© ООО «Издательство «Вече», 2026

Неприятельские действия в Азиатской Турции в конце 1853 года были начаты турками. Толпы башибузуков, состоявшие преимущественно из курдов, вторглись в наши пределы; между прочим, напали на донских казаков, расположенных кордоном в Эриванском уезде вдоль границы Турции, сняли несколько постов и разграбили несколько селений. Соседство Курдистана доставляет туркам возможность собрать скоро ополчение из курдов, постоянно вооруженных и готовых на хищничества. В этом состоит преимущество их перед нами, которое всегда останется за ними, потому что мы не можем усвоить способ войны расхищения пограничных турецких областей и грабежа турецких подданных, которых мы, напротив, всегда покровительствуем; преимущество очень вредное, показывающее вперед, с самого начала войны, все превосходство нашего владычества в здешних местах перед турецким; они вносят к нам разорение и истребление; мы приносим в их области порядок. Но открытие ими военных действий прежде нас, во всяком случае, для нас вредно первыми своими последствиями.

В Эриванском уезде находились только линейный батальон, расположенный в городе и крепости Эривани, и донской полк, содержавший таможенный кордон. О неприятеле не имели никаких сведений; не знали ни сил, ни намерений его. Вторжение башибузуков и грабеж пограничных селений навели ужас на армян, которые прежде всех подвергались хищничеству мусульман, и произвели слух, что турецкие войска, в том числе регулярные, перешли границу в значительных силах и идут на Эривань, которая была совершенно открыта. Смятение распространилось и в этом городе. Линейный батальон и все начальства перешли в крепость; туда же перевезли казенные имущества и приняли некоторые меры к обороне. Хотя турок еще не видели даже на правом берегу Аракса, но прежде всего явилось опасение волнений между мусульманским населением города и всего края, и в крепость спасались преимущественно от этого. Русские жители Эривани не могли забыть этого тревожного времени еще в конце 1854 года, когда опасность миновала.

Эриванская губерния населена армянами григорианского исповедания; коренными, самыми древними жителями этих мест, и мусульманами разных племен и сект, персиянами, татарами и курдами, пришедшими сюда впоследствии в разные времена как завоеватели и основавшимися на развалинах древнего Армянского царства. Христиане, т. е. армяне, и мусульмане живут преимущественно отдельными селениями и редко в одном селении вместе. Нет больших пространств, заселенных одними христианами или одними мусульманами, а везде селения тех и других перемешаны и находятся в соседстве друг с другом. Мусульмане прежде пользовались всеми преимуществами над покоренными христианами; с присоединением же этого края к России положение их изменилось. Хотя они не потеряли ни имуществ, ни гражданских прав, но одно уравнение их с христианами было уже обидно, особенно для высших сословий, привыкших находиться во главе местного управления; на деле же положение их выходило еще неприятнее. Армяне скоро пристали к русским; выучились русскому языку; воспитываются в русских школах и поступают в русскую службу, в которой они по правам своего образования тотчас пользуются всеми преимуществами, присвоенными высшему сословию. Большая часть чиновников Эриванской губернии была из армян. Самолюбие мусульман страдало от необходимости быть в подчинении и кланяться тем, с кем они обращались прежде как с рабами. Они охотно и безропотно подчинялись русским как победителям и завоевателям, – достоинства, перед которыми самолюбие молчит и против которых нет спора на Востоке, – по крайней мере в Турции и Персии, где масса народа привыкла к переменам властителей; но власть армян была еще для многих оскорбительна. Без сомнения, надо допустить и то, что чиновник армянин не мог в короткое время освободиться от чувств неприязни и даже мщения своего народа к своим прежним притеснителям, и эти чувства могли невольно выражаться в новом его положении, при исполнении им на месте правительственных обязанностей своего нового звания – русского чиновника; надо допустить, что в некоторых случаях он был пристрастен в пользу своего брата армянина и во вред мусульманина и что по его тайному убеждению или по чувствам это было справедливо и законно. Армяне вытерпели столько притеснений, понесли столько потерь, что им трудно воздержаться от желания заплатить за прошедшее и вознаградить его какими бы то ни было средствами; положение дел пока неизбежное и по самому положению края, т. е. населяющих его племен, и по недостатку русских чиновников. Понятно, что многие мусульмане были рады начавшейся войне, которая давала им надежду на переворот опять в их пользу, и сочувствовали единоверцам своим, туркам, хотя многие были другой секты. При разгаре новых надежд и старой неприязни неудовольствие могло между мусульманами Эривани выразиться смелее, хотя одними словами. В начале войны обыкновенно надежды и планы враждующих сторон бывают очень велики: мы мечтали о Константинополе и Иерусалиме, турки о Москве или по меньшей мере о Тифлисе и Астрахани. Большие намерения одной стороны часто пугают другую сторону, хотя от намерений до исполнения еще далеко. Понятно также, что небольшая колония русских, находившихся в Эривани, окруженная мусульманами, была напугана первыми действиями турок и грозными слухами, которые приходили со всех сторон о их силе и намерениях. Войска наши, назначенные в состав формировавшегося здесь Эриванского отряда, спешившие по частям к Эривани усиленными переходами, входили в эту сферу страха и преувеличенных слухов о турках.

Читая переписку и слушая рассказы того времени, везде видишь излишнее уважение к неприятелю. Турок считали многочисленнее, предприимчивее, храбрее и благоустроеннее, чем они были в самом деле. Будто существовало тайное убеждение, что они опередили нас и что паши их сделались превосходными. Мнение о благоустройстве турецкого войска и нападение их первыми должны были иметь влияние на наш образ действий против неприятеля, и потому мы видим, что даже после случившихся побед действия наши были осторожны. Первое впечатление всегда сильно, и едва ли оно не оставило своего влияния не только на действия 1853 года, но и на последующие. Первый бой должны были бы рассеять понятия, основанные только на незнании неприятеля и нечаянности нападения, и показать, что положение наше в сущности не переменилось; что турки, по меньшей мере, остались такими же, какими были прежде, и что не одна выучка солдат составляет войско.

В октябре 1853 года в состав Эриванского отряда собралось четыре батальона пехоты, батарея, донской полк и несколько сот конной милиции, собранной из жителей Эриванской губернии, мусульман и армян. Последствия показали, что для этого отряда наступательные действия были возможны и могли увенчаться успехом. Во всяком случае, они были необходимы, чтобы в самом начале войны попробовать разъяснить свое положение и расстроить намерения неприятеля, которые также не могли быть еще точны, – даже для того чтобы хотя посмотреть на турок, которых пока еще не видели, а только слышали о них. Одна оборона, даже одно ожидание появления неприятеля отнимали всякую возможность сносного положения и определенной цели, заставляли приноравливать свои действия к воображаемым действиям неприятеля и основывать их на нелепых слухах, казавшихся возможными в общей тревоге. Жители и милиционеры беспрестанно сообщали сведения о появлении турок в разных местах, о движении их по разным направлениям, и отряд должен был делать бесполезные переходы для встречи неприятеля, которого не было. Ложные слухи и ложные сведения распространялись и сообщались часто с намерением: армянами, боявшимися грабежей башибузуков и курдов, – для того чтобы привлечь к своей стороне наши войска; мусульманами, опасавшимися истребления своих полей, – чтобы отвлечь нас в противную сторону; и нашими милиционерами, чтобы предупредить возможность встречи нашей с турками.

В октябре же месяце турецкий отряд, в составе четырех батальонов, шести орудий и до двух тысяч башибузуков и курдов, перешел в наши пределы по дороге от Баязета на Орговский пост и двигался к с. Игдырю. Расположенные в этом селении наши казаки и милиционеры отступили с перестрелкой, преследуемые башибузуками, на помощь казакам выдвинулся батальон пехоты с двумя орудиями, которые сделали несколько выстрелов, – и остановился в ожидании прибытия остальных сил отряда, спешивших от Эчмиадзина за Аракс на встречу неприятелю. Оба отряда были равносильны, можно было надеяться, что в решительном бою турки будут разбиты; их можно было бы совершенно рассеять и овладеть их артиллерией и обозами, потому что они перешли хребет Агри-Даг, отделяющий здесь Россию от Турции, и отступление их было бы трудно. К сожалению, получали уведомление – один из бесчисленных ложных слухов, повторявшихся уже прежде, – что 20 тысяч неприятеля идет с другой стороны, от Арпачая на Сардар-Абад и Эчмиадзин, и потому сделано было распоряжение перейти на эту дорогу и, следовательно, отступить от Игдыра. Все войска нашего отряда переправились ночью обратно на левый берег Аракса и сосредоточились к Эчмиадзину; с последними частями перешли, кто успел, с правой стороны Аракса на левую, несколько десятков или сотня армянских семейств.

Можно было ожидать, что турки станут продолжать свое наступление и даже преследовать нас, но вышло наоборот. Панический страх овладел ими. Напуганные какими-то слухами и опасаясь, вероятно, нашего нападения, – в ту же самую ночь, когда войска Эриванского отряда отступили с правой стороны Аракса на левую, к Эчмиадзину, турки отступили в величайшем беспорядке от Игдыра в горы, к Орговскому посту. По показанию жителей-очевидцев, ночное отступление их было совершенное бегство; в суматохе три орудия их завязли в канаве, были брошены, пролежали здесь несколько дней и были привезены к Орговскому посту курдами на волах, собранных у жителей, тогда только турки убедились, что русских нет на правой стороне Аракса. У Орговского поста отряд их простоял более полумесяца, и отсюда шайки башибузуков разъезжали свободно по всему Сурмалинскому участку, лежащему на правой стороне Аракса, между этой рекой и турецкой границей. Около того же времени небольшая партия курдов, собравшаяся в турецком городе Кагызмане, напала на с. Кульпы, где находятся соляные копи и хорошие казенные здания и магазины, разграбила и разорила все и увезла заготовленную соль. Весь край на правой стороне Аракса был предан расхищению, беспорядки распространились, старинная ненависть, или, вернее сказать, презрение мусульман к христианам и новая нелюбовь к чиновникам армянам, пали на армян-хлебопашцев. Многие из наших татар и курдов соединились с турецкими башибузуками и вместе с ними грабили армянские селения, угоняли скот, убивали жителей и оскорбляли женщин, не успевших уйти с нашими войсками на левую сторону Аракса. С наступлением холодов, в ноябре, турецкий отряд ушел обратно в Баязетский санджак. Вместе с ним ушли в Турцию многие мусульмане Эриванской губернии, замешанные в грабежах и убийствах, и вступили в турецкую службу; число их, служивших в одном турецком Баязетском отряде, простиралось в начале 1854 года до 300 человек. Горы, отделяющие Эриванскую губернию от Турции, покрываются зимой глубоким снегом и делаются иногда трудно проходимыми даже для всадников и пешеходов. Неприязненные действия прекратились по необходимости. С уходом турок часть войск Эриванского отряда перешла опять на правую сторону Аракса в Сурмалинский участок, опустошенный неприятелем, и отряд этот, увеличившийся еще одним батальоном, расположился на зимовых квартирах: на правой стороне Аракса, 5-й батальон Тифлисского егерского полка в селении Кульпах, 1-й батальон Мингрельского егерского полка в д. Араб-Керлю и 5-й батальон того же полка в с. Амарате; при каждом батальоне находилось по два орудия легкой № 7 батареи 21-й артиллерийской бригады, Донской № 23 полк стал по сотням в с. Игдыре и других, лежащих между расположением пехоты; на левой стороне Аракса остались в Эчмиадзине и лежащем возле него с. Вагаршапате 1-й и 2-й батальоны Ширванского пехотного полка и при них два орудия той же батареи. Зима прошла спокойно.

В продолжение зимы и весны 1854 года обстоятельства и взаимное положение наше и неприятеля немного разъяснились. Победа, одержанная над турками при Баш-Кадык-Ляре и сведения, собранные о размещении турецких сил, указывали, что ближайший и единственный враг Эриванского отряда был турецкий Баязетский отряд, расположенный близ Баязета на дорогах, идущих от этого города к Эривани, что можно было не опасаться движения значительных войск неприятеля мимо главного нашего Александропольского отряда, от Карса и Кагызмана чрез Арпачай на Сардар-Абад и Эчмиадзин к Эривани, о чем ложные слухи так часто тревожили Эриванский отряд в 1853 году, и что подобное движение турок, особенно регулярных войск, было почти невозможно в этом направлении, где вовсе не существует хороших дорог, и во всяком случае опасно более для них, чем для нас. Следовательно, теперь все предположения будущих действий Эриванского отряда могли быть безошибочно рассчитываемы относительно турецкого Баязетского отряда. Положение сделалось более определительно и точно, но вместе с тем, по-видимому, и судя по действиям 1853 г., более затруднительно для нас, потому что все материальные преимущества турок на этом театре войны постоянно увеличивались и перед открытием кампании 1854 года были положительно на стороне их.

Весной 1854 года начальником Эриванского отряда был назначен генерал-лейтенант барон фон Врангель. Отряд этот входил в состав корпуса, действовавшего против турок в Азии под начальством генерал-лейтенанта князя Бебутова, который командовал лично главной частью корпуса, Александропольским отрядом. Против Александропольского отряда стояла турецкая Анатолийская армия, опираясь на Карс. Важнейшие действия и главные вопросы войны должны были решиться на пространстве между Александрополем и Карсом. Эриванский отряд, составляя левый фланг действующего корпуса и находясь в 100 верстах от Александропольского отряда и главного театра войны, не мог принять прямого участия в главных действиях и даже иметь на них влияние; назначение его состояло только в охранении Эриванской губернии. Не было, по-видимому, никакой опасности оставить его в оборонительном положении и бездействии, – а потому, вероятно, признали возможным не увеличивать его регулярными войсками, хотя генерал-лейтенант барон фон Врангель, принимая в соображение возможность наступления турок в превосходном числе, неоднократно просил о присылке подкреплений. Отряд увеличили только в апреле 1854 года конно-мусульманским № 4 полком, сформированным из местных жителей и состоявшим из трех сотен мусульман и двух сотен армян, и в половине мая дивизионом легких орудий батарейной № 5 батареи 21-й артиллерийской бригады и двумя сотнями бекской дружины, сформированной из беков, т. е. дворян Эриванской губернии. Таким образом, перед открытием кампании 1854 года Эриванский отряд состоял из поименованных выше пяти батальонов пехоты, из которых в двух находилось по три, а в трех по четыре роты, всего 18 рот, 12 орудий, шести сотен Донского казачьего полка и семи сотен местной милиции, всего около 3½ тысячи человек.

Пехота и артиллерия отряда принадлежали к лучшим кавказским войскам, были уже испытаны в военных трудах, обстреляны и надежны для боя. Донской казачий № 23 полк полковника Хрещатицкого 2-го, не участвовал в действиях против горцев; стычки с турками были первые опыты его военного поприща, но был хорош в хозяйственном отношении: люди исправны, лошади сыты и надежны. В конно-мусульманский № 4 полк всадники были наняты на шесть месяцев на счет жителей Эриванской губернии, наемную плату выдали им вперед собственно для заведения коня и оружия; в бекскую дружину беки поступали по охоте или по наряду, без платы на заведение коня и оружия; и те и другие в продолжение своей службы получали от казны жалованье и деньги на говядину, муку и фураж. Содержание их обходилось дорого, но могу сказать вперед на основании последующих опытов, что польза от них невелика. Здешние жители мусульмане и армяне не отличаются воинственностью, и кроме того трудно было водворить порядок и дисциплину между людьми, собранными прямо на войну от сохи, без предварительного обучения, и нанятыми только на шесть месяцев. Бо́льшая часть всадников конно-мусульманского полка, в продолжение шестимесячной службы своей в отряде, поодиночке оставляли ряды и уезжали домой, проживая там сколько им казалось надобным, иногда возвращались к полку добровольно, а чаще высылались как бежавшие, по сношению военного начальства с местным начальством Эриванской губернии. Если бы с милиционерами поступать по всей строгости наших законов, то пришлось бы расстрелять поодиночке целый полк, и после первого примера, без сомнения, не нашлось бы ни одного охотника поступить опять на службу: русское начальство по необходимости смотрело на отлучки их снисходительно и ограничивалось только арестом виновных. В содержании аванпостов эти милиционеры ненадежны, отряд не может довериться им и спать спокойно; если их поставить на посту одних, то можно быть уверенным, что они уедут ночью спать куда-нибудь в безопасное место. Для атаки они совершенно негодны, при малейшей неудаче они рассеются и разойдутся по домам; при разбитии неприятеля они займутся грабежом и обиранием убитых и раненых, своих и чужих. Говорили, что польза милиции, временная и случайная, заключается в том, что при сомнительных обстоятельствах в нее отвлекают из народонаселения беспокойных людей, приучают жителей к русской службе и делают их воинственнее. Первая причина едва ли действительна, по крайней мере в Эриванской губернии, потому что 700 человек, взятых из всего народонаселения губернии, ослабляют очень мало число беспокойных и опасных людей, тем более что на службу высылают самых бедных, смирных и не имеющих в крае никакого влияния, а вторая может быть более ошибка, чем польза. Единственная польза милиции в азиатской войне может состоять в том, что она увеличивает видимую численность войска; выгода двусмысленная, полезная только при нерешительных действиях с обеих сторон, потому что для неприятеля воинственного и счастливого она умножит славу победы над многочисленной толпой, точно так же как одним бесполезным своим присутствием она отнимет у небольшого числа наших батальонов славу поражения неприятеля в десять раз сильнейшего. Впрочем, продолжительные действия вместе с русскими войсками, частые встречи с неприятелем, успехи и надежда добычи могут сделать милиционеров мало-помалу более воинственными. Нет сомнения, что дисциплина и регулярное устройство были бы полезны и для них, как для всех и везде, и что сформированные из них батальоны были бы не хуже батальонов сипаев.

Не знаю, какой план действий имели турки, но судя по распоряжениям их, надо полагать, что они придавали бо́льшую, чем мы, важность своим действиям и своему твердому положению близ границ Персии. Из сведений, получавшихся чрез лазутчиков и другими путями, видно было, что Баязетский отряд в продолжение зимы и весны постоянно увеличивался регулярными войсками и башибузуками, и потому я буду называть его корпусом. По наиболее верным показаниям, численность его простиралась к маю месяцу 1854 года до 16 тысяч человек, в том числе 9 тысяч пехоты и 7 тысяч кавалерии; молва увеличивала число это до 30 тысяч, и к ним ожидали еще прибытия нескольких тысяч человек из г. Вана. Без сомнения, беспорядки, которые произвели бы успехи турок между мусульманским населением Эриванской губернии и всего края до Каспийского моря, значительно увеличили бы для нас затруднения войны и могли иметь влияние на положение Персии. Известно было, что турки распространяли в Эриванской губернии в 1853 году воззвания, которыми призывали мусульман к восстанию и возбуждали их религиозный фанатизм и ненависть к христианам. Вторжение их осенью 1853 года показало, что беспорядки могли распространяться в наших закавказских областях между народонаселением, состоящим из разных племен, находящихся между собой постоянно во враждебных отношениях, частью кочевых, полудиких и любящих беспорядки без всяких политических расчетов, по одной любви к грабежу и добыче. От каких бы причин ни произошли волнения в Эриванской губернии и как бы они ни были ничтожны, но они могли способствовать в некоторой степени успехам турок, а тем более могли внушить им надежды на успех. К тому же близ Баязета проходит большая караванная торговая дорога, по которой провозят из Трапезонта в Тавриз и далее в центральную Азию бесчисленное количество европейских, преимущественно английских, произведений. Для англичан охранение и безопасное положение этого пути было, может быть, важнее, чем самые успехи турок в Эриванской губернии, и, может быть, Баязетский корпус не имел другого назначения.

В апреле снег на горах, отделяющих Эриванскую губернию от Турции, растаял, горы сделались проходимы, в мае месяце был уже подножный корм, военные действия становились возможны. Ввиду возможности наступления Баязетского корпуса прежде всего представлялся вопрос о невыгоде разобщенного положения Эриванского отряда на обоих берегах Аракса, который в апреле и мае месяцах сильно разливается, и сообщение чрез него делается возможно только паромами. В апреле 1854 года переправа производилась только одним паромом у с. Амарата; быстрота течения реки часто портила ее. Сообщение могло вовсе прекратиться, и потому генерал-лейтенант барон фон Врангель, донося 12 мая командующему действующим корпусом, что в Баязетском корпусе находится 9 тысяч пехоты и 7 тысяч кавалерии, и ожидают прибытия еще 12 тысяч из г. Вана, присовокуплял, что, вероятно, обстоятельства заставят его, до убыли воды в Араксе, держать весь отряд сосредоточенным на левой стороне реки, чтобы не быть отрезанным от продовольственных средств и пути своего отступления. Вместе с тем он просил сообщить план военных действий в предстоявшую кампанию 1854 года. На представления эти генерал-лейтенант князь Бебутов отвечал, что по общему плану весенней кампании Эриванский отряд должен находиться на первое время в положении наблюдательном, иметь в виду только охранение занимаемого им края и не переходить границу, пока не воспоследует приказание перейти в наступательные действия. На основании этого надо было охранять и правую сторону Аракса, т. е. Сурмалинский участок, самый плодородный и населенный из всех частей Эриванской губернии, но подверженный ближайшему нападению неприятеля и уже потерпевший осенью 1853 года от грабежей башибузуков и курдов, почему генерал барон фон Врангель сделал распоряжение к сосредоточению всего отряда на правой стороне Аракса, тем более что к половине мая можно было ожидать открытия на нем бродов и восстановления безопасного сообщения. Обстоятельства заставили ускорить сближение между собой частей войск. Около 1 мая лазутчики сообщили, что до 400 человек турецкой конницы подошли к нашей границе и расположились в 5 верстах от нее близ куртинской деревни Карабулаха, на прямой дороге от Баязета к Эривани, что к Карабулаху ожидают прибытия трех тысяч пехоты и что турки имеют намерение вторгнуться в наши пределы. Казачий разъезд, ходивший 2 мая до границы, действительно видел с гор турецкую кавалерию, но не в большом числе. 5-й батальон Тифлисского полка, с орудиями и казаками, тотчас был переведен из Кульп ближе к батальонам, стоявшим у Амарата, и расположен лагерем в 7 верстах от него у д. Ахмамета, а 1-й и 2-й батальоны Ширванского пехотного полка с артиллерией и милиция направлены из Эчмиадзина в самый Амарат. В это время Аракс находился еще в сильном разливе, канат оборвался и паром снесло. Пока принимали меры к восстановлению переправы, сучили канат, починяли паром, батальоны Ширванского полка расположились лагерем на левом берегу реки, против и в виду Амарата.

Я приехал около 1 мая в г. Эривань, где находился начальник отряда и весь его штаб, поступил в состав отряда и вскоре получил предписание отправиться на правую сторону Аракса для осмотра дорог в Сурмалинском участке, бродов на Араксе и мест, где можно бы расположить отряд на время летних жарких месяцев. С этих пор я делался очевидцем и отчасти действующим лицом в военных происшествиях за Араксом. В описаниях моих будут иногда встречаться подробности, относившиеся только до меня и не имевшие влияния на ход военных действий, но я считаю полезным не исключать их, потому что они могут объяснять театр войны, жителей, с которыми мы должны иметь сношения, и, наконец, дух войск наших и турецких. Иногда мелкие происшествия могут разъяснять истинное положение вещей лучше, чем официальные описания. Я не буду упускать даже местных мнений и частных предположений: они могут служить материалом для общего и более точного определения какого-либо события смотрящим на него с другого, более удобного положения. Точное и правдивое описание очевидцами событий самого мелкого театра войны может быть полезно так же, как описание больших действий. На войне, как и везде, не все бывает так, как описывается в донесениях, и даже как понимается первоначально самими руководителями и участниками происшествий.

6 мая я приехал на левый берег Аракса к месту переправы, где стояли лагерем два батальона Ширванского полка с двумя орудиями, прибывшие за два или три дня из монастыря Эчмиадзина. В Эчмиадзине зимняя стоянка для этих войск оказалась не совсем удобной; между нижними чинами была довольно сильная болезненность, прекратившаяся с выводом солдат в лагерь. Хотя было только начало мая, но жара стояла днем сильная, около полудня термометр показывал +30°Р; ночи были еще прохладны. Лагерь имел оживленный вид, против самого фронта происходила переправа чрез Аракс, толпы солдат, офицеров и жителей стояли на берегу; перевозчики, мусульмане прибрежных селений, приготовляли к переправе лошадей, бегали и суетились, раздетые догола. На самом берегу были устроены солдатские кухни, огонь дымился, котлы кипели. Тут же были разбиты постоянно окруженные кучей народа палатки батальонных маркитантов, в которых продавались говядина, водка, хлеб, виноградные вина, табак, карты, даже духи, помада и проч. Маркитанты эти нанимаются войсками, продают вещи по ценам, назначенным контрактом, и постоянно находятся при батальонах, на квартирах и в походах, в Кавказских горах и в Турции, где часто трудно найти предметы первой потребности, они необходимы. Они всегда из армян и грузин, и как туземцы, легко находят в крае жизненные припасы, которые жители иногда неохотно продают войскам даже за чистые деньги.

Вода в Араксе начинает прибывать с весенним таянием снегов в горах, обыкновенно в марте месяце, в апреле и начале мая бывает самый сильный разлив, величина которого зависит от количества снега, выпавшего в горах зимой, от постепенности и медленности, или быстроты его таяния, и особенно от весенних дождей, которые, сгоняя снег, способствуют быстрой прибыли воды. Разлив в этом году был велик; вода наполнила все логовище реки по самые края берегов, прорытых в плоской равнине, мутные глинистые волны стремились с страшною быстротою. Ширина реки во время разлива бывает, местами, от 100 саженей до одной версты. Обыкновенно убыль воды начинается в первых числах мая. Сначала открывается брод в 5 верстах выше Амарата между д. д. Ахмаметом и Агавером, лежащими на правом, и с. Джамфида на левом берегах; потом во второй половине мая у самого с. Амарата, и в июне выше Амарата, один между д. д. Араб-Керлю и Кара-Кала́ и другой у д. Шаварута. С постепенной убылью воды выказываются во многих местах отмели; река разделяется на многие рукава, потом некоторые рукава пересыхают, широкое дно русла, усеянное голышами, показывается почти все наружу; летом, начиная с августа, осенью и зимой Аракс бежит тихо между обмелевшими неровностями дна узкой полосой от 5 до 10 саженей ширины, или несколькими рукавами, которые еще у́же, и делается почти везде проходим вброд. Обмелению Аракса летом и осенью способствует также множество канав, отведенных в обе стороны для орошения полей на равнине.

Для переправы у Амарата выбрали самое узкое место, где река имела около 100 саженей ширины. Паром не был готов, или его берегли для крайней надобности, потому что единственный годный канат был стар и тонок и частое употребление могло вовсе испортить его. Людей перевозили на лодке, ходившей по веревке, перетянутой с одного берега на другой. Я с людьми и вещами переехал на ней, лодка перелетела как стрела. Лошадей и других животных переправляли вплавь. Обыкновенно один перевозчик, совершенно нагой, брал двух лошадей, спускался с ними в удобном месте в воду, подкладывал себе под грудь два связанные надутые бурдюка, т. е. кожи, снятые целиком с какого-нибудь животного, барана, козла или теленка, и пускался вплавь, держа лошадей ниже себя по течению, в поводу, для того чтобы они не возвратились опять на тот берег, с которого отправляются. Вода уносит далеко; сначала виднеются только головы плывущих, потом они скрываются за волнами, и их видишь наконец, когда они в одной или двух верстах становятся на твердое дно у противоположного берега. Лошади подымаются из воды, останавливаются и отдыхают некоторое время, потом выходят на берег, отряхаются и, утомленные, опустив голову, стоят неподвижно. Случаи утопления лошадей очень редки; при мне переправилось несколько десятков, и все счастливо.

В Амарате, кроме 5-го батальона Мингрельского егерского полка, был расположен штаб Донского казачьего № 23 полка. Здесь я нашел командира его, полковника Хрещатицкого, командовавшего временно войсками, расположенными на правой стороне Аракса, и условился с ним в поездках для осмотра местности, бродов, дорог, границы с Турцией и, если дозволят обстоятельства, для рекогносцировки неприятеля. Я не имел поручения рекогносцировать неприятеля, но при поездках к границе мог представиться случай встречи с ним, а мне очень хотелось хотя взглянуть на турок, которых при оборонительном и наблюдательном положении нашего отряда я мог не увидеть целый год, если бы они сами не заблагорассудили прийти к нам.

В это время здесь была уже весна в полном цвете. Погода стояла превосходная. Армянские и татарские деревни утопали в зелени фруктовых деревьев, яблонь, груш, вишневых, тутовых и дикого финика. Благоухание последнего так сильно, что запах его чувствуется за версту и более не доезжая деревни. Жители оставались только в Амарате, населенном армянами, и в других деревнях, близ которых стояли наши войска. Но поля были все засеяны, и на них виднелись люди, которые днем выезжали на работу, даже вдаль от Аракса, а на ночь возвращались в деревни, занятые войсками. Хотя земля низменной долины Аракса очень плодородна и жители должны бы быть зажиточны, но край имеет бедный вид. Дома грязны, низкие стены слеплены из сплошной массы глины и покрыты плоской крышей, на которой положен также слой глины; полов и стекол в оконных отверстиях нет. Эта долина Аракса была центром Большой Армении, древнего Армянского царства, и первая столица его, Армавир, от которой не осталось никаких следов, находилась на левой стороне Аракса недалеко от места настоящего Амарата. От времен язычества и эпохи могущества Армянского царства не осталось даже развалин, и единственные остатки самостоятельной Армении – это христианские церкви не старее IV века по Р.X.

Брод у дер. Агавера, Ахмамета и Джамфида уже открылся, и мы осмотрели его и проехали им 8 мая. Аракс разливается здесь почти на версту шириною. Во многих местах из воды поднялись уже островками обмелевшие неровности дна, почти на всем протяжении брод был довольно мелок, и только в трех главных рукавах вода имела около 6 четвертей глубины. Дно брода везде твердое, усеянное голышами. Повозки могли уже переправляться. По показанию жителей, вода будет спадать с каждым днем всё более и более, но если выпадет сильный дождь, то опять увеличится и брод может закрыться. Переправа вообще была хотя возможна, но ненадежна, брод слишком длинен, прихотливые многочисленные извилины его были знакомы только местным жителям, и те нескоро отыскивали настоящий путь, прежде пробовали и часто возвращались назад. По сторонам брода река была еще глубока, и при малейшем ложном направлении повозки могли опрокинуться. Время разлива реки было самое удобное для наступательных действий турок, если бы они были предприимчивы и способны действовать наступательно. Они захватили бы на правой стороне Аракса расположенные здесь наши три батальона, совершенно отделенные от двух батальонов Ширванского пехотного полка. Я не полагаю, чтобы опасность была велика и для трех наших батальонов: может быть, даже они были бы принуждены разбить турок, если бы турки теснили их слишком неосторожно, но это зависело от обстоятельств и от образа наших действий.

Начальство Эриванского отряда имело в виду, что, вероятно, отряд останется все лето и всю кампанию в оборонительном и наблюдательном положении в наших пределах собственно для защиты Эриванского уезда, и в таком положении главный местный и очень важный вопрос, который надо было решить заблаговременно и разъяснение которого составляло главную цель моей поездки за Аракс, заключался в отыскании места, где можно было поставить отряд на время самых сильных летних жаров, бывающих в июле, августе и сентябре, так как, по общему мнению людей, знакомых с краем и его климатом, и самих туземцев, войска в эти месяцы положительно не могли оставаться на равнине Аракса. Эта равнина, лежащая между хребтами, с севера Алла-Гёзом и его отраслями, и с юга Агри-Дагом, совершенно плоская и имеет поперек, т. е. по направлению нашего пути действия с севера на юг, от Эривани до Орговского поста, около 60 верст ширины; посередине ее и параллельно ограничивающим ее хребтам течет с запада на восток Аракс. Она очень плодородна. Кроме обыкновенных произрастаний, на ней возделывают рис и хлопчатую бумагу. Но так как дождей летом здесь почти не бывает, или очень редко, то поля орошаются искусственно с помощью канав, в которые вода отведена из Аракса, чему плоская местность представляет удобства. На рисовые поля вода напускается в большом количестве и оставляется на них до тех пор, пока высохнет, что делает их почти постоянно похожими на гниющее болото. Вместе с тем жара здесь чрезвычайно сильна и доходит до +45°, даже, как говорят, до 50°Р, камни накаляются летом до такой степени, что если кавалерия остановится на некоторое время на каменистой местности, то скоро чувствуется запах от горящих копыт. Такая жара в соединении с вредными испарениями гниющих полей, в особенности рисовых, производит сильные, смертельные лихорадки, которым подвержены не только люди, но и все животные, – и для избежания их местные жители каждое лето уходят с своими стадами на временную кочевку в горы, в Алла-Гёз или Агри-Даг, где прохладнее; в селениях обыкновенно остается несколько стариков собственно для орошения полей, или они сходят на равнину, когда настает время и очередь пустить воду на поля из канавы. Жители Эривани, в особенности все служащие там русские и все управления, переходят также на летнее время в Алла-Гёз, в урочище Дарачичаг, в котором для этого устроены нарочно летние помещения. Влияние климата особенно вредно для вновь прибывающих сюда жителей севера. К неудобствам его на равнине Аракса присоединяются еще скорпионы, фаланги и другие ядовитые насекомые, комары и особый род мелких, почти неприметных для глаза, мошек, которые не дают спать ни днем ни ночью и от укушения которых все тело покрывается язвами. Войска должны были непременно последовать примеру жителей, и на время летних жаров стать в горы; в противном случае все предсказывали, что на равнине Аракса отряд переболеет весь и ляжет в госпиталь. Кроме того что лихорадки бывают сами по себе смертельны, – у выздоравливающих остаются от них последствия, развивающиеся с наступлением сырого осеннего и зимнего времени в тиф; большая смертность, по твердому убеждению всех, была неизбежна. Отряд мог сделаться не только неспособным к наступательным действиям, но даже и к противодействию туркам, если бы они осенью перешли в наступление. В отряде имели полное право бояться жаров и желать принять заблаговременно против них какие-либо меры. Расположение войск в Алла-Гёзе было бы совершенное отступление, которым мы предоставляли во власть туркам весь Эриванский уезд и открывали им даже путь к Эривани; необходимость заставляла стать в Агри-Даге, по вершине которого идет граница наша с турками, – и, следовательно, сблизиться с неприятелем; места, удобные для летней стоянки войск, надо было отыскивать только в Агри-Даге. Хребет этот безлесен и в бо́льшей части протяжения своего по границе – безводен. Знакомые с краем указывали только на одно место в нем, имеющее все удобства для расположения войск, т. е. прохладный климат, воду, топливо для варки пищи и подножный корм, а вместе с тем отсутствие скорпионов, фаланг, мошек и комаров, – это у Абаз-Гёльского перевала в Турцию, близ горных деревень Абаз-Гёля и Таускуна, что было совершенно справедливо; других мест, соединяющих все вышеозначенные удобства, не находилось.

Чтобы решить этот вопрос, вместе с тем сделать более понятным описание будущих поездок наших к границе и первых встреч с турками и определить лучший способ не только расположения отряда, как вещь второстепенную, но и действий его, я считаю полезным бросить прежде общий взгляд на местность, лежавшую между нами и неприятелем, театр предстоявших нам оборонительных или наступательных действий. Характер местности указывал сам возможные для нас действия.

Став у Амарата и обратясь лицом к югу, к стороне Турции, видишь перед собою, как на плане, весь театр действий Эриванского отряда. С востока на запад тянется высокий хребет Агри-Дага, отделяющий Россию от Турции. В гряде его, немного влево, т. е. к востоку, стоит громадная масса Большого Арарата, вершина которого покрыта вечным снегом, а из-за него, еще левее, выказывается конусообразная вершина Малого Арарата. Хотя от Амарата до вершин хребта от 40 до 50 верст, но громады гор кажутся близко, стесняют широкую плоскую равнину и представляют ее узкой полосой; размашистые очерки горных покатостей видны ясно, но в отдалении исчезают подробности и целые деревни. Круглые вершины и бока Агри-Дага пустынны и покрыты травой; вид издали однообразен; разительных очерков и скал нет. Отрасли, отходящие от него к северу, восточнее и западнее Амарата, постепенно понижаясь, последними террасами упираются в русло Аракса, и таким образом подошва всего хребта и его отраслей ограничивает с юга плоскую равнину, лежащую кругом Амарата полукружием, которого центр в Амарате, основание Аракс и радиус, т. е. ширина равнины от Амарата до подошвы гор, около 20 верст. От Амарата идут в Баязетский пашалык три дороги, удобные для движения артиллерии и обозов, переваливающиеся чрез хребет Агри-Дага в самых низких местах, известных под названием перевалов: Орговского, Караван-Сарайского и Абаз-Гёльского: первая, левая, прямо на юг чрез с. Игдырь и Орговский пост имеет до границы 39 верст и есть самая кратчайшая до неприятеля и г. Баязета; вторая, вправо, на юго-запад, длиной около 50 верст до границы, ближайшая для движения в долину Евфрата и потом к Арзеруму, более длинная и менее удобная для движения к Баязету в виду неприятельского корпуса, стоящего на первой дороге, – и третья, длиной около 60 верст до границы, еще более вправо и на юго-запад; с этой последней дороги по переходе чрез хребет, для следования к Баязету нужно поворотить налево почти назад. Все три перевала, чрез которые идут эти дороги, видны из Амарата более углубленными седловинами между отдельными вершинами хребта и отстоят один от другого: Караван-Сарайский от Орговского на 25 и Абаз-Гёльский от Караван-Сарайского на 20 верст. Между ними вдоль и поперек хребта существует много горных дорог и тропинок, но они все неудобны для движения обозов, и по ним ездят только конные или ходят пешие. Точно так же на плоской равнине Аракса движение обозов и артиллерии возможно только по этим трем главным дорогам; на них устроены мосты чрез канавы, проведенные по равнине во всех направлениях; на остальных промежуточных дорогах мостов нет и сообщение возможно только для пеших и конных. Возле третьего из вышеупомянутых главных перевалов чрез Агри-Даг, Абаз-Гёльского, находится в наших пределах самое удобное место для стоянки войск у д. Абаз-Гёля и Таускуна.

Из этого очерка местности видно, что таускунская позиция, удобная по климату и в хозяйственном отношении, была неудобна в военном. Основанием действий неприятеля был г. Баязет, где находились продовольственные, артиллерийские и другие его запасы, госпиталь и укрепленный замок. Опираясь на этот город, турецкий корпус стоял между ним и Орговским перевалом, на прямой и кратчайшей дороге и пути своих действий от Баязета чрез Амарат к Эривани, – известно было, что главные силы его расположены в самом Баязете и в ближайших к Орговскому перевалу селениях, а против Караван-сарайского и Абаз-Гёльского перевалов стояли только небольшие наблюдательные отряды башибузуков от 200 до 300 человек каждый. Точно так же и для нас орговская дорога была главным прямым и кратчайшим путем действий. В Эривани находились наши запасы и госпиталь, а переправа чрез Аракс была на этой дороге у Амарата. Расположившись у Абаз-Гёльского и даже у Караван-сарайского перевалов, мы находились бы в 30 или 50 верстах от неприятеля и в стороне от кратчайшего пути его действий, открывали бы ему всю Эриванскую губернию, или по крайней мере ее главнейшую, более населенную и плодородную часть и даже прямую дорогу на Эривань, а сами заперлись бы в горах, где сообщений вдоль хребта нет, и не знали бы даже, что делается у Амарата! Такое расположение могло бы внушить самому непредприимчивому неприятелю желание попробовать действовать на наши сообщения и пограбить оставленный нами край – хотя набегами одной кавалерии. Турки успели бы дойти до Амарата, разорить селения и нашу переправу, перехватить наши транспорты, разбить их прикрытие и уйти, прежде чем мы узнали бы об этом, и тем более, чем поспели бы на выручку края. Одно появление турок на границе вдали от нас, одни слухи о наступлении их, часто бывающие ложными, подвергали бы отряд у Абаз-Гёля беспрестанным тревогам, а иногда напрасным движениям. Войска часто спускались бы на равнину Аракса для противодействия неприятелю, и не спаслись бы от вредного влияния ее климата. При оборонительном положении и необходимости стать летом на возвышенных местах, самое лучшее расположение казалось бы на орговской дороге, прямо против неприятеля, у Орговского поста или несколько выше его; но здесь нет топлива, мало подножного корма, место это мало возвышенно, немногим разнится по климату от равнины Аракса и источник воды, находящийся у самого Орговского поста, в августе и сентябре почти пересыхает. Во всяком случае, по какой бы дороге отряд ни расположился в горах в совокупности, не раздробляясь, он открывал Эриванскую губернию вторжению неприятеля чрез другие перевалы и по другим дорогам. Для бо́льшего прикрытия можно было разделить отряд и поставить его по частям на всех трех дорогах, но и это не помешало бы неприятелю прорываться по горным тропинкам и грабить селения в тылу у нас, и, главное, подвергало нас разбитию по частям; и этот способ защиты был бы самым худшим. Честь была дороже армянских и татарских селений; гоняясь за ничтожными отдаленными мелочами, мы упустили бы и их и собственную безопасность.

Следовательно, единственно возможное и удобное расположение отряда в военном отношении, собственно и непременно в оборонительном положении, – было на равнине кругом Амарата, более или менее сосредоточенно. Здесь есть вода, топливо, и хотя нет дарового подножного корма, но войска могли покупать траву, которую жители сеют в поле. Отсюда мы могли встретить неприятеля, по какой бы дороге он ни пошел, даже отрезать ему путь отступления, если бы он спустился до самого Аракса; существенно охраняя самую плодородную часть правой стороны Аракса, Сурмалинский участок, и всю долину этой реки, лежащую по левой ее стороне за нами, мы владели бы переправою, и уже самым расположением прикрывали сообщения свои с Эриванью. Но и это расположение имело некоторые менее важные неудобства, даже до наступления жаров, собственно в буквальном смысле, защиты наших границ от неприятеля. Все горное пространство в наших пределах на 20 верст от границы было брошено нами еще с осени 1853 года и, можно сказать, принадлежало туркам, которые безнаказанно владели нашей землей, что, без сомнения, в глазах здешнего населения не делало нам чести и показывало нашу слабость. В горах находилось несколько небольших деревень, населенных мусульманами, которые не бросали своих жилищ и оставались в дружелюбных отношениях к неприятелю. Башибузуки квартировали у них спокойно, пользовались пищей и фуражом, и было слышно, что жители этих деревень возили даже пшеницу и ячмень как подать или на продажу войскам Баязетского корпуса. Башибузуков можно было прогнать набегами или сильными разъездами одной кавалерии, но и разъезды были неудобны и даже опасны. Южные покатости Агри-Дага в Турции гораздо короче, чем северные в Эриванской губернии, оттого что дно баязетской долины гораздо выше, чем дно или плоскость равнины Аракса. Первые ручьи и на них селения находятся в Турции на плоскости Баязетского санджака в расстоянии 5 верст от хребта гор и от нашей границы, и в этих-то селениях – Карабулахе, Арзапе, Куруне и Мусуне – квартировали передовые части неприятельских войск. Туркам было близко до наших пределов. Они делали к нам вторжение, не утомленные большим переходом, могли смелее посещать наши пограничные деревни и даже жить в них. Напротив, со стороны Эриванской губернии, первая вода у подошвы гор, и на ней селения, занятые нашими передовыми частями войск, находятся в 25 верстах от границы и даже более, именно по орговской дороге, с. Игдырь и по караван-сарайской дороге д. Кюллюк, где проходят самые дальние канавы, отведенные от Аракса; в этих селениях стояли наши передовые сотни казаков. Чтобы дойти до границы, казаки должны были сделать переход в 25 верст, постоянно подымаясь в гору и подвергаясь опасности встретить свежего неприятеля и быть им атакованными. Поэтому-то казацкие разъезды почти не ходили до границы, и вообще для всего отряда или части его движение в горы представляло то же неудобство. Положение это могло быть принято как существующий уже факт, а при некоторой предприимчивости отстранено наступательными действиями в наших пределах, не переходя границу; но дурного климата равнины Аракса нельзя было избежать ничем, и мы могли опасаться, что если нас не побьют турки, то мы сами перемрем наполовину – обыкновенный результат и почти наказание робких военных действий.

Одним словом, оставаясь в оборонительном положении, где бы мы ни стали и что бы ни делали, мы везде встречали большие неудобства. Положение отряда было затруднительно. Что же оставалось делать?.. Выход был один: перейти в наступательные действия и постараться разбить турок. Весь вопрос заключался в том, может ли наш отряд, состоящий из 3600 ч., вступить в бой с турецким корпусом, силы которого простираются до 10 тысяч, а с иррегулярными войсками может быть даже до 20 тысяч и более, и логически надеяться одержать над ним победу. Числа давали перевес неприятелю, но народное самолюбие и все примеры прошедших войн с турками говорили, что мы можем разбить его. Оборонительное положение как-то стесняло, почти стыдило нас; могу сказать, что это чувство было общее в каждом солдате, во всех не понимавших причин и соображений высшего начальства. Это чувство может быть ошибочно, но оно есть, и дай бог, чтобы не оказывалось ошибочным по неумению им пользоваться. И действительно, по-видимому, не было никаких причин, чтобы не попробовать счастья в наступательных действиях. Худшее, что могло с нами случиться при неудаче, это то, что мы отступили бы в порядке и стали бы опять на настоящих местах. В случае удачи, если бы даже из Эриванского отряда не извлекли никакой пользы для дальнейших успехов войны, мы стали бы лагерем в Баязетском санджаке (уезде), где местность возвышеннее, климат прохладнее и здоровее, чем в Эриванской губернии. Для нас цель войны состояла пока в хорошей стоянке. Сами обстоятельства и крайняя надобность указывали нам лучший способ действий и заставляли действовать наступательно. Кругом Александрополя местность также значительно возвышеннее, чем на равнине Амарата; Александропольский отряд находился в гораздо выгоднейших климатических условиях, чем Эриванский, и мог с меньшей опасностью для своего здоровья оставаться все лето на одном месте. Наконец, наступление в Баязетский санджак было полезно даже для того только, чтобы узнать, есть ли против нас какой-нибудь неприятель. Оборонительное положение во что бы то ни стало могло оказаться со временем совершенно нелепым. При затруднении иметь нам хороших лазутчиков и при искусных распоряжениях турецкого начальства, умеющего вообще хорошо распространять ложные слухи, мы могли простоять все лето в 30 верстах от границы в убеждении, что Баязетский корпус состоит из 30 тысяч, а в нем в самом деле могли быть только одни башибузуки и один или два батальона пехоты. На войне надо стараться осязать положение дел своими руками.

Поэтому, донося о произведенном мною осмотре местности и о невыгодах расположения в наших пределах, и почерпая в самом войске желание и идею действий, я решился высказать мнение, что единственное средство защитить Эриванскую губернию и спасти отряд от гибельного влияния климата – это перейти в наступление с целью разбить Баязетский корпус. При несоразмерности сил наших и неприятельских и при существовавшем положении дел с конца 1853 года я опасался, что это мнение покажется опрометчивым и хвастливым, но последствия показали, что такие действия были неизбежны и возможны.

Вечером 10 мая я отправился с полковником Хрещатицким в с. Игдырь, чтобы 11-го числа сделать осмотр орговской дороги и перевала по ней в Турцию. Полковник Хрещатицкий, командовавший войсками на правой стороне Аракса, должен был оставаться вообще в оборонительном положении, не имея права переходить границы и завязывать дела с неприятелем. Мы должны были ограничиться одним осмотром. С. Игдырь было разорено турками в 1853 году и брошено жителями. Все дерево из домов было вывезено неприятелем на топливо во время стоянки его в октябре и ноябре 1853 года у Орговского поста, стены стояли без крыш и дверей. Теперь в нем находились две сотни казаков, наблюдавших за орговской дорогой и выставлявших передовой пост у разоренных Аргаджинского или Мучинского постов в 3 верстах от Игдыря, и несколько человек армян, орошавших поля и ночевавших возле казаков, так же как и они, в постоянной осторожности и ожидании неприятеля. Здесь виделось уже присутствие неприятеля, хотя до него оставалось еще более 30 верст. Мы выступили из Игдыря 11 мая в 2 часа пополуночи с 1½ сотни казаков и несколькими охотниками из курдов и других жителей. Это была первая попытка к границе, обозначавшая некоторое намерение. Несколько армян, находившихся в Игдыре, не спали и следили за нашим выступлением; когда мы проезжали мимо их, они провожали нас желанием успеха, произносимым шепотом. Ночь была безлунная и облачная, в двух шагах ничего не было видно. Дорога около 6 верст идет по равнине, потом подымается в гору по отлогой покатости до Орговского поста, довольно большого четырехугольного каменного здания, устроенного для обороны; белые стены его неясно выступали из темноты, когда мы проезжали мимо. Отсюда дорога начинает подыматься в гору по более крутой покатости. Мы шли скоро и делали по 6 или 7 верст в час. С рассветом, не встретив и не заметив нигде неприятеля, мы прибыли на гребень хребта, и я увидел в первый раз турецкую землю. У ног наших лежала глубокая и широкая долина Баязетского санджака, ограниченная с юга высокими красноватыми и синеватыми уступами Алла-Дага, на полускате которых лежит г. Баязет. На дне долины, между нами и городом, сверкала окруженная зеленевшими лугами зеркальная поверхность озера, и в разных местах серебрились тонкими нитями ручьи и речки; правее озера, со дна зеленой долины, подымалась гряда скал сурового дикого вида с отвесными боками и зубчатой, как пила, вершиной. Влево от нас стояла заоблачная масса Арарата, спускавшаяся крутыми уступами и резко обозначенным подножием в глубину долины. Баязет можно было рассмотреть довольно ясно в зрительную трубку. Кварталы его разбросаны между оврагами, лежащие над ним высоты опоясывают его с восточной и несколько с южной стороны скалистым уступом, к которому прилеплены здания укрепленного замка; значительные крутизны лежат между нижними домами и плоскостью равнины. Весь город имеет издали вид гнезда ласточки, прилепленного к полускату горы. Посередине города возвышается масса другого, главного, замка, над которым стоит тонкая башня минарета. Картина, освещенная первыми лучами восходящего солнца, была великолепна. Она казалась тем лучше, что была чужая, вражеская собственность, которою мы имели право завладеть, но теперь могли только смотреть на нее и любоваться издали. Такие зрелища должны возбуждать жажду завоеваний.

В то же время внимание наше было привлечено неприятельским постом из 15 башибузуков, стоявших на покатостях гор, внизу под нами и в 1½ версты от границы. Лошади их спокойно паслись и разошлись в разные стороны. Заметив нас, башибузуки встревожились, бросились к лошадям, вскочили в седла и построились в одну линию фронтом к нам. Двое, производя сигнальные выстрелы, поскакали к Карабулаху, куртинскому зимовнику, находившемуся у подошвы гор на равнине, в 5 верстах от границы; остальные тотчас начали джигитовать. Они поодиночке во весь карьер выезжали из фронта, некоторые из них – это были курды – подымали в правой руке копье, держа его в горизонтальном положении, неслись будто в атаку, делали выстрел, быстро поворачивали назад и въезжали в линию, где заряжали оружие. Несколько человек казаков и бывших с ними курдов и армян, служивших в Донском № 23 полку, не вытерпели и поскакали за башибузуками, которые немедленно стали быстро отступать, производя беспрестанно выстрелы более как сигналы, потому что между ними и преследовавшими их казаками оставалось постоянно большое расстояние. Но наших остановили; башибузуки остановились также и между башибузуками и нашими армянами и курдами, выезжавшими вперед, завязалась перебранка, прерываемая выстрелами.

– Зачем вы, собаки, приехали сюда? – кричал во все горло башибузук.

– Чтобы посмотреть на вас, ослиное стадо! – отвечал, также крича изо всей мочи, наш армянин или курд.

– Убирайтесь вон! Ваша земля за Араксом, а до Аракса наша! – кричал башибузук. – Мы прогнали вас, собачьи дети; зачем вы опять лезете?

– Ты хвастаешь как баба! – отвечали наши.

– Дети срама! (Гара́м-зада́). Разве мы не натешились вашими женами!

– Скажите вашим, чтобы они ждали нас! Да велите им вымыться!

– Курды! – кричал турецкий курд нашим курдам. – Вы служите гяурам, христианам, Москову! (Турки называют русских Московом.) Вы изменяете пророку!

– А вы, дураки, служите французам и англичанам! – отвечал наш курд. – Вы нанялись им в конюхи и работники!

Ругаться в передовой цепи, говорят, всеобщий обычай в Азии; азиатцы изобретательны в оскорблениях и стараются задеть противника за самую чувствительную струну. Раздраженные взаимными оскорблениями, ругающиеся скакали друг к другу, но не съезжались близко, делали друг в друга выстрел и разъезжались.

Пока происходила эта перебранка, мы сделали привал, отдохнули, позавтракали и накормили лошадей. О появлении нашем скоро узнали в Карабулахе, где стояло около 300 или 400 башибузуков. Мы видели в зрительную трубку, как там суетились, собирались, потом выступали и шли медленно в гору к нашей стороне отдельными толпами от 20 до 50 человек. Их собралось наконец всего около 300 человек, и они остановились перед нами в расстоянии около одной версты. Они, видимо, не желали завязывать дела, вероятно, опасаясь, что нас более чем сколько стояло на перевале, а может быть, поджидали подкреплений, и только наблюдали за нами. Из Карабулаха не выезжало более всадников, вся передовая часть турецкой кавалерии находилась перед нами. Лошади наши отдохнули, и мы отправились обратно. Когда мы подъезжали уже к Орговскому посту, то увидели турок, выехавших на хребет, который мы оставили; на нашу сторону они не спускались. В полдень мы возвратились в Игдырь.

Орговская дорога вообще удобна для движения всех родов войск. Покатость от подошвы гор до поста очень камениста, но отлога; дорогу легко очистить, сбросив камни в сторону, что и было впоследствии нами сделано. От Орговского поста до границы дорога проходит широким ущельем, высокие бока которого везде удобовосходимы и покрыты черноземом и хорошей травой; скал нигде нет. Подъем крут и труден, в особенности на последних 6 верстах, подходя к перевалу. Деревень на дороге нет, край пустынен и безлесен. Весь хребет Агри-Дага имеет такой же характер; нижняя часть покатостей, подошва, камениста, верхняя и самые закругленные вершины – черноземны, удобны даже для хлебопашества и покрыты лугами, куда курды, татары и армяне выгоняют летом свои стада. Ключ не изобильной, но хорошей воды бежит в овраге близ Орговского поста. В ущелье на самом перевале, правее дороги, находится небольшое озеро, покрытое камышом и пересыхающее в последние жаркие летние месяцы; вода его годна для водопоя, а в случае надобности и для людей. В день сражения 17 июля это небольшое озеро было для нас очень полезно. Во время нашей поездки травы были уже достаточны для подножного корма, но 1854 год был, по общему показанию, сравнительно прохладен; весна началась поздно, в обыкновенные годы подножный корм является здесь в апреле. В долинах Баязетского санджака травы были еще лучше, чем в горах, и показываются вообще ранее; следовательно, для наступательных действий не встретилось бы препятствий от недостатка подножного корма.

Для осмотра Караван-сарайской и Абаз-Гёльской дорог мы выступили 22 мая в 2 часа пополуночи из д. Кюллюк по первой из этих дорог с двумя сотнями казаков, сотней беков и 20 человеками охотниками из курдов Эриванской губернии. Караван-сарайский перевал ниже Орговского и гораздо ниже Абаз-Гёльского; подъем к нему длиннее и потому значительно отложе и удобнее Орговского; дорога ровнее и легче. Хотя встречаются обратные спуски и подъемы, но они невелики и незатруднительны. Характер местности такой же, как и на первой осмотренной нами дороге; на отлогой подошве гор на протяжении около 5 верст голый мелкий камень, а потом до самых вершин и на вершинах хорошие пастбищные места. Но невыгода Караван-сарайской дороги заключается в том, что на ней нет воды на протяжении 26 верст от д. Кюллюка до самого перевала; в настоящее время у перевала едва приметная струя воды сочилась из земли между травой, но летом, в июле, она пересыхает, и тогда воды нет на всем пути чрез хребет на протяжении 30 верст до с. Мусуна, находящегося в Турции у южной подошвы гор, – обстоятельство, чрезвычайно важное в здешнем жарком климате.

На рассвете мы прибыли к Караван-сараю, большому четырехугольному зданию, тщательно сделанному из темного камня, с наружными резными украшениями. Постройка его должна быть очень древняя; стены сохранились, но почти все своды внутреннего двора и комнат, лестницы, камины и проч. обвалились; остались целы две или три комнаты, которые и теперь служат зимой убежищем для проезжающих, застигнутых вьюгами. Прежде у этого Караван-сарая проходила вода, проведенная чрез горный перевал из озера Балых-Гёля, находящегося в пределах Турции на значительной высоте, между южными отраслями Агри-Дага, против Абаз-Гёльского перевала. И теперь видны еще остатки глубокой и широкой канавы, которая вьется по бокам гор, сначала в Турции по южной стороне, и потом от Караван-сарайского перевала по северной. В некоторых местах ложе канавы прерывается широкими лощинами и оврагами; по виду местности надо полагать, что эти лощины существуют очень давно; через них должно было перебросить водопроводы на арках; или канава старее самого образования пересекающих ее ложбин. Это остатки работ древнего Армянского царства. Пройдя немного за Караван-сарай, мы увидели вправо, к западу, в 4 или 5 верстах от нас, за глубокой лощиной, несколько всадников, которые выехали из лежащей в той стороне небольшой татарской деревни и спешили к границе, пробираясь по горным покатостям; это были башибузуки, квартировавшие у нас и встревоженные нашим появлением. За ними послали несколько беков, но разделявший нас овраг был глубок; башибузуки успели уйти и потом в глазах наших соединились с неприятельским постом, который мы нашли за перевалом. У самого перевала, с северной его стороны, ущелье расширяется и образует просторную котловину; ее дно покрыто превосходной травой. В некоторых местах на северных покатостях окрестных гор лежал еще снег, и от таяния его образовалась небольшая струя воды, о которой я упоминал выше. С перевала нам опять открылась великолепная глубокая долина Баязетского санджака, перерезанная речками и зеленевшая лугами, на которых паслись стада. В 5 верстах у подошвы гор лежит армянское селение Мусун, окруженное ветхой глиняной стеной. В версте от нас на южной покатости стояли уже в готовности, предуведомленные убежавшими из нашей татарской деревни всадниками, около 15 человек башибузуков. В Мусуне находилась передовая часть турецкой кавалерии, наблюдавшая эту дорогу.

Происшествие 11 мая повторилось. Всадники поста удалились от границы на бо́льшее расстояние, производя сигнальные выстрелы; в Мусуне мы видели в зрительную трубу беготню и тревогу; люди суетились, седлали лошадей, укладывали вещи. Прошло полчаса, пока оттуда начали выезжать отдельные толпы и спешили к нам навстречу. Мы насчитали всего до 200 человек. Они остановились в версте от нас беспорядочным строем и наблюдали за нами, производя джигитовку. Мы превосходили числом стоявшего против нас неприятеля, он не мог получить скоро подкреплений, потому что край был видим нам на значительное расстояние, и мы знали, что главные силы турок стояли между Баязетом и Карабулахом: нам предстоял превосходный случай спуститься в Турцию и погнать турок за Мусун. Если бы мы шли не останавливаясь, то могли бы застать их в этом селении почти врасплох и кое-что захватить. Но не считая себя вправе переходить в Турцию, полковник Хрещатицкий решился завлечь башибузуков в наши пределы и здесь напасть на них. Для этого, когда люди и лошади отдохнули, мы спустились с хребта назад в котловину и сотни построились в расстоянии ружейного выстрела от перевала, в совершенной готовности, ружья наголо́. Не прошло 5 минут, как турки, рассчитывавшие, вероятно, на наше отступление, показались вдруг все на хребте по обеим сторонам дороги. Го́вор и крики раздались в их нестройной толпе; они на мгновение остановились, будто в нерешимости, потом открыли огонь, и когда полковник Хрещатицкий велел отступать, спустились за нами. Казацкая цепь была вызвана, частая перестрелка завязалась. Здесь я в первый раз увидел башибузуков в деле. Они наступали дерзко, производили беспрерывный огонь. Расстояние между ними и казаками уменьшалось; наконец казаки с криком «ура» ударили в пики, но башибузуки не дождались, быстро поворотили и скрылись за перевалом. Не говоря уже о запрещении переходить границу, я полагаю, что башибузуков трудно было бы догнать на коротком расстоянии, потому что здешние лошади, преимущественно куртинской породы, чрезвычайно легки и привычны к скачке по горам. Донская лошадь хотя и способнее к большим и продолжительным переходам, но отстанет скоро от здешней лошади на горной местности. Чтобы сделать что-либо более, башибузуков надо было бы преследовать по меньшей мере до Мусуна.

Казаков отозвали и построили опять в лощине. Через несколько времени башибузуки опять показались на перевале и еще с бо́льшею дерзостью стали к нам спускаться, производя учащенный огонь. Полковник Хрещатицкий, вызвав снова цепь, приказал отступать, что еще более одушевило башибузуков, многие из них подскакивали к нашей цепи шагов на 20, делали выстрел и отъезжали. Впереди всех отличался их барабанщик, который барабанил в небольшие литавры, привязанные к седлу с обеих сторон; он, по-видимому, управлял движениями башибузуков и одушевлял их трескотней своих инструментов. Когда башибузуки спустились достаточно с перевала, казаки, по сигналу, неожиданно поворотили и с гиком ударили вторично в пики; башибузуки повернули и ускакали опять за перевал, но для передовых, бывших ближе к казакам, увлеченных скачкой и не успевших вовремя поворотить лошадей, было поздно; пять человек из них были заколоты на месте, один взят живым. Между убитыми находился барабанщик; на нем нашли, кроме литавр, небольшой серебряный топорик, вероятно, знак его должности и степени в рядах башибузуков. Лошади убитых остались в наших руках. Замечательно, что в продолжение всей довольно живой перестрелки, когда без сомнения выпустили с обеих сторон несколько тысяч пуль, у нас не было ни одного убитого; пуля попала в лоб только одному казаку, ранила его до крови, но безвредно и без всяких последствий. Это была совершенно напрасная трата пороху – одно из многих доказательств бесполезности кавалерийской стрельбы, производимой во время скачки, для нанесения действительного урона, и только полезной разве для того, чтобы познакомить между собой врагов и сделать их нестрашными друг для друга, в ожидании решительного дела и для приучения мало обстрелянных людей к свисту пуль и военным опасностям. Башибузуки остановились на южной покатости в 1½ версты от перевала и не наступали более. Мы сделали, со скачкой, до 30 верст, и нам оставалось столько же до ночлега, который предполагали сделать по осмотре Таускунской позиции. Колонна пошла назад по дороге к стороне Караван-сарая и сделала еще небольшой привал в 5 верстах от границы. Башибузуки не следили за нами.

В продолжение привала какая-то партия в 30 всадников показалась на отдаленных высотах, верстах в 5 или 6 от нас, влево от дороги, по направлению к Орговскому перевалу. Их трудно было разглядеть, но в той стороне в горах не оставалось жителей, и надо было предполагать, что это неприятель. Для разузнания послали находившихся с нами эриванских курдов. Вероятно, замеченная нами партия приняла нас за турок; высланные к ней навстречу курды вовлекли ее еще более в заблуждение. Мы видели, как в расстоянии от нас 3 или 4 верст обе толпы сблизились и остановились; от неприятельской партии отделился один всадник и выехал вперед. Тогда наши курды бросились и окружили его. Для неприятеля дело разъяснилось; остальные рассеялись в разные стороны, преследуемые курдами. Потом мы видели дымок нескольких выстрелов; преследуемые всадники показались, убегая, на отдаленных высотах, и наконец скрылись из виду. Пленного привели к нам; оказалось, что он был атаман шайки разбойников, поселившейся в наших горах и грабившей вместе с турками жителей Эриванской губернии. Многие беки узнали его и объявили, что он русский подданный, житель Эриванской губернии, сделал несколько убийств и много грабительств еще прежде, и бежал к туркам при открытии военных действий в 1853 году. Он имел физиономию совершенно разбойничью, был кос и глядел свирепо, отрекался от улик, взводимых на него, не хотел ни на что отвечать и покорился своей участи с бесчувственным спокойствием. Здесь же мы опросили другого пленного, взятого в стычке. Он был также житель Эриванской губернии и бежал к туркам недавно. Он был очень молод и хорош собою. Полагая, что его убьют теперь же, он совершенно потерялся, трясся как в лихорадке и с трудом держался на ногах, – его колени подгибались. Его по возможности успокоили. Вот рассказ его, состоявший из ответов на наши вопросы, и рисующий в некоторой степени край и обстоятельства. Это был первый язык, добытый в Эриванском отряде.

«Зовут меня Алибкер-Гассан-Оглы, – говорил пленный. – Я житель селения Неджерин, Зангибасарского участка. От роду мне 18 лет; я секты шии. Назад тому два месяца житель нашего селения Мирза-Абаз-Али-Оглы был назначен в милицию, собиравшуюся к Эриванскому отряду, и получил лошадь и оружие. Вместо того, чтобы ехать к русскому войску, он решился бежать к туркам, и уговорил меня уйти вместе с ним. Он говорил, что там хорошо содержат и дают много денег. Я согласился. Мы отправились ночью, приехали в татарское селение Али-Кочак, Сурмалинского участка; от него недалеко до границы. Жили там трое суток в доме Ага-Мамеда. Он спрашивал нас: «Куда вы едете?» Мы отвечали, что едем в Турцию. Он сказал: «Хорошо делаете; поезжайте в Мусун и явитесь к Мамед-беку». Мы отправились и явились; нас приняли и записали в башибузуки. На другой день по просьбе нашей нас отпустили в д. Али-Кочак. Мы прожили здесь 15 дней; отсюда уехали опять в Турцию в д. Курун, где я заболел и пролежал с месяц. По выздоровлении меня отправили с прочими башибузуками в с. Мусун. Сегодня узнали мы, что едут русские; поехали вперед; встретились с вами, товарищи бежали, а меня взяли в плен. Слышал я, что в Карабулахе стоит 600 человек башибузуков; в Мусуне столько же; бо́льшая часть их партиями из 10 и 20 человек обыкновенно живет в горных русских деревнях, где они продовольствуются у жителей, потому что им иначе нечего было бы есть; оттого теперь выехало против вас мало, но без сомнения, после этого они соберутся. В с. Арзапе находится три тысячи пехоты при двух орудиях, близ Баязета 4 тысячи пехоты при шести орудиях и много кавалерии, но сколько – не знаю; в самом Баязете есть также пехота; вообще не отвечаю за верность этих чисел, но видел, что войска много. Говорят, из Вана идут еще три тысячи пехоты. Башибузуки содержат в горах на главных проходах в четырех местах пикеты. Турки содержат свое войско худо, у них много больных».

Впоследствии я был в Мусуне, населенном армянами, и спрашивал у жителей, что делалось у них 22 мая в то время, когда мы показались на границе и против нас выехали башибузуки. Они отвечали, что во время перестрелки остававшиеся в Мусуне башибузуки, всего до 100 человек, уложили вещи свои и товарищей и бежали в разные стороны; они воротились, кто через день, кто через два и три, когда узнали, что опасность миновала.

Все башибузуки одеты в свое собственное платье, разнообразного покроя и цвета, и вооружены кто чем мог; у всех есть сабля и кинжал, у некоторых ружья и у некоторых только пистолеты. Они не имеют никакого строя и действуют всегда врассыпную. Они состоят из охотников по найму и частью из жителей, всякого рода и звания, по наряду, подобно тому, как составляется и у нас местная милиция. Между ними есть негры, аравийцы, татары, персияне, армяне и другие, жители самой Турции, Персии, России и других соседних земель. В стычке 22 мая было много негров, которые видели русских, без сомнения, в первый раз и очень бойко наступали на нас с другими башибузуками. Каждый башибузук получает от казны, или жителей, выставляющих его на год, условленную сумму денег, на которую он должен иметь коня, оружие и содержать себя пищею и фуражом. Поэтому-то между ними нет почти никакой дисциплины и они большею частью кормятся на счет жителей, добровольным подаянием или грабежом, не только в чужой земле, но и в своей. При набегах на чужую землю, как, например, в 1853 году на Эриванскую губернию, дикость привычек и чувств азиатца и нелюбовь мусульманина к христианину выражаются в башибузуках обыкновенно страшными неистовствами: они грабят жителей, убивают, если встречают сопротивление, и подвергают пыткам и истязаниям в надежде вымучить сознание о спрятанном имуществе и деньгах. Это остаток старинных грозных турецких полчищ, наполнявших страхом Азию и Европу. У народов Азии, раздробленных на многие мелкие национальности и соединенных в государства завоеванием, давно потерялась идея отечества, а у большей части никогда и не существовала, и они охотно присоединяются к всякому завоевателю или правительству, которое обещает им безопасность дома, успех и добычу в чужой земле. К башибузукам следует причислить, по роду действия и вооружению, – ополчения, составляемые из курдов. В Баязетском корпусе теперь их было мало и они находились в рядах башибузуков, известных собственно под этим именем, но впоследствии они были собраны в числе нескольких тысяч с прилежащих областей Курдистана, под начальством своих старшин или родоначальников, т. е. глав племени, – составляли особую массу и участвовали в Чингильском сражении. Турецкая пехота, низам и артиллерия продовольствуются на счет казны, и о них заботятся более, чем о регулярной кавалерии; люди получали исправно пищу, но постоянно неисправно жалованье; имели однообразную одежду и исправное вооружение; все ружья были европейских фабрик. Было уже известно из первых встреч с турками в эту войну, что у них пехота и артиллерия обучены хорошо стрельбе и строю, и штуцерами вооружено даже значительно более людей, чем у нас.

С привала мы отправились к Абаз-Гёльскому перевалу, вдоль границы с нашей стороны. В этом горном крае, отдаленном от расположения войск, разъезды наши в настоящую войну не ходили еще ни разу, и партии башибузуков, как было известно, жили именно здесь в совершенной безопасности. Мы ехали узкой горной тропинкой – единственным сообщением вдоль хребта, беспрестанно спускались в глубокие овраги и подымались на значительные высоты; в некоторых местах, на подъемах и спусках, тропа проходит по высоким скалистым ступеням, так что люди должны были спешиваться, спускаться или влезать прежде сами, и потом сводить или подымать за собою в поводу лошадь. На дороге мы нашли два небольших татарских селения; жители вынесли казакам чуреки (местный хлеб, спеченный большими тонкими листами) и объявили, что квартировавшие у них башибузуки только что бежали. К вечеру мы приехали к Таускуну, небольшой татарской деревне, разоренной в прошедшем году и брошенной жителями. В 1½ версты от нее, выше, находится в широкой лощине д. Абаз-Гёль, также разоренная и брошенная, и между этими-то деревнями предполагалось поставить отряд на лето. Места действительно хороши для стоянки войск. Горные покатости и окрестные долины, лежащие между боковыми отраслями хребта, покрыты лугами; речка, на которой находятся деревни, имеет быстрое течение и изобильна чистой здоровой водой в продолжение всего лета; в покинутых деревнях было оставлено жителями много кизяку, здешнего обыкновенного топлива. Из Таускуна мы спустились по хорошей дороге, идущей отсюда в долину Аракса, к с. Гюлюджи, отстоящему от границы около 10 верст, и остановились для ночлега в садах, окружающих это селение. Гюлюджи была населена до войны армянами, которые были ограблены в 1853 году башибузуками и ушли за Аракс, а дома их заняли татары из Абаз-Гёля и Таускуна; здесь татары эти были в большей безопасности от притеснений башибузуков, не всегда щадивших даже своих единоверцев, особенно когда дело шло о баранах, хлебе и ячмене, и когда не было поблизости армян, от которых можно бы добыть эти предметы.

Уже совершенно стемнело, когда мы расположились бивуаком. Казаки и беки живо устроили коновязи и достали у жителей баранов и сена. Костры мгновенно запылали, офицерские чайники и казацкие котелки закипели. Беки жарили на вертелах, сделанных из длинных прутьев, свой любимый шашлык, небольшие кусочки баранины. Отдельные кружки людей, сидевших у костров или убиравших лошадей, составляли живописную картину, окаймленную великолепной рамкой ярко зеленевших деревьев, освещенных пламенем костров и отчетливо рисовавшихся на черной глубине ночи. Веселый го́вор и иногда тихая песнь оживляли еще более эту картину. Временные жители Гюлюджи объявили, что у них нет ячменя, который употребляется здесь в корм лошадям вместо овса; вероятно, они опасались, что у них возьмут его даром, к чему приучили их башибузуки, но казаки имеют особое чутье на розыски спрятанных вещей, лучше башибузуков, и ячмень нашли в неожиданном изобилии. Прежние жители Гюлюджи, армяне, переселяясь за Аракс, не успели и не могли забрать весь свой ячмень, который обыкновенно хранится в глубоких ямах, вырытых или посередине селения на улицах, или в стороне от саклей и покрытых толстых слоем земли, совершенно незаметно, так что яма не имеет никаких наружных признаков и сверху ее ездят безопасно. За все взятое у жителей им заплатили, чего они не ожидали. На другой день мы воротились в Кюллюк. Дорога от Гюлюджи до подошвы гор идет по открытой и каменистой покатости и хороша, как натуральное шоссе.

Между тем, около 20-го числа мая Эриванский отряд окончательно сосредоточился на правой стороне Аракса кругом с. Амарата и расположился лагерем: два батальона Ширванского полка, переправившиеся через реку по устроенной наконец паромной переправе, 5-й батальон Мингрельского егерского полка и все 12 орудий у самого с. Амарата, 1-й батальон Мингрельского егерского полка у д. Казанчи в 4 верстах к западу от Амарата по караван-сарайской дороге, и 5-й батальон Тифлисского егерского полка в д. Алетлю в 2 верстах впереди Амарата по Орговской дороге. Кавалерия располагалась на прежних местах, передовые сотни в с. Игдыре и д. Кюллюке, для наблюдения путей, ведущих из Турции, а остальные поблизости и восточнее расположения пехоты. Начальник отряда и его штаб переехали из Эривани в с. Амарат. Около того же времени в состав Эриванского отряда поступила сотня армян охотников, сформированная на собственный счет г. Тер-Грекуровым, жителем Нахичеванского уезда. Всадники этой сотни нанялись на шесть месяцев, получили от г. Тер-Грекурова каждый по 100 руб. сереб. на покупку оружия и лошади; содержание же их провиантом и фуражом в продолжение их службы приняла на себя казна. В расположении этом войска соблюдали все военные предосторожности, пехота выставляла на ночь цепь, кавалерия делала дневные и ночные разъезды к стороне границы. В конце мая брод у д. Агавера и Ахмамета сделался совершенно удобным, и, кроме того, у Амарата ходили два парома, один прежний и другой недавно доставленный с низовьев Аракса. Сообщение обоих берегов было хотя медленно, но безопасно.

Погода стояла превосходная, май здесь лучшее время года. Небо постоянно безоблачно. Солдатские и офицерские палатки были поставлены в обширных фруктовых садах, окружающих здесь почти все селения, и защищены тенью дерев от полуденного зноя. Войска наслаждались роскошью южной природы – спокойно и безопасно; о турках не было и слуха, солдаты отдыхали кучками, разлегшись на траве под тенью дерев, и творили кейф в ленивом бездействии и утомлении полуденного зноя, по подобию мусульман, своих хозяев. Только небольшие команды ходили с повозками, вперед за саманом (мятая солома, употребляемая в корм лошадям) и кизяком (высушенный навоз, употребляемый здесь в топливо) в селения, оставленные жителями, и за е́нжею – особый род травы, которую сеют в полях – в разные деревни, преимущественно на левый берег Аракса. По вечерам обыкновенно пели песенники. Офицеры проводили время как могли: прогуливались, охотились и ездили друг к другу в гости в соседние батальоны. Хотя лихорадки, простуды и поносы случались, но болезненность в войсках была вообще невелика. Все условия климата и края требовали постоянного, бдительного внимания начальников отдельных частей за соблюдением солдатами разных предосторожностей, – чем наши солдаты вообще не могут похвалиться. Быстрый переход с захождением солнца от зноя к вечерней прохладе, дурная, мутная и теплая вода в канавах, текущая очень тихо и имеющая запах навоза, который она получает, проходя по полям и от скота, купающегося в канавах, и холодная вода в Араксе требуют присмотра, чтобы солдаты не ходили вечером после захождения солнца в одной рубашке, не купались в Араксе около полудня и после ужина и пили бы воду преимущественно из Аракса, а где этого нельзя, то воду из канав очищали бы, пропуская чрез мешки, наполненные песком и углем. По мнению жителей, – верность которого мы, впрочем, узнали на опыте, – употребление в пищу рыбы также очень вредно, особенно в самые жаркие месяцы и на низменной равнине. Положение наше пока было недурно, но мысль, что это счастливое время, т. е. хорошая погода, скоро пройдет, и что в июле или августе наступят невыносимые жары, а с ними убийственные лихорадки, поносы и горячки, и что мы можем остаться здесь в бездействии все лето, пугала всех.

При расположении войск близ Амарата провиант привозился для них из Эривани на арбах или вьюках, выставляемых жителями как обыкновенная или особая повинность, точно так же излишние и труднобольные отвозились из батальонных лазаретов в Эривань в военный госпиталь, а патроны и заряды, в пополнение поломанных и истраченных, привозились из эриванского артиллерийского гарнизона к войскам на жительских арбах или самими войсками. На случай возможности военных наступательных действий и даже движений при обороне необходимо было иметь постоянно при отряде, как собственную его принадлежность, всегда двигающуюся с ним, независимую от края, который мог прийти в беспорядок при открытии военных действий: подвижной провиантский магазин – для возки провианта на определенное число дней, кроме 10-дневного запаса, состоящего при войсках, в ранцах и провиантских телегах, и потом для постепенной подвозки провианта из Эривани по мере израсходования его войсками, подвижной госпиталь – для поднятия медикаментов, госпитального белья и посуды, для подания первоначальной помощи заболевающим и раненым, а также для возки больных и раненых и отвоза их из отряда в эриванский военный госпиталь, – и, наконец, подвижной артиллерийский парк для возки второго комплекта артиллерийских запасов, т. е. такого же количества патронов, зарядов, пороха и свинца (милиции выдается обыкновенно порох и свинец, а не патроны), какое состоит в войсках на людях и в патронных и зарядных ящиках, а также для подвоза этих запасов из Эривани по мере израсходования их войсками. Если бы нам посчастливилось перейти в Турцию, то мы, вероятно, не нашли бы там ни продовольствия, ни удобных помещений для больных, особенно в начале войны, – надо было иметь все свое, с собой. Для поднятия всех этих запасов и тяжестей в отряде не было организованных казенных транспортов и потому надо было устроить перевозочные средства наймом у жителей, на что представлялась возможность, и что было для казны выгоднее, чем содержание казенных транспортов, особенно при таких действиях, когда войска почти не удаляются от своих пределов.

В здешнем крае жители возят тяжести вьюками, на лошадях, ослах, верблюдах и катерах, и на двухколесных арбах, запряженных волами или буйволами. Вьючные лошади, известные под именем черводарских, и другие вьючные животные находились в крае большими караванами; черводары, хозяева их, нанимаются перевозить тяжести и занимаются этим промыслом, как наши извозчики и ямщики. Все предметы торговли, как в Эриванской губернии, так в Турции и Персии, перевозятся на дальние расстояния вьюками, и в найме черводаров не может встретиться затруднения до некоторых пределов. Для движений и действий в Азии, где нет хороших дорог, и вообще в горах – вьюки очень удобны: с ними отряд будет легок и подвижен и пройдет по всем дорогам, но каждая лошадь может поднять вьюком только около 6 пудов, и на каждом привале и ночлеге нужно ее развьючивать и сбрасывать тяжесть на землю. Провиант и отчасти артиллерийские припасы удобно возить вьюками; для поднятия же больных, госпитальной посуды и зарядов удобнее колесные повозки. Арбы, запряженные волами или буйволами, двигаются медленно и задерживают войска в походе. Буйволы не могут выносить сильной жары; устав, они ложатся в первой попавшейся луже или канаве, к которой сворачивают сами, и тогда их нельзя поднять и заставить идти никакими средствами. Арбная упряжь неудобна; в гору волы тянут хорошо, но при спусках с гор не могут удержать повозку, и она катится, увлекаемая своей тяжестью, и часто опрокидывается или сваливается в овраги и пропасти. На арбу, запряженную парою волов или буйволов, можно положить от 30 до 40 пудов, следовательно, в колесном обозе будет менее животных и он удобнее там, где есть хорошие дороги и может предвидеться недостаток в фураже. В горах северной части Эриванской губернии, южнее и западнее озера Гохчи, живут в нескольких деревнях русские раскольники, малаканы, субботники, духоборцы и другие; у них можно бы нанять обыкновенные наши четырехколесные телеги, но раскольники не хотели наниматься, имея возможность зарабатывать деньги в самом крае разными промыслами, не подвергаясь опасности, которую они предвидели на войне. Кроме того, они не могли бы выставить скоро того числа повозок, какое нам было нужно. Сообразно с численностью Эриванского отряда, средней возможностью для него наступательных действий и удаления от Эривани, и болезненностью в здешних местах, отряду было необходимо для поднятия: провианта на 15 дней около 650 вьючных лошадей – второго комплекта артиллерийского парка 88 двухколесных арб – и подвижного госпиталя, на 150 человек больных, 77 таких же арб. Для доставления войскам бо́льших удобств полезно иметь более обоза, но обоз стесняет действия отряда и утомляет войска, особенно в горах; к тому же мы могли иметь в виду возможность в случае надобности усилить эти постоянные перевозочные средства временными средствами, выставленными от края, что впоследствии и делалось. Труднобольных и раненых должно было отвозить на повозках; легкобольные могли быть отправляемы из отряда на порожних черводарских лошадях, которые пойдут за провиантом в постоянные склады; в подвижном госпитале можно было обойтись вещами на 150 человек, потому что при каждом батальоне был лазарет на 28 человек.

В донесении от 9 июня начальник Эриванского отряда, представляя на благоусмотрение командующего корпусом князя Бебутова положение края, взволнованного и требующего успокоения, значительное протяжение границы, чрез которую в разных пунктах могут прорываться отдельные партии турок, и невозможность защищать ее на всех проходах малочисленным отрядом, оставаясь в оборонительном положении, а также свойство климата, которого убийственное влияние может произвести гибельные последствия, – испрашивал разрешения действовать по усмотрению своему наступательно, как единственное средство, дававшее возможность существенно защитить Эриванскую губернию, и, – в случае успеха и перехода отряда в Баязетский санджак, более возвышенный, – спасавшее войска от влияния климата долины Аракса. При этом сообщались князю Бебутову последние сведения о силе и составе турецкого Баязетского корпуса и присовокуплялось, что несмотря на численное превосходство турок над нами, успех для нас более вероятен теперь, когда отряд не ослаб еще от болезней, чем после, когда численность его, без сомнения, уменьшится. Неприятель может этим воспользоваться и, перейдя в наступление, заставит нас испытать неизбежно те неудачи, которых можно опасаться с меньшей вероятностью при немедленных наступательных наших действиях. В тот же день было донесено князю Бебутову о необходимости немедленного сформирования при отряде подвижных провиантского магазина, артиллерийского парка и госпиталя, в вышеозначенном числе вьючных лошадей и арб; испрашивалось поэтому разрешение действовать на месте по собственному усмотрению, не входя о всем с представлениями, не ожидая и не испрашивая разрешений, а эриванскому военному губернатору было предписано немедленно вызвать охотников на поставку означенных перевозочных средств на все лето и осень, произвести торги законным порядком, заключить контракты, сформировать транспорты, наложить на них провиант, патроны, заряды, медикаменты и госпитальные вещи, и двинуть в отряд без малейшего замедления, по возможности скорее; также назначить в отряд медиков, провиантских, коммиссариатских и артиллерийских чиновников, для заведования всем этим.

В то же время были приняты меры к учреждению в с. Амарате, как более передовом опорном пункте для дальнейших действий отряда, постоянных складов провианта и артиллерийских запасов и постоянной мостовой укрепленной переправы чрез Аракс. У нас было два парома, – их употребили как плашкоты; с одного парома на другой и с паромов на берег перебросили длинные широкие щиты, которые в случае надобности могли сниматься и мост мог разводиться. К 17 июня был совершенно готов прочный мост, «какого здесь не бывало с сотворения мира» – как говорили жители. Для прикрытия моста построили на каждом берегу Аракса по одному блокгаузу, наподобие здешних саклей; стены были выведены из глины и в них проделаны бойницы.

Пока принимались меры для устройства Эриванского отряда, вдруг вечером 15 июня получено от командующего действующим корпусом предписание, в котором он уведомлял, что 15 июня он с Александропольским отрядом начинает наступательные действия и переходит за Арпачай, составляющий границу России и Турции против крепости Александрополя, и потому, чтобы извлечь из этого наступления наибольшую пользу, предписывал произвести Эриванским отрядом наступление до с. Игдыря или даже до Орговского поста, маневрировать, показывая вид, что хотим перейти границу, – но самую границу не переходить[1].

Движение Эриванского отряда должно было происходить в наших пределах, от Амарата до Игдыря 14 верст, до Орговского поста около 30 верст, а от поста этого до турецкой границы оставалось еще 9 верст. Следовательно, если турки будут беззаботны, то могут вовсе не узнать о нашем наступлении. Для приведения отряда в бо́льшую подвижность, для сбора некоторых перевозочных средств, сдачи и отправления больных и проч. понадобился один день, и потому выступление отряда к Игдырю было назначено 17 июня после обеда, так как переход был невелик.

Но турки были предприимчивее нас и показали, что можно вторгаться в неприятельскую землю, не предпринимая даже общих наступательных действий. Знали ли в Баязетском корпусе о переходе Александропольского отряда чрез Арпачай и желали ли узнать, что предпринимает Эриванский отряд, но 17 июня перед полуднем турецкая кавалерия в числе более 1000 человек скрытно перешла горы, спустилась по лощинам и оврагам, вдруг развернулась на равнине, лежащей перед Игдырем, и напала на казачий передовой пост, состоявший из 20 человек, выставленный в 3 верстах впереди Игдыря у разрушенного строения бывшего Мучинского поста. Две сотни, стоявшие в Игдыре, поскакали на встречу неприятеля и на выручку своих. Тревога распространилась по всей линии нашего расположения. Донские сотни, находившиеся в с. Евджиляре и Кюллюке, конно-мусульманский полк и бекская дружина, готовые уже к выступлению, спешили рысью к Игдырю на соединение с атакованными частями. Пехота была также готова, – и весь Эриванский отряд пришел в движение и тронулся по назначенным направлениям, которые случились кстати с направлениями к месту тревоги. Я также поскакал туда. На всей дороге от Амарата до Игдыря встречались толпы армян, которые прежде возвратились в селения, занятые нашими войсками, и даже несколько семейств в Игдырь, для обработки полей, и теперь опять бежали; некоторые гнали свою скотину, другие несли разное имущество; женщины несли и вели детей; многие плакали и в ужасе часто оглядывались, не гонятся ли уже за ними турки. В некоторых местах валялись на дороге арбы, сломавшиеся в беспорядке бегства. У встречавшихся я спрашивал: «Что там делается?» – и мне всегда отвечали: «Казаков бьют!»… Не доезжая до Игдыря, я встретил нескольких раненых казаков; одни могли ехать сами, других поддерживали. Запекшаяся кровь не была еще обмыта, головы и груди перевязаны наскоро чем попало. Судя по тому, что турки пришли к нам и напали на нас, а не мы на них, бежавшие армяне имели право сказать, что «казаков бьют»; но, к счастью, этого не было.

Турки спустились и отошли от своей границы на 23 версты храбро, но действовали нерешительно. Казачий пост отступил к Игдырю, преследуемый башибузуками, потеряв несколько раненых, которые, однако же, успели уехать. Две сотни, выехавшие из Игдыря, бросились в пики на наиболее выдвинувшихся турок, и они остановились. Завязалась перестрелка и джигитовка. Заметив пыль, поднявшуюся и быстро подвигавшуюся к Игдырю по разным дорогам со всех сторон, турки начали отступать. Две сотни казаков преследовали их до подошвы гор и остановились; здесь соединилась с ними остальная наша кавалерия, но турки были уже далеко, и гнаться за ними в гору было бы бесполезным утомлением лошадей. В этой стычке ранено 10 казаков, в том числе 2 тяжело, у неприятеля, – по рассказам казаков, – ранено до 15 человек. В наших руках осталось несколько потерянных куртинских пик и пистолетов. Все курды вооружены пиками, сделанными из длинной бамбуковой трости, на конце которой насажен кинжал. Под кинжалом кругом трости подвязан, в виде шара, пук страусовых перьев. Пику эту курд иногда бросает в неприятеля на всем скаку, на значительное расстояние, и от этого часто теряет их. Главная потеря турок, о которой они жалели более, чем о потере людей, состояла, как я узнал впоследствии, в превосходной арабской лошади, раненной пулей и издохшей на дороге. С 17 на 18 июня наш сосредоточенный отряд ночевал бивуаком, а 18-го числа расположился лагерем у Игдыря, кавалерия впереди, а пехота позади его. Здесь мы простояли несколько дней.

У Игдыря отряд увеличился 125 человеками курдов Эриванской губернии, сформированных в особую сотню, под командою своего старшины, или родоначальника, Джафар-Аги, и тремя сотнями Донского казачьего № 4 полка, присланными собственно по случаю некоторых небольших беспорядков в Эриванской губернии, о которых я буду говорить ниже. Отряд состоял теперь из пяти неполных батальонов пехоты, 12 орудий и 18 сотен иррегулярной кавалерии, в том числе 9 сотен донских казаков и 9 сотен местной милиции. Контракты на поставку перевозочных средств для отряда были уже заключены; 88 арб для артиллерийского парка были выставлены в Эривани к 20 июня, и согласно сделанному начальником отряда предварительно распоряжению, 22 июня прибыли в с. Амарат с третьей частью подвижного артиллерийского парка, четвертой частью комплекта медикаментов и вещей подвижного госпиталя и провиантом на пять дней. Черводарские лошади для подвижного провиантского магазина и остальные арбы для подвижного госпиталя могли прибыть в отряд не ранее 15 июля. Но и с теми запасами, которые подвезли, можно было предпринять наступление, имея даже в виду, что оно может затянуться. Провиант, а в случае надобности и часть вещей парка и госпиталя могли быть сложены в Амарате или Игдыре, и арбы, часть или все, употреблены для перевозки больных и раненых. На войне осторожность вернее риска; благоразумие требует принять все меры на все случаи, но и смелые, по-видимому неосторожные, предприятия, когда они необходимы, должны быть извиняемы, потому что и они имеют успех, и часто даже более блестящие последствия, чем математически рассчитанные действия. Войска имели с собой полный комплект патронов и зарядов, и провианта на 10 дней, а последствия показали, что с этими патронами и зарядами можно было менее чем в 10 дней разбить и рассеять турецкий корпус, пройти далеко в неприятельскую землю и захватить у турок много провианта, артиллерийских и других запасов. Я говорю это вообще, в настоящем случае, в решительных действиях Эриванского отряда может быть не было надобности, по расчетам командовавшего корпусом князя Бебетова, потому что главный Александропольский отряд, предприняв наступление, отошел очень недалеко от нашей границы и остановился, а начальник Эриванского отряда имел положительное предписание не переходить границу и, следовательно, не мог предпринять ничего важного.

Хотя движением к Игдырю исполнялось уже последнее приказание командующего корпусом, но начальник отряда желал, собственно для буквального исполнения его, сделать движение даже до Орговского поста и внушить туркам более сильное убеждение в намерении нашем вторгнуться в их пределы, и потому по прибытии части транспортов в Амарат выступил в тот же день 22 июня из Игдыря к Орговскому посту с частью отряда, налегке, без обозов и палаток, имея в виду возвратиться к Игдырю на другой день.

Мы выступили вечером, когда начало уже смеркаться и с высот гор, где стояли наблюдательные посты турок, нельзя уже было видеть глубину долины Аракса, покрывающуюся в это время пеленой пыли и тумана. Пошли 1-й батальон Ширванского, 5-й батальон Тифлисского и 1-й батальон Мингрельского полков, вся легкая № 7 батарея и 10 сотен кавалерии, казаков, беков, конно-мусульманского полка и курдов. Остальные части остались на своих местах; палатки выступивших войск не были сняты. Чтобы скрыть наш ночлег у Орговского поста и для того не разводить огней, в поход взяли по фунту вареной говядины на человека, взяли также сухарей на два дня и на каждый батальон по одному патронному и на каждое орудие по одному зарядному ящику. Впереди следовала кавалерия, в двух верстах за нею пехота с артиллерией, подивизионно между батальонами. Уже стемнело, когда мы стали подыматься в гору. Ночь была лунная, наше движение не встретило никакой остановки, и около полуночи мы пришли к Орговскому посту. Пехота стала бивуаком возле самого поста, кавалерия, как шла, – 1½ или две версты впереди. Люди улеглись кое-как между камнями и проспали спокойно до следующего утра, однако ж со всеми военными предосторожностями. Турки не заметили и потому не беспокоили нас. Утро 23 июня было ясно, небо безоблачно, горы открыты, ни одного турка не было на высотах, на которых всегда стояли наблюдательные посты их. Было сделано уже распоряжение для направления к границе всей кавалерии и одного батальона с двумя орудиями версты на три от Орговского поста, когда в отдалении на одной из трех отдельных вершин, стоящих у перевала, показались четыре всадника турецкого разъезда и легкий дымок от четырех сигнальных выстрелов, извещавших о нашем присутствии в горах. Мы тронулись. Турецкий разъезд скрылся; у Орговского поста на месте бивуака остались два батальона с шестью орудиями. Кавалерия, поднявшись на гору, была остановлена в 1 или 1½ версты от перевала, а две сотни казаков и по одной сотне беков и конно-мусульманского полка вышли на самый перевал. Поднявшись на хребет, мы увидели менее чем в 1000 шагах под собой до 500 человек башибузуков, которые подымались к нашей стороне также со всеми военными предосторожностями. В глубине у Карабулаха чернелись стоявшие неподвижно три батальона пехоты. С нашей стороны были сделаны несколько выстрелов людьми, имевшими штуцера, по толпе башибузуков: человека три или четыре свалилось с лошадей; башибузуки остановились, открыли ружейный огонь и потом отступили вне выстрела.

В таком положении мы простояли час или два; башибузуки и батальоны у Карабулаха также не трогались с места. Очевидно, они не имели намерения наступать, а только ожидали нашего наступления. Бесполезно было бы оставаться здесь долее, и потому начальник отряда приказал отступить. Турки не преследовали нас, наша кавалерия была уже в трех верстах от границы, когда башибузуки показались на перевале. Весь отряд собрался к Орговскому посту около полудня и расположился на привале, собственно для кавалерии, сделавшей до границы и обратно около 20 верст. Пока мы отдыхали, башибузуки мало-помалу все спустились с хребта и заняли, в 4 верстах от нас, бугор, отдельно стоящий посередине лощины, по которой идет Орговская дорога. Около 2 часов пополудни прискакал к начальнику отряда казак от поста, выставленного влево на восток от Орговской дороги, против так называемого Хараба-бажарского ущелья, образуемого массой Арарата и горами, в которых мы находились, с известием, что до 1000 человек турок двигаются по этому ущелью и обходят нас. Известие было сомнительно и нисколько не опасно. Казаки любят преувеличивать силы неприятеля и определение ими числа: «видимо-невидимо!» – известно в армии. Для разъяснения дела послали сотню казаков по отлогостям гор. Известие действительно оказалось ложным; 50 человек башибузуков, шедших по Хараба-бажарскому ущелью, заметив сотню казаков, бежали и скрылись.

Около 3 часов пополудни отряд тронулся обратно к Игдырю. Впереди пошла пехота с артиллерией, за ними должна была следовать кавалерия. Но только что голова колонны начала движение, башибузуки, стоявшие на бугре, стали опускаться, и пехота не успела отойти на ½ версты от Орговского поста, а кавалерия не тронулась еще с места, как они были уже перед нею и завязали перестрелку. Вся наша кавалерия построилась впереди Орговского поста на правой стороне оврага и ручья, текущего по дну ущелья: сотни лавами, казаки на правом и милиция на левом фланге. Местность здесь довольно ровная, удобная для скачек, хотя не очень широка, стесненная горами, образующими Орговскую лощину; пехота была остановлена, как шла, на левой стороне того же оврага, не принимала участия в перестрелке и была только зрительницей происшедшего здесь кавалерийского, совершенно в азиатском вкусе, дела. Густая цепь казаков и милиционеров была вызвана и перестреливалась с башибузуками, расстояние между ними было около 400 шагов. Всадники с обеих сторон выскакивали шагов 50 вперед, делали выстрел и возвращались в цепь, заряжая ружье; несколько башибузуков спустились в овраг, где бежал источник, против правого фланга нашей кавалерии, и оттуда стреляли вдоль ее фронта; от них также отстреливались. Потом наши милиционеры с гиком и криком «ура» бросались вперед в шашки, и проскакав шагов сто, останавливались и возвращались; пока они скакали вперед, башибузуки обращались в бегство, потом останавливались, поворачивали, бросались в свою очередь на наших с гиком, и, проскакав также около 100 шагов, останавливались и стреляли. Эти атаки повторялись несколько раз, но расстояние между нашими и башибузуками не уменьшалось, атаки и перестрелка производилась издали. Здешние азиатцы всякое дело делают с необыкновенным шумом и криком. И у нас, и у турок слышались со всех сторон гиканье, возгласы и неизбежные ругательства. Выстрелы гремели без умолку, пули свистели кругом, пыль и дым смешались. Можно было подумать, что дерутся сто тысяч чертей с неимоверным ожесточением. Но на земле не валялось ни одного убитого, не было видно ни одного раненого, кровь текла, однако же, с нескольких легко раненых лошадей, которые могли продолжать скачку. Перестрелка эта могла бы продолжаться долго. Полковник Хрещатицкий наконец скомандовал казакам в пики; сотни тронулись лавами и поскакали на башибузуков, которые тотчас же поворотили, обратились в бегство, рассеялись частью по окрестным покатостям, частью на дороге и остановились, когда были уже далеко от наших. Кавалерии велено было продолжать отступление, и пехота опять тронулась. Но когда наша кавалерия начала движение и поравнялась с Орговским постом, башибузуки опять быстро спустились к ней и насели на хвост ее колонны. Она должна была остановиться, и перестрелка опять загорелась. Башибузуки не отвязывались от нас. Время подходило уже к сумеркам. Чтобы отделаться от них, начальник отряда выдвинул на край оврага ближе к правому флангу нашей кавалерии два орудия. Выстрел загремел между горами, граната лопнула между башибузуками. Они, как стая птиц, рассеялись в разные стороны. Потом раздался другой и третий выстрел, та же суматоха между башибузуками повторилась, ружейный огонь замолк. Кавалерия наша отступила от Орговского поста, не преследуемая более ими, и весь отряд возвратился на свои места к Игдырю, когда уже стемнело. Когда мы отошли от Орговского поста версты две, башибузуки бросились в овраг к воде, они и лошади их не пили почти целый день.

Надо отдать полную справедливость башибузукам. Не делая особенных подвигов, всегда готовые рассеяться при малейшем решительном наступлении нашем, они, однако же, действовали молодцами. Теперь их было не более 500 человек против нашего отряда, в котором находилось 1000 человек одной кавалерии. Они отошли от границы 9 верст, не имели никаких подкреплений, не имели даже возможности напоить своих лошадей, утомленных движением в горах в знойный день, потому что источник воды был в нашей власти, – и решились атаковать нас, не отставали от нас до возможности, с примерной настойчивостью. Они не опасались и не рассчитывали, что у нас одной кавалерии было вдвое более, чем у них, что наши лошади отдохнули и были напоены и что мы могли бы гнать их 9 верст и могли, вероятно, догнать и изрубить хотя часть. Может быть, скажут, что это было с их стороны неблагоразумие, однако же, оно достойно похвалы. Башибузуки сделали все, что следовало и что могли сделать, и имели право гордиться своими действиями 23 июня. Я видел башибузуков в схватках несколько раз и после, участвовал также на войне с горцами Кавказа, имеющими военную репутацию гораздо выше, чем башибузуки, – и решаюсь при этом сказать, что, по моему мнению, в сущности, нет большой разницы между кавказскими горцами и турецкими башибузуками, хотя первые несколько превосходят последних. И те и другие вообще очень малогодны как войско, храбры только при отступлении от них, одинаково животолюбивы, нейдут на открытую опасность, не имеют дисциплины и не способны атаковать пехоту, готовую встретить их. Разница между ними та, что горцы вооружены гораздо лучше и все имеют хорошие ружья; они имели прежде положительное преимущество над нами – в верности стрельбы и дальности полета пуль, и действуют в стране, знакомой им как родина, гористой и покрытой густым лесом, где для них встречаются прикрытия на каждом шагу и возможность наносить урон нечаянными нападениями, самыми опасными на войне. Выходя из своих домов на близкое от них расстояние, горцы одеты легко и могут настойчиво, неутомимо действовать и преследовать неприятеля, пешие и конные, смотря по надобности. Вооружение, образ действий и главное – местность делали их гораздо опаснее для нас, чем были башибузуки, а вооружение нашей пехоты на Кавказе до 1857 года, можно сказать, одним холодным оружием, позволяло им выказывать неопасное геройство и подъезжать смело на десятки шагов к фронту батальонов. До 1857 года они действовали против нас, наседали на нас, так же как теперь башибузуки постоянно во время наших отступлений, которые были неизбежны при тогдашних наших действиях, не как отступления от неприятеля, а как возвращение из экспедиций и набегов на места прежней стоянки. При преследовании отступающего неприятеля и трус делается храбрым. В наступлении дух войска растет и увеличивается, как снежный шар или как водяной поток; обыкновенное наступление иногда по силе увлечения невольно превращается в отчаянную атаку, отступление – в кажущееся или невольное бегство. Преследующий с боем может считать свои силы вдвое увеличенными, отступающий – вдвое уменьшенными; хорошее отступление – самое трудное дело на войне. Без сомнения, как горцы Кавказа, так и народы Азии, из которых собирают башибузуков, могут иметь и имели в своей жизни эпохи особого фанатизма, делавшего их героями; я не говорю об этих исключительных положениях. Кавказские горцы защищают свою родину, что должно бы одушевлять их более башибузуков и отклонить всякую мысль и возможность сравнения их с башибузуками, но сходство, т. е. одинаковая малогодность их как войска, существует даже и в этом настоящем положении. Наша милиция была очень довольна этим делом, пехота, состоявшая из кавказских боевых батальонов, напротив, недовольна. Не входя ни в какие рассуждения, что нам без возможности переходить границу, было совершенно напрасно трудиться и тратить время и порох на скачку и перестрелку с башибузуками и что надобно было наконец воротиться ночевать в Игдырь, и не зная общих распоряжений о действиях отряда, пехотинцы говорили, что стыдно отступать от этой сволочи, как они называли башибузуков, и что надобно было бы проучить их. Несмотря на это, кроме пользы обстреливания войск и приучения их к пулям и военным опасностям, выгода общая нам и неприятелю, – дело 23 июня и возвращение наше к Игдырю были очень полезны собственно для Эриванского отряда в другом отношении, как мы увидим после. Не знаю, принесли ли эти движения какую-нибудь пользу для наступательных действий Александропольского отряда. Я полагаю, что в эту войну вообще выказалось здесь большое уважение к маневрам и убеждение в пользе движений и действий без боя и в возможности достигнуть ими какой-либо цели. У турок эта система была развита еще более. Они, как мы увидим, в продолжение войны очень часто употребляли угрожающие движения, распространение пугающих слухов и другие угрозы издали, без решительных сражений. Может быть, и мы и они действительно достигали, в некоторой степени, своих целей.

Турки, без сомнения, были довольны 23 июнем еще более, чем наша милиция, и имели полное право быть довольными. Командир Баязетского корпуса, вероятно, донес если не о блестящей победе, одержанной им над Эриванским отрядом, то по крайней мере о храбрых действиях, которыми он отразил этот отряд, намеревавшийся проникнуть в Турцию, и заставил его возвратиться в свои пределы. На другой день утром в разных местах Эриванской губернии, лежащих ближе к границе, слышали пушечные выстрелы в Баязете и насчитали их около 100. Лазутчики вскоре объявили нам, что стреляли в радость победы, одержанной над нами, и в честь прибывших из г. Вана 4 тысяч пехоты на усиление Баязетского корпуса.

После этого дела мы стояли у Игдыря до половины июля в бездействии. Башибузуки показывались несколько раз в горах на пространстве между с. Кюллюком и Кульнами; в местах, отдаленных от нашего отряда, немного пограбили и захватили несколько армян. Одна шайка переправилась даже чрез Аракс в Сардар-Абадский участок. Для преследования их послали около двух сотен казаков и милиционеров; часть успели догнать и захватили двух человек, остальные спаслись. Одни только внутренние беспорядки тревожили нас. Спокойствие в крае поддерживалось поблизости войск, но в отдалении, в разных местах Эриванской губернии, происходили случаи, продолжавшиеся беспрерывно еще с прошлогодних осенних беспорядков после вторжения турок, – хотя неважные, но показывавшие сомнительное положение края и возможность волнений, особенно если бы наши действия были неудачны и дурны.

В настоящем положении, во время войны, когда страсти разгораются, малейшее неудовольствие находило много средств для выражения и широкое поле для разгула. Недовольные, если не могли найти поддержку в турецких войсках, то всегда могли бежать к ним. Здесь было труднее, чем в внутренних русских губерниях, сохранить безукоризненное справедливое управление. У азиатцев нравственность, понятия о чести и долге далеко ниже европейских. Русскому и в голову не придет того, что азиатец считает дозволенным и не бесчестным. Здесь грабеж и разбой считаются молодечеством, убийство врага – правом; совесть не укоряет убийцу в сделанном им преступлении. Здешние христиане, находясь в подданстве у мусульман, усвоили отчасти многие их обычаи. Жители не отвыкли еще от древних правил турецкого и персидского правительств, когда жизнь и собственность их зависели от произвола нашей и сардарей; наклонные к унижению, они сами развращают своих начальников. При отсутствии сознания своего долга каждый хочет откупиться от исполнения обыкновенных гражданских обязанностей и повинностей. Обычай, приходя к начальнику и вообще ко всякому старшему с просьбой – приносить подарок, бешкеш, считается приличием, долгом, самым обязательным правилом. Не взять подарка – значит обидеть дарящего. Незнание русского языка, русских законов и обычаев ставит жителей еще в бо́льшую зависимость от ближайших к ним чиновников, – которые также почти все здешние уроженцы, преимущественно армяне и грузины, выучившиеся по-русски, – и может предоставить тысячи мелких случаев для неприметных злоупотреблений. Войска в сношениях с жителями должны были обращаться во всем к посредству участкового начальника; без него ничего нельзя было купить. До прихода войск жители вовсе не продавали многие вещи и, не зная ценности им в деньгах, действовали робко, опасались быть обманутыми или вовсе не получить плату. Торговли в крае почти не было. Чтобы купить курицу, яйца, сено, ячмень, рогатый скот и пр., деньги обыкновенно отдавали чиновнику, по его назначению; он доставлял все в исправности, а расплачивался, как знал. Войска старались входить в ближайшие прямые сношения с жителями и впоследствии мало-помалу приучили их продавать свои произведения прямо себе, без посредства чиновников. Высшие начальники, которые из русских, не зная здешнего языка, при всем желании открыть зло, встречают в этом большие затруднения по одной недобросовестности переводчиков, которые, переводя, иногда лгут с неимоверной наглостью. От персиянина и армянина трудно допытаться правды: он желает прежде всего угодить вам и на сделанный ему вопрос отвечает вежливо и смиренно вопросом: «Как прикажете отвечать?» Иногда начальник знает верно, что такой-то дал взятку такому-то и за то-то; призывает первого, уговаривает сознаться, обещает ему, что он за это не ответит; объясняет, что он дал взятку напрасно, что его дело справедливо и решено уже давно в его пользу. Персиянин почтительно кланяется, приложив руку к сердцу, и божится, что он взятки не давал, но в его глазах видно смиренно-насмешливое подозрение, которое говорит: «Знаем тебя! Не обманешь!» Я упоминал прежде, что много мусульман перебежало в Турцию: все охотно доставляли туда тайно продовольствие. Во многих местах вспыхивали беспорядки, которые, к счастью, ограничивались одиночными случаями и прекращались. И этими беспорядками мелкие чиновники иногда играли, как огнем дети. Эриванская губерния была на военном положении и в этом отношении зависела от начальника Эриванского отряда. Генерал барон фон Врангель иногда получал от уездных и участковых начальников донесения, что случился такой-то беспорядок: татары или курды ограбили дом в таком-то селении; что доносивший тотчас принял энергические меры, вооружил команду и прекратил беспорядок. Иногда оказывалось, что беспорядка вовсе не было или он представлен совершенно в ложном виде и ему ошибочно или умышленно придан политический характер. Эти происшествия приводили нас в негодование и пугали. Мы имели перед собой турок, против которых хотели действовать, и должны были ожидать, что в тылу у нас, в самом крае, вспыхнут возмущения, которые поставят нас в самое неприятное положение. Для примера приведу один случай, наделавший наиболее шума.

Гражданское начальство получило донесение, что турки опять распространяют между народом Эриванской губернии прокламации, которыми приглашают мусульман к восстанию, и что прокламации эти ходят в Нахичеванском уезде. Нельзя отвергать, чтобы турки не употребляли способа прокламаций для волнения нашего края, но никто из жителей не был уличен в распространении их, и многие были убеждены и говорили, что все дело о прокламациях – ложь и выдумка. Для расследования о них был, однако ж, командирован в конце июня или начале июля 1854 года один чиновник из армян. Впоследствии генерал барон Врангель послал в Нахичеванский уезд служившего в отряде офицера из местных почетных жителей, человека добросовестного и хорошо воспитанного, для тайного разузнания этого дела, и от него мы узнали, что оно произошло следующим образом. Доставленные им сведения, впрочем, подтверждались и другими. Гражданский чиновник, командированный на следствие, приехал в Нахичеванский уезд к коротко знакомому своему Ширин-Султану, одному из почетных и зажиточных жителей уезда. Ширин-Султан принял и угостил его. За бутылкой вина чиновник откровенно признался, зачем он приехал; объявил, что многих жителей подозревают в принятии и распространении турецких прокламаций, назвал по именам наиболее богатых и просил Ширин-Султана содействовать ему в разъяснении дела. Ширин-Султан отвечал, что слух о прокламациях ложен, и отказал наотрез. Оба были навеселе, между ними завязался спор, кончившийся дракой. Ширин-Султан избил чиновника, который, вырвавшись из его сакли, бежал в соседнюю деревню, оставив свою шапку, лошадь и весь багаж, и тотчас донес, что Ширин-Султан, при требовании показать прокламации турок, хотел убить его, отнял у него лошадь и все вещи, и сам он едва успел спастись. Послали команду солдат схватить Ширин-Султана, но он, сознавая свою вину в драке с чиновником, бежал в горы, взяв с собой все свое семейство. К нему бежали несколько человек, преимущественно его родственников. Сформировали еще другую команду из вооруженных жителей и казаков, до 250 человек, и против Ширин-Султана открылись действия, чтобы его поймать и рассеять его шайку. Начальнику Эриванского отряда донесли об этом происшествии как о бунте и просили о высылке казаков. Генерал барон фон Врангель, донося о нем князю Бебутову, просил также о присылке подкреплений, для того чтобы усилить вверенный ему отряд для действий против турок и не ослаблять отделением частей для прекращения беспорядков, возникавших в крае. Князь Бебутов отвечал, что не может выслать из Александропольского отряда ни одного солдата, но командировал в состав Эриванского отряда из других мест две сотни Донского № 4 полка, о прибытии которых упоминалось выше, и разрешил взять из Эриванской крепости одну роту линейного батальона, содержавшего там караулы и занимавшегося приготовлением для нас сухарей. Не ожидая прибытия этих частей, начальник отряда командировал в распоряжение местного начальства для поимки Ширин-Султана одну сотню казаков, которые вместе с собранными прежде 250 всадниками и солдатами, высланными из Эриванской крепости, гонялись за ним несколько дней по горам. Все родственники Ширин-Султана явились к начальству, просили прощения и объявили, что они вовсе не хотели противодействовать правительству, а бежали из страха быть арестованными вместе с Ширин-Султаном. Ширин-Султана не поймали, он куда-то скрылся, а потом бежал в Персию; шайки его наконец не существовало.

Было очевидно, что некоторые так называемые политические преступления жителей вовсе неважны, как их представляли, и имеют другой характер. Почти все беспорядки происходили от племенной неприязни и от диких привычек и наклонностей к грабежу и насилию самих жителей, но в некоторых было виновато отчасти ближайшее начальство. Генерал барон фон Врангель просил эриванского губернатора взыскать строго с чиновника, виновного в деле Ширин-Султана, и внушить всем прочим быть осторожными и строго справедливыми в своих действиях, так как беспорядки, обыкновенные в мирное время, теперь могут принять опасные размеры, и прекращение их отвлекает войска от прямой их цели – действия против турецких войск, и вместе с этим предписал прекратить все розыски и преследования политических преступлений до более удобного времени. Нельзя было оставить их вовсе, потому что под названием политических преступлений были обыкновенные насилия и убийства. К жителям сделано воззвание, в котором обещалось забвение всех прошедших политических преступлений и прощение тем из бежавших в Турцию, которые не сделали убийства или грабежа, если они возвратятся в свои места. Некоторые чиновники были сменены. Жители увидели, что они находят покровителей в военном начальстве; в них явилось к нам доверие, и они толпами приходили в отрядный штаб с жалобами на чиновников или по своим частным делам. Азиатцы любят, чтобы дело решалось немедленно на месте; их по возможности и по справедливости удовлетворяли. Многие жалобы оказывались ложны и свидетельствовали только о неприязни друг к другу армян, персиян, татар и курдов. Вместе с тем действительно виновные наказывались строго. Край успокаивался. Воззвание было услышано. Многие из бежавших явились с повинною головою, а впоследствии, когда наши действия приняли другой, наступательный характер, и надежды мусульман стали оказываться несбыточными, – они возвратились почти все.

Подобное смутное положение края во время войны неизбежно, даже в более благоустроенных обществах, и надо удивляться, что здесь оно не приняло больших размеров. Везде есть страсти, личности, корысть и желание поживиться; все это скрыто и молчит, пока есть порядок; с начатием войны и разрушением существовавшей власти на каком-либо пространстве края все в нем подымается и действует, не встречая узды преступлениям. Здешние разноплеменные народы еще так дики, что и теперь готовы грабить друг друга, а прошедшие века накопили между ними много неотплаченных взаимных оскорблений и насилий. Персияне, татары, курды, турки и другие были в разное время в положении победителей и потом побежденных, или усмиренных, и не любили друг друга. Армяне готовы были употребить ложь и клевету, чтобы сделать зло мусульманам, и, пользуясь русской властью, мстить им за их прошедшие насилия и возвратить хотя кое-что из потерянного и отнятого у них прежде; магометане считали себя вполне правыми давить при всяком удобном случае эти возмущения побежденного ими прежде народа. В подобном положении средства не разбирались, и для такой вражды не было границ законных правил. Только одна посторонняя власть, одна наша сила могли помирить и держать в страхе эти неприязненные национальности, а очевидное желание наше быть справедливыми, успокаивало их. Справедливость и строгость, лучшие средства управления массою, были необходимы, и как везде и всегда, принесли пользу. Было бы несправедливо укорять в этих беспорядках собственно русское начальство, – без нас их было бы гораздо более; они возникали из самого свойства местных отношений и состояния края. Злоупотребления собственно русских чиновников, как случаи, ничего не доказывают и не могут вредить общей системе наших действий и причинам нашего влияния. Высказать это представится еще не один случай. Сколько могу судить о бывших здесь беспорядках, – я убежден, что они были неповиновение или, лучше сказать, выражение неудовольствия собственно против влияния армян и грузин, – случайное обстоятельство местного управления, а не против русской власти, – и обыкновенные хищничества, взаимные грабежи друг друга враждующих и полудиких народов.

Наконец в начале июля был получен ответ на представление 9 июня о необходимости наступательных действий. Князь Бебутов писал, что если генерал барон фон Врангель находит возможным действовать наступательно с небольшим вверенным ему Эриванским отрядом, то он в этом не препятствует, но надеется, что Эриванская губерния не останется без защиты.

В это время начинались уже самые сильные жары; зной был и днем и ночью нестерпим, комары и мошки не давали спать ни днем, ни ночью, вода в канаве возле Игдыря, которой пользовался весь отряд, была тепла, густа и вонюча; болезненность в войсках видимо распространялась; цифра вновь заболевающих каждый день увеличивалась значительно. Не было почти ни одного человека, который не чувствовал бы на себе вредного влияния климата. В припадке здешних лихорадок на человека находит иногда спячка, и он умирает в ней. Войска доставали уже с трудом фураж и топливо, край кругом и поблизости нас, разоренный турками в 1853 году, истощался все более и более. К 10 июля в отряд прибыли с остальными госпитальными вещами арбы, подряженные для подвижного госпиталя, и рота Кавказского линейного батальона из Эривани, а 15 июля – все черводарские лошади для подвижного провиантского магазина. Чиновники и медики съехались. Отряд сформировался и был готов к действиям.

Сведения о неприятеле были чрезвычайно разноречивы. Нам трудно было иметь хороших лазутчиков – армяне робки и не решались ходить в Турцию, мусульмане обманывали нас. В этом отношении неприятель имел над нами преимущество и мог знать все, что у нас делается. Башибузуки могли всегда переезжать границу к нашим мусульманам и получать от них желаемые сведения, а каждый мусульманин Эриванской губернии считал за хорошее и приятное Аллаху дело передавать о нас все, что знал. Мы стояли между мусульманским населением; жители толпами приезжали в отряд по своим делам и для продажи своих произведений. Для турка было удобно приехать вместе с другими в наш лагерь и пересчитать число батальонов, орудий и даже палаток. При этом надо заметить, что, доставляя нам сведения о турецких войсках, магометане всегда увеличивали, а армяне уменьшали число их. Первые желали им добра, пугали нас многочисленностью их и старались отклонить от решительных наступательных действий; последние желали, чтобы мы шли вперед и побили турок, и отчасти были уверены заранее в нашей победе. Башибузуки при вторжении сюда в 1853 году сделали столько зла, убийств и насилий, что армяне дышали мщением, – и оно даже мешало им рассуждать верно. Мне часто случалось слышать от армян: «Идите, идите! Вы непременно разобьете турок! Баязет будет ваш!» Но этого нельзя принимать за пророчество; они так же обнадеживали в успехе штурма Карса в 1855 году. Однако же из разных показаний можно было приблизительно заключить, что в турецком Баязетском корпусе в это время состояло: двенадцать батальонов пехоты, каждый около 500 человек, 2000 иррегулярной пехоты, в которой между прочим были негры и аравитяне, 8 орудий, 5000 башибузуков и до 5000 курдов. Баязетский пашалык лежит в Малом Курдистане, и курды кочевали не в дальнем расстоянии от Баязетского корпуса, и потому число их могло скоро увеличиваться и уменьшаться. Корпусом командовал Селим-паша.

Генерал-лейтенант барон фон Врангель назначил днем выступления 16 июля. Хотя этого никому не говорили, но некоторые предварительные распоряжения, необходимые приготовления в войсках к походу, электрической искрой разлились в отряде убеждением предстоящих дел. 15 июля начальник отряда собрал старших частных начальников, сообщил им под секретом о принятом намерении перейти в наступление и велел приготовляться к походу. Все были довольны.

Разосланной войскам в полдень 16 июля диспозицией назначалось выступить в этот день в 8 часов вечера, когда начинает смеркаться, для того чтобы скрыть движение, переночевать у Орговского поста бивуаком, не разводя огней, и выступить от него к границе следующим утром ранее, чтобы иметь возможность при движении в гору сохранить свои силы на случай встречи с неприятелем на перевале. До Орговского поста должна была идти впереди, под командой полковника Хрещатицкого, бо́льшая часть кавалерии, именно шесть сотен Донского казачьего № 23, одна сотня Донского № 4, четыре сотни конно-мусульманского № 5 полков, две сотни бекской дружины и сотня курдов; в двух верстах за нею пехота и между батальонами артиллерия; за пехотою обозы, и за ними, в прикрытии, одна сотня Донского № 4-го полка и сотня армян Тер-Грекурова. Для прикрытия движения с флангов выдвигались одновременно с выступлением авангарда, вправо против Мучинского ущелья, одна сотня конно-мусульманского № 5 полка, и влево против Хараба-бажарского ущелья одна сотня Донского № 4 полка. Им велено ночевать в горах отдельно от отряда. По выступлении 17 июля от Орговского поста кавалерия должна была, не доходя границы, разделиться на три колонны, которым следовать в близком друг от друга расстоянии: правой – из трех сотен Донского № 23 полка и сотни курдов под командой есаула Стенюкина по колесной Орговской дороге, в самое ущелье, которым эта дорога проходит на перевале, средней – из трех сотен Донского № 23 полка, двух сотен беков и двух сотен конно-мусульманского № 5 полка, под командой полковника Хрещатицкого, левее и возле Орговской дороги, по отлогому подъему, отходящему от трех отдельных вершин, которые стоят на хребте восточнее, т. е. левее главной Орговской дороги, и третьей – из одной сотни Донского № 4 и двух сотен конно-мусульманского № 5 полков, под командой войскового старшины Чернова, левее средней колонны, по горной тропинке, отходящей в 1½ версты не доходя перевала от колесной Орговской дороги к востоку, по небольшой лощине, и подымающейся на перевал левее трех вышеозначенных вершин. Сотня конно-мусульманского № 5 полка, направленная накануне вдоль Мучинского ущелья, должна была по приближении 17 июля к границе следовать по западному склону, ограничивающему Орговское ущелье, и не доходя несколько до перевала, присоединиться к колонне есаула Стенюкина, так как верховья Мучинского ущелья сближались с Орговским ущельем и на самой границе могли быть наблюдаемы с Орговской дороги. При распределении частей кавалерии в колонны имелось в виду, чтобы в каждой колонне были смешаны сотни казаков и сотни местной милиции, малонадежной не только что для действия, но даже для исполнения первоначальных распоряжений к движению. Кавалерия направлялась вперед пехоты потому, что для нас было полезно занять все высоты перевала одновременно прежде турок; подъем в гору был труден, и башибузуки поспели бы занять их прежде нашей пехоты, как бы она рано ни выступила. Таким образом кавалерия, под общей командой полковника Хрещатицкого, подойдя с трех сторон к трем отдельным вершинам, стоящим на перевале, командующим Орговской дорогою и составляющим ключ позиции, должна была занять их рано утром и удерживаться на них до прибытия пехоты, если бы и турки старались занять их, но за перевал не переходить. Можно было надеяться, что и со стороны турок поспеют к перевалу прежде одни башибузуки, которых могла легко удержать одна наша кавалерия. Местность здесь была уже хорошо нам знакома, осмотренная подробно в рекогносцировку 11 мая. Пехота должна была выступить 17 июля так же рано, следовать в общей походной колонне прежним порядком, и в случае встречи с неприятелем построиться для боя: в первой линии, под командой полковника Цумпфорта, на правом фланге 5-й батальон Мингрельского и на левом фланге 5-й батальон Тифлисского егерских полков, по обеим сторонам дороги, каждый батальон в ротных колоннах, впереди две роты и позади одна, между батальонами дивизион или вся легкая № 7 батарея, смотря по надобности; во второй линии, под командой полковника Шликевича, около 200 шагов за первой линией, на правом фланге 1-й батальон Мингрельского егерского, а на левом 1-й батальон Ширванского пехотного полков, в батальонных колоннах, и в резерве, около 300 шагов за 2-й линией под командой полковника Алтухова, 2-й батальон Ширванского полка с остальными орудиями. Обоз должен был построиться около 800 шагов за резервом или где окажется удобнее, в каре, под прикрытием шедших в резерве двух сотен кавалерии. Если бы встреча произошла за перевалом, то кавалерия должна была построиться на флангах пехоты, на уровне 2-й линии или резерва, где позволит местность: на правом фланге – колонна есаула Стенюкина и на левом средняя и левая колонны под командой полковника Хрещатицкого. Если бы встреча произошла на самом перевале, то войсковому старшине Чернову было приказано угрожать и по возможности действовать неприятелю обходом в тыл, чему местность способствовала, потому что главная колесная дорога, по которой следовала пехота с артиллерией, пройдя чрез перевал и ущелье к южному склону, поворачивает круто на восток, налево, огибает с юга часть хребта, в которой стоят три отдельные вершины, и, поравнявшись с тем местом, где на хребте стоял Чернов, поворачивает круто опять направо, на юг, и начинает спускаться по южному склону гор. На углу последнего поворота с ней соединяется тропинка, по которой шла колонна Чернова, так что тропинка эта была прямее и короче колесной дороги, хотя круче и труднее ее, а войсковой старшина Чернов, оставаясь на самом перевале, мог удобно действовать в тыл неприятелю, когда он пройдет к нашей стороне за означенный излом дороги. Но кавалерия должна была по возможности не начинать дела до прибытия пехоты, не утомлять скачкой лошадей, и если бы нельзя было ей одной удержать высоты, то отойти на фланги пехоты, как выше назначено. Бой должна была выдержать пехота и артиллерия, а кавалерия сберегать свои силы до решительной атаки всею массою, когда будет дано приказание, а главное – для преследования. Нельзя рассчитывать, чтобы иррегулярная кавалерия могла атаковать батальоны, но оставаясь в массе и порядке, она была полезна даже для одного вида, при преследовании же, несомненно, могла нанести неприятелю такой же вред, как регулярная кавалерия, и довершить окончательно его поражение. Войска взяли провианта на 4 дня, все патронные и зарядные ящики и казенные повозки: последние более для больных и раненых, по 5 палаток на каждый батальон также для больных и раненых, по одной артельной повозке на роту, маркитантские арбы и телеги, порционного скота на 4 или 5 дней, вьюки с офицерскими вещами и несколько десятков вьюков из транспортов с патронами и картечью. Из этого видно, что отряд выступил налегке; малое количество обоза было полезно по трудности движения в горах ввиду столкновения с неприятелем. Остальной обоз войск и подвижные провиантский магазин, артиллерийский парк и госпиталь оставались возле с. Игдыря. Повозки должны были построиться в каре, внутри которого на ночь, а в случае надобности и днем, могли помещаться волы и лошади. Для прикрытия этого обоза оставили одну роту 1-го батальона Ширванского пехотного полка и линейную роту, взятую из Эривани. Сотне Донского № 4 полка, выдвинутой к Хараба-бажарскому ущелью, было приказано при движении отряда 17 июля к границе оставаться на месте, наблюдать как это ущелье, так и главную Орговскую дорогу, противодействовать по возможности шайкам турок, если бы они показались в наших пределах; в случае же появления большой партии отступить к вагенбургу у Игдыря и присоединиться к ротам, оставленным для его прикрытия. Хотя двух рот и одной сотни казалось много для защиты обозов, оставленных в наших пределах в 26 верстах от границы, но нужно иметь в виду, что башибузуки и кочевавшие в Турции курды любят более грабить, чем драться, и во время боя могли броситься в Эриванскую губернию на наши обозы. Диспозиция эта во многих чертах была исполнена, в некоторых по необходимости изменилась.

Пред выступлением отслужили молебен. С самого начала движения стали встречаться остановки, изменившие первоначальные расчеты. Милиция опоздала. Передовые части отряда тронулись в 9 часов вечера. Погода днем была превосходная, небо ясно, но когда стемнело, тучи заволокли все небо, вдали послышались громовые раскаты, пошел мелкий дождик, который вскоре усилился и потом не переставал всю ночь. Ночь была безлунная, от туч потемнело так, что шли ощупью и беспрестанно сбивались с дороги. Все участвовавшие в этом движении, без сомнения, помнят особенный случай действия электричества. Когда мы стали подыматься в гору, на всех штыках и пиках показались огоньки, которые горели как свечи или раскаленные угли; движущаяся по дороге колонна в темноте казалась текущей рекой искр. Солдаты говорили, что это предсказывает большое сражение. От дождя дорога сделалась в некоторых местах грязна, орудия и повозки часто задевали за камни, торчавшие по бокам; повозки ломались, упряжь рвалась, остановки случались беспрерывно. Против всякого ожидания движение производилось чрезвычайно медленно. Кавалерия пришла к Орговскому посту около полуночи, голова пехоты только с рассветом, а хвост с восходом солнца. Пехота могла отдохнуть не более трех часов, но отдых был необходим: иногда лучше драться на дурной позиции, имея свежие войска, чем на хорошей – утомленные. Теперь было уже менее вероятно, что мы займем перевал прежде турок; кавалерия также не могла выступить слишком рано. Судя по действиям неприятеля 23 июня, мы могли ожидать, что если он не решится выйти на границу всем корпусом, то все-таки постарается занять перевал прежде нас, хотя башибузуками и иррегулярной пехотой.

17 июля с места ночлега выступили – кавалерия в 6, пехота в 8 часов утра. Только что тронулась голова колонны, как мы увидели на самом хребте перевала, на западной отдельной вершине, ближайшей к Орговской дороге, до 10 всадников и дымок от сигнальных их выстрелов; по мере того как мы подвигались, число их постепенно увеличивалось. Наше движение было открыто. Впоследствии мы узнали верно, что турки знали от мусульман Эриванской губернии о наших приготовлениях и выступлении, и даже слышали, что будто за несколько дней до нашего выступления командующий Баязетским корпусом, Селим-паша, получил от главнокомандующего Анатолийской армией, Зариф-Мустафы-паши, приказание действовать против нас наступательно. Последний слух если не верен, то вероятен, судя по наступлению турок осенью 1853 года; теперь они были сильнее, а Эриванский отряд остался почти в прежней численности. Без сомнения, эти действия были бы так же нерешительны, как и предыдущие, и ограничились бы такими же демонстрациями, какие мы делали в июне 1854 года, разве только что турки решились бы перейти границу. Как бы то ни было, но Баязетский корпус к 15 июля сосредоточился и расположился лагерем ближе к границе; четыре батальона пехоты, четыре орудия, вся иррегулярная пехота и часть иррегулярной кавалерии стали в 5 верстах от нее у д. Карабулаха, а остальные, пехота, артиллерия и кавалерия, у с. Арзапа, лежащего у подошвы Агри-Дага между Орговской и Караван-сарайской дорогами. В с. Мусуне для наблюдения за последней дорогой осталось только 300 башибузуков, а в г. Баязете какая-то часть пехоты для содержания караулов при военных складах, сосредоточенных в этом городе для всего корпуса.

Орговское ущелье, на протяжении нескольких верст не доходя гребня хребта, имеет около 1½ версты ширины, а на самом хребте и перевале делается очень узко, – и этим-то узким ущельем, по дну которого пролегает колесная дорога, нам нужно было войти в пределы Турции, и его-то, вероятно, турки будут защищать, потому что позиция здесь для них крепка, и они могли основательно надеяться остановить и отразить нас. Это последнее ущелье имеет около 400 шагов ширины и около одной версты длины; дно его ровно и незначительно склоняется от юга к северу; крутые и высокие горы, образующие его с правой, западной, стороны, лежат обширным полукружием, а восточный бок ущелья образуется горой с отдельной вершиной, одной из трех вершин, о которых упоминалось выше и которые лежат близко друг от друга в гребне хребта, восточнее описываемого ущелья. Эта левая гора от вершины до дна ущелья скалиста, обрывиста, усеяна камнями, из которых удобно сделать завалы, и труднодоступна для атаки, – на ней-то засели уже башибузуки, как в самом крепком месте позиции, командующем ущельем и дорогой. Дно ущелья идет криво, изгибаясь от нас налево, т. е. на восток, обойдя левую гору, выходит к южному склону Агри-Дага и останавливается на уступе, с которого открывается долина Баязетского санджака. На дне и на середине протяжения ущелья лежит небольшое озеро, заросшее по краям камышом; в это время вода в нем была еще годна в пищу. Озеро называется по-турецки или по-татарски, Джан-Гёл, что значит: «озеро душ»; курды выговаривают это слово: Чин-гил. От озера название перешло и на окружающие его горы. У этого-то озера и в этом ущелье произошло между нами и турками кровопролитное по числу бывших в строю сражение, названное «чингильским». Не знаю, почему дано озеру название озера душ, но если здесь прежде не было сражения, то оно дано пророчески кстати. В воображении и рассказах кочующих здесь курдов, как в песнях Оссиана, после 17 июля много душ, павших в битве, носится и стонет в тумане и облаках, которые ходят над здешними горами[2].

Когда я с тремя сотнями есаула Стенюкина въехал в ущелье, то левая гора была уже занята несколькими сотнями башибузуков, которые устраивали завалы, что показывало намерение их защищаться; к нам присоединилась вскоре сотня мусульман, ехавшая по Мучинскому ущелью. У озера было несколько десятков башибузуков, которые по приближении нашем скрылись за гору и присоединились к бывшим на вершине. Турки открыли по нам огонь, но мы держались более правого бока ущелья, а от вершины горы до этого места расстояние велико, и пули были малодействительны. Очевидно, что мы не могли уже занять гору; выбивать турок из их завалов кавалерией было бы напрасным пролитием крови. Поэтому кавалерия полковника Хрещатицкого, подойдя к подошве горы, остановилась, потом взяла вправо, вышла на колесную дорогу и соединилась с колонной есаула Стенюкина. Нам полезно было владеть хотя озером; как наши, так и турки, подымаясь несколько верст в крутую гору, будут томимы жаждой, и озеро принесет величайшую пользу тому, кто им владеет. Поэтому вся собравшаяся в ущелье наша кавалерия была поставлена ближе к правому его боку, вне выстрелов с левой горы, спешена, и часть казаков рассыпана пехотной цепью стрелков ближе к озеру, к которому она таким образом не допускала турок до прибытия нашей пехоты. Трава была под ногами; кавалерия успела отдохнуть, накормить и напоить лошадей.

Было только 8 часов утра. Я взял несколько казаков и курдов и отправился с ними далее до того места, откуда мог уже видеть южный склон гор, долину Баязетского санджака и несколько движение турецких войск. Я держался также правой стороны ущелья, и потому был в безопасности от сидевших на левой горе башибузуков, которые не смели спускаться на дно ущелья, удерживаемые выстрелами спешенных казаков. Я увидел несколько отдельных масс турецкой кавалерии, подымавшихся в гору. Около 300 башибузуков подходили к самой границе, к тому углу дороги, с которым соединяется тропинка, по которой шел Чернов, занявший уже перевал восточнее трех вершин, найденный им свободным. Небольшое число их, вероятно, внушило войсковому старшине Чернову мысль атаковать их. Я был от него в версте и видел, как он быстро спустился с своими тремя сотнями по южной покатости, атаковал башибузуков, опрокинул их, положил несколько на месте и несколько человек взял в плен. Но он, служа в Кавказском линейном войске и привыкнув предпринимать с казаками смелые действия, забыл, что теперь под его командой состоит здешняя милиция. Увлеченный успехом, он стал преследовать башибузуков далее, и в версте от перевала вдруг наткнулся на другую партию, состоявшую до 500 или более человек и подымавшуюся из-за горных уступов в том же направлении. Башибузуки атаковали его в свою очередь, бросились в сабли и пики, человек 25 казаков и милиционеров положили на месте, человек 40 армян и мусульман отрезали и взяли в плен. Взятые милиционеры не защищались, их тут же обобрали и погнали к Карабулаху; убитым и раненым, оставшимся на месте, отрезали головы, – и несколько человек поскакали с ними к Карабулаху, как с трофеями победы. Войсковой старшина Чернов был совершенно опрокинут; многие милиционеры, состоявшие под его командой, бежали и потом Хараба-бажарским ущельем ушли домой в Эриванскую губернию, распространяя по дороге слух о нашем поражении. Башибузуки преследовали Чернова до перевала, но тут остановили их крики людей, сидевших на горе, вероятно, предупреждавшие о присутствии с другой стороны нашей кавалерии. Они поворотили в гору и соединились на ней с прежде бывшей здесь толпой. Новые отряды башибузуков прибывали одни за другими, и я должен был уехать к своей кавалерии. Войсковой старшина Чернов после этого дела занял, с оставшимися с ним сотней казаков и несколькими десятками милиционеров, третью, восточную вершину, рядом с турками, перестреливался с ними издали, но не мог уже с расстроенными и утомленными своими людьми принять участия в последовавшем бое и спустился с гор только впоследствии, для преследования турок вместе с остальной кавалерией. Действия его были ошибкой и нарушением распоряжений диспозиции; в самом начале дела у нас уже почти не было трех сотен кавалерии. Взятые в плен, наши милиционеры бежали и возвратились в наш отряд в тот же или на другой день. Они рассказали нам подробности сцен, последовавших за этой стычкой. Их привезли верхом в Арзап к командиру Баязетского корпуса Селим-паше. На дороге они встретили за Карабулахом, и недалеко уже от него, батальоны и артиллерию, двигавшиеся от Арзапа, но сам Селим не выезжал еще из этого селения, где была его главная квартира, жена и гарем. Вместе с пленными принесли и отрезанные головы. Башибузуки хвастали и рассказывали, что они разбили русских и прогнали их за границу; в числе пленных находились четыре казака. Рассказ башибузуков одушевил пашу. Он хвалил их храбрость и заплатил им за отрезанные головы: за красивые давал более, за безобразные менее, за самую красивую заплатил 700 курушей (монета в 5 копеек серебром). В пылу восторга он воскликнул: «Всем идти и гнать русских до Эривани!» Распоряжение к движению пехоты и артиллерии вверх на гору было отдано только теперь.

Между тем турецкая кавалерия постоянно увеличивалась, к ней начала подходить и иррегулярная пехота. Вся левая гора густо покрылась людьми; толпы конных и пеших стали наконец наполнять ущелье и покрывать вершины гор с правой нашей стороны, и по мере увеличения их здесь постепенно подвигаться по этим горам ближе к нам, так что и с правой стороны они наконец поравнялись с нами и потом стали обходить нас. Весь горизонт перед нами покрывался мало-помалу густыми массами, как тучами, и тут уже приходила мысль, что Баязетский корпус сильнее, чем показывали сведения. Но было видно, что это только иррегулярные части Баязетского корпуса; беспорядочность расположения их нестройными толпами показывала их еще многочисленнее. Беспрерывный крик, возгласы: «Аллах» и другие переливались с горы на гору, по всему протяжению неприятельских войск. С постепенным увеличением их башибузуки делались смелее, спускались вниз по покатостям ближе к нам, залегали за камни, устраивали из них завалы и открывали огонь. Неумолкаемая перестрелка горела по всему их фронту. У нас были уже раненые и убитые, но к озеру турок не подпускали. Смельчаки пытались было подъезжать к воде, но охотники из казаков, вызванные с лучшими ружьями и винтовками, держались у озера упорно и отгоняли их своими выстрелами, ранив несколько человек. Позади нашей кавалерии был выставлен на правых высотах казачий пост собственно для наблюдения, что делается у турок; с высоты он мог видеть лучше, чем мы – находившиеся на дне ущелья. Одиночные казаки беспрестанно приезжали к нам с этого поста и передавали о прибытии каждой новой партии турок, в 500 или 1000 человек, но регулярной пехоты и орудий не видели, они еще не прибывали.

Наша пехота выступила от Орговского поста в 8 часов. Хотя погода весь день 17 июля была ясная, но от шедшего всю предыдущую ночь дождя дорога испортилась, сделалась грязна; на крутых подъемах орудия ввозили с неимоверными усилиями, часто на людях; лошади уставали и загорались, надобно было останавливаться и отдыхать на каждой полуверсте. Мы не могли бы оставить свою артиллерию, так как артиллерийский огонь был тогда единственный надежный огонь в нашем войске. С 10 часов сделалось жарко, люди выпили всю воду, взятую в манерках, – в горах не находили ее и томились жаждой. Это было первое большое движение из низменной долины Аракса, где многие люди переболели уже лихорадками, ослабели и носили в себе зародыш болезни. Отсталых было очень много; они выходили из фронта и ложились в стороне дороги, не имея сил идти далее. Это зрелище способно было внушить опасение в успехе, но к счастью нашему, вероятно, турки испытывали не менее трудностей с своими орудиями на подъеме в гору, который с юга был хотя короче, но еще круче, чем с севера. Голова переднего нашего батальона прибыла в ущелье перевала в 11½ часа, а все четыре батальона и восемь орудий легкой № 7 батареи собрались окончательно к Джан-Гёлу в 12 часов полудня; следовательно, пехота шла 4 часа 9 верст от Орговского поста до границы. Начальник отряда, видя утомление войск, чтобы иметь опору в случае надобности отступить, оставил в 2 верстах не доходя границы и ущелья, на удобном месте, шедший позади 2-й батальон Ширванского пехотного полка, четыре орудия батарейной № 4 батареи, две сотни кавалерии и весь обоз под командой полковника Алтухова, так что на перевале собралось наших войск для боя с турками только четыре батальона пехоты, из них три трехротных и один четырехротный, восемь орудий и двенадцать сотен кавалерии, т. е. до 1700 человек пехоты и 1200 человек кавалерии; по причине болезненности роты были слабы. Следовательно, если силы Баязетского корпуса простирались до 20 тысяч и он мог собраться на перевале весь, то он превосходил бы нас численностью в семь раз, что, кажется, и было на самом деле. Турецкой артиллерии, очевидно, еще не было, иначе она встретила бы наши колонны ядрами; мы все-таки прибыли прежде турков. Но теперь являлось опасение, решатся ли они вывести на перевал свою пехоту и артиллерию. Судя по огромным массам иррегулярных войск, покрывавших горы, надо было полагать, что они намерены защищать переход через границу.

Батальоны были введены в ущелье и стали в две линии в колоннах, согласно диспозиции, в нескольких саженях от озера и ближе к правым горам, где они были более в безопасности от выстрелов с левой горы, откуда производился самый сильный и близкий к нам огонь. Пехоте нужно было прежде всего отдохнуть, – так она утомилась, и потому начальник отряда велел составить ружья в козлы, снять ранцы и выслать команды с манерками за водой к озеру. Солдаты напились, закусили сухарями, легли и заснули; сильный храп поднялся кругом батальонов и, без сомнения, удивил бы турок, если бы они могли слышать его в громе неумолкавшего ружейного огня, который производился по пехоте со всех сторон густыми их толпами с величайшим ожесточением. Некоторые из заснувших вскакивали, раненные пулями, или оставались неподвижными на месте. На огонь этот с нашей стороны отвечала вызванная к самому озеру и влево против горы цепь штуцерных, сменившая спешенных казаков. Кавалерия отошла за пехоту и стала за правым ее флангом. Один дивизион артиллерии поставили за батальонами, а другой выдвинули вправо на уровень с казаками, на отлогое возвышение, отходившее от правых гор, где он был на одном уровне с позицией турок, стоявших на дне ущелья по другую сторону озера. Из этого последнего дивизиона сделали два выстрела по густым толпам, выдвинувшимся ближе к Джан-Гёлу. Перекаты эха в окружавших нас горах удесятерили гром выстрела; общий крик нескольких тысяч голосов турок, видимых и невидимых, на горах и в ущелье, был им ответом, как будто они хотели показать нам свою многочисленность. Потом в нашей артиллерии распрягли лошадей; по очереди дивизионами немного поводили их, напоили в озере и опять впрягли. Каждая лишняя минута отдыха восстановляла наши силы, отсталые постепенно подходили и присоединялись к своим ротам. Недостаток воды в горах в здешнем жарком климате представляет одно из главных затруднений в военных действиях и требует каких-либо особых мер. Впоследствии мы брали воду в бурдюках вьюками. Солдат, напившись, воскресал, озеро Джан-Гёл оказало нам большую услугу.

Прибытие каждой новой своей части турки приветствовали всеобщим возгласом. Перед толпами, стоявшими против нас на дне ущелья, стали разъезжать начальники с свитами, которых встречали и провожали громкими приветствиями. Это были крики торжества. Видя нас лежащими молчаливо на дне ущелья небольшой кучкой, окруженной почти со всех сторон густыми их толпами, турки, вероятно, считали нас пропавшими. Пальба густела, число раненых и убитых у нас увеличивалось. Наконец, в исходе первого часа общий огромный крик турок возвестил нам, что случилось что-то особенное, и вслед за тем с наблюдательного поста прискакал к начальнику отряда казак и доложил, что к туркам пришла пехота с орудием; новые гонцы с поста давали знать, один за другим, о прибытии других батальонов и орудий, безостановочно. Вероятно, турецкая пехота, подойдя к перевалу, стянулась, выстроилась под последним уступом и выходила на позицию в порядке. Вскоре мы увидели жерла четырех орудий и за ними блеск штыков; турецкая пехота с артиллерией строилась против нас на дне ущелья и поперек его, по другую сторону Джан-Гёла. Между нами было около 300 саженей расстояния. Вслед за тем раздался первый выстрел с их стороны, который толпы, стоявшие на горах, приветствовали опять громким криком. Ядро перелетело чрез наши батальоны и ударило в казаков, стоявших за правым флангом, потом другой, третий выстрел и затем орудийная пальба не прерывалась. С нашей стороны отвечал дивизион, поставленный правее пехоты. Из этого видно, что турки сравнительно более нас употребили времени для следования от Арзапа до Карабулаха и оттуда для подъема в гору; их артиллерийские лошади были мельче и слабее наших и, вероятно, останавливали беспрестанно движение пехоты. Наши пленные милиционеры, взятые в стычке из сотен войскового старшины Чернова, встретили турецкую пехоту у Карабулаха около 9 часов, после этого было отдано Селим-пашою приказание идти всем на границу. Если пехота выступила из Карабулаха в 10 часов, то она шла в гору 5 верст три часа, следовательно, медленнее нашего.

Таким образом, центр турецкого корпуса, состоявший из регулярных войск, пехоты и артиллерии, то есть самая лучшая часть его, находился против нас в глубине ущелья, как и мы – построенный поперек его; дно ущелья от озера Джан-Гёла постепенно возвышается к стороне фронта турок, но незначительной покатостью, удобной для движения строем в атаку. Фланги турок, многочисленнейшие центра, состоявшие из иррегулярных войск, были расположены под прямым углом к линии центра и выдвигались слишком вперед, охватывая нас и достигая концами до нашего тыла. Чтобы дойти до центра турок и атаковать его, нам надо было пройти более полверсты по узкому дефиле, которого бока были покрыты войсками флангов. Центр турок казался недоступен для атаки. Прежде всего представлялась необходимость, и об этом был разговор на месте, сбить прежде какой-нибудь фланг неприятеля и занять высоту; особенно казалось трудно миновать левую гору, ключ всей позиции, потому что дорога идет у самой ее подошвы, между ней и озером: заняв эту гору, мы командовали бы над центром. Но эта выгода не привела бы нас к решительным результатам. Гора была сильно занята турками, ее надо было штурмовать, лезть по едва доступной крутизне, на которой встречались скалистые уступы; засевшие в завалах и за камнями турки, имея позади себя в полной целости силы центра, без сомнения, защищались бы упорно. Турки за прикрытием защищаются всегда лучше, чем в открытом поле; мы сами во время этого штурма могли быть атакованы в правый фланг, и если бы заняли наконец гору, сбили бы с нее турок, то, вероятно, от этого успеха понесли бы большую потерю и все-таки достигли бы небольшой выгоды. Центр, т. е. пехота неприятеля, имела место отодвинуться назад и стать вне наших выстрелов с горы, но, вероятно, она отступила бы в порядке; по крайней мере, не атакованная еще, она могла сохранить порядок при своем отступлении. Мы и это назвали бы победой, и действительно она была бы победа, но Баязетский корпус был бы цел и собрал бы своих рассеянных башибузуков на низменной равнине. Поэтому начальник отряда решил: не обращая внимания на боковые высоты флангов, пройти между ними по дну ущелья ближайшим направлением и сосредоточенными силами всего отряда атаковать пехоту неприятеля. Такое действие представляло ту выгоду, что центр – вся основа Баязетского корпуса, при атаке его не мог быть существенно поддержан чересчур растянутыми по отдаленным вершинам флангами, и мы имели бы дело с ним одним. Опасность движения под выстрелами флангов также, в сущности, была не так велика, как казалась, по крайней мере не была непреодолимой, потому что иррегулярные войска турок вооружены дурными ружьями, малогодность которых мы испытали уже два раза, и огонь флангов не мог быть слишком убийственен. Опрокинув центр, мы становились этим движением в тылу левой горы, т. е. отрезывали отступление засевшему на ней правому флангу неприятеля, и могли взять его в плен. Атака центра по такому трудному ущелью была во всяком случае отчаянным действием, – потому что пройдя по нем полверсты и оставив позади себя массу флангов неприятеля, наш атакующий отряд имел бы трудное отступление, если бы не выдержал огня и был опрокинут, но зато победа над центром была окончательным решением боя в нашу пользу. Ввиду возможности отбития нашей атаки, я полагаю, что батальон и 4 орудия, оставленные в 2 верстах позади, были бы полезнее, если б были оставлены для опоры при входе в ущелье, около того места, с которого наша артиллерия открыла первый огонь.

Был час пополудни, когда турецкая артиллерия начала стрелять. Мы уже отдохнули, надо было действовать немедленно, чтобы не дать времени отдохнуть и турецкой пехоте. Генерал-лейтенант барон фон Врангель тотчас после первых выстрелов неприятельских орудий сделал распоряжения к наступлению и отдал приказание: батальонам построиться по диспозиции, выслать штуцерных и застрельщиков первой линии перед фронт, а второй линии на левый фланг; ранцы оставить на месте и начать движение по дороге. Батальоны тронулись под прикрытием учащенного огня цепи стрелков и дивизиона артиллерии, стоявшего на возвышенности за правым флангом. Так как мы могли пройти только узкой колонной между озером и подошвой левой горы, то впереди следовал 5-й батальон Тифлисского егерского полка, который, пройдя за озеро, развернулся влево от дороги; две ротные колонны впереди и третья около 50 шагов позади, за интервалом между передними; за ним дивизион легкой № 7 батареи, который, пройдя за озеро, быстро развернулся вправо и немедленно открыл огонь, за дивизионом артиллерии – 5-й батальон Мингрельского егерского полка, который, пройдя за озеро, развернулся также вправо от предыдущего дивизиона артиллерии и построился так же, как предыдущий батальон; потом следовали батальоны 2-й линии и строились за первой линией. Пока батальоны шли в узком пространстве возле озера, дивизион артиллерии, прежде расположенный за правым флангом, оставался на месте и продолжал стрелять учащенно, а когда другой дивизион выстроился за озером и открыл огонь, тогда предыдущий дивизион прекратил огонь, рысью догнал батальоны, потом въехал в первую линию, присоединился к находившемуся уже в ней дивизиону, и батарея под командой капитана Грищенко продолжала наступать подивизионно, производя самый частый огонь, сначала ядрами, потом гранатами и, наконец, картечью. Одновременно со следованием головного батальона левее озера, пять сотен есаула Стенюкина рысью обогнули озеро с правой его стороны и стали сначала на правый фланг первой линии, а потом следовали на уровне второй линии, а когда по дороге прошли и выстроились за озером все батальоны, тогда и главная часть кавалерии, под командой полковника Хрещатицкого, проскакала по дороге под огнем турок с левой горы и выстроилась лавами на левом фланге второй линии пехоты.

Сначала, когда войска после отдыха стали строиться, то турки полагали, как мы узнали впоследствии, что мы намерены отступать, и громкий крик опять поднялся из рядов их, но когда движение наше обозначилось вперед, то наступило на короткое время молчание, потом вдруг открылся опять страшный батальный ружейный и пушечный огонь с высот и из центра их; кругом нас будто загорелось. Турки, занимавшие высоты флангов, не скрывались более за камнями, спускались ближе к нам и поражали нас навесно, особенно с левой горы; от последних отделывались и удерживали их стрелки второй линии, которые прикрывали нас сначала с левого фланга, а потом с тыла, по мере того как мы подвигались вперед и оставляли эту гору за собой, но турки не решались спуститься с высот на самое дно ущелья и броситься в сабли. Наше наступление производилось быстро, ускоренным шагом. Мы сходились с неприятелем, производя также беспрерывный огонь артиллерией и цепью. Пальба с обеих сторон была оглушительная, слившаяся в один беспрерывный гул. Ядра и гранаты бороздили землю, картечь свистела как порывы ветра. Люди падали и оставались на месте; колонны шли далее, шагая через убитых. Начальник отряда, имея в виду, что нас мало и относка раненых на перевязочный пункт отняла бы много рук из батальонов, отдал приказание не подымать раненых, – несколько лишних десятков умерших от позднего подания помощи ничего не значили в общем итоге потери, когда каждый удачный неприятельский выстрел вырывал из фронта такие же десятки, и раненые могли быть убитыми. Самый сильный огонь принял на себя 5-й батальон Тифлисского егерского полка, шедший в голове, когда отряд двигался еще колонной, и потом на левом фланге 1-й линии. Ряды его сильно редели. Одним картечным выстрелом свалило командира этого батальона, подполковника Сакена, и ехавших за ним батальонных адъютанта и горниста; все думали, что он убит, но оказалось, что с него сорвало только фуражку и убило под ним лошадь, сам он остался цел, вылез из-под лошади, догнал свой батальон и продолжал идти впереди его. Более всех потерпела шедшая впереди, а потом на левом фланге, рота поручика Жукова; из нее более половины людей легло на месте. Когда мы сблизились с неприятелем на 200 шагов, нам открылся весь фронт его. Средние батальоны первой линии стояли развернутым фронтом, фланговые в колоннах, в интервалах между батальонами и немного впереди их; четыре орудия за первой линией, немного на покатости, обращенной к югу, стояла пехота второй линии, и, кажется, кавалерия, что трудно было рассмотреть за дымом. По мере того как мы сближались с неприятелем, ротные колонны каждого батальона первой линии, как бы по чувству осторожности и самосохранения, сами сближались между собою; интервалы между ними уменьшались, задние роты вошли в первую линию, и когда мы подошли к неприятелю близко, то они почти совсем сомкнулись для согласного удара. Артиллерия наша наступала наравне с пехотой между батальонами 1-й линии в упор с неприятелем. Минута атаки в штыки наступила. Раздался бой барабанов, потом команда: «На руку!» Штыки склонились. Раздалось «ура» – и три тысячи голосов подхватили этот клич нашего рукопашного боя; громадный потрясающий звук удесятерился эхом. Перестрелка мгновенно прекратилась, и последние картечные выстрелы турецких орудий были заглушены ударом штыков и стоном умирающих. Казаки под командой полковника Хрещатицкого и есаула Стенюкина выскакали во весь карьер на фланги пехоты первой линии и в одно время с нею бросились в пики на орудия и на неприятельские батальоны. Рукопашный бой был делом одного мгновения; артиллеристы и передние люди турецких батальонов, не успевшие бежать, легли под штыками и пиками; но вся масса, все задние люди и вся вторая линия не выдержали, не дождались удара и обратились в бегство. Напрасно некоторые турецкие офицеры хотели остановить бегущих и махали саблями; ужас овладел всеми, и ничто не могло остановить их. Многие бросали ружья, бежали как сумасшедшие подняв руки кверху, не видя, куда они бегут, и падали с крутизны изрытого оврагами южного склона. В недальнем расстоянии за тылом турецкого центра был глубокий овраг; колесная дорога шла от расположения их пехоты к востоку, огибала вершину этого оврага и поворачивала опять на юг по довольно крутой покатости. На дорогу попала часть пехоты и кавалерия второй линии, остальные были все опрокинуты в овраг, до которого преследовали и кололи их наши батальоны первой линии. Здесь начальник отряда остановил преследование и воротил пехоту к своим орудиям, которые с высот, занятых ими, продолжали стрелять вслед бегущих. Часть турок бросилась по дну оврага и рассеялась вправо, часть поднялась на левую его сторону и бежала по склону, по которому спускается дорога к Баязету; здесь их преследовала одна наша кавалерия под командой полковника Хрещатицкого, преимущественно казаки Донского № 23 полка и беки, к которым присоединился и войсковой старшина Чернов, спустившийся с остатками своих сотен с перевала, где он оставался зрителем битвы до тех пор, пока батальоны взяли на руку. Вся южная покатость гор покрылась густыми толпами бегущих, которых гнали и кололи казаки; наши сотни исчезали в массе рассеянного неприятеля. Преследование продолжалось версты три, потом начальник отряда воротил и кавалерию на гору. Четыре турецких орудия с зарядными ящиками, стоявшие на позиции, остались в наших руках. Остальные четыре орудия, находившиеся в Баязетском корпусе, вероятно, по причине утомления лошадей, были оставлены Селим-пашой в начале подъема от Карабулаха под прикрытием какой-то части. Может быть, паша хотел также иметь в них опорный пункт в случае разбития главных сил, но когда эта оставленная часть увидела центр бегущим, то бежала сама, не дожидаясь нас, и рассеялась; орудия, однако же, были увезены. Наша 2-я линия не успела принять участия в атаке штыками; батальоны ее оставались в сомкнутых колоннах, шли за батальонами первой линии и были остановлены на самой позиции турок, где стояли их орудия и остановились наши.

Опрокинув центр, мы находились уже в тылу флангов турецкого корпуса. Люди левого фланга должны были бы спускаться к Карабулаху правее нас под нашими выстрелами, и потому они бросились бежать горами к западу, по направлению к Караван-сарайскому перевалу, и потом спускались в низменную долину Баязетского санджака, где находили удобнее. Но левая от нас гора, бывший, или казавшийся ключ турецкой позиции, занятая правым их флангом, была уже в нескольких стах шагах позади нас; сидевшие на ней турки были совершенно отрезаны и могли бежать только в одну свободную сторону, в Эриванскую губернию. Однако ж часть людей, бывшая на южной покатости горы, бросилась к стороне Баязета, несмотря на то что впереди их гнали уже турок казаки и что они должны были бежать мимо нашей пехоты. Чтобы остановить их, были выдвинуты влево два орудия со стрелками; часть бегущих была перебита, некоторые успели пробежать и потом частью спаслись, или наткнулись на возвращавшихся казаков, остальные воротились на гору. Когда первая линия была собрана к своей артиллерии и было сделано распоряжение о возвращении нашей кавалерии, генерал барон фон Врангель направил для атаки этой горы из второй линии три роты 1-го батальона Ширванского пехотного полка и одну роту 1-го батальона Мингрельского егерского полка отдельными ротными колоннами, так чтобы охватить гору с трех сторон от турецкой границы. Первые три роты полезли с южной и восточной, последняя с западной стороны; впереди их рассыпали стрелков. Подъем был очень крут, особенно с запада. По мере того как роты подымались, турки, рассеянные по покатости горы, отступали кверху, надеясь найти спасение на вершине. Вся толпа эта, видимо, не думала уже защищаться, но некоторые, большие фанатики или одуревшие со страха, спрятавшиеся за камнями, стреляли в наших подымавшихся стрелков в упор. Это ожесточало солдат; встречавшихся за камнями и бежавших догоняли и кололи штыками или подстреливали. Наконец вся толпа, бывшая на горе, собралась на вершине, куда за последними людьми взлезли из-за последних уступов и наши солдаты. Турки бросили оружие, подымали руки к небу и просили пощады. Я отправился с этими ротами именно с целью – по возможности спасти турок, опасаясь, что их всех переколют или разгонят по горам Эриванской губернии, где было бы трудно преследовать их. Нам надо было поболее пленных, как более фактическое доказательство победы, и в особенности для того, чтобы показать их жителям Эриванской губернии. Я кричал солдатам: «Не бить больно! Довольно! Берите в плен! Нам надо больше пленных!» – и въехал в толпу турок. Солдаты остановились. Ближайшие ко мне турки, видя, что я распоряжаюсь в их пользу, бросились под мою защиту, сбились около меня густой толпой, кричали, прося пощады, кто мог схватился за повода и стремена, за гриву и хвост моей лошади, за мои руки и ноги, за все, за что можно было уцепиться, надеясь, вероятно, что их не оторвут от меня. На всех лицах, окружавших меня, выражался ужас; глаза бегали как у помешанных; многие плакали и тряслись, как в лихорадке. Один только дервиш, как после узнал я о его звании, сел на землю, опустил голову и ожидал спокойно своей участи. Всех их собрали, обезоружили и повели вниз к отряду.

Когда мы подымались еще на эту гору, я видел, что несколько десятков конных турок, с тремя значками, бросились отсюда к северо-востоку, в Эриванскую губернию. В той стороне, на третьей вершине горы, мы видели другую большую толпу, это были всадники конно-мусульманского полка, армяне и татары из сотен войскового старшины Чернова, которые после стычки его с турками в начале дня оставались на перевале, не хотели более принимать ни в чем участия, и когда Чернов бросился с некоторой частью своих людей для преследования турок вместе с остальной нашей кавалерией, то остались на месте, отговариваясь, что лошади их устали и не могут тронуться с места. К ним присоединились отставшие милиционеры и от других частей, а также конные жители Эриванской губернии, которые следовали за отрядом издали, чтобы посмотреть с окрестных гор на сражение. Вся эта толпа, без сомнения, бежала бы, если б счастье осталось на стороне неприятеля. Толпа башибузуков с тремя значками, спасавшаяся от наших рот, бросилась к этой толпе милиционеров, надеясь найти в своих единоверцах если не спасение, то пощаду жизни. Милиционеры действительно не били их, но обобрали совершенно. Подымаясь на гору, мы видели, как они обирали башибузуков, снимали оружие и платье, шарили в карманах, раздевали почти догола, если рубашка была хороша и привлекла их жадность. Обобрав совершенно и взяв три значка, они погнали башибузуков в противоположную от нас сторону, по направлению к Арарату. Не знаю, что они хотели с ними сделать, вероятно, они после отпустили бы их. Я поскакал за ними с несколькими бывшими со мной казаками, догнал в 1½ или 2 верстах, побранил милиционеров и воротил их вместе с пленными в отряд.

Сражение началось в час; решительная битва продолжалась не более ½ часа и кончилась совершенно в три часа пополудни. Мы одержали полную победу. В наших руках остались 4 орудия, 23 знамени и значка, 400 человек пленных, множество ружей, пистолетов, барабанов, патронов и лошадей. Поле сражения, где произошла атака турецкого центра, южная покатость, по которой преследовали турок на протяжении трех верст к Карабулаху, все окрестные возвышенности и овраги, особенно левая гора, были усеяны трупами убитых и ранеными турками. Посланные офицеры с командами для поднятия раненых насчитали убитых и раненых турок около 2000, и это число, судя на глаз по массе лежавших, казалось верно. Но главная, более блестящая, сторона победы состояла в том, что неприятельский корпус не только что был разбит, но совершенно рассеян. Мы видели, что его люди разбежались во все четыре стороны, и не осталось ни одной сомкнутой части; корпус не существовал совершенно в прежней силе и значении, а в уменьшенном числе долго не мог быть собран. Нравственная выгода победы превышала материальную. Баязетский санджак и за ним другие турецкие области открывались нам на значительное пространство, а Эриванская губерния обеспечивалась от всякой внутренней и внешней опасности.

Потеря с нашей стороны была значительна, пропорционально численности отряда, и состояла из 430 убитых и раненых, и 300 человек выбывших из строя, – последними были преимущественно милиционеры, разбежавшиеся в продолжение дела в разные стороны по Эриванской губернии и взятые в плен в стычке Чернова. Следовательно, вся потеря составляла ¼ часть людей, участвовавших в сражении. Существенную потерю понесла пехота, и в ней более всех 5-й батальон Тифлисского егерского полка. Но потеря эта не была опасна и нисколько не ослабляла силу отряда. Батальоны были такие же, как прежде, и отряд мог бы выдержать еще не одно такое сражение. Убыль милиционеров не составляла большой важности и могла быть скоро пополнена. Легко раненные казаки и пехотинцы не хотели оставлять рядов, и их перевязывали в батальонах и сотнях. Победа возвышает дух. Все предвидели дальнейшие движения, не хотели отставать и желали быть участниками хотя нравственных удовольствий, которые должна была предоставить нам выигранная битва. В нашем положении одно уже свободное вторжение в неприятельскую землю была награда победителей, потому что в этом каждый солдат видел свое достоинство и наше превосходство: «Попирать землю врага, как говорится, есть наслаждение!» Начальник отряда генерал-лейтенант барон фон Врангель, – которому принадлежит вся честь победы, потому что действия производились не по приказанию старшего начальника, а по его собственному убеждению и решимости, и потому что предприимчивость и решимость на битву, при такой огромной несоразмерности сил, какая была между нами и турками, составляет, как великий труд души, одно из важнейших достоинств военного и всякого другого звания человека, – был также ранен в ногу, но не хотел оставлять отряда.

Мне случалось после слышать рассказы турок, бывших в этом сражении, и объяснения ими причин нашей победы. Они говорили, что мы лезли вперед как сумасшедшие; другие полагали, что мы навели на них какое-то колдовство, очарование, от которого они обеспамятели и ничего не видели. Некоторые из пробегавших в ночь с 17 на 18 июля, или на другой день сражения утром, мимо армянского монастыря Сурб-Оганеса, находящегося в Турции, в 60 верстах от поля сражения, рассказывали монахам, что когда загремело между горами наше «ура!» и они вдруг увидели близко от себя чертовские, как они выражались, рожи русских солдат, то после этого ничего уже не помнят, что было, не знали, что делают и куда бегут, и опомнились только к вечеру, далеко, когда убедились, что русские за ними не гонятся. Наше спокойствие целый час под пулями, когда мы отдыхали, потом молчаливо-упорное наступление под градом пуль, ядер и картечи чрез узкое ущелье, из которого мы вышли как из жерла пламени и дыму, и потом громкое «ура!» перед самым ударом в штыки, возвещавшее решимость на смертельный, невозвратный бой, – все это навело на турок очарование ужаса. Войсковой старшина Чернов и другие находившиеся с казаками и милиционерами на третьей вершине, влево от ущелья, были зрителями нашей атаки центра и всего поля сражения, которое было под ними как на ладони, и рассказывали нам после свои впечатления. По словам их, с этой сценой не может сравниться ни одно зрелище оперы с самыми великолепными декорациями. Мы выдвинулись из ущелья, за южные покатости горы, окруженные кольцом дыма и огня наших застрельщиков и орудий и охваченные еще более широким кругом густого дыма турецкого огня, в котором как в облаке горела беспрерывно молния выстрелов. У зрителей замирало сердце и захватывало дух, когда неприятельская картечь или ядро раздваивали нашу маленькую ротную колонну и в ней виделся промежуток, но колонна смыкалась и шла. Потом раздалось «ура!», все смешалось и покрылось облаком дыма и пыли; ничего не было видно. Минута сомнения и ожидания была страшная. Наконец вдруг раздался между нашими милиционерами, смотревшими также с этой горы на сражение, общий крик: «Осман бежит! Осман бежит!» Черные массы неприятеля рухнули, как горный обвал, и рассыпались в бегстве по южному склону.

Вспоминая прошедшее, я убежден, что если бы не было дела 23 июня и тогдашнего возвращения нашего к Игдырю, которое могло казаться отступлением и одушевило башибузуков, и потом, главное, если бы не было успеха их над сотнями Чернова утром 17 июля, когда вид взятых в плен людей и отрезанных голов одушевил Селим-пашу и заставил его решиться идти со всем отрядом на границу, то, вероятно, даже верно не было бы и сражения 17 июля, особенно в таких размерах, в каких оно произошло. Все трудности и неудачи перед сражением, даже то, что мы опоздали к перевалу и наша кавалерия не могла занять его прежде башибузуков, – обратились в нашу пользу. Без них Селим-паша не решился бы вывести в бой свой корпус и остался бы с пехотой и артиллерией внизу на равнине, наша встреча на перевале ограничилась бы одним делом с башибузуками и даже победой над ними, Селим-паша отступил бы с пехотой в порядке к Баязету, и я не знаю, что были бы тогда наши действия и чем бы они кончились. Сосредоточение всего турецкого корпуса на границе дало нам возможность разбить его весь наголову и решить все эти вопросы одним ударом. Вот от чего иногда зависит сцепление событий и участь воюющих сторон. Если бы Селим-паша отступил к Баязету, имеющему укрепленный замок, то мы, без сомнения, не решились бы брать его; такие действия, как видно, вовсе не входили в план войны князя Бебутова. Наш отряд имел назначение охранять Эриванскую губернию и был мал, чтобы разделиться: одну часть оставить для защиты наших границ, а с другой идти к Баязету, потому что, двигаясь к этому городу, мы отдалялись от наших пределов и открывали их курдам и башибузукам. Если бы мы успели даже оттеснить одними маневрами Баязетский корпус от г. Баязета, то это все-таки не привело бы ни к чему важному, потому что мы не могли бы уйти за ним далеко и на продолжительное время от Эриванской губернии. Нравственное состояние войск и положение дел не изменились бы: неприятель сохранил бы присутствие духа и действовал бы смелее, мы должны были бы действовать осторожнее и даже не могли бы воспользоваться спокойной стоянкой в Баязетском санджаке. Без двух случаев, отступления 23 июня и разбития башибузуками Чернова 17 июля, только один способ мог приковать рассчитанными действиями счастье и победу к нашим знаменам в такой же степени, как Чингильская битва, т. е. совершенное уничтожение неприятеля и обеспечение себя, – это если бы мы перешли где-нибудь границу, стороной, не по главной, а по боковой дороге, скрытно, без обозов, и напали на турецкую пехоту у Карабулаха или Арзапа, так чтобы не дать ей времени отступить в порядке, а разбить и рассеять ее. Мне кажется, это предприятие не было бы опасным и рискованным; вся трудность заключалась скрыть свое движение, а напав неожиданно, мы разбили бы турок еще вернее, чем в сражении 17 июля. Если бы мы были открыты и пехота неприятеля успела бы отступить в порядке, то мы от этого ничего не потеряли бы; башибузуки нас не съели бы, как говорится, и мы возвратились бы опять в Эриванскую губернию. Повторяю, действия Чернова были ошибкой и нарушением диспозиции, но без этой ошибки не было бы Чингильской битвы и ее последствий, и потому не только извиняешь ее, но и невольно подумаешь, что в ошибках храбрости все-таки бывает какая-нибудь польза.

Когда бегущие турки исчезли из наших глаз за Карабулахом и на поле сражения все было кончено, войска расположились бивуаком; пехота и артиллерия стали на том самом месте, где стояла турецкая пехота и артиллерия во время боя, и откуда была видна долина Баязета, а кавалерия и перевязочный пункт позади пехоты, возле озера Джан-Гёла. Послали за батальоном и обозами, оставленными в 2 верстах, и в вагенбург к Игдырю с известием о победе и с приказанием прислать необходимые предметы, патроны, заряды, провиант и прочее, и порожние арбы подвижного госпиталя для отвоза в Эривань раненых. Батальон и остальные с ним части вскоре прибыли и присоединились – пехота к пехоте, кавалерия к кавалерии, а повозки к своим частям. В то же время были посланы команды для поднятия раненых на поле сражения и перенесения их на перевязочный пункт, для отыскания разбросанных ружей, пистолетов, барабанов и прочего. Все проголодались. Войска занялись приготовлением пищи и приведением в порядок всего расстроенного сражением. Ряды поверяли, людей пересчитывали и перекликали, оружие осматривали. Везде были движение и жизнь. Кругом лежали убитые, часто слышались стоны раненых и умирающих, но звуки жизни и радости вырывались из рядов и кучек солдат и казаков; везде слышался говор как ликование победы. Все поздравляли друг друга, все обращались друг к другу с вопросом: «Ты ранен?» – «Нет». – «А ты?» – «Немного». – «Такой-то убит, такой-то ранен». Все рассказывали друг другу разные случаи сражения и схваток, удальство свое и чужое, подвиги и опасности, рассматривали сломанные или согнутые о вражью грудь штыки, разбитые о турецкие головы приклады и иззубренные шашки. Все были счастливы. После опасности сражения и возможности смерти, после принесенных жертв самоотвержения, душевной борьбы, нравственных усилий и готовности пасть, жизнь будто вновь возвращается, все ее мелочи выказываются с их лучшей стороны и получают большую цену и прелесть; каждый сознает, что он исполнил свой долг хорошо и чувствует свое достоинство, а это есть награда, удовольствие и счастье. Кроме того, надо заметить, что русский человек любит подраться, и бой имеет для него обаятельную прелесть сам по себе, без всякого другого побуждения.

На поле сражения осталось много ружей и пистолетов, а у некоторых убитых деньги. Этой добычей поживились милиционеры и еще более жители Эриванской губернии, татары и армяне, следовавшие за нашим отрядом как шакалы. Они все были верхами, в начале сражения оставались вдали, вне выстрелов, в оврагах и боковых ущельях, и не были видны; при неудаче нашей они ускакали бы, а татары, может быть, присоединились бы к туркам. Но когда неприятель обратился в бегство, все они бросились на поле сражения и, пока мы преследовали турок, они подбирали позади нас оружие и патроны, обирали убитых и раненых, своих и чужих, и со всей добычей поспешно уезжали в Эриванскую губернию. Когда кончилось преследование, то многие из милиционеров и жителей выехали вперед войска, на покатости к стороне Карабулаха, и там навьючивали ружьями и другими вещами своих лошадей. Во время сражения нам некогда было следить за полицейским порядком; по окончании его послали команды, чтобы возвратить и перехватить эти вьюки с добычей и прогнать толпы жителей. Даже пропало много наших штуцеров, ружей и пистолетов. В числе выбывших из строя милиционеров часть их бежала домой, чтобы отвезти награбленное ими оружие; впоследствии они мало-помалу возвращались.

При этом кстати сказать о действии вообще нашей милиции в бывшем сражении. Она вела себя нехорошо. Когда началось движение после отдыха и есаул Стенюкин поскакал с своими сотнями под сильнейшим огнем с правых высот, между ними и озером Джан-Гёлом, чтобы следовать на правом фланге пехоты, то бывшая под его командой сотня мусульман 5-го полка и сотня курдов сначала поехали, потом отстали, за исключением своих начальников, и отошли назад за изгиб покатостей, скрывавший их от выстрелов. У солдат и казаков было убеждение, основанное на наблюдении и фактах, что мусульмане-милиционеры щадили турок и иногда стреляли кверху и холостыми зарядами. Когда башибузук спасался от казака или солдата, то бежал под покровительство милиционера-мусульманина, которого можно отличить по одежде и виду от армянина. У армян, при всем желании их бить магометан, недоставало духу идти на явную смерть. Без сомнения, везде есть исключение. Многие беки и все имевшие офицерский чин исполняли дело хорошо. Начальник бекской дружины Кельбали-хан, также Измаил-хан и их нукеры, бросались вперед вместе с казаками и рубили турок. Кельбали-хан бросился один из первых на правое фланговое неприятельское орудие и получил за него офицерский крест Св. Георгия.

Вблизи перевязочного пункта, возле озера, собрали всех пленных. С многих из них была снята одежда, и они оставались почти голые. Их кое-как одели в купленные у солдат и казаков старые рубашки и подштанники. К вечеру для них собрали от солдат же сухарей, которые они, несмотря на непривычку к черному хлебу, проголодавшись, ели с жадностью. Раненые, наши и турки, лежали пока на земле, их перевязывали, обмывали кровь, зашивали штыковые раны в живот и проч. Слышались стоны и мольбы, раненые беспрестанно просили пить. Многие умирали тут же во время перевязки, но операций еще не делали. Раненые турки не ожидали, что о них будут заботиться так же, как и о наших, и я видел, как некоторые из них целовали руки медикам, подававшим им первоначальное пособие. Вскоре разбили палатки, и в них поместили раненых на накошенной траве. На другой день, когда прибыли арбы подвижного госпиталя под прикрытием роты и сотни казаков, всех раненых, уже перевязанных, и некоторых с отрезанными членами, отправили в эриванский военный госпиталь.

В то время, когда мы дрались на границе, в вагенбурге, остававшемся у с. Игдыря, все было хаос и волнение. Перед полуднем туда прискакали несколько наших милиционеров, бежавших из утренней стычки войскового старшины Чернова, и распространили слух, что турки бьют нас и преследуют в Эриванскую губернию; побитые сами и спасаясь без оглядки, они были убеждены в этом. Молва о поражении нашем распространилась вместе с ними по всей Эриванской губернии. В вагенбурге приготовились к обороне; две роты стали в ружье и заняли назначенные им места. Армяне, бывшие в Игдыре и других ближайших селениях, сбежались к вагенбургу и все хотели укрыться в середину каре, составленного из повозок; их впустили туда. Женщины плакали, дети кричали. Вновь приезжавшие милиционеры, бежавшие в продолжение разных моментов и случаев боя, подтверждали первое известие о нашем поражении и скакали далее распространять молву эту; им казалось невероятным, чтобы мы разбили многочисленный корпус, который они видели. К вечеру дошел слух, что мы разбили турок, но этому никто не хотел верить до тех пор, пока казак привез от меня к начальнику вагенбурга записку с известием о победе и приказание направить арбы подвижного госпиталя. Армяне вполне убедились в нашей победе тогда только, когда на другой и следующие дни своими глазами увидели турецкие орудия, знамена и пленных. Их страх перешел в неописанный восторг. Женщины плакали теперь от радости, все целовали руки у офицеров и солдат, целовали взятые орудия и знамена. Всех раненых наших накормили и напоили и донесли на руках до Эривани, сменяясь в каждом селении новыми толпами, приходившими смотреть наши трофеи. Это было триумфальное шествие до самой Эривани, откуда также все народонаселение вышло к нему навстречу.

Утром 8 июля, только что мы проснулись, толпы конных совершенно неожиданно показались на вершине правых гор ущелья. По значительной высоте трудно было рассмотреть, что это за люди. Они не стреляли, а остановились и смотрели в глубину на наш отряд. Можно было подозревать, что это турецкие курды, которые, может быть, после поражения Баязетского корпуса пожелали вступить с нами в дружеские сношения. Для разъяснения дела послали несколько сотен казаков и наших курдов, но они не успели доехать до полуската возвышенности, как показавшиеся люди скрылись, и когда наши въехали на вершину, – они были уже далеко и убегали во всю скачь по хребту к стороне Мусуна и Караван-сарайского перевала. Впоследствии мы узнали, что это были башибузуки, стоявшие в Мусуне и наблюдавшие за Караван-сарайской дорогой. Селим-паша, решившись выступить против нас со всем отрядом, послал к ним приказание следовать также к Орговской дороге горами и нападать на нас с тыла. Вероятно, приказание пришло уже поздно. Башибузуки шли медленно, более северным склоном, заглядывая в Эриванскую губернию: дорога в 25 верст длиной, чрез овраги, была трудная; башибузуки не знали о случившемся, ночевали где-то скрыто в горах, прибыли к Орговскому перевалу только ранним утром 18 июля и, увидев с гор наш отряд и турецкие значки и знамена, воткнутые в землю, поняли дело и бежали. Можно бы предполагать, что они, даже зная о поражении Баязетского корпуса, рассчитывали поживиться какой-нибудь оплошностью в тылу у нас, когда мы после победы уйдем вперед; но судя вообще по действиям башибузуков и по страху, внушенному поражением турок, я не ожидаю от них такой предприимчивости и верю приведенному выше показанию жителей и самих башибузуков и курдов, с которыми мы встречались.

После этой тревоги всех наших убитых похоронили у подошвы правых гор на небольшом бугре, недалеко от Джан-Гёла. Потом весь отряд построился в каре, посредине его поставили походный алтарь, и священник отслужил панихиду по убитым и благодарствениый молебен за дарованную нам победу.

Одиночные казаки, скакавшие 17 июля впереди и преследовавшие турок почти до самого Карабулаха, положительно говорили, что неприятель не останавливался в Карабулахе и бежал далее в таком же беспорядке, как и в начале его бегства с поля сражения. Впрочем, мы все видели, что Турецкий корпус весь рассеялся и бо́льшая часть его побежала не по дороге в Карабулах, а в разные стороны, направо и налево, горами и оврагами, где было труднее преследовать. Карабулахский лагерь стоял под нами в глубокой долине Баязета, и мы ясно видели в зрительную трубу, что он пуст и в нем нет никакого движения. Для разъяснения положения дел начальник отряда послал в рекогносцировку 10 сотен кавалерии под командой полковника Хрещатицкого, и для поддержания ее два батальона с четырьмя орудиями, пехота должна была дойти до Карабулаха, а кавалерия далее, по мере возможности, и воротиться к ночи. Я был послан также с этими войсками. Генерал барон фон Врангель, которому рана мешала ездить верхом и удерживала на месте, не мог отправиться сам с войсками. Мы выступили тотчас после благодарственного молебна, налегке, без всяких обозов. Дорога от самой границы на протяжении 4½ версты спускается частыми изломами по уступам южной стороны хребта, а потом выходит на совершенно плоскую равнину, простирающуюся поперек на 20 верст, до противоположного хребта гор Алла-Дага. Проезжая по покатости, по которой преследовали бегущих, я сворачивал с дороги, заезжал в углубления и овраги; везде валялись убитые, а в более скрытых местах раненые, еще живые турки, сабли, ружья, вьюки, убитые лошади, одежда, небольшие ящики с патронами и рассыпанные по земле патроны. Это была картина разрушения и истребления. Некоторые раненые еще дышали и лежали без движения, другие могли еще говорить и просили пить, жажда мучила их. Было сделано тотчас распоряжение снести раненых на дорогу, в отряд на гору дали знать о них, и оттуда пришли команды с носилками и отнесли всех на перевязочный пункт. Еще при выступлении нашем на рекогносцировку в отряде было сделано распоряжение послать команды из остававшихся батальонов закопать всех убитых турок в большие могилы. Это было необходимо; неприятель бежал, оставив нам обязанность похоронить своих убитых. Их закапывали весь день 18 и 19 июля, и хотя поблизости дороги наконец не было видно ни одного тела, но, вероятно, их осталось много в отдалении в оврагах и траве, потому что в продолжение более месяца нельзя было проехать по окрестным горам от невыносимого смрада. При последовавших движениях отряда трудно было исполнить дело это с полной точностью. Бесчисленные стаи орлов и других хищных птиц слетелись со всех сторон и постоянно вились над местом боя; вой волков, шакалов и гиен долго слышался по ночам; стада их докончили дело разрушения. Проезжая, казаки замечали, что в некоторых местах лежало уже менее убитых, чем было вчера. Вероятно, некоторые раненые отдохнули и ушли ночью, но несомненно, что многие пешие турки во время преследования их, не видя возможности уйти, падают на землю и притворяются убитыми очень искусно. Они остаются неподвижны, руки разметаны в стороны, глаза и рот раскрыты, зрачки без движения. Случалось, что такой мнимоубитый, видя подъезжающего офицера, которому он доверял более, чем солдату и казаку, вскакивал и отдавался под его защиту; преследовавшим казаку и солдату некогда брать в плен одиночных людей. И потому также вероятно, что были притворившиеся убитыми, которые с наступлением ночи бежали.

В Карабулахе стояло несколько сот пустых палаток турецкого лагеря. Кругом совершенное молчание. Много вещей было разбросано кругом и в палатках; все, что было получше, досталось казакам и солдатам. Хотя можно было опасаться, что у турок существовал тиф и другие заразительные болезни, и было бы полезно не брать вещей их, но запрещение не принесло бы никакой пользы. Зараза, если бы она существовала, перешла бы к нам и прежде от вещей, которые взяли с убитых и раненых; и вообще большой массе людей напрасно отдавать некоторые мелкие распоряжения, за исполнением которых невозможно наблюсти. К счастью, никакой заразы не было. В Карабулахе течет из скал ключ холодной воды, впадающий тут же в большое озеро, заросшее камышом, и разливающееся на несколько верст к стороне Баязета и к востоку. У ключа и вдоль берега лежало много умерших турок, которые, раненые, имели еще силы добежать до воды, чтобы напиться, – и возле нее умерли. Некоторые умерли, прислонясь к камням в сидячем положении, некоторые лежа над водой, которую пили, а некоторые забежали в болото, чтобы скрыться в камышах, и погибли там. Мы впоследствии встречали еще много и далеко от поля сражения на дорогах и в стороне их, преимущественно возле воды, гниющие трупы людей, умерших от истощения и потери крови во время своего бегства. В палатках карабулахского лагеря нашли только одного живого и больного негра, который в сильной степени лихорадочного припадка или другой болезни не мог бежать с другими. Его успокоили, дали ему водки и велели идти в Баязет. Он с усилием встал и прошел за нами несколько шагов; потом мы вдруг услышали позади себя выстрел и узнали, что какой-то армянин, житель Эриванской губернии, не принадлежавший к милиции, но следовавший за нами, застрелил негра. Мы остановились, армянина привели к нам. Это был старик лет под 70. Его спросили: за что он убил негра?

– Арабы, – отвечал он, – в прошедшем году разорили дом мой и убили двух сыновей моих. Мне хотелось отомстить и убить хотя одного араба.

– Но ты убил безоружного, пленного и больного. Это называется просто убийство!

– Все равно, – отвечал армянин, смотря на нас с удивлением. – Я имел право мстить всем арабам. Моих двух сыновей убили.

Хотя в подобных обстоятельствах, когда люди истребляют друг друга тысячами и жизнь человеческая в глазах всех кажется так же малоценна, как жизнь мухи, трудно было судить армянина по всей строгости законов, как за убийство в обыкновенное время, но с нами были магометане, наши милиционеры и курды, которые могли объяснять поступок армянина религиозной или племенной ненавистью, в которой мы были посредниками, и мы не могли знать, действительно ли у Армянина убили двух детей. Приличие и справедливость требовали наказать его, но нельзя было обижать и армян, находившихся с нами и служивших в нашем войске. На походе суд и расправа недолги, казаки наказали его нагайками и отпустили. Все остались довольны.

В 5 верстах за Карабулахом дорога раздвояется, одна идет прямо в Баязет, другая направо у подошвы южных покатостей к армянскому селению Арзапу. На перекрестке дорог нас встретила толпа жителей этого селения. Они поздравляли нас с победой, выказывали большую радость, что мы побили турок и освободили их от притеснителей, и объявили, что близ Арзапа стоит пустой турецкий лагерь, главный, гораздо бо́льший, чем у Карабулаха. От них мы узнали, что турки бежали из Баязета вчера же, и что нет ни одного турецкого солдата на далеком расстоянии. Вскоре мы заметили другую конную толпу, ехавшую по дороге из Баязета. Это были почетные баязетские жители, мусульмане и армяне, в том числе армянский священник, приехавшие депутацией от города изъявить покорность русским и просить начальника занять Баязет нашими войсками. Они подтвердили показание арзапских армян, что турки бежали из Баязета еще вчера и бросили там все военные и продовольственные запасы, что толпы их, бежавшие с поля сражения, не заходили в город, и теперь, вероятно, очень далеко. Мы дали депутации казачий конвой, отправили ее к начальнику отряда, а сами отправились к Арзапу, до которого оставалось еще около 5 верст. Когда мы подъезжали к Арзапу, женщины вышли к нам навстречу и, кланяясь, били себя в грудь и кричали: «Аман! Аман!» – Они боялись, что мы будем грабить. Арзап окружен, как и многие другие армянские селения в Турции, глиняной высокой стеной; дома устроены из камней, врыты до половины в землю, некоторые обмазаны глиной, и со стороны улицы выбелены. Рядом с жилой половиной находятся, также врытые в землю, булятники, то есть конюшни и хлева, в которые загоняют зимой буйволов и прочую домашнюю скотину. Небольшая армянская церковь, довольно старинной и лучшей, чем дома, постройки. Турецкий лагерь стоял по другую сторону селения, на берегу горной реки. Все в нем показывало поспешность бегства. Бо́льшая часть палаток стояли на своих местах; некоторые были сняты, свернуты и брошены. Везде валялись патронные ящики, ранцы, манерки, амуниция, одежда, мешки, посуда, белые сухари, выпеченные маленькими круглыми булками, ячмень, мука и проч. Арзап был также завален складами сухарей, ячменя, пшеницы, ружей и медной посуды, которую почти всю, ненужную нам, подарили впоследствии жителям, но они, впрочем, еще до нашего прихода достаточно поживились в турецком лагере. Турецкие палатки гораздо удобнее наших, они имеют вид островерхого конуса, сшиты из белой бязи, плотной бумажной материи, и некоторые выкрашены зеленой краской. Так как бока их круты и бязь плотная, то в них люди гораздо лучше защищены от дождя, и хотя бязь бумажная, но гораздо крепче нашего равендука и фламского полотна; многие турецкие палатки потом служили у нас два года, оставаясь постоянно разбитыми на открытом воздухе, не пришли в ветхость и, может быть, служили бы еще долго. Палатки начальников имели значительную величину и разную форму, круглую или продолговатую; некоторые, вероятно, палатки паши, подбиты шелковой материей. Вообще почти весь лагерь был новый, его роздали после всем войскам, преимущественно кавалерии, которая не имела своего лагеря. Пока мы осматривали его, армяне рассказывали нам подробности суматохи 17 июля. Бо́льшая часть людей Баязетского корпуса с поля сражения бежала к стороне г. Вана, не заходя ни в Баязет, ни в Арзап. Во время боя в лагере оставались разного звания люди и прислуга. Когда распространился слух, что турки разбиты, они стали было снимать палатки и убирать вещи, но беспрестанно повторявшиеся крики: «Москов идет! Москов идет!» – заставили их все бросить. Они захватили только более ценное, что попало под руки, не разбирая своего и чужого: пользуясь тревогой, грабили и бежали. В Арзапе находились жена и гарем Селим-паши, он прискакал туда с несколькими другими начальниками или прислугой, забрал жен и часть имущества, и ускакали все верхами. Тут же бросили и прежде взятых в плен наших милиционеров. На улицах и в домах селения мы нашли 120 человек раненых турок, успевших добежать до Арзана, но не могших идти далее. Они, как пленные и больные, только затруднили бы нас, и потому их сдали на попечение жителям, которым при том приказали отыскивать раненых по полям и дорогам, пользовать их у себя местными средствами, а наиболее трудных привезти в наш госпиталь, когда мы перейдем к Баязету. Приказав арзапскому старшине смотреть за целостью лагеря и других вещей, оставленных турками, мы вечером воротились к нашим двум батальонам, стоявшим у Карабулаха, где встретили от начальника отряда приказание, мне – воротиться к Джан-Гёлу, а войскам, ходившим на рекогносцировку, остаться ночевать у Карабулаха, для следования завтра, 19 июля к Баязету; к ним выслали артельные и другие повозки, офицерские вьюки и маркитантов.

19 июля отряд выступил к Баязету: войска, расположенные у Карабулаха, рано утром, а остальные от Джан-Гёла около 9 или 10 часов, и ночевали первые у самого Баязета, который заняли караулами, а последние, не доходя его 6 верст, на р. Гернауке. Утром 20 июля весь отряд соединился под Баязетом. Депутация жителей, все армянское духовенство с пением, хоругвями и иконами, и все народонаселение города встретили начальника отряда и поднесли ему ключи от баязетских замков.

Баязет лежит, как выше было сказано, на северных покатостях хребта Алла-Дага. Дома его разбросаны местами густо, местами реже, между глубокими оврагами на уступах и скалах, и лепятся одни над другими амфитеатром. Дорога снизу к городу и из него вверх на гору, а также и в самых улицах очень крута; по улицам можно ездить только верхом и ходить пешком. На другой день мы с большим трудом разработали дорогу с низменной долины к главному замку и сделали ее несколько удобной для повозок. Дома построены из серого плитняка и имеют плоские крыши. Деревьев ни в городе, ни кругом города нет, везде одни скалы и глина. Горы окружают город полукружием; изломанные и изрытые бока их от свойства глины имеют цвет красноватый и зеленый. Вершины с левой стороны обрезаны гребнем отвесных скал, которые окружают город как стены. К подошве этих скал прилеплены, как гнезда ласточек, каменные длинные стены старого замка, а подпирающие их столбы будто падают в пропасть. Посередине этой чаши гор и среди города стоит на уступе главная красота Баязета, белый огромный замок, более новейшей постройки, чем первый, с разноцветными окнами, с столбиками, башенками, с широким куполом мечети и тонким высоким минаретом, сложенным горизонтальными полосами из белого и красного камня. Замок чрезвычайно хорош как снаружи, так и внутри; его постройка изящна и все украшения – смесь разных архитектур, преимущественно мавританской и персидской. Весь он составляет одно сплошное здание, имеет три этажа и внутри три двора, вымощенные гладкими плитами. В первом дворе, где устроены конюшни и комнаты для прислуги, бежит из стены в каменный бассейн струя холодной воды; в другом, против мечети, находящейся внутри самого замка, стоит гробница в виде часовни с двумя остроконечными башенками, окруженная резной каменной решеткой. Внутри часовни, в глубоком склепе, в трех могилах покоится прах основателей этого замка, бывших родовых владетелей Баязета, – паши, его жены и сына. Мраморные доски покрывают могилы и, кроме того, стоят у каждой в голове и у ног; свет проникает внутрь часовни сверху. Третий двор меньше; в нем ходили только женщины гарема, помещавшегося в этой части здания. Каменные косяки высоких дверей, подымающихся снизу доверху в высоту всех трех этажей, косяки окон, ограда гробницы, гробница, выдавшийся из стены балкон, отдельные башенки и столбики, венчающие стены, самые стены – всё игривой, изящной резьбы и испещрено арабесками. Глаз не может оторваться от красоты общего и частностей, и не устаешь любоваться. В каждом этаже устроен общий коридор, из которого ведут двери в каждую комнату особо, как у нас в гостиницах. Все комнаты оштукатурены. Некоторые очень велики, и бо́льшая часть не имеет никаких украшений, грязны и закоптелы. Только приемные комнаты паши и спальни его жен отделаны превосходно, в них стены имеют выпуклые украшения мелкой лепной работы, позолоченные и раскрашенные яркими красками, самого прихотливого и мелкого узора; между выпуклостями вставлены небольшие зеркала разной формы. Потолок весь зеркальный, из четырехугольных или других форм больших кусков, вставленных в позолоченные рамы. Окна из разноцветных мелких стекол, расположенных красивым узором, в персидском вкусе. Из комнат висят над пропастями, снаружи здания, широкие балконы, закрытые такими же стекольными рамами. В комнатах нет никакой мебели; жители Востока сидят, поджав ноги, на персидских коврах и шелковых подушках, разостланных на полу. Внутренность мечети проста, но изящна; стены белы. У одной стены устроена на каменных тонких столбах кафедра, с широкого купола спускаются на железных цепях более 20 хрустальных люстр. Замок худо поддерживался; в некоторых местах штукатурка со стен отвалилась, несколько зубцов обрушилось.

Когда мы вошли в него и обходили его многочисленные комнаты, – везде была пустота и беспорядок, по дворам и комнатам разбросаны оружие, патроны, заряды, одежда, рассыпаны порох, ячмень и пшеница. По каменному полу было опасно ходить; от удара сапожного гвоздя могла произойти искра и взрыв, и потому солдатам, которые входили в замок, приказывали снимать сапоги. Здесь был главный склад военных запасов всего Баязетского корпуса. В поспешном бегстве успели увезти более легкие и ценные вещи, – и хотя жители Баязета, как мы узнали после, успели уже вытаскать из замка много хороших вещей, но оставалось еще много нагроможденного в подвалах и комнатах. Мы нашли в глубоком погребе до 300 бочонков отличного английского пороху; в мечети и соседних комнатах около 2½ миллиона патронов, сложенных в хорошо укупоренных ящиках; пропасть картечи; несколько тысяч ружей, в том числе в 35 больших ящиках совершенно новые французские ружья, не бывшие еще в употреблении; множество сабель; целые комнаты, заваленные тюками одежды, казакинов, шаровар, сапог и красных фесок, запасы колес, осей, железа, сбруи и прочего, для артиллерии, и аптеку, в которой хотя нарочно разбросали травы и разлили лекарства, но в 10 запертых и запечатанных ящиках, помещенных в особой запертой комнате, о которой, вероятно, забыли, находились в полной целости некоторые медицинские инструменты, бандажи и лекарства из аптек Лондона и Парижа. Запасы, наша добыча, были очень значительны и стоили больших денег. Между прочим, нашли много пустых бутылок, доказывавших, что правоверные паши употребляли запрещенный виноградный напиток; бутылки с вином, еще не выпитые, были взяты жителями Баязета перед нашим приходом.

В нижнем этаже третьего двора помещался госпиталь. Тюфяки и подушки лежали на полу. Больных бросили и забыли, и те, которые не в состоянии были выйти, лежали в изнеможении, томимые голодом и жаждой, с 17 июля; между живыми находились и мертвые. Всех их вынесли, живым оказали пособие и отдали на попечение жителей.

Вообще в Баязете собралось очень много раненых в сражении 17 июля. Некоторые более значительные лица помещались в домах, бо́льшая часть валялась десятками на дворах и сотнями на улицах без всякого призрения; много было уже умерших. Некоторых, мешавших проезду, только сбрасывали с улиц в ближайшие овраги, где они оставались на жертву собакам. Баязет имел вид города, взятого штурмом и отданного на истребление. Видя это, мы сами удивлялись кровопролитию поражения, нанесенного туркам. Являлось извинение и мысль, что энергическое преследование разбитого неприятеля до самого Баязета и далее было бы напрасное истребление людей. Существенная польза и нравственное влияние были достигнуты вполне. Жители Баязета были непростительно равнодушны к своим раненым и умершим солдатам. На замечание им по этому предмету они отвечали: «Пусть валяются как собаки». Равнодушие и даже презрение это объясняется разноплеменностью народов, столпившихся в турецком войске и в г. Баязете. Осмаилы, татары, курды, аравийцы, армяне, негры и другие или презирают, или ненавидят друг друга. Сколько раз мне случалось после частию видеть, а более слышать о этой нелюбви и презрении. Например, курды и аравийцы сирийских пустынь не могут равнодушно видеть друг друга. Надо удивляться, как они могут жить вместе в турецком войске. Однако же, по приказанию начальника отряда, жители Баязета приняли некоторые полицейские меры; раненых роздали по домам, умерших закопали.

Посередине города, у подошвы уступа, на котором стоит главный замок, находится базар в улице, немного пошире других тесных улиц. С приходом нашим лавки заперли, но мало-помалу доверенность водворилась; жители увидели, что у нас в войсках соблюдается строгий порядок, что мы не намерены грабить, а платим за все чистыми деньгами, золотом и серебром. На другой день лавки открылись, и мы, без сомнения, много оживили здешнюю торговлю. Каждый из нас хотел что-нибудь купить для одного воспоминания о Баязете. Базар невелик и небогат, впрочем, много сплошных рядов невысоких лавок находится также в боковых тесных улицах и переулках. Базар имеет менее восточный характер, чем в Эривани, где шьют, ткут, варят кушанья, едят и пьют на открытом воздухе или в открытых лавках. Баязет, видимо, город не производящий, а только торговый, как пограничный, между Турцией, Персией и Россией. Товары бо́льшею частью английского или персидского произведения и посредственного достоинства. Жители Баязета, по своему положению, занимаются преимущественно контрабандой. На базарной улице устроен фонтан, имеющий отличную холодную воду. Здесь же находятся две кофейни. Все мы хотели побывать в турецких кофейнях, о которых и слышали, и читали. Здешние кофейни помещаются в простых грязных комнатах; пол глиняный; вдоль стен стоят высокие и широкие лавки, устланные простыми коврами или сукном. Мусульмане сидят на них, поджав ноги. В кофейнях можно иметь кофе с трубкой или кальяном, чай, фрукты, орехи, разные сласти, и даже вареные яйца; здесь же бреют. Хозяева были проворные, ласковые и услужливые, Здесь кофе подают в маленьких чашечках, с гущей, обыкновенно без сахара, но довольно вкусный, по требованию дают и сахар. В кофейнях обыкновенно встречаются здешние музыканты-импровизаторы; они играют на инструменте, что-то среднее между балалайкой и гитарой, с металлическими струнами, и поют или старые песни о подвигах Рустама и других героев, о любви и прочем, или новые, собственного вдохновения. Импровизируемые на настоящий случай. Для нас воспели наши подвиги, победу на Чингильских высотах и постыдное бегство Турок. Эти певцы, как и все жители, бывают разных племен, и готовы служить и льстить всем властям, какие пошлет им Аллах. Голос певцов и звуки инструмента крикливы и пронзительны, но туземцы находят эту музыку превосходной.

В Баязете считается жителей около 500 семейств, половина армян и половина мусульман, в числе которых находятся бо́льшею частью оседлые курды, менее татары, и смесь между ними. Многие из мусульманских семейств бежали вместе с турецкими войсками, но впоследствии, успокоенные нашим обращением с городом, все воротились. Для управления Баязетом и Баязетским санджаком (уездом) был учрежден нами диван из четырех членов, почетнейших жителей города, – из них два мусульманина и два армянина под председательством одного из этих членов, Ахмет-Аги, оседлого курда, занимавшегося торговлей и пользовавшегося общим уважением. Диван должен был управлять по существовавшим обычаям и законам. Во все время пребывания нашего в Азиатской Турции мы требовали от Баязета только, чтобы жители не собирали податей и не посылали их турецкому правительству, под опасением строгого наказания. Хотя турецкое правительство лишалось немногих доходов, но жители были очень довольны своим положением; в продолжение двух лет Баязет управлялся сам собою, почти как вольный город, разбогател и, без сомнения, будет долго вспоминать о русской власти с благодарностью. Первый пример и первое впечатление хорошего обращения нашего с Баязетом имели влияние на жителей Турции и пригодились нам впоследствии.

Председатель дивана, Ахмет-Ага, был главным подрядчиком продовольствия для войск Баязетского корпуса. Он жаловался, что турецкое правительство осталось должным ему большие суммы, и полагал, что долг этот пропадет. От него мы узнали, что в Баязетском корпусе состояло на казенном продовольствии 15 тысяч человек, в том числе 12 батальонов пехоты, из них в сражении 17 июля участвовало 13 тысяч, а остальные 2 тысячи находились в командировках, в караулах при складах и в госпиталях. Следовательно, в сражении 17 июля было по меньшей мере 20 тысяч турок, потому что кроме башибузуков одни курды ближайших пашалыков могли выставить несколько тысяч всадников, а их в сражении было много.

Из Баязета наши казачьи разъезды ходили по Арзерумской и Ванской дорогам и встречали везде одни следы бегства – мертвых людей, дохлых лошадей и растерянные вещи. Все мусульманские селения были пусты. От лазутчиков и жителей Баязета мы узнали, что во время бегства сами турецкие курды разграбили на Ванской дороге имущество Селим-паши, а курды ближайших пограничных областей Персии захватили часть обозов и скота, которые турки гнали из Баязета. В д. Бергеры, лежащей на Ванской дороге, близ Ванского озера и в 90 верстах от Баязета, Селим-паша успел собрать из остатков Баязетского корпуса около одной тысячи человек, к которым вскоре присоединили одну тысячу солдат из г. Вана; остальные рассеялись по домам. Но если бы успели собрать из разбитого корпуса и более людей, – и, вероятно, их впоследствии собрали более из мест жительства, – то эти остатки, по мнению как жителей Баязета, так и наших милиционеров Эриванской губернии, будут никуда не годны в продолжение значительного времени, потому что, по общим сведениям, были поражены болезнью страха. Это особенное явление между здешними жителями, в особенности низменных и жарких долин, непонятное для нас, жителей севера. И у нас человек может струсить во время боя; панический страх овладевает даже массами войск, но это пройдет, и человек через несколько времени, через час, через день или более, опять готов драться, или по крайней мере остается здоров. Здесь страх имеет гораздо бо́льшие и продолжительные последствия; вся организация человека поражается ужасом и ослабевает, он теряет силы, впадает в болезнь и лежит в постели несколько месяцев. У персиян, и, вероятно, у других живущих рядом с ними в жарких местах чувство ужаса выражается еще другим особенным явлением: лопается нижняя губа и из нее течет кровь, так что ее трудно остановить. Я не видел этого и не верил, но многие персияне и татары уверяли в том сами, как в факте, не подлежащем никакому сомнению, и говорили, что подобные случаи бывали и у наших милиционеров, жителей низменной долины Аракса, во время неожиданных нападений турок, даже неожиданных распоряжений нашего начальства идти вперед, чтобы драться, и вообще в разных обстоятельствах боя, когда опасность казала смерть неожиданно близкой. Внутренние волнения бывают у всех и везде, но без сомнения жаркий климат увеличивает действие внутреннего жара, а жители юга, может быть, подвержены по своей организации бо́льшим волнениям и сильнейшим впечатлениям и имеют более, чем мы, горячую кровь и даже нежную кожу. Одним словом, здесь все знают, что есть болезнь страха, признаки которой: лопающаяся губа, понос и общий упадок сил, делающие человека неспособным ни к какому физическому труду иногда в продолжение полугода. Впрочем, я не слышал, чтобы от страха болели курды, которые в жаркое время всегда кочуют на высотах, где прохладно. Этой болезнью были больны бо́льшая часть людей Баязетского корпуса, участвовавших в сражении 17 июля. Недаром некоторые историки из столкновений разных народов вывели заключение, что жители Севера храбрее жителей Юга и всегда побеждали их.

Курды Баязетского пашалыка после сражения откочевали на южную сторону хребта Алла-Дага, ближе к Ванскому озеру. Монахи, приехавшие к нам в Баязет из армянского монастыря Сурб-Оганеса (Св. Иоанна Крестителя), лежащего на р. Евфрате и на дороге в Арзерум, в 60 верстах от Баязета, объявили, что до города Топрах-Кале нет ни одного человека из турецкого войска, ни курдов, ни жителей Диадина и других мусульманских селений, – все бежали, остались только армяне. В Топрах-Кале находилось 100 человек конных, наблюдавших за сбором продовольствия, и за этим городом до самой дороги из Карса в Арзерум опять никого не было. Монахи, опасавшиеся, что в общем беспорядке курды разграбят их монастырь, просили нас прийти туда или прислать часть войска. Мы знали, что в Ване также ждали нас каждый день, и потом читали в иностранных газетах, что в Арзеруме богатейшие жители и консулы приготовились уже оставить этот город. Влияние победы вскоре отозвалось благодетельно и позади нас. Граница Эриванской губернии обезопасилась, жители этой губернии успокоились и возвратились в оставленные ими жилища. Везде могли ездить безопасно, поодиночке и без оружия. Весь мусульманский край наш от пределов Турции до Каспийского моря присмирел и затих; разбои прекратились, новые следственные дела не возникали. Местные власти встречали везде повиновение и покорность – это был факт, подтвержденный тогдашним начальством Эриванской губернии. В день прибытия в Баязет начальник отряда получил от одного из ханов, правителей пограничных персидских областей, письмо, в котором он поздравлял с одержанной победой. Если положение к нам Персии было сомнительно, то, вероятно, чингильская победа имела на нее влияние в нашу пользу. Эриванский отряд стоял возле ее границ, не имел более неприятеля и особого назначения, и если бы его усилить еще тремя или четырьмя батальонами, то можно было полагать, что он мог бы дойти до Тавриза, так же как в 1826 году.

Монахи Сурб-Оганеса беспрестанно говорили нам: «Идите далее, – все побежит перед вами». Но это не входило в план военных действий. Удалившись даже к Сурб-Оганесу, мы заходили уже немного в тыл Анатолийской армии, стоявшей в полной целости против нашего главного Александропольского отряда, а наше назначение было только охранение Эриванской губернии. Генерал-лейтенант барон фон Врангель, сообразно с существовавшими распоряжениями и имея в виду, что он по причине своей раны должен будет скоро сдать отряд и уехать лечиться, о чем он просил уже командовавшего корпусом генерал-лейтенанта князя Бебутова, сделал распоряжение отойти с отрядом в пределы или к границам Эриванской губернии.

В Баязете, кроме найденного в замке, мы нашли еще в разных местах спрятанными, или в складах, учрежденных в домах: три орудия, один значок, несколько тысяч четвертей пшеницы, муки, ячменя, рису, полбенной крупы, соли и 300 бурдюков коровьего масла. Запасы были значительные; целые дома завалены ими сверху донизу. Вся добыча наша простиралась, вероятно, более чем на миллион рублей. Орудия и значок отправили в Эривань, ружья, патроны, сабли, разную одежду роздали войскам, – и так как они не могли поднять и десятой части всего, то отдавали прибывшим сюда жителям Эриванской губернии в вознаграждение потерь, понесенных ими в 1853 году. Патроны приходились к нашим ружьям, пехота и кавалерия взяли их несколько сот тысяч в пополнение истраченного в сражении, и нагрузили ими все повозки, так что они ломались во время следования. В продолжение двух дней, пока мы стояли у Баязета, солдаты, казаки и милиционеры по нескольку раз в день ели кашу и плов с маслом. Лошадей кормили ячменем, сколько хотели. Все брали, сколько могли съесть и поднять, – но запасы не истощались. Мы не имели с собой особых перевозочных средств, чтобы отправить порох, патроны, свинец и прочее, более ценное, в Эриванскую губернию, в которой оставались наши перевозочные средства, а потому, чтобы они не достались опять неприятелю, начальник отряда приказал истребить их. Для этого был назначен целый батальон, который почти два дня сваливал порох в реку и ближайшие к замку овраги и ломал патроны, сабли и ружья, не разобранные нашими войсками. Часть пшеницы и других запасов разбросали по земле, часть отдали некоторым жителям Баязета в вознаграждение за потоптанные нами поля, часть осталась в складах. Так что несмотря на расхищение, продолжавшееся жителями после нашего ухода, мы чрез месяц или более нашли еще запасы пшеницы. Вместе с этим генерал-лейтенант барон фон Врангель приказал сделать баязетский замок нежилым и для того выломить в нем окна и лестницы. Найденные в Арзапе склады ячменя и пшеницы частью разбросали, частью отдали жителям на сохранение; остатки эти нам пригодились. Было жаль, что военные соображения заставили истребить такие запасы. Истребление иногда необходимо, но в настоящем случае, я полагаю, оно было напрасно. Материальные приобретения часто бывают вернее и выгоднее сомнительных будущих действий.

22 июля отряд, нагруженный добычей, выступил из Баязета, с которым все расставались с сожалением. Хотя город не имел ничего особенно привлекательного, но все-таки в нем были жители, некоторая торговля и кое-какие удобства и развлечения. Отряд направился к Абаз-Гёльскому перевалу, на восхваляемую Таускунскую позицию, о которой говорили и писали еще прежде, где был превосходный горный климат, необходимый в здешние летние жары, и изобилие воды, подножного корма, топлива и даже рыбы, которой водилось много поблизости в озере Балых-Гёле (т. е. рыбное озеро). Дорога от Баязета к Абаз-Гёльскому перевалу идет у подошвы южных покатостей Агри-Дага чрез армянские селения Арзап, Курун и Мусун. Последние два похожи на первое, и, так же как оно, окружены глиняной стеной. Жители не бедны; большое количество земли, которой много остается пустопорожнею, позволяет им иметь обширное хлебопашество и скотоводство. Церкви были обращены турками в конюшни; при нас только что вынесли из них навоз, вычистили и освятили. Мы первые велели отслужить молебен. Армяне встречали нас как спасителей. Против Мусуна, в 5 верстах, находится Караван-сарайский перевал. От этого селения дорога к Абаз-Гёльскому перевалу по турецкой земле начинает постепенно подыматься на протяжении около 20 верст по отлогому ущелью вдоль реки Балых-чая, текущей параллельно нашей границе. На реке лежат одни куртинские зимовники, то есть зимние жилища курдов. В них дома – простые землянки, выложенные внутри камнем без всякой связи, простой, небрежной постройки, грязные и без всяких удобств; здесь человек живет вместе со скотом еще ближе и более, чем в татарских и армянских саклях. Зимовники были пусты. Курды остаются в них только зимой, а летом выкочевывают с своими стадами и табунами на возвышенные места окрестных гор, где прохладно; но теперь они бежали, как выше сказано, за Алла-Даг. Вся узкая долина Балых-чая и входящие в него ущелья покрыты превосходной травой. Балых-чай (рыбная река) вытекает из обширного озера Балых-Гёля, лежащего на значительной высоте, между горными вершинами и скалами, против Абаз-Гёльского перевала. Местоположение живописно, но пустынно; окружающие озеро, горы и скалы безлесны, селений нет. Кругом царствует молчание, только стаи водяных птиц плавают на поверхности. В озере водится в изобилии хорошая форель. От озера начинается крутой подъем на Абаз-Гёльский перевал, куда наши обозы и артиллерия поднялись с большим затруднением. От перевала крутой спуск идет уже в наших пределах около 4 верст до брошенной татарской деревни Абаз-Гёля, лежащей в просторной долине; между высокими горами в долине течет обильный водой ручей. Так как здесь были все удобства стоянки, прохлада, вода, трава и топливо, то отряд не пошел далее к Таускуну, а остановился 25 июля лагерем между границей и деревней Абаз-Гёлем. Этого же числа присоединились к отряду все его обозы, подвижные провиантский магазин, артиллерийский парк и госпиталь, направленные из Игдыря внутренними дорогами по Эриванской губернии.

Хотя это положение отряда было выгодно в хозяйственном отношении и совершенно безопасно, но не вполне удобно в военном, как я говорил уже прежде. Здесь отряд был заперт между горами. От Турции нас отделял трудный перевал через горы, от жилых мест Эриванской губернии и от ведущих в них из Турции прямых дорог, Караван-сарайской и Орговской, мы были далеко. Этими неудобствами можно было пожертвовать для хозяйственных выгод только после нашей победы, когда нельзя было опасаться, чтобы даже мелкие хищнические партии башибузуков и курдов осмелились показаться поблизости наших границ. Движение наше к Абаз-Гёлю принесло, однако ж, может быть и некоторую пользу. На другой день по прибытии нашем сюда до нас дошли слухи о большом сражении между Анатолийской армией и Александропольским отрядом, а вскоре получено официальное уведомление о победе, одержанной князем Бебутовым у д. Кюрюк-Дара́, и сведение об отступлении турецкой армии к Карсу. Сражение произошло 24 июля в то время, когда Эриванский отряд находился близ оз. Балых-Гёля у подошвы Абаз-Гёльского перевала. Впоследствии, в 1854 и 1855 годах, мне случалось говорить о военных действиях 1854 года с жителями и некоторыми лицами, служившими в турецком войске и в местных управлениях. По их рассказам и мнению, основанному, может быть, на одних слухах, а может быть и на верных сведениях, – когда в Анатолийской армии узнали о поражении и рассеянии Баязетского корпуса и вслед за тем о движении отряда из Баязета, а других войск (наши обозы с прикрытием) по Эриванской губернии к Абаз-Гёлю, то увидели возможность опасности для себя от соединения Эриванского отряда с Александропольским, или от действий Эриванского отряда в тыл и на сообщения Анатолийской армии с Карсом и Арзерумом. Прямая горная дорога из Баязета на д. Хаджи-вали, где до сражения стояла Анатолийская армия, или на Александрополь, идет мимо озера Балых-Гёля чрез с. Кульны и турецкий город Кагызман, именно та, по которой мы следовали. От Балых-Гёля можно пройти к Кагызману и горами. От нашей границы со стороны Кульп до Кагызмана около 25 верст, а от Кагызмана до дороги, ведущей от хадживалинского лагеря Анатолийской армии в Карс, около 35 верст. Хотя эта дорога совершенно неудобна для движения обозов и артиллерии, но она могла быть исправлена, и турки могли во всяком случае, после Чингильской битвы, ожидать от Эриванского отряда действий отчаянных и должны были не пренебрегать им; по крайней мере, могли опасаться возможности попыток наших беспокоить тыл и сообщения их с Карсом набегами и действиями кавалерии, поддержанной пехотой налегке. Эта возможность была известна в Эриванском отряде, и по прибытии к Абаз-Гёлю даже было сделано распоряжение о направлении кавалерии к стороне Кагызмана, но распоряжение это почему-то было отменено. Опасности бо́льшею частью преувеличиваются. Поэтому-то, говорят, в совете главнокомандующего Анатолийской армией было решено предупредить опасность и атаковать немедленно наш Александропольский отряд; с этой целью Анатолийская армия выступила из своего лагеря, когда Эриванский отряд был, как вышесказано, у Абаз-Гёльского перевала. Князь Бебутов, как видно из его донесения, узнал накануне о суматохе и о приготовлениях в хадживалинском лагере к какому-то движению, вперед или назад, что и заставило его выступить утром 24 июля для встречи или преследования турок. Я не ручаюсь за верность этих мнений и рассказов; их могут разъяснить только сведения, почерпнутые из турецких источников. Но все это возможно, как случайная связь бо́льшей части военных событий. Вообще, едва ли князь Бебутов решился бы вывести из Эриванской губернии наш небольшой отряд, а если бы решились извлечь из него пользу для дальнейших действий и успехов войны, то эту пользу могли извлечь разными способами. На сообщения турецкой армии мы могли действовать не только горной дорогой чрез Кагызман, но и колесной торговой Арзерумской дорогой чрез Топрах-Кале к верхнему Араксу, собственно на сообщение Карса с Арзерумом, где, вероятно, двигались постоянно все военные запасы, потому что Арзерум был главным складочным их местом, и как мы действовали в 1855 году, хотя, впрочем, в 1855 году мы находились в более выгодном положении, чем теперь. При действиях к стороне Арзерума мы и в 1854 году были бы прикрыты от Анатолийской армии непроходимым для артиллерии на этом пространстве хребтом Агри-Дага, а Эриванская губерния прикрывалась одними уже наступательными действиями нашего главного Александропольского отряда, если бы он мог действовать. От Баязета до обеих этих сообщений тыла Анатолийской армии, как чрез Кагызман, так и чрез Топрах-Кале, отстоит одинаково около 180 верст. Кроме того, действия наши на торговой Арзерумской дороге должны были встревожить англичан и отвлечь от Карса часть турецких войск в 1854 году более, чем в 1855 году, по неразъясненному еще общему положению дел, а для Александропольского отряда было тем выгоднее, чем далее от Карса отвлекались турецкие войска, потому что этим отстранялось удобство скорого соединения их после разделения. Но вместо этих сомнительных и отдаленных действий на сообщения, могших только пугать, а не существенно вредить, из Эриванского отряда, не отвлекая его от прямого прикрытия Эриванской губернии, можно бы извлечь гораздо бо́льшую пользу действиями на внутренние области Азиатской Турции, лежащие между Арзерумом и персидской границей, где нашему воображению представлялся широкий, соблазнительно блестящий круг действий, что впоследствии мы увидим еще более.

Стоянка у Абаз-Гёля, однако ж, не спасла нас от болезней; здесь они начались и продолжались все лето в бо́льшей, чем прежде, степени. Вместо 4–5 человек, заболевавших в долине Баязетского санджака ежедневно из всего отряда, число больных увеличилось здесь вдруг до 20 человек в сутки. Причина заключалась, как надо полагать, в быстром переходе войск из жаров низменных мест в холод возвышенностей Абаз-Гёля, где на северных боках гор лежал еще снег и после захождения солнца делалось вдруг заметно прохладно. Медики полагали, что мы все принесли зародыш болезней из Игдыря, а здесь они развились и выказались. Впрочем, в здешних местах болезненность увеличивается всегда в продолжение июля, августа и сентября месяцев, и мы, вероятно, не избежали бы ее, в бо́льшей или меньшей степени, где бы ни стояли. Настоящая болезненность в отряде была невелика сравнительно с тем, чем она была и бывает в Эривани и на Араксе. Вместе с этим подножный корм и топливо истощились в продолжение недели, за травой и кизяком стали ездить далеко в глубину Эриванской губернии. Эти причины заставили начальника отряда перейти опять в пределы Турции и стать против Караван-сарайского перевала, где были поблизости великолепные травы долины Балых-чая, топливо в брошенных курдами зимовниках и безопасность сообщения с Эриванской губернией по самому низкому и удобному из всех перевалов чрез Агри-Даг. Находясь впереди Караван-сарайского перевала, отряд был ближе, чем у Абаз-Гёля к Орговской дороге, к Баязету и к Амарату, откуда мы получали продовольствие, и мог лучше защищать границы Эриванской губернии с Турцией, находясь посередиие их протяжения. Это, без сомнения, была лучшая позиция для того, чтобы только прикрывать наши границы. Все были довольны перемещением; всем казалось как-то лучше стоять в Турции, чем в своих пределах. Для перехода обратно чрез Абаз-Гёльский перевал разработали превосходную, стоившую порядочного труда, дорогу, какой в Турции, особенно в этих местах, никогда не бывало. Отряд выступил от Абаз-Гёля 2 сентября, следовал по той же дороге, по которой шел из Баязета, и 3-го числа остановился лагерем на р. Балых-чае против куртинского зимовника Дутага, в 4 верстах не доходя Мусуна и в стольких же от Караван-сарайского перевала. Для наблюдения за дорогой из Кагызмана к Кульпам была оставлена в с. Гюллюджи одна сотня Донского № 4 полка, усиленная вскоре командой из 100 человек вооруженных жителей. В Кульпах предполагалось открыть опять разработку соли, приостановленную вторжением турок в 1853 году, и одной казачьей сотни было достаточно для прикрытия Кульп со стороны Кагызмана, потому что движение части войск наших из Александропольского отряда к Кагызману могло отрезать неприятеля, который решился бы двинуться от Кагызмана к Кульпам. После побед при Кюрюк-Дара́ и на Чингильских высотах можно было безопасно открыть кульпинские соляные промыслы. Стоянка у Дутага нравилась всем. Место лагеря было довольно возвышенно и жары довольно сносны. Наши маркитанты и милиционеры ездили безопасно в Баязет и оттуда подвозили кое-какие продукты; сообщения с Амаратом и Эриванью были часты и удобны; отряд ни в чем не нуждался. Дрова на варку пищи добывали из брошенных куртинских зимовников, которые разбирали, так как курды, жившие здесь, бежали за Алла-Даг, можно было полагать, из преданности к турецкому правительству, а вероятнее, из боязни нас. Для топлива употребляли еще особое невысокое, смолистое и иглистое растение, похожее по наружности более на траву, чем на дерево, росшее в изобилии по окрестным, преимущественно северным покатостям гор, и названное солдатами колючкой. Команды нижних чинов ходили за ней каждый день и набирали ее понемногу к ротным кухням большими копнами.

До сих пор больные отряда пользовались преимущественно в батальонных лазаретах, из которых некоторых отправляли в Эриванский военный госпиталь, но число их постепенно увеличивалось. Болели преимущественно лихорадками и поносами, впрочем, неопасными; смертности не было. Отряд стоял от Эривани в 80 верстах; переезд на такое большое расстояние чрез низменную долину Аракса во время сильнейших жаров для многих больных мог быть гибельным, и потому в отряде открыли, у Дутага, подвижной госпиталь, но не для того чтобы, на основании положений, подавать только первоначальное пособие и перевозить в Эривань, а чтобы лечить окончательно до выздоровления. Действительно, здесь солдаты, в лучшем климате и на открытом воздухе, в палатках, выздоравливали скорее и, главное, по выздоровлении тотчас поступали в свои части, так что численность отряда не ослабевала; обстоятельство первостатейной важности, потому что, рассылая больных по отдаленным госпиталям, обыкновенно не скоро соберешь их в свои части, от разных остановок пересылки и других случайностей, и войска мало-помалу к концу осени могли ослабеть значительно в своей численности. Совершенное спокойствие, царствовавшее кругом нас, отсутствие турецкого войска и бездействие нашего, позволяли не опасаться большего числа больных, которые затруднили бы отряд в случае движений и военных действий. В подвижных госпиталях больные получают говядины вдвое менее, чем в постоянных; это неудобство было отстранено. Командовавший отрядом после генерал-лейтенанта барона фон Врангеля полковник Цумпфорт разрешил выдавать больным мяса по положению постоянных госпиталей, и высшее начальство, хотя не утвердило этой меры вообще, но в уважение особенного положения отряда, отдаленности его от Эривани и преимущества климата стоянки нашей перед климатом Эривани, разрешило принять на счет казны излишне издержанные на говядину деньги. Число больных в подвижном госпитале никогда и после не превышало 300 человек, а это число людей мы могли бы отправить в Эривань, если бы обстоятельства изменились и отряду предстояли военные действия и опасности.

В продолжение стоянки у Дутага отряд разработал подъем и спуск Караван-сарайского перевала и проложил здесь в горах превосходную дорогу.

При расположении отряда у Дутага мы вошли в более близкие сношения с курдами, которых, – как народ хищный, воинственный, могший беспокоить нас, имеющий некоторую самостоятельность и постоянно враждовавший против турецкого правительства, – князь Бебутов старался привлечь еще с конца 1853 года, по примеру предыдущей войны с Турцией. Иностранные европейские журналы упрекали русских в желании сеять раздоры в турецких областях, но не думаю, чтобы эти упреки стоили внимания. Кто же из воюющих сторон не употребляет все средства вредить неприятелю, средства, не одобряемые общественной нравственностью в частной жизни, гораздо более, чем старания наши привлечь к себе жителей неприятельского края, – и не обязаны ли войска употреблять все меры, чтобы привлечь их и по возможности сделать для себя безвредными, особенно если они вооружены? Было бы странно руководствоваться другими правилами; это было бы похоже на нравственное донкихотство и бестолковое самоотвержение. Не обязаны ли вторгающиеся войска сближаться с жителями, если находят в них сочувствие к себе? Странно было бы отталкивать их от себя. Если наше появление производит беспорядки в неприятельской земле, то должны ли мы отречься от вторжения в эту землю, т. е. от продолжения войны, из опасения произвести в ней волнения? Мы встречали в Турции разрозненность племен и интересов, взаимную нелюбовь жителей, притеснения и существующий уже беспорядок, который должны были для собственной пользы не увеличивать, а прекращать; но, ведя войну с Турцией, должны ли мы водворять порядок в ее областях не для себя, а для нее? Вторгаясь в Турцию, мы тотчас находились в необходимости не только принимать полицейские меры, но защищать целые племена одни от других, притесненных от притеснителей, и это расширяет круг нашего влияния и обязанностей и придает им совершенно другой смысл и другое значение, чем роль простых возмутителей, какую хотят приписать нам; и неужели мы, для этих мелких мнений, должны отказаться от своего призвания, которое в сущности есть великое? Надо выбирать что-нибудь из двух, войну или невойну, и действовать искренно. Иностранцы проповедуют друг другу правила нравственности, которые выгодны для них у соседей их, по которым они сами не следуют никогда, а нас они называют скифами, не имеющими еще твердых понятий о нравственности, не знающими, как надобно держать себя, и способными отречься от своих выгод, чтобы заслужить их благосклонное одобрение. Я полагаю, мы делали гораздо менее того, что нам следовало делать для привлечения жителей, – собственно, как одна из мер успешного ведения войны и скорейшего лишения неприятеля средств продолжать ее, не говоря уже о более высоких целях общей пользы. Война есть война, – и можно сделать большую ошибку, упуская из виду свою отдаленную пользу и избегая употреблять для действия против неприятеля некоторые средства, более или менее неодобряемые нежными чувствами и щекотливой нравственностью, в такое время, когда слепой ход военных событий, без цели, давит в сражениях тысячи, истребляет целые села и города, морит голодом целые населения, и когда неприятель не стесняется употреблять все меры вредить нам. Мы не употребляли подлых средств, отвергаемых военной честью, чувством собственного достоинства и логической нравственностью войны, ни измены, ни корыстного обмана, ни яда, ни истребления людей вне боя, ни насилия и проч.; эти средства даже бесполезны для нас и ниже нашей силы и нашего достоинства. Сами обстоятельства дают нам здесь и делают для нас более полезными и необходимыми совершенно другие средства. Мы даже умеряли преданность к нам жителей Турции из опасения поставить их напрасно в ложное положение к турецкому правительству. Я говорю это потому, что в продолжение двух лет войны по кругу своей должности находился в постоянных личных сношениях с жителями, особенно с курдами, а в эту войну Эриванский отряд имел самый обширный круг действий, по пространству областей Турции, в которых он проходил и останавливался среди населения, в постоянных, преимущественно дружеских сношениях с ним. Мы действовали в Курдистане, и прямые сношения с курдами могли происходить только чрез нас.

Курды составляют особый народ, говорящий особым языком, не похожим на языки османов, татар, аравитян, персиян и других соседних с ними народов, и живут в гористом пространстве, лежащем в России, Персии и Турции, начиная от хребта Агри-Дага до песчаных равнин нижнего Тигра и Евфрата, и потому есть турецкие, персидские и русские курды. Самые многочисленные из них первые, самые малочисленные – последние. Они занимаются преимущественно скотоводством и очень мало хлебопашеством; их зимние жилища устраиваютоя очень просто и скоро, они ведут полукочевой образ жизни, и с ранней весны до поздней осени, а если обстоятельства заставят, то и всю зиму живут в теплых, больших палатках, по-здешнему чадрах, вроде киргизских кибиток. Палатки эти велики, так что в одной помещается целое семейство с имуществом; впрочем, богатые люди имеют не одну чадру. Крыша чадры сделана из толстого темно-коричневого сукна, а бока от нижних краев крыши до земли заставляются сквозными решетчатыми циновками из камыша или тонких палок и завешиваются на ночь или в холодное время войлоками, коврами и снаружи таким же сукном, из какого сделана крыша, При передвижении с одного кочевья на другое палатки и имущество перевозятся бо́льшею частью вьюками на лошадях, употребляются и арбы, но обходятся и без них. Поэтому курды имеют возможность перекочевывать в упомянутых трех государствах из одного в другое, смотря по тому, где им выгоднее, и часто пользуются этим; если за ними накопилось много недоимок в Турции, или если они за что-либо недовольны турецкими начальствами и правительством, то бегут в Персию, где правители пограничных областей принимают их, чтобы заселить пустые пространства земель и собирать с них хотя небольшую подать; иногда бегут в Россию, например во время войны, но редко, потому что в России, по соседотву, народонаселение гуще и свободных земель мало. Слабость правительств Персии и Турции не позволяет им учредить строгий полицейский порядок в пограничных областях и вообще надзор над курдами, а личные виды и интересы правителей этих областей заставляют их покровительствовать и скрывать переселение курдов. В затруднительных обстоятельствах, например во время войны, правительства прощают им прежние недоимки и преступления и стараются снова привлечь к себе, почти как союзников, и таким образом курды находят возможность сохранять некоторую независимость от властей и уклоняться от исполнения повинностей. Если же этого нельзя достигнуть переселением, то они часто прибегают к открытому бунту. Так как бо́льшее число курдов, весь Большой Курдистан, находятся в Турции, то чаще всего они бунтуют против турок, подымают оружие, собираются в большие полчища, дерутся с турецкими регулярными войсками и иногда бьют их. В особенности в настоящее время своей слабости турецкое правительство находится в необходимости прощать им многое и ласкать их. Курды все горцы и любят прохладные возвышенные места; неприступные хребты и ущелья, обитаемые ими, дают им еще более возможности отстаивать свою самостоятельность.

Курды подразделяются на многие отдельные общества или роды, говорящие все одним языком и управляющиеся независимо друг от друга старшими в роде или родоначальниками. У них нет никакой централизации и единства собственной власти, все родоначальники независимы друг от друга или могут быть независимы, – и это дает турецкому правительству возможность сеять между ними раздоры и легче справляться с ними. Если бы кто из родоначальников приобрел знаменитость и власть в своем народе, то стараются отстранить, подорвать и уничтожить его; иногда делают его пашою, осыпают милостями, вызывают в Константинополь, дают ему гарем, и он исчезает в роскоши, неге и забвении; если бы он не удовольствовался этим, то употребляют более крутые меры. Самые сильные и многочисленные племена, или общества курдов, живут в Большом Курдистане: Мокатцы, Гэкары, Бахтан, Изэды, подразделяющиеся на Рошанлы, Будыки и Баравы, и многие другие. Но мы не доходили до Большого Курдистана и не имели прямых сношений с его жителями. По мнению курдов Баязетского пашалыка, в Большом Курдистане находится не менее 500 000 семейств, из которых каждое может выставить по меньшей мере одного всадника.

Главные племена Малого Курдистана, с которыми мы имели близкие сношения и ходили по их кочевьям, то есть всего Баязетского пашалыка, северных частей Ванского и Мушского и южной части Карского пашалыков, южной части Эриванской губернии и персидских провинций – ханства Макинского и округа Аваджинского, ведут свой род от трех братьев: Махмута, Гейдера и Зеляна, и называются Джелали, Гейдеранлы и Зеляны. Эти племена подразделяются еще: Джелалинцы, на общества: Халыканлы, Саканлы, Гасан-анлы, Али-анлы, Быльхиканлы, Радыки и др., Гейдеранлинцы на Зорованлы и Адаманлы, а эти два последние на: Мукайли, Шамсиканлы, Касиканлы, Бадоянлы, Хамдыканлы, Башиманлы, Атасанаки, Малаянлы, Гамдыканлы, Шейх-Гасанлы, Лачакили, Акуби, Халисанлы, Торуп; и Зеляны на Маманлы, Баразанлы и другие, – подразделяющиеся вообще все на более мелкие общества, из которых некоторые управляются отдельно своими старшинами. В этих обществах состояло в Турции до 4000 семейств, и у них до 400 000 баранов, до 100 000 рогатого скота и до 20 000 лошадей; в Персии до 2000 семейств и в России до 300 семейств с пропорциональным числом разного скота. Кроме того, в Баязетском пашалыке кочевало еще до 100 семейств Изэды, выходцев из Большого Курдистана, и до 120 семейств тех же Изэдов, принявших магометанскую веру, ведущих свой род от Писиана и называющихся Писианлы, но более известных под именем Сепики или Сепикианлы, – и оседлых курдов разных обществ находилось в г. Баязете до 150 семейств, в г. Диадине до 70 семейств, в Караклисском санджаке (или Нагия) до 100 семейств, в Алашкертском санджаке до 300 семейств, в округе Халиаз и Антаб до 200 семейств, в Патносском санджаке до 100 семейств, и в Мелезгирдском санджаке до 200 семейств. Оседлые курды занимаются некоторые торговлей, некоторые хлебопашеством, но имеют баранов, рогатого скота и лошадей пропорционально не менее кочующих курдов. Вышеприведенные числа составлены из сведений, собранных от некоторых куртинских старшин, знакомых с своим народом, и хотя не могут быть точны, но могут дать некоторое понятие о тех племенах и обществах, которые живут ближе к нашим пределам и с которыми мы прежде всего должны иметь сношения и столкновения.

Все курды, за исключением Изэдов, магометанского исповедания, секты Омаровой, и хотя одной религии с турками, т. е. османлы, но разделенные от них языком, происхождением и интересами, не преданы турецкому правительству, а напротив, враждебны, как правительству, вышедшему из другого, господствующего, завоевательного племени османов, основавшего Турецкую монархию. Говорят, что Изэды были несториане, а теперь забыли свою религию; одноплеменники их, магометанские курды, укоряют их, что они не имеют никакой религии, оказывают наружное почтение всем и даже поклоняются черту. Я разговаривал с некоторыми Изэдами о вере их и убедился, по крайней мере, по тем, которых видел, что религиозные понятия их действительно очень неопределенны. У них нет духовенства, богослужения, церковных книг, ничего, что составляет Церковь; они почитают одинаково христианские храмы, святые места и святых угодников, если узнают о них; магометанские мечети и магометанских святых, и посещают как церкви, так и мечети; они не сознаются в поклонении черту, и без сомнения у них нет на это никаких обрядов, так же как вообще никаких обрядов для поклонения почитаемым им святыням других религий, но, вероятно, они оказывают почтение и черту.

Они употребляют спиртуозные напитки, чем по наружности существенно отличаются от магометан. Очевидно, что забытые христианами, они в продолжение веков и в своих пустынях забыли свою религию. Но, вместе с тем, сколько можно судить по разным случаям сношений наших с ними, на них осталось влияние христианских правил, смягчающих нравы: Изэды самые честные и миролюбивые из всех курдов, занимаются более других хлебопашеством, никогда не были замечены нами в грабежах и воровстве и оказывали русским наибольшую преданность и верность; на сведения, сообщаемые ими о турецком войске без всяких подкупов и платы, как лазутчикам, а добровольно по собственному побуждению, можно было положиться более, чем на показания других курдов и даже армян. Остальные курды имеют все дурные качества полудикого и полукочевого народа и похожи на цыган: грабеж, воровство, жадность, обман и попрошайство – отличительные черты их, выражающиеся открыто. Образованность между ними не распространяется; читать и писать умеют только шейхи, или сеиды, т. е. лица духовного звания, переходящего в род, – немногие старшины, и несколько человек, ведущих оседлую жизнь и занимающихся торговлей, и, без сомнения, их чтение не выходит из тесного круга магометанской литературы. Старшины обществ, родоначальники, пользуются уважением низшего класса, но небольшим влиянием, и не имеют никаких особенных прав, утвержденных законом, так как вся власть, суд и расправа находятся в руках местного начальства, поставленного турецким правительством. Можно было видеть на месте, что курды по малейшему неудовольствию или расчету оставляли своего родоначальника и присоединялись к другому обществу. Вся власть старшин основана на обычаях, преданиях, доброй воле, родстве и древности рода и на взаимности выгод общего кочевания, или грабежей, и состоит в праве на очередную охрану принадлежащих им стад простыми курдами, небольшой легкой службе при этом, и в домашнем суде, когда поссорившиеся не хотят обращаться к турецким властям. Курды по преимуществу всадники, их редко увидишь пешком и никогда без оружия. Они вооружены длинной пикой, парой или более пистолетов, заткнутых за широкий пояс из ярких цветных шалей, кривой саблей и небольшим круглым щитом, сделанным из толстой кожи, натянутой на металлическом круге и обитой снаружи медными, серебряными и даже золотыми бляхами. Щит носят на левой руке, ниже локтя, к которой он прикрепляется ремнем. Ружей никто не имеет. Одеты в куртку из красного или других ярких цветов сукна, с разрезными рукавами, вышитую золотыми или шелковыми шнурками, в такие же вышитые шаровары, высокую чалму, обернутую разноцветными шалями и платками, и в сафьянные красные или другого цвета сапоги. Старшины носят сверху куртки длинные широкие суконные плащи яркого цвета. Бедные одеваются проще. Жители Большого Курдистана занимаются более хлебопашеством, чем мелкие общества, кочующие по краям его, и это дает турецкому правительству более средств требовать от первых исполнения повинностей, отчего Большой Курдистан бунтует и дерется с турецкими войсками чаще, чем мелкие кочующие общества. Курдов берут на службу в регулярные турецкие войска, куда они идут неохотно, и откуда стараются бежать, но более собирают их во время самой войны в конные ополчения на положении башибузуков, куда они привлекаются надеждой грабежа и добычи. В этих ополчениях они также ненадежны, и при бездействии или неудаче расходятся по домам.

Курды имеют репутацию самого воинственного племени Центральной Азии, или по крайней мере Малой Азии, но русские, часто сталкивавшиеся с ними, имели о них понятие как о трусах. Они никогда не сходились с нашими в рукопашный бой, несмотря на то, что оружие их годно только для этого; вообще, действуют врассыпную и нападают только на жителей, на отдельные небольшие команды, на одиночных людей и преимущественно на обозы, где не представляется большой опасности, а предвидится более добычи. Малейшее движение вперед одной сотни казаков, показывавшее намерение драться, обращало в бегство целую тысячу; один картечный выстрел рассеивал толпы их. Я полагаю, в настоящем состоянии русские регулярные войска в минуту боя не должны считать числа их, а действовать. Может быть, они дерутся с нами неохотно не от одной боязни, но отчасти и от того, что им нет расчета поддерживать турецкое правительство, с которым они сами враждуют очень часто. Ведя суровый, полукочевой образ жизни в горах, курды дики и наклонны к хищничеству. Вековой беспорядок окружающих их земель доставлял им всегда легкое средство живиться грабежами у своих слабых соседей, и тем поддерживал эти наклонности и варварское состояние края. Они готовы грабить одинаково: турок, русских, персиян, татар и армян, христиан и магометан, для них все равны. При вторжении турок в Эриванскую губернию наши курды вместе с турецкими грабили наших армян и татар; после бегства Баязетского корпуса из Баязетского пашалыка турецкие и наши курды вместе стали грабить армянские и татарские селения, лежащие в Турции. Все жители постоянно призывали нас собственно для защиты от грабежей курдов. Они опасны нам не как войско, но как кочующий народ, который может вредить одиночными убийствами и грабежами, действиями на наших сообщениях и вторжениями в наши пределы, когда они открыты, и притом долгое время безнаказанно, потому что, имея все свое имущество на спине своих лошадей, могут откочевывать в глубину края и спасаться от преследования и наказания.

В настоящем полудиком состоянии курды, очевидно, опасны и могут быть со временем еще опаснее для всякого граничащего с ними более благоустроенного и образованного народа; теперь они – истинный бич для своих соседей, в особенности для айсоров (остаток Ассирийского государства) и армян, кротких и наклонных к спокойной гражданской жизни. Надо полагать, что в прежние времена, так же как и теперь, курды наполняли полчища безразлично всех завоевателей, являвшихся в Азии, которые доставляли им средства грабежа и добычи. Даже персидская и турецкая власти, при всей своей малогодности, могли бы быть полезны для них, приучая их хотя к оседлой жизни и хлебопашеству, если бы сами понимали истинную пользу этого и были в состоянии что-нибудь сделать. Но турки и персияне сами находятся на низкой степени просвещения; власть их слаба и основана также на завоевании и насилии. Влияние их на курдов не может быть благодетельно, они неспособны и бессильны не только что распространять просвещение, но и принять его сами. В сущности, это есть борение двух зол, из которых турецкое зло господствует пока над куртинским. При виде состояния здешнего края невольно рождается вопрос: «Неужели курды и другие полудикие соседи их Азиатской Турции и Персии останутся такими же еще тысячелетия под властью настоящих правительств, какими они оставались под властью их и им подобных около двух тысяч лет со времен Ксенофонта, Красса и Юлиана Отступника? В две тысячи лет они не подвинулись ни на шаг. Просвещающая сила нужна им для общего блага, но европейское влияние здесь очень слабо. Западное христианское духовенство не проникает до глубины опасных кочевых обществ, занимается только своими старыми междоусобиями, стараясь обращать православных и армян григорианцев в католицизм, и вообще едва ли может успеть что-нибудь сделать у магометан, потому что магометане привыкли презирать гяуров и у себя дома видеть христиан только рабами. Христианскую пропаганду здесь встретят как старого знакомого врага, с которым часто боролись и которого прежде побеждали. Европейская торговля только собирает по краям Курдистана пиявок, кожи и деньги, сбывая свои шелка, сукна, ситцы, порох, оружие, и способна более снабдить эти варварские народы ружьями новейшего изобретения для доставления им новых средств разрушения и истребления своих смирных соседей. Народная нравственность есть наука, которая распространяется силой во всех ее проявлениях. Дикаря нужно прежде укротить, а потом выучить, чтобы сделать способным быть гражданином благоустроенного государства. Без прямого властительного влияния европейцев как хозяев края, а не как купцов и путешественников, курды, вероятно, останутся еще долго такими же, какими есть и были.

Своими хищническими качествами курды были полезны турецкому правительству в начале войны 1853 года и опасны для нас, пока мы еще не приготовились. Отдельные толпы их вторглись, как мы видели, в наши пограничные области, разорили многие селения и разошлись по домам с захваченной добычей. Желание отвлечь их от турецкого войска побудило князя Бебутова вступить с ними в сношения. Переговоры начались еще в 1853 году, но не имели никакого успеха по той простой причине, что курдам не было расчета, было бы неблагоразумно и неосторожно передаваться на нашу сторону, когда наши войска почти не переходили еще границу, исход войны был еще неизвестен и сомнителен, турецкие войска оставались в полной целости, куртинские имущества и семейства находились в Турции под ближайшим влиянием турецкого войска, и курдам было выгодно и возможно грабить еще наши, а не турецкие земли. После побед при Кюрюк-Дара́ и на Чингильских высотах, и главное после движений наших вперед, хотя и незначительных, немедленно выказывалась готовность вступить с нами в дружеские сношения тех, с кочевьями которых мы сближались. Действовали не убеждения и подарки, а страх наших войск и равнодушие к турецкому правительству. Что значили ласки и подарки маловлиятельному старшине куртинского общества, сравнительно с боязнью всего племени потерять свои бесчисленные стада, стоящие сотни тысяч? Хотя курды могли перекочевывать и удаляться от наших войск, но эта возможность имела свои пределы. С движением нашим вперед они, уходя от нас, стеснялись все более, лишались пастбищных пространств, не могли прокормить своих стад и должны были изъявить нам покорность для того только, чтобы воротиться на свои старые кочевья, – что, собственно, и было выгодно для нас, доставляя нам средства продовольствия и обезоруживая более чем беспокойного неприятеля, – беспокойных жителей. Без сомнения, дружеские сношения с жителями необходимы одинаково с курдами, татарами и армянами для успокоения и привлечения их, особенно когда мы вносим в их землю оружие и они по своим обычаям и понятиям могут опасаться, что мы будем грабить. Но я не думаю, чтобы для нас были полезны и приличны старания привлечь курдов одними ласками. На них более подействует и действовал страх наказания оружием. Кочующие курды, как всякий грабитель по привычке и натуре, желают не ласки и справедливости, а ищут поживы и приобретений путем насилий, – и потому меры кротости не только недостаточны, но совершенно несообразны с их положением и качествами. Нам нет надобности непременно покорять их оружием, но еще менее надобно привлекать их подарками. Чтобы действовать против них успешно, нужны одновременно страх нашей силы и выгоды нашей власти и справедливости. Мы не должны слишком опасаться их и дорожить ими, потому что можем легко действовать против них войной, – край открыт и не может представить больших препятствий; не должны заискивать в них потому, что это внушает им ложное понятие о своей важности и о нашей слабости. Будущие случаи встреч наших с курдами в 1854 и 1855 годах покажут справедливость этого мнения. Первые изъявившие нам покорность явились тотчас по прибытии нашем в Баязет, и были двое или трое старшин джелалинцев, кочевавших прежде у Карабулаха, а теперь у Баязета. Впоследствии, по мере того как мы подвигались вперед, нам покорялись те общества, с кочевьями которых мы сближались; отдаленные не вступали с нами в сношения. В самый день прибытия нашего к Дутагу, к начальнику отряда явились Сарганк и Юз-баши, старшины обществ, кочевья которых находились поблизости, и изъявили покорность, заключавшуюся пока в том, что эти общества перешли на свои прежние места, ближе к нам, и обязались не грабить ни в наших, ни в турецких пределах. По восточному обычаю, покорившиеся или просто приезжавшие для выражения своего почтения начальнику отряда старшины и почетные курды обыкновенно привозили начальнику отряда в бешкеш, т, е. в подарок, одного или двух барашков, а начальник отряда делал им подарки, заключавшиеся, смотря по степени и важности рода старшины и обширности подчиненного ему общества, в золотых или серебряных часах, перстнях, пистолетах, саблях и кусках красного или других ярких цветов сукна и шелковой материи, в три или четыре аршина длиной; некоторым давали деньги, по одному или несколько червонцев или полуимпериалов. Хотя это восточный обычай, но полагаю, совершенно напрасная трата денег. Из Дутага были посланы от начальника отряда к старшинам обществ, кочевавших в Диадинском, Алашкертском и Хамурском санджаках, письма, которыми старались успокоить их, приглашали жить мирно и воротиться на свои кочевья. Но санджаки эти были далеки от нас, и письма не произвели никакого действия. Курды хотя оставались спокойны, но не сближались с нами.

В лагерь под Дутагом вторично приехали монахи Сурб-Оганеса и убедительно просили начальника отряда перейти к этому монастырю, или хотя прислать небольшую часть войска, чтобы защищать его и окрестных армян от курдов, которые грабили их, угоняли скот и собирались ограбить самый монастырь. Бедные монахи были в большом страхе. После Чингильского сражения турецкие власти бежали из Баязетского пашалыка, и не осталось никого, кто мог бы смотреть за порядком. Часть людей разбитого Баязетского корпуса бежала мимо Сурб-Оганеса. Курды обобрали их, пустили в одних шароварах, но чтобы на всякий случай отстранить от себя ответственность перед турецким правительством, написали или говорили турецким пашам, что солдат ограбили армяне, – чему трудно, однако ж, поверить, – и будто в отмщение за это стали грабить армян. Они обошлись бы и без этого предлога, и во всяком случае грабили и тех и других. В то же время жители Алашкертского санджака беспрестанно приезжали и звали нас туда. В г. Алашкерте или Топрах-Кале, главном месте Алашкертского санждака, турецких властей также не было, но остались около одной или двух сотен башибузуков, или регулярной кавалерии, для окончательного сбора пшеницы и ячменя, заготовлявшихся для Анатолийской армии. Часть этих предметов следовала в подать, но собирали гораздо более; забирали все, что могли. Не знаю, отпускались ли турецким правительством деньги на покупку провианта, но жители говорили, что им ничего не платят, забирают пшеницу, ячмень и все, что найдут – даром, берут лошадей, волов и арбы для перевозки этих предметов в Карс, откуда ничего уже не возвращается. Чтобы отделаться от этих сборщиков податей, жители часто распространяли слух, что идут русские; тогда башибузуки спасались и бежали, но потом, оглядевшись, возвращались опять. Из Арзерума и Карса присылали новых сборщиков с новыми командами, которые торопились забирать все, чтобы ничего не оставить нам, беспрестанно ожидая нашего прибытия, и вместе с этим кормились сами на счет жителей, опустошая край как чужой. Армяне прятали, что могли, или увозили к стороне Сурб-Оганеса, куда турки не ходили, опасаясь близости наших войск. Успокоение края было необходимо. На нас лежал долг, оставленный нам бежавшими властями, – не только привлекать курдов, но защищать от них армян и водворить порядок в стране, доставшейся нам силой оружия. Дальнейшее движение и занятие земли, эти первые шаги завоеваний, становились нашей обязанностью. Как для успокоения жителей, так и для сближения с куртинскими кочевьями, начальник отряда послал к Сурб-Оганесу небольшую часть войск, с тем, однако же, чтобы она не оставалась там постоянно, а возвратилась скорее к отряду.

Для этого была назначена небольшая колонна из одного батальона Ширванского пехотного полка, двух орудий и шести сотен казаков и милиции, преимущественно армянской. Я поехал с ней для переговоров с курдами. Мы выступили 5 августа на г. Диадин. Нас провожали трое монахов. Эти почтенные старики, в черных рясах и клобуках, скакали вместе с нами верхом и будто одушевились воинственным жаром. Смотря на нашу маленькую колонну, следовавшую быстро и в порядке, они уверяли нас и были убеждены сами, что мы разобьем десять тысяч турок, и уговаривали идти прямо на Ван. «Мы пойдем с вами, – говорили они. – Турки разбегутся и город будет ваш!»

Дорога от Караван-сарайского перевала в долину Евфрата и к Диадину идет возле Дутага, от него на юго-запад, сначала на протяжении четырех верст чрез боковую отрасль гор, отделяющуюся от хребта Агри-Дага, по довольио крутым подъемам и спускам, потом выходит на Баязетскую равнину, чрез несколько верст подымается на поперечный, отлогий и невысокий хребет, соединяющий громадные хребты Алла-Даг и Агри-Даг и разделяющий воды, которые текут в Аракс и в Евфрат, то есть в Каспийское море и в Персидский залив, и спускается в долину р. Евфрата, составляющую, в сущности, прямое продолжение долины Баязетского санджака, хотя воды, разделенные означенным небольшим поперечным хребтом, текут по этой долине в разные стороны, на восток и на запад, – воды Баязетского санджака в Каспийское море, а воды Диадинского санджака, р. Евфрат, в Персидский залив. Эта обширная долина на всем протяжении от Персии, мимо Баязета и Топрах-Кале, ограничивается хребтами: с юга Алла-Дагом и Клыч-Гядуком и с севера Агри-Дагом, отдаленные вершины которых тянутся по обеим ее сторонам. Край совершенно безлесен; покатости и отрасли Алла-Дага и Агри-Дага спускаются к долине не слишком крутыми террасами и покрыты лугами, на которых жители в обыкновенное время пасут свои стада. Но теперь кругом нас была совершенная пустыня; на всей дороге от лагеря до Диадина на протяжении 30 верст не встретилось даже брошенного куртинского зимовника. На половине нашего пути до Диадина мы пересекли большую торговую караванную дорогу, идущую из Трапезонта на Арзерум, Топрах-Кале, Сурб-Оганес, мимо Баязета в Тавриз и далее, в Центральную Азию.

Город Диадин, место санджакового управления, лежит на правом берегу реки Евфрата, в обширной котловине, образуемой в северных отраслях Алла-Дага течением Верхнего Евфрата и его притоков, берущих здесь свое начало, и составляющей боковое продолжение к югу большой вышеупомянутой равнины, идущей мимо Баязета и Топрах-Кале. В Диадине есть полуразвалившийся замок, с двумя или тремя жилыми комнатами, мечеть и до 100 домов, простых грязных саклей, сложенных из плитняка и булыжника. Замок стоит немного в стороне селения и окружен глиняной, а местами каменной полуразвалившейся стеной, в которой время, а может быть и люди, сделали широкие бреши. Замок и город были совершенно пусты. Хотя к жителям Диадина и других селений мы писали, чтобы они не боялись нас и возвратились, но они не возвращались. Только забытые голодные кошки сидели на плоских кровлях домов, на улицах стояли арбы, в домах валялась посуда, кадушки и проч. Более всего привлекал наше внимание Евфрат, колыбель человеческого рода, место земного рая. Когда войска установились бивуаком для ночлега, наблюдательные посты стали на местах, кавалерийские разъезды поехали по разным направлениям и все служебные дела были кончены, все спешили на Евфрат посмотреть на него, напиться его святой воды, а потом и выкупаться в нем. Евфрат берет свое начало в северных покатостях Алла-Дага, верст 20 выше и южнее Диадина, и здесь еще только неширокая горная речка, почти везде проходимая вброд. На протяжении около 6 верст выше и ниже Диадина разливы реки прорыли между окружающими ее покатостями ущелье шириной около 100 саженей. Скалистые бока этого ущелья имеют около 15 саженей высоты, совершенно отвесны и как две черные гигантские стены открытой галереи извиваются прихотливыми изломами и теряются в отдалении. На дне ущелья зеленеют, как роскошный бархатный ковер, прибрежные лужайки, и по ним бежит, искрится и вьется серебряная лента Евфрата. Это живописное место имело всю прелесть ветхозаветной поэзии, и, любуясь им, хотелось населить его призраками, найти в уединенных тайных изгибах его, – не ходят ли еще и теперь здесь наши прародители и не растут ли где запрещенные плоды. Отрывки истории первых времен человеческого рода встречаются здесь у разных народов в местных преданиях. Курды и персияне говорят, что Ноев ковчег остановился не на Арарате, а на горе близ Урмийского озера, не помню какого названия. Точно так же армяне присваивают честь владения земным раем своему отечеству и уверяют, что по их преданиям он был не при слиянии Евфрата с Тигром, а на Евфрате, в 30 верстах ниже Сурб-Оганеса, при слиянии пяти речек. Я был потом и в этом месте, но оно менее живописно, чем окрестности Диадина. Вообще, для красоты здешних мест недостает одних лесов.

В день прибытия нашего в Диадин к нам приехали настоятель Сурб-Оганеса и несколько старшин окрестных армянских селений с приглашением к себе, но узнав, что мы будем у них, отправились обратно, чтобы приготовиться, как говорил настоятель, прилично встретить нас. Наша колонна выступила из Диадина утром 6 августа и скоро, не останавливаясь, прошла 12 верст до Сурб-Оганеса по хорошей ровной дороге, вниз по правому берегу Евфрата. Не доходя 2 верст вдруг показывается из-за горной покатости у подошвы последних уступов Алла-Дага, на левом берегу Евфрата, большая гранитная церковь, около которой теснятся небольшие домики, окруженные глиняной монастырской стеной и купами деревьев, зелень которых видишь с удовольствием, как редкость. Это – Сурб-Оганес.

Монастырь основан Григорием – просветителем Армении – в 312 году по Р. X., двумя годами прежде монастыря Эчмиадзина. Св. Григорий видел здесь три огненные столпа, сошедшие с неба, и на местах, где они упирались в землю, построил три церкви, в расстоянии одна от другой около 5 верст. Поэтому вся эта местность известна здесь под названием Уч-Килису, что по-татарски значит – три церкви. Две церкви совершенно разрушились, осталась одна в Сурб-Оганесе. В монастыре до сих пор хранится половина мощей Иоанна Крестителя, перенесенных сюда из Кесарии. Монастырь был когда-то богат и его строения обширны. Против него, на правой стороне Евфрата, находился большой армянский город Пакван, имевший 8000 домов и до 60 000 жителей. Во время нашествия Тамерлана город и монастырь были разорены совершенно, строения разрушены, жители истреблены или разбежались. Монахи успели спасти только мощи святых и хранили их в продолжение столетий; из всех строений уцелела одна главная церковь, построенная из больших гранитных камней, сопротивлявшихся усилиям разрушителей. Страна сделалась пустыней, где бродили кочевые народы; брошенная церковь служила приютом стадам в непогоду, а когда прошла по краю торговая караванная дорога, то из нее сделали караван-сарай; и теперь еще на стенах внутри храма висят железные кольца, к которым привязывали лошадей и верблюдов. Наконец чрез несколько сот лет армянское духовенство выпросило или купило у турецкого правительства разрешение восстановить монастырь; церковь очистили, перенесли в нее мощи святых, покоившихся здесь прежде, и построили кельи, но монастырь, по мнению монахов, не имеет и тысячной доли своего прежнего величия и богатства. От города Паквана не осталось и следов; только обширное кладбище, бугры и ямы, почти сглаженные с поверхностью земли, свидетельствуют о бывшем здесь населении. Нам некогда было заниматься историческими разысканиями, – а таких печальных остатков разрушенного Армянского царства можно бы отыскать очень много. Мы видели здесь только развалины древности и совершенную дикость настоящего времени; бывшее просвещение, поглощенное варварством, царствующим над его развалинами беспрепятственно целые тысячелетия.

Когда мы подъезжали к монастырю, нас встретило духовенство, вышедшее из его ограды в торжественном шествии, с пением, хоругвями, образами, и в полном облачении, похожем, как ризы, так и митры с загнутыми внутрь верхними остроконечиями, на одеяние ветхозаветных патриархов. Монахи – их было шесть – были все почтенные седые старики. После пройденной нами пустыни зрелище это было для нас глубоко чувством[3]. Мы будто видели древность и христианство, воскресшие и вышедшие из катакомб и развалин, покрывающих их на Востоке, вызванные из могил своих давно ожидаемым прибытием избавителей. В церкви нам отслужили молебен; офицеры и солдаты толпами спешили туда помолиться Богу и приложиться к святым мощам; все делали вклады, сколько кто мог, – что было для монахов также ново, потому что они привыкли не к жертвам, а к насилиям турецких войск и курдов, которые, случалось, приходили в монастырь только с требованиями пищи и денег, и когда бывали недовольны, то били монахов. Здешние армяне остаются в церкви в чалме, и снимают ее тогда только, когда прикладываются к мощам и во время совершения самого богослужения. Церковь очень обширна и высока, более Эчмиадзинской, и построена крестом как бо́льшая часть наших церквей. Стены очень толсты, над серединой лежит невысокий, но довольно широкий купол, крытый каменными плитами; внутренность, может быть, имела украшения, но теперь виден только голый гранит, гладко и правильно обделанный и скрепленный цементом. Постройка очень прочна; видно, что здание никогда не чинилось и не поддерживалось, но обещает еще многие века существования. Пол, лестницы, ступени – каменные и носят на себе глубокие следы проходивших здесь поколений. Небольшое число образов, находящихся только в алтаре, дурной и недавней живописи. Алтарь открыт, как у католиков, но более обширен, возвышен над помостом церкви и отделяется от нее во время совершения таинств широкой занавесью. На нижней ступени его кладутся в некоторые дни, в праздники, или в особенных случаях, как был наш приход, старинные чудотворные образа и мощи святых, в том числе рука Иоанна Крестителя, положенная в серебряную раку, имеющую форму руки.

Колонна наша расположилась бивуаком возле монастыря, на берегу Евфрата, а мне дали в монастыре лучшую келью, простую бедную саклю, стены которой слеплены из глины; пол глиняный и потолок из камыша, обмазанного сверху глиной; на полу были постланы ковры и подушки. Вдоль стен нет даже широких лавок, как это делается у армян и мусульман Эриванской губернии. Монахи приняли нас с полным искренним радушием и угостили, чем могли. Войскам роздали пять волов, а мне и бывшим со мной в монастыре офицерам принесли кислого молока арьяну (простокваша, разбавленная водой), сушеных сливок, приготовляемых тонкими лепешками, и яичницу. Курды и турки подозревают, что у монахов есть деньги и сокровища, сохраненные ими с древних времен и спрятанные где-то под землей, – что и возбуждает их жадность и привлекает к монастырю; по наружности не видно этого; напротив, монастырь кажется очень беден, а по печальным судьбам Армянского царства и по несчастиям, преследующим армян так долго, едва ли они могли сохранить много. Кроме серебряных рак мощей, нескольких серебряных риз на образах, подсвечников, церковной утвари, имеющих небольшую ценность, и настоящих доходов, обеспечивающих ежедневное существование монахов, вероятно, у них нет ничего. На земле, принадлежащей монастырю, поселены три небольшие армянские деревни, жители которых платят ему подать своими произведениями и исполняют службу монастырского хозяйства.

В это время в монастыре была ужасная теснота от собравшихся здесь жителей нескольких армянских селений, которые спасались сюда с своим имуществом от грабежей и насилий курдов. Каждый жилой уголок был битком набит детьми и женщинами; возле домов и церкви стояли арбы с вещами; под навесами лежало разное имущество, а на ночь в монастырские стены загоняли весь скот. Монахи и армянские старшины, приехавшие для свидания с нами из Алашкертского санджака, употребляли все красноречие, чтобы убедить нас остаться в здешних местах и даже перейти всему отряду в Алашкертский санджак, который имеет 11, а Нагия 7 армянских селений, и в них до 800 семейств, тогда как в Баязетском санджаке только 3 селения и в Диадинском три деревни; уверяли, впрочем справедливо, что Алашкертский санджак гораздо плодороднее Баязетского и Диадинского и может прокормить целый год 12 тысяч солдат и 10 000 лошадей, и что мы найдем в нем в изобилии сено, ячмень и пшеницу. Они опасались, что с нашим уходом положение их сделается еще тягостнее, турки будут мстить им и подговорят курдов грабить их, даже для того только, чтобы опустошить край до занятия его русскими, а грабеж может кончиться резней. Они объявили при том, что если мы не можем остаться, то они готовы переселиться в пределы России, только чтобы мы покровительствовали переселению, что точно так же желают переселиться к нам все армяне Ванского, Баязетского и Мушского пашалыков, и остаются на своих местах единственно потому, что без пособия наших войск опасаются быть ограбленными на дороге во время переселения. Я старался успокоить их возможностью нашей близкой и скорой помощи и надеждой на покорность ближайших куртинских обществ.

В день прибытия нашего к Диадину ближайшие общества курдов откочевали с своими стадами и кибитками еще далее, но люди, посланные от монахов Сурб-Оганеса, успокоили их и дали от меня обещание, что мы не тронем их и не сделаем им никакого зла, если они будут жить смирно, – и притом посоветовали, чтобы старшины приехали ко мне сами. Вечером в день прибытия нашего к Сурб-Оганесу приехали депутаты и некоторые старшины от ближайших обществ, а на другой день утром и от более отдаленных. Я объявил им приказание – не обижать армян и татар, жить спокойно, отстать от турецкого войска и не принимать участия в войне; что в таком случае они могут быть уверены в нашей снисходительности и дружбе, потому что мы воюем только с турками, деремся с войском, а жителей покровительствуем и защищаем, – и что неприязнь их к нам была бы несправедлива, напрасна и для них гибельна, потому что собственно для нашего войска выгодно драться с ними и отбивать у них даром имущества и стада, а не платить за все деньгами, как мы делаем теперь. Курды отвечали, что для них также нет причин драться с русскими и что старшины явятся вскоре в отряд для изъявления покорности русскому падишаху, а теперь обещают жить спокойно.

Несмотря на это, когда 7 августа колонна наша тронулась обратно к отряду, около 60 семейств армян ближайших к Сурб-Оганесу селений и 100 семейств татар деревень Али-кора и Гюллясора, лежащих недалеко от этого монастыря, бросили свои жилища и поля, засеянные хлебом, и пошли за нами с семействами, стадами и имуществом, наложенным на арбы, а потом переправились чрез Агри-Даг в Эриванскую губернию, где и поселились. Они торопились воспользоваться близким присутствием наших войск; если бы мы подвинулись далее, то переселение приняло бы бо́льшие размеры. Бегство татар доказывает, что и мусульмане не совсем довольны турецким правительством, тем более что жители Гюллясора и Али-кора знали, что делали; они прежде жили в Эриванской области и из фанатизма бежали оттуда, когда она, после персидской войны, была присоединена к России. Из Сурб-Оганеса отправили с нами, под надзором двух монахов, все мощи и драгоценности монастыря, которые оставались потом все лето в Мусуне, а зимой при выходе нашем из Турции были отвезены для хранения в Эчмиадзин, в монастыре остались только настоятель и три монаха, которые говорили, что они обязаны быть хранителями и даже жертвами святыни места, и потому решились умереть здесь, если бы на то была воля Божия. Могут подозревать, что мы способствовали этому переселению, но напротив, мы уговаривали и монахов и жителей остаться в своих домах; мы имели в виду возможность расквартирования наших войск на зиму в этом крае, и для нас было выгоднее, чтобы он оставался населенным, а не пустым.

Вообще участь армян, как и других христиан Турции, достойна сожаления. Они не имеют права носить оружия, тогда как все мусульмане постоянно вооружены, и потому последние обижают их почти безнаказанно. Я видел несколько армян с отрезанными ушами и носами, что было сделано не по суду, а по произволу и насилию какого-нибудь богатого и влиятельного старшины, может быть члена местного дивана. Они постоянно находятся в тревожном состоянии, имеют напуганный вид и похожи на зайцев, всегда ожидающих и выглядывающих нападения хищного зверя. Как народ подавленный морально, они смирны, покорны, терпеливы безответно, но иногда коварны, и нам также не следует слишком доверяться им; мы не один раз убеждались, что армяне, искренно радуясь нашему приходу, все-таки на всякий случай доставляли о нас сведения туркам, что, впрочем, было бы несправедливо ставить им в укор в их несчастном и сомнительном положении, когда они не знают, какую помощь встретят в нас и какой исход будет иметь война. Мы не должны надеяться встретить в них поддержку, как в самостоятельном народе, способном защищаться; были случаи, что армяне, которых мы вооружали, не решались драться десяток против двух курдов и позволяли им обезоруживать себя. Но они видят в нас единственное спасение, понимая, что существенно пособить им можем только одни мы, а не другие европейцы, действующие здесь не войском, а торговыми консулами, – постоянно выказывают нам преданность и с благоговением произносят имя нашего Государя, и нельзя не пожалеть, что мы не можем принять более широкие и постоянные меры в их пользу. Ведя здесь войну, мы всегда можем надеяться встретить в них дружелюбное население, которое не бежит от нас и окажет нам некоторое пособие за деньги скотом и провиантом.

Турецкие армяне одеваются как курды: высокая чалма, куртка и широкие шаровары, зимой и в дождь, сверху куртки надевают пальто особого покроя, с очень широкими рукавами. Платье сшито из грубого местного сукна, их собственного произведения, преимущественно темно-коричневого цвета, но почти всегда грязное и в лохмотьях. Они имеют много скота и хлеба и едят сыто, но живут и одеваются бедно, очевидно из опасения показаться богатыми и привлечь хищничество своих соседей и господ. Расчет казаться бедным держит их в жалком состоянии и не позволяет развиваться потребностям удобств жизни, а тем более роскоши, искусств и просвещения. Жилища их грязны, более похожи на землянки, чем на дома, и несравненно хуже жилищ одноплеменников их Эриванской губернии, хотя по изобилию земли и скота нельзя полагать, чтобы первые были беднее последних. Разница свободного развития потребностей и улучшения удобств жизни, т. е. благосостояние обоих краев, бросается в глаза и свидетельствует о лучшем положении русских подданных, хотя и последним можно пожелать еще многого.

Вскоре по возвращении нашем к Дутагу мы узнали из единогласных показателей жителей и лазутчиков, армян и курдов, что при движении наших разъездов из Диадина к хребту Алла-Дага по дороге к д. Бергеры и из Сурб-Оганеса по Арзерумской дороге распространилась в обе стороны весть, что идут русские, и находившиеся в Бергерах и Топрах-Кале турецкие войска бежали. Первых собрали у Вана; потом, когда убедились, что слух ложен, выдвинули опять к Бергерам и продолжали формировать Ванский корпус.

С 9 августа начали съезжаться в наш лагерь старшины и депутаты куртинских обществ, кочевавших ближе к нам в Диадинском, Алашкертском и Кагызманском санджаках. Несомненно, на решимость их имели влияние переход отряда к Дутагу и движение к Сурб-Оганесу, показывавшие, что мы можем иметь намерения и возможность двигаться и дойти до них. Примечательнейшие из них были приезжавший уже прежде Сарганк-Наби-Ага-Оглы, бывший мудырем в Турции Джафар-Ага-Расуль-Ага-Оглы, Джелалинец Юз-Баши-Гассан-Ага-Оглы; Изэды одного общества, Амир-Али-Ага-Оглы и другого – Тамир-Ага-Гассан-Оглы, Кадыкаран Ахмет-Хан-Оглы, Ших-Абдала, Абди-Ага и другие, от обществ Радыки, Халыканлы, Гасан-анлы, Али-анлы, Мукайли и других. Но некоторые из числа приезжавших или присылавших депутатов, когда мы были в Сурб-Оганесе, не приехали, между прочим Мамед-бек, кочевавший с своим обществом близ Топрах-Кале и впоследствии служивший в турецком войске в продолжение всей войны. Только близость русского или турецкого войска и страх существенных потерь заставляли их решаться на открытое объявление себя на той или другой стороне. Приехавшие старшины объявили покорность, и всех их около 14 августа отправили в Александропольский отряд к князю Бебутову, которому они подтвердили свое желание вступить в подданство России. Впоследствии, когда наши войска подвигались вперед и могла быть опасность новых битв, все эти покорившиеся общества мало-помалу переселились в Эриванскую губернию, где они были размещены на зиму в куртинских зимовниках, в армянских и татарских селениях, жители которых поделились с ними своими домами. Но изъявили покорность и тем более переселились к нам очень немного курдов. Почти все общества Джелали, кочевавшие прежде в Баязетском и Диадинском санджаках, оставались на южной стороне Алла-Дага, на кочевьях Гейдеранлы, которые поделились с ними на зиму своими зимовниками, точно также как курды Эриванской губернии поделились с переселившимися к нам.

Покорности и переселению курдов в наши пределы придавали большое значение; но я не думаю, чтобы и то и другое имело какую-нибудь важность и привело к какой-нибудь определенной цели. Покорность курдов в самой Турции на время войны не имеет никакого особого смысла, пока она существует только на словах, а не на деле, и в земле их остаются турецкие власти; а переселение в наши пределы сотнею семейств более или менее не может принести нам никакой выгоды. Полезно иметь небольшое число их в России, то, которое находится теперь, для удобнейшего влияния чрез них на турецких курдов, когда будет надобно; но переселение в обширных размерах бесполезно и неприменимо. Всех курдов нельзя переселить – Курдистан велик. И для чего они нам в наших пределах? Милиция из них так же негодна, как и другая собранная на месте; у нас может случиться надобность поступать с ними строго за их беспокойства и грабежи, когда их будет много; тем навлечь их неудовольствие и испортить хорошее о нас мнение у турецких курдов. При раздроблении их в трех государствах и возможности уходить из одного в другое, – в наших пределах они будут вредны нам беспорядками, и очень трудно иметь твердое влияние и власть над ними. Не приобретя над ними прочного господства, мы только немного выучим их и сделаем опаснее. В настоящем положении дел пусть они лучше остаются в Турции, как один из элементов ее слабости и разрушения; они пока нам годны только для этого. Если бы мы могли переселить их к себе всех, то излечили бы Турцию от одной из ее язв. В самой Турции мы не можем рассчитывать на преданность их нам; они будут делать то, что им выгоднее: брать подарки и с нас и с турок, грабить и тех и других, когда представится возможность, пособлять и тем и другим, тому, кто будет для них опаснее. Нас они боятся более, потому что мы очевидно сильнее, даже любят более, потому что с турками у них встречаются одни неудовольствия и ссоры, а мы пока только привлекали их; вероятно, они вообще могут быть довольны нами более, потому что наша власть просвещеннее, справедливее и сильнее, а сила полезна для них собственно для прекращения их внутренних раздоров. По всему этому, при успехе нашем, мы найдем в них союзников против турок, и для турецкого правительства они будут очень опасны, как внутренние враги, поддерживающие неприятельскую армию продовольствием и оружием. Но для всего этого они нам полезнее, когда остаются в пределах Турции.

Еще во время пребывания нашего в Баязете мы узнали, что мимо него проходят часто большие караваны, эти баснословные караваны Востока, которые перевозят богатства Азии и Европы из одного государства в другое. В Абаз-Гёле генерал барон фон Врангель получил распоряжение, которым обращали его внимание на караванную Арзерумскую дорогу, где мы можем пресечь сношения английских и турецких агентов в Персии с Лондоном и Константинополем и повредить торговле враждебным нам государствам. По переходе к Дутагу на караваны было обращено большое внимание. Когда мы ходили к Сурб-Оганесу, казаки рыскали далеко в надежде найти где-нибудь в ущелье спрятавшийся караван, но ничего не видели. Караванная торговая дорога идет из Трапезонта, чрез Арзерум, Топрах-Кале, Сурб-Оганес; не доходя 6 верст до Баязета поворачивает на юг и, огибая Баязет с юга, принимает направление на юго-восток и входит в Персию. Наш отряд у Дутага находился от нее в 15 верстах, но она заслонялась от нас небольшой цепью гор, поперек которых мы проходили, следуя к Диадину. Скрытые казачьи пикеты выставлялись днем на отдаленных вершинах, с которых могли видеть Арзерумскую дорогу на далекое расстояние, а ночью ближе к ней, чтобы слышать звон и шум проходящего каравана. Казаки чуяли добычу и, как коршуны, невидимые за камнями и в оврагах, неутомимо следили за ней, денно и нощно. На другой день по возвращении из Сурб-Оганеса, т. е. 8 августа, один из наблюдательных постов дал знать около полудня, что какая-то колонна, войско или караван, растянувшаяся версты на две, движется по Арзерумской дороге, по направлению от Баязета к Сурб-Оганесу. Для захвата каравана, если это окажется караван, как надо было ожидать, были тотчас посланы четыре сотни казаков и курды под командой полковника Хрещатицкого. Караван шел быстро; казаки догнали его у Сурб-Оганеса, когда черводары начали уже сбрасывать вьюки для ночлега. У него было прикрытие из 40 персиян под начальством сыновей Хальфа-Кули-Хана, правителя персидской пограничной с Турцией области – Аваджоха. Прикрытие и черводары бросились было к оружию, чтобы защищаться, но им объявили, что их всех перебьют, если они сделают ходя один выстрел, – они покорились необходимости, по приказанию навьючили опять лошадей и верблюдов и погнали их к отряду. Караван состоял из 2000 лошадей, верблюдов и катеров. Голова его прибыла в отряд уже к вечеру, а колокольчики и бубенчики, привешенные к шеям вьючного скота, звенели почти до полуночи, пока караван прошел весь за отряд. Вьюки сложили в одном месте позади лагеря, поставили в караул к ним роту, окружили их цепью часовых, а скот выпустили на ближайшие выгоны. При караване находились два английских подданных, оба итальянцы, мальтийские уроженцы. Один из них, граф Станио-ди-Наварра, по показанию его, был медик в персидском войске, а теперь возвращался совсем в свое отечество. С ним ехали 17-летняя дочь и два сына; дочь, напуганная случившимся с ними происшествием и видом солдат и казаков, или приученная к обычаям Персии, где она провела бо́льшую часть своей молодости, скрывала свое лицо и никому не показывалась. Другой, Рицци, имел при себе четырех персидских хороших лошадей, принадлежавших, по показанию черводаров, английскому консулу в Тавризе и отправленных им в Константинополь. Рицци имел только поручение доставить их по принадлежности. Пользуясь наступившей темнотой и надеясь на быстроту лошадей, Рицци в первый же вечер вскочил на одну из них верхом, двух взял в повода и ускакал из самой средины лагеря. В темноте стрелять по нем было опасно. Несколько казаков бросились за ним; один догнал его далеко, в нескольких верстах от лагеря, и так как Рицци вынул саблю, висевшую у него сбоку, чтобы защищаться, то казак ударил его шашкой по голове и свалил с лошади. Его и лошадей привели обратно в лагерь. Отнесенный для пользования в госпиталь и лежа на постели, Рицци раскаивался в своем неосторожном предприятии и утешался, что отделался легко; рана оказалась неопасна, и его вскоре вылечили. У Станио нашли письмо английского консула в Тавризе, писавшего ему, что русские отступили от Баязета и что теперь караван может следовать безопасно далее.

О взятии каравана донесли командующему корпусом и спрашивали, как поступить с ним, а для описи товаров на следующий же день назначили комиссию из 15 офицеров. При некоторых товарах находились хозяева, при бо́льшей части только черводары, везшие их и имевшие от хозяев поручение доставить их в Трапезонт или Арзерум. Все они были персияне, и показали единогласно, что товары принадлежат персиянам и что нет ни одного вьюка, принадлежащего англичанам, французам или туркам, но не имели при себе никаких письменных видов, свидетельствующих о действительной принадлежности их. Персияне вообще большие кляузники, – черводары и хозяева, надеясь на мир России с Персией, употребляли все ухищрения, чтобы напугать нас, и высчитывали десятки тысяч, которые мы заплатим им за каждый день промедления. Они не хотели смотреть за вьюками, слагая пропажу на нашу ответственность, но у тюков стояли часовые, и персияне, несмотря на свое видимое равнодушие, не спускали с них глаз. Они объявили, что им нечего есть, что они должны умереть с голоду, и требовали содержания; им отвечали, что, пускаясь в дальний путь, они, вероятно, имеют запасы, и что если хотят умирать с голоду из одного упрямства, то в этом никто не может помешать им, и они стали есть; не хотели объявлять комиссии о своих товарах, но когда им сказали, что будут распарывать каждый тюк, то объявили все; для удостоверения некоторые тюки распарывали, и показания оказывались верны. Наконец, они стали делать между собой складчину для подкупа нашего начальства, чтобы их отпустили; это заставило меня собрать всех их и объявить, что подкуп не поможет, деньги будут заплачены совершенно напрасно какому-нибудь плуту-милиционеру, могшему внушить им эту идею, и караван будет или отпущен, или удержан не по нашей воле, а по приказанию высшего начальства. При переговорах и опросах персияне, особенно купцы, принадлежавшие к более зажиточному сословию, соблюдали все приличия, говорили тихо, вежливо, черты лица их оставались неподвижны, на губах часто бродила любезная улыбка, но можно было заметить, что в то же время руки и ноги их дрожали от страха. Из одного сходства и единства всех показаний можно было подозревать, что они сговорились в них заблаговременно и имели в виду доказать нам, что товары принадлежат персиянам. Видя, что делать нечего, они наконец покорились необходимости, разбили свои походные палатки, разостлали ковры, уселись и закурили кальяны; потом вынули разные вещи, находившиеся не в тюках, а в переметных сумах вместе с провизией, приготовленные, вероятно, для мелочной продажи на дороге, шали, ковры, табак и пр., разложили их на коврах под наметами и стали продавать; у нас в лагере открылся великолепный восточный походный базар. Мы, однако же, строго смотрели, чтобы не продавали вещей из тюков, потому что черводары могли продавать не свои товары и после показать, что они пропали в русском лагере, и кроме того могли продавать нам нашу же собственность: мы не знали еще, какой оборот примет дело: конфискуется ли караван как военная добыча или возвратится персиянам.

Свидетельствование и перепись тюкам продолжались несколько дней. Мы вообще действовали осторожно и точно, чтобы на нас не могла пасть ни в каком случае ответственность за пропажу вещей. В караване находилось семь верблюжьих вьюков с деньгами, золотой и серебряной монетой, кашмировые, кирманские и барданские шали, персидские ковры, разные персидские шелковые материи, хина, хорасанские сабельные клинки, персидский табак, рис, пшено, железо и другие товары, все персидского произведения. На бо́льшей части тюков были нарисованы чернилами какие-то четырехугольные знаки, один из состоявших в комиссии офицеров попробовал смыть знак: часть его оказалась нарисованной тушью и смылась; остались одни буквы европейской азбуки, положенные как клейма масляными чернилами.

Наконец получили от командующего корпусом распоряжение – отправить товары для хранения в Эриванскую крепость впредь до распоряжения высшего начальства, а черводаров с вьючным скотом, по доставлении товаров в Эривань, отпустить в Персию. Караван отправили под прикрытием двухсот казаков и под наблюдением нескольких человек свидетельствовавшей комиссии и сдали по описям и акту местному эриванскому начальству.

Только что отправили его в Эривань, как один из наших лазутчиков прискакал и объявил, что другой караван в четыре тысячи вьюков идет от Арзерума в Персию и будет ночевать с 17 на 18 августа на лугу близ Сурб-Оганеса. Он говорил, что у каравана до Топрах-Кале было прикрытие из турецкого войска, а от Топрах-Кале до персидской границы купцы, вероятно, наймут в прикрытие курдов, потому что будут проходить чрез их кочевья и должны опасаться их собственных грабителей. Для задержания каравана отправили 500 человек казаков, которые прибыли к Сурб-Оганесу рано утром 18 августа и действительно нашли караван на месте. 200 человек курдов, составлявших прикрытие, ускакали к стороне Топрах-Кале, и с ними, как мы узнали впоследствии, два англичанина; за ними гнались, но не догнали. Караван направили в наш лагерь, куда голова его прибыла вечером, а хвост только утром следующего дня. В нем было действительно четыре тысячи вьюков, преимущественно верблюды, нагроможденные огромными тюками, сверх которых сидели погонщики. С этим караваном поступили как с первым. Все товары оказались европейского произведения, преимущественно английские, чай, сахар, ром, ситцы, сукна, железные и галантерейные вещи, зеркала, хрустальная, фаянсовая и фарфоровая посуда и многие другие; из турецких произведений находился один табак. Денег не было; они, как барыш и преимущество европейской торговли над азиатской, отправляются только с караванами, идущими из Персии в Трапезонт. Хозяев не было, вероятнее потому, что они были англичане. Было, однако же, шесть европейцев: итальянцы, австрийцы, пруссаки, которые, может быть, показывали себя итальянцами, немцами и были если не хозяева, то поверенные торговых домов. Они объявили, что не имеют никаких отношений к товарам, а едут в Персию для поступления там в военную службу. Четыре из них имели паспорта и другие документы, засвидетельствованные английским и французским консулами в Константинополе; двое не имели никаких. Все они были люди благовоспитанные, один из них итальянский граф. Как документы принадлежности товаров персиянам, черводары смело предъявили письма на персидском языке, в которых говорилось, что такие-то предметы отправляются из Трапезонта от такого-то персидского купца к такому-то персидскому купцу в Тавриз, Хой, Тегеран или Испагань. Эти черводары были гораздо беспокойнее прежних; они дерзко кричали, не хотели ничего делать, собрались все толпой к моей палатке и шумно требовали, чтобы их отпустили. Но когда я объявил, что если они в нашем лагере не будут повиноваться нашим законам и производить беспорядки, то я велю наказать их, а если это не подействует, то пущу на них казаков в шашки и пики, – они присмирели и сделались послушны. При караване находилось также человек двадцать хаджи, т. е. мусульман, ходивших на поклонение в Мекку и теперь возвращавшихся домой; между ними были персияне, татары разных мест, между прочим, и наших закавказских провинций, бухарцы, хивинцы и один китаец. Они не имели при себе никаких товаров. Были также люди белые и черные, которых многие подозревали, по их поведению, лицам и выпуклой груди, что это женщины, переодетые в мужское платье. Надо полагать, что это были невольницы, купленные в Константинополе или на других турецких рынках и отправленные в Персию; но дело было сомнительное. Они не были военной контрабандой и не могли принадлежать англичанам, которые, как известно, везде стараются прекратить торг невольниками. Осмотр мог быть бесполезным оскорблением, на них только посматривали издали. По составлении описей и актов, караван, как и первый, отправили в Эриванскую крепость 25 августа; европейцев также. Последних из Эривани отправляли в Тифлис. Я не знаю, что с ними сделалось – вероятно, их отпустили. Все хаджи были отпущены еще нами без задержания.

Взятие караванов наделало большого шуму в Персии и Турции. Мы слышали, что в Тавризе чернь шумела под окнами нашего консула, вероятно, возбужденная другими консулами. После продолжительной переписки персидское правительство доказало, что все товары взятых караванов принадлежали персиянам, а четыре лошади, веденные Рицци, какому-то консулу одного из европейских государств, бывших с нами в мире. Окончательно все товары обоих караванов отдали обратно персиянам. Не знаю, может быть, оказался недостаток каких-нибудь вещей; может быть, черводары сами продавали их в Эривани или на дороге; но я ручаюсь, и в этом ручается подпись шестнадцати наших офицеров, составлявших акт и описи вещам караванов, что все взятое нами тогда же было возвращено сполна. В самую минуту взятия второго каравана наши курды успели стащить два вьюка каких-то вещей. Черводары жаловались, и их немедленно было приказано удовлетворить самим курдам деньгами; они остались довольны и не объявляли более никаких претензий. Очень трудно сберечь шесть тысяч вьюков; в нашем отряде были курды и другие милиционеры, вроде турецких башибузуков, всегда готовые на грабеж и расхищение; но у нас был порядок, и никогда не происходило никакого хищничества.

Вскоре мы получили приказание не задерживать ни одного каравана, а чрез несколько времени – задерживать только военную контрабанду. т. е. вещи, могущие служить неприятелю: продовольствие, оружие, порох и свинец. Караваны приостановились на короткое время, но потом опять тронулись, и когда мы стояли на самой торговой дороге, мимо нас и через наш лагерь беспрепятственно и беспрерывно проходили бесконечные нити их, одни за другими. Звон колокольчиков и бубенчиков слышался и днем и ночью; в некоторые месяцы Арзерумская караванная дорога походила на торговую улицу, полную народом и вьюками. Здесь на месте мы убедились в громадности торговли, производимой англичанами с центральной Азией, потому что караваны шли преимущественно с запада на восток и все с английскими произведениями.

Собственно, для нашего отряда эти караваны были очень полезны. Мы покупали в них дешево чай, сахар, ром и всевозможные произведения Европы и Азии, что избавляло нас от неудобства доставки нужных нам предметов из Эривани, где они гораздо дороже, чем в караванах, – но было досадно, что мимо нас возят смело свои произведения англичане и французы, воевавшие с нами, и наживаются прибыльной торговлей перед нашими глазами, почти под нашим покровительством; потому что караваны в кругу наших действий ходили смело без всякого прикрытия, в надежде, что близ нас их не осмелятся ограбить курды. Хотя персияне доказали нам, что товары обоих караванов принадлежат им, но я убежден, что бо́льшая часть товаров принадлежала европейцам, преимущественно англичанам, в чем, я полагаю, будут убеждены все по одному только предположению, что, вероятно, Англия промышленнее Персии; вероятно, английская торговля охватила более весь свет, чем персидская, и вероятнее, английские товары будут продавать сами англичане, а не персияне. Но на месте мы могли иметь более определенные убеждения. Впоследствии мы постоянно перехватывали письменную почту из Трапезонта в Тавриз и обратно, которую всегда пересылали не с караванами, а с особыми гонцами, по случаю войны секретно. В этой почте обыкновенно находились письма, реестры и прочие сведения, относящиеся до товаров, отправленных с караванами, и по этим документам было видно положительно, что товары отправлялись от торговых домов Лондона, Марселя и других на имя иностранных консулов и купцов в Тавриз или Тегеран, или от иностранных консулов из Персии в Марсель, Константинополь, Лондон и другие места. Предъявленные черводарами взятых нами караванов письма от персидских купцов к персидским купцам ничего не доказывают; товары могли быть отправлены на имя или от имени персиянина, но принадлежать англичанам, – письма эти были, очевидно, написаны на всякий случай, для утайки действительной принадлежности, потому что англичане могли предвидеть, что их товары могут встретиться с русскими войсками и попасть в наши руки. Раненый Рицци и черводары говорили положительно, что взятые нами четыре лошади принадлежали английскому консулу, а нам доказали, что они принадлежали консулу другого государства. По тайному показанию многих черводаров, в первом взятом нами караване было 700 вьюков, принадлежавших одному английскому консулу в Тавризе и еще более другим европейским торговым домам. По показанию черводаров же и по рассказам нам разными персиянами о ходе их торговли, звонкая монета никогда не отправляется персидскими купцами из Персии, а отправляется только выручка европейских купцов. Торговля Персии находится в руках англичан, точно так же, как и торговля Турции. Во всех турецких городах, где нам случилось быть, мы находили в лавках одни английские произведения. Сама Турция не производит ничего, – и все это доставляется сюда караванами. Капиталистов здесь нет даже между армянами, которые вообще не занимаются внешней торговлей, а только лавочной продажей на месте.

Как бы то ни было, но сюда идет громадная масса английских произведений; мы здесь могли бы нанести неисчислимый вред сбыту их и даже подвинуть за собой сбыт русских произведений, если бы наши торговцы были предприимчивее. Здесь видно, как для англичан должно быть драгоценно существование Турции и как полезны материально великодушные и просвещенные правила неприкосновенности частной собственности в торговле во время войны и вообще все проповедуемые ими правила свободной торговли; они дают им очевидные барыши. Но наши солдаты и казаки, не понимающие тайной глубины человеческой премудрости и политики, запрещающей вредить неприятелю, и зная, что караваны нельзя брать от того, что они персидские, а мы с Персией в мире, решали этот вопрос по своей логике и говорили: «Эх, кабы нам подбавили еще батальона два, да поворотили нас на Персию!» Казаки полагали, что если бы в таком случае караваны переменили дорогу и стали ходить где-нибудь далее, то они отыскали бы их и за 300 верст, – и это, вероятно, потому, что корысть возбуждает предприимчивость. Относительно вреда англичанам мир с Персией едва ли не был для нас более вреден, чем полезен.

О правах и свободе торговли судят различно. В нашем положении во время войны на особом театре действий было неприятно для самолюбия и стеснительно для нашего достоинства, что мы не можем вредить английской торговле в то время, когда англичане, как было видно из газет, захватывали наши корабли, принадлежавшие частным людям, и разоряли приморские торговые места. Полезно уменьшать число зол, производимых войной, но трудно отказаться от желания вредить неприятелю такими средствами, которые гораздо менее варварские, чем истребление людей в сражениях. Где граница зла, какое можно наносить противнику? Вопрос о действиях против торговли приводится к вопросу: должны ли мы, воюя с каким-либо государством, вредить только его правительству, или имеем нравственное право вредить и его подданным, т. е. следует ли отделять правительство от подданных, и как определять границу, возможности действий на источники силы своего врага с целью ослабить его и заставить кончить войну скорее. Вопрос обширный, и его трудно подвести под общие правила. Войдя в Турцию, мы тотчас видели разницу между турецким правительством и его подданными, и для собственной выгоды, для успеха самой войны, разделяли правительство от народа, действовали во вред первого и в пользу последнего. С нашей стороны была бы ошибка – обижать армян и курдов, чтобы ослабить этим турецкое правительство; напротив, мы ослабляли его более, покровительствуя армянам и курдам, овладевая вместе с их преданностью богатством края, создавая в них новых врагов турецкому правительству, или, по меньшей мере, лишая его некоторых источников его силы. Другая необходимость, противоположная этому крайность, заставляет иногда некоторые народы вести с своими врагами войну истребления, в которой не щадится ни жизнь, ни собственность частных людей. Захват товаров внешней торговли есть ни то, ни другое; но развитие могущества Англии происходит от развития торговли и богатства англичан; ее внешняя торговля есть основа, прямое выражение и воплощение ее внешнего могущества, главная побудительная причина, двигатель всех внешних действий и вмешательств английского правительства. Внешнюю торговлю Англии надо считать делом и интересом не частных людей, но интересом всей Англии и ее правительства. Вредя внешней торговле, мы не вытаскиваем кошелька из кармана частного человека, не грабим дома, но вредим капиталам и богатству, разлагая вред на массу всего народа. Товары внешней торговли есть не частная, а общая собственность; овладевая ими, мы не делаем личного насилия, а вредим неприятелю самым мягким из всех средств войны, лишая его тех излишков богатства, которые он извлекает из других народов и употребляет на борьбу с нами. Это – мера общая, такое же сражение с богатством государства, как битва с выставленным им войском. Пока ведутся войны, пока люди не щадят свою и чужую жизнь, вопрос о пощаде имущества и частной собственности должен быть применяем и применяется условно. Благая мера сама по себе, она, как учение, правило и система может быть или утопией, несообразной с самым существованием войн, или искусственно произведенным заблуждением теми, кому она полезна, в тех, кому вредна, или правом, установленным силой того, кто преобладает и кому она необходима. Существует много правил, постановленных в закон первенствующим государством или сословием, и другие принимают их за правила нравственности часто по одной необходимости. Победитель может заставить принять как совершившееся дело, утвержденное событиями, противоположные правила, которые покажутся так же основательны, как всякая необходимость. Мысль сделать войну наименее вредной обществу привлекательна, как всякая великодушная мысль, и надо стараться применять ее. Но применение ее возможно, без сомнения, не в том, чтобы стрелять холостыми зарядами или делать одни безвредные маневры, как вели и предлагали вести войну китайцы. Это только длит войну, не искореняет причин, произведших ее, и порождает новые будущие войны. Война делает наименьшее зло тогда, когда скоро кончается, когда наносимые ею удары решительны и смертельны, и вопросы, производящие ее, решаются окончательно в одну или несколько битв на многие годы, а может быть и навеки.

Начальник отряда генерал-лейтенант барон фон Врангель, получив разрешение отправиться из отряда для лечения от полученной им раны, уехал 18 августа. Вместо него вступил в командование старший по нем в отряде полковник Цумпфорт.

Прошел уже месяц после Чингильского и Кюрюкдаринского сражений. Все это время мы оставались в бездействии и не отходили от своих границ, что мало-помалу внушало смелость неприятелю и давало ему средства оправиться несколько от нанесенных ему ударов. Сначала мы знали, что кругом нас нет неприятеля более чем на сто верст, и нигде его не видели; потом стали показываться на отдаленных высотах всадники в небольшом числе, смотревшие на наш лагерь; наши разъезды, ходившие к Сурб-Оганесу и до северных покатостей Алла-Дага, стали видеть небольшие партии и разъезды башибузуков, и наконец до нас дошли сведения, что турки составили дерзкое намерение сделать ночное нападение на наш лагерь башибузуками и курдами, чтобы произвести хотя тревогу. И в частной жизни смирных и кротких обижают, а на войне – тем более. Из показаний жителей и лазутчиков можно было видеть, что турки не теряют напрасно время нашего бездействия, пополняют свои расстроенные войска и формируют их для возможного противодействия нам. Все средства края за Алла-Дагом и Топрах-Кале были в их руках; там все власти, паши, каймакамы, мудиры и другие чиновники были на своих местах и могли действовать. Нам покорились пока около 300 семейств курдов, Зеляны и Джелали, кочевавших теперь частью в Эриванской губернии, частью в Турции близ нашего отряда, но бо́льшая часть Джелали и все Гейдеранли, кочевавшие прежде в Баязетском, Диадинском и Алашкертском санджаках, ушли за Алла-Даг, где соединились с остальными Гейдеранлы и раскинули свои кочевья до Ванского озера. Там они были под прямым влиянием ванского паши и собиравшихся турецких войск, и из них набирали солдат в регулярную пехоту и формировали башибузуков. Турецкое правительство, без сомнения, употребляло все усилия с помощью европейских денег, чтобы поправить свои дела в Азии и поднять край на свою защиту.

Мы видели, что личный враг Эриванского отряда был формировавшийся Ванский корпус, т. е. со стороны юга, а не с запада, не со стороны Арзерума и Карса, там хотя находились главные силы Анатолийской армии, но от нас до них было далеко. От Карса они едва ли решились бы действовать на Эриванскую губернию, имея сбоку, как я заметил выше, наш Александропольский отряд, да и вообще туркам было опасно ослаблять Анатолийскую армию ввиду возможности наступательных действий этого отряда, чему видимых препятствий не существовало. Ванским корпусом командовал по-прежнему Селим-паша; он всю беду своего поражения на Чингильских высотах свалил на своего начальника штаба, какого-то ренегата из поляков, обвиняя его и оправдываясь тем, что он сам не хотел давать сражения, но начальник штаба завязал дело и вовлек в бой весь корпус. Селим-пашу оставили на своем месте, а начальника штаба вызвали в Константинополь, где он, в свою очередь, успел, как рассказывали в Баязете, оправдаться; по крайней мере, Селим-пашу впоследствии, в конце осени, сменили и вызвали также в Константинополь. Ванский корпус собирался по-прежнему в д. Бергеры, возле Ванского озера. В половине августа в Бергеры ездили несколько человек баязетских жителей с просьбой к Селим-паше возвратить им 800 волов, которых турки взяли из Баязета при бегстве оттуда для поднятия больных и тяжестей, а частью угнали с поля. Селим-паша отказал по той причине, что Баязет принадлежит теперь русским, и объявил с гневом, что он вскоре придет к Баязету отмстить русским за свое поражение. По показанию лазутчиков, около того же времени прибыли в состав Ванского корпуса из Арзерума две тысячи регулярной пехоты при 4 орудиях, из-за Вана 6 тысяч иррегулярной пехоты под начальством Эзданшира, родоначальника самого многочисленного и сильного племени большого Курдистана, Гэкары, и самого старшего родом из всех куртинских родоначальников; из окрестных отряду мест 700 всадников под командой Али-Аги, родоначальника общества Торун, одного из старших и почетнейших родоначальников Гейдеранлы, – и кроме того, ждут из Багдата 4 тысячи низама (регулярной пехоты) под командой Мустафы-паши; так что, по слухам, Ванский корпус должен был вскоре усилиться до 17 тысяч при 20 орудиях. Без сомнения, числа эти были преувеличены, но во всяком случае Ванский корпус формировался и усиливался. Около 20 августа распространился слух, что он даже двинулся к Баязету, но оказался ложным.

Эриванский отряд, как и прежде, имел назначение только прикрывать Эриванскую губернию; других распоряжений не было; в виду не имелось никаких дальних предприятий. Следовательно, мы не могли уйти далеко от наших границ, но могли отходить хотя несколько подалее. Деятельность полезна, и как бы ни были малы наши предприятия, они могли тревожить неприятеля, кое-что у него расстроить, и могло что-нибудь случиться. Чем далее мы заходили, тем более расширялся круг нашего влияния и средств, и тем более лишался их неприятель. Как монахи Сурб-Оганеса, так и жители Баязета очень часто сообщали нам свои опасения быть ограбленными курдами, кочующими за Алла-Дагом. Прежде всего представлялась польза владеть Баязетом. Сближаясь с ним, мы защищали его, сближались с Ванским корпусом, оставались в прежнем расстоянии от Сурб-Оганеса, становились на торговой Арзерумской дороге и, главное, могли иметь некоторое влияние на дальних курдов, составлявших важнейшую опору Ванского корпуса. Движение за Сурб-Оганес, к стороне Топрах-Кале, было не вполне удобно. Уйдя туда, мы удалялись от главной массы курдов и оставляли сбоку себя Ванский корпус, который мог действовать на наши сообщения и грабить Эриванскую губернию башибузуками. Чтобы извлечь из Эриванского отряда некоторую пользу для дальнейших успехов войны, то есть чтобы употребить его для действий против Анатолийской армии, если бы это имели в виду, – было даже необходимо, чтобы Эриванский отряд перешел прежде Алла-Даг, рассеял Ванский корпус, выгнал турецкие власти из края, приобрел влияние на курдов, а потом безопасно поворотил к стороне Анатолийской армии. В таком случае, по уходе отряда от Баязета к западу, было бы достаточно оставить для охранения Эриванской губернии с юга две сотни казаков (в следующем году для этой же надобности была оставлена одна сотня). Мы имели полную возможность и все средства для таких действий, – и они ни в каком случае не были бы лишними. Но на это мы не имели никаких распоряжений. Для исполнения их было бы нужно, чтобы действовал и Александропольский отряд; одни его движения держали бы Анатолийскую армию в бездействии, позволили бы Эриванскому отряду сходить к Вану и, сделав свое дело, возвратиться ближе к Анатолийской армии. Ограничиваясь пока существовавшей возможностью действий на тесном театре войны, предоставленном Эриванскому отряду, полковник Цумпфорт донес командующему корпусом о пользе скорого занятия Баязета как главного города пашалыка, пограничного с Персией, мимо которого идет торговая дорога, и стал направлять туда войска, по мере того как отправление караванов в Эривань делало их свободными. Кроме всех приведенных причин, была еще необходимость не оставаться на одном месте, а чаще переменять его, это – иметь в изобилии подножный корм, топливо для варки пищи и другие средства края. Продолжительная стоянка на одном месте истребляла все кругом, а частая перемена мест доставляла отряду во всем изобилие.

24 августа были переведены в с. Арзап три сотни кавалерии под командой войскового старшины Чернова, которому приказано сделать движение по Ванской дороге за Баязет до хребта Алла-Дага, и потом из Арзапа постоянно наблюдать эту дорогу разъездами. Войсковой старшина Чернов сделал поиск довольно далеко, но никого не встретил. 27 августа были отправлены для занятия Баязета под командой полковника Шликевича 1-й батальон Мингрельского полка, два орудия и три сотни кавалерии, находившиеся в Арзапе, а 29 августа, когда кончилось отправление больных в Эриванский госпиталь и расчеты с караванами, туда тронулся весь отряд. Для охранения нашего правого фланга, наблюдения за дорогами Караван-сарайской и Сурб-оганесской и возможной защиты монастыря, в с. Куруне были оставлены три сотни кавалерии.

Прямой колесный путь от Орговского перевала на г. Ван идет не чрез Баязет, но около 6 верст правее, западнее его, чрез куртинскую деревню Кизиль-диза, лежащую при входе из Баязетской равнины в широкое боковое ущелье, образуемое северными отраслями Алла-Дага и начинающееся южнее Баязета: у д. Кизиль-диза этот путь соединяется с караванной дорогой, идущей из Сурб-Оганеса в Тавриз, от этой деревни следует ею по упомянутому ущелью до подъема на Алла-Даг, подымается на хребет и разделяется на нем с торговой дорогой: эта последняя идет на юго-восток, а дорога на Ван, на юго-запад. От этого прямого пути, не доходя с севера до Кизиль-дизы, отделяется к Баязету влево, по переправе чрез р. Гернаук, хорошая арбная дорога, по которой следовал наш отряд после Чингильского сражения, а из Баязета на Ван идут две дороги, обе соединяющиеся с описанной уже колесной торговой дорогой: одна на юг, кратчайшая горная тропинка, неудобная для движения обозов, выходит на колесную дорогу у самого начала подъема на хребет Алла-Дага, и другая на запад, колесная, пролегающая у северной подошвы этого хребта, в д. Кизиль-диза. Эриванский отряд расположился лагерем на равнине вдоль р. Гернаука, на угле раздвоения дорог, направляющихся одна на Баязет, а другая на Кизиль-дизу, кавалерия против этой деревни на правом, а пехота на левом фланге. Одним этим расположением мы прикрывали и обеспечивали Баязет от занятия турками лучше, чем если бы заняли самый город, потому что если бы неприятель решился идти мимо нас на Баязет горной дорогой, отходящей, как выше сказано, от спуска с главного хребта Алла-Дага, то мы могли бы действовать от Кизиль-диза по колесной дороге в тыл ему и отрезать отступление, запереть и захватить его растянутым по горной узкой дороге. Если бы неприятель пошел на нас прямо, что было для него выгоднее движения на Баязет, то мы встречали его на пути нашего действия и отступления. Я вхожу в эти подробности потому, что эта местность была уже и прежде театром военных действий. В 1828 году ванский паша также действовал с особым корпусом из Вана на Баязет, и русский отряд, находившийся на этом пространстве, вероятно, не решавшийся действовать наступательно или встретить турок в поле, для противодействия им расположился для боя в самом городе Баязете, куда даже ввезена была артиллерия. Ванский паша подошел с юга горной дорогой, занял высоты, командующие городом, – и здесь произошло сражение. Положение обеих сторон было таково, что они могли только стрелять друг в друга издали, причем вся выгода была на стороне турок, стрелявших сверху вниз. Но турки не могли спуститься с крутых труднодоступных обрывов, и, вероятно, не решились бы на это, чтобы взять город штурмом, а русские, запершись в Баязете, не могли не только перейти в наступление и подняться на скалы, командующие Баязетом, но даже стрелять в турок из орудий, потому что невозможно дать орудиям надлежащего возвышения, чтобы ядро долетело до высот, – и я, зная хорошо эту местность, не могу понять, каким образом могло происходить здесь сражение. Как известно, только стреляли друг в друга издали, причем турки могли перебить у нас более людей, чем мы у них. Дело кончилось тем, что ванский паша после стрельбы целого дня ушел опять к Вану, и, вероятно, донес, что он побил русских в Баязете, а мы, что отбили его от Баязета. Если бы турки имели средство и дух действовать, то могли спуститься на Баязетскую долину чрез Кизиль-дизу и отрезать совершенно наш отряд от Эриванской губернии, не теряя свои сообщения с Ваном, и даже могли занять нижние кварталы Баязета, если бы наш отряд не решился перейти в наступление, потому что нашим орудиям, расположенным в Баязете по линии замков, нельзя дать надлежащего склонения для стрельбы вниз в глубину долины, точно так же как нельзя дать возвышения для стрельбы по горам. Чтобы защищать Баязет в самом городе, достаточно одного надежного батальона, расположенного в главном за́мке, откуда он может стрелять по некоторым кварталам города и где защищен достаточно стенами и крышей от неудобной стрельбы сверху и снизу. Осматривая места, трудно понять, каким образом могли даже втащить орудия русские в город, а турки на командующие им высоты; вероятно, это стоило большого труда. В сущности, оба отряда были в совершенной безопасности потерпеть решительное поражение и одержать решительную победу, потому что между ними были неприступные крутизны. Но для нашего Эриванского отряда, имевшего в виду действовать наступательно в поле, где все выгоды на нашей стороне и результаты решительнее, – запирать в Баязете даже часть войск было бы напрасно. От правого фланга нашего расположения шла по низменной Баязетской долине до монастыря Сурб-Оганеса превосходная колесная торговая Арзерумская дорога, так что наш лагерь, прикрывая Баязет, вместе с этим был возле торговой дороги и мог иметь ее под наблюдением. 1-й батальон Мингрельского егерского полка, прибывший к Баязету прежде остального отряда, оставался у этого города некоторое время, более для того, чтобы отряд имел свободное сообщение с городом, а потом был присоединен к отряду на Гернауке.

По вторичном занятии Баязета в нем хотели было поместить наш госпиталь в замке или в обывательских домах. Ночные холода становились чувствительнее, и надо было предвидеть, что с усилением их помещение больных в палатках сделается неудобно. Но медики, осмотрев за́мок, нашли, что он совершенно неудобен для помещения больных, как оттого, что в нем лежали больные Баязетского корпуса, в котором, кажется, был тиф, так и по неудобству помещения. Когда мы увидели вторично за́мок, то не верили своим глазам; мы не узнали его. Разрушение, начатое нами истреблением лестниц и окон, продолжалось курдами и самими жителями, которые сваливали все на курдов самым безжалостным образом. Великолепное здание было совершенно обезображено. Все зеркала и резные украшения в комнатах были выковыряны; железо, составлявшее главную и самую ценную приманку грабителей, было во многих местах вынуто, и для того чтобы добыть его, стали разрушать стены. Железа выбрали большое количество и возили вьюками продавать в Персию и Эриванскую губернию. Когда членам дивана сделали замечание за дурное смотрение ими за за́мком и укоряли их, что они позволили привести в такое состояние самое лучшее украшение Баязета, то они отговаривались бессилием своим остановить курдов, которые могли ограбить их самих. Кроме за́мка, во всем городе медики не нашли и других строений, удобных для помещения госпиталя, и потому часть больных продолжали оставлять в отряде, в лазаретных палатках, а часть, требовавших продолжительного лечения, отправляли в Эривань.

Лагерь на р. Гернауке имел все удобства хорошей стоянки. Хотя по показанию жителей вода в этой реке не совсем здорова для пищи, но по их показанию вода бо́льшей части рек Баязетского санджака также нехороша, за исключением воды в Баязете, с. Арзапе и некоторых горных источников, где не было возможности и расчета располагать отряд. Действительно, при расположении на Тернауке люди продолжали болеть поносом, как и прежде, что, впрочем, вскоре прошло, или оттого, что к воде привыкли, или оттого, что наступало прохладное время, когда болезненность прекращается. На Гернауке, выше нашего лагеря, находились куртинские зимовники, и это доказывало, что вода не была положительно вредна. Лучший признак годности воды есть тот, что на ней поселились местные жители. В продолжение жаркого времени нам случалось останавливаться и стоять на разных речках и на горных ручьях, в которых вода превосходна, но люди все-таки болели поносом, и медики пришли наконец к заключению, что на болезненность имеет влияние не одно дурное свойство воды, но еще более то, что в здешних горных речках вода холодна, и люди, напившись ее на походе, в жаркий день или после горячей пищи, простуживали желудки. Избежать этого невозможно. Позади и с левой стороны лагеря находились обширные луга, доставлявшие нам подножный корм. В Баязете мы нашли часть заготовленных турками и брошенных нами ячменя и пшеницы и могли покупать некоторые вещи и предметы продовольствия, даже огородные овощи, которые возделываются во всем Баязетском пашалыке только в Баязете и Топрах-Кале; в других местах их вовсе нет. Из Персии нам доставляли, как контрабанду, ячмень по сходной цене. Курды, видя, что мы обходимся с ними хорошо и что нам можно выгодно продавать свои произведения, сближались с нами все более и более, стали смело приезжать в наш лагерь и пригонять на продажу скот даже из-за Алла-Дага. Впоследствии, до самого ухода нашего из Баязетского санджака, толпы их постоянно наполняли наш лагерь; мы ни в чем не нуждались, имели в изобилии продовольственные предметы, и в лагере был постоянный базар. Неудобство свободного доступа в лагерь всех жителей, доставлявшего неприятелю средства узнать о нашей численности, было неизбежно; предосторожности скрыть свое число в неприятельском крае вообще напрасны, а для нас не было в том никакой цели. В свободное время мы ездили в гости к почетным жителям Баязета, заходили в лавки и кофейни, где пили турецкий кофе и слушали местных певцов импровизаторов, – и это доставляло некоторое развлечение. Самое местоположение, окружавшее лагерь, было живописно. Перед нами были разноцветные Баязетские горы, правее и позади – торчащие из земли дикие скалы с зубчатой, как громадная вила, вершиной, будто выдвинутая из преисподней одна из декораций ада, а левее и позади масса Большого Арарата, видимая во всем величии от подошвы до вечно снежной вершины, и за ним, еще левее, конусообразная вершина Малого Арарата. Правее Баязета по направлению на Кизиль-дизу, в хребте Алла-Дага, стояла вершина когда-то огнедышащей горы, которая давно, вероятно более тысячи лет тому назад, залила свои бока черной лавой и засыпала ее кусками на далекое расстояние все окрестности долины Баязета, остающиеся до сих пор бесплодными; на грунте лавы не растет ни одной былинки. Окружавшие нас горы так высоки, что широкая низменная долина Баязета кажется узкой тесниной; горы будто возле нас возвышаются над нашими головами. Между Араратом и Евфратом суровые картины Ветхого Завета приходили невольно и часто на память и возникали живыми перед нашими глазами. В минуту южной грозы, когда черные тучи сходили с отдаленных вершин и катились, будто в гневе, вниз по горным бокам широкими волнами, гремя и сверкая молниями, воображение ждало чего-то необыкновенного.

Вообще Эриванский отряд во все время войны пользовался бо́льшими удобствами, чем Александропольский отряд, имея возможность часто переменять места и от этого находить в крае все необходимые продовольственные предметы, покупкой у жителей и захватом заготовленного турками. Нижние чины были вполне довольны своим положением; даже содержание ночных цепей не утомляло их, потому что мы не выставляли почти никаких цепей, а ограничивались содержанием от пехоты нескольких парных часовых близ лагеря, иногда одних часовых у ружей, а от кавалерии содержанием трех или четырех небольших дальних постов на всех главных путях, – и собственно эти-то кавалерийские посты охраняли нас от нечаянного нападения. Мы сделались самонадеянны и были убеждены, что турки не осмелятся напасть на нас врасплох. Если это убеждение не доходит до слепой хвастливости, то оно имеет свою выгоду. Осторожность на войне необходима, но сообразная с надобностью. Война не есть ученье, не расчет быть излишне осторожным, когда нет опасности, для того только, чтобы приучать людей быть осторожными, когда явится опасность. Осторожность является сама собой и поддерживается наблюдением за ней начальников. На войне являются новые потребности действительной, настоящей надобности, гораздо важнейшие, чем ученье. Настоящая осторожность заключается не в цепях и аванпостной службе, а в общем порядке в отряде и во всегдашней подвижности и готовности его встретить неприятеля, – между прочим, в том, чтобы люди не расходились из лагеря, выходили из него недалеко в командах и всегда с ружьями. Последнее обстоятельство часто упускается из виду: если солдат не привыкнет быть всегда с ружьем, то оно делается ему в тягость, и он пользуется всяким предлогом, чтобы оставить его в лагере. Но еще лучше, когда войска, от частых встреч с неприятелем и постоянной опасности, привыкнут к ней и не пугаются никакой нечаянности; нечаянность есть самая дурная сторона даже небольшой опасности. Излишняя несвоевременная служба цепей, как наружная мера осторожности, более вредна, чем полезна, потому что роняет дух войск, внушает уважение к неприятелю, особенно когда его еще не видели, заставляет предполагать, что враг должно быть силен, храбр и опасен, когда начальство боится его; но когда убедятся, что враг вовсе не опасен, то излишние цепи роняют в глазах нижних чинов самих начальников, как излишне боязливых, и делают самую службу цепей, секретов и разъездов несносной как бесполезную и напрасную, и утомляя совершенно напрасно людей, присоединяют к физическому изнурению нравственное утомление, делающее войну скучной, а людей без энергии, крайне необходимой для боя. Эта мысль может относиться и ко всем другим распоряжениям начальства, делаемым еще задолго до решительной встречи с неприятелем. Солдат если и не знает цели распоряжения, не понимает его, то чувствует его ошибочность, потому что каждое распоряжение в мелочах исполнения делается разительнее и доступнее для понятия самого ничтожного в военной иерархии человека: он видит на месте, на деле применения, было ли надобно это распоряжение и произошла ли от него польза; и потому-то нижние чины, не ослепленные никакими умными словами и учеными рассуждениями, часто судят о своих начальниках очень верно. Презрение к неприятелю может быть в начальнике только наружное; меры осторожности могут быть приняты тайно, отряд охраняем даже одними верными лазутчиками; но это презрение всегда полезно в нижних чинах и удваивает их численность во время боя.

Для усиления Эриванского отряда, по прежней еще просьбе генерал-лейтенанта барона фон Врангеля, с целью только доставить ему бо́льшую возможность лучше охранять наши пределы, особенно кульпинские соляные копи, где открыли уже разработку соли, и вместе с тем занимать Баязет, а главное, вероятно, потому, что не имелось уже в виду никаких решительных действий Александропольского отряда, князь Бебутов направил к нам оттуда два батальона Ряжского пехотного полка. Из них две роты пошли из с. Амарата в с. Кульпы, где к ним присоединилась сотня казаков, оставленная нами в Гюлюджи, а шесть рот в составе двух-трех ротных батальонов соединились с Эриванским отрядом 3 сентября на р. Гернауке. Собственно для оборонительного положения и охранения Баязета отряд был достаточно силен в прежней численности. Увеличение его двумя батальонами давало ему, несомненно, средства действовать наступательно, но прежние распоряжения и положение не изменились.

От Ванского корпуса, по мере усиления его, или для одних предосторожностей против нас, были выдвинуты ближе к нам некоторые части войск. 8 сентября лазутчики сообщили, что из д. Бергеры вышли и расположились 2 тысячи человек с двумя орудиями на дороге к Баязету, на р. Сауксу, около 50 верст от Баязета, и Али-Ага с своими 700 всадниками племени Гейдеранлы в урочище Туджи на дороге из Бергеры в Диадин. Беспрестанно говорили, что турки намерены действовать наступательно, что они даже двигаются, но мы не верили этому. Около того же времени три сотни нашей кавалерии, оставленные в Куруне, в один из разъездов своих к стороне Диадина заметили около 200 курдов, ехавших в некотором порядке. Так как собственно с курдами не было враждебных действий, а даже дружеские сношения, то наши сотни остановились и выслали 10 человек из армянской сотни для разузнания, кто такие эти курды и куда они едут. Курды подпустили армян, начали переговариваться с ними, потом вдруг открыли огонь из пистолетов, к счастью, никого не ранили, и когда казачьи сотни бросились на них, то ускакали и скрылись в ущельях Алла-Дага. Этот случай показывал возможность присутствия Али-Аги в Туджах на дороге из Бергеров к Диадину.

Нам представлялась возможность захватить турок, расположенных на р. Сауксу, или по крайней мере прогнать их оттуда, и потому полковник Цумпфорт с пятью батальонами, восемью орудиями и четырнадцатью сотнями кавалерии к вечеру 9 сентября выступил с р. Гернаука чрез д. Кизиль-дизу по Ванской дороге. Чтобы сделать это движение по возможности скрыто, кавалерия под командой полковника Хрещатицкого выступила в сумерки, прошла быстро около 25 верст по ущелью, заняла секретными постами хребет Алла-Дага, а сама расположилась на половине подъема на гору, в четырех верстах от подошвы хребта и четыре версты не доходя перевала, на широком уступе Алла-Дага, где образуется довольно широкая площадь, течет ручей и находится небольшое озеро, называемое Казы-Гёл; пехота остановилась на ночлег у подошвы подъема против куртинской деревни Тапариса, сделав переход в 21 версту. Для прикрытия наших сообщений и для охранения границ Эриванской губернии со стороны Топрах-Кале и Диадина были того же числа направлены к с. Куруну, находящемуся недалеко от Караван-сарайского перевала, под командой полковника Гонецкого, два батальона Ряжского пехотного полка и четыре орудия; к ним присоединились оставленные здесь прежде три сотни кавалерии. Все излишние тяжести отряда, выступившего по Ванской дороге, а также подвижные госпиталь, артиллерийский парк и провиантский магазин были оставлены в общем вагенбурге под прикрытием роты Грузинского линейного батальона, между Орговской дорогой и с. Арзапом, где при наступающих холодах место было очень удобно для помещения госпиталя, прикрытое с севера высоким хребтом Агри-Дага. Отделение вагенбурга от отряда, при совершенной безопасности, имело и ту пользу, что для войск сохранялся долее подножный корм в кругу наших действий.

Дорога по подъему на Алла-Даг, особенно от Казы-Гёла до высшей точки перевала, оказалась совершенно неудобной для следования артиллерии и обозов, и турки во время своего бегства из Баязета, вероятно, испытали неимоверные трудности в поднятии орудий и повозок; если бы мы преследовали их до сих пор после Чингильского сражения, то, вероятно, захватили бы все тяжести, взятые ими из Баязета. Ранним утром следующего дня, 10 сентября, были направлены за Алла-Даг кавалерия и для поддержания ее один батальон, а два батальона выдвинуты на хребет с шанцевым инструментом, чтобы разработать дорогу от Казы-Гёла до перевала, начиная с последнего, и в случае надобности поддержать также кавалерию за Алла-Дагом. Кавалерия, перейдя хребет, спустилась по южным склонам его в глубокую долину, называемую Магометовой, которая от южной подошвы хребта тянется до Ванского озера, сделала по ней около 30 верст до р. Сауксу, где, говорили, находится турецкое войско, но никого не нашла здесь. Были, однако ж, свежие места недавно оставленного бивуачного расположения, небольшие потухающие костры, разбросанная солома, немного сена и проч. По величине бивуака видно было, что здесь стояла одна кавалерия, не более как в числе 500 человек. Мы проехали немного далее и сделали привал. Батальон пехоты, высланный за Алла-Даг, остановился около 15 верст позади нас.

В долине Магомета и по склонам гор паслись стада курдов; на вершинах виднелись их черные палатки. Они оставались на местах спокойно, хотя наш приход застал их врасплох. Бывшие с нами курды, из числа кочующих около Баязета, отправились к ним и успокоили их. Мы старались всех обласкать и поручили тем, кого встретили, передать здешним курдам, чтобы они нас не боялись и считали за своих друзей, – что они, впрочем, могли знать уже на опыте, потому что мы постоянно обходились с жителями хорошо, никого не обижали и ничего не брали даром. По их показаниям, турки стояли на Сауксу, и разъезды их еще накануне ходили до вершин Алла-Дага; но узнав настоящим утром о движении нашем, они тотчас ушли из Магометовой долины и скрылись к стороне Бергеры. Эти курды полагали, что мы не остановимся, а пойдем на Ван. Они принесли нам в подарок барашков и сыру, за что их отблагодарили деньгами.

Высокие отрасли, отходящие к югу от Алла-Дага, образующие Магометову долину, и самые края дна ее зеленели травою, а посередине дна чернела пролившаяся когда-то река лавы, спустившаяся из погасшего вулкана, который был виден нам в хребте Алла-Дага из лагеря нашего на р. Гернаук. Лава прошла от вершины вулкана по дну долины около 40 верст длиной и до двух верст шириной, застыла и остается до сих пор в первобытном состоянии, будто извержение было недавно. Ее черная масса разорвана широкими трещинами, края в некоторых местах стоят отвесной стеной, в других развалились на большие глыбы. В самой вершине долины, недалеко от подошвы Алла-Дага, между лавой возвышается небольшой холм, облитый ею со всех сторон, и на вершине холма виднеются развалины какого-то старинного укрепления; мы не могли осмотреть его, так как, по показанию курдов, доступ к нему через широкие трещины лавы очень труден и почти невозможен. По преданию, существующему между здешними курдами, которое они рассказали нам здесь же на месте, это укрепление было основано русскими за две тысячи лет до нашего времени, когда долина была значительно населена и лава не протекла еще. Извержение, залившее долину лавой и опустошившее окрестный край, было 1500 лет тому назад. Курды были искренне убеждены, что мы воевали здесь еще две тысячи лет прежде и покорили этот край, а потом должны были его оставить, и старались уверить нас в этом. Они не знают истории и времени основания Русского государства и не могут объяснить, отчего явилось у них такое предание. Вероятно, эти древние завоеватели приходили с севера из закавказских гор, откуда пришли и мы. Может быть, это были предки наши, славяне. Может быть, это были ветхозаветные Гог, Магог и Росс, воевавшие древнеисторические царства Востока и доходившие до Египта фараонов. Вероятно и то, что настоящие полудикие народы этих мест, каждый след давнишних исчезнувших завоевателей приписывают новым, о которых они слышат со всех сторон и которых видят. Это укрепление, окруженное лавой, без сомнения, простоит еще несколько сот лет, никем не тронутое, и наши будущие изыскатели могут посмотреть его. Может быть, мы отыщем еще кое-что из растерянных богатств нашей древней славы.

Здесь же я в первый раз услышал о существующем между курдами предсказании или какой-то темной вере, что они рано или поздно будут принадлежать русским. Впоследствии я не один раз еще слышал об этом от курдов других мест.

Мы воротились на Казы-Гёл ночью. Стоянка здесь и у д. Тапариса оказалась очень удобна. По горам была превосходная трава и в изобилии колючка, недалеко от нас в ущельях находились четыре куртинские деревни или зимовники, жители которых оставались на местах, не бежали, или воротились, потому что местоположение их селений было возвышенно и довольно прохладно. Мы находились с ними и после в дружеских отношениях и они продавали нам ячмень, скот, молоко, масло и проч. 11 сентября батальоны, остававшиеся накануне в лагере, продолжали разрабатывать дорогу на подъеме Алла-Дага, так что сделали ее довольно удобной. Обстоятельства или виды командующего корпусом могли перемениться и дозволить нам действовать против Ванского корпуса наступательно, и дорога эта могла пригодиться нам. Без сомнения, она могла пригодиться и неприятелю, но едва ли он соблазнился бы ею. В продолжение разъездов по Алла-Дагу были найдены в ближайших к дороге оврагах несколько голов, отрезанных турками у наших раненых и убитых в начале дела 17 июля; они в бегстве несли их до сих пор, может быть не получив еще от Селима-паши платы, а здесь бросили. Казаки и солдаты выкапывали для этих голов небольшие могилки шашками и штыками и хоронили их с короткой молитвой.

Курды говорили нам, что вообще все общества их, кочующие за Алла-Дагом, не желают вовсе драться с русскими, а Гейдераплинцы, Шамсиканлы, Касиканлы и Бодоянлы желали бы возвратиться на свои кочевья в Баязетский пашалык, также Изэды и Шекаки, кочевавшие на самом северном берегу Ванского озера, желали бы уйти к нам, но за ними смотрит Али-Ага, родоначальник общества Торун, которого турки покровительствуют, ласкают и дают ему подарки. Али-Ага продолжал собирать всадников и пособлял туркам брать курдов в регулярную пехоту. Об Эзданшире слухи прекратились, а после мы узнали, что он уехал домой в Большой Курдистан. Его род более всех враждовал с турецким правительством. Нам было известно, что неудовольствия существуют и теперь, и что Эзданшир, оставшись главой своего многочисленного племени, по смерти дяди своего Бадыр-хана, наследовал и его ненависть к туркам. Курды вообще отзывались о Бадыр-хане и Эзданшире с уважением и говорили, что род их древнее рода самого турецкого султана. Из Тапариса начальник отряда отправил несколько экземпляров воззвания к курдам и письма к Эзданширу и Али-Аге, которыми приглашал их отстать от турок и встретить нас как друзей и союзников. Хотя до Эзданшира было далеко, но преданные нам курды обязались доставить письма и воззвания по назначению.

12 сентября отряд выступил от Тапариса назад, и в д. Казиль-диза разделился: два батальона, два орудия и бекская дружина пошли к Баязету, чтобы охранять его и наши пределы со стороны Ванской дороги, а остальные части направились по торговой Арзерумской дороге на Диадин, куда прибыли 13 сентября и соединились с направленными туда же из с. Куруна двумя батальонами. 14 сентября было сделано движение по дороге на Бергеры, подобно тому как мы ходили по Ванской дороге от Тапариса; вся кавалерия перешла Алла-Даг и достигла урочища Туджи, где, как говорили, стоял Али-Ага, а часть пехоты до хребта; но в Туджах, как и на р. Сауксу, нашли только оставленное место бивуака. Кавалерия и пехота вечером того же дня возвратились к Диадину. Прибывшие к нам из-за Алла-Дага курды, а также бежавшие из Ванского корпуса несколько человек солдат показали, что в ожидании нашего движения на Ван части Ванского корпуса, выдвинутые по разным дорогам, отступили к Бергерам, и весь этот корпус отступил к стороне Вана. Было очевидно, что турки не хотели и не могли драться с нами, и весь Ванский корпус, в сущности, был пока беспорядочная толпа, не могшая нам противодействовать; мы могли только жалеть, что имели право делать небольшие движения, более для препровождения времени, как маневры, а не для настоящей пользы. 15 сентября от Али-Аги приехали к начальнику отряда два курда и объявили, что Али-Ага и все Гейдераплы готовы покориться русским, если б были уверены в постоянном занятии нами здешнего края; что Али-Ага опасается, передавшись нам теперь, подвергнуться преследованию турок, когда будет заключен мир и мы уйдем отсюда, и что для избежания гнева нашего и турок он намерен перекочевать опять в Персию, где он жил до 1853 года.

Нам не оставалось ничего более делать. Пользуясь свободным временем, мы осматривали местность, и между прочим минеральные источники, находящиеся в верховьях Евфрата в большом изобилии. Медики определили их свойства по возможности имевшимися у них под рукой средствами. В 6 верстах выше Диадина, в конце живописного скалистого ущелья, по которому течет Евфрат, на обоих берегах реки, преимущественно на правом, находятся в одном месте и в близком друг от друга расстоянии до десяти источников очень горячей серной воды; водородосернистый газ так силен, что чувствуется за версту. Все они имеют воронкообразное отверстие и находятся на сплошной массе берегов, видимо, возвысившихся от осадков извести из горячей минеральной воды. Из каждого вода бьет ключом в более или менее широком бассейне, как будто кипящая на огне; потом вытекает из краев бассейна, распространяется по бокам прозрачным ровным и нигде не разрывающимся слоем, который искрится, как живой движущийся хрустальный колпак над изумрудной, желтой, красноватой и других блестящих цветов горкой, образовавшейся также от осадков минеральной воды. В одном месте, где берег более возвышен, вода источника, стекая в Евфрат, образовала нависший над рекой купол, а при падении с него сталактиты, наподобие колонн упирающиеся на площадку, образовавшуюся от осадков извести; так что это место имеет совершенно вид великолепной беседки, сделанной из драгоценных блестящих камней, обливающихся растопленным хрусталем. Некоторые из нас пробрались внутрь этой беседки, где также со всех сторон брызжет горячая вода. Там жарко, как в натопленной бане, и можно бы пользоваться натуральными горячими душами. Вода в самых бассейнах некоторых источников так горяча, что в нее невозможно опустить руки, как в кипяток. Туземцы говорят, что они варят в этих источниках баранину. Температуру их определили до +80° по Р. Вода кисловатого вкуса, приблизительный анализ показал, что в ней находятся свободно растворяемая в воде угольная кислота, водородносернистый газ, углекислая известь, сернокислая сода, сернокислая магнезия, соли закиси железа и вонючая смола, но, видимо, преобладает сера. Туземцы употребляют их в ломотах, в накожных и всяких других болезнях, собственно ваннами, для чего ниже некоторых источников выдолблены в каменном берегу неправильные ямы, куда вода стекает и охлаждается до возможности купаться в ней.

От постоянного нарастания осадков извести водяной столб, достигнув возможной высоты, перестает стекать и покрывается слоем известкового камня. Многие источники, очевидно, заглохли уже, и та же участь угрожает другим, потому что здесь не принимается никаких мер к очистке и сохранению их. Мы пробовали делать небольшие ямы в некоторых местах сплошного каменного берега, образовавшегося от осадков, и в них показывалась тотчас вода. От такого нарощения осадков в продолжение тысячелетий в двух местах образовались чрез р. Евфрат натуральные каменные мосты, один рядом с описанными источниками, а другой около 200 саженей ниже; на площади мостов видны также заглохшие источники. Оба берега соединились между собой натуральной аркой, верхняя площадь которой имеет около 10 саженей ширины, но неровна и по ней можно теперь только ходить пешком и ездить верхом. Впрочем, ее легко расчистить, сгладить и сделать удобной для езды повозок. Евфрат скрывается под мостами как в темную пещеру и с шумом вырывается с другой стороны. В 20 верстах выше этих источников находятся на берегу Евфрата еще до 15 источников такой же минеральной воды и есть такой же натуральный мост. Здесь мы нашли также брошенные каменоломни белого чистого мрамора. Вместе с этим, вся широкая котловина выше Диадина, называемая Мурад-кент, окруженная с трех сторон отраслями Алла-Дага, значительно возвышеннее плоскости Баязетской долины и еще более долины Аракса. Болот и топких мест в ней нет; ветры не сильны, переход от дневного зноя к ночной прохладе не разителен, климат прохладен и здоров. Нам, северным жителям, в особенности нравилась эта местность, живописная, здоровая и богатая всеми произведениями природы.

Ниже Диадина на половине расстояния между ним и Сурб-Оганесом, на левом берегу Евфрата, находятся источники подобной воды, но незначительно теплые, вытекающие из боков кургана, имеющего ¼ версты длины и до 20 саженей высоты и образованного осадками известковой массы. По гребню и по бокам видно много небольших воронкообразных отверстий источников, теперь заглохших. В Баязетском пашалыке, в особенности в Баязетском и Диадинском санджаках, есть еще и другие минеральные источники, о которых мы только слышали, или видели их мимоходом; примечательнейшие из тех, которые могли быть наблюдаемы нами, находятся у с. Арзапа, где стоял наш подвижной госпиталь. Их три. Они выходят из подошвы южных покатостей Агри-Дага и имеют холодную воду, пенящуюся от отделения газа угольной кислоты; вкус кисловатый и несколько вяжущий; употребление воды производит такую же отрыжку, как содовые порошки. Образующиеся из этой воды лужи ниже источников покрыты красноватой корой, а ближайшие горы местами красноватой и желто-бурой ржавчиной, вяжущего вкуса, и местами беловатым порошком горько-щелочного вкуса. Медики причислили эти источники к разряду углекисло-железистых. Туземцы пользуются ими от испорченности пищеварения, от слабости, упадка сил, болезней печени и селезенки. Многие из нашего отряда, страдавшие желудком и слабостью после лихорадок, пили эту воду, чувствовали от нее облегчение в короткое время и посылали за ней даже из других мест расположения отряда.

16 сентября отряд перешел к Сурб-Оганесу и стал лагерем в нескольких верстах за ним, в Караклисском санджаке, на дороге к Топрах-Кале и на правом берегу Евфрата, 17-го числа часть кавалерии сделала движение к стороне Топрах-Кале до с. Караклиса. Край и здесь был совершенно пуст. Жители татарских селений и курды бежали. На другой день в отряд приехали несколько человек армян и мусульман, постоянных жителей Топрах-Кале. Город прислал их как депутатов с просьбой, чтобы мы заняли его, водворили в нем порядок и защитили от курдов и башибузуков. Но движение к Топрах-Кале без постоянного занятия этого места не принесло бы ему никакой пользы. По уходе мы навлекли бы на жителей еще более притеснений и мщения под предлогом выказанной нам преданности. Кроме того, отряд не имел права предпринимать такие дальние действия.

18 сентября мы выступили с берегов Евфрата по караванной дороге и небольшими переходами прибыли 20-го числа на прежнее место, на р. Гернаук, где соединились с оставшимися частями войск. Две сотни казаков и одна сотня армян были расположены по-прежнему в с. Куруне для наблюдения за дорогой на Сурб-Оганес и Диадин. Сотни эти располагались в Куруне, а не в Мусуне, потому что от нашего гернаукского лагеря до с. Куруна было по прямой дороге не более 14 верст и разъезды из отряда ходили туда и к стороне Диадина почти ежедневно.

С 20 сентября по 10 октября отряд простоял совершенно спокойно; последние движения, предпринятые собственно для того, чтобы не стоять на одном месте, а показать свое присутствие в крае и некоторую деятельность, оказались очень полезны для здоровья войск. Переходы делались небольшие, солдаты не утомлялись и имели все удобства. Вид новой страны, особенно любопытные для всех берега Евфрата, развлекал их. Лихорадки прекратились, и вместо прежде заболевавших ежедневно 20 человек теперь заболевало по 4 и даже менее, чему, без сомнения, способствовало, кроме неутомительного похода, и наступавшее прохладное время. Дороги, по которым ходил отряд к Тапарису, Диадину и за Сурб-Оганес, ровны, хороши и не утомляли войска пособиями обозу и орудиям, что всегда неизбежно при движении в горах. Все время пребывания нашего в Турции, с июля до октября, погода стояла превосходная, не было ни одного дождя, которые идут здесь периодически обыкновенно в конце мая и начале июня. Воздух в здешних местах вообще необыкновенно сух; у нас заметно высохли многие вещи, сделанные из сухого дерева. Такая погода бывает здесь постоянно, за исключением редких дождливых годов, и потому жители употребляют и здесь, как в долине Аракса и вообще южнее Кавказского хребта, искусственную систему орошения полей водой, отведенной канавами из горных речек, но рис не возделывают, и потому здесь лихорадки реже и не так опасны, как в долине Аракса. В сентябре месяце жара днем доходила до +25° по Р, но ночью делалось холодно, иногда до –2° по Р. Такой резкий переход от жары к холоду может иметь вредное влияние на здоровье солдат, которые вообще неосторожны и мало берегут себя; утомленные дневным жаром, они и вечером, когда с захождением солнца сделается вдруг прохладно, продолжают ходить в одних рубашках, отдыхают от зноя и простужаются. Но этой беде помочь можно приказанием и надзором, который удобен, потому что белая рубашка заметна издалека даже в сумерки и темноте. В сентябре в отряд привезли из Эриванской губернии полушубки, которыми снабжены все кавказские войска и которые в эти месяцы, при расположении войск лагерем, здесь необходимы по ночам более, чем в России и при расположении на квартирах. Вообще, здесь полезно иметь полушубки с половины сентября. Иногда бывали сильные ветры, которые в начале октября стали нагонять тучи и покрывать снегом горные вершины, но ветер скоро переставал, погода прояснялась, и снег таял; в низменных долинах он еще не падал. У монахов Сурб-Оганеса есть свой календарь, по которому значилось, что постоянный снег выпадет на горах в начале, а в низменных местах во второй половине ноября, и к концу ноября установится зима, которая здесь гораздо суровее, чем в долине Аракса, где снега не бывает почти никогда.

После последних наших движений неприятельские разъезды опять нигде не показывались более; эти движения поддерживали страх, который мы внушали неприятелю. Мы стояли в Турции как дома. Жители Эриванской губернии разъезжали в Баязетском санджаке совершенно безопасно. Доверие местных жителей к войскам упрочивалось. Курды Баязетского и Диадинского санджаков, Джелали и Гейдераплы, бежавшие за Алла-Даг, беспрестанно приходили к начальнику отряда с изъявлением покорности или просто с просьбой дозволить им возвратиться на свои места; понемногу возвращались и занимались обработкой полей, заготовлением сена и другими домашними работами; стада их доверчиво паслись поблизости лагеря, и не случалось ни ссор, ни жалоб. Наступившие холода и пора сойти с горных вершин в низменные долины, а вместе с этим безопасность и даже выгоды, которыми пользовались жители поблизости наших войск, и неудобства, даже притеснения, делаемые турецкими войсками за Алла-Дагом, объедавшими край даром, видимо, производили там между курдами несогласия и волнения. Иногда к нам переходили старшины с частью общества и объявляли, что остальную часть турецкие начальства успели задержать и не пускают; иногда, и чаще всего, к нам переходили целые общества без старшин, и объявляли, что старшины их служат у турок, и они, курды, не хотят более повиноваться ему. Случалось, что вслед за бежавшим обществом являлся и старшина, которому делалось трудно оставаться одному без подчиненных, изъявлял нам покорность и просил о дозволении поселиться опять вместе со своим обществом. На это соглашались только с условием, если само общество примет его и захочет повиноваться ему по-прежнему. Иногда общество не принимало таких старшин и в своем желании опиралось на русскую власть. Курды приходили в отряд и объявляли, что они не хотят своих старшин, а будут повиноваться русскому начальству. Старые права родоначальников были для нас непонятны, и мы в подобных случаях, по необходимости и очевидной справедливости настоящего момента, поддерживали всегда большинство, то есть низшее сословие. Для нас масса была полезнее. Как теперь, так и впоследствии мы видели, что турецкое правительство могло привлечь к себе одних старшин подарками, чинами и должностями, но не могло привлечь низшее сословие, на которое неизбежно падала вся тяжесть поборов, по невозможности отречься от них во время военной надобности. Нам легче было найти друзей, и расчет заставлял искать их в низшем сословии, а простые курды готовы были пользоваться нашей защитой от исполнения разных повинностей, взыскиваемых турками, а иногда от притеснений и несправедливости их, неизбежных и возможных еще более в военное, чем в мирное время, – и сближаясь с нами, стали искать нашей опоры. Не один раз приходилось мне разбирать тяжбы между старшинами, требовавшими повиновения, и простыми курдами, желавшими освободиться от их влияния.

В продолжение трехлетнего пребывания в Азии во время войны и деятельных сношений с жителями, вызванных необходимостью, я убедился, что те же самые побудительные причины и те же постоянные столкновения существуют еще более между другими племенами, населяющими здешние места. Отношения курдов, армян и татар к господствующему племени османов и к тем людям разных племен, которые вошли в правительственный круг османов, жили и пользовались их правами, – к пожизненным членам диванов и меджилисов, сборщикам податей, откупщикам селений для сбора с них подати произведениями земли, и другим, – для первых еще тягостнее, чем более патриархальные отношения курдов к своим родоначальникам. Обе стороны обращались к нам, как к победителям, ища в нас покровительства, а для нас выбор на месте не мог быть сомнителен. Право завоевателя исчезало перед громадностью прошедших насилий и многочисленностью побежденных, перед простым, но убеждающим своей очевидностью чувством справедливости и желанием добра; это право висит здесь на волоске, и трудно воздержаться, чтобы не желать ускорить его падение. Мы видели, что здесь на Востоке применимы европейские идеи, что восточным миром двигают те же чувства и стремления личного интереса, которые волнуют новейшие европейские общества, и что восточный мир с обессилением прежних завоевателей готов также поставить выгоды большинства в закон и право. Здесь тот же человек, как и в Европе, а общества более старые, более заржавленные, испорченные и требующие бо́льшего исправления, чем европейские. Находя выгоду поддерживать покоренные народы, мы поддерживали в них низшее сословие населения против настоящих владык края, против настоящих прав, привилегий и порядков, вышедших из разных завоеваний, которые, в продолжение веков сменяя друг друга, оставляли на обществе, каждое, печать какого-нибудь насилия, узаконенного временем. Покоренные и притесненные здесь требуют покровительства и благодарны тем, в ком встречают его. Край требует изменений во всем. Старые властители и их права, начиная с османов, одряхлели, в чем, я полагаю, не может быть сомнения при настоящих волнениях и беспорядках в Турции. Дело, очевидно, идет о правах турок, основанных на завоевании. Не одна польза наша, а необходимость, которой нельзя избежать, заставляла нас покровительствовать покоренным, потому что в высшем сословии, то есть в господствующем племени, мы, входя в Турцию, встречали врагов, которые боролись с нами, – а разрушая их слепым оружием битв и побед, невольно разрушаешь власть и права их, без всяких особых мер и преобразований. Такое положение нам надо принять здесь как неизбежное. Для нас было бы невыгодно, если бы обстоятельства поставили нас в другое, противоположное положение. Поддерживать разрушающееся здание с намерением, по какому-либо убеждению и понятию, был бы с нашей стороны ошибочный расчет, напрасный труд, печальная и вредная для нас самих работа и еще более печальная роль. Здесь нам предстоит более высокая цель, за исполнение которой нам скажет спасибо потомство, и эта цель – восстановление и покровительство покоренных, должна быть на Востоке в системе наших действий, если мы хотим прочных и полезных, а не скоропреходящих успехов. Несмотря на то, что война сама по себе, если не по последствиям, то по средствам, есть зло и насилие, и в ней трудно избежать того и другого, и что мы входим в Турцию только временно, войной, несмотря на презрение магометан к христианам и старания турецких начальств вооружить против нас жителей, русские войска здесь действуют успешно и находят мало-помалу сочувствие в населении, именно оттого, что оно мало-помалу прозревает в русских подвигающуюся на восток силу милосердия и блага притесненным. Поэтому-то здесь нужно, чтобы в войсках был строгий порядок – не формы, разъездов, цепей, движений и пр., а порядок, запрещающий обижать, оскорблять и грабить жителей. За этим, без сомнения, трудно усмотреть, когда надо: корысть есть у всех, намерения у немногих; но еще труднее исполнить это вообще, потому что пожива для войск полезна, корысть есть один из сильнейших двигателей войны, – и надо, чтоб был какой-нибудь класс людей, который должен терять и которого потери полезны не одним нам, но и жителям; без этого, вероятно, не было бы и войн. Здесь необходимо, чтобы каждый начальник проникнулся чувством достоинства и важности нашего призвания, старался составить о себе хорошее мнение жителей, был справедлив и великодушен. Но покровительствуя покоренных, нам нельзя надеяться и рассчитывать привлечь османов справедливостью и ласками. Они останутся нашими непримиримыми врагами; потерянные права не вознаграждаются ласками. С ними средние меры будут недействительны и ошибочны. Не имея возможности привлечь их, надо сделать их неопасными и лишить материальных средств бороться с нами.

С наступлением холодов явился вопрос о зимовых квартирах: воротимся ли мы в Эриванскую губернию или останемся в Турции и удержим ли за собой Баязет или бросим его. В 1828 году наши войска квартировали зимой в Баязетском пашалыке, в Баязете, Диадине, Караклисе и Топрах-Кале. Помещений вообще было бы достаточно, а для нашего отряда более чем нужно. Кроме этих мест можно расположить войска в армянских селениях: Арзапе, Мусуне и Куруне и во всех селениях, лежащих на большой караванной дороге, где для проходящих караванов устроены, вроде обыкновенных здешних саклей и сараев, обширные помещения, называемые караван-сараями, или ханами. В обыкновенное время здесь мы могли бы даже найти в достаточном количестве для нашего отряда продовольствие. Баязетский корпус в числе около 10 тысяч человек и до 5 тысяч посторонних лошадей, кроме местных, кормился восемь месяцев продовольствием, собранным в Баязетском пашалыке, преимущественно в Алашкертском санджаке. Но теперь край был расстроен; многие жители бежали, поля их остались неубранными, хлеб пропал. Хотя, без сомнения, для проходящих караванов продовольствие было заготовлено в достаточном количестве, чего требовала выгода жителей, но мы не могли на него рассчитывать; от нас прятали бы его, а насильственный сбор, даже за деньги, возбудил бы против нас неудовольствие. Если бы мы остались квартировать здесь, то должны были рассчитывать только на продовольствие, подвозимое из Эриванской губернии, а против перевозки провианта из Эриванской губернии к Баязету говорили, что он зимой очень труден, потому что Агри-Даг покрывается глубоким снегом и дороги чрез него делаются непроходимыми. Это последнее объяснение, однако ж, не вполне верно. Снег действительно бывает глубок, но сообщения делаются затруднительны собственно от того, что здесь зимой, на пустынной границе Турции, никто почти не ездит, и дороги остаются заваленными снегом; в России также нельзя проехать по чистому полю. Если б было постоянное движение, то дорога поддерживалась бы им одним. Неудобство доставки провианта могло быть отстранено лишним, но незначительным количеством денег, потребных на перевозку его лишних 50 верст, если бы занятие Баязета считалось важным. Что касается до опасности от неприятеля, то я не думаю, чтобы для наших войск зимой могла быть бо́льшая опасность, чем летом. Баязетский пашалык окружен со всех сторон высокими хребтами гор, чрез которые турки едва ли решились бы перейти зимой, – они подвергались бо́льшей опасности, чем мы, и вообще такие действия не в их духе. Без сомнения, опасность эту следовало предвидеть, и при расположении главных сил в своих пределах не было особой важности и надобности оставлять в Турции небольшую часть войск. Как бы то ни было, но в начале октября командующий корпусом генерал-лейтенант князь Бебутов сделал предварительное распоряжение о возвращении Эриванского отряда на зимние квартиры в Эриванскую губернию, что при отсутствии намерений или возможности продолжать войну в эту кампанию имело ту выгоду перед расположением в Турции, что доставляло войскам отдых на спокойных и безопасных квартирах в своих пределах, хотя, впрочем, летние действия не были трудны и войска не могли утомиться.

Распоряжение это, показывавшее, что кампания 1854 года уже кончается и что нельзя ожидать каких-либо предприятий, не могло не возбудить в нас сожаления, потому что было полезно, и мы имели средства сделать еще кое-что; а главное, мы видели, что можем сделать еще очень много, и в Турции представлялось нам обширное поприще для действий и славы. Даже при принятом уже намерении уйти на зиму в свои пределы, до зимы оставалось еще более месяца, и мы в этой определенной рамке могли сделать много. Может быть, было бы вообще полезнее, – ввиду невозможности действовать Александропольским отрядом далее Карса и такой же невозможности наступления Анатолийской армии, – чтобы Эриванский отряд был еще увеличен и им предприняты более обширные действия в глубину Турции.

Прежде всего, представлялась польза даже того, чтобы по уходе отряда в Эриванскую губернию Баязет все-таки оставался за нами и не занимался турками. Хотя и для них существовали такие же неудобства доставки к Баязету провианта, как и для нас, но они могли занять его только для виду незначительным числом войск, даже одной кавалерией, которая могла скоро уйти, и во всяком случае оставить его весной. Занятие Баязета не приносило нам существенной военной пользы, но для турок оно было на первое время вопросом самолюбия, а впоследствии могло доставить им некоторые выгоды по влиянию на народонаселение. Более отдаленные области Турции не могли знать настоящего положения дел, и занятие ими Баязета могли объяснить принужденным оставлением его нами. Из каждого нравственного преимущества неприятель в продолжение зимы мог кое-что извлечь во влиянии на край, а для нас с открытием военных действий в будущем году было бы более всего неприятно и опасно встретить вражду или даже небольшое противодействие в народе, особенно в курдах, – гораздо опаснее, чем битвы с турками. Разбив уже турецкие войска и находясь в Курдистане, мы придавали последнему большое значение и невольно ценили его сильнейшим и важнейшим, чем Ванский корпус, если не для временных успехов настоящей войны, то для общих успехов и влияния нашего в Турции. Баязет был единственным очевидным для массы народа приобретением нашим во всю кампанию 1854 года, как главное место пашалыка, который в сущности весь принадлежал нам и был потерян для турок, хотя мы не занимали его. Вероятно, сражения при Баш-Кадык-Ларе и Кюрюк-Дара́ не представлялись турецкими реляциями блестящими победами наших войск, а описывались как простые сражения, без последствий, что было правдоподобно, так как после них наши войска не подвигались вперед и война не продолжалась. Эффекты – видимые результаты войны, бросающиеся в глаза народу, – имеют большое значение в Турции, составленной из отдельных племен, готовых отстать от турецкого правительства; занятие в ней каждой области отрезывает ее от Турции окончательно. Даже один Баязет, брошенный нами, не занятый турками и остающийся под нашим управлением издали, был бы ясным свидетельством бессилия турок и мог способствовать к сохранению нашего влияния на курдов и к поддержанию в них страха нашего оружия.

Но более дальние действия достигали гораздо важнейших результатов, и в них обеспечение за нами Баязета на время ухода из Турции был только первый шаг, терявший свою цену перед важностью других последствий. Влияние на край, действия не на войско, а на народонаселение Турции, касаются самых источников силы и жизни турецкого правительства и могут быть целью войны, если желать достигать ею наибо́льших результатов, – а они в Турции могут быть гораздо важнее, чем победы над ее войском и мир с нею. Кроме победы над Ванским корпусом, которая сама по себе не была лишней, действия на г. Ван имели для нас много соблазна. С той стороны часто приходили к нам жители – курды, армяне, айсоры и халдеи, и звали нас к себе, ожидали нас как спасителей. Турки были тяжелы для края и, вместе с тем, не могли сохранить в нем порядка. Приходящие рассказывали о своих страданиях, одни жаловались на курдов, другие на турок и персиян; бессилие власти было там очевидно: курды, аравийцы, паши и сардари делали что хотели и грабили безнаказанно друг друга. Приходили люди, которых не понимали наши переводчики, знавшие по-армянски, татарски, персидски и турецки; чтобы понять их, нужно было обращаться к посредству нескольких человек, переводивших рассказы их друг другу. Были преимущественно христиане, заброшенные и забытые в глубине Азии, на границах Турции и Персии, залитые варварами и исламизмом. Когда мы хотели справиться о земле их, то нашли на бывшей в отряде немецкой карте Вейланда надпись «terra incognita» на том месте, где, по их рассказам, они жили. Но главное, до нас стали уже доходить слухи о неудовольствиях Эзданшира и курдов на турецкое правительство и о волнениях в Большом Курдистане; в это время они были еще не важны, и мы не могли предвидеть от них больших последствий, но чрез несколько времени, – как покажет дальнейшее описание, – они разразились страшным бунтом, выдвинувшим против турок, как говорили, до 100 000 войска. Теперь мы могли только догадываться о лихорадочном состоянии края. Эти отдаленные земли привлекали нас своей темнотой, тайнами, ожиданием и возможностью в них каких-то событий, которые мы могли ускорить и усилить. Против нас стоял слабый Ванский корпус. Разбитый близ Анатолийской армии, он был не очень важен, но разбитый в глубине Курдистана, мог иметь большую ценность, результаты поражения могли быть другие. Победа наша в глубине Азиатской Турции и занятие Вана могли иметь сильное влияние на весь внутренний край, на далекое пространство, произвести в нем сильное потрясение и поставить турецкое правительство в затруднительное положение. Цель войны могла быть, и войну можно было продолжать с пользой, если не к стороне Карса, то хотя здесь. Не мешало хотя попробовать.

Говорили, что в Ване собрано турками много продовольствия и артиллерийских припасов. Город велик и многолюден, ведет большую торговлю с Персией, имеет хорошие дома, несравненно лучшие, чем те, которые мы видели в Баязете. Жители самого Вана обещали нам возможность поместиться и продовольствоваться всему нашему отряду целую зиму в самом городе. Ван имеет любопытные древности, между прочим, как говорят, остатки построек Семирамиды, храм и комнаты, иссеченные в скале, и гигантскую, выдолбленную в скале лестницу, которая направляется к укреплению прямо по дороге или улице, но обманывает и приводит нападающего к подошве стены, с вершины которой можно бить безнаказанно.

Эриванский отряд состоял теперь из семи батальонов, и наступательные действия по всем расчетам были для него возможны даже без новых подкреплений из Александропольского отряда. Но в предположении, что этот последний отряд не предпримет никаких действий, и что мы во всяком случае должны воротиться в Эриванскую губернию, для Эриванского отряда было даже полезно предпринять наступление против Ванского корпуса по последнему осеннему пути, потому что тогда оно будет более неожиданно, и пока неприятель примет какие-либо меры со стороны Карса, отряд успеет сделать свое дело и воротиться к стороне Баязета. Для движения до Вана, разбития Ванского корпуса или хотя рассеяния его, что должно было случиться при настойчивом преследовании, – и возвращения к Баязету потребовалось бы около 20 дней, но в случае раньшей встречи с неприятелем и при усиленной быстроте действий было бы достаточно и 15 дней.

На основании этих соображений и расчетов, получив предварительное распоряжение о возвращении на квартиры в Эриванскую губернию, полковник Цумпфорт 5 октября донес князю Бебутову, на разрешение, о намерении своем и о пользе предпринять наступательные действия против Ванского корпуса до возвращения в свои пределы. Не упоминая о важности продолжения военных действий и влиянии на события Большого Курдистана и вообще о дальних видах, которые могли быть, а тем более казаться фантазией и вмешательством не в свое дело, он представлял только прямую пользу оттеснения Ванского корпуса, истребления запасов его, отстранения тем занятия турками Баязета, обезопасения наших границ и сохранения влияния на курдов. Достигая ближайшей и верной цели, можно было только надеяться тайно достигнуть этим более важных последствий.

В это время действия самих турок способствовали к исполнению желаний наших и будто влекли их к нам. Они, видимо, придавали более, чем мы, значения занятию Баязета, и употребляли на то возможные для них усилия, – что тем более заставляло нас дорожить нашими расчетами и возбуждало в нас сильное желание расстроить их намерения. Приближение зимы и, вероятно, надежда, что наш главный Александропольский отряд не предпримет более наступательных действий, а может быть, и направление в состав Эриванского отряда от Александрополя двух батальонов Ряжского пехотного полка, позволили или заставили главнокомандующего Анатолийской армией отделить некоторую часть войск из других мест и направить их на усиление Ванского корпуса. Мы имели сведение, что в продолжение сентября к этому корпусу прибыли разновременно, – из Карса три табура (батальона) пехоты, пополненные каждый до тысячи человек рекрутами и старослужащими солдатами, собранными в Ване, два орудия и одна тысяча регулярной кавалерии, называемой «хасасхар», вооруженной пикой, парой пистолетов и саблей, – из Арзерума одна тысяча кавалерии, лядифу, т. е. собранной из отпускных, вооруженных как хасасхары, – из Арабистана батальон пехоты в тысячу человек, – и собранной из окрестных мест до тысячи человек иррегулярной пехоты, вооруженной разным собственным оружием, кто что имел. Али-Ага собрал опять свой отряд курдов. Численность Ванского корпуса, по мнению жителей и лазутчиков, в начале октября простиралась до 20 тысяч разного рода войск при 10 орудиях. Из Диадинского и Алашкертского санджака мы получили сведения от довольно верных людей, что к Бергерам проходили чрез Алашкертский санджак, преимущественно чрез самый Топрах-Кале, отдельные части регулярных войск, от 100 до 200 человек, направленные прямой горной дорогой из Карса, и около 7 октября нам сообщили из Сурб-Оганеса, что из Карса проехали чрез Топрах-Кале нарочные, везшие Селим-паше приказание действовать непременно против нас наступательно и занять Баязет; то же самое подтвердили и лазутчики наши. Вслед за тем мы узнали, что Ванский корпус выдвинулся вперед и передовая часть его расположилась в Магометовой долине на р. Канлычае; разъезд наш, ходивший на хребет Алла-Дага, действительно видел за уступом горы в Магометовой долине мелькающие в отдалении белые палатки: это был факт положительный, показывавший в турках бо́льшую решимость сблизиться с нами, имевший тем более значение, что корпусом командовал Селим-паша, разбитый нами. Теперь он должен бы действовать еще осторожнее, чем прежде.

Но о намерении и желании турок занять Баязет можно было еще более догадываться по страху баязетских армян. Многие из них были искренно преданы нам, связаны с нами своими выгодами и должны были опасаться турок. В продолжение августа и сентября, пока мы стояли поблизости Баязета, мы успели сформировать из жителей этого города, преимущественно из армян, команду в 15 человек, которую князь Бебутов разрешил принять на содержание милиции. Люди эти были нам полезны как лазутчики и проводники; бо́льшая часть их были прежде контрабандисты и знали превосходно все тропинки и дороги в горах. Они участвовали с нами во всех последних движениях и имели сильное желание подраться с турками и показать нам свою удаль. Эти люди, их родственники и семейства и некоторые другие армяне опасались наказания турок и, может быть не неосновательно, ожидали быть ограбленными и даже вырезанными при занятии ими Баязета. Получаемые ими сведения от ванских армян и потом движение Ванского корпуса вперед приводили их в ужас; мы могли быть уверены в искренности их показаний и опасаться только, что страх преувеличивал в глазах их опасность. Некоторые из них начали торопиться отвозить свое имущество в наш вагенбург и даже в Эриванскую губернию; испуганные лица попадались в лагере на каждом шагу и следили за нашими приготовлениями. Грозные слухи стали доходить до нас беспрестанно и со всех сторон; сила Ванского корпуса росла в преувеличенных рассказах. Говорили, что к нему прибыли большие подкрепления.

Наконец, рано утром 10 октября армяне прискакали в лагерь и сообщили, что турки положительно наступают и находятся уже у Казы-Гёла, т. е. по нашу сторону Алла-Дага. Несколько десятков арб торопливо вывозили из Баязета семейства и имущество и спешили укрыться в наш лагерь, откуда их высылали далее в вагенбург, к Арзапу. Смятение было общее. Баязетский диван донес начальнику отряда о присутствии турецких войск в Казы-Гёле официальной бумагой. В тот же день утром проходил из Персии караван, из которого черводары и купцы нарочно заехали к нам в отряд и объявили, что они видели своими глазами до четырех тысяч турецких войск, с артиллерией у Казы-Гёла, даже продавали им товары, и что чрез хребет двигаются новые войска. Из Тапариса и других куртинских деревень, близ которых мы стояли прежде, прискакали курды и объявили, что они также видели турецкую кавалерию по эту сторону Казы-Гёла. Хальфа-Кули-хан, правитель персидской области Аваджоха, прислал к начальнику отряда нарочного с предупреждением о наступлении турок. И все согласно показывали, что Ванский корпус наступает в числе 40 тысяч при 40 орудиях. Наконец, казачий наблюдательный пост, выставленный в ущелье за д. Казиль-диза, дал знать, что высоты по эту сторону Казы-Гёла, видимые для них, покрылись турецкой кавалерией, в числе около 500 или 600 человек, но что турки не трогаются далее и не спускаются в ущелье. Сведения эти доставлялись от поста и повторялись до самого вечера, Турки стояли на горах неподвижно.

Сведения о 40 тысячах были, без сомнения, преувеличены, но согласие показаний и, главное, решимость выдвинуться вперед должны были убедить нас, что Ванский корпус увеличился свежими войсками и в нем произошло что-то особенное. Почему знать, может быть, турки рассчитывают, так же как и мы, на быстроту действий и, пользуясь неподвижностью Александропольского отряда, успели тайно перевести оттуда значительную часть войск, чтобы задавить нас и покончить с нами, прежде чем Александропольский отряд успеет что-либо предпринять. Они должны бы были так действовать, того требовала их польза, а действуя в своем крае, могли удобно скрыть передвижения. По расчету, что силы преувеличиваются чаще всего вдвое, можно было допустить, что Ванский корпус состоит из 20 тысяч при 20 орудиях. Для предприимчивого начальника это была находка. Разбитие такого корпуса доставило бы нам большую славу, молва не уменьшила бы его численность и разбитым. Турки, вероятно, распространяли сами слух о 40 тысячах, и он таким пошел бы и после битвы. У нас было в строю семь батальонов, а Чингильское сражение было выиграно только четырьмя, т. е. почти вдвое меньшим числом, следовательно, если бы в Ванском корпусе действительно было 40 тысяч людей, то преимущества все-таки оставались на нашей стороне, потому что мы приобрели теперь большую нравственную силу после одержанной победы. Наступательные действия усилили бы нас еще более. Расчет и самолюбие требовали атаковать Ванский корпус впереди настоящего места, – его сближение с нами вполне удовлетворяло наши желания и расчеты. Полковник Цумпфорт решился действовать наступательно. Но при таком намерении полезно было не торопиться, чтобы дать туркам время перейти чрез Алла-Даг, перевезти чрез него свои орудия и тяжести и тем затруднить себе отступление. В таком положении они пропали бы, если б были разбиты, несмотря на то, что мы исправили дорогу. Надобно заметить, что наши милиционеры из азиатцев имели такое сильное убеждение в действительности 40 тысяч Ванского корпуса, что были положительного мнения в необходимости нашего отступления если не в Эриванскую губернию, то хотя ближе к Орговскому перевалу, и предлагали это, считая неблагоразумным оставаться у Баязета.

К вечеру 10 октября все излишние тяжести были отправлены в вагенбург и по отряду отдано приказание быть готовым к выступлению завтра рано утром, но не было сказано, куда мы пойдем. Баязетские армяне, видя движение наших повозок назад, приходили в отчаяние и были убеждены, что мы отступаем. Слух о том мог дойти до Ванского корпуса и придать ему еще более решительность действовать наступательно.

Рано утром 11 октября, когда войска выстроились, было отдано приказание наступать, и войска тотчас тронулись на Казиль-дизу. Это распоряжение было так неожиданно, что некоторые из наших милиционеров-азиатцев заболели непритворно, не могли ехать, были отвезены в вагенбург, а потом домой в Эриванскую губернию, где они распространили слух о наступлении многочисленного корпуса турок и сомнение, не разбиты ли уже мы, и проболели до глубокой зимы; убеждение в 40 тысячах турок и в кровопролитии предстоящего боя было так сильно, что несколько человек из милиции даже бежали. Отряд пошел налегке; взятые обозы были оставлены назади под прикрытием небольшой части пехоты. Но это наступление привело в восторг баязетских армян. Многие из них, в том числе старики, догнали отряд на дороге, вооруженные с головы до ног, просили позволения присоединиться к нам и объявили, что они готовы умирать вместе с нами. «Чем мы лучше вас? – говорили они. – Вы защищаете нас, идете драться за нас, – мы обязаны умирать вместе с вами!» Одушевление и вид этих людей, никогда, может быть, не носивших оружия и теперь вооруженных, был трогателен и забавен.

Но турецкая кавалерия, стоявшая на высотах Алла-Дага, исчезла, только что пыль от наших войск поднялась в ущелье за Казиль-дизой. Не доходя Тапариса, мы встретили несколько человек бежавших к нам курдов Изэды, которые объявили, что турки ушли в Магометову долину. Кавалерия, опередившая пехоту, поднялась на хребет; в Магометовой долине никого не было, или по крайней мере никого не было видно, сколько мы могли видеть на далекое расстояние. Наступление наше, желание поддеть турок, энтузиазм армян и опасения милиционеров – все оказалось напрасным. Очевидно, Селим-паша сыграл с нами комедию, и мы разыграли один из актов азиатских военных действий, похожих на первое наше дело с башибузуками 23 июня у Орговского поста, когда оба неприятеля наскакивают друг на друга и отступают, не сделав друг другу никакого вреда. Селим-паша употребил азиатскую тактику и хотел нас выгнать из Турции одним страхом своего наступления, не рискуя сам никакой опасностью. Он распространил слухи о своем наступлении и численности Ванского корпуса в 40 тысяч, повсеместно, всеми средствами, и для придания этому вероятия выдвинул на Алла-Даг несколько сот своей кавалерии, а сам с главными силами, однако же, подвинулся вперед, – что оказалось справедливым, – но на такое дальнее расстояние от Алла-Дага, что имел возможность отступить безопасно. Если бы мы отступили ближе к нашим границам на основании одних слухов, чему на войне встречаются частые примеры, и Селим-паша действовал не совсем неосновательно, – его идея не вполне нелепа, – то он занял бы Баязет и исполнил бы приказание своего начальства. При этом нельзя не заметить всеобщего согласия показаний, почти заговора в распространении слухов о 40 тысячах и о решительном наступлении их, и значит всеобщего убеждения, что можно выгнать неприятеля одними слухами. Хальфа-Кули-хан, персияне каравана, баязетский диван и все жители показывали одинаково, а многие, преимущественно персияне, лгали с намерением. Вероятно, персиянам хотелось, чтобы мы ушли с караванной дороги. Все хотели убедить армян, обмануть их, навести на них ужас и чрез них действовать на нас; только одни армяне не лгали и были искренно убеждены и напуганы действительностью этого наступления. Случай этот обрисовывает здешнюю войну и показывает, как здесь надо быть осторожным в доверии к слухам и в действиях на основании одних слухов. Здесь более, чем в Европе, нужно каждый слух слушать, но не каждому слуху верить.

Наступать далее было бы напрасно, мы сделали переход в 22 версты; до корпуса Селим-паши осталось еще более 50 верст, в том числе переход чрез огромный хребет. Чтобы достигнуть положительных результатов, надобно было уже рассчитывать не на бой, а на продолжительное наступление. Отряд, в ожидании разрешения идти на Ван, остановился лагерем, кавалерия у Казы-Гёла, пехота против д. Тапариса.

Курды говорили, что Ванский корпус стоит теперь действительно не в Бергерах, а на р. Канлычае в расстоянии 50 верст от Тапариса. Чтобы удостовериться в этом, 12 октября сделана была рекогносцировка за Алла-Даг всей кавалерией, поддержанной тремя егерскими батальонами, следовавшими за ней в значительном расстоянии. Кавалерия дошла до р. Сауксу, до которой доходила прежде. В некотором отдалении за этой рекой стояли, сначала незамеченные нами, скрытые местностью два эскадрона регулярной турецкой кавалерии в полном порядке и близ них сотня курдов. Допустив нас версты на две, они поворотили, поехали рысью и вскоре скрылись в отдалении. Мы не преследовали их. С окрестных высот мы увидели в зрительную трубу, верстах в 20 от нас, палатки турецкого лагеря. Теперь сомнения не было, Ванский корпус действительно выдвинулся вперед. Ходившие за Алла-Даг в следующие дни наши разъезды видели палатки эти на прежнем месте. Селим-паша стоял упорно, дожидая, как объясняли жители, нашего отступления, чтобы занять Баязет. Это обстоятельство делало вероятным сведения о данном ему предписании занять означенный город, иначе он едва ли рисковал бы стоять на одном месте довольно близко к нам; обязанный сделать наступление, он не мог уже отступить после этого без явного неисполнения распоряжений начальства. В Эриванской губернии делались приготовления к размещению войск на зимних квартирах. Жители Баязета знали о том верно, и здешние армяне просили нас только дать им знать о нашем выступлении за несколько дней. Это, без сомнения, было известно Селим-паше; он мог рассчитывать, что по нашем уходе, который не мог быть отдален, он займет Баязет, – и следовательно можно было надеяться, что он простоит на Канлычае еще некоторое время. Снег, покрывший в половине октября горные вершины, уже не таял, а спускался каждый день все ниже к долинам: зима приближалась, а с ней и решение для Селим-паши вопроса нашего отступления.

Наши лазутчики сосчитали в турецком лагере на реке Канлычае 850 палаток. По настоящему холодному времени и при расчете для самих турок иметь с собой менее тяжестей, можно было предположить, что в каждой турецкой палатке помещается 10 человек; следовательно, в палатках стояло около 8000 человек. Говорили, что большая часть регулярной кавалерии, вся иррегулярная пехота и иррегулярная кавалерия стояли в ближайших куртинских зимовниках, где они пользовались некоторым помещением в квартирах, а также сеном и саманом, находящимися в этих зимовниках всегда в достаточном количестве; часть людей стояла также бивуаком и в шалашах в самом лагере. В лагере насчитывали 20 орудий. Следовательно, если бы даже собрались все курды, кочевавшие в окрестностях, в Ванском корпусе могло быть немного более 12 тысяч, может быть, 15 тысяч человек. Войска эти получали продовольствие из Бергеров и Вана, где, говорили, заготовлено очень много разного провианта; на Канлычае они стояли налегке, имея с собой не много тяжестей.

Разрешение, по представлению командующему корпусом о наступательных действиях к Вану, не приходило. В предположении, что, может быть, оно вовсе не будет дано, для нас все-таки представлялась возможность сделать наступление за Алла-Даг на том основании, что донесение о намерении сделано и отказа не последовало. В осеннее время нельзя было медлить, но без разрешения опасно было предпринимать и слишком дальние действия. Мы могли дойти до реки Канлычая, где стояли турки, в два перехода: если бы они не приняли боя и отступили, то для настойчивого и быстрого преследования их до д. Бергеры, – отстоящего от Тапариса 110 верст – потребовалось бы еще два дня; если бы они отступили в порядке далее, то мы могли истребить в Бергерах их продовольственные запасы. На эти действия и на возвращение к Тапарису требовалось не менее десяти дней; нельзя было опасаться, чтобы в продолжение этого времени, в наше отсутствие, могло что-нибудь случиться на границах Эриванской губернии. По сведениям, неприятельских войск не было ни в Топрах-Кале, ни в Кагызмане. В азиатской турецкой армии не было организованных перевозочных средств, что делало ее не способной к дальним военным действиям и предприятиям; войска турок берут перевозочные средства в крае, а с ними, особенно с арбами, нельзя действовать скоро; один сбор их требует времени; следовательно, мы могли смело уйти на две недели, оставив на Арзерумской дороге незначительную часть войска, собственно для защиты границ Эриванской губернии с западной стороны от набегов партий курдов и башибузуков. Но в нас было убеждение, что если Селим-паша не решится принять боя и отступит, то быстрое и настойчивое преследование до Бергеров расстроит его корпус и обратит отступление в бегство. В этом корпусе был остаток разбитых на Чингильских высотах, и рассеяние корпуса, даже овладение его обозами и артиллерией, не могла быть ошибочная, опрометчивая надежда. В таком случае сами обстоятельства и успехи заставили бы решиться продлить наступление до Вана, а для занятия его, истребления в нем неприятельских запасов и возвращения к Баязету хотя части пехоты потребовалось бы не более двух недель, потому что при бегстве турок и решительном успехе нашем не было никакой опасности двинуть к Вану одну кавалерию, которая может делать по 40 верст в сутки, а пехоту остановить у Бергеров, даже двинуть часть ее к Вану, а часть тотчас направить к Баязету. Я не думаю, чтобы мы могли быть разбиты. Самое худшее, что можно предполагать, это то, что мы не могли бы выбить Селим-пашу из его позиции, и простояв против него день или два, отошли бы к Баязету; но мы знали, что турки не устраивали на Канлычае укреплений, а без укреплений они не стали бы дожидаться нас. На некоторые случаи, например, на разбитие нас Ванским корпусом неосновательно даже и рассчитывать, когда нет на то никакого вероятия. Впрочем, всякое предприятие есть риск; ничего не предпринимая, ничего и не сделает. Что касается моего мнения, то я убежден, что мы сильно расстроили бы Ванский корпус одним преследованием, заняли бы Ван и, уйдя оттуда, произвели и оставили бы совершенное расстройство и разрушение турецкой власти на большом пространстве края.

Полковник Цумпфорт решился перейти в наступление 23 октября, даже если бы он до того времени не получил от князя Бебутова никакого ответа на свое представление от 5 октября, но это решение никому не сообщалось, хотя предварительные к нему распоряжения делались. Никто не мог предполагать, чтобы мы перешли в наступление в такое позднее время.

19 октября был направлен в Диадин из отряда один батальон Ширванского полка с двумя орудиями и на соединение с ним из Куруна три сотни кавалерии, для охранения границы Эриванской губернии от набегов по Арзерумской и еще более по Ванской дороге, по которой могли броситься на Диадин и далее курды Али-Аги. Вместе с этим были сделаны следующие распоряжения: чтобы сделать отряд как можно более подвижным и иметь с собой только колесный обоз собственно для поднятия больных и раненых, вроде подвижного госпиталя, в роты были выданы для возки ротных котлов и провизии черводарские лошади провиантского магазина, а ротные артельные повозки и казенный полковой обоз брались почти порожними с небольшим числом палаток, патронов, нужными медикаментами и перевязочными средствами, так что мы по числу собранных таким образом повозок имели легкий подвижной госпиталь на 500 человек раненых. Брали провианта на 15 дней, достаточный запас патронов и картечи и на 5 дней ячменя и сена, так как подножного корма уже не было; все это вьюками на черводарских лошадях подвижного провиантского магазина. Отряд был сделан легок и подвижен для быстрого следования. Палатки и другие излишние тяжести, не взятые войсками, переложены на оставшиеся в вагенбурге порожние арбы подвижного госпиталя и артиллерийского парка. Таким образом, было устроено наступление и отступление; вагенбург, стоявший у Арзапа, в случае надобности мог подняться и перейти со всеми тяжестями в Эриванскую губернию. Все слабосильные, могшие заболеть в дороге, оставлялись в вагенбурге при линейной роте и были сформированы в особую команду, могшую быть употребленной для охранения и защиты вагенбурга, который стоял в каре́ и мог оказать сильную оборону против шаек курдов и башибузуков. Хотя ячменя брали только на 5 дней, но войска покупали ячмень у персиян Аваджохской области – и заподряжали его вперед; он привозился в отряд к Тапарису, но мог быть направлен по указанию и в другое место. Путь к Бергерам шел вдоль персидской границы; нам было известно, что персияне возят тайно ячмень на продажу в Ванский корпус, как они возили его и нам; следовательно, на этот способ довольствия мы могли рассчитывать и при движении за Алла-Даг. Мы могли также надеяться найти сено и саман в крае, так как между Алла-Дагом и Ванским озером были зимовники курдов, около которых всегда заготовляются эти предметы в достаточном запасе для прокормления стад зимою. Как без опасностей, так и без лишений нельзя ничего предпринимать; а мы могли, кроме своих запасов, рассчитывать отбить кое-что у турок, особенно в Бергерах, где по показанию лазутчиков находились склады пшеницы, ячменя и сена.

Отряд выступил 23 октября утром в составе шести батальонов, десяти орудий и четырнадцати сотен кавалерии. Нельзя было рассчитывать скрыть такое движение, и, без сомнения, в Ванском корпусе знали о наших приготовлениях и узнали в тот же день о выступлении вперед; турки могли видеть потом в зрительную трубу, как наша кавалерия, пехота, артиллерия, обозы и вьючные лошади бесконечной нитью с утра до вечера спускались по южной покатости Алла-Дага в Магометову долину, и если это наступление было для них неожиданно, то тем более должно было встревожить и напугать их: отряд мог казаться многочисленным. Движение артиллерии и обозов чрез такой огромный хребет как Алла-Даг показывало решительное намерение; по переходе чрез него главная трудность была уже преодолена, и конец дела должен был представляться всем гораздо легче, потому что от Алла-Дага до Бергеры дорога постоянно спускается отлого до Ванского озера, за исключением незначительных обратных подъемов и спусков. Подъем на Алла-Даг не представил трудностей; дорога в продолжение нескольких дней перед 23 октября понемногу улучшалась высылавшимися командами с шанцевым инструментом и была разработана очень хорошо.

Кавалерия, следовавшая впереди, дошла до р. Сауксу перед вечером, встретила здесь до 400 человек регулярной турецкой кавалерии, прогнала ее около 2 верст за Сауксу и расположилась бивуаком на ночлег на левом берегу этой реки. Впрочем, турки не заводили перестрелки, только наблюдали и с наступившей темнотой сделались не видны. Голова нашей пехотной колонны следовала немедленно за кавалерией; хвост и арьергард отряда прибыли, когда уже стемнело; все стали бивуаком вдоль р. Сауксу и на горных уступах Магометовой долины. Колючка росла в изобилии, костры мгновенно запылали. Пока было еще светло, палатки Ванского корпуса виднелись на прежнем месте.

Но в то время, когда средина пехотной колонны спускалась на южную сторону Алла-Дага, нас догнал нарочный с предписанием командующего корпусом, служившим ответом на представление 5 октября. Князь Бебутов положительно запрещал наступательные действия на Ван и разрешал только принять бой в таком случае, когда турки сами перейдут за Алла-Даг на северную его сторону, но не увлекаться преследованием за этот хребет, если бы нам даже случилось разбить их, – все это на том основании, что турки, вероятно, отступят и все-таки могут занять Баязет по уходе нашем в Эриванскую губернию. Все это было совершенно справедливо, но мы стояли на одном месте, ничего не делали, и нам ничего не стоило проходить по Ванскому пашалыку с десяток дней и погоняться за турками; а от этого похода, как я говорил выше, по ближайшему усмотрению начальника Эриванского отряда, основанному на знании близких нам местных обстоятельств и знакомстве с Ванским корпусом, произошло бы отступление этого корпуса, может быть рассеяние его, и во всяком случае истребление продовольственных запасов, заготовленных в Бергерах, что причинило бы вред неприятелю. Имея в руках такое положительное предписание, полковник Цумпфорт не решился продолжать наступление и утром 24 октября отдал приказание об обратном следовании к Тапарису. Но чтобы движение наше по возможности не пропало даром и принесло какую-нибудь пользу, он приказал всей кавалерии под командой полковника Хрещатицкого сделать решительное наступление вперед на некоторое расстояние, чтобы держать турок долее в убеждении в нашем наступлении, а потом возвратиться к пехоте, которая на всякий случай подождет на месте ночлега. Утром 24 октября 400 человек турецкой кавалерии, встреченной вчера, стояли в порядке на дороге в 2 верстах от нашего бивуака; но палатки Ванского лагеря исчезли; с высот, с которых мы наблюдали прежде, ничего не было видно.

Несколько десятков охотников из казаков выехали вперед с утра и завязали с турецкой кавалерией джигитовку, от которой азиатцы никогда не отказываются, тем более что казаков было немного. Охотники выехали из рядов турок и завязали перестрелку и скачку. После нескольких выстрелов наши охотники вдруг бросились на турецких в пики и перекололи у них несколько человек. Тогда же вся наша кавалерия тронулась для наступления рысью, а турки поворотили и стали быстро уходить, сохраняя, однако же, порядок. У нас все знали, что мы должны возвратиться за Алла-Даг; обманутое ожидание боя превращалось в досаду. Многие охотники отличий, предприятий и волнений военных действий, без сомнения, поминали мысленно лихом политические, стратегические и тактические соображения, державшие нас на одном месте. Всем хотелось догнать небольшое число турок, уходивших от нас. Наступление мало-помалу превращалось в преследование, становилось быстрее и быстрее. Передовые казачьи сотни наконец мчались во весь карьер. В рядах наших слышались иногда голоса: «Валяй, казаки! Надо скоро воротиться!» Но турецкие всадники, выбранные, вероятно, из самых доброконных, скакали быстрее нас и мало-помалу скрылись за изломами горных боков Магометовой долины. Наши лошади были в мыле; нам оставалось обратного пути до пехоты не менее 10 верст, и потому полковник Хрещатицкий остановил кавалерию, дал ей короткий отдых и двинулся обратно. В то же время пехота тронулась за Алла-Даг, и отряд прибыл ночью на прежние места лагеря у Тапариса и Казы-Гёла.

Можно было надеяться, что турки не знали о нашем отступлении, потому что при возвращении нашей кавалерии за ней не следили и не наблюдали даже с отдаленных высот, и, вероятно, предполагали, что отряд будет продолжать наступление. В следующие дни мы узнали подробно о происходившем во время движения этого в Ванском корпусе от лазутчиков, жителей и персиян, возивших ячмень в лагерь турок на продажу и оставшихся по необходимости с ними весь день 24 октября, из опасения попасться нам на дороге и быть принятыми за турок. Всю ночь с 23 на 24 октября в их лагере была страшная суматоха и тревога; снимали палатки, укладывали вещи и отправляли в Бергеры. С рассветом 24 октября весь корпус был в полном отступлении. Турки шли очень скоро, но когда распространился слух, что мы преследуем наблюдательный кавалерийский пост их и находимся уже близко, то отступление во многих частях превратилось в бегство. Пользуясь беспорядком, многие бежали домой; иррегулярные части рассеялись. Поздно вечером того же дня Ванский корпус в величайшем расстройстве прибыл в Бергеры, где его встретил назначенный вместо Селим-паши новый начальник, Вели-паша. Однако же слухи о нашем возвращении дошли до них; чрез три дня из Бергеров послали в разъезд до р. Сауксу, для разузнания о нас, 40 человек хасасхар, которые, пользуясь случаем, разбежались по домам. Один из них явился в наш лагерь добровольно, другого поймали наши разъезды. Они вполне подтвердили вышеприведенные сведения об отступлении Ванского корпуса, и притом объявили, что турецким войскам надоело постоянно тревожное их состояние и лишения поздней осенней стоянки; что у них все убеждены в невозможности драться с нами, – и если бы их повели в бой, то они стояли бы в строю до встречи с нами, но намерены разбежаться при наступлении нашем в атаку. Наше движение за Алла-Даг было невольно похоже опять на здешний способ военных действий – страхом издали; и этот способ, как видно, может быть употребляем против турок с некоторым успехом.

После этого нам не оставалось ничего более делать, как пробыть долее в Баязетском санджаке, по возможности до закрытия снегом сообщений чрез Алла-Даг, чтобы оставить туркам наименее удобств и времени для занятия Баязета. Отряд оставался на одном месте у Тапариса до самого возвращения в Эриванскую губернию. 10 ноября в Магометовой долине выпал снег, который более не таял; наши разъезды никого там не видели и не находили даже следов неприятельских разъездов. Персияне, ездившие в Бергеры, говорили, что близ р. Канлычая, где долина несколько суживается и образует ущелье, по которому проходит дорога на Ван, турки вырыли поперек глубокий ров, чтобы затруднить наше движение, если бы мы вздумали опять наступать; сведение это подтвердилось и показывало, что турки отказались от мысли действовать к Баязету. В половине ноября вся кавалерия их стала на зимние квартиры в с. Ардише, Петлисе и других ближайших местах; часть пехоты стала также на квартирах в д. Бергеры и ближайших зимовниках курдов. К 15 ноября снег покрыл горы Баязетского пашалыка почти до подошвы; часто выпадал и в долине, заваливал наши палатки, но в низменных местах к полудню таял. Дороги делались грязными. Холода доходили ночью до –6°Р. Не имея назначения действовать, отряду пора было уйти на зимовые квартиры. 1 ноября начальником Эриванского отряда был назначен генерал-майор Суслов. 12 ноября отряд увеличился двумя остальными батальонами Ряжского пехотного полка и легкой № 8-го батареей 18-й артиллерийской бригады, присланными из Александропольского отряда, вероятно, для удобств довольствия и квартирования. Если бы эти войска были присланы ранее, то мы могли бы оставить для защиты границ Эриванской губернии самостоятельную часть войска, и ничто не мешало бы нам сходить к Вану. Людям осторожным, может быть, это казалось лишним, бесполезным и даже смешным, но страницы русской военной истории могли бы украситься одной лишней победой, которая могла пригодиться хотя впоследствии.

Пред выступлением в Эриванскую губернию генерал-майор Суслов послал под командой полковника Хрещатицкого десять сотен кавалерии в объезд края, занятого нами, чтобы оставить в нем долее наше влияние и содействовать монахам Сурб-Оганеса переселиться в Эчмиадзин, если бы они пожелали того, что они неоднократно выражали прежде. Выступив от Тапариса 15 ноября, кавалерия проехала чрез Диадин, Сурб-Оганес и по Арзерумской дороге к стороне с. Караклиса, и 18 ноября воротилась к отряду. Монахи не решились бросить своего монастыря, но отправленные ими прежде мощи и драгоценности, остававшиеся все лето в с. Мусуне, отослали в Эчмиадзин с шедшими туда нашими войсками.

Нас удерживали в Баязетском санджаке значительные переселения в него курдов, начавшиеся после движения отряда за Алла-Даг. Полезно было, чтобы они нашли и узнали здесь власть русских. Потеряв надежду воротиться в свои жилища с турецкими войсками, они обращались уже к нам, искали нашего покровительства, изъявляли покорность. Наступавшая зима гнала их из-за Алла-Дага, где им было тесно. Почти все Джелали и Гейдеранлы воротились в Баязетский пашалык, а старшины Гейдеранлы, живших и прежде между Алла-Дагом и Ванским озером, приезжали в отряд, чтобы войти в сношение с нами и обезопасить себя на зимнее время от наших неприязненных действий. Их принимали хорошо и старались внушить к нам доверие. Хотя мы не имели еще точных сведений, но могли уже подозревать, что наше наступление к Вану и бегство турок, показывавшее все бессилие их, отозвалось далеко и произвело еще бо́льшие последствия, чем смирение ближайших к нам куртинских обществ.

Перед самым выступлением отряда в Эриванскую губернию генерал-майор Суслов имел свидание с Али-ханом, правителем персидской Макинской области, лежащей в углу Персии между границами России и Турции. Свидание это не имело никакой политической цели. Нам было любопытно посмотреть на Персию и полезно поддержать хорошие отношения с соседями, с которыми были в мире. Али-хан макинский во все время действий отряда в Баязетском пашалыке оказывал нам внимание; посылаемые им нарочные очень часто приезжали в отряд с поклоном начальнику отряда и вопросом о состоянии его драгоценного здоровья. Он пользовался уважением в окрестностях, в Персии и Турции, между татарами, персиянами, армянами и курдами, и мог даже быть нам полезен во время нашего отсутствия из Турции надзором за возвратившимися на южные склоны Арарата обществами Джелалинцев, кочевавшими частью и в Персии, – отличающимися особенно беспокойным характером и наклонностью к грабежам. Правитель другой персидской области, Аваджоха, пограничной только с Турцией, Хальфа-Кули-хан мог быть также очень полезен нам одним дозволением персидским жителям возить в наш отряд на продажу ячмень. Мы поддерживали и с ним дружеские сношения; его дети даже приезжали несколько раз к нам в гости. Но Хальфа-Кули-хан был еще ближе к Ванскому корпусу, и, как мы знали, находился в очень хороших с ним отношениях. Из Аваджоха возили туда постоянно ячмень, турки даже ремонтировали в этой области лошадей для своей артиллерии. Мы могли обойтись без ячменя Аваджохской области, но для Ванского корпуса, действовавшего в кочевых пустынях между Алла-Дагом и Ванским озером, он был полезен, и потому мы смотрели на Хальфа-Кули-хана не совсем дружелюбно и старались его пугать и даже принять положительные меры, чтобы лишить Ванский корпус аваджохского ячменя. В последнее время Хальфа-Кули-хан стал сам искать нашего расположения, чему способствовал еще особый частный случай. Около половины октября сын его украл племянницу Али-хана макинского и женился на ней. Али-хан считался гораздо выше родом и званием Хальфа-Кули-хана, бывшего когда-то его нукером и обязанного ему своим возвышением, и полагал себя оскорбленным этим родством. Молодые супруги могли быть тайно убитыми и, спасаясь гнева Али-хана, куда-то скрылись. Но последний решился непременно отмстить за оскорбление и расправиться сам с Хальфа-Кули-ханом, – для этого собрал своих приближенных и подчиненных и выступил против него с войском. 25 октября он прислал к начальнику Эриванского отряда своего приближенного нукера с официальным уведомлением о происшествии и о выступлении для военных действий с 5 тысячами человек; без сомнения, число это было преувеличено, вероятно, в десять раз. В то же время Хальфа-Кули-хан прислал к начальнику отряда одного из своих сыновей с просьбой заступиться за него силой или помирить его с Али-ханом. Мы не имели никакого права мешаться в их дела, а потому полковник Цумпфорт отказался принять участие в этой ссоре. Тогда Хальфа-Кули-хан послал к Али-хану свою жену и старшего сына, и они слезами и мольбами успели смягчить разгневанного старика. Али-хан решился забыть оскорбление, но не хотел видеть ни Хальфа-Кули-хана, ни его сына, ни свою бежавшую племянницу. Вероятно, что в ссоре их приняло участие персидское правительство и запретило Али-хану употреблять в дело вооруженную силу и начинать внутреннюю войну. Но также вероятно, что Али-хан мог бы сделать с Хальфа-Кули-ханом, что хотел, если бы не поскупился и заплатил высшим чиновникам. Узнав, что мы хотим ехать к Али-хану, Хальфа-Кули-хан пожелал воспользоваться этим случаем и просил дозволения ехать с нами; он надеялся, что наше присутствие поможет ему смягчить гнев Али-хана, а главное – не боялся быть убитым при нас, что могло случиться, если бы он попался наедине в руки приверженцев Али-хана.

Али-хан макинский пользовался особенной милостью отца настоящего шаха, был его любимцем и сардарем. Его считают одним из богатейших людей Персии. При настоящем шахе (1854 г.) он устранился от дел, остался только правителем Макинской области, которой он был, почти всей, помещиком, и жил в своем имении, в г. Маку, окруженный своим небольшим двором и нукерами. Говорят, он имеет репутацию хитрого человека и известен в Персии под именем «старой лисы». Ему было около 75 лет. Наше свидание было условлено в куртинской персидской деревне Базырган, лежащей близ границ Турции в 25 верстах от Баязета против Малого Арарата. Али-хан выехал туда из Маку для принятия нас как гостей и расположился временным кочевником возле Базыргана. С начальником отряда поехали я, семь человек других офицеров и в конвое две сотни казаков. Мы выехали из отряда утром 21 ноября и прибыли к границе в 3 часа пополудни, сделав прямой дорогой Баязетскими горами около 50 верст.

На самой границе нас встретили два сына и племянник Али-хана с тремя сотнями персиян и курдов, совершенно похожих одеянием и вооружением на наших милиционеров. Это была часть, а может быть и все войско Али-хана, составленное из беков и нукеров, живущих на его земле. Дети и племянник Али-хана были представлены генералу Суслову и познакомились с нами; они говорили, что отец их и они давно желали иметь счастье и честь сделать это знакомство. Они были одеты великолепно, в архалуки из дорогих кашемировых шалей; оружие блестело золотом и драгоценными каменьями; отличных статей трухменские жеребцы, которые здесь ценятся выше арабских лошадей, и действительно хороши, рисовались под ними, убранные в сбрую, горевшую и звеневшую чистым золотом. За каждым нукеры вели по другому такому же жеребцу, убранному в такую же сбрую. От границы до Базыргана на протяжении 3 верст мы ехали со всеми военными почестями по здешнему обычаю. Около 20 всадников выезжали во весь карьер из фронта и джигитовали перед нами, скакали мимо нас поперек дороги и стреляли вниз перед генералом, потом представляли одиночные бои и схватки. Курд нападал со своей пикой на всадника, вооруженного огнестрельным оружием, или обратно; два противника съезжались с противоположных сторон, стреляли друг в друга из ружей, потом в упор из пистолетов, отбрасывали их за плечи и выхватывали шашки; после нескольких размахов и примерных ударов кто-нибудь обращался в бегство, и его преследовали. В этой джигитовке принимали участие дети и племянник Али-хана. При самом въезде в деревню пред нами на самой дороге закалывали баранов, обливали кровью их наш путь, потом голову волокли в одну, а туловище в другую сторону. Здесь же встретили нас десять слуг Али-хана, которые, с длинными тростями, пошли попарно впереди генерала до самой палатки. Для приема были разбиты шесть круглых шатров огромного размера собственно для офицеров и десять больших куртинских чадр для казаков.

Али-хан вышел к нам навстречу, познакомился со всеми и повел в палатку, назначенную для приема. Наружный намет этой палатки, имевшей до 8 саженей в диаметре, сделан из белого полотна; внутри разбит другой шатер из шелковой материи, вышитой разноцветными узорами; на ночь он разделялся поперечными бархатными занавесями на три отдельные комнаты. Теперь занавесей не было; палатка имела вид круглой залы, устланной богатыми персидскими коврами; вдоль стен стояла европейская мебель, диваны и кресла, обитые малиновым бархатом. Али-хан и мы сели, но сыновья его и другие бывшие тут персияне стояли. Али-хан небольшого роста, сухой, смуглый, рябоватый старик с черными живыми глазами и большой выкрашенной черной как смоль бородой. Он очень говорлив, держит себя с достоинством, имеет приличные манеры, как вообще все персияне высшего богатого сословия, и не имеет ничего странного, бросающегося в глаза. Он хвалил нашу победу и рассказывал нам о знакомстве своем с многими русскими генералами в прошедшую персидскую и турецкую войну. Во все это время в палатке возле входа сидел на полу седой курд, одетый в свое народное платье из красного сукна; это был оруженосец и любимец Али-хана, разделявший с ним в молодости все походы и опасности. На коленях у него лежала почетная сабля Али-хана, подарок покойного шаха; клинок ее дамасский, рукоять и ножны усыпаны крупными бриллиантами и изумрудами.

Вскоре нам подали чай, приготовленный совершенно по-русски; серебряный сервиз был великолепный и выписан из России. Потом пригласили обедать. Али-хан извинился, что не может обедать с нами, потому что обыкновенно в это время молится Богу. Стол был накрыт по-европейски, в таком же великолепном намете, как приемный; везде блестели золото, серебро, хрусталь и бархат. Уже стемнело; стол и палатка были освещены стеариновыми свечами, горевшими в больших серебряных канделябрах. Закуска и обед были приготовлены и подавались с полным знанием французской кухни, улучшенной народными персидскими блюдами; были русские щи, соусы с трюфелями, жаркие из дичи, мороженое, персидские шашлыки разных сортов, в которых мясо перемешано с пряностями или с сластями, несколько сортов плову, с мясом, без мяса, с шафраном и с сластями, манна в молоке, имевшем запах роз, и проч. Обед был очень длинный. На столе стояло варенье, которое персияне ели между кушаньями. Хотя на Востоке обыкновенно едят с помощью пальцев и сидят на полу поджав ноги, но здесь все персияне сидели на стульях и ели ложками, ножами и вилками. Вина были хороши, испанские, бургонские, шампанские и другие, портер и английское пиво. Старший сын Али-хана не пил вина, потому что был хаджи, т. е. ездил в Мекку, но другие персияне, не ходившие в Мекку, пили все. За обедом персияне были одеты не в военные короткие платья, но в роскошные длинные бархатные халаты и бурнусы, сшитые очень изящно. После обеда воротились в прежнюю палатку, где дожидался нас Али-хан. Подали кофе двух сортов, сначала крепкий в маленьких чашечках без сахару, потом с сахаром в обыкновенных наших чашках, и к нему кальяны и трубки. Около часу прошло в разговорах; наконец, около 9 часов мы простились с хозяевами и разошлись по назначенным каждому палаткам. Здесь опять нас угощали чаем со сливками или с лимоном и ромом. Бывших с нами казаков угостили также вином, щами и шашлыками. Я рассказываю эти подробности потому, что мы сами не ожидали, чтобы европейские обычаи вин и кушаньев до такой степени проникли в Персию. Без сомнения, обычаи эти в употреблении в высшем и богатом сословии, и то при встрече с европейцами, а не в обыкновенном домашнем быту. В употреблении вина нет ничего хорошего, но на Востоке оно кажется первым шагом просвещения, уступкой, смягчением, ослаблением фанатизма, враждебного нам магометанства.

На другой день, 22 ноября, после чая, завтрака, переговоров о занимавших нас делах и взаимных подарков, которыми мы по восточному обычаю отблагодарили Али-хана и его детей за их радушный прием, мы отправились в свой лагерь, провожаемые до турецкой границы с такими же почестями, стрельбой и джигитовкой, с какими были встречены. Вместе с нами ездил к Али-хану и Хальфа-Кули-хан, примирившиеся при этом окончательно.

23 ноября Эриванский отряд выступил из Турции в наши пределы и перешел несколькими отдельными эшелонами Агри-Даг: пехота по Орговской дороге в Игдырь, куда прибыла 25 ноября, а кавалерия чрез Мусун, Абаз-Гёльский перевал и Кульпы – в Кюллюк и Игдырь, куда прибыла 27 ноября. Таким образом, кавалерия объехала вдоль нашей границы и показалась между кочевьями и зимовниками курдов, воротившихся из-за Алла-Дага, что было полезно для внушения курдам большей наклонности к спокойствию и порядку. 1-й батальон Ширванского пехотного полка, переведенный несколько дней прежде от Диадина к Мусуну, одновременно с другими войсками следовал к Амарату чрез Агри-Даг по Караван-сарайскому перевалу.

По распоряжению командующего корпусом Эриванский отряд должен был оставаться на правой стороне Аракса сосредоточенным на тесных квартирах между Амаратом и Игдырем до совершенного закрытия снегом сообщений через горы, чтобы иметь возможность отразить турок, если бы они перешли в наступление в наши пределы. Трудно было ожидать от турок такой прыти, особенно зимой. Вместе с этим было приказано не переходить в Турцию для наступательных действий даже в таком случае, когда неприятель займет Баязет. Хотя после бегства Ванского корпуса занятие турками Баязета не имело большого нравственного значения, но на всякий случай для сохранения его за нами с нашей стороны был употреблен здешний способ войны действием страха. Генерал-майор Суслов написал к жителям Баязета и Баязетского пашалыка воззвание, в котором приказывал жителям повиноваться дивану, учрежденному нами в Баязете, а в случае надобности обращаться к нему самому в Эриванскую губернию, и объявлял, что если турецкие войска займут Баязет и приблизятся к нашим границам, то мы перейдем опять Агри-Даг и будем искать с ними боя. Членам дивана и жителям Баязета старались внушить, что мы не отказываемся от этого города, и что если турки займут его, а мы перейдем опять в Турцию, чтобы прогнать их, то бой может произойти в самом городе, и тогда мы не отвечаем за целость жилищ и жизнь обывателей, так как во время боя в стенах города трудно предохранить его и нам и туркам от пожара, грабежа и убийства. Жителям Баязета была выгодна русская власть; они не платили податей, не несли ни квартирной, ни других повинностей, жили совершенно спокойно, торговали и занимались без всякого надзора контрабандой и обогатились от русских войск, плативших за все звонкой монетой вдвое дороже прежней цены, – в чем они сознавались сами. По всей вероятности, они не призвали бы к себе турок.

30 ноября в Баязет приехали из Вана два турецких офицера с конвоем 20 человек. Они прежде просили дозволения дивана въехать в город. Когда им дозволили, они въехали осторожно, осматривали за́мок и другие жилища издали, расспрашивали о русских, о наших войсках и начальниках, и как мы обращались с жителями. Туркам показали воззвание, сделанное начальником Эриванского отряда, упрашивали их не приезжать более в Баязет и не занимать его войсками, потому что это подвергнет жителей опасности, а туркам не принесет никакой пользы. Офицеры объявили, что Баязет пока, на зиму, должен оставаться в настоящем положении, в зависимости русских, но что турецкие войска весной непременно придут сюда и будут с нами драться, – и уехали. Обо всем этом диван донес генерал-майору Суслову.

С другой стороны, в начале декабря нас уведомили, что в Топрах-Кале приехал паша, вытребовал к себе настоятеля монастыря Сурб-Оганеса, расспрашивал его также о нас и о положении дел, упрекал в преданности русским, но потом обласкал и сделал ему подарок. Настоятель просил поставить в монастыре небольшую часть войска для защиты от курдов, и мы вскоре узнали, что в монастырь прибыли 200 человек регулярной кавалерии, которую разместили частью в монастыре, частью в ближайших деревнях, и монахи кормили даром. Потом мы узнали, что с прибытием в Карс английского полковника Вильямса начали изменяться прежние распоряжения, и было предположено перевести войска, квартировавшие около Арзерума, в Алашкертский санджак, чтобы сосредоточить у Топрах-Кале 20-тысячный корпус для действий к Баязету и занятия этого города. Мы привыкли уже к слухам о блестящих намерениях турок и о грозных приготовлениях их против нас, и во всем сомневались.

В долине Аракса, при возвращении нашем, было гораздо теплее, чем в Баязетском санджаке; к 10 декабря сделалось и здесь холодно. Снег покрыл северные покатости Агри-Дага до самой подошвы; в низменной долине часто шел дождь, дороги начали портиться. Милицию и перевозочные средства подвижных провиантского магазина, госпиталя и артиллерийского парка распустили тотчас по возвращении в Эриванскую губернию, а 12 декабря войска разошлись по широким квартирам. На правой стороне Аракса стали пять батальонов, № 7-го батарея и Донской № 23-го полк, состоявшие прежде в отряде, а остальные части, прибывшие впоследствии, были расположены в армянских селениях кругом Эривани и Эчмиадзина. Начальник отряда и штаб его поместились в Эчмиадзине.

В начале декабря 1854 года незначительная часть турецкого войска прибыла из Арзерумского пашалыка в Алашкертский санджак и расположилась на квартирах. До нас вскоре дошли жалобы армян на притеснения и оскорбления, терпимые ими от турок. В декабре же месяце Ванский корпус, оставив небольшую часть войска в г. Ване, перешел с Ванской дороги на торговую Арзерумскую дорогу, к монастырю Сурб-Оганесу, соединился здесь с войсками, прибывшими из Арзерумского пашалыка, и приступил немедленно к возведению полевых укреплений. Отряд этот получил название Баязетского и состоял под командой Вели-паши, из шести батальонов пехоты, 18 орудий и несколько регулярной кавалерии. Вся численность его, по показанию лазутчиков, простиралась до семи тысяч человек. В продолжение зимы иррегулярных войск в нем не было. С наступлением сильных морозов, когда нельзя было копать землю, войска эти расположились на квартирах в селениях долины Евфрата, начиная от Сурб-Оганеса до Мангасара и Караклиса, преимущественно в самом монастыре и ближайших к нему деревнях. По этому расположению было видно, что турки изменили свой прежний план действий на здешнем театре войны, отказывались от Баязета и Вана и сближали бывшие здесь войска с главной Анатолийской армией, давая им одно основание Арзерум или Карс. Но Баязетский корпус недолго оставался спокойным на своих квартирах. В декабре 1854 года вспыхнуло в Большом Курдистане возмущение курдов под предводительством Эзданшира, принявшее вскоре огромные размеры и отвлекшее все турецкие войска со стороны Арзерума и Баязета, а вероятно, значительную часть и из Карса. Об этом восстании едва ли кто-нибудь знал. Мы им не воспользовались. А между тем оно было очень важно. В Эриванском отряде имели некоторые сведения о нем от жителей Баязета и от курдов, которые все сильно сочувствовали Эзданширу как представителю и вождю их племени, следили за происшествиями с большим вниманием, и потому, я полагаю, сведения довольно верны.

Курды Большого Курдистана, лежащего между Ваном, Диарбекиром, Месопотамией и Персией, пользуясь гористой и лесистой местностью, всегда сохраняли – как я упоминал уже выше, – некоторую степень независимости от турецкого правительства. Они управлялись своими старшими в роде. Лет 30 тому назад Большим Курдистаном управлял отец Эзданшира, родоначальник племени Гэкары, но потом был отстранен происками родного своего брата Бадыр-хан-бека, успевшего снискать расположение турецкого правительства и курдов. В то время правителю Курдистана подчинялось христианское племя айсоры, – потомки ассириян, как говорят они сами, – живущее в Большом Курдистане восточнее г. Мосула, вдоль самых границ Персии, частью в турецких и частью в персидских пределах. В Турции они населяют преимущественно магал Диартогоб, Батонского санджака. Притеснения Бадыр-хан-бека взбунтовали айсоров, а его неповиновение и самовластные действия вооружили против него и турецкое правительство. Для наказания его были посланы войска, кажется под командой Омер-паши. Этот паша воспользовался неудовольствием Эзданшира (отец его уже умер) и привлек его на свою сторону, а вместе с ним и преданных ему курдов. Бадыр-хан был схвачен и отправлен в Константинополь. Управление Курдистаном было поручено Эзданширу, но турецкое правительство, опасаясь и его влияния на курдов, вскоре удалило его от управления, держало где-то под надзором, а управление Курдистаном вверило пашам. Лихоимство, несправедливости и насилия пашей скоро возбудили всеобщее неудовольствие не только в курдах, но и в айсорах, которые увидели, что управление куртинского начальника легче и лучше, чем управление пашей. В таком положении были дела перед началом войны 1853 года. Курды, в надежде добычи, приняли в ней участие, но победы русских заставили их разойтись по домам; в Ванском корпусе их было немного, и то только из ближайшего гейдеранлинского общества.

Когда Ванский корпус перешел к Сурб-Оганесу, курды воспользовались удалением войск, и возмущение немедленно вспыхнуло, – первоначально в пашалыке Джезира, между племенами гэкары, к которому принадлежал Эзданшир, мокатцы под предводительством их родоначальника Тели-бека, и Бахтан; к ним вскоре присоединились другие общества курдов и айсоры. Надо полагать, что в Курдистане оставались небольшие команды турецкого войска только при пашах и санджаковых начальниках; курды не встретили больших препятствий. В январе 1855 года они овладели Васпураканом, потом Мосулом и находящимся в нем пушечным заводом, прогнали пашу и другие турецкие власти и овладели казначейством. К восставшим присоединились Изэды; число войска под начальством Эзданшира простиралось в январе до 30 тысяч. Для подавления возмущения Кенгам-паша собрал из Багдада и других мест к г. Серду сколько мог турецкого войска, выступил с ним против Эзданшира, но в половине января был разбит близ Серда и бежал. Возмущение обняло все пространство края от Багдада до Ванского санджака. Курды овладели городами: Сердом, Шахом, Мекисом, Медаром, Харзаном и другими[4]; жители везде бунтовали и убивали турецких чиновников. Одних санджаковых, уездных, начальников, говорят, погибло 16 человек. Небольшие турецкие гарнизоны разбежались. В феврале под начальством Эзданшира состояло уже до 60 тысяч войска, а некоторые показания доводили число это до 100 тысяч; к нему присоединились также греки, живущие в тех местах, и до 2 тысяч человек из Арабистана. Мы знали, что Эзданшир присылал к Ванскому паше предложение оставить Ван и передать его Эзданширу как старинное достояние его предков; в противном случае угрожал взять город силой. Мы потом узнали, что он писал к начальнику русских войск, расположенных у Баязета, пять раз; в ответ на его письма, предполагая, что наш отряд стоит еще у этого города, – просил помочь ему и предлагал соединиться с ним у г. Бетлиса на берегу Ванского озера, чтобы потом действовать против турок к стороне Арзерума, но письма эти не дошли до нас, и во всяком случае мы едва ли предприняли бы что-нибудь.

Для действий против Эзданшира были направлены турецкие войска со всех сторон. Мы знали только, что бо́льшая часть Баязетского корпуса около 20 января выступила от Сурб-Оганеса к стороне Бетлиса, а от Арзерума и Керни-кёя пошли войска к стороне г. Багиш, которому угрожали Изэды, но о других войсках не имели точных сведений. Не знаю, в чем заключались действия турецких войск против возмутившихся. Были слухи, что между Эзданширом и турками произошло сражение к югу от Ванского озера близ крепостцы Пагванс, после чего турки отступили; потом слухи о военных действиях прекратились. В начале марта с Эзданширом и с некоторыми другими возмутившимися старшинами вступил в переговоры какой-то английский консул, старавшийся помирить их с турецким правительством, и, вероятно, успел в этом с некоторыми старшинами. Эзданшир получил от него в подарок звонкой монетой 400 мешков курушей. В половине марта Эзданшир жил уже со своим семейством в г. Гасра-гели, в пашалыке Джезира, близ границ Персии, 15 дней ходу к югу от Вана. В Гасра-гели находится сильная крепость, выстроенная, по мнению курдов, когда-то франками и принадлежавшая с давнего времени предкам Эзданшира. Курды, населяющие окрестный неприступный край, гористый и покрытый лесами, говорят, никогда не признавали турецкой власти. Эзданшир был в безопасности, но ничего не предпринимал, вероятно, по невозможности действовать своей кавалерией по неимению еще подножного корма. В начале апреля к начальнику Эриванского отряда явился некто Асло, который уверял, что он послан Эзданширом из Гасра-гели к русскому войску с просьбой и предложением действовать на г. Муш, а оттуда на г. Багиш, где он может соединиться с нами. При нем в Гасра-гели были восставшие с ним курды в значительном еще числе, и он имел в виду продолжать восстание, но ожидал поддержки с нашей стороны. В конце апреля в Баязетском пашалыке распространились слухи, что Эзданшир, поверив честному слову английского консула и турецкого паши, ведших с ним переговоры, выехал из Гасра-геля и явился в какое-то место на условленное свидание, был схвачен и отправлен в Константинополь. Как бы то ни было, мы не слышали, чтобы турки одерживали победы над курдами, но восстание прекратилось, Эзданшир исчез, и впоследствии мы увидели из газет, что он, арестованный, отправлен действительно в Константинополь. Турецкие войска, ходившие против него от Сурб-Оганеса под начальством Вели-паши, возвратились к этому монастырю 15 апреля, и Баязетский корпус пришел опять в прежний состав свой до 7 тысяч. За усмирение Курдистана дана была особая медаль всем войскам, участвовавшим в этом походе, – доказательство, что турецкое правительство считало важным восстание Эзданшира.

Я не отвечаю за верность сведений об этом происшествии, но баязетские курды и другие жители были уверены в их справедливости. Они имели частые сообщения с Ваном и другими еще более отдаленными местами, были сильно заинтересованы всем, что касалось восстания, как события, имевшего и до них отношения, потому что они были одушевлены одинаковыми чувствами против турецкого правительства, следовательно, могли знать о нем, если не вполне, то приблизительно точно.

Эзданшир поторопился начать восстание. Если бы оно произошло весной 1855 года, когда наши войска открыли военные действия, то могло бы принести нам пользу, отвлекши от нас часть турецких войск, если бы мы сумели им воспользоваться. Теперь оно осталось без всяких последствий. Можно также предполагать, что восстание началось бы ранее, если бы мы в октябре 1854 года действовали к Вану и если бы мы не останавливались и не ограничивались в своих намерениях; тогда последствия его могли быть еще значительнее, оно могло принять еще более громадные размеры. Арабистан и другие области Азиатской Турции, населенные племенами, враждебными также турецкому правительству, могли также подняться, – по крайней мере таково мнение жителей Азиатской Турции. Всеобщее неудовольствие на господство османов и на управление их пашей ждет только возможности, одной искры, как показало восстание Эзданшира, чтобы разгореться в неутушимый пожар. Турки боялись нашего наступления в Курдистан. Когда возмущение совершенно уже погасло, одно движение, сделанное впоследствии кавалерией Эриванского отряда к Мелеззирду и Патносу, к стороне Ванского озера, очень напугало главные начальства Арзерума. Они полагали, что движение было сделано с целью возмутить только что усмирившихся курдов. Неудовольствие не отстранено – народ и его чувства к туркам остались те же, что прежде, и хотя нет Эзданшира, но вместо него могут явиться десятки новых предводителей.

О ходе восстания Эзданшира и о том, что он ждет нас, из Эриванского отряда доносили князю Бебутову с начала января 1855 года; впрочем, командующий корпусом, надо полагать, знал о нем еще лучше нас. Но, вероятно, какие-либо другие соображения заставили не обратить на него внимания. К тому же зимние действия, хотя возможные в общем смысле и употребляемые преимущественно перед летними на Кавказе против горцев, для нас были теперь довольно затруднительны. Транспорты были распущены. Войска действующего корпуса хотя не очень утомились от летних действий, оставаясь на одном месте, но им полезно было отдохнуть собственно для того, чтобы обмундироваться, починить свои обозы, исправить оружие и прочее, если они не успели этого сделать летом. Впрочем, во второй половине марта и в начале апреля мы могли бы перейти уже в Турцию; снег уже растаял, дороги сделались хороши и явился небольшой подножный корм. На подножный корм нельзя было рассчитывать вполне, но недостаток его мог быть заменен лишней дачей ячменя, который можно возить с собой. Турецкие войска действовали против Эзданшира зимой при бо́льших неудобствах и, вероятно, не возили ничего с собой, а находили ячмень и саман в крае. Некоторые лишения неизбежны; опасаясь их, ничего не сделаешь. Раннее вступление наше в Турцию весной 1855 года застало бы Эзданшира еще свободным и вывело бы его опять из Гасра-гели. Трудно сказать, какую пользу мы могли извлечь из восстания курдов, но бывали примеры, что из подобных происшествий извлекали пользу. Одни действия наши против турецких войск в продолжение этого возмущения поставили бы их в невыгодное положение и, кажется, должны бы были произвести какие-либо особенные последствия, не похожие на кампанию 1855 года.

Между тем как все это происходило в Азиатской Турции, мы отдыхали на квартирах.

Хотя в Эчмиадзине мы не в Турции, но только по прибытии сюда я почувствовал всю разницу между Азией и Россией. Кельи Эчмиадзина с их каминами, большими окнами с стекольными рамами, стульями, столами и прочими мелкими ничтожными принадлежностями некоторых удобств жизни показались мне дворцами после палаток и особенно после азиатских саклей и булятников, в которых человек живет вместе с другими животными и в первое время, пока привыкнет к ним, может задохнуться. Здесь, на границе двух миров, чувствуешь бо́льшую жалость, что варварство безнаказанно рвется с юга и заливает древнюю гражданственность, и видишь, что просвещение подвигается с севера. Здесь видишь и чувствуешь, что как ни ничтожны могут иному казаться изобретения удобств европейской жизни, но они есть блага жизни, почти отличие человека от других животных и благоустроенных обществ от полудиких. После кочующей походной жизни чувствуешь некоторое почтение к каждой кровати, обещающей отдых, к каждой занавеске, защищающей от зноя, к каждой плотно сделанной стене и кровле, защищающим от непогоды; и невольно почтишь память допотопного человека, выдумавшего их, мыслью, что он, должно быть, был очень умный человек, если изобрел такие великие вещи. По возвращении из Азиатской Турции, особенно по грязной дороге, в дождь и холод, промокши до костей, сделаешься даже невольно мудрецом и начнешь рассуждать, что все наши нравственные страдания самолюбия и честолюбия, любви и ненависти, желаний и отвращений, есть прихоть и роскошь пресыщенного человека, который от нечего делать изобретает сам для себя какие-нибудь неудовольствия и страдания, – и что, в сущности, он должен бы быть совершенно счастлив и сказать спасибо судьбе за крепкие стены и кровлю, за пылающий камин и за мягкую кровать, в которой он может проспать, раздетый, до утра и даже долее, не опасаясь, что его разбудит нападение неприятеля. А главное, здесь видишь, что человек здесь уважается в его правах и не лишается насильственно тех немногих благ жизни, цену которых я только что понял, воротившись под теплую безопасную кровлю. Воротившись сюда, в среду спасаемых нами развалин древнего мира, и оглянувшись назад на пройденные нами пространства кочевых пустынь и варварства, где встречаешь только воспоминания разрушенных городов, брошенные кладбища и людей, преследующих друг друга без жалости, яснее видишь и определительнее оцениваешь наши отношения к Азии.

Эчмиадзин лежит на плоской равнине Аракса в 25 верстах от этой реки и в 17 верстах от Эривани. В нем, по числу и расположению строений, четыре отдельных монастыря, отстоящих один от другого от 100 до 300 саженей; из них каждый имеет отдельную церковь и окружен отдельной стеной из нежженых кирпичей или слепленной просто из глины. По углам главного монастыря стоят башни с бойницами. Наружность монастырей и окружающее их совершенно ровное местоположение не живописны; разведенные и разводимые еще кругом фруктовые сады летом придают местности более оживленный вид. Из монастырей примечателен особенно главный, называющийся Эчмиадзином, что на армянском языке значит: «сошествие единородного сына». В нем находится главная соборная церковь, живут патриарх, архиепископ и их управление, и в церкви хранятся святыни: копье, которым был поражен в бок Иисус Христос, и кусок дерева от Ноева ковчега. Внутренность монастыря гораздо красивее наружности. Здание, занимаемое кельями и разными монастырскими заведениями, все сплошное, каменное и выбеленное; оно тянется вдоль монастырских стен, состоит в некоторых местах из одного, а в некоторых из двух этажей и имеет несколько внутренних дворов, выложенных широкими каменными тротуарами. Между строениями растут фруктовые и тенистые деревья; в канавах, выложенных плитами, проведенных на дворах в разных направлениях, журчит постоянно вода и освежает воздух в жаркое время. На дворах ходят белые и разноцветные павлины; на кровлях и деревьях щебечут птицы, из которых одна порода похожа на попугаев. Все дышит здесь спокойствием и отдохновением. Летом, в тени деревьев, здесь можно наслаждаться вполне восточной негой и бездействием. Многие комнаты отделаны по-европейски и вообще все кельи имеют достаточные удобства. Патриаршие покои хотя не велики, но по особенности архитектуры кажутся великолепны, разукрашенные широкими рамами с разноцветными стеклами в персидском вкусе и расписанные по стенам и потолкам яркими узорами.

Соборная церковь стоит посередине главного двора; она основана Григорием, просветителем Армении, в начале четвертого века по Р. X. при царе Тритаде, в самом начале принятия армянами христианства. Церковь выстроена из черного гранита, четырехугольником, бока которого имеют 17 саженей длины. Посередине каждого бока над стенами стоят тонкие столбы башен, покрытых круглой остроконечной крышей; средний купол узок и лежит на острых сводах, упирающихся на стены. Со стороны западного входа к церкви пристроена невысокая колокольня более новейшей постройки (около 300 лет тому назад), отделанная снаружи выпуклыми украшениями мелкой работы и изящного узора в восточном вкусе. Внутренность храма очень проста; стены в некоторых местах раскрашены старинной живописью очень простой работы. Посередине церкви стоит алтарь; под балдахином на тонких столбиках, на том самом месте, где во времена язычества стоял какой-то идол.

Другие церкви называются именами святых женщин, мощи которых покоятся в них: св. Репсимии, св. Кайяны и св. Шоагат. Церкви так же древни и построены из гранита, как эчмиадзинская; церковь Св. Кайяны имеет то преимущество, что не была ни разу исправляема со времени основания, точно так же, как сурб-оганесская. Все они не имеют никаких, ни внутренних ни наружных, украшений; стены голые, вид бедный. Мощи святых лежат в каменных низких склепах под помостом алтаря. Входы в склепы очень узки и низки, так что ими надо лезть ползком. Эти почтенные древности внушают грустное чувство, напоминая о бывшем здесь и погибшем просвещении; но здесь оно тотчас меняется удовольствием при виде новых монастырских зданий, более европейской архитектуры, свидетелей нового просвещения, возникающего под покровом русского владычества.

Монахи рассказали нам историю основания Эчмиадзина. Св. Репсимия жила в конце III и начале IV века по Р. X., была римлянка царственного происхождения, красавица и богата. Много молодых людей искали руки ее, но одушевленная святым чувством, она отвергла женихов, отказалась от счастья семейной жизни и посвятила себя распространению божественных правил религии. С целью проповедовать христианство, она со свитой, состоящей из 30 женщин, – в числе которых главными были св. Кайяна и св. Шоагат, – одушевленных одинаковыми с ней чувствами, и с многочисленной прислугой прибыла в Армению, где как римлянка была принята царем Тритадом со всей подобающей ей почестью. Но она была красавица; царь влюбился в нее и захотел на ней жениться. Может быть, приняв предложение Тритада, она заставила бы его также сделать все, что ей угодно, как делают вообще умные и добродетельные жены с своими мужьями, но преследуя более высокую и святую цель, она отвергла его. Отказ привел его в бешенство, и злой дух овладел нм. Поддержанный интригами некоторых римских патрициев, может быть, прежде отвергнутых женихов Репсимии, он в безумии отдал римлянок на жертву старой религии, и взбунтованный народ замучил их. Тела их были брошены в поле, но тела Репсимии, Кайяны и Шоагат остались нетленными и в продолжение нескольких ночей над ними было видно сияние. Св. Григорий был родом персиянин, знатного семейства и совоспитанник Тритада. Он начал проповедовать христианство в Армении вскоре после Репсимии; после многих неудач, гонений и страданий успел крестить самого Тритада, и на тех местах, где были замучены римлянки, основал монастыри над их мощами.

Армянское царство простиралось от Тавриза до Арзерума и от Вана до пределов Грузии. Долина Аракса составляла Большую Армению, и здесь на левой стороне этой реки находилась столица царей первой династии, Армавир, от которой не осталось никаких следов. Столица второй династии был Вагаршапат, теперь простое селение возле Эчмиадзина. От нее остались только эчмиадзинские церкви. Столица третьей династии был г. Ани, разрушенный землетрясением: великолепные развалины его, свидетельствующие о богатстве и просвещении жителей, находятся в Турции, на правой стороне Арпа-чая, недалеко от пределов России, в 40 верстах от г. Александрополя. Говорят, более всего встречается развалин в Большой Армении в долинах и ущельях Алла-гёза и соседних гор, лежащих между озером Гохча и долиной Аракса; все они остатки церквей и монастырей первых веков христианства в Армении; от языческого мира не осталось ничего, его разрушала сама вновь возникавшая религия. Из этих остатков древнего Армянского царства я видел некоторые впоследствии; все они превосходной архитектуры; украшения стен искусной и изящной работы. Примечательнейший из них – монастырь Кегварт, находится около 45 верст севернее Эривани, в глубоком ущелье р. Гарны-чая, окруженный высокими отвесными скалами и живописным местоположением. Начало его относится также к временам св. Григория. В продолжение персидского владычества Кегварт более двухсот лет был брошен и оставался в запустении; монахи удалились в Эчмиадзин и унесли с собой святыни, между прочим, копье, от которого происходит самое имя монастыря. В церквах жили курды или татары с своими стадами. Чтобы пройти к нему безопасно, армяне, всегда чтившие его святыню, должны были покупать пропускные билеты у эриванского начальства. Монастырь был возобновлен около 1834 года, но копье осталось в Эчмиадзине. Теперь в нем находятся только один монах и дьякон с прислужником для совершения богослужения приходящим богомольцам. В нем три превосходно сохранившиеся церкви, из которых особенно примечательны две, выдолбленные внутри сплошной массы скалы. В них нет ничего складного и принесенного: алтарь, колонны, скамейки, стенные украшения и проч. – все сделано из одной глыбы гранита и неподвижно. Свет проходит сверху в круглые отверстия, находящиеся в вершине купола.

Дикие орды и землетрясения соединились, чтобы разрушить Армянское царство. Народонаселение целых городов было истреблено. Бо́льшая часть армян высших сословий, дворянства и купечества, бежали из своей родины во все концы Европы и Азии, в более спокойные государства, где они могли заниматься торговлей и жить безопасно. На месте остались только земледельцы и с ними духовенство. Язык и религия остались единственной связью народа, и Эчмиадзин, местопребывание старшего патриарха, – его центром, столицей народности. Простолюдины забыли о своей самобытности, и даже имя своего отечества, и только язык и религия провели национальность их целой чрез тысячелетия притеснений. Здешние армяне земледельцы, не промышленны, не деятельны, смирны, покорны и робки; печать продолжительного рабства лежит на каждом их поступке и на всей нравственности. Они забыли даже веселиться и радоваться, забыли свои народные песни на своем языке, и теперь, когда безопасность позволяет им пользоваться открыто удобствами семейной жизни, услышишь армян, поющих только песни своих соседей татар на татарском языке. Забитые несчастьями, они потеряли всякую бодрость духа и не годны для военной службы, за исключением людей, получивших воспитание в наших училищах и сделавшихся гражданами России по умственному состоянию. Армянское царство совершенно неспособно к самостоятельности, но и здесь уже в небольшом кругу армян, получивших некоторое воспитание или несколько натершихся в русской службе, говорят, является уже ученая идея о независимости и самостоятельности Армянского царства и желание быть безответными министрами в своей бедной родине. Говорят, эти мнения иногда высказываются, но при этом ставится в условие, чтобы Армянское царство было защищаемо русскими батальонами, иначе оно не может существовать: его опять разобрали бы по клочкам все соседи. И в здешних местах, возбуждающих одно сожаление, есть много условий, чтобы властвовать с достоинством и пользой для самого народа. Всем не угодишь. В темном лабиринте противоречащих желаний и отношений края только одна нить дозволяет не сбиться с настоящего пути – это справедливость, строгость и благо народа.

Падение Армянского царства и уничижение народа поразительны, и невольно является любопытство, какими путями можно дойти до такого жалкого, погибшего состояния. Неужели дикая орда могла почти истребить сплошную массу народа, говорящего одним языком, занимающего огромное пространство от Тавриза до Арзерума, и находившегося под одной властью, если бы этот народ был соединен и готов встретить неприятеля? Я недостаточно знаком с армянской историей, и едва ли она разработана в таком смысле, чтобы отвечать определительно на этот вопрос. В Эчмиадзине я расспрашивал более ученых армян об их истории, и сколько можно видеть, древнее Армянское царство было раздираемо междоусобиями, разрознено враждебными отношениями разных сословий и вместе с тем забыло воинственность в торговых прибылях, забыв, что оно находится на самой границе варварского мира. Армяне не умели произвести сами в своей среде коренных улучшений. Высшее сословие, вожди государства, находило не сочувствие, а вражду в массе народа, который, без понятий и достоинства, был равнодушен, кто бы ни владел им. Многие аристократические фамилии враждовали с верховной властью открыто, силой оружия, и даже призывали к себе на помощь соседние народы. Армянские цари имели войско, но военное звание было менее почетно, чем торговля, гражданские и, главное, духовные власти, первенствовавшие в государстве, и армянские войска терпели поражения. Здесь вспомнишь более точные факты о византийских армиях, когда ими командовали евнухи и дух был расслаблен развратом взаимных отношений и всеобщим неудовольствием друг на друга. Когда 17 тысяч крестоносцев подошли к Константинополю, то из этой столицы выступила против них 200-тысячная армия, батальоны которой шли стройно и люди вытягивали ноги; крестоносцы, смотря на правильные, стройные движения этой армии, думали, что они погибли, но греков не спасли ни греческий огонь, ни другие хитрые изобретения и превосходное обучение войска. Их армия отступила, рассеялась и отдала свою столицу на расхищение западных варваров.

Здесь, на развалинах разрушенных городов и между остатками задавленного, униженного и забитого народа, вспомнишь о 500 000 всадниках, которых может выставить один Курдистан, и о других диких народах Азии, которые до сих пор продолжают дело разрушения и истребления безжалостно и безнаказанно, и со страхом подумаешь – что если это будет продолжаться в бо́льших размерах, т. е. повторится в прежних? Всегда ли благоустроенные армии могут остановить их, как и благоустроенные армии Византийской империи, с разными военными изобретениями, которые, впрочем, легко перенимаются, чему служат примером турки, ворвавшиеся в Европу с европейским изобретением пороха и пушек? Разрушители еще существуют, такие же сильные и дикие, как прежде; пока еще держатся в границах своей земли, но что будет далее – неизвестно. Можно, однако же, предположить довольно верно, что если не только что падут, но даже будут оставаться в настоящем состоянии слабости турецкая и персидская власти, удерживающие Центральную Азию, то будет истреблено и разогнано, мало-помалу, бедное население, оставшееся живым после нашествий Чингисхана, Тамерлана и других завоевателей, – если какая-нибудь посторонняя сила не остановит и не преобразует истребителей. Мы видели в продолжение войны легкость и возможность подобных беспорядков и резню армян курдами в небольших еще размерах; а когда видишь эти пространства, населенные народами, готовыми волноваться и истреблять друг друга, то чувствуешь необходимость скорого, деятельного и властительного влияния европейцев, которое просветило бы или задавило бы эти опасные народы для предупреждения великих несчастий. И одни уже армяне достойны сожаления; они хотя забиты и бессильны, но кротки, привычны к гражданской жизни в границах закона, и способны более, чем курды или туркмены и вообще все мусульмане, принять скорее просвещение, возвышающее достоинство человека и общества. Мы не живем еще в идеальном мире совершенных обществ, наслаждающихся спокойствием; мир варварства еще велик, гораздо обширнее, чем просвещенный мир, и пройдет еще много веков, пока он смягчится. Жажда дикого эгоизма и истребления не пощадят нашего милосердия и уважения к личности человека.

При таком разнообразии народностей, языков и религий, перемешанных между собой, какое встречается здесь, и при всеобщем напряжении враждебных отношений, нельзя ожидать, чтобы порядок и спокойствие могли водвориться здесь сами собой, чтобы покоренные могли мирным путем приобрести свои права и воротить кое-что из отнятого у них, и чтобы эти племена достигли сами просвещения, уничтожающего вражду религиозных мнений и сословных отношений, без постороннего влияния просвещающей силы. В Азиатской Турции необходима новая могущественная власть, потому что переворот сословных отношений, т. е. отношений разных народностей, установление, уравнение их на степени и в положении справедливости, есть дело трудное, на которое турецкая власть не способна по своей натуре и настоящей слабости. Предлагаемый мечтательный, вечный мир был бы здесь, а может быть и везде, утверждением вечного рабства. Здесь необходимы европейцы. Англия пользуется здесь самым большим влиянием; английское правительство просвещенно; влияние англичан может быть благодетельно, но оно в сущности также совершенно ничтожно и окончательно, пока вредно, потому что отстраняет другие влияния, которые если менее просвещенны, то более действительны. Постоянная резня христиан в Турции, кажется, доказывает всю недействительность влияния на край европейских посольств и консульств чрез турецкое правительство. Христиане сами должны прибегать к более верному средству своей защиты, к собственному оружию, но, без сомнения, не все успеют и могут защитить себя. Я уверен, что в последнее время вырезали немало армян в одиночных случаях; сведения о том не могут доходить из здешних отдаленных глухих мест до редакций европейских журналов, а посольства и консульства, вероятно, имеют расчет скрывать их. Защита христиан возможна не словами, а делом и присутствием армий. Сюда доходят одиночные европейцы по торговым делам или католическая пропаганда, и в то же время здесь стоят целые русские армии, мы здесь почти дома. Пусть попробуют дойти до Курдистана французские и английские корпуса! Может быть, их останавливает провозглашаемая идея уважения к национальностям, к этим жалким, ничтожным национальностям, которые если нельзя просветить, то полезно задавить? Но они не останавливаются ею там, где легко и выгодно действовать. Темное сознание необходимости порядка и власти, как голос природы, напоминающий и разбойнику о пользах и правах человечества, говорит курдам, что они будут принадлежать Русским.

В восточной части Азиатской Турции христиан очень много. Как есть остатки Армянского царства, т. е. армянский народ, точно так же есть остатки Вавилонского и Ассирийского царств. Я их не видел; они загнаны в глубину гор, лежащих между Турцией и Персией, и вероятно, европейцы посещают их мало, но видел несколько выходцев оттуда и слышал рассказы их. Айсоры до сих пор известны своим искусством как каменщики и строители зданий, и ходят в разные места Азии, в том числе заходят для заработков даже в Тифлис. Вероятно, они, так же как и армяне, более мягки, обделанны для гражданской жизни, долга и взаимного уважения прав, чем соседи их курды, аравийцы, народы монгольского племени и другие. Может быть, со временем воскреснет еще из тысячелетнего забвения и праха Вавилонское или Ассирийское царство. Восстание айсоров в 1854 году показывает, что в них есть еще искра жизни.

Но вместе с сознанием пользы, которую мы приносим Азии, и видом несчастного состояния народов Турции, – на границе европейского влияния, лицом к лицу с варварством, мы, передовые бойцы, воюющие во имя просвещения и защиты слабых, после опасностей и тревог битв, – чувствуем, что позади нас должна быть Россия – единая, великая и благоустроенная. Здесь спрашиваешь себя: хорошо ли делают европейцы, что желают нас ослабить и с таким ожесточением теперь дерутся с нами в Севастополе? Здесь же провинциальные патриотизмы кажутся яснее чудовищными и преступными. Единая и могущественная Россия, как была нужна прежде для спасения себя и своих соседей от опустошений варварских народов, окружающих ее с востока и юга, так нужна и теперь, если не для переворота в судьбе их для блага будущих поколений, то для собственной безопасности.

В продолжение зимы турки не тревожили нас. Разъезды их не подходили даже близко к Эриванской губернии. Баязет, Баязетский и Диадинский санджаки оставались не занятыми. Баязетский диван старался сохранить перед нами вид подданства и доносил исправно каждую неделю, что все обстоит благополучно, но мы знали, что жители Баязета доставляли в Сурб-Оганес ячмень и пшеницу, которые приобретали контрабандой из Персии. Это было неизбежное зло торговли, и мы по необходимости должны были не обращать на него внимания, не имея средств прекратить его. Угрозы будущих преследований, не принеся нам пользы, создали бы нам напрасно врагов в жителях этого города. Некоторые молодые мусульмане Баязета поступили даже весной в башибузуки Баязетского корпуса, привлеченные в особенности потомком прежних родовых владетелей этого города, Балюль-пашою, курдом по происхождению, прибывшим в Сурб-Оганес в феврале 1855 года для командования кавалерией. Балюль-паша старался о сборе башибузуков, но несмотря на любовь и уважение к нему курдов, формирование шло очень неуспешно. В продолжение зимы войска и жители продолжали постройку укреплений близ Сурб-Оганеса. Оттуда очень часто перебегали к нам турецкие солдаты, и мы знали все, что там делается. Между прочим, перебежавший юз-баши при 6 орудиях, т. е. вроде нашего фельдфебеля, и с ним два артиллериста, рассказывали, что в Сурб-Оганес приезжал английский генерал, который осматривал укрепления и войска, нашел большие неисправности и беспорядки, грубо обращался с турками, говорил им, что они дураки, ругал за что-то и юз-баши, и за дерзкий ответ велел его арестовать, что и побудило его, в ожидании бо́льшего наказания, бежать с двумя солдатами, которых он подговорил.

У нас для будущих военных действий формировали наймом милицию и транспорты на прежнем основании. Охотники, поступавшие в милицию, часто приходили в отрядный штаб и просили как милости и почти как условие своего найма, чтобы им не назначали начальников из мусульман и армян, здешних уроженцев, хотя бы самых почетных родом, а назначали бы непременно русских, если нельзя офицеров, то простых казаков, потому что, как они объяснили, им нестыдно быть под командой русского, а хану стыдно быть под командой другого хана, мусульманину под командой армянина, и потому что они надеются найти более справедливости при раздаче наград, так как туземцы представляют к наградам только своих родственников, хотя бы они вовсе не заслуживали их и служили мало, – а также при выдаче жалованья и прочего содержания. При формировании милиции являлся вопрос о возможности формировать регулярные батальоны из одних армян, подобно тому как англичане формируют регулярные войска из одних индейцев в Восточной Индии – так как здешняя милиция ни к чему не годна. Армяне, обученные фронту и поставленные в строй батальонов, могли бы принести некоторую пользу под командой русских офицеров, но польза эта, особенно в первое время, едва ли стоит денег, потребных на содержание их. Нищие индейцы охотно идут в военную службу; здешние армяне находят возможным богатеть другими средствами и по доброй воле не пойдут в военную службу; мы только везем сюда свое золото. Я полагаю, если бы армянские батальоны одеть в нашу военную одежду, и об этом узнают курды и другие мусульмане, то последние будут смело и с ожесточением бросаться на эти батальоны, чем иногда могут быть поставлены в ложное положение наши войска. Необходимость удержать здешних жителей в строю в виду опасности и смерти, подвигать их вперед и не позволять разбежаться делает здесь понятным исторический смысл строгой дисциплины, делающей человека машиной, заглушающей страхом наказаний страх смерти – и ее бывшую необходимость. Я полагаю, что турецкое правительство не может усвоить человеколюбивые европейские понятия новейшей дисциплины, отвергающей телесные наказания, без опасности своего существования, и мы видели, что английские и другие европейские офицеры с самыми либеральными понятиями, даже выгнанные за них из своего отечества, служившие в турецком войске или управлявшие им, в том числе и генерал Вильямс, делались здесь деспотами и употребляли по необходимости самые жестокие меры наказания, чтобы удержать турецких солдат от побегов и двигать ими по своему усмотрению. Они находили необходимым бить их палками по пятам и расстреливать без милосердия, чтобы заставить их быть храбрыми и стоять в виду смерти. Жители Востока вообще не отличаются храбростью, и потребность настоящей минуты заставляла европейцев забывать свои человеколюбивые правила и уважение к требованиям разных личностей и национальностей, из которых составлено турецкое войско. Я говорил уже выше, что нам пришлось бы расстрелять всех милиционеров, если бы поступать с ними по всей строгости наших законов. Все люди родятся животолюбивы. Чтобы массе народа внушить чувство чести и сделать ее храброй, во всех государствах оказывались необходимыми первоначально насильственные меры. Честь также наука, а смерть ни для кого не имеет прелести. Когда толпа привыкнет к опасности, окрепнет в душевных силах, почувствует свое превосходство, когда огонь и кровь сражений как бы возведут народ в рыцарское достоинство, тогда у него является самолюбие и военная честь, не требующая и не допускающая понудительных мер и телесных наказаний. Все хорошо в свое время. Без сомнения, прежняя слава войска есть достояние каждого рекрута.

Эриванский отряд для будущих действий назначался почти в прежнем составе, в котором находился в начале 1854 года. В нем остались пять батальонов пехоты, восемь орудий легкой № 7-го батареи и Донской № 23-го полк, состоявшие всю зиму налицо, и к 1 июня должна была поступить в него милиция, нанятая на 1855 год, именно две сотни бекской дружины, пять сотен конно-мусульманского № 4-го полка и пять сотен курдов, собранных также в состав полка из прежних жителей Эриванской губернии, а преимущественно из вновь покорившихся в 1854 году, живших теперь частью в наших пределах и частью в Турции в Агри-Даге, возле наших границ. В сущности, однако же, Эриванский отряд значительно увеличился против численности своей 1854 года в самой главной части – в пехоте, потому что по распоряжению вновь назначенного главнокомандующим корпусом генерал-адъютанта Муравьева, предполагавшего командовать лично действовавшими против турок войсками, – батальоны были усилены старослужащими людьми, высланными из полковых штабов, четырехротные – до 1000 и трехротные до 750 штыков. В продолжение зимы бо́льшая часть людей, болевших летом, выздоровели и возвратились в свои роты, так что, с вновь прибывшими, численность батальонов почти удвоилась. С такими батальонами можно было предпринять более решительные действия, чем в 1854 году. Участие самого главнокомандующего в военных действиях, направив в Турцию возможные средства Кавказа, должно было иметь влияние на успехи войны; все ожидали блестящей кампании. Ряжский пехотный полк и другие части войск, состоявшие в Эриванском отряде, кроме вышепоименованных, назначались в главный Александропольский отряд и выступили туда с открытием хорошего пути.

Около 10 мая турецкий Баязетский корпус оставил зимние квартиры и сосредоточился весь в лагерь у Сурб-Оганеса, где продолжал постройку полевых укреплений, которые были наконец кончены в последних числах мая. Нам хорошо была известна местность, окружающая Сурб-Оганес, и мы из рассказов лазутчиков и жителей составили довольно верное понятие о возведенных укреплениях. Главная часть их находилась на правой стороне р. Евфрата, поперек торговой Арзерумской дороги, против самого монастыря, и окружала с трех сторон, восточной, северной и западной, т. е. противоположных монастырю, четыреугольное пространство около квадратной полверсты, сомкнутым валом и глубоким рвом неправильной фигуры. В некоторых местах вала были прорезаны амбразуры, особенно в восточном фасе, т. е. в той стороне, откуда ожидали нас. С южной стороны на левом берегу р. Евфрата, кроме монастырских стен, могших доставить также некоторую оборону, в некотором расстоянии от монастыря к нашей восточной стороне и против правого фланга восточного фаса главных укреплений правого берега была построена крепкая батарея на три орудия. Между этой батареей и концом восточного фаса главных укреплений оставалось около 200 саженей неукрепленного пространства поперек низменной долины Евфрата. Внутри укреплений правого берега стоял лагерем турецкий корпус. Положение этого укрепленного лагеря было нехорошо. Мы могли совершенно безопасно занять командующие им высоты с севера и юга и бить оттуда турок; могли движением горными дорогами от Абаз-Гёльского или Караван-сарайского перевалов, не теряя своих сообщений, отрезать турок от Топрах-Кале, т. е. от пути отступления к Арзеруму или Карсу; могли даже прорваться или с востока вдоль реки между укреплениями обоих берегов, отстоящими друг от друга на 200 саженей, или с южной стороны, атаковать турок внутри их лагеря и отбросить в горы к стороне Эриванской губернии. Отбитый штурм Карса ничего не доказывает, и притом не было надобности штурмовать слепо, тотчас по сближении нашем с укреплениями. По последним сведениям, в Баязетском корпусе в половине мая состояло 7 батальонов пехоты, два полка регулярной кавалерии, каждый в 600 лошадей, 22 орудия, в том числе 6 батарейных и остальные легкие, и несколько сот башибузуков, – всего около 7 тысяч человек. Этот отряд был прежний Ванский корпус, знакомый уже с нами. Мы без всякой опрометчивости и излишней самонадеянности могли рассчитывать на успех довольно верно, и неприятельские укрепления не пугали нас. Перемена плана действий и распределения турецких войск отчасти исполняла наши желания; прежде мы сами искали встречи с Ванским корпусом, а он избегал ее, теперь его перевели ближе к нам и прикрепили к одному месту, нам оставалось воспользоваться этим.

Турки всегда и в предыдущие войны дрались гораздо лучше за укреплениями, чем в открытом поле, по той естественной причине, что укреплениями человек прикрыт, не встречается долго лицом к лицу с неприятелем и может долго поражать его безнаказанно, и что из укреплений трудно бежать, отчего разнородность национальностей войска и даже нелюбовь его к тому правительству, которое оно защищает, поглощается необходимостью личной защиты, обороны своей жизни от неприятеля, который, после понесенных им потерь штурма, ожесточается и, ворвавшись внутрь укрепления, не щадит никого. Поэтому, после проигранных битв 1854 года в открытом поле, турецкое начальство или правительство избрало, отчасти основательно, для действий 1855 года систему защиты в укреплениях, примененную, как оказалось, везде, и для главной Анатолийской армии, и для отдельного отряда, действовавшего против нас. Но эта система, при малочисленности и расстройстве турецких войск, предоставляла весь внутренний край нашему влиянию, и кто знал состояние края, кто был проникнут возможностью произвести в нем, мимо турецкого войска, события более великие, чем битвы, для того, особенно при превосходстве нашем даже в численности, эта система имела совершенно другой смысл и другое значение, чем в глазах турецких властей.

К 15 мая в состав Эриванского отряда прибыли транспорты для возки подвижных провиантского магазина, артиллерийского парка и госпиталя, в числе 172 арб и 810 вьючных черводарских лошадей, две сотни бекской дружины и пять сотен конно-мусульманского № 4-го полка. Мы были готовы к открытию военных действий и с нетерпением ожидали разрешения перейти в Турцию. Куртинский полк прибыл в отряд 1 июня. По случаю прекращения довольствия сухим фуражом с 1 мая и неимения еще подножного корма в Сурмалинском участке, начальник Эриванского отряда просил о разрешении перейти в пределы Турции, где на южных склонах Агри-Дага, как нам было известно, находился уже подножный корм. На это 24 мая было получено разрешение от нового командующего корпусом, генерал-лейтенанта Бриммера, перейти отряду в Турцию и расположиться на дороге к Сурб-Оганесу, там, где есть более подножного корма, но отнюдь не искать встречи с неприятелем и вообще не переходить в наступательное положение без особого на то разрешения. Вместе с этим генерал-лейтенант Бриммер уведомлял, что 24 мая часть главного Александропольского корпуса в составе Кавказской гренадерской бригады, стрелкового батальона, бригады драгун, полка казаков, трех пеших и двух конных батарей и части милиции, выступила к Карс-чаю; что 26 мая выступят главные силы, и по соединении с прежде выступившей уже колонной, главнокомандующий, генерал-адъютант Муравьев, предпримет наступательные действия. На основании этого пехота, артиллерия и транспорты Эриванского отряда были сосредоточены к 31 мая в деревню Чурухчи для движения по Караван-сарайской дороге, самой ближайшей и прямой от нас к турецкому Баязетскому корпусу, и того же числа вся кавалерия переведена в Турцию за Агри-Даг, главные части по Караван-сарайской дороге и несколько сотен, как боковые разъезды для обозрения края и границы, по Орговской и Абаз-Гёльской дорогам, с которых они должны были, перейдя хребет, поворотить к середине и соединиться на Караван-сарайской дороге, около с. Мусуна, с главными частями.

Но того же 31 мая было получено другое распоряжение. Генерал-лейтенант Бриммер писал генерал-майору Суслову, что им получено сведение, будто неприятельскому отряду, расположенному у Сурб-Оганеса, дано приказание двинуться к Карсу, и потому предписывал заставить этот отряд идти к Карсу не прямой дорогой на Кагызман, а более кружной, но для этого не атаковать неприятеля, потому что Эриванский отряд слаб, а только распространить слухи о своем движении на Кагызман, или даже сделать демонстрацию по дороге от Кульп к этому городу, как бы в намерении преградить прямую дорогу к Карсу. От Сурб-Оганеса к Карсу нет прямой дороги, удобной для движения обозов; также нет удобной дороги от Кульп к Кагызману. Демонстрация утомила бы наши войска напрасно, если бы турки послали по этой дороге одну кавалерию, то мы не угонялись бы за ней. Но главное, можно полагать, что мы должны бы желать такого движения, потому что при движении нашего действующего корпуса к Карсу турецкий отряд, идущий от Сурб-Оганеса в Кагызман, попался бы ему прямо в руки. Если от турок нельзя было ожидать благоразумия, полагая, что они решатся на такое движение, то нельзя было ожидать предприимчивости. Прямой способ воспрепятствовать Баязетскому корпусу идти на соединение с Анатолийской армией был бы атаковать его скорее, но для этого считали Эриванский отряд слабым! В ожидании разрешения наступательных действий и чтобы быть скорее ближе к неприятелю, который по всем сведениям не двигался на Кагызман, а стоял еще у Сурб-Оганеса, генерал-майор Суслов не отменил распоряжения о движении чрез Караван-сарайский перевал, а для исполнения предписания командующего корпусом послал две сотни кавалерии от Кульп по дороге к Кагызману для распространения наибольшего шума и слухов о следовании сюда всего отряда, после чего сотни должны были присоединиться к отряду чрез Абаз-Гёльский перевал.

1 июня пехота и артиллерия выступили из д. Чурухчи, перешли границу и 3 июня расположились лагерем рядом с сосредоточившейся уже кавалерией у Дутага, на том самом месте, где мы стояли в прошедшем году. Караван-сарайская дорога хотя отложе Орговской, но оказалась труднее собственно по недостатку воды на протяжении 25 верст. Дни были уже очень жаркие: вся взятая вода была выпита, солдаты изнурялись и отставали в большом числе. Донося о выступлении в Турцию, генерал-майор Суслов сообщил также сведения о численности неприятеля и присовокупил, что он не много сильнее нас и не может быть нам опасен, но на это донесение получил от командующего корпусом ответ, что главнокомандующий, прочитав рапорт генерал-майора Суслова, приказал, чтобы Эриванский отряд не двигался в Диадинский санджак, а двинулся в горы по направлению к Балых-Гёлю, т. е. в Абаз-Гёль, и не переходил ни в каком случае хребта. Предписание не переходить хребта было получено, когда мы уже перешли его со всеми обозами и транспортами; и так как в Абаз-Гёле мы оставались бы как в мешке, а от Дутага могли двигаться свободно в Турцию, то генерал-майор Суслов решился не возвращаться в Эриванскую губернию, а остаться у Дутага, где было совершенно безопасно от неприятеля, которого, впрочем, мы нисколько не опасались. О всем этом было донесено генерал-лейтенанту Бриммеру, и вскоре (9 июня) получен от него ответ, что главнокомандующий решил, что теперь Эриванскому отряду переходить назад за хребет не следует. В то же время генерал-майор Суслов получил предписание от самого главнокомандующего, который говорил, что он не полагает, чтобы Эриванский отряд был в силах один атаковать неприятельский лагерь, и потому запрещал предпринимать это, а приказывал владеть трудными местами на хребте и представить соображение об атаке Сурб-Оганеса. На это генерал-майор Суслов донес, что численность и дурное состояние Баязетского корпуса не позволят ему действовать наступательно против Эриванского отряда, а нам дают возможность действовать против него наступательно; что полезно и необходимо предпринять наступление, что, судя по местности, окружающей турецкий лагерь, знакомой нам с прошедшего года, нам представляется возможность действовать против самого лагеря, не прибегая даже к отчаянным мерам, а обстоятельства и ближайший осмотр укажут на месте лучший способ действия.

В основании действий Эриванского отряда имелись до сих пор в виду только распоряжения избегать всякой встречи с неприятелем, не переходить границу, – а когда перешли ее, – то не атаковать неприятеля по слабости нашей, отнюдь не переходить в наступление. Исполняя точно, буквально эти приказания нового главнокомандующего по строгой дисциплине, отряд не мог даже следить за неприятелем разъездами и рекогносцировками, о чем генерал-майор Суслов доносил командующему корпусом. Начальнику отряда не были известны цели главнокомандующего и назначение Эриванского отряда. Нельзя было предполагать, что бывший Ванский корпус, бежавший уже от одного нашего наступления, для нас опасен, но генерал-майор Суслов мог думать, что главнокомандующий имеет какие-либо особые цели, которые могли быть расстроены удалением нашим от границ. Ходили слухи, что отношения наши к Персии сомнительны; следовательно, Эриванский отряд мог иметь особое назначение, и гоняясь за ничтожным турецким отрядом вопреки распоряжений, удаляясь от своих пределов, мог сделать большую ошибку и повредить важным соображениям. Кроме того, можно было предполагать, что главнокомандующий намерен отрезать Баязетский корпус движением части наших войск из главного Александропольского корпуса чрез горы к Топрах-Кале, потому что генерал-майор Суслов получил запрос: может ли быть особый легкий отряд переброшен чрез горы от Кагызмана к Топрах-Кале, быть продовольствуем в Алашкертском санджаке средствами края, и может ли Эриванский отряд войти с ним в сообщения. Мы должны были подозревать какие-нибудь особые цели и не могли думать, чтобы распоряжение избегать всякой встречи с неприятелем происходило оттого, что он превосходил нас одной тысячей людей. Наше сомнительное положение производило в нас лихорадочное нетерпение; мы были проникнуты убеждением в необходимости действовать против неприятеля без всяких долгих рассуждений, потому что опасались, по примеру прошлогодних действий, только одного – что Баязетский корпус уйдет от нас. Надо было пользоваться скорее неосторожным распоряжением, выдвинувшим его так близко к нам. Разъезды наши ходили недалеко, и мы не знали, что делается у Сурб-Оганеса. Только наблюдательный конный пикет ежедневно ранним утром выезжал на одну возвышенность Агри-Дага, откуда видел в зрительную трубу палатки турецких войск у Сурб-Оганеса и смотрел на них до вечера. Но эти наблюдения не имели существенной пользы, потому что наш отряд стоял от неприятеля в 35 верстах. Я вхожу в подробности переписки для того, чтобы вспомнить старую истину, – как трудно управлять каждым шагом войск, отстоящих на 200 верст, как опасно стеснять начальника отдельного отряда точными выражениями и как неизбежно предоставлять ему действовать самостоятельно для достижения одной точно определенной цели, которая не может быть другой, как нанесение неприятелю наибо́льшего вреда. Потому что пока шла эта переписка – Баязетский корпус ушел!

Казачий разъезд, выехав 12 июня на высоту, откуда открывался Сурб-Оганес, увидел, что турецких палаток уже нет. В то же время из Сурб-Оганеса пришел армянин с известием, что Вели-паша со всем отрядом ушел накануне 11 июня, а у Сурб-Оганеса остались под командой Балюль-паши две сотни регулярной кавалерии и две сотни башибузуков. Придерживаясь точного смысла распоряжений, Эриванский отряд не мог и теперь действовать наступательно. Однако же было полезно убедиться в действительности отступления Вели-паши и сделать рекогносцировку небольшой частью отряда налегке, причем мог представиться случай захватить хотя хвост неприятельской колонны. Не было даже воображаемой опасности относительно Персии, потому что рекогносцирующие войска могли скоро воротиться на свое место. Приказание: отнюдь не переходить в наступление, было постоянно у начальника отряда в виду. Генерал-майор Суслов, донеся главнокомандующему что Вели-паша ушел и что он сделает рекогносцировку, выступил тотчас же утром 12 июня со всей кавалерией отряда, т. е. с 18 сотнями, и вслед за ней пошли налегке два батальона Ширванского пехотного полка с двумя орудиями. Я остался у Дутага с остальной пехотой, артиллерией, всеми обозами и транспортами. Но оказалось, что наше назначение был Баязетский корпус.

Только что генерал-майор Суслов со всей кавалерией ушел из отряда, как получено было предписание главнокомандующего, разрешавшее Эриванскому отряду действовать наступательно против Баязетского корпуса. Предписание это было подписано 8 июня, а у нас получено утром 12-го; оно шло четыре дня расстояние 200 верст. Я немедленно сделал распоряжение к выступлению отряда, послал предписание главнокомандующего генерал-майору Суслову, уведомил его, что следую за ним со всем отрядом, выступил в 10 часов утра и вскоре догнал хвост колонны генерал-майора Суслова на Диадинском хребте, отделяющем воды Евфрата от вод Аракса. Вскоре я узнал, что дело уже кончено, и потому остановил отряд на ночлег у этого хребта, где была поблизости вода, так как арбы транспортов не могли бы сделать 35 верст в один переход, и в этом не было надобности.

Балюль-паша, потомок прежних родовых владетелей Баязета, считавшийся представителем одного из самых почетных и древних родов Курдистана, сам родом курд, отуречившийся в службе турецкому правительству, был оставлен у Сурб-Оганеса, как оказалось, с тремя сотнями регулярной кавалерии и 150 башибузуками преимущественно из курдов, для управления краем, формирования из курдов милиции, что он мог исполнить легче, чем кто-либо другой, как человек, уважаемый курдами, и, главное, для наблюдения за Эриванским отрядом. Генерал-майор Суслов, не доходя до Сурб-Оганеса версты 2 или 3, послал вперед для разузнания о неприятеле полковника Хрещатицкого с полсотней казаков, сотней беков и куртинским полком. Когда полковник Хрещатицкий подошел к монастырю, то Балюль-паша, выстроивший всю свою кавалерию на Арзерумской дороге за укреплениями, которые были брошены, завязал с нами перестрелку. Башибузуки бросились на ехавшую впереди сотню беков и сбили ее, но были сбиты сами следовавшими за беками нашими другими сотнями, – и Балюль-паша начал немедленно отступать. Отступление это, при натиске нашей кавалерии, бывшей с полковником Хрещатицким, превратилось тотчас в самое быстрое бегство. Вероятно, с Балюль-пашой были оставлены доброконные люди; их могли догнать только те из наших, у которых были также отличные лошади. Преследование продолжалось более 20 верст. Турки скакали сначала по дороге, а потом бросились в разные стороны. Казаки рубили и кололи, наши курды и другие милиционеры-мусульмане щадили своих единоверцев; если догоняли кого, только обирали, и если никто не видел, то отпускали; если наезжали казаки, то оставляли пленными. Балюль-паша был настигнут и ранен, но продолжал убегать; лошадь его спотыкнулась, перепрыгивая чрез канаву, он упал и был взят в плен преследовавшими его казаком и курдом; также был взят в плен Гассан-Ага, офицер, командовавший регулярной кавалерией. Казаки гнались неутомимо; их донские лошади в продолжительном преследовании выдерживали более, чем местные куртинские. Впереди всех гнал, и наконец за 20 верст гнал только один, урядник Донского № 23-го полка Переходнов, имевший отличного коня. Переходнов был человек истинно храбрый, заносчивый и любитель боя. И прежде не проходило ни одной встречи с неприятелем, чтобы он неожиданно не выскочил из цепи и не заколол хотя одного турка, не оглядываясь, скачут ли за ним другие и поддержат ли его; и я был этому свидетель, его иногда бранили за это. Теперь он догонял самых передних турок и поодиночке колол их; он уложил таким образом более 40 человек, по счету самих турок, и Балюль-паша и Гассан-ага, находясь в плену, говорили о нем: «Это человек страшный, он много убил наших, Аллах накажет его»! Переходнов заметил одного курда, одетого великолепно в красную куртку, вышитую золотом, и на отличном коне и, полагая, что это начальник, или вообще человек значительный, хотел взять его живым. Догнав его, он кричал ему по-татарски: «Сдайся, или убью!» Это был Мамет-бек, родоначальник одного из обществ Зеляны, один из почетнейших курдов, служивший в турецком войске и командовавший у Сурб-Оганеса башибузуками и курдами. Он не останавливался и продолжал убегать, надеясь на быстроту своей лошади. Переходнов ударил его пикой в спину, но у него на этот раз была куртинская бамбуковая пика с насаженным на конце ее кинжалом, который, вероятно, был уже испорчен в продолжение преследования и боя. Кинжал попал в какую-то бляху и согнулся от удара. Тогда Переходнов заскакал в уровень с Мамед-беком с левой стороны и схватил его за левую руку, чтобы стащить с лошади, но Мамед-бек держал в правой руке короткий карабин, выстрелил из него в упор, в бок своему противнику, и Переходнов, пробитый навылет и убитый наповал, свалился с лошади. Преследование остановилось. Мы знали эти подробности от пленных и от жителей Топрах-Кале, куда Мамед-бек прискакал один, спасшись от преследования, и рассказал его подробности. «Если бы я случайно не убил этого казака, – говорил он, – он убил бы меня, и ни один из наших не спасся бы от него». Переходнова похоронили у Сурб-Оганеса. Все казаки плакали о нем, потому что он был вообще хороший и смирный человек; все мы сильно сожалели о нем. Мир его праху, доброго, простого Переходнова. Когда он скакал один на толпу турок, про него говорили: «Экой сумасшедший! Куда он лезет!» Но он был рожден героем и любил великие дела по своей натуре, не входя в рассуждения, как о нем посудят. Когда он был убит, говорили, что его конец был бы таков рано или поздно; но он пал во славу нашей великой родины, безвестно, как исчезают у нас тысячи, молчаливо и неприметно исполняя долг свой. Над его скромной, далекой могилой, в глуши Турции, теперь вероятно заросшей травой и никому не известной, нужно бы воздвигнуть памятник.

На другой день утром у Сурб-Оганеса сосредоточился весь отряд. Кроме пленных, Балюль-паши, Гассан-Аги и 18 человек регулярной кавалерии, нам достались сложенные в самой церкви монастыря до 10 000 пудов пшеницы, до 2 тысяч пудов сарачинской крупы, несколько ячменя, муки, разные мелочи и в довольно значительном числе находившихся неизвестно для отряда или для вольной продажи, турецких трубок, грецких орехов, сластей и проч. Все это роздали войскам. Пшеницу передали армянам, для того чтобы они перемололи ее на ближайших мельницах за существующую здесь плату натурой и потом возвратили нам мукой. По сведениям, собранным в Сурб-Оганесе, Вели-паша все свои тяжести, даже бо́льшую часть орудий, отправил на Топрах-Кале тайно, заблаговременно за несколько дней, оставался налегке, и, выступив из Сурб-Оганеса, шел быстро, так что 13-го числа был уже у д. Зейдкана, имея впереди нас четыре обыкновенных перехода. Без сомнения, он пошел еще быстрее, когда узнал о преследовании Балюль-паши. Мы не могли бы догнать его. Наш небольшой успех, однако же, не радовал нас. Все жалели, что Вели-паша ушел, и все были уверены, что его 23 пушки были бы наши, если бы мы застали его у Сурб-Оганеса. Его не следовало упускать, и если бы он был захвачен нами здесь, то будущие происшествия кампании 1855 года могли значительно измениться в нашу пользу. Впоследствии мы должны были опять гоняться за ним, а здесь он стоял на месте. Если бы мы перешли в наступление в апреле или хотя в начале мая, то застали бы даже укрепления еще не конченными и могли легче действовать.

Балюль-паша и Гассан-Ага пользовались в нашем лагере полной свободой; мы старались оказать им внимание и облегчить их участь. Первый был ранен пикой в грудь и шашкой в руку, но неопасно; наш хирург перевязал его и отвечал за выздоровление. Члены баязетского дивана и многие почетные жители приехали в наш лагерь, чтобы представить свое почтение начальнику отряда и вместе с тем видеть Балюль-пашу, потомка своих владетелей; его плен, видимо, печалил их. Балюль-паша несчастлив на войне и уже третий раз находится в плену: в первый раз у персиян, другой у нас в войну 1828 года и третий теперь. Он имел под 60 лет, приятное и приветливое лицо, высокий рост, тонкий стан, хорошие манеры и вежливое, ласкательное обращение. Когда он немного отдохнул, его отправили в Эривань вместе с другими пленными.

Мы с любопытством осматривали построенные турками укрепления. Вал был высокий с крутыми покатостями, ров глубокий, широкий и крутой; покатости выложены дерном или укреплены плетнем и кольями. Из сомкнутой линии его выдвигались местами люнеты с прорезанными амбразурами. Штурмовать это укрепление было бы нелегко, и лезть прямо на вал неблагоразумно. Но высоты командуют им близко, и по низменной долине Евфрата можно бы прорваться внутрь укрепления, потому что в этом месте могли действовать хорошо только два орудия, а от выстрелов остальных орудий атакующие войска были бы скрыты крутыми уступами покатостей, ограничивающими низменную долину, по которой разливается Евфрат. Еще легче было бы совсем отрезать Баязетский корпус от пути отступления его в Арзерум, – и английский генерал, выдумавший эти укрепления, хорошо сделал, что отказался от своей первой мысли и отвел корпус к Арзеруму. Находясь у Сурб-Оганеса в слишком большом расстоянии от своих опорных мест и слишком близко к нашей границе, что давало нам возможность атаковать неприятеля в полном нераздробленном еще составе отряда, – Баязетский корпус мог погибнуть или в укреплениях, или на отступлении.

Вели-паша отступил на дорогу, идущую из Арзерума, в Карс. Из уведомлений главнокомандующего нам было известно, что в начале июня наш главный корпус находился у Аджи-кала и Заима в ожидании отряда генерал-лейтенанта Ковалевского, который, заняв брошенный турками (вероятно, жителями) г. Ардаган, двигался на соединение с главными силами. По соединении этих частей генерал-адъютант Муравьев со всеми войсками перешел 7-го числа в с. Магараджик, ближе к Карсу; по причине проливных дождей оставался здесь до 12 июня, – 17 июня находился у д. Каныкёй близ дороги, идущей от Карса в Арзерум, и отсюда предполагал делать поиски к Саганлугскому хребту для истребления турецких продовольственных запасов. Таким образом, Карс был отрезан от Арзерума. Хотя у Сурб-Оганеса нам не были еще известны последствия движений наших главных сил к Карсу, но было известно, что они идут туда для действия, и потому, имея в виду предписание главнокомандующего действовать Эриванскому отряду наступательно и имея перед собой одного неприятеля – корпус Вели-паши, и одну дорогу, главную торговую Арзерумскую, генерал-майор Суслов решился идти далее для действий на дорогу, идущую от Карса в Арзерум, на которой находился теперь Вели-паша. Движением вперед мы сближались с главными нашими силами и могли быть полезны для содействия им каким бы то ни было способом. Мы могли быть даже употреблены для действий против Арзерума, и, признаюсь, Эриванский отряд мечтал об этом. Арзерум был важное место, и занятие его могло соблазнить хоть кого; это был если не голова, то желудок Анатолии, питавший все действовавшие турецкие войска, в том числе и Анатолийскую армию, превращавшуюся в Карский гарнизон. В Арзеруме находились огромные военные запасы и главное управление Анатолии. Но дорога, идущая из Арзерума к Карсу, отстоит от с. Амарата, то есть от основания наших действий, откуда мы должны были подвозить себе провиант и артиллерийские запасы, на 240 верст, а Арзерум от Амарата отстоит несколько более 300 верст. Уйдя к стороне Арзерума, мы переваливались за хребет Драм-Даг, удалялись от границ Эриванской губернии, которую должны были защищать, оставляли в тылу себя весь Курдистан и на расхищение курдов наши пределы. По всем стратегическим соображениям, движение к Арзеруму казалось нелепо и гибельно, однако же мы пошли туда, и последствия показали, что наш небольшой отряд, состоявший из пяти батальонов, мог удерживать Курдистан, действовать в то же время против Арзерума, удалиться от Эриванской губернии на все лето на 250 верст, и в наше отсутствие на ее границах не случилось ни одного происшествия. Все это оказалось очень легко и не потребовало с нашей стороны никаких подвигов и напряжения сил. В прошедшем году мы наступали на Ван отвесно к границам Эриванской губернии, а теперь уходили совершенно в сторону от нее.

Для охранения сообщений Эриванского отряда при дальнейших его действиях и для защиты пространства края от пределов Персии до Топрах-Кале и тем защиты Эриванской губернии, были оставлены у Сурб-Оганеса 5-й батальон Мингрельского егерского полка, состоявший из трех рот, два орудия и сотня армян конно-мусульманского полка под командой батальонного командира майора Кореницкого; а в г. Баязет была отправлена одна сотня казаков и подчинена также майору Кореницкому. При войсках у Сурб-Оганеса были оставлены части артиллерийского парка и подвижного госпиталя, с тем чтобы больных пользовать в нем до выздоровления на одном месте, а не возить с отрядом и по возможности не отправлять в Эривань по тем же причинам, по которым избегали такой дальней перевозки в прошедшем году. Весь подвижной провиантский магазин и части артиллерийского парка и подвижного госпиталя взяты были с выступающим отрядом, а войска, оставляемые у Сурб-Оганеса, обязывались заботиться перемолкой пшеницы, отбитой у турок, и довольствоваться этим провиантом. Они довольствовались им почти все лето и осень, чем была облегчена подвозка провианта в отряд. Майору Кореницкому было предписано прежде всего стараться сохранить спокойствие в крае справедливостью и хорошим обращением с жителями; поддерживать прежние дружеские сношения с курдами и входить в новые, а если бы показался где неприятель, то, оставив у Сурб-Оганеса в укрепленном лагере отрядные тяжести под прикрытием взвода или роты пехоты, с остальными частями действовать на равнине, идущей к Баязету вдоль нашей границы, наступательно, рассеивать иррегулярные партии курдов и отступать в укрепленный лагерь только с боем перед значительно превосходными регулярными войсками, появления которых, впрочем, нельзя было и ожидать. Баязетскому дивану и жителям Баязета было приказано, чтобы они старались о спокойствии курдов, живущих за Алла-Дагом, в противном случае город может отвечать за это. В Баязете жили оседлые курды, занимавшиеся торговлей, и владение Баязетом было полезно отчасти по влиянию, которое чрез них можно было иметь на кочующих курдов. Для охранения границы Эриванской губернии и сообщений наших на значительном пространстве мимо всего Курдистана, ненадежного по хищническим наклонностям своих жителей, казалось мало трех рот, двух орудий и двух сотен, но при неудовольствиях курдов на турецкое правительство, после восстания Эздашиира и при дружеских наших отношениях к ним, нельзя было ожидать, чтобы турецкое правительство успело поднять против нас всех курдов и внушить им фанатическую неприязнь к нам. Можно было ожидать появления отдельных хищнических партий, собранных надеждой грабежа, но таких, по приблизительному расчету, могло собраться не более 1000 человек, а майор Кореницкий мог гоняться смело даже за двумя или тремя тысячами курдов. Но более всего нам должно было помогать приобретенное нами нравственное влияние, и мы должны были им пользоваться; нас боялись и в то же время не видели от нас вреда; напротив, в нас находили пользу и справедливость. При других обстоятельствах опасно оставлять три роты перед всем Курдистаном; война 1828 года показала, что наши сильные отряды не пользовались безопасностью со стороны курдов и не могли ходить туда, куда ходили наши роты. Успех распоряжения оставить три роты для защиты огромного пространства наших границ против всего Курдистана показывает более всего настоящее положение курдов в Турции. Весь вопрос состоял теперь не в турецком войске, а в курдах, которые вооружены и могли выставить с Эзданширом до 60 000 войска.

16 июня отряд в составе 4 батальонов, 6 орудий и 16 сотен кавалерии выступил на Топрах-Кале по торговой Арзерумской дороге, которая шла здесь вдоль левого берега Евфрата. Пройдя 20 верст, отряд остановился на ночлег возле самой реки. Палатки были разбиты в густой траве; люди, можно сказать, утопали в роскоши. Близость большой реки доставляет вообще большие удобства во время похода летом. Солдат всегда может напиться свежей воды и меньше утомляется; на привале может выкупаться и смыть с себя пыль, которая налегает слоем грязи; на ночлеге выкупается еще раз, даже наловит рыбы, потом поест каши, заснет крепко и просыпается с восстановленными силами, готовый для длинного перехода. На берегу Евфрата растет мелкий кустарник, доставлявший нам топливо для варения пищи и избавлявший войска от труда искать топливо далеко. При хорошем устройстве войск, одетых, обутых и сытых, – хорошая погода, здоровая вода и близость и изобилие топлива составляют важные условия и залог успеха, как одни из средств, сохраняющих силы солдат. Теперь у нас почти не было больных. Чтобы сохранить свежесть сил и не утомлять излишне людей, можно даже пожертвовать селением и разобрать дома на топливо, если важность обстоятельств и близость битвы превышает важность расположения к нам жителей, – так как разорение жилищ всегда вооружает жителей против войска и вредит самому войску. Часто приходится возвращаться и проходить несколько раз по одной дороге, и войска жалеют, что разорили селение, где могли бы найти кое-что, если бы оно было цело. В продолжение похода в Азиатской Турции мы вообще старались избегать разорения брошенных селений; селения, в которых оставались жители, пользовались нашим покровительством и были неприкосновенны; из брошенных разбирали на топливо только те, преимущественно куртинские и татарские, старшины которых служили в турецком войске, а жители не хотели войти с нами в сношения и оказывали нам неприязнь. Как в прошлогодних, так и в настоящих военных действиях, в Эриванском отряде сохранялся строгий порядок, и жителей не обижали. Даже при проходе нашей милиции и самого куртинского полка мимо жительских стад бараны не пропадали, а если бы случилось, что жители пожаловались на пропажу барана, то заставляли начальника части платить деньгами. При милиции состояли русские офицеры, которые действовали и наблюдали за порядком в видах сохранения хороших отношений с жителями. Впрочем, отряд без одиночных и частных грабежей пользовался часто добычей, отбиваемой от турецкого войска; ее раздавали во все части по размеру их численности.

17 июня отряд перешел к армянскому с. Караклису, лежащему в углу между Евфратом и впадающим в него с северной стороны речками Кёр-чай и Дараби. Из опасения беспорядков, соединенных с войной, армяне всех небольших окрестных деревень оставили свои жилища и собрались в Караклисе и Мангасаре, другом большом армянском селении, отстоящем 5 верст к северу от первого. Татары, жившие на большой дороге, также бросили свои жилища и удалились в сторону; курды откочевали в горы. Впоследствии, когда доверие приобреталось нами мало-помалу, бо́льшая часть татар и курдов возвратились в свои селения и занимались обработкой полей. В Караклисе и Мангасаре находились брошенные турками склады пшеницы; ее передали в ведение майора Кореницкого для перемолки и заготовления для наших войск хлеба. В Караклисе явились к начальнику отряда депутаты от Топрах-Кале и старшины курдов, живущих в окрестностях, Ших бекир и несколько других, которые обещали сохранить порядок в крае и ручались, что подчиненные им курды не тронут даже наших одиночных людей, но не ручались за курдов, живущих за Алла-Дагом, партии которых могли приезжать хищничать на Арзерумскую торговую дорогу, хотя обещали принять зависящие от них средства предохранить дорогу от хищничества и этих курдов.

При дальнейшем движении отряда из Караклиса была послана сотня казаков в г. Кагызман для осмотра дороги на случай надобности войти в сообщение с главными нашими силами, бывшими у Карса. Сотня эта воротилась к отряду в Топрах-Кале другой дорогой. Обе дороги в ущельях и на перевале Агри-Дага были совершенно непроходимы для повозок и даже трудны для кавалерии.

От Сурб-Оганеса до Караклиса Евфрат течет с востока на запад, а против Караклиса поворачивает на юг и прорывается в 20 верстах от этого селения узким ущельем чрез хребет гор, который называется: идущий к востоку – Алла-Даг, и идущий к западу – Клыч-Гядук. Наша дорога, т. е. торговая Арзерумская, сохраняя прежнее направление на запад, отходила от Евфрата. Хотя долина этой реки между Сурб-Оганесом и Караклисом довольно просторна, но за Караклисом местность вдруг расширялась еще более, и с последних отлогих уступов Агри-Дага, доходящих до Караклиса, нам открылась совершенная плоскость Алашкертского санджака, имеющая с востока на запад около 60 верст длины, и с юга на север до 25 верст ширины, и ограниченная высокими хребтами: с севера Агри-Дагом, с юга Клыч-Гядуком и с запада Туркмен-Каляси и Драм-Дагом; последние два хребта отделяли нас от долины верхнего Аракса, по которой шла дорога из Карса в Арзерум. Характер этих хребтов такой же, как и других гор, пройденных нами; от отдаленных вершин покатости сбегают широкими террасами, иногда с крутыми уступами, но бо́льшей частью отлогими. Вершины и покатости покрыты лугами, а подошвы каменником и бесплодны; впрочем, западная часть Агри-Дага, видимо, более скалиста, чем восточная, лежащая на границе Эриванской губернии. Горы и равнины совершенно безлесны; мелкий кустарник растет только по берегам некоторых речек, текущих в низменных местах, и отдельно стоящие ивы виднеются около мельниц. Плоская равнина Алашкертского санджака очень плодородна и зеленела вся полями и лугами. По ней у подошвы Клыч-Гядука течет с запада на восток, в противоположном направлении к Евфрату, Шариан, впадающая в Евфрат против Караклиса, а множество небольших речек бегут из Агри-Дага с севера на юг и впадают в Шариан, пересекая Арзерумскую дорогу. Все эти реки мелки, имеют здоровую воду, каменистое дно и удобопроходимы вброд; самые глубокие броды находятся на р.р. Дараби и Кёр-чае, возле Караклиса. При соединении пяти речек на Евфрате против Караклиса, по армянскому преданию, был земной рай, но мы не имели теперь времени посмотреть его.

От Караклиса Арзерумская дорога разделяется на две дороги, идущие обе по равнине Алашкерта, – одна вправо у подошвы Агри-Дага чрез Топрах-Кале и с. Мулла-Сулейман, и другая влево возле р. Шариана на д. Чилкалы и Хошиан, и обе соединяются у подошвы Драм-Дага в с. Зейдкане. 20 июня отряд перешел по правой дороге к Топрах-Кале и остановился лагерем на небольшой речке в трех верстах от этого города. Члены Алашкертского дивана и многие почетные жители огромной толпой встретили отряд и представились начальнику. Между ними был один из самых старших и важных куртинских родоначальников, Шандын-ага, старший брат Касым-хана, которого в прошедшем году князь Бебутов, чтобы привлечь на нашу сторону, представил в полковники и который все-таки остался в турецком войске. Самый почетный армянин Топрах-Кале и первый богач Баязетского пашалыка, Петрос-ага, находился в это время в Арзеруме, но семейство его оставалось здесь. Брат его Маркар-ага и сын Аветис-ага пригласили начальника отряда и его штаб к себе в гости тотчас по прибытии отряда на ночлег. Было еще около 5 часов пополудни; генерал-майор Суслов с конвоем казаков и несколькими офицерами отправился в Топрах-Кале, разрешив ехать в этот город и другим офицерам по нескольку из каждой части, и послать команды нижних чинов для необходимых покупок. По рассказам, в Топрах-Кале было много лавок и хорошая торговля, а войска имеют постоянную надобность возобновлять свои запасы табаку, иголок, ниток, сапожного товара, чая, сахара и прочего. Начальник отряда выехал в сопровождении огромной свиты; почетные жители ехали с ним, а молодые курды и армяне джигитовали в честь его по восточному обычаю, производя впереди скачку и стрельбу.

Город Алашкерт, или Топрах-Кале, лежит на последнем отлогом уступе Агри-Дага; въезжая в улицу, тотчас начинаешь подыматься в гору с плоской равнины, по которой мы шли. Улицы узки, дома имеют бедную и грязную наружность, построены все из нетесаных камней в один этаж; в бо́льшей части домов только стены, обращенные на улицу, возвышаются над землей, а остальные и кровля засыпаны землей, так что дом имеет вид бугра наподобие наших погребов и подвалов. Все народонаселение города встретило и провожало нас густой толпой. Лавки были заперты, но их тотчас открыли, когда начальник отряда успокоил жителей и обещал, что будет сохранять порядок и войска будут за все платить. По приезде к Маркар-аге нас повели внутрь его дома по извилинам узких темных ходов, вроде пещер, и ввели в приемную, вероятно, самую лучшую комнату. Она была также врыта в землю, но стены ее отштукатурены; в стене против входа был камин, по бокам на глиняном полу постланы ковры и подушки; свет проникал узким отверстием, проделанным в потолке близ входа. С нами вошли члены дивана и почетные жители, между ними кадий и мулла; все, кого начальник отряда еще не знал, были ему представлены. Все мы уселись на коврах вдоль стен, но хозяин, Маркар-ага, не хотел садиться и все время стоял, сложив руки на груди, в ожидании приказаний. Хозяева говорили немного по-русски, русский язык остался здесь в некоторых армянских семействах после квартирования и походов наших войск в 1828 и 1829 годах. Комната была полна людьми; почетные сидели, остальные стояли у входа. Самые закоулки, по которым мы проходили, были битком набиты народом, любопытствовавшим посмотреть на русских и послушать, что будут говорить. Почетные мусульмане, сидевшие с нами, были все курды, старшины кочующих обществ и оседлые, занимавшиеся торговлей или имевшие, вроде наших арендаторов, на откупу куртинские, армянские и татарские селения, по сбору десятинной подати, или владевшие собственной землей и занимавшиеся хлебопашеством и скотоводством. Как здесь, так и во всем Баязетском пашалыке не было ни одного османлы, т. е. настоящего турка. Нам подали трубки с длинными чубуками. У каждого сидевшего мусульманина были свои трубки и табак; у более почетных их носили у каждого особый слуга, который, набив и закурив трубку подносит ее своему господину; менее почетные или менее богатые носят сами табак и трубку с менее длинными чубуками.

Начальник отряда объявил им, что они могут быть спокойны и останутся в безопасности, сохранят прежние управления и законы, что мы требуем только порядка и предоставляем себе право наблюдать как за повиновением властям, так и за справедливостью властей; что русские войска не будут обижать и брать даром, но просил, чтобы они употребили свое влияние как на здешних курдов, так и на кочующих за Алла-Дагом, чтобы они не грабили ни армян, ни друг друга и не нападали бы на наших одиночных людей, если бы случилось где встретить их; в противном же случае, те общества курдов, которые, несмотря на все наше дружелюбие к ним, будут действовать против нас неприязненно, будут жестоко наказаны оружием и могут быть истреблены. От имени всего дивана и жителей отвечал один из оседлых почетных курдов, член дивана, Сафар-ага, мужчина высокий, худощавый, рябоватый, с большим орлиным носом, добрый малый, который впоследствии приезжал часто к нам в гости в отряд, отличавшийся красноречием и, видимо, имевший на то притязания. Он говорил иначе, как другие курды, очень скоро, не запинаясь, местами с особенными ударениями и разливами в голосе. Он сказал, что хорошее обращение наше с Баязетом и настоящее спокойствие и благосостояние этого города внушает им доверенность к нам, доказательством чему служит то, что они не бежали; турецкое войско не могло защищать их и оставило край, и потому они отдаются под наше покровительство. Другие старшины также обещали употребить все старание к сохранению порядка, но опасались, что это будет трудно, потому что воры и мошенники есть везде, и во время войны за ними трудно усмотреть. По крайней мере, они обещали за себя, и полагали за других, что вообще куртинский народ не имеет надобности враждовать с русскими. Все эти переговоры происходили чрез переводчика. Для управления были назначены тут же почетные курды, Алашкертским санджаком – Ших-Абдал, и Караклисским санджаком (или Нагия) – Салах-ага; о назначении их просили сами армяне. Эти новые санджаковые начальники просили назначить им жалованье, но им пока отказали и обещали позаботиться о их содержании впоследствии, когда мы устроим в крае более правильный порядок управления. Мусульмане не опасались высказывать преданность свою к русским и льстили нам; вероятно, они не боялись, чтобы это дошло до сведения турецких властей, или были уверены, что эта лесть не будет принята за истинное выражение чувств, а за необходимость и обман. Но армяне были осторожны и при мусульманах обыкновенно молчали или не высказывали своих мнений; наружная преданность армянина могла приняться за искреннюю и он мог впоследствии поплатиться за нее. Все помнили войну 1828 года и полагали, что хотя мы били турок, но по заключении мира уйдем опять домой. После часа переговоров гости встали и вышли; мы остались с одними хозяевами, которые удерживали и желали непременно угостить нас. Обыкновенно здешние жители, приветствуя при встрече или на прощанье, немного склоняют голову и прикладывают правую руку сначала к сердцу, а потом ко лбу, но с нами они вскоре приняли обычай жать друг другу руки.

В комнату внесли несколько круглых деревянных столиков на низеньких ножках с небольшим возвышением посередине, в котором вделана солонка, и кругом на тарелках лежали разные кушанья, и поставили перед нами. Кушанья были: местный сыр, нарезанный ломтями или вытянутый в длинные нити, вроде вермишели, яичница, рубленная и толченая баранина, приготовленная небольшими продолговатыми шариками, сваренными в масле, или перемешанная с листьями капусты и сваренная в бульоне большими кусками в кулак величины, и шашлык, т. е. куски баранины, жареной на вертеле. Вместо водки подали ром. Все мы очень проголодались после перехода, и кушанья показались нам очень вкусными. Отблагодарив хозяев за гостеприимство, по здешнему обычаю, подарками или деньгами, начальник отряда отправился в отряд в сопровождении конвоя и нескольких жителей, а я остался в городе, чтобы осмотреть его. Прежде всего я зашел в кофейню, похожую на баязетскую, и нашел здесь многих членов дивана, с которыми только что познакомился. Они сидели на широких прилавках, поджав ноги, курили трубки и рассуждали, вероятно, о бывшем с нами свидании. Я сел между ними, велел подать себе и им кофе, который они приняли, поговорили еще о наших делах и расстались друзьями.

Г. Алашкерт лежит на покатости отдельно стоящей остроконечной горы, на вершине которой построена крепость, называемая собственно Топрах-Кале. Подъем из города в эту крепость очень крут и идет по узкой тропинке, удобной только для пешехода. Крепость невелика; внутреннее пространство ее тесно; стены, башни и строения сложены из необтесанных камней. В настоящее время крепость брошена и необитаема; железо и дерево из строений выбрано; стены обваливаются и все приходит в разрушение. В военном отношении она не имеет никакой важности; возвышающиеся к северу покатости Агри-Дага командуют ею на близкий ружейный выстрел. Кварталы и отдельно стоящие дома Алашкерта разбросаны на покатостях у подошвы этой горы. Город имеет столько же жителей, как Баязет. Лавки числом до 50-ти находятся в двух главных кривых улицах, пересекающих город. Курды торгуют табаком, сыром и другими местными произведениями. Лучшие лавки принадлежат армянам; в них можно найти сахар, чай, ром, даже иногда вино, ситцы и сукна разных, преимущественно ярких цветов, шелковые платки, шелковые материи, фески и другие вещи, все английских фабрик и дурного качества. Азиатских и русских произведений в продаже не видно. Во все время, пока мы были в городе и когда бывали в нем после, мы так же, как и в Баязете, не видели ни одной женщины, ни армянки, ни мусульманки; их, вероятно, прятали от нас. Мы, однако же, оставаясь долго в этих местах, знали по слухам о всех красавицах Баязетского пашалыка. Армяне и курды рассказывали нам потихоньку о красавицах, женах и дочерях своих соседей, которым они, видимо, хотели услужить, допуская возможность, что мы будем красть чужих жен и дочерей, и иногда даже предлагали поэтому свои услуги. Описывая красоту женщины, обыкновенно говорили, что у нее коса до пяток, глаза черные и, судя по описательным знакам, величиной в небольшую чайную чашку и пр. Но женщины всегда бывают главным яблоком раздора, а потому в отряде строго смотрели, чтобы женщин не обижали и не мешались в семейную жизнь обывателей.

По приходе нашем в Алашкерт жители объявили нам, что в этом городе, так же как в с. Мулла-Сулеймане и д. Кая-беке, находятся в складах несколько тысяч пудов пшеницы, заготовленной для турецкого войска. Мы взяли эти магазины в пользу наших войск и роздали пшеницу мерой старшинам армянских селений, с тем, чтобы они перемололи ее в муку и хранили до востребования, заплатив мельникам за перемолку ¹/₂₀ часть всей муки по здешнему обычаю. Таким образом, мы захватили шесть магазинов пшеницы, которая нам очень пригодилась.

Генерал-адъютант Муравьев из-под Карса сообщил генерал-майору Суслову, что действия Эриванского отряда будут совокупны с действиями главных сил к стороне Арзерума. Из уведомлений его нам было известно, что, оставив часть корпуса в Гани-кёве (на карте Каны-кёв), он с другой частью выступил 17-го на с. Чурухлы, к Саганлугскому хребту, для действий против Вели-паши, который, как полагал генерал-адъютант Муравьев, отступив от Сурб-Оганеса к стороне Карса, прибыл в д. Энги-кёв, находящуюся в этом хребте, и занимался перевозкой провианта, заготовленного в Энги-кёве, из этой деревни в Арзерум, – что, однако же, было несправедливо. Вели-паша отступил в противоположную от Карса сторону, к Арзеруму, – и в это время находился у с. Керни-кёя, на соединении дорог торговой Арзерумской и идущей из Карса, т. е. от Эриванского отряда и от главного нашего корпуса. 19 июня главнокомандующий прибыл на Саганлуг. Здесь в селе Бордусе были найдены большие запасы всякого продовольствия, а посланная ночью на 20 июня колонна наших войск к Энги-кёву нашла здесь еще, кроме сухарей и ячменя, до 10 тысяч четвертей пшеницы. Но неприятеля нигде не встретили. Главнокомандующий приказал истребить все эти продовольственные запасы, так что было истреблено до 30 тысяч четвертей пшеницы, заготовленной для войск Карской армии, – и 24 июня воротился к Карсу, где соединился с войсками, остававшимися под этой крепостью. На Саганлугском хребте был оставлен небольшой летучий отряд. Я выписываю цифры истребленных запасов из официальных сведений. Об истреблении их нельзя не пожалеть, так же как и о баязетских запасах. Провиант иногда дороже денег. Войска, истреблявшие их, ходили налегке и не могли взять с собой много. Последствия показали, что все эти огромные запасы в продолжение всего лета оставались бы совершенно безопасно в тылу нашей блокирующей армии и могли служить большим пособием для довольствия наших войск, особенно осенью, когда перевозка из Эриванской губернии сделалась затруднительна и изнуряла как войска, так и жителей. При твердом намерении взять Карс сохранение этих запасов делалось легким делом и обыкновенным следствием блокады. Нельзя было и ожидать, чтобы жалкий корпус Вели-паши осмелился подойти близко к нашей армии, особенно перевалиться за Саганлугский хребет.

Для дальнейшего движения к стороне Арзерума Эриванский отряд 21 июня приготовился выступить и перейти в с. Зейдкан; солдаты уже пообедали, палатки были сняты, возы уложены, как вдруг явился армянин и передал начальнику отряда предписание главнокомандующего следующего содержания: «Если вы заняли Топрах-Кале, то истребите там все, что можете, из казенных запасов, если не можете взять их с собой; сройте укрепления и возвратитесь к Сурб-Оганесу». Ударили отбой и разбили опять палатки на прежних местах. Отступления на войне вообще невыгодны и неприятны, особенно если они делаются без всякой надобности, а здесь они имеют особенное значение. Наше отступление могло иметь дурной вид в глазах жителей, представляло нас обманщиками, потому что мы накануне допускали изъявления их преданности к нам и принимали ее, а сегодня уходим и, может быть, оставим их, особенно армян, на жертву турецкого войска и курдов, – показывало шаткость и неуверенность в наших действиях, могло лишить нас доверенности жителей и заставить их, или других, бежать в другой раз, на всякий случай в горы, чтобы не иметь с нами никакого дела. Кроме того, нам было очень жаль бросить или истребить захваченные нами запасы пшеницы. Мы ни в каком случае не решились бы истребить ее, и теперь начальник отряда подтвердил приказания старшинам селений перемалывать ее скорее и доставлять муку в отряд. В случае надобности мы могли перевозить ее на лошадях своего подвижного провиантского магазина, что было гораздо удобнее и ближе, чем посылать за сухарями в с. Амарат, в Эриванскую губернию. Кроме того, мы не видели кругом себя никакой опасности и никакого неприятеля. Напротив, чем ближе мы подойдем к Драм-Дагу, тем вероятнее Вели-паша не решится двинуться от Керни-кёва к Карсу из опасения быть отрезанным Эриванским отрядом от Арзерума, единственного пункта своего отступления. Обо всем этом генерал-майор Суслов донес главнокомандующему и просил о разрешении не отступать; но присовокупил, что исполняя его приказание, он останется несколько дней у Топрах-Кале, потом будет отступать медленно в ожидании разрешения не отступать.

21 и 22 июня отряд оставался у Топрах-Кале, а 23 июня перешел на 5 верст наискось назад, на р. Амат-чай к куртинскому зимовнику Карцор, где были превосходные места для подножного корма. 25 июня было получено от главнокомандующего другое предписание – отступить от Сурб-Оганеса к границам Эриванской губернии. Наше удаление от границ этой губернии, вероятно, казалось опасным в виду Курдистана, но генерал-майор Суслов решился подождать ответа на представление свое не отступать. У Карцора мы узнали о отбитии штурма севастопольских укреплений 6 июня. Это событие привело всех в восторг; отряд праздновал его целых два дня. Солдаты беспрестанно кричали «ура!»; песни и гульба слышались без умолку. 29 июня отряд перешел на 3 версты от Карцора к другому куртинскому зимовнику, Миранку, ближе к той отрасли торговой дороги, которая идет вдоль р. Шариана и где теперь ходили караваны. У Миранка было получено от главнокомандующего предписание в ответ на представление не отступать, в котором он говорил, что при движении к Саганлугу, не располагая дойти до Керни-кёя, он не давал и Эриванскому отряду приказания следовать к этому месту; отступление же к Сурб-Оганесу предписал в тех видах, чтобы при возвращении своем к Карсу не поставить Эриванский отряд в оборонительное положение, если бы Вели-паша вздумал опять перейти в наступление против Эриванского отряда – но что, впрочем, он не стесняет нас пребыванием в том или другом пункте, а предоставляет генерал-майору Суслову действовать в долине Евфрата по его усмотрению, впредь до приказания действовать к Керни-кёю.

На основании этого мы оставались у Миранка около полумесяца. Место для лагеря было превосходное, кругом нас лежали обширные луга до р. Шариана. Наши разъезды ездили до армянского с. Зейдкана, т. е. до Драм-Дага, и в другую сторону до г. Хамура. Курды жили спокойно, регулярные войска неприятеля находились в 400 верстах от нас у Керни-кёя, и наш отряд менее всего ожидал и опасался наступления Вели-паши; лагерь пользовался совершенной безопасностью. Днем лошади всего отряда выгонялись на подножный корм, на луга, лежащие возле самого лагеря впереди и позади, и только на ночь собирались на коновязи. Спокойствие развило при отряде торговлю; явилось несколько десятков вольных торговцев из Эриванской губернии, Баязета, Топрах-Кале и даже из Персии, они разбили позади лагеря палатки и продавали вещи, необходимые для солдат, табак, сапожный товар, ситцы и проч., также кушанья, пирожки, чай и кофе. Стакан чая стоил 5 коп. сер., фунт говядины не более 2 копеек. Но безопасность делает неосторожным. Наши черводары, вольные торговцы и с ними инпогда милиционеры ездили как дома в окрестные селения, в Эриванскую губернию и Персию. На одну подобную толпу, состоявшую из десятка человек и между ними двух всадников конно-мусульманского полка, – один армянин и один мусульманин, – напали недалеко от Сурб-Оганеса до 20 человек курдов. Хотя все люди, ехавшие из лагеря, были вооружены, но никто не защищался. Курды отобрали у них оружие, лошадей и все платье, так что пустили их совершенно голыми, какими они и пришли в лагерь; но никого не ранили. Другие всадники, туземцы, водили их голыми по лагерю и срамили их за то, что они не защищались, а позволили как бабы обобрать и раздеть себя. Двух всадников конно-мусульманского полка выгнали из службы как недостойных принадлежать к войску. Курды, сделавшие это нападение, скрылись, но мы вскоре узнали, что они принадлежали к обществу Джуника, жившему между Балых-Гёлем и Кагызманом и покорившемуся нам в 1854 году. Для поимки их была послана сотня казаков, которой приказано оставаться несколько дней в горах близ Арзерумской дороги и ловить всех курдов, не имевших вообще никакой надобности быть на этой дороге. На другую или на третью ночь сотня захватила в ущелье, недалеко от Дутага, 10 курдов, которые поймали на Арзерумской дороге двух персиян и собирались ограбить их. Курдов привели в лагерь, где над ними назначили следствие, содержали арестованными около полугода, но потом освободили по просьбе многих старшин; когда их отпустили, они дали клятву, что никогда более не будут воровать и грабить.

Недалеко от левого фланга нашего лагеря по торговой Арзерумской дороге проходили ежедневно бесконечные караваны из Персии и Арзерума и останавливались против, на р. Шариане, на ночлег, а иногда на два дня, чтобы, пользуясь присутствием войск, сбыть часть своих товаров. Персияне разбивали палатки и раскладывали товары, сахар, чай, вина, ром, ситцы, хрустальную и железную посуду, табак, персидские ковры и проч.; несколько вьюков приезжали в самый лагерь и открывали в нем торговлю. Войска имели всего в изобилии и дешевле, чем можно было купить в Эриванской губернии. В караванах пуд сахару стоил 7 руб., бутылка рома от 20 до 40 коп. сереб., бутылка шампанского от 1 руб. 75 коп. до 2 руб. 40 коп., в то время когда в Эривани пуд сахара доходил до 20 руб., а бутылка шампанского до 6 руб. Но продававшиеся здесь английские ситцы и сукна, как я заметил уже в Баязете и Топрах-Кале, были низшего качества, чем наши, и несколько дороже, чем даже в Эривани. Эти произведения русских фабрик, кажется, могли бы соперничать здесь с европейскими произведениями, но в продолжение двух годов походов в Азиатской Турции я нигде не видал ни одного аршина русского ситца и сукна, и никаких других наших произведений, а между тем здешние черводары с бесчисленными стадами лошадей и верблюдов могли бы служить одинаково как для русских, так и для англичан; им все равно, кто наймет их и в какую сторону везти товары, как нашим извозчикам. Говорят, в Персию идет значительное количество русской нанки, но здесь в Турции я не видел ее. Надо полагать, что все дело заключается в том, чтобы привезти сюда свои товары, а это, вероятно, трудно, несмотря на Каспийское море и Волгу. Английские консулы, живущие в городах Азии, все купцы, занимаются деятельно торговлей, т. е. своим делом, и я сомневаюсь, чтобы из них был кто-нибудь членом наименее ученого европейского общества; живя на месте, они знают, что нужно и можно сбыть здесь, и сами лично наблюдают за сбытом своей собственности или доверенной им другими лицами, соединенными с ними одним интересом.

Каждому каравану делали наружный осмотр, чтобы убедиться, нет ли военной контрабанды. Европейцы могли доставлять сюда преимущественно оружие и порох, Персияне хлеб, но нельзя было и ожидать, чтобы англичане повезли мимо нас порох и ружья, а турки не имели никакой надобности в персидском хлебе; продовольствие находилось в крае в изобилии. Обыкновенно казачьи посты приводили ко мне хозяев или старших черводаров каравана. Я расспрашивал их о товарах; потом назначенный для того русский офицер с переводчиком и офицером нашей милиции, знатоком укупорки вьюков, осматривали вьюки, или я осматривал их сам. Черводары всегда объявляли, что товары принадлежат персиянам и в доказательство предъявляли свидетельство или письма арзерумского персидского консула. В лагерь у Миранка этот консул прислал своего старшего писаря и письмо к начальнику отряда, в котором уведомлял, что для отстранения недоразумений и стеснений подробного осмотра тюков он будет выдавать черводарам на каждый тюк персидских товаров клеймо с персидским гербом Льва и Солнца; за те вьюки, на которых не будет клейма, консул не отвечает. Обыкновенно на всех тюках были клейма. Но один раз, осматривая караван, я не нашел клейм на нескольких вьюках. Когда хозяину сказали о том и потребовали доказательств принадлежности товара, он тотчас же вынул из своих чувалов целый неразрезанный холст, на котором было более тысячи клейм Шира и Хуршида; он не успел еще или забыл разрезать и нашить их на вьюки, что он начал торопливо делать при нас же. Впоследствии мы узнали верно, что консул продавал эти клейма всем, кто хотел покупать, а покупали все из опасения русских войск. Впрочем, это была одна церемония осмотра. На основании полученных нами распоряжений мы могли останавливать только одну военную контрабанду и не имели права брать вьюки, хотя бы на них и не было персидского герба – изобретения арзерумского консула. Захват караванов в 1854 году навлек на нас неудовольствие и укор, что мы можем поссорить Россию с Персией и нарушить мир, которым наслаждались оба народа, и делал нас теперь осторожнее. Осматривая караваны и пугая хозяев и черводаров строгими расспросами о товарах, я пользовался только той выгодой, что незаметно выпытывал у них сведения о силе и расположении неприятеля. При прямых расспросах персияне по вкоренившейся привычке всегда лгали.

Разъезды наши с помощью лазутчиков очень часто перехватывали арзерумскую почту, которую возил всегда один человек; сумка с бумагами была обыкновенно спрятана в чувале, т. е. шерстяном мешке, в котором жители, отправляясь в дорогу, возят провизию и вещи. Почта обыкновенно состояла из иностранных газет, выписываемых, вероятно, европейскими консулами, частных писем на разных языках и переписки по торговым делам, из которой открывались ясно все тайны торговли. Торговые дома Лондона, Парижа, Марселя, Константинополя и других городов уведомляли обыкновенно дома Кассабуа и Ралли, состоявшие под русским покровительством, консулов или других иностранных купцов, живших в Тавризе и Тегеране, что высланные ими по прилагаемому реестру товары получены, или посылали такие же реестры товаров, которые нужно выслать из Персии, или посылали реестры товарам, отправленным из Европы в Персию на имя таких-то персидских купцов. В некоторых письмах говорилось прямо, что торговля должна принимать предосторожности от русских войск, стоящих на Арзерумской дороге. Одна почта вместе с почтарем была отправлена к нашему консулу в Тавриз, при бумаге, в которой писали, что из одной этой почты он может убедиться, что англичане и французы ведут торговлю под именем персидских купцов или покровительствуемых нами домов. В таком же смысле начальник отряда донес главнокомандующему, который, желая разъяснить это дело, вошел в сношения с разными лицами, и мы гораздо после получили копии с ответов, в которых отвечали совершенно не на то, о чем писали из Эриванского отряда. Мы ничего не поняли и убедились, что эта дипломатия, вероятно, не наше дело. У Миранка начальник отряда даже получил официальную бумагу, которой его просили давать конвой персидским караванам. Это был верх совершенства дипломатии; нас хотели заставить играть смешную роль и конвоировать товары англичан и французов, которые в это время немилосердно вредили нашей торговле на море и истребляли то, чего не могли взять. Секретарь арзерумского персидского консула приехал нарочно в отряд по этому делу, настоятельно требовал, чтобы мы давали конвой караванам, и дерзко доказывал, что это наша обязанность, потому что, владея краем, по которому идет торговая дорога, мы обязаны смотреть за порядком и безопасностью в нем. Наглость персиян увеличивалась по мере того, как с ними делались уступчивее и старались сохранить их дружбу. В 1854 году они боялись нас и говорили с нами робко; теперь они сделались надменны и требовательны. Я уже достаточно был знаком с персиянами и знал, что они надменны с кроткими и трусы с надменными. По должности начальника штаба, я обыкновенно, следя дело о караванах, вел и разные по ним переговоры. При всем моем желании велеть выгнать секретаря персидского консула, я, однако же, из опасения навлечь на нас гнев европейской дипломатии, объявил ему по возможности вежливее, что они бестолковы, требуя от нас конвоя, что наше дело бить неприятелей России, а не служить сторожами, и что они должны быть благодарны нам, что мы не отбиваем их караваны и не идем за их товарами в самую Персию, чего мы как войско очень желаем. Я полагаю, что такой тон полезен вообще в дипломатических переговорах с персиянами и произведет лучшие результаты, чем уступчивость. Без сомнения, как бы ни была маловажна дружба с Персией, – вражда с ней могла навязать нам теперь лишние заботы; но несомненно и то, что по Арзерумской дороге провозят ежегодно несколько сот тысяч вьюков английских произведений, и мы, не имея возможности вредить торговле англичан на море, могли бы повредить ей сильно на сухом пути. Товары, которые продавались в отряде, принадлежали черводарам или мелким купцам, ездившим за ними в Арзерум, и обыкновенно возились в простых переметных сумах, а не в тюках с европейскими клеймами.

Из лагеря у Миранка мы ездили осматривать место земного рая, о котором слышали от монахов. Пять рек соединяются на широкой плоской равнине, лежащей на правой стороне Евфрата и ограниченной с юга покатостями Алла-Дага и Клыч-гядука. Равнина покрыта кустарником, лугами и местами песчана от разливов Евфрата; место не имеет ничего особенно привлекательного и по красоте не может называться раем. С нами ездил аптекарь подвижного отрядного госпиталя г. Абель, который собирал травы в долине Евфрата. Молодые офицеры, между которыми веселость никогда не затихала, при этом случае ввели г. Абеля во владение земным раем, потерянным, как они говорили, его родителями и теперь завоеванным нами. Мы здесь несколько раз охотились.

Отсюда в другой раз мы ездили в г. Хамур. Наша дорога от слияния Шариана с Евфратом шла правым берегом последней реки. Долина Евфрата по мере углубления в высоты Алла-Дага и Клыч-Гядука постепенно суживается и против г. Хамура становится узким ущельем; местоположение делается живописнее. Не доезжая 4 верст до города, по ущелью нет уже пути, а колесная дорога переходит удобным бродом на левый берег Евфрата, постепенно отдаляется от него и подымается на западные отлогости Алла-Дага, на которых лежит Хамур в 3 верстах от Евфрата. Город ничем не отличается от здешних деревень, хотя он был местом санджакового правления: дома его обыкновенные землянки. Из строений примечательны только гробница отца настоящего владетеля Хамура, почетного курда Селим-бека, довольно красивое здание, имеющее вид продолговатого четырехугольника с куполом, – и жилище самого Селим-бека, лежащее возле города на небольшой площадке, отделенной от окружающей его местности обрывистыми оврагами и берегами бегущего здесь ручья. Дом и пристройки имеют невысокие каменные стены и окружены каменной полуразвалившейся стеной бывшей когда-то крепости. Хамур был пуст, жители его, курды, бежали, или откочевали на лето на горные возвышенности, но Селим-бек и с ним четыре семейства приближенных домашних курдов оставались на месте. Мы были уже знакомы с Селим-беком, который прежде приезжал в наш лагерь, получил от нас подарки и просил нас к себе в гости. Он выехал к нам навстречу и еще раз просил к себе, угостил трубками, сыром, арьяном, сметаной и сушеными сливками, но, видимо, был смущен нашим посещением, – или опасаясь, чтобы мы не сделали ему какого вреда, или боясь неудовольствия турецких начальств на знакомство его с нами. Женщины его семейства, вероятно, никогда не видевшие русских, с любопытством и страхом выглядывали из-за всех дверей и отверстий, и это обстоятельство, кажется, более всего тревожило Селим-бека, потому что, заметив черные сверкающие глаза и хорошенькие личики, многие из нас также смотрели туда с жадным любопытством, не имея сил удержаться от давно не виданного соблазна. При этом надо заметить, что курдинки, особенно простого сословия, не носят покрывал и ходят с открытыми лицами. При посещении нашем куртинских зимовников, или кочевников, что особенно случалось часто в 1854 году во время возвращения курдов на низменные места и при переселении в Эриванскую губернию, курдинки не стыдились нас и смело смотрели с открытыми лицами; между ними встречались хорошенькие.

Курды, удалившиеся с плоскости Алашкертского санджака на возвышенности Клыч-Гядука и Туркмен-Каласи, не спускались на свои зимовники, что делали как из опасения нас, так и по обычаю своему кочевать летом на горах, где прохладнее и находятся луга. Но одиночные люди приходили в зимовники, даже оставались в них поблизости нашего лагеря для наблюдения за своими полями, находившимся на плоскости Алашкерта. Мы старались сохранить поля от всякой потравы нашими табунами и фуражировками. Курды вообще жили спокойно, но случалось, что шайки их из 2 до 10 человек приезжали ночью на плоскость и угоняли или крали у армян баранов и рогатый скот, что случалось чаще всего с жителями с. Мулла-Сулеймана и Зейдкана, более удаленных от нашего лагеря. Армяне не защищались, хотя случалось, что в селение приходили только два курда. Но после они жаловались нам и просили защиты. Нам не было расчета ссориться с курдами и гоняться за ними по горам, и потому против подобных случаев воровства мы обращались к власти санджакового начальника, Ших-Абдала, который, так же как и другие курды, кочевал в горах и иногда спускался на плоскость и приезжал в Топрах-Кале. Участия его оказывалось достаточно, чтобы воротить армянам украденный у них скот.

Во все время расположения отряда у Миранка войска довольствовались хлебом, отбитым у турок. Пшеницу, взятую в Топрах-Кале, Каябеке и Мулла-Сулеймане, армяне перемололи и доставили сами в лагерь; пшеница, взятая в Караклисе и Мангасаре, перемалывалась под наблюдением самих войск, для чего на мельницы посылали небольшие команды казаков и солдат в ведении одного офицера. Мука поступала в провиантский магазин, а из него отпускалась войскам; часть же муки была выдана в роты и сотни как военная добыча. Это поддерживало здоровье и благосостояние солдат, потому что давало возможность довольствовать их иногда печеным хлебом, а не одними сухарями, которые привозились из Эриванской губернии; солдаты ели хлеб сколько хотели, а роты приобрели значительные экономии за казенный провиант, следуемый и не принятый ими из магазина, что доставляло им возможность покупать более мяса и других продуктов для улучшения пищи. Больных в отряде было очень мало. По уходе отряда от Миранка вперед пшеницу продолжали перемалывать; мука велась у нас в продолжение всей кампании, отпускалась разновременно, и когда отряд оставался долго на одном месте, из нее приготовляли хлеб в замену сухарей, долгое употребление которых надоедало солдатам. Для казны сделана была значительная экономия. Между тем сухари подвозились понемногу на черводарских лошадях провиантского магазина из Эриванской губернии и складывались в Сурб-Оганесе, так что у этого монастыря образовался небольшой склад провианта, принесший нам большую пользу при последующих дальних движениях к стороне Арзерума. Без пшеницы, отбитой у турок, наши 800 вьючных черводарских лошадей едва ли успели бы подвозить провиант безостановочно на такое дальнее расстояние, на какое ушел отряд от Эриванской губернии. У Миранка, и вообще везде, где отряд стоял лагерем несколько дней, устраивались хлебопекарни, по одной или даже по две печи в каждой роте. Печи устраивались очень искусно, скоро и без малейших денежных издержек. Для этого выбирался обыкновенно обрывистый берег речки, бугор, или крутая покатость, где под слоем чернозема лежит глина; кирпичей нет; самый грунт земли образует своды и бока печи, и, однако же, печь выдерживает большое число печений. Возле каждой печи в земле вырывается продолговатая яма для квашни; яму застилают холстом или брезентом и заквашивают тесто. Случалось видеть, что на походе по прибытии отряда на ночлег печь выкапывалась тотчас же, и к следующему утру хлеб был готов до выступления в дальнейший путь. Точно так же устраиваются бани. Если нам случалось оставаться два или три дня на одном месте, то в каком-нибудь батальоне непременно являлась баня, вырытая в земле, покрытая потолком и даже с дверью, которую когда-то взяли из разобранного куртинского зимовника и возили на ротной повозке. Бани устраиваются и в палатках. Для этого вырывают яму для дров, вроде печи, сверху наваливают кучу камня, потом печь топят до тех пор, пока камни раскалятся; наконец, огонь тушат, камни обдают водой, чтобы не было угару; над камнями разбивают обыкновенную солдатскую палатку или две палатки, сложенные одна над другой, и палатки обдают часто водой, чтобы жар не выходил скоро. Когда на раскаленные камни нальют воды, т. е. поддадут пару, то в этой бане бывает так же жарко, как в обыкновенной. При этом нельзя не похвалить наши кавказские войска за их опытность в походной жизни. Они умеют доставить себе везде некоторые удобства, которых для неопытного человека, кажется, негде взять. В крае совершенно безлесном они сумеют найти топливо. В предвидении, что топлива для каши не будет, или вообще чтобы не ходить за ним нарочно и далеко, солдат во время похода подбирает на дороге каждую щепку и палку, каждую сухую травку или высохший бурьян, и когда батальон подходит к месту ночлега, то у каждого солдата есть уже за плечами на ранце небольшая вязанка топлива. По приходе на ночлег это топливо складывается в кучу у места, назначенного для ротной кухни, и через четверть часа огонь пылает уже под котлами, а чрез два часа каша готова. Точно так же, когда небо пасмурно, из опасения дождя, или вообще на всякий случай, чтобы не лечь на сырую землю, кавказский солдат во время перехода рвет и собирает сухую траву и приносит ее вместе с топливом. Кавказские солдаты устанавливаются на месте лагеря скоро, палатки разбивают быстро; через два часа по приходе на ночлег они уже поели, а чрез три часа весь лагерь спит, тогда как в войсках менее опытных в это время слышится еще шум и говор, каша не готова, топливо еще отыскивается, палатки устанавливаются и переставляются, и солдаты поедят и засыпают далеко позже, а между тем на следующее утро все встают по барабану в одно время, одни выспавшиеся, свежие и готовые для большого перехода, другие утомленные и не отдохнувшие; число отсталых тотчас показывает разницу между батальонами. Кавказский солдат знает, как надо ходить в походе, чтобы менее утомиться. Все это есть следствие опытности боевой и походной жизни в продолжение столетий; она не переводится в полках и передается от старых солдат молодым на месте и при случае надобности только что поступивший рекрут выучивается скоро, что и как надо делать. Русский солдат везде и всегда храбр, но эта походная опытность составляет очевидное преимущество старых полков и есть капитал их. Войска, воюющие в Европе, более или менее находят все готовым или удобным добыть скоро, и в здешних пустынях станут в затруднение. Искусство доставлять себе свой возможный комфорт сохраняет здоровье и силы, а крепость тела имеет влияние на бодрость духа.

Кругом Миранка весь подножный корм был потравлен, войска ходили на фуражировки за 5 верст от лагеря. Начальник отряда получил уже уведомление, что отряд, может быть, подвинется вперед, и потому, чтобы быть ближе к неприятелю, 14 июля выступил с отрядом от Миранка, а 15 июля прибыл к армянскому селению Зейдкону, лежащему на торговой Арзерумской дороге при самом входе ее в ущелья Драм-Дага. В с. Караклисе была оставлена одна рота 5-го батальона Тифлисского егерского полка для прикрытия сообщений с Сурб-Оганесом, охранения окрестных армянских селений и наблюдения за перемолкой пшеницы, продолжавшейся еще в Караклисе и Мангасаре.

Мулла-Сулейман и Зейдкан – два самые большие и богатые селения в Алашкертской санджаке; в первом считается 75, а во втором 50 дворов. В них строения хотя немного лучше, чем в других деревнях и селениях, но сделаны также землянками. Армяне живут грязно и, по-видимому, бедно. Мебели нет никакой. На полу постланы циновки, иногда дурные ковры или тонкие матрацы, на которых люди сидят и спят. Имущество и зерновой хлеб прячется в глубокие и просторные ямы, у которых стены выглажены и вымазаны глиной; в ямы спускаются узким отверстием, всегда закрытым сверху землей, золой или навозом, так чтобы не могли отыскать скоро посторонние люди. Мужчины и женщины одеты дурно и бедно. Армяне, собравшиеся из окрестных селений в Топрах-Кале и Мулла-Сулеймане, чтобы лучше защищаться от курдов, от которых они, впрочем, вовсе не защищались, – с переходом отряда к Зейдкану стали возвращаться в свои дома и заниматься обыкновенными своими работами дома и в поле. Хотя для избежания беспорядков и неудовольствия жителей мы вообще избегали расположения отряда возле самых селений, но по местности, удобству воды и засеянным кругом полям, отряд должен был стать лагерем рядом с Зейдканом, чем жители, впрочем, были очень довольны, чувствуя себя в бо́льшей безопасности под таким близким покровительством войска. Армянки Зейдкана показались нам менее дики, или, лучше сказать, менее чопорны, чем армянки Эриванской губернии. Русская армянка имеет нижнюю часть лица до носа всегда закрытой белым платком, и при встрече с мужчиной, особенно русским, всегда отворачивается от него, для чего она останавливается и поворачивается к проходящему спиной; это делают и женщины совершенно старые и безобразные, а безобразных между армянками очень много. Турецкие армянки не закрывают лица платком, и при встрече с русскими не отворачивались, а только склоняли голову и потупляли глаза. Впрочем, женщина везде одинакова, и наружная дикость не есть признак и хранилище добродетели. Хотя при восточных обычаях волокитство неудобно, но солдаты имели успех, для чего было иногда достаточно одной встречи без свидетелей. После стоянки наших войск в продолжение трех зим на Араксе многие с удивлением заметили, что все новое поколение родилось блондинами. Случалось, что армянки или мусульманки влюблялись до безумия в русских солдат и бежали за ними, и когда беглянку возвращали под родительский кров, то священники, или муллы, приписывая эти случаи бесовскому наваждению, отчитывали виновных.

Все армяне Баязетского пашалыка григорианцы, только жители Мулла-Сулеймана католики. Эти католики держали себя смелее с мусульманами; попы их даже позволяли себе носить оружие, пистолеты за поясом, когда снимали духовную одежду, – и что нас удивило, при наших добрых намерениях и чувствах к армянам, были равнодушны, даже враждебны к русским. Они не сближались с нами и, как мы узнали и убедились впоследствии, доставляли о нас все сведения туркам. Последнее обстоятельство, вероятно, зависело от того, что мы в эту войну имели врагами мусульман и католиков вместе, и без сомнения главные духовные католические власти, находящиеся в Арзеруме, сделали распоряжение считать нас врагами, как везде православных; но оно возбудило в нас грустное чувство, при ничтожном положении армян и при сознании, что мы здесь единственные материально, а не на словах, защитники их, против которых католическое духовенство возбуждает ненависть. При интересе войны и при множестве других более жизненных вопросов, представлявшихся на каждом шагу, мы забыли и о существовании этой мелкой нелюбви, – как вдруг встретили ее несколько в армяно-католиках. Я иногда говорил попу Мулла-Сулеймана: «Вы ошибаетесь в ваших чувствах, вы любите нас и делаете не то, что велит вам ваше сердце». Армяно-католики считают себя гораздо выше армяно-григорианцев, смотрят на них с презрением и не хотят с ними родниться, как евреи с другими народами. Во время пребывания нашего у Зейдкана один григорианец Топрах-Кале, пользуясь, вероятно, нашим присутствием, украл католичку из Мулла-Сулеймана и женился на ней; их венчал григорианский священник. Попы Мулла-Сулеймана взбунтовались. Они приехали в отряд, обратились с жалобой ко мне, говорили с негодованием, что григорианцы осквернили их, и требовали, чтобы мы употребили власть и силу возвратить католичку отцу, так как брак ее недействителен, совершенный григорианским попом, или велеть молодому григорианцу обратиться в католичество и перевенчаться снова в католической церкви. Дело было казусное; я не был на высоте такого богословского вопроса и хотел было передать его на решение Ших-Абдала, который, как духовное лицо другой посторонней религии, мог быть беспристрастен между католиками и григорианцами; но вспомнив, что турецкие власти покровительствуют католикам и по влиянию консулов западных держав содействуют разному духовенству в обращении григорианцев в другие христианские секты, а главное, имея в виду, что здесь григорианцев гораздо более католиков, и первые нам гораздо полезнее и преданнее, отказал отцу Акопу и посоветовал ему жить в мире с григорианцами, по чувству христианской любви не презирать своих братьев, армян, и оставить любовников в покое. Повторяю, вот те результаты, которых достигла христианская пропаганда в Азиатской Турции, с. Мулла-Сулейман есть самый отдаленный шаг ее блестящих успехов. Но она не успела крестить ни одного курда, ни одного татарина, ни одного османа и персиянина; я об этом нарочно расспрашивал и сколько слышал, – это правда. Она успела обратить в католицизм несколько григорианцев, а может быть и несториан, т. е. успела поселить раздор и ненависть друг другу между армянами, а может быть и между айсорами, т. е. ослабить их еще более, уже совершенно ослабленных в борьбе лицом к лицу с исламизмом. Более всего прискорбно то, что покровительством консулов западных держав здесь пользуются только католики и, вероятно, протестанты, где они есть, а не православные, не григорианцы. Турки притесняют последних смело, а католическое духовенство пользуется их несчастьем, может быть, даже внушает туркам меры притеснения, чтобы обращать их в свою веру; его защиту можно приобрести только путем отступничества. Разница в положении армян-католиков и армян-григорианцев, как я сказал уже, очевидна, и что я пишу, то слышал от них самих. Без сомнения, с обращением григорианцев в католицизм соединена и мелкая политическая выгода; вероятно, русские войска, войдя в Азиатскую Турцию, не найдут нескольких армянских селений и не встретят в армянах прежнего сочувствия. Но эти средства постыдны и жалки и едва ли принесут существенную пользу. Католическое духовенство сделало бы гораздо лучше, если бы действовало не на григорианцев, а хотя на Изэдов, бывших когда-то христианами, а теперь не имеющих никакой религии. Армяне – народ мягкий и смирный, проникнутый уже гражданскими правилами христианства; о них напрасно заботиться: старание обратить их в католицизм не принесет никакой пользы человечеству и может быть объяснено одним корыстным желанием увеличить число своих прихожан. Опасны не армяне, а мусульмане, преимущественно кочевые народы, а против них, как я заметил выше, христианская пропаганда была до сих пор бессильна. Для борьбы с исламизмом нужна другая сила.

17 июля было получено от главнокомандующего предписание о движении против корпуса Вели-паши, к с. Керни-кёю; в нем заключались следующие распоряжения. Сам генерал-адъютант Муравьев выступал 19 июля с сильным отрядом (кажется, около половины всей нашей армии, блокировавшей Карс) за Саганлугский хребет, а значительный кавалерийский авангард под командой полковника князя Дондукова-Корсакова, выдвигал в ночь с 19 на 20 июля усиленным маршем за 70 верст вперед до с. Зивин, куда этот авангард должен был прибыть 20-го числа вечером и, смотря по сведениям из неприятельского лагеря, действовать далее согласно данной инструкции. В случае отступления неприятеля полковник князь Дондуков-Корсаков должен был преследовать его и по возможности стараться отбить лагерь и тяжести арьергарда, но отнюдь не вступать в бой в случае намерения Вели-паши держаться в Керни-кёе. Во всяком случае авангарду предписано не увлекаться преследованием далее Гассан-Калы и занять это место только тогда, когда оно не представит сопротивления, сопряженного со значительной потерей людей. Кроме того князю Дондукову-Корсакову вменено в обязанность вступить немедленно в частые сношения с Эриванским отрядом для сообщения ему сведений о неприятеле и передачи приказаний главнокомандующего. Генерал-майор Суслов должен был исполнить следующее: 1) Выступив с Эриванским отрядом по направлению к Керни-кёю и пройдя горный перевал, отделявший его от долины верхнего Аракса (Драм-Даг), остановиться 20 июля в расстоянии 20 или 25 верст от Керни-кёя. Для действий этих взять три батальона четырехротного состава, артиллерии и кавалерии, сколько признается нужным, а прочие за тем войска расположить в Баязетском пашалыке как удобнее. 2) По переходе в долину Аракса немедленно вступить в сношения с отрядом князя Дондукова-Корсакова, и после того ожидать дальнейших приказаний. 3) В случае отступления Вели-паши и движения отряда князя Дондукова-Корсакова вперед, содействовать ему быстрым следованием налегке вперед, по направлению пути отступления неприятеля, в преследовании которого руководствоваться правилами, предписанными авангарду. 4) Если намерение неприятеля держаться в Керни-кёе определится ясно, то ожидать дальнейших приказаний на месте за перевалом, следуя за действиями неприятеля и сообщая о том князю Дондукову-Корсакову. 5) По непредвидимым обстоятельствам может быть изменено настоящее предположение, в таком случае по переходе чрез хребет отнюдь не двигаться вперед, разве что представится явная возможность без большой потери людей принудить к отступлению отряд Вели-паши и отбить у него значительную часть людей и тяжестей, и 6) Эриванскому отряду взять с собой провианту на 20 дней, но чтобы продлить его на бо́льшее число дней, отпускать каждому человеку ежедневно ½ фунта сухарей менее против обыкновенной дачи, и вместо того давать говядины полуфунтом более. Главный отряд, направлявшийся от Карса к Керни-кёю, выступал из лагеря при Тыкме, и имел ночлеги: 19 июля – Тазанлы, 20-го – Хан, за Санганлугом, 21-го – Енгикёв и 22-го – Зивин.

Распоряжение это обрадовало весь отряд; мы были убеждены, что пойдем на Арзерум и далее; собственно против Вели-паши не для чего было вести так много войска. Отряд Вели-паши, прежний Ванский, а потом Баязетский корпус, по последним довольно верным сведениям, против численности своей, какую он имел у Сурб-Оганеса, увеличился батальоном пехоты и несколькими орудиями, приведенными из Арзерума, а более всего башибузуками, набранными из курдов и других окрестных жителей; число последних показывали около 6 тысяч, а всего неприятельского корпуса около 15 тысяч, при 30 орудиях. Ожидали также из Трапезонта Гафиз-пашу с отрядом Лазов, пешая иррегулярная милиция, числом до 5 тысяч, но в это время Лазы еще не прибыли, и вообще нельзя было верить одним слухам об ожидаемой турками помощи.

18 июля рано утром Эриванский отряд выступил в составе трех четырехротных батальонов (два Ширванского и один Мингрельского полков), шести орудий легкой № 7-го батареи 21-й артиллерийской бригады и 15 сотен кавалерии, с 20-дневным количеством провианта и частью артиллерийского парка и подвижного госпиталя, преимущественно на вьюках. Движение было устроено по примеру того, как было устроено движение к Вану в прошедшем году; конный колесный обоз в случае сражения мог служить для поднятия раненых вместо повозок подвижного госпиталя, что было тем более возможно, что по мере движения вперед количество провианта уменьшается и часть тяжестей может быть переложена с повозок на вьючных черводарских лошадей провиантского магазина. Впрочем, предстоявшее движение не могло иметь таких трудностей, как движение к Вану, потому что долина Аракса по Арзерумской дороге, как нам было известно, населена густо, и мы могли в случае надобности найти перевозочные средства в самом крае у жителей. Но переход чрез хребет Драм-Дага также труден, и было полезно идти как можно более налегке. У с. Зейдкана оставили все тяжести и подвижной госпиталь под прикрытием двух рот 5-го батальона Тифлисского егерского полка, двух орудий и одной сотни кавалерии; арбы были поставлены в каре, а внутри его палатки подвижного госпиталя и войска. Эти войска, а равно и другие остававшиеся в Баязетском пашалыке, – рота в с. Караклисе и батальон у Сурб-Оганеса, – подчинялись командиру 5-го батальона Тифлисского егерского полка, полковнику Сакену, на обязанность которого возлагалось сохранять спокойствие в крае, в случае надобности действовать против партий курдов, не трогая укрепленных вагенбургов у Зейдкана и Сурб-Оганеса, и заботиться о безостановочном подвозе провианта из Эриванской губернии, на оставленных здесь черводарских лошадях провиантского магазина и арбах, находящихся у Сурб-Оганеса.

18 июля отряд сделал переход в 20 верст и остановился на ночлег на отлогостях Драм-Дага в урочище, называемом Джени-гёл, где протекает небольшой ручей. Переход был чрезвычайно труден, особенно в жаркий июльский день. Торговая Арзерумская дорога идет здесь вдоль хребта Драм-Дага, поперек отраслей, отходящих от него к югу, и беспрестанно спускается в глубокие лощины и подымается на крутые подъемы. Наш приход застал врасплох кочевавших здесь курдов; палатки и стада их виднелись на ближайших покатостях. Хотя они состояли в ведении Ших-Абдала, но встревожились; всадники скакали во всех направлениях и сгоняли стада к палаткам. До 20 человек старшин и других курдов тотчас явились в отряд; их успокоили и ручались им, что у них ничего не возьмут; они также уверяли в своей преданности, но в продолжение ночи все-таки откочевали далее; на следующее утро палаток и стад их уже не было.

19 июля отряд следовал далее. Около 8 верст дорога идет в прежнем направлении, на запад, а потом поворачивает на север, и около 7 верст подымается отлогой южной покатостью главной массы хребта до самого перевала; здесь она гораздо лучше, чем пройденная нами накануне. С хребта открывается на север глубокая котловина, на дне которой лежит небольшая татарская деревня Эшак-Эльяс. До этой деревни спуск по северной покатости около двух верст, отлог и дорога удобна. В котловине соединяется несколько ручьев, образующих р. Кшля, текущую отсюда прямо на север по глубокому каменистому ущелью; дорога на протяжении 10 верст до ущелья Кара-Дербент часто переходит с одного берега р. Кшля на другой и вообще очень неудобна; команда с шанцевым инструментом от всего отряда, следовавшая постоянно впереди вместе с авангардом, должна была почти на каждом шагу скапывать косогоры, выворачивать камни, расширять дорогу, делать спуски и подъемы отложе. Р. Кшля при каждом дожде разливается и портит дорогу. Однако же отряд шел безостановочно, прорывая себе, как крот, дорогу в этой суровой местности. Не доходя 1-й версты до Кара-Дербента, р. Кшля соединяется с р. Гассан-чай, текущей также узким ущельем с восточной стороны, и с другим небольшим ручьем, текущим с западной стороны; при соединении их местность между горами расширяется и образует просторную котловину с плоским дном. Все три реки по соединении текут на север под именем Гассан-чай и разрывают горную отрасль, отходящую от Драм-Дага по направлению с востока на запад поперек течения реки. Этот разрыв, имеющий вид громадной скалистой трещины, называется Кара-Дербентом, т. е. черные ворота; ширина его в начале до 20 саженей, бока совершенно отвесны, как каменные стены, высотой около 100 саженей; далее ущелье немного расширяется, скалы стоят не отвесно, а уступами, одни над другими, длина его около одной версты. Дорога в ущелье переходит часто с одного берега Гассан-чая на другой. Хотя это ущелье можно обойти стрелками, чрез горы, замыкающие со всех сторон котловину, но горы очень высоки и круты, и неприятель мог бы, если бы был силен, запереть нас здесь совершенно. Турки, вероятно, считали его непроходимым и для защиты его отрядили, как оказалось, только около 1000 человек курдов и других башибузуков, которые, впрочем, несмотря на свою малогодность, могли бы защищаться здесь упорно и затруднить наше следование. Впоследствии мы читали в константинопольском французском журнале уведомление, что русские прорвались чрез Кара-Дербент и Арзеруму угрожает опасность.

Около 3 часов пополудни я и командовавший кавалерией и авангардом отряда полковник Хрещатицкий прибыли к Кара-Дербенту с передовыми сотнями казаков. Впереди ущелья с нашей стороны, посередине площадки, стояли до 100 человек курдов, держа лошадей в поводу; завидя нас, они сели верхами и начали джигитовать. Мы постоянно имели в виду входить с курдами в дружеские сношения и потому выслали вперед двух наших курдов, но по ним начали стрелять. Это были башибузуки из курдов отряда Вели-паши. Мы остановились, не вступая в перестрелку, подождали пехоты авангарда и, когда авангард стянулся весь, продолжали наступать шагом с казаками и милицией, оставив пехоту на северной стороне Кара-Дербента, для занятия стрелками его покатостей и входа. Когда мы подошли к курдам несколько поближе, они повернули и поскакали быстро в самое ущелье. Мы помчались за ними во весь карьер, с гиком и криком «ура!» почти вместе с ними проскакали все ущелье и еще версту за ним и выехали на небольшую высоту, отходящую с запада и загибающуюся продолговатым языком против самого выхода из ущелья. Курды убегали от нас, производя выстрелы, и за ущельем рассеялись во все стороны. На ближайших высотах возле ущелья стояли также толпы башибузуков, намеревавшихся, может быть, защищать выход из него, но они обратились в бегство без выстрела, только что завидели массу казаков, мчавшуюся в ущелье во весь карьер с наклоненными пиками. С высоты, на которой мы остановились, нам открылось вправо большое армянское селение Дали-баба; под нашими ногами, в полуверсте от нас, шла дорога из Дали-бабы к Арзеруму, перпендикулярно к той дороге, по которой мы следовали и которая, обогнув занятую нами высоту, поворачивала круто на запад и несколько левее соединялась с предыдущей дорогой. Башибузуки, как рассеявшееся стадо, скакали во всех направлениях на отдаленные возвышенности; много выбегало также из Дали-бабы, где они, вероятно, квартировали или отдыхали и прозевали ущелье. Они собирались в разных местах в расстоянии от нас около двух или трех верст и ничего не предпринимали; их было всего не менее тысячи, но, вероятно, более. Прямо против нас из Дали-баба тянулось несколько десятков нагруженных чем-то арб под конвоем нескольких десятков башибузуков; эти башибузуки также бежали, а арбы остановились. Полковник Хрещатицкий послал за ними казаков. Арбы поворотили и направили в отряд. Оказалось, что они везли ячмень и пшеницу турецким войскам к Керни-кёю. Ячмень и пшеницу роздали нашим войскам в фураж, а арбы и хозяев их, армян, отпустили. Хотя в продолжение занятия ущелья происходила на скаку перестрелка, но у нас не было раненых; только несколько человек и лошадей сильно ушиблись и помяли себе ноги и шеи во время скачки по неровному каменистому дну ущелья.

За башибузуками не гонялись, чтобы не утомить лошадей, в ожидании более значительных предстоявших нам действий. Чтобы удержать за нами ущелье, полковник Хрещатицкий расположился на занятой им высоте со всей кавалерией, а я воротился за Кара-Дербент, куда подходили уже головные части пехоты. Весь отряд прибыл к Кара-Дербенту к 5 часам пополудни, и так как было полезно прежде расчистить дорогу в ущелье для удобного следования обозов, то начальник отряда, оставив всю кавалерию на ночлег на занятом ею месте, за ущельем, расположил пехоту при входе в него; самое ущелье было занято небольшими частями пехоты и стрелками, которые залегли за камнями; до ночи дорога была расчищена. Между тем полковник Хрещатицкий сделал еще движение влево по Арзерумской дороге. Башибузуки, объехавшие горы и собравшиеся на этой дороге, где местность была просторна и открыта, затеяли было перестрелку, но потеряв несколько человек при движении казаков в атаку, отступили, т. е. бежали, оставив на месте несколько убитых, и совершенно скрылись. Мы ночевали спокойно.

20 июля отряд выступил после раннего обеда и прошел Кара-Дербент. Скалы ущелья звучали странными звуками, вторя нашим рожкам и барабанам; мы будто слышали в высоте над собой стройное пение далеких голосов. За ущельем дорога делается широка, ровна и везде отлога. Поворотив налево, в 3 верстах от Дали-бабы она выходит из гор и пролегает на запад до с. Керни-кёя по возвышенной и открытой долине Аракса, имеющей около 20 верст ширины, но здесь эта долина не такая плоская, как в Эриванской губернии, а образуется отлогими, почти ровными покатостями, отходящими от отдаленных хребтов, виднеющихся на севере и юге, и перерезана отлогими и довольно глубокими оврагами, на дне которых бегут из южных гор отвесно к реке и нашей дороге небольшие ручьи. Эти отлогости местами подходят почти к самой реке и останавливаются над ней невысокими уступами. Аракс бежит под ними по ровной, местами узкой и местами более широкой, низменной долине. На всем протяжении, от Дали-бабы до с. Керни-кёя, Аракс течет на восток навстречу нашему пути в 4 верстах от него. Хотя на всех ручьях и ложбинах, пересекающих Арзерумскую дорогу, представляются с обеих сторон хорошие позиции, но местность везде открыта, удобна для движения всех родов войск и не может задержать долго атакующего. Поэтому башибузуки не пробовали останавливать нас. Мы встретили их в числе нескольких уже тысяч в 8 или 10 верстах от Кара-Дербента; они отступали перед нами и следили только издали за нашим движением.

Нам следовало бы остановиться у армянского селения Юзверана, отстоящего от Керни-кёя на предписанные 20 верст, но здесь протекает небольшой грязный ручей, и потому, чтобы иметь хорошую воду, подножный корм и топливо, а главное быть несколько ближе к неприятелю, мы своротили за Юзвераном вправо, боковой дорогой, к низменной долине Аракса, и пройдя еще 5 верст за д. Думк, в 3 часа пополудни остановились лагерем на самом берегу этой реки. От места нашего расположения шла прямая хорошая дорога к Керни-кёю, соединявшаяся с главной Арзерумской дорогой в с. Комацоре, в 7 или 8 верстах от Юзверана; от нас до Керни-кёя оставалось около 15 верст. Передовые посты наши заняли окрестные ближайшие возвышенности, башибузуки стояли вдали у с. Комацора. Берега Аракса доставляли войскам все удобства; травы было много, кустарник рос тут же. Сняв ранцы и установив палатки, солдаты и офицеры бросились купаться, чтобы освежиться после утомительного перехода. Ночью отряд охранялся цепью и разъездами кавалерии. Пехота, утомлявшаяся более, спала спокойно, чтобы быть свежее для действий следующего дня. Дорога, по которой должен был идти от Карса князь Дондуков-Корсаков, шла по левой стороне Аракса в некотором расстоянии от этой реки и соединялась с торговой Арзерумской дорогой, по которой шли мы, острым углом у керникёйского моста, построенного на Араксе. Во все время следования от Кара-Дербента нам была видна на далекое расстояние вся противоположная сторона Аракса и дорога, по которой должен был идти кавалерийский авангард главных сил, но мы его не видели.

21 июля утром до рассвета генерал-майор Суслов получил от князя Дондукова-Корсакова письмо, писанное 19 июля. Из него было видно, что авангард, выступив 19 июля из с. Тазанлы, перевалится чрез Саганлугский хребет и 20 июля к вечеру придет в с. Зивин; что главнокомандующий полагает возможным, единственно движением двух отрядов Эриванского и князя Дондукова-Корсакова, совокупно с двух сторон, застигнуть если не все силы Вели-паши, то хотя его арьергард и тяжести, и потому генерал-адьютант Муравьев предлагает генерал-майору Суслову в ночь с 20 на 21 июля двинуться налегке по большой дороге к Керни-кёю, а в одно время с этим движением полковник князь Дондуков-Корсаков выступит из Зивина по дороге на Арзерум и не доходя 10 или 12 верст до Керни-кёя поворотит направо, по обходной дороге чрез д. Дали-Чермук на г. Гассан-Калу, во фланг и тыл неприятеля.

В случае, если бы Вели-паша стал держаться в своем укрепленном лагере при значительном превосходстве сил, генерал-майор Суслов должен был, не переходя Аракса, избрать позицию в виду неприятеля и ожидать главные наши силы, пока отряд князя Дондукова-Корсакова будет развлекать внимание турок с другой стороны. Оба отряда должны бдительно следить за неприятелем и при первом его шаге к отступлению двигаться и преследовать его, но не далее Гассан-Калы.

Вслед за этим было получено от полковника князя Дондукова-Корсакова другое письмо, писанное 20 июля в 7 часов вечера из с Зивина; он уведомлял, что по трудности дороги и недостатку фуража, он не мог прийти вечером 20 июля к с. Занзаху (в 30 верстах от Керни-кёя), но предполагает быть там скоро; в этом селении он оставит все вьюки под прикрытием трех сотен казаков, а сам с 12 эскадронами драгун, 7 сотнями линейных казаков и Донской № 7-го батареей выступит из Занзаха в 11 часов ночи 20 июля, своротит по обходной дороге на Дали-Чермук, где надеется быть в 6 или 7 часов утра 21 июля. От Дали-Чермука есть дорога к Керни-кёю протяжением около 5 верст. Придя в Дали-Чермук, князь Дондуков-Корсаков полагал высмотреть положение неприятеля, и если к тому времени генерал-майор Суслов двинется на него с фронта, то князь Дондуков-Корсаков полагал ударить ему во фланг или тыл, смотря по обстоятельствам.

Однако же, как было видно на самом деле, и это предположение не могло осуществиться, потому что было уже утро 21 июля, а отряд князя Дондукова-Корсакова не дошел не только что до Дали-Чермука, но и до нас; мы его еще не видели, ночное движение в обход могло быть исполнено разве в следующую ночь. Вскоре после получения этих писем князь Дондуков-Корсаков приехал сам в наш отряд, чтобы лично переговорить с генерал-майором Сусловым о предстоящих действиях: он обогнал свой отряд, который в это время шел около с. Занзаха по Арзерумской дороге, постоянно сближаясь с нами; пыль, поднятая им, сделалась наконец видна нам и указывала направление его следования. На словах князь Дондуков-Корсаков передал то, что писал в последнем письме, т. е. что он имеет назначение обходить Вели-пашу с левого его фланга и атакует его с той стороны, а Эриванский отряд должен содействовать ему, действуя с фронта или правого фланга. Одним словом, авангард главных сил имел назначение действовать, а Эриванский отряд содействовать ему, что на поле битвы неизбежно приводилось к тому, что оба отряда должны действовать, и это было самое лучшее намерение, потому что не действуя, а только наблюдая за Вели-пашой издали, в ожидании главных сил, если бы Вели-паша показал намерение держаться, как было сказано в первом предписании, при всем нашем старании развлекать его, я полагаю, что мы едва ли успели бы обмануть и удержать его, – он воспользовался бы первым удобным случаем и ушел бы в Арзерум, оставив нам даже свой лагерь, которым турки не очень дорожат.

Мы двинулись к Керни-кёю около 7 или 8 часов утра, а князь Дондуков-Корсаков воротился к своему отряду. По выходе из низменной долины Аракса наш отряд прошел чрез с. Комацор, только что брошенное жителями, и остановился близ д. Амракума для привала. Башибузуков не было видно с раннего утра; все они собрались к своему лагерю у Керни-кёя. С возвышенностей, лежащих за Амракумом, нам открылась вся долина Аракса вверх и вниз, и долина р. Гассан-Калачай, служащая продолжением долине Аракса на запад к стороне Арзерума. Верст около 10 или 12 позади нас на противоположной, т. е. левой стороне Аракса, тянулась полоса пыли, подымавшейся по пути следования кавалерийского отряда князя Дондукова-Корсакова; впереди нас верстах в 6-ти на Арзерумской дороге блестели на солнце белые палатки турецкого лагеря, расположенного на отдельной возвышенности, на левой стороне р. Гассан-Кала́-чай, а левее лагеря в отдалении виднелись белые стены гассан-кальских укреплений. Вся местность, на которой нам предстояло действовать, была перед нами как на ладони, и теперь делалось понятно, что мы хотели и что нужно было делать. С нами были здешние курды и несколько армян из Топрах-Кале и Зейдкана, а также из Дали бабы и Юзверана; им был известен хорошо весь край, лежавший от нас к Арзеруму, все дороги и тропинки; подробное объяснение ими видимой местности показывало ясно, что прежнее предположение атаки неприятеля двумя отдельными отрядами было составлено по общим соображениям без точного знания местности, которой не видели.

Долина реки Гассан-Кала́-чай ровна и одного уровня и почти одной ширины с долиной Аракса. Она ограничивается с севера хребтами Карча-базар и Тавр-даг, на последних уступах которых, образующих отдельные возвышенности, лежат на левой, т. е. северной стороне реки Гассан-Кала́-чай, укрепления турецкого лагеря Вели-паши и в 12 верстах за ним город и крепость Гассан-Кала́, так что вся плоскость долины находится к югу от этих лагеря и укреплений. С запада долина Гассан-Кала́-чай замыкается невысоким промежуточным хребтом Давабуйну, отделяющим ее от Арзерума, а с востока ограничивается рекой Араксом, который бежит здесь с юга на север, ударяется в уступ Карча-базар и поворачивает на восток; на месте этого поворота устроен каменный керни-кёйский мост. Посередине Гассан-Кальской долины, с запада на восток и около полверсты южнее турецкого лагеря, течет река Гассан-Кала́-чай, впадающая в Аракс несколько выше керни-кёйского моста, а с. Керни-кёй находится на левой стороне этой реки, в углу между ней и Араксом и в некотором отдалении от них. По направлению от нас, по долине Гассан-Кала́-чай шли в г. Гассан-Калу две дороги: одна, самая прямая и кратчайшая от нашего отряда, по правой стороне Гассан-Кала́-чая, а другая несколько вправо, чрез лагерь Вели-паши, по левой стороне Гассан-Кала́-чай, – так что если бы мы двинулись прямо по первой дороге в г. Гассан-Калу, то оставляли в правой стороне от нас отряд и укрепления Вели-паши и отрезывали ему отступление в Арзерум, придя в Гассан-Калу или поворотя ранее вправо и выйдя на путь отступления турок между Гассан-Калой и их укрепленным лагерем; т. е. прямым и кратчайшим движением мы могли обойти правый фланг турок и зайти им в тыл. Широкая долина, по которой должно было совершаться это обходное движение, или, лучше сказать, прямое наступление во фланг и тыл неприятелю, видимо ровна, а по показанию жителей, ехавших с нами, везде проходима и удобна для действия кавалерии; река Гассан-Кала́-чай везде проходима вброд. Вместе с этим было видно, что для обхода левого фланга турок, как было предположено, князь Дондуков-Корсаков, не доходя керни-кёйского моста, должен был тотчас вступить в хребет Карча-базар, где по показанию жителей дороги трудны. Если бы эти дороги были проходимы, то во всяком случае при движении горами и кружными дорогами князь Дондуков-Корсаков мог быть затруднен в следовании и действиях; артиллерия могла бы задержать его. К тому же его движение не могло быть скрыто; на возвышенности Карча-базара, против керни-кёйского моста стоял турецкий кавалерийский пост, который видел далеко в долине Аракса движение отрядов Эриванского и князя Дондукова-Корсакова, но без сомнения турки знали уже прежде об этих движениях от жителей. Если бы Вели-паша, заметив обходное движение с левого его фланга, решился отступить, – что было вероятнее других предположений, – то он успел бы отступить вовремя, потому что князь Дондуков-Корсаков будет обходить левый фланг его гористой и длинной дорогой и в значительном от него расстоянии. Чем ближе к неприятелю будет производим обход, – только что вне выстрелов, – тем будет удобнее, скорее и ближе броситься на него, когда он начнет отступление. При таком положении местности рождался сам собой вопрос: для чего действовать двумя отдельными отрядами, между которыми не могло быть связи и, следовательно, единства действий, – и для чего князю Дондукову-Корсакову заходить вправо в горы кружной и трудной дорогой, когда оба отряда могли совокупными силами, ближайшими дорогами, ровной, широкой и открытой местностью, вполне удобной для действия кавалерии, следовать влево по правой стороне Гассан-Кала́-чай, обходить правый фланг неприятеля, отрезать ему путь отступления или вообще действовать сообразно с надобностью?

Но мне представлялась возможность и необходимость решительных и быстрых действий потому еще, что мне были очень хорошо знакомы история и нравственное состояние войск корпуса Вели-паши в продолжение двух кампаний, по личным встречам с ними. Я знал, что этот корпус составлен из остатков разбитого на Чингильских высотах корпуса, усиленного и потом вновь бежавшего от нас при движении Эриванского отряда к стороне Вана в конце октября 1854 года, и что мы внушали сильный страх этим туркам. Для меня весь вопрос заключался в том, чтобы не упустить их; по прошедшему опыту я был убежден, что они не решатся дожидаться наших действий и вступить с нами в бой, и непременно отступят из опасения быть обойденными. Благоразумный расчет заставлял Вели-пашу отступить. Я был убежден, что даже пехота Эриванского отряда, не ожидая главных сил, шедших с главнокомандующим, может смело бросить свои сообщения и, так же как кавалерия, обходить неприятеля для действий в тыл ему, – в чем именно и заключалась выгода, потому что при обходе обоими соединенными отрядами правого фланга неприятеля пехота, следуя за кавалерией или находясь с ней на одном поле, могла поддержать ее, и кавалерия, зная, что за ней идет пехота, могла во всяком случае действовать решительнее, чем она имела право и возможность действовать, когда была отделена от нашей пехоты неприятелем и многими верстами гористой местности. Без сомнения, пехота не могла бы догнать отступающих турок; ее назначение могло состоять только в ближайшей поддержке кавалерии в случае надобности, но кавалерия могла догнать их. Судя по переписке и распоряжениям, получавшимся прежде от главнокомандующего, в которых выражалось хорошее мнение о турецких войсках и убеждение, что Эриванский отряд слаб для действий против отряда Вели-паши, надо полагать, что в главном штабе не следили историю этого отряда и не имели точного понятия о войске, составлявшем его. Главнокомандующий, вновь прибывший, не мог быть хорошо знаком с положением дел прошедшего года, и бо́льшая часть лиц его штаба были также люди новые. Отряд Вели-паши только переменил свое название – в этом заключалась вся реформа. Мелкие подробности такого точного знания неприятеля могли быть упущены; даже в Эриванском отряде не знали, что это за корпус Вели-паши, и когда я рассказывал теперь, что это те турки, которые бежали от нас с Чингильских высот и потом за Аллаг-дагом из Магометовой долины, то слышал выражения: «А! Так мы угостим их еще раз!»

Генерал-майор Суслов был согласен с таким образом действий. По поручению его я написал к князю Дондукову-Корсакову записку, в которой, объясняя, что теперь местность нам видна, и что ему, очевидно, неудобно заходить с кавалерией в горы для действий против левого фланга Вели-паши, предложил обойти неприятеля с правого фланга по ближайшим дорогам и по ровной открытой долине Гассан-Кала́-чая, удобной для действия кавалерии; в чем будет та выгода, что действия двух отрядов будут совокупны; пехота пойдет за кавалерией и может поддерживать ее. В это время было уже 11½ часов утра; Эриванский отряд отдохнул совершенно; голова колонны князя Дондукова-Корсакова постоянно сближалась с нами и была позади нас не более 4-х верст; передние ряды эскадронов сверкали уже яснее сквозь облако пыли. Под командой князя Дондукова-Корсакова была отличнейшая кавалерия, с которой и с нашими батальонами, знакомыми и страшными корпусу Вели-паши, можно было смело бросить свои сообщения. Вскоре я получил от князя Дондукова-Корсакова ответ, он писал: «Совершенно согласен и иду на соединение с вами». Он видел уже сам местность и пользу обхода правого фланга неприятеля на одном поле действий с Эриванским отрядом.

Когда голова колонны князя Дондукова-Корсакова подошла к Араксу и поравнялась с нами, Эриванский отряд тронулся к керни-кёйскому мосту; у д. Амракума были оставлены все обозы и вьюки под прикрытием одной сотни казаков. Обе дороги, по которым следовали оба отряда по обеим сторонам Аракса, сходились у керни-кёйского моста; отряд князя Дондукова-Корсакова для соединения с нами стал переправляться вброд, не доходя моста. Пока мы стояли на привале, палатки турецкого лагеря стали исчезать, и когда мы тронулись, лагерь был уже весь снят. Это показывало, что Вели-паша не намеревался держаться, – и потому нам, может быть, было необходимо немедленно наступать. Я говорю – может быть, потому что весь ход дела зависел от чувств Вели-паши. Без сомнения, для действий верных и положительных, нам нужно было наступать немедленно, но для этого еще более было нужно, чтобы лошади кавалерии не были изнурены.

Керни-кёйский мост с правой стороны Аракса был прикрыт укреплением с сильной профилью, но оно было пусто. Выше моста, на равнине, на правой стороне реки, стояли около 100 башибузуков, преимущественно курдов. Следовавшая впереди нашего отряда сотня бекской дружины завязала с ними перестрелку. К курдам присоединились с противоположного берега реки еще несколько десятков охотников, любителей джигитовки, и в то же время открылись за Араксом, в разных местах долины Гассан-Кала́-чай, выехавшие вперед своего укрепленного лагеря четыре отдельные массы конных башибузуков, всего до 4-х или более тысяч человек; они стояли врассыпную и занимали большое пространство. Кроме того, небольшие кучи стояли в разных местах между этими четырьмя главными толпами, как бы дополняя общую картину своей многочисленности. Наши донские казаки и милиционеры, по распоряжению генерал-майора Суслова, были направлены рысью вперед пехоты и приняли участие в перестрелке, курды отступили за Аракс, наши переправились за ними. Со стороны турок толпы башибузуков подвинулись ближе к Араксу, и часть их приняла участие в деле, как бы желая остановить переправу наших войск. Наши милиционеры лезли вперед, будто желая показать свое молодечество, переправиться и сбить башибузуков без участия пехоты, которая между тем следовала за ними и быстро опускалась по отлогой покатости, полем, по прямому направлению на турецкий лагерь, оставив керни-кёйский мост правее себя. Перестрелка разгоралась; с обеих сторон были видны раненые люди и лошади. Чтобы принять скорее участие в деле, князь Дондуков-Корсаков выдвинул две сотни линейных казаков и ракетную батарею. Все торопились, хотя для нас в этом не было надобности, а было бы полезнее беречь лошадей для предположенного обхода. Казаки установили станки и пустили несколько ракет. Ракеты были, вероятно, стары и дурны; некоторые из них пошли в сторону, а одна разорвалась на станке и легко ранила зажигавшего ее казака. Линейные казаки, лошади которых, видимо, устали, спе́шились и цепью застрельщиков стали бойко наступать на башибузуков, производя меткий огонь. Бо́льшая часть казаков имели бороды, и, вероятно, башибузуки приняли их за армян, из которых у нас состояло две сотни в конно-мусульманском полку; они бросились на них, но тотчас увидели свою ошибку: несколько из них, подстреленные, свалились с лошадей, и некоторые казаки, сделав выстрел, выхватили шашки и бросились вперед, чтобы принять конных башибузуков врукопашную. Башибузуки остановились; между ними раздался крик: «Черкес – казак! Черкес – казак!» – так они называют наших линейных казаков, о которых слава пошла уже со времени сражений при Баш-Кадык-ляре и Кюрюк-Дара́, и тотчас отошли назад. В то же самое время из укреплений турецкого лагеря, которые мы могли различать ясно, выступили еще башибузуки, и регулярная кавалерия с орудиями, которые, пройдя с ½ версты по большой дороге к стороне керни-кёйского моста, стали занимать позицию на возвышенности поперек дороги; вероятно, Вели-паша хотел поддержать башибузуков. Между нами и турецкими укреплениями было около 2 верст.

В продолжение этой джигитовки и перестрелки подошла пехота Эриванского отряда и кавалерия князя Дондукова-Корсакова. Шесть орудий легкой № 7 батареи, под прикрытием головного батальона и закрытые нашей иррегулярной кавалерией, переправились вброд чрез Аракс, почти везде удобопроходимый, рысью выехали вперед и открыли учащенный огонь картечью и гранатами по толпам башибузуков. Действие было мгновенное. Башибузуки, поражаемые картечью, рассеялись во все стороны, потом поскакали к стороне укрепленного лагеря и остановились в кучах, вне наших выстрелов, по сторонам своей регулярной кавалерии. Пехота перешла вся чрез Аракс и построилась в боевой порядок, – в первой линии два батальона по бокам орудий в ротных колоннах и во второй линии один батальон в сомкнутой колонне, в 200 или 300 шагах за ротными колоннами первой линии. Князь Дондуков-Корсаков явился к генерал-майору Суслову как старшему и поступил под его команду для общих действий. Мы стояли уже на дороге, шедшей от керни-кёйского моста по правой стороне р. Гассан-Кала́-чай в г. Гассан-Калу. Так как распоряжение главнокомандующего обойти лагерь Вели-паши кавалерией князя Дондукова-Корсакова, а Эриванскому отряду содействовать ему, – оставалось в сущности неизмененное, и его теперь представлялась возможность исполнить самым точным и легким образом – двинувшись только в обход не левого фланга, как предполагалось прежде, а правого, прямо на путь отступления турок, в Гассан-Калу, или несколько ближе от этого города к турецкому лагерю, то генерал-майор Суслов для обхода этого и усиления кавалерии главных сил отдал под команду полковника князя Дондукова-Корсакова всю кавалерию Эриванского отряда и условился с ним, что вся кавалерия будет следовать по дороге правым берегом Гассан-Кала́-чай, а сам генерал-майор Суслов, чтобы прикрыть обходное следование нашей кавалерии, которую башибузуки и турецкие орудия, выдвинутые из укрепленного лагеря, могли беспокоить во фланг, – с пехотой и артиллерией Эриванского отряда перейдет р. Гассан-Кала́-чай и будет наступать прямо на укрепленный лагерь, причем направление следования пехоты будет под острым углом с направлением следования нашей кавалерии и между нашими пехотой и кавалерией расстояние не будет увеличиваться значительно, – вобьет башибузуков и регулярную турецкую кавалерию в укрепления, потом поворотит налево ближайшим направлением на кавалерию, переправится опять на правую сторону р. Гассан-Кала́-чай, выйдет на дорогу, по которой пойдет наша кавалерия и будет следовать за нею, чтобы поддержать ее. При таком движении пехота сделала бы небольшой крюк и отстала бы от нашей кавалерии около двух верст, но кавалерия могла не уходить слишком далеко и поджидать пехоту по мере надобности. В сущности, по расположению путей и местности, при таком движении пехота во все время наступления на укрепленный лагерь оставалась на одной высоте с нашей кавалерией и на ее правом фланге, а после поворота налево становилась за ней. Но такое наступление пехоты прямо на укрепления было необходимо: без него, выдвинутые из турецких укреплений артиллерия и башибузуки, при движении нашей кавалерии мимо правого фланга турок, беспокоили бы ее непременно в правый фланг; пехотные стрелки и орудия могли держать их в отдалении. По выходе на путь отступления Вели-паши, или по сближении с ним, действия зависели от обстоятельств и предприимчивости начальника. И мы и неприятель становились в решительное и крайнее положение друг к другу. Но я полагаю, что не было особой надобности князю Дондукову-Корсакову поступать под команду генерал-майора Суслова. Имея уже приказание обойти турок, он имел право действовать как отдельный начальник, независимо и самостоятельно, и, получив в подкрепление своей кавалерии кавалерию Эриванского отряда, мог идти на путь отступления их. Подчинение могло только стеснять его в его действиях на поле сражения.

Полковник князь Дондуков-Корсаков провел свою кавалерию позади пехоты и выстроил ее и кавалерию Эриванского отряда на левом фланге пехоты, вдоль по дороге, шедшей правым берегом Гассан-Кала́-чая. Между тем оставленные наши у Амракума обозы, а также вьюки регулярной кавалерии, по сделанному распоряжению подходили ближе к нам. Обозы эти под прикрытием оставленных с ними казаков должны были выйти на дорогу, по которой будет следовать наша кавалерия и идти по ней, не сближаясь, однако же, с кавалерией, а подвигаясь медленнее и держась против пехоты, так чтобы соединиться с ней, когда она, делая обходное движение, после наступления выйдет опять на ту же дорогу. Когда все это было устроено, пехота и кавалерия тронулись одновременно по двум назначенным им направлениям.

В начале пути своего обходного движения наша кавалерия проходила в расстоянии пушечного выстрела от неприятельских орудий, выдвинутых с регулярной кавалерией из укрепленного турецкого лагеря. Эти орудия тотчас открыли по нашей кавалерии огонь. Князь Дондуков-Корсаков, в продолжение следования, выдвигал вправо бывшую с ним донскую № 7-ю батарею; и она перестреливалась с турецкой артиллерией до тех пор, пока наступление нашей пехоты заставило турок отступить. При этом в нашей кавалерии было убито и тяжело ранено 8 человек и несколько лошадей. Наша пехота с шестью орудиями легкой № 7-го батареи, перейдя Гассан-Кала́-чай, которая была также везде удобопроходима вброд, имея впереди цепь стрелков и штуцерных, в прежнем порядке быстро пошла вперед на с. Керни-кёй; штуцерные производили огонь, артиллерия, выезжая рысью вперед пехоты, снималась с передков и стреляла по неприятельской кавалерии. Турки обратили огонь своих орудий против нашей пехоты, но когда мы прошли за с. Керни-кёй и сблизились с ними, то вся их кавалерия и выдвинутые с нею пять орудий снялись с своей позиции, начали поспешно отступать в укрепленный лагерь и вскоре скрылись от нас за возвышенностью, на которой стояли. Тогда наши шесть орудий, под прикрытием застрельщиков, выехали во весь карьер вперед, снялись с передков на том самом месте, где стоял отступивший неприятель и откуда местность была уже совершенно открыта и видна до самых укреплений, и открыли частый огонь. Турецкая кавалерия и орудия скакали по дороге во весь карьер прямо в ворота, устроенные в укреплениях лагеря, и столпились в них. Наши ядра и гранаты, сосредоточенные по дороге в ворота, били их в тыл и, можно сказать, вбивали и вгоняли в укрепление. У турок, вероятно, была здесь порядочная потеря. Часть регулярной их кавалерии и все башибузуки бросились мимо ворот вправо, по дну ложбины, разделявшей нас от укрепленного лагеря. Но когда пространство между нами и укреплениями очистилось от турецкой кавалерии, неприятель открыл по нам огонь из орудий, стоявших в амбразурах укреплений. Оказалось, что мы подошли уже довольно близко, около 250 саженей, к укрепленному лагерю турок; их ядра перелетали чрез наши орудия и пехоту и ложились далеко позади нас. Впрочем, наша пехота была прикрыта возвышенностью, на которой стояла наша артиллерия. Турки стреляли очень дурно и ядра их не сделали нам почти никакого вреда. После этого наша кавалерия следовала уже безопасно; ядра из укрепленного лагеря не долетали до дороги, шедшей по правой стороне Гассан-Кала́-чая.

Местность, на которой находились мы и были построены неприятельские укрепления, состоит из волнообразных и отлогих покатостей, отходящих к северу от Карча-базара, перерезана лощинами и оврагами, и в ряду общего склона к Гассан-Кала́-чай имеет отдельные вершины. На одной из таких возвышенностей были устроены турками укрепления. Они командовали нашей позицией. Вправо от нас и ближе к укреплениям возвышалась другая небольшая горка, командовавшая турецкими укреплениями. Начальник отряда послал туда штуцерных, которые открыли огонь по турецким укреплениям и по толпам башибузуков, стоявших правее нас в разных местах, в углубленных ложбинах; башибузуки тотчас убежали за левый фланг укрепления. Впрочем, эти движения штуцерных только задержали наше дальнейшее движение. Все поле было чисто. Я отправился с штуцерными, и пока они стреляли, осмотрел с горы в зрительную трубу всю внутренность турецких укреплений, видимых хорошо и простым глазом. Укрепления имели глубокий ров и высокий бруствер с крутыми покатостями, выложенными дерном, подобно укреплениям у Сурб-Оганеса. С фронта и с флангов был устроен сплошной бруствер с выступами, вооруженными орудиями; тыл был прикрыт небольшими отдельными укреплениями, от которых местность склонялась в противоположную сторону к Гассан-Кале. Турецкая пехота стояла растянутой вдоль вала с фронта и флангов, держа ружья на верхней покатости его, видимо, готовая открыть батальный огонь, если бы мы стали штурмовать укрепления. В некоторых местах стояли в резерве пехотные колонны с артиллерией; регулярная кавалерия находилась внутри, а вся иррегулярная вне укрепления, обе близ левого фланга, откуда они могли атаковать нас в правый фланг, если бы мы пошли на приступ. На глаз можно было определить, что численность неприятеля простиралась, сходно с показаниями, до 15-ти тысяч. Вдали, за укреплениями по дороге к Гассан-Кале виднелась большая пыль, показывавшая, что Турки отправили уже назад свои тяжести. Было бы неблагоразумно штурмовать такие укрепления, подымаясь в гору не только нашими тремя батальонами, но и бо́льшим числом войск, неблагоразумно в сто раз более, чем зайти Туркам в тыл. Между тем Турки продолжали стрелять из орудий так же неудачно, как прежде; все ядра и гранаты их летели над нашими головами и падали позади нашей пехоты. У нас оторвало ногу одному рядовому Ширванского полка, умершему в тот же день. Вскоре пехота начала обходное движение, провожаемая безвредными выстрелами турецкой артиллерии. Сначала прошли несколько назад по большой дороге к стороне Керни-кёя, потом поворотили по лощине, скрывавшей нас от неприятельского орудийного огня, к р. Гассан-Кала́-чай, по направлению на кавалерию, перешли эту реку вброд, вышли на дорогу, по которой следовала кавалерия, соединились с прибывшими уже обозами, сделали непродолжительный привал, впрочем, совершенно напрасно, и продолжали движение за нашей кавалерией, находившейся впереди нас около двух верст.

В продолжение описанных действий пехоты князь Дондуков-Корсаков подвигался вперед и остановился у д. Сюлюи против правого фланга и даже тыла турецких укреплений, так же близко к Гассан-Кале, как и неприятельский корпус. Отсюда он мог действовать, или поворотив вправо на дорогу, идущую от укреплений в Гассан-Калу, или продолжая идти прямо на этот город. Пехота пошла бы за ним. Я полагал, что он поджидает нас, но вышло иначе. Когда пехота после наступления на неприятельские укрепления поворачивала от них для обходного движения, от князя Дондукова-Корсакова прискакал к генерал-майору Суслову ординарец с докладом, что по дороге из турецких укреплений в Гассан-Калу видна большая пыль, и с просьбой разрешить действовать наступательно. Ординарец этот привез князю Дондукову-Корсакову приказание от генерал-майора Суслова: оставаться на месте, но генерал-майор Суслов впоследствии говорил, что он отдал приказание в другом смысле, именно в том, что он не может давать приказаний князю Дондукову-Корсакову, который может действовать сам, как находит лучше. Потом от князя Дондукова-Корсакова прискакал другой ординарец с вопросом, что делать далее – оставаться на месте или стать на ночлег, и привез от генерал-майора Суслова приказание остановиться, где стояли. Я не был личным свидетелем этих докладов и распоряжений, потому что они происходили в то время, когда я с горы осматривал турецкие укрепления; не могу сказать, что и как именно происходило, о чем докладывал князь Дондуков-Корсаков, и что приказывал генерал-майор Суслов, и узнал о всем этом, когда догнал кавалерию. Но полагаю, что князь Дондуков-Корсаков как начальник авангарда главных сил, имевший уже от главнокомандующего распоряжение действовать отдельно, обходя Вели-пашу, и двигавшийся уже с этой целью, мог не спрашивать вторично разрешения действовать, хотя в эту минуту и находился под командой генерал-майора Суслова, а генерал-майор Суслов, отдав для этих действий и свою кавалерию под команду князя Дондукова-Корсакова, получив вторично просьбу о разрешении действовать атакой, мог отвечать положительно приказанием действовать, – потому что именно этими действиями исполнялись известные мне письменные распоряжения главнокомандующего: князю Дондукову-Корсакову обходить турок, а Эриванскому отряду содействовать ему, – и недоразумения или сомнения (я не говорю в успехе) в праве действовать не могло быть. А главное, на действия решились уже, и требования настоящей минуты должны были не напоминать предыдущих распоряжений, а указывать, что следовало делать вперед, вновь, на месте для успеха. На поле сражения отдельные начальники должны брать многое на свою ответственность и решаться делать полезное, иногда даже не дожидая распоряжений начальства. Я не знаю, какие именно приказания отданы главнокомандующим князю Дондукову-Корсакову; не беру на себя решить окончательно этот вопрос и допускаю, что весь этот случай есть один из примеров недоразумений, часто бывающих в военных действиях и происходящих иногда оттого, что доклады и приказания чрез посланных выразятся неточно, не расслышатся и передадутся иначе.

Не зная ничего о происшедшем, я обогнал пехоту, чтобы догнать кавалерию, и, приехав к ней, нашел, что коновязи уже разбиты, маленькие котелки кипели, драгуны и казаки носили из д. Сюлюи вязки сена и торбы ячменя; кавалерия, видимо, расположилась на ночлег. Отыскав князя Дондукова-Корсакова, я спросил его, отчего он остановился; он отвечал с огорчением, что генерал-майор Суслов не позволил ему действовать, и что он провел самый неприятный и тягостный час, стоя на месте и видя, как тянутся неприятельские обозы, не имея права захватить их. Было уже около 5 часов пополудни. Пехота приближалась; вскоре впереди ее приехал генерал-майор Суслов. К нему собрались офицеры кавалерии, многие из старых подчиненных его на Кавказской линии. Начались рассуждения, что нужно делать. Многие офицеры говорили, что лошади не ели почти двое суток, чрезвычайно утомились, теперь полегли у коновязей, и что дальнейшее движение сделает их ни к чему не годными и почти невозможно. Это было справедливо; и люди и лошади сильно утомились. В продолжение двух жарких июльских дней, когда жара доходит до 48°Р, кавалерия князя Дондукова-Корсакова сделала более 120 верст, не расседлывая лошадей и не останавливаясь ни разу для продолжительного отдыха. И в человеке эта жара и усталость производят совершенное расслабление сил. В это время на валах турецких укреплений виднелись войска и знамена; турки, по-видимому, не отступили еще, но было очевидно, что они отправили уже свои обозы и тяжести, и если бы стали отступать при дальнейшем наступлении нашем, то после продолжительной стоянки в укреплениях и налегке стали бы отступать очень скоро, так что можно было предполагать с некоторой вероятностью, что их с трудом догонит наша утомленная кавалерия. Именно с этой-то минуты нужны были бы самые быстрые действия кавалерии, чтобы догнать турок, а потом беспрерывные атаки во весь карьер; одно утомленное следование нашей кавалерии позади отступавших турок не принесло бы большой пользы. Но свежие атаки наших нижегородских драгун и линейных казаков против поспешно отступавшего неприятеля были бы, без сомнения, гибельны для него. Утомление нашей кавалерии и видимое присутствие турок в укреплениях заставляли генерал-майора Суслова решить – остановиться со всеми войсками на ночлег возле д. Сюлюи, где стала уже кавалерия. Если турки не ушли, то, может быть, не уйдут и завтра, эта надежда была единственным обманчивым утешением. Пехота вскоре подошла и была расположена лагерем возле кавалерии. Но чтобы следить за неприятелем и, в случае быстрого отступления его, отрезать у него хотя хвост, был послан полковник Хрещатицкий со всей кавалерией Эриванского отряда, неутомленной и свежей, за р. Гассан-Кала́-чай, ближе к Гассан-Кале и к дороге, шедшей туда из турецких керни-кёйских укреплений. Когда начало смеркаться, в этих укреплениях запылали костры, показывавшие своей многочисленностью, что весь корпус Вели-паши еще на месте. Полковник Хрещатицкий занял на р. Гассан-Кала́-чай хорошую позицию, откуда выслал секреты еще далее, и присылал часто к начальнику отряда казаков с докладом, что все тихо и на пути отступления неприятеля не замечается никакого движения. Это было совершенно справедливо. Многие были убеждены, что турки давно уже отступили и что костры их – обыкновенный обман, употребляемый часто на войне. Когда машина войны приостановится немного, то она останавливается совершенно. Без сомнения, после трудов дня ночью все заснули как убитые, и если бы нас разбудили и сказали, что турки начали отступать, то мы не успели бы протереть себе глаз, сесть на лошадей и выступить, как они были бы уже в Гассан-Кале.

В продолжение разных перестрелок 21 июля мы потеряли до 30 человек тяжелораненых и убитых и несколько лошадей; потеря турок должна быть более нашей.

Утром 22 июля до рассвета в отряд явилась депутация от жителей Гассан-Калы с изъявлением покорности и объявила, что последние колонны турецкой пехоты и орудия прошли мимо Гассан-Калы к стороне Арзерума еще накануне, 21 июля, далеко до захождения солнца, около 7 часов вечера, т. е. около того времени, когда наша пехота расположилась уже лагерем, и что в турецких укреплениях оставались несколько сот башибузуков, которые развели костры и ночью также уехали к стороне Арзерума, держась подалее от нас и ближе к подошве Карча-базара. Эти показания подтвердились и другими сведениями, собранными нами впоследствии. Следовательно, турки могли быть захвачены, или настигнуты, если бы князь Дондуков-Корсаков наступал не останавливаясь или приостановился бы у д. Сюлюи на самое короткое время, тронулся бы от нее на путь отступления неприятеля в то время, когда пехота, после движения на укрепления, подходила к дороге, по которой следовала кавалерия, т. е. не позже 5 часов пополудни, и шел бы уже прямо в Гассан-Калу.

Впоследствии от жителей Гассан-Калы, от пленных и перебежчиков из турецкого войска, я собирал сведения о действиях турок 21 июля. Вот что происходило у них. 18 или 19 июля Вели-паша узнал о нашем движении из Алашкертского санджака прежде всего от какого-то курда, служившего в нашем отряде и уезжавшего тайно для передачи сведений. Потом о прибытии нашем к Кара-Дербенту и о происшедшей здесь перестрелке ему дали знать тотчас же башибузуки, встреченные нами у этого места. Вели-паша немедленно начал отправлять в Арзерум тяжести своего отряда и тяжелую артиллерию; к вечеру 20 июля все это было уже вывезено, и в укреплениях оставались одни войска с провиантом на два или три дня на людях, артиллерия с зарядными ящиками, часть палаток, некоторые менее ценные вещи и обозы для поднятия их. Когда наш отряд 21 июля подошел к Комацору, палатки сняли, что мы видели своими глазами, уложили и отправили вместе с остальными вещами, какие могли поднять, мимо Гассан-Калы прямо к Арзеруму; в укреплениях остались одни войска, готовые для боя или для отступления, как на поле сражения, несколько десятков малогодных палаток, мука, водка и проч., чего не могли взять. Когда наша пехота подошла к укреплениям, мы видели по Гассан-Кальской дороге пыль от последних транспортов, отправленных к Арзеруму. Турки были убеждены, что наша пехота пойдет на приступ. Видя, что мы поворотили налево к р. Гассан-Кала́-чай, они оставались в недоумении, что мы хотим делать; но когда мы, перейдя Гассан-Кала́-чай, после привала пошли по той же дороге на г. Гассан-Калу, по которой шла наша кавалерия, они поняли опасность и наше намерение отрезать им отступление. В рядах их мгновенно распространилось волнение. Паши, которых, говорят, было 5 человек, и миралаи (полковники) бросились к Вели-паше, и все единогласно решили, что надо тотчас отступать. Очевидцы уверяли, что у начальников сильно побледнели и вытянулись лица. Вели-паша отдал приказание отступать, и отступление началось в ту же минуту. Когда наша пехота подошла к д. Сюлюи, вся турецкая пехота, артиллерия, регулярная кавалерия и бо́льшая часть башибузуков были далеко уже от укреплений и быстро шли к Гассан-Кале. Местность между укреплениями и этим городом суха, ровна и открыта, и позволяла туркам идти широким фронтом, не растягиваясь длинной колонной. Пока мы разбили палатки, неприятель был уже близко к Гассан-Кале, который он прошел мимо по широкой равнине, лежащей к югу от города. За Гассан-Калой сделал короткий привал, потом продолжал отступление вечером и ночью, и к утру 22 июля был в 8 верстах от Арзерума на высотах Давабуйну, где и остановился.

По окончании предприятия о нем легче рассуждать, чем до начала рассчитать и устроить его, но во всяком случае успех его зависит, – кроме духа войска, – от предварительных распоряжений, от понятий руководящих ими. Все мнения мои о том, как следовало бы действовать, высказанные перед этим, заключаются в рамке предположения, что кавалерия могла действовать и скакать еще несколько десятков верст. В сущности же, все описанные неудачи действий 21 июля не имеют сами по себе большой важности, потому что все предприятие было устроено неудобно, и неуспех лежал уже в его зародыше, – так как имели в виду, как главную сущность войны, не бой, а маневр обходного движения, и все предварительные распоряжения и расчеты прилаживались к тому, чтобы прежде всего обойти неприятеля, отчего было упущено из виду, что после обхода надо еще неизбежно преследовать и действовать, может быть, упорным боем. Рассчитывая захватить Вели-пашу, я полагаю, трудно было ожидать, чтобы он был так неблагоразумен, чтобы позволил отрезать себя от Арзерума, захватить себя в укреплениях. При бывшем в 1855 году состоянии турецких войск, они более всяких других армий были чувствительны и подвержены страху обхода; убеждение, что его обходят, заставило бы, может быть, отступить и более надежный отряд, чем корпус Вели-паши, отказавшийся от встреч с нами в открытом поле. Поэтому-то, чтобы разбить неприятеля, иногда полезно атаковать его прямо, как придется лучше и как ближе; иначе, желая многого, упустишь все. Часто слышишь мнения, что надо беречь людей и не предпринимать ничего решительного на том основании, что окончательные цели войны могут быть достигнуты одними умными действиями или маневрами, – отчего часто, делая маневры, – упускают цель. В сущности, или не имеют доверия к другим, или забывают старую истину, что боязнь потерять лишние сотни длит войну и влечет к потере лишних тысяч. Без сомнения, неспособный начальник и дурное войско сделают лучше, если ничего не предпримут и будут осторожны, но мы не были в таком положении относительно турецких войск.

Принимая за основание, что благоразумие не позволяло Вели-паше допустить обойти и захватить себя в укреплениях, как совершившийся уже факт, очевидно, что нужно было иметь в виду преследование, настижение и разбитие его на пути отступления, в поле, где для нас было даже более выгодно захватить его, чем в укреплениях, – и что для этого нужна была свежая кавалерия. Сила войск нужна была не для того только, чтобы подойти к неприятелю, а более всего для того, чтобы действовать против него, когда уже сблизились с ним. Кавалерия князя Дондукова-Корсакова, выступив из Тазанлы 19 июля в 4 часа пополудни и прибыв к керни-кёйскому мосту к 12 часам дня 21 июля, сделала в 44 часа около 120 верст, в том числе переход чрез большой Саганлугский хребет, т. е. делала около 3 верст в час, считая без привалов и отдыхов, которые, однако же, необходимы; кавалерия делала их, но кратковременные. И после такого перехода предполагалось еще действовать против неприятеля, т. е. атаковать, повторять атаки неоднократно, сбить и преследовать его, может быть, еще 20 или 30 верст, чтобы достигнуть полных результатов победы. Дело трудное для сил человека и лошади. Поэтому-то действия и были медленны. На поле сражения надо ожидать еще более утомительных движений, чем во время спокойного перехода. Если бы наша усталая кавалерия догнала неприятеля у Гассан-Калы, то, вероятно, должна бы была удовольствоваться захватом хвоста его колонны, – тем более что ко всему предыдущему она не имела права преследовать далее. Неприятельский корпус не был бы разбит наголову, чего мы могли желать и ожидать, ушел бы в Арзерум и мы во всяком случае не достигли бы того, за чем ходили. Нравственное влияние совершенного поражения на поле битвы полезнее нескольких пленных и нескольких отбитых орудий.

Вели-паша стоял еще на месте, когда Эриванский отряд ночевал с 20 на 21 июля на Араксе в 15 верстах от него; он, вероятно, не ушел бы, если бы мы ночевали еще 5 верст ближе к нему, потому что не ушел даже и тогда, когда мы подошли к его укреплениям; он желал воспользоваться ими в ожидании нашей прямой атаки. Следовательно, ничто не препятствовало рассчитать поход кавалерийского отряда так, чтобы он, делая обыкновенные переходы, прибыл, под закрытием Эриванского отряда, на Аракс к этому отряду вечером 20 июля и переночевал бы на одном с ним расстоянии от керни-кёйского моста. Лошади отдохнули бы. Нам оставалось бы до турецких укреплений от 10 до 15 верст; пройдя их рано утром 21 июля, никто не был бы утомлен, и кавалерия князя Дондукова-Корсакова была бы готова для самых отчаянных атак и продолжительных действий. Ничто не мешало подвести нас свежими к неприятелю, а для того выступить ранее или прийти позже. Самое отступление Вели-паши показывает, что было надобно и можно действовать решительно, идти прямо на его сообщения, чему способствовала сама местность, с точной целью боя и продолжительных действий. Мне кажется, не было никакой надобности и никаких причин стараться приблизиться к Вели-паше как можно быстрее. Если рассчитывали, что он уйдет от одного только наступления на него с фронта, то обходное движение не могло уже иметь места, и кроме того, тем более надо было предполагать, что он уйдет, заметив, что его хотят обходить; тем более надо было рассчитывать на одно преследование. Могут сказать, что Вели-паша отступил не перед нами, а потому что знал о приближении главнокомандующего, т. е. что он мог не опасаться нас, был достаточно силен, чтобы драться с нами. Но если он мог не опасаться нас, то ему представлялся самый удобный случай перейти в наступление и разбить нас порознь, когда два отдельные отряда не соединились еще, особенно встретить Эриванский отряд у Кара-Дербента. Он мог бы драться с нами даже 21 июля, не опасаясь прибытия главнокомандующего с главными силами, бывшими позади нас на два дня, и успел бы отступить. Впрочем, это предположение не изменяет того, что случилось, т. е. отступления Вели-паши. Наступление на нас бывшего Ванского корпуса для меня совершенно непонятно. Я убежден, что один Эриванский отряд мог смело зайти ему в тыл. Он отступил от нас и мог быть разбит одними нами. Мы должны были действовать с корпусом Вели-паши, как действует хищный зверь с своей добычей: он подкрадывается к ней тихо и бросается на нее быстро; если она убегает, он гонится за ней сколько достанет сил, до тех пор, пока она обессилет. Повторяю, нельзя было скрыть от Вели-паши движения обоих отрядов и даже самого главнокомандующего, – он всегда мог узнать о них от жителей; также нельзя было ожидать, чтобы он, заметив намерение наше обходить его, не отступил и решился дожидаться прибытия наших главных сил, и потому нужно было рассчитывать не на быстрое приближение к Вели-паше и не на обходное движение, а просто на быстрые действия против него, после того как приблизились; для этого подходить обыкновенными переходами, – по крайней мере по Саганлугскому хребту, – чтобы сберечь силы людей и лошадей для преследования и боя; по достаточном сближении начать действовать быстро, прямо на сообщения, рассчитывая не на обход, а на преследование с боем, которое выгоднее обхода, и, главное, иметь целью преследовать не до Гассан-Калы, а как можно далее, не ближе Арзерума. Чем далее отступали бы турки, тем более расстроились бы они. Чем свежее была бы наша кавалерия, тем сильнее она теснила бы неприятеля боем и атаками, и рассеяла бы его; орудия и обозы достались бы нам не в Керни-кёе, а в Арзеруме, вместе с этим городом. При таких действиях главная роль предстояла кавалерии; пехота могла только, быстро следуя за нею, поддержать ее и принять участие в бое, когда неприятель остановится, или когда наша кавалерия успеет задержать его. Если для этих действий было мало кавалерии князя Дондукова-Корсакова, то я не думаю, чтобы существовали важные препятствия послать ее более. Но самое отступление неприятеля к Арзеруму показывает, что кавалерии было достаточно. Такие действия были бы просты, не заключали бы в себе сложных тактических и стратегических движений, – но были бы более практичны и удобоисполнимы, существенное же достоинство их состояло в том, что они были бы решительны и заключали бы в себе искреннее желание и намерение боя с целью поражения неприятеля. Маневры обходных движений, которые вообще давно уже в большом употреблении, не всегда могут быть полезны и успешны, но очень часто вредны. Кем бы ни был разбит Вели-паша и занят Арзерум, главными силами или авангардом их, но польза этого не была бы потеряна. Я не вижу никакого достоинства в таких действиях, которые имеют одну цель – заставить неприятеля положить оружие без боя; эти действия никогда почти не достигают цели и трудноисполнимы. Такая война есть утопия. После обхода необходимо иметь в виду бой. Если бы все армии сдавались без боя и представляли участь своего отечества сомнительному маневру обхода, то это показывало бы только совершенное падение обществ и трусость, которая отдавала бы нас на жертву варваров. Кто способен сдаться без боя, тот еще легче может быть разбитым, особенно на отступлении. Недаром гром битв и великие военные подвиги имеют чарующее обаяние. Отряды князя Дондукова-Корсакова и Эриванский должны были иметь прямое назначение действовать и преследовать, что, впрочем, не отвергает хороших действий, даже обхода, или еще лучше, прямого движения на сообщения неприятеля; для этого оба отряда были достаточно сильны, но ничто не мешало и усилить их.

Все депутаты г. Гассан-Калы были чистые османлы, которых мы здесь встретили в первый раз как жителей края. Долина Верхнего Аракса и окрестности Арзерума очень плодородны, плодороднее и теплее, чем долина Верхнего Евфрата и Алашкертский санджак, и потому османлы поселились здесь. От армянского селения Юзверана до города Гассан-Калы встречается несколько османских деревень, но армянских селений все-таки более. Бо́льшая часть домов османов построена так же, как и у армян, но их деревни богаче и красивее и в них встречаются небольшие домики в один или два этажа, оштукатуренные, с колоннами и резными наружными украшениями. Кругом деревень видны огороды с огородными овощами, которых почти нет в Баязетском пашалыке. Далее Арзерума, в горах, говорят, опять прекращается население османов: они как завоеватели заняли лучшие долины.

В керни-кёйских укреплениях была оставлена рота Ширванского пехотного полка для охранения разного имущества, брошенного турками как здесь, так и в армянском селении Керни-кёе, заключавшегося в 60 малогодных палатках, нескольких бочонках водки, отпускавшейся нижним чинам, разных мелочах и, главное, в значительных запасах пшеницы. Оба отряда, пехота и кавалерия, выступили от д. Сюлюи в 6 часов утра, и к 8 часам кавалерия прибыла к Гассан-Кале. Депутаты провожали нас и показывали дорогу. Отряд расположился лагерем немного впереди этого города к стороне Арзерума, на равнине правого берега Гассан-Кала́-чай. На основании распоряжения главнокомандующего, мы не имели права идти далее. По общим показаниям, во время отступления Вели-паши 21 июля бо́льшая часть башибузуков, и из них все курды, разошлись по домам или разбежались, но Вели-паша с регулярными войсками стоял на Давабуйну. Палатки их в продолжение дня 22 июля показались на возвышенностях в 30 верстах от Гассан-Калы. Мы были убеждены, что главнокомандующий пойдет на Арзерум, и считали, что Вели-паша не совсем еще ушел от нас. Кавалерия отдохнула, до прибытия главных сил могла отдохнуть еще более и быть готовой преследовать неприятеля энергически еще хотя сто верст, на протяжении которых успела бы догнать и рассеять Вели-пашу, если бы он не остановился в Арзеруме. Для разузнания о Вели-паше генерал-майор Суслов выдвинул кавалерию Эриванского отряда под командой полковника Хрещатицкого верст на 5 вперед, где она стала близ хороших лугов, и приказал разъездам ее проехать далее. Разъезды доходили до подошвы Давабуйну и видели турок и их лагерь.

Неприятель оставил в Гассан-Кале также склады разных вещей: до 400 бурдюков коровьего масла, медную посуду, несколько волов, буйволов и лошадей, до 100 палаток, госпитальное белье, немного медикаментов, красные фески, ветхую одежду, до 200 дурных ружей, ядра, изломанный музыкальный инструмент и многие другие. Главная наша добыча и тут состояла в больших складах пшеницы и менее значительных – ячменя. Часть этих вещей была немедленно роздана войскам авангарда, а часть оставлена для выдачи главным силам, или в ожидании другого распоряжения главнокомандующего, которому обо всем было донесено, и который должен был скоро прибыть с своими войсками к Керни-кёю. Для предупреждения в городе беспорядков внутри его и у ворот был поставлен пехотный караул, а вход в город разрешен только для офицеров и команд нижних чинов, посланных для получения разных продуктов, оставленных турками и назначенных в раздачу войскам, или для своих покупок. Для наблюдения за исполнением сделанных распоряжений я отправился в Гассан-Калу тотчас по прибытии к нему отряда, прямо к мудирю, правителю города и санджака; он не бежал и продолжал исполнять свою должность. Это был сухощавый, болезненный османлы, высокого роста, одетый по-европейски в венгерку, обыкновенные узкие панталоны и сапоги. Он принял нас покорно, предложил кофе и трубок, потом взял ключи, повел показывать оставленные турками вещи, и после исполнял все требования наши и наблюдал за порядком.

Город Гассан-Кала находится на левом берегу реки того же имени, между ней и подошвой гор, командующих им с северной стороны, и окружен каменной старой, дурно построенной и неисправляемой стеной; рва нет. Улицы тесны, неровны и кривы; дома возведены над землей, в один или два этажа, сделаны из нетесаного камня, преимущественно из плитняка, сложенного кое-как неправильно, и не оштукатурены, за исключением немногих домов. На главной улице находятся лавки и базар. С приближением наших войск лавки закрыли, но когда поставили караул и назначили офицера за коменданта, доверенность водворилась и лавки отперли. В них продавались такие же вещи, как в Топрах-Кале, но Гассан-Кала более и красивее этого города и торговля в нем значительнее. От гор, возвышающихся над Гассан-Калою, выдается восточнее и возле самого города до русла реки скалистый уступ, на котором стоят старые белые стены разрушенной гассан-кальской крепостп. Въезд в нее очень крут; тропинка лепится по скалам. Стены высоки, в некоторых местах до 15 саженей; внутреннее пространство очень тесно. Крепость брошена и пришла в разрушение; все жилые строения развалились, остались только наружные стены и башни. Воды в ней нет. Высоты, лежащие с северной стороны, командуют крепостью на близкий ружейный выстрел; она, так же как и Топрах-Кале, не имеет никакого военного значения. Возле самого города на берегу реки находятся обильные минеральные воды и устроены ванны.

Все османы, живущие в долине Гассан-Кала́-чай и Аракса, занимаются хлебопашеством, не кочуют и остаются все лето в своих жилищах. Климат здесь хорош и не требует удаления во время летних жаров на возвышенные места. Хотя в продолжение движений и действий 21 июля бо́льшая часть османов бежали из селений, чрез которые мы проходили, и не успели увезти имущества, но у нас в отряде наблюдали, чтобы жилищ не грабили; для этого во время прохождения войск чрез селение в нем оставляли особую команду, обязанную наблюдать за порядком. Впоследствии, когда османы привыкли к нам, они не бежали из своих жилищ. У Гассан-Калы старшины и другие жители османы из всех окрестных селений, даже от Арзерума, съехались в наш лагерь и просили о выдаче им охранных листов. Им выдали их около полсотни. В каждом листе было прописано, что русским войскам запрещается обижать жителей такого-то селения и брать у них что бы то ни было даром. Получив такой охранный лист, осман уезжал совершенно довольный, призывая на нас благословение Аллаха. Все они говорили, что они не бегут и не боятся нас, потому что знают наше милосердие к г. Баязету и уверены в нашем правосудии и бескорыстии. Между ними нашлись охотники сделаться нашими лазутчиками, и тотчас были посланы в Арзерум и в отряд Вели-паши; они доставили сведения, может быть неверные, но могшие обратиться во вред турецкого войска. Вообще я не заметил, чтобы османы отличались патриотизмом. Окруженные другими племенами и пользуясь владением лучших земель, может быть, сознавая даже свое бессилие и сомнительное положение, они, кажется, стараются только о том, чтобы сохранить свое имущество.

Между тем главнокомандующий шел к Керни-кёю с 19 батальонами пехоты, с кавалерией и артиллерией, артиллерийским парком, подвижным госпиталем и провиантским магазином (состав войск этих мне точно не известен). Получив донесение о деле 21 июля и об отступлении Вели-паши, генерал-адъютант Муравьев обогнал передовую колонну, прибыл пополудни 22 июля к Керни-кёю с одним конвоем и осмотрел керни-кёйские укрепления турецкого лагеря. К вечеру в тот же день прибыл к Керни-кёю первый эшелон пехоты главных сил и остановился лагерем на Гассан-Кала́-чае. На другой день, 23 июля, генерал-майор Суслов получил приказание: всей пехоте и кавалерий князя Дондукова-Корсакова отступить 24 июля к Керни-кёю, у Гассан-Калы оставить только иррегулярную кавалерию Эриванского отряда, которой также отступить скрытно ночью с 24 на 25 июля и соединиться с пехотой; войскам забрать с собой из казенного имущества, оставленного турками в Гассан-Кале, все что могут, а остальное истребить. Одним словом, делались распоряжения к отступлению войск на прежние места, главных сил – к Карсу, а Эриванскому отряду – в Баязетский пашалык. Муку и ячмень раздали войскам, кто и сколько мог взять и поднять; в Эриванский отряд муку взяли также на опорожненные вьюки провиантского магазина. От жителей собрали до 50 арб, наложили на них ружья, палатки, госпитальное белье, разные мелочи, крупу, бурдюки с коровьим маслом и проч., и отправили к Керни-кёю к главным силам, где они были розданы также войскам, а ружья, кажется, отправлены в Александрополь. В Гассан-Кале было очень много пшеницы; истребить ее в одни сутки, как было приказано, оказалось решительно невозможно даже всею пехотой Эриванского отряда; для этого потребовалось бы несколько дней. Зажигать склады было опасно, потому что они находились в городе. Истребление пшеницы принесло бы вред не турецкому правительству, а жителям, преимущественно армянам; у жителей было много хлеба в амбарах, и в случае надобности им велели бы свезти пшеницу снова, в счет будущей десятинной подати. При изобилии земли и урожая эти сборы не слишком разоряли их; башибузуки были для них опаснее правильного сбора. Поэтому после истребления части пшеницы генерал-майор Суслов отдал остальную жителям Гассан-Калы и окрестных селений в вознаграждение потерь, которые они понесли при движении и расположении наших войск в потоптанных полях и истребленных лугах и сене. Он написал об этом объявление к санджаковому начальнику Гассан-Калы, возложил на него распределение пшеницы между потерпевшими жителями и притом выразил уверенность, что она не будет отнята у них и обращена опять в казну, так как она приобретена нами оружием и есть наша собственность, которую мы отдаем жителям. Жителям также объявили об этом; они были очень довольны. Но впоследствии я слышал, что пшеницу отобрали в казну. Всю пшеницу, захваченную в Керни-кёе, истребили войска главных сил.

Лазутчики и армяне показывали, – и это впоследствии подтверждалось всеми сведениями, получавшимися нами в продолжение кампании 1855 года в здешних местах, – что жители Арзерума ожидали нашего прибытия, решили не защищаться, предложили Вели-паше отступить за Арзерум, потому что оборона его повела бы только к разоренью города, и приготовили уже депутацию из почетных мусульман и армян для встречи нас и изъявления покорности. Депутация эта выехала уже из города и находилась в лагере Вели-паши на Давабуйну. Вели-паша был с этим совершенно согласен и, вероятно, доволен, понимая лучше других невозможность противодействовать нам; он отправил свои тяжести за Арзерум, из которого вывозили уже казенное имущество и выехали консулы враждебных нам государств, или выслали пока свои семейства по дороге на Байбурт и Трапезонт; в отряде Вели-паши лошади не распрягались, и все было готово к немедленному отступлению, только что мы тронемся вперед от Гассан-Калы. Иначе не могло быть. Вели-паша не мог держаться против нас на Давабуйну, еще более чем у Керни-кёя, потому что на Давабуйну не было в это время никаких укреплений; Арзерум также не был укреплен. Укрепления кругом Арзерума и на всех проходах чрез хребет Давабуйну начали строить тотчас после нашего отступления и продолжали строить до поздней осени этого года. Но слабый, численно и нравственно, отряд Вели-паши не мог бы защищать одновременно и город, и горные проходы. Многие из преданных нам жителей потихоньку и настойчиво советовали идти в Арзерум поскорее, чтобы захватить турецкие запасы, которые, говорили они, были громадны, заготовленные для всей Анатолийской армии и других войск, действовавших против нас, на несколько кампаний. Когда 24 июля после полудня мы тронулись в обратный путь к Керни-кёю, жители не верили своим глазам и оставались в недоумении. Сначала они подозревали в этом хитрость. Войска авангарда, отступившие от Гассан-Калы, ночевали против брошенных керни-кёйских укреплений; иррегулярная кавалерия Эриванского отряда отступила туда ночью, не преследуемая Вели-пашой. 25 июля утром все войска выступили в обратный путь, прибывшие от Карса по Карсской, а Эриванский отряд по торговой Арзерумской дорогам, расходящимся у керни-кёйского моста. Эриванскому отряду велено было пройти в этот день до с. Дали-бабы, т. е. 35 верст, чтобы отстранить возможность преследования его Вели-пашой, который, однако же, считал, вероятно, благоразумнее оставаться на месте и без сомнения благословлял Аллаха и Магомета, спасших его от большой опасности; его палатки на Давабуйну виднелись нам почти на всем пути до Юзверана, и блестя на солнце, казались улыбающимися от радости. Чтобы не утомлять войска большим переходом в жаркий день, Эриванский отряд, пройдя около 20 верст, остановился ночевать на реке Чичикрак.

Об этих действиях много говорили и рассуждали, рассуждают и будут рассуждать в армии по сознанию, что в них заключалась большая важность; вероятно, о них останутся и записки. Полезно было бы печатать их скорее, потому что разные мнения и рассказы очевидцев могут вызвать опровержения и разъяснить истину для общей, хотя будущей, пользы. Я не смею думать, что мои мнения неопровержимы; но, как очевидец бывших происшествий, знакомый с краем и с ходом дел, имею свое убеждение, которое решаюсь высказать. Движение к Арзеруму возбудило общую радость в наших войсках, как блокировавших Карс, так и Эриванского отряда. Эту радость было бы несправедливо объяснять одним простым желанием путешествовать и видеть любопытные нравы и живописные места; во многих радостях народа есть глубокое чутье и логика здравого смысла общественного мнения: желания есть голос нашей натуры, призыв нашей пользы, – хотя, впрочем, не всякий имеет право и силу исполнять эти призывы. Принимая в основание два существовавшие уже факта, оба полезные, – блокаду Карса и действия к Арзеруму, я полагаю, что действия к Арзеруму и гораздо далее были не менее важны, чем блокада Карса; о возможности их одновременно я скажу после. Последствия показали, что занятие Арзерума не следовало откладывать до будущей кампании по пословице – «куй железо, пока оно горячо». Но вообще действия на центральную Азиатскую Турцию имеют в моих глазах бо́льшую, более чем военную, важность. Что значит осада и блокада турецкой крепости, хотя гарнизон ее состоит из разбитой турецкой армии, когда мы могли одним нашим появлением, одним разумным и просвещенным действием, без большого усилия войск, перевернуть всю Азиатскую Турцию вверх дном?.. Турецкая армия заперлась в крепость, не существовала для края, отказалась от самостоятельности, следовательно, она не должна была быть целью войны. Ее все равно что не существовало, и нам следовало только стараться оставить ее в этом состоянии оцепенения по возможности с меньшими для себя трудами, с меньшей тратой своих сил, т. е. оставить для блокады (я не говорю здесь о возможности раннего штурма, как о предположении необъясненном) самое меньшее, необходимое число войск, а с остальными действовать далее. За неимением, или при ничтожестве турецких войск, избегающих боя, целью войны должно было быть занятие нами наибо́льшего пространства края, изгнание из него турецких властей, лишение тем турецкого правительства доходов, рекрут и вообще средств продолжать войну и, главное, перевороты в этих областях, что имеет беспредельную будущность и общечеловеческую пользу.

Что для блокады Карса могла быть оставлена только часть нашей армии, это доказывается уже тем, что при движении главнокомандующего с 19-ю батальонами и с сильной кавалерией к Керни-кёю войска, оставленные для блокады Карса под командой генерал-лейтенанта Бриммера, были достаточны для этого: карсский гарнизон не решился идти против них в поле, так же как и против всей нашей армии. Генерал-лейтенант Бриммер сделал даже близкое к укреплениям его наступление для рекогносцировки; потеря при этом нескольких десятков или сотни людей не доказывает ничего особенного, кроме того, что турки все-таки не решились выйти из Карса для атаки нас в поле. Если предположить, что уменьшение войск, блокирующих Карс, ослабляло блокаду и длило оборону, то, с другой стороны, блокада и оборона длились и без того все лето, – а настоящая блокада заключалась, – как видно даже из действий наших блокировавших войск, – не в содержании ими густых цепей кругом крепости, а в истреблении или захвате, кругом Карса, пунктов с запасами продовольствия и разогнании турецких отрядов, намеревавшихся провезти продовольствие в Карс. Из этих отрядов последний, почти единственный и важнейший, был корпус Вели-паши, а из пунктов самый главный – Арзерум, средоточие управления всей Анатолией и склад военных запасов, откуда направлялись и исходили все распоряжения и пособия осажденной турецкой армии. С этой точки зрения, защита Карса длилась именно от того, что под ним оставалась вся наша армия. Она утомлялась только службой строгого содержания цепей, а кругом ее существовали все турецкие власти, формировавшие партии с транспортами провианта и тайно направлявшие их в Карс. При сознании и знании всего ничтожества и малочисленности турецких войск, бродивших робко в отдалении от Карса и успевавших, может быть, иногда провезти в Карс тайно, как контрабандисты, несколько вьюков провианта, – блокада Карса всей русской армией могла казаться потерей времени и сил и отречением от своего превосходства. Русская армия и еще после побед 1854 года превосходила численностью турок, потерпевших уже неоднократные поражения, и была так сильна, по расчету цифр и относительной численности и положения по сравнению с 1854 годом, что, мне кажется, нельзя не быть убежденным, что ее было напрасно и слишком много всей для блокады Карса.

Было полезно пройти по краю на далекое пространство кругом Карса, чтобы разрушить и разогнать все существовавшие турецкие управления и власти; это не могло бы встретить затруднения, потому что турецкие войска вне Карса были совершенно ничтожны. Занятие Арзерума было необходимо для овладения скорее Карсом. Карс блокировался бы именно в Арзеруме, потому что в нем мы овладевали главными запасами турецкой армии и уничтожали главную центральную власть. С занятием нами Арзерума все отдельные отряды турецких войск, рассеянные кругом Карса и состоявшие из иррегулярных войск, башибузуков, набиравшихся на скорую руку по распоряжению арзерумского начальства, должны были бы удалиться к морю, но они вернее рассеялись бы по домам. Их нужно было преследовать и разгонять; с уничтожением властей, которые формировали их, они не возникали бы более. Состояние Азиатской Турции таково, что с уничтожением кругом Карса турецких властей Карс остался бы один, почти в чужой земле; гарнизон его потерял бы всякую надежду на помощь и на подвоз провианта, и действительно, его неоткуда было бы ожидать; это имело бы на него непременно нравственное влияние и содействовало бы, вероятнее, не к продолжению обороны, а к скорейшей сдаче. Жители говорили, что несмотря на строгую блокаду, в Карс провозился понемногу и потихоньку провиант; пружина всех этих действий находилась в Арзеруме.

Наши действия должны были иметь целью не один корпус Вели-паши, но Арзерум и весь край. Для действий собственно против Вели-паши достаточно было одного Эриванского отряда или немного усиленного, а для занятия Арзерума и дальнейших действий до Трапезонта и в другую сторону было бы достаточно десяти или двенадцати батальонов до тех пор, пока в Азиатскую Турцию высадились бы европейские войска, которые может быть потребовали бы против себя других действий. Отделение от нашей блокирующей армии 10 батальонов, пропорционально артиллерии и немного кавалерии, не ослабило бы блокаду, – если бы ограничились непременно блокадой, – и не могло быть причиной, чтобы турецкая армия решилась выйти из Карса и могла разбить нас. Эти 10 батальонов, преследуя Вели-пашу не до Гассан-Калы, а на 10 и более переходов, непременно рассеяли бы его корпус; он рассеялся бы понемногу от быстроты отступления, а если бы решился остановиться, то был бы разбит. Сомнения в этом не может быть. Для занятия Арзерума после таких действий было бы достаточно пяти или шести батальонов, и они вместе с тем прикрывали бы блокаду Карса. Такое прикрытие блокады в долине Верхнего Аракса, по указанию самой необходимости, впоследствии было поручено одному Эриванскому отряду в составе четырех батальонов, и он оказался достаточным против того же Вели-паши, который вторично отступил еще раз от одного Эриванского отряда. Если личные распоряжения самого главнокомандующего были необходимы и при блокаде Карса и при занятии Арзерума, то для занятия последнего города было полезно пожертвовать еще 5 или 6 дней, нужных для следования от Керни-кёя к Арзеруму и обратно к Керни-кёю; в эти 6 дней и без нескольких батальонов блокада Карса не могла быть расстроена.

Занятием Арзерума мы отрезывали весь Курдистан от влияния турецкого правительства, овладевали несколькими пашалыками, могли распространить свои действия далеко, потрясти в основании владычество османов в Азии и употребить все средства края в свою пользу. Тогда, – если бы Карс пал даже зимой (чего, однако же, нельзя предполагать, – с занятием Арзерума он пал бы непременно ранее), занятие Арзерума давало нам средства содержать блокирующие войска турецким провиантом и фуражом, и пользоваться всеми средствами края как в продолжение блокады, так и для будущих действий. Занятие Арзерума обеспечивало наши границы Эриванской губернии, и еще более делало достаточным против грабежей курдов два батальона, оставленные в Баязетском пашалыке. Если бы мы не овладели в 1855 году Трапезонтом, то, захватив ближайшие к нему турецкие области, лишили бы неприятельские армии, действовавшие в Крыму, больших средств, потому что нам было известно чрез караваны, что из Трапезонта вывозили в Крым вьючных лошадей, порционный скот и муку: это естественно, возможно, и даже вероятно было так, потому что мы видели своими глазами богатство края скотом и провиантом, и союзники должны были пользоваться таким близким местом, как Трапезонт. Занятие Арзерума и края по возможности далее его, особенно же действия на разноплеменные народы Азиатской Турции с целью разрушить турецкую власть, должны были встревожить союзников, особенно англичан, для которых Малая Азия и вся Турция нужны в настоящем своем состоянии, и могли заставить их отделить и послать в Азиатскую Турцию не одни турецкие войска под начальством Омер-паши. Вообще, чем более были бы блестящи и громки наши успехи в Азии, тем более они имели бы влияние на нравственное состояние и на численную силу обеих враждующих сторон в Крыму и успешную оборону Севастополя, или другие действия. Могут сказать, что мои предположения наших успехов есть фантазия; к сожалению, действительно, они только мечта, и предположения вообще никогда почти не исполняются вполне. Но эту мечту внушают нравственная сила и доблесть русского войска, и она стоила того, чтобы осуществить ее хотя наполовину. При этом нельзя не вспомнить, что если б Вели-паша был разбит Эриванским отрядом у Сурб-Оганеса, то, вероятно, вместе с обложением Карса был бы занят нами и Арзерум, остававшийся тогда совершенно открытым.

При следовании обратно чрез армянские селения, лежащие в долине Аракса, мы узнали тайно, что у жителей находится еще много турецкого казенного провианта. Хотя они скрывали его, но из расспросов мы узнали, что это был провиант, следуемый с жителей в десятинную подать, назначенный прежде для отвоза в Карс и оставшийся не отвезенным по случаю обложения этой крепости нашими войсками. Теперь нам некогда было разузнавать о том подробнее; даже впоследствии розыски могли повлечь к наветам и неудовольствию жителей; но и после мы убедились, что в крае, по крайней мере в долине Аракса, осталось много провианта, который был приготовлен для отвоза в Карс с начала этого года.

29 июля отряд прибыл к с. Зейдкану и соединился с остававшимися здесь войсками и обозами. В отсутствие наше, в Баязетском пашалыке было все спокойно, особенных происшествий не случилось. Но до полковника Сакена доходили слухи о сборе партий курдов за Алла-Дагом, кроме того небольшие шайки их крали изредка у армян Алашкертского санджака по несколько штук волов, что случалось и прежде. Вскоре по прибытии нашем к Зейдкану получены были донесения из Сурб-Оганеса от майора Кореницкого и из Баязета от войскового старшины Костина, что партии курдов показываются из ущелий Алла-Дага. Одна из таких партий пробралась даже в Эриванскую губернию и украла несколько рогатого скота, другая напала на наших милиционеров на Арзерумской торговой дороге и имела с ними перестрелку. Из Баязета сообщили, что в Ван приехал со значительным конвоем какой-то чиновник и собирает рекрут. Лазутчики и жители говорили, что между курдами, живущими за Алла-Дагом, ездят турецкие офицеры и возбуждают их к действиям против наших войск на наших сообщениях в Баязетском пашалыке. Хотя существенной опасности не было и нельзя было ожидать, но вероятно, что турецкие арзерумские начальства желали произвести беспорядки на наших сообщениях, особенно во время действий наших к стороне Арзерума. Для нас было полезно потушить эти действия в самом начале, чего пока можно было достичь одним появлением наших войск за Алла-Дагом, и тем внушить страх беспокойным. До курдов, очевидно, поздно дошли сведения о движении нашем к Керни-кёю и о возвращении оттуда: они начали шевелиться, когда мы воротились в Алашкертский санджак; неожиданное появление наших войск за Алла-Дагом должно было произвести сильное впечатление. Мы постоянно старались привлекать курдов ласковым обращением, это наконец могло им внушить мысль, что мы боимся их и заискиваем их дружбу; продолжительная доброта, хотя бы соединенная с справедливостью и бескорыстием, могла показаться этому дикому хищническому народу слабостью и внушить ему желание попробовать сесть нам на плечи. На Востоке страх необходим, как вообще везде против полудикого человека, который не ограничивается одним желанием пользоваться спокойно своим честным трудом, а желает более легкого и скорого обогащения отнятием чужой собственности, и наклонен к насилию. В курдах мы не видели религиозного фанатизма, ни преданности к турецкому правительству; видели, напротив, нелюбовь к нему, и только хищнические наклонности. Между отдельными обществами не было крепкой народной связи, и мы могли рассчитывать, что, наказав для примера строго за хищничества какое-либо одно виновное общество, тем не вооружим против себя остальных, – и это оказалось основательно. Что касается вообще до религиозного фанатизма мусульман, то мы на месте видели не его, а то, что служит основанием ему: материальные преимущества, особые права, власть и корысть. Этот фанатизм, эта идея мусульман есть условный знак, знамя, название, только имя для общих материальных выгод, господства и владычества.

Немедленно по возвращении к Зейдкану полковник Хрещатицкий был направлен 1 августа с 1000 человек кавалерии вниз по долине Евфрата к г. Мелезгирду, и ему было приказано: послать оттуда сильные разъезды к Бергерам и к Ванскому озеру, показаться на бо́льшем пространстве; если узнает о сборе курдов, то рассеять их; собрать сведения о состоянии края и о духе жителей; из Мелезгирда пройти к Патносу; повернуть оттуда к южному склону Алла-Дага, чтобы прорезать все пространство, населенное курдами, между этим хребтом и Ванским озером; выйти обратно на торговую Арзерумскую дорогу чрез Диадин или Хамур, где окажется удобнее, и возвратиться к отряду; при этом с мирными жителями обращаться дружелюбно, успокоить их и стараться приобрести их доверенность. Для поддержания этого движения в то же время были направлены войска, не ходившие к Керни-кёю: из отряда и Караклиса в Хамур 5-й батальон Тифлисского егерского полка, по торговой дороге до Баязета 1½ сотни кавалерии, и из Сурб-Оганеса в ущелья Алла-Дага две роты 5-го батальона Мингрельского егерского полка. Частям войск, находившимся в Баязете и Сурб-Оганесе, было приказано, чтобы они вообще были готовы поддержать это движение, если где встретят партии курдов.

Случилось, что когда все эти войска тронулись, курды в числе около 300 человек отправились из-за Алла-Дага на Арзерумскую дорогу. 2 августа одна рота 5-го батальона Мингрельского егерского полка заметила партию курдов в нескольких верстах от Сурб-Оганеса, близ д. Ташлы-чай, погналась за ними и пустила в них несколько пуль. Курды скрылись в ущельях, но поворотили опять на Арзерумскую дорогу к стороне Караклиса, вышли на нее у д. Гюлясор и неожиданно встретились с 1½ сотни кавалерии, посланными из отряда. Между курдами и этими 1½ сотни завязалась перестрелка, на которую поспешила и рота, встретившая курдов прежде у д. Ташлы-чая. Курды бежали, преследуемые на некоторое расстояние нашей кавалерией. На другой день, 3 августа, штабс-капитан Гурский с этими 1½ сотни и 5-й карабинерной ротой Мингрельского егерского полка отправился в Алла-Даг, в поиск за партией, появившейся вчера на Арзерумской дороге, ходил по ущельям целый день и узнал, что курды ушли домой, получив сведения, что русские находятся в среде их жилищ около Ванского озера. В ночь с 4-го на 5-е жители дали знать, что другая партия курдов в 100 или 150 человек идет с востока на запад горами мимо Диадина в армянскую д. Джуджан, в намерении будто бы отогнать у нее скот. Штабс-капитан Гурский в ту же ночь обратился к этой партии, на рассвете встретил ее недалеко от Джуджана и напал на нее. Курды тотчас рассеялись, были преследованы несколько верст и потеряли несколько раненых и 4 человека пленных. После этого за Диадином и близ Баязета никого не было встречено; курды ушли в свои дома за Алла-Даг.

Между тем полковник Хрещатицкий с 1000 человек кавалерии и 5-м батальоном Тифлисского егерского полка прибыл 2 августа в г. Хамур, оставил здесь пехотный батальон, а с кавалерией того же числа продолжал следовать к г. Мелезгирду. Дорога идет левой стороной Евфрата; за Хамуром на первых 10 верстах удобна, но далее, переваливаясь чрез последний уступ Алла-Дага, упирающийся в Евфрат, превращается в горную тропинку. В 20 верстах не доходя Мелезгирда кавалерия вошла в кочевья общества Сепики, старшина которых, Дарвиш-ага, был родной брат Розго-аги, находившегося в это время в отряде Вели-паши и командовавшего курдами в деле 21 июля у Керни-кёя. Курды встревожились и хотели бежать, но полковник Хрещатицкий успокоил их. К нему явились тотчас Дарвиш-ага и другие почетные старшины и рассказали, между прочим, что до них дошли слухи чрез турецкие начальства, будто русские были разбиты, – наш отряд у Керни-кёя 21 июля, а главные силы у Карса; но они разуверились в этом, видя наши войска среди своих кочевьев. От с. Гассан-паша до г. Мелезгирда дорога делается опять хороша. В Мелезгирд полковник Хрещатицкий прибыл 3 августа. Курды и здесь испугались, но, успокоенные, остались на своих местах. Начальника Мелезгирда, сына Розго-аги, не было дома, он уехал в г. Муш по случаю сбора курдов в отряд Вели-паши, вместо разбежавшихся. Курды говорили, что они неохотно идут в отряд, что формирование из них башибузуков будет неуспешно и что они хотели бы жить с русскими в мире, но турецкие начальства требуют, чтобы они шли в службу. Мелезгирд, главное место Мелезгирского санджака, имеет до 60 домов курдов и до 50 домов армян, так же построенных, как и в других здешних местах. Селение окружено обширной полуразвалившейся каменной стеной; между ней и домами находится большое пустое пространство, показывающее, что Мелезгирд был когда-то населен гораздо более, чем теперь; с восточной стороны находится разрушенный каменный замок. 4 августа рано утром полковник Хрещатицкий выступил к городу Патносу, дав знать полковнику Сакену, чтобы он с двумя ротами выдвинулся по дороге к этому городу до урочища Сулейман-Кумбека, для поддержания его кавалерии, на всякий случай. В Патносе жил главный старшина гейдеранлиского племени, Гейдер-хан, который, узнав о приближении нашей кавалерии, бежал к стороне Вана, но жители Патноса остались на месте и выехали навстречу нашей кавалерии, потом вывезли все необходимое для нее, сено, ячмень, чуреки и баранов, и были очень удивлены, когда им заплатили за это назначенную ими цену золотом. Патнос так же населен, как Мелезгирд, курдами и армянами, но не имеет никаких стен и укреплений, и есть не что иное, как обыкновенное здешнее селение, хотя считается главным местом Патносского санджака. Вообще было замечено, что в Мелезгирде и Патносе армяне встречали нас более осторожно, чем в северной части Баязетского пашалыка, и избегали всяких сношений с нами. Вероятно, благоразумие требовало с их стороны бо́льшей осторожности; по удалении нашей кавалерии они могли тотчас поплатиться за выказанную нам преданность. К утру 5 августа полковник Хрещатицкий выступил к ур. Сулейман-Кумбеку, куда и прибыл 6 августа, соединился с двумя ротами полковника Сакена и 7 августа возвратился в отряд к Зейдкану.

Это движение принесло ту пользу, что между курдами после того несколько времени не собирались значительные партии, а появлялись мелкие шайки воров. Мы вскоре узнали, что оно встревожило курдов, служивших в отряде Вели-паши, и самые арзерумские власти. Розго-ага и часть тех курдов, которые оставались еще в отряде Вели-паши, уехали домой на некоторое время под предлогом, что русские угрожают их жилищам. В Арзеруме придавали этому движению особенную важность: там подозревали, что мы хотим действовать на Большой Курдистан, только что успокоенный после восстания Эзданшира, и поняли, что обратив внимание на курдов, мы можем наделать туркам гораздо более вреда, чем они нам, беспокоя нас на наших сообщениях. У нас сделалось спокойно по-прежнему. Но донесение генерал-майора Суслова о принятых им мерах для предупреждения дальнейшего влияния турецкой власти на курдов и о полезном результате движений наших войск, охватывавшем Алла-Даг, обратило на себя внимание главнокомандующего. Генерал адъютант Муравьев около 20 августа предписал генерал-майору Суслову обратить особенное внимание на недружелюбное расположение, которое начинают обнаруживать к нам курды, стараться открыть действительные причины этому, а равно лиц, возбуждавших неприязненные движения в куртинских обществах; употребить меры привлечения взволнованного населения на нашу сторону и схватить, если можно, турецких офицеров и чиновников, находящихся между курдами и возбуждающих их против нас. Для действий по всем этим предметам был командирован в Эриванский отряд штаб-офицер, которому была дана от главнокомандующего особая инструкция. Генерал-майор Суслов старался успокоить главнокомандующего и отвечал ему, что волнения уже кончились, не имели никакой особенной важности и происходили не от преданности курдов турецкому правительству и не от религиозного фанатизма, а от воровских привычек их, которыми турецкие власти стараются пользоваться; что курды, кочующие между Алла-Дагом и Ванским озером в числе около 2000 семейств, не опасны даже для одного батальона, оставленного у Сурб-Оганеса; что Большой Курдистан недавно бунтовал и не принимает никакого участия в действиях против нас; что регулярных войск, которые могли бы поддержать хищнические партии курдов, со стороны Вана вовсе нет; что старания только привлечь курдов ласками бесполезно, так как прошедшие действия показали, что только близость и страх наших войск и опасение потерять свои стада заставляют их жить смирно и даже покоряться нам, а наша справедливость и хорошее обращение – быть довольными нашим влиянием и управлением, и, наконец, что было бы полезно наказать жестоко, истреблением, какое-нибудь общество, замеченное в хищничестве, для внушения ужаса остальным. Переписка эта не имела никаких последствий, но мера строгого наказания была исполнена при первом случае.

Вскоре по возвращении из Керни-кёя отряд перешел на р. Шариан, собственно для удобств подножного корма и топлива; на этой реке были обширные луга и мелкий кустарник. С 3 августа мы стояли сначала у куртинского зимовника Мардо-кёй, потом у д. Таву, откуда также перешли немного ниже, по мере того как подножный корм потравлялся. Мы пользовались полным спокойствием. Днем лошади выгонялись, как у Миранка, на подножный корм под прикрытием небольшой части войск, и только на ночь становились на коновязи. Чтобы не утомлять напрасно войска, пехота не содержала цепей ни днем ни ночью; только четыре передовых кавалерийских поста стояли в значительном расстоянии от отряда на отраслях Клычь-Гядука и Драм-Дага, а ночью становилось несколько пар кругом отряда и ездили разъезды.

27 августа генерал-майор Суслов получил предписание, в котором главнокомандующий уведомлял, что он получил сведения, будто бо́льшая часть войск Вели-паши выступила из лагеря на Дава-буйну и проследовала чрез Арзерум к Ольте; но остальная часть еще не двигалась и остается на Дава-буйну в ожидании известий об Эриванском отряде, и потому приказывал двинуться немедленно по направлению к Керни-кёю, налегке, пройти сколько можно, даже на самый перевал Драм-Дага, чтобы, угрожая сообщениям, заставить турок приостановить наступление, но действуя с надлежащей осторожностью и отнюдь не вдаваясь в дело, чтобы не подвергнуться поражению.

Я не думаю, чтоб было полезно вообще для сильного войска, как наше, действовать постоянно угрозами, т. е. отказываться от своего превосходства и избегать боя, и чтобы эта система войны могла произвести ожидаемые последствия при действиях не только против европейских, но и против турецких войск; и турки могут не верить одним угрозам. Отряд Вели-паши и другие мелкие отряды, какие могли быть сформированы арзерумскими властями, могли быть опасны для нас только тем, что могли доставить провиант в Карс. Крайняя необходимость помочь Карсу могла заставить какого-нибудь контрабандиста башибузука решиться на отчаянную меру и попробовать провезти провиант мимо наших войск; и он, пользуясь нашей осторожностью, успел бы провезти его куда следовало. Я уверен, что четыре русских батальона, атаковав неприятеля, значительно сильнейшего, и убедившись, что они не могут разбить его, отступили бы в порядке на поле сражения не только перед турками, но и перед европейскими войсками. Отступление всегда может производиться с боем, отстаивая каждый шаг на поле сражения. Русские войска производили отступления с боем и прежде и в настоящую кавказскую войну, сохраняя порядок и не разбегаясь, выдерживая самые отчаянные натиски неприятеля более грозного, чем турки. При отступлении с боем более всего выказываются блестящие качества нашего солдата, его стойкость и холодная, воздержанная храбрость. Отступление перед Вели-пашой могло быть игрушкой, а не серьезным делом; в его отряд мы могли вцепиться неотвязчиво; нападать, когда он отступает, отступать, когда он наступает, если предполагать, что мы не могли разбить его. Нельзя не пожалеть, что Эриванский отряд не был хотя усилен двумя или тремя батальонами для придания его действиям характера настоящей войны, т. е. боя, и для настоящего наступления на Арзерум.

Отряд выступил на другой день, т. е. 28 августа. Пошли три батальона, шесть орудий и 14 сотен кавалерии; у д. Таву остались один батальон Ширванского пехотного полка, два орудия, одна сотня кавалерии, подвижные парки и госпиталь и все обозы. 30 августа мы переправились чрез Драм-Даг, 31 августа прибыли к Кара-Дербенту и остановились лагерем по южную сторону ущелья. Около 200 человек башибузуков, находившихся в Дали-бабе и наблюдавших за ущельем, скрылись тотчас по приближении нашем. Хотя отряду велено было выдвинуться только на перевал, но на перевале мы были бы слишком удалены от Аракса и не могли не только угрожать дороге, идущей из Арзерума в Карс, но и знать, что на ней делается. Генерал-майор Суслов донес главнокомандующему, что прикрытые ущельем, мы находимся в безопасности быть разбитыми, и можем существенно наблюдать за долиной Аракса, потому что с высот, образующих Кара-Дербент, мы могли наблюдать за турками глазами, не сходя с места. Мы убедились вскоре, что Вели-паша не ушел в Ольту, а стоит: пехота и артиллерия в деревнях близ Гассан-Калы, а кавалерия у Керни-кёя. Отряд его не увеличился. 1 сентября разъезды наши ходили за Дали-бабу и никого не видели. 2 сентября я сделал рекогносцировку с несколькими сотнями кавалерии до с. Юзверана, близ которого стояли на возвышенностях до 1000 человек башибузуков; наша передовая сотня затеяла с ними перестрелку, но башибузуки после нескольких выстрелов отошли и скрылись за Юзвераном. Из сведений, которые нам доставляли лазутчики, жители и персияне проходивших из Арзерума караванов, мы знали, что отряд Вели-паши стоял в деревнях от Гассан-Калы до Керни-кёя, наблюдая дорогу к нам и к Карсу, но 6 сентября нам открылся с Кара-Дербентских высот небольшой лагерь на уровне Гассан-Калы. Жители вскоре сообщили нам, что это кавалерия, отступившая от Керни-кёя и собранная в лагерь, и что пехота Вели-паши отступила к Арзеруму по той причине, что в Арзеруме узнали о движении русского отряда (генерал-лейтенанта Ковалевского) по Ольтинской дороге к Пеняку, где он разогнал небольшой отряд башибузуков. Турки полагали, что мы делаем на Арзерум движение двумя дорогами: Эриванским чрез Керни-кёй и другим чрез Ольту, и потому Вели-паша отошел к Арзеруму и разделил свой отряд: одну часть поставил на дороге с нашей стороны, а другую по Ардаганской, или Ольтинской дороге. Но генерал-лейтенант Ковалевский отступил к Карсу. Турки успокоились с его стороны, и рано утром 8 сентября с высот Кара-Дербента мы увидели в зрительную трубу турецкий лагерь, вновь разбитый на покатостях Дава-буйну.

9 сентября получено от главнокомандующего предписание, в котором он уведомлял, что движение генерал-лейтенанта Ковалевского и происшедшее дело у Пеняка совпадали с движением Эриванского отряда в долину Аракса, что совокупность их должна была встревожить турок, что движение Эриванского отряда достигло предположенной цели, и потому разрешал генерал-майору Суслову воротиться в долину Евфрата, если стоянка у Кара-Дербента невыгодна. Мы обрадовались этому распоряжению, и генерал-майор Суслов поспешил уйти с отрядом, потому что у Кара-Дербента у нас открылась холера, которая, вероятно, завезена была к нам проходившими караванами из Арзерума, где она появилась прежде, а у нас открылась около того же времени, как у жителей Дали-бабы. У жителей сначала показался понос, и они говорили, что это бывает ежегодно в настоящий месяц, т. е. около половины сентября, при переходе от жаров к холоду; но когда смертные случаи стали чаще, узнали, что это холера. 15 сентября мы прибыли на место прежней стоянки к д. Таву, где соединились с остававшимися здесь войсками. Замечательно, что холера продолжалась около месяца в войсках, ходивших к Кара-Дербенту, и не распространялась ни на войска, остававшиеся в Алашкертском санджаке, ни на жителей этого санджака и всего Баязетского пашалыка, хотя войска стояли рядом, и мы имели беспрерывные сношения с жителями. Из всего отряда умерло около 60 человек.

В самый день прибытия к Таву от главнокомандующего получено новое распоряжение. Он писал, что неприятель, расположенный у Арзерума, получил подкрепление и теперь может двинуться от Арзерума чрез Керни-кёй к Саганлугскому хребту или к Ольте, и потому приказывал безотлагательно выдвинуть небольшой кавалерийский отряд на вершины Драм-Дага. Отряд этот должен был наблюдать за движениями неприятеля, и если бы турки действительно двинулись от Арзерума к Саганлугу или Ольте, то Эриванский отряд должен двинуться по направлению к Керни-кёю, чтобы тем отвлечь неприятеля от стороны Карса, но соблюдая все предосторожности, какие были предписаны при предыдущем движении нашем к Кара-Дербенту. Впрочем, сведения об усилении отряда Вели-паши были неверны. С помощью караванов мы имели всегда более верные сведения, чем главная квартира нашей армии, – и знали теперь, что в Арзерум никаких подкреплений не прибыло. В нашем конно-мусульманском полку и бекской дружине служили многие персияне Эриванской губернии, встречавшие в караванах родственников и знакомых: эти всадники иногда переодевались в черводаров и ходили вместе с караванами в Арзерум, где высматривали войско и собирали сведения. Последний переодетый всадник вышел из Арзерума 12 сентября и возвратился в отряд 16 сентября; по его показаниям, в Арзерум не прибывало и не ожидали никаких войск, но было уже известно, что Омер-паша высаживается на берегу Черного моря против Мингрелии. В исполнение предписания, на перевал Драм-Дага были направлены 16 сентября одиннадцать сотен кавалерии под командой полковника Хрещатицкого; они оставались там около месяца. С половины сентября в возвышенных местах холода здесь становятся очень чувствительными, ночью бывают даже морозы. Наши милиционеры, как все здешние жители, зимой носят ту же одежду, которую носят летом, – легкую, не защищающую их от холода; полушубков, в которые была уже одета наша пехота с половины сентября, у милиционеров не было. Во время стоянки на Драм-Даге милиционеры ложились на ночь по несколько человек рядом, прикрывались одной или двумя бурками и кое-как согревались; но продрогшие, они неспособны были ни для какой службы и даже едва ли к личной обороне; если бы турки не зябли так же как они, то могли бы забрать их как охолодевших мух. Здесь лошади нашей милиции также сильно ослабели.

После движения нашей кавалерии в начале августа за Алла-Даг курды жили спокойно, но в половине сентября мелкие партии их начали опять выходить из-за этого хребта и появляться на Арзерумской дороге. Они украли несколько волов у жителей с. Мангасара и у покорных нам курдов, живших между Диадином и Сурб-Оганесом, ограбили мельницу в с. Джуджане, и наконец партия около 100 человек 27 сентября напала на Арзерумской дороге близ д. Гюлясора, между Сурб-Оганесом и Караклисом, на 20 человек наших милиционеров, везших письменную почту из Эривани в отряд. Вместе с этими всадниками ехала небольшая часть каравана, проходившего из Персии в Арзерум, и тут же были сами хозяева каравана, что, вероятно, и побудило курдов сделать нападение в ожидании поживы от богатых персиян. Некоторые милиционеры успели ускакать, другие защищались вместе с персиянами, курды убили 3-х человек, ранили 10, отбили 12 лошадей, оружие, нашу корреспонденцию и обобрали персиян совершенно. По показанию их, они потеряли до 15 тысяч рублей одной звонкой монетой и между вьюками несколько с кирманскими шалями. Один из купцов каравана был ранен пулей в шею навылет, другой в руку. Их привезли в отряд, поместили в подвижной госпиталь и чрез месяц вылечили. От главнокомандующего не получалось ответа на представление о пользе наказания оружием какого-либо общества курдов, занимающегося грабежом, но необходимо было наказать за последнее нападение их на нашу почту и караван. Курды видели, что Карс держался упорно; весть об отбитом штурме распространилась в отдаленные закоулки Турции и могла показывать борьбу сомнительной; мысль об этом турецкие власти поддерживали в крае с большой надменностью. При таком положении дел и при хищнических наклонностях курдов безнаказанность и легкость грабежей могла внушить им бо́льшую дерзость и мало-помалу поднять на ноги и собрать против нас значительные партии. По сведениям, собранным в Баязете, Сурб-Оганесе и Алашкертском санджаке, на почту и караван напала партия курдов Гейдеранлы, живущих в урочище Зиляндаро, Ванского пашалыка, между Ванским озером и Алла-Дагом. Урочище это, самое населенное место за Алла-Дагом, окружено труднодоступными горами, отчего живущие там курды смелы и постоянно занимаются разбоем. Но горы безлесны. Генерал-майор Суслов предписал майору Кореницкому перевести к Сурб-Оганесу под каким-либо предлогом обе сотни кавалерии из Баязета и, взяв их, две роты и всех штуцерных вверенного ему батальона и сотню конно-мусульманского полка, находившихся у Сурб-Оганеса, сделать скрытно движение за Алла-Даг, налегке, без повозок, с одними вьюками и провиантом на 7 дней, напасть на курдов, живущих в урочище Зиляндаро, истребить все, что можно, огнем и оружием, и вообще наказать жестоко для примера и страха другим. Один монах, знавший скрытую дорогу в Зиляндаро, взялся быть провожатым; вызвалось также много охотников из армян, которые горели желанием пограбить хотя один раз курдов Зиляндаро, грабивших их часто; они вооружились и примкнули к нашей милиции. В ожидании движения всего отряда в долину Аракса к стороне Керни-кёя и имея почти всю кавалерию на Драм-Даге, начальник отряда не мог отделить к майору Кореницкому более войск из отряда, находившегося у д. Таву. Впрочем, по общему убеждению, двух пехотных рот было достаточно для действия против одних курдов.

С этой небольшой колонной майор Кореницкий выступил из Сурб-Оганеса 2 октября в 9 часов вечера по дороге к стороне Караклиса; пройдя несколько верст, по указанию проводника своротил влево в ущелья Алла-Дага, шел всю ночь и остановился на привал в скрытом месте у подошвы подъема на главный хребет близ брошенной деревни Азо. Здесь люди сварили пищу и отдохнули. В полдень 3 октября колонна выступила далее, перешла чрез снежный хребет Алла-Дага по горной тропинке, занесенной снегом, к 10 часам вечера спустилась к южной подошве хребта и шла безостановочно до полночи скрытыми местами, не встретив и не заметив ни одного человека. Несмотря на трудности дороги, люди шли бодро и весело. Батальон этот не участвовал в настоящую кампанию 1855 года ни в одном деле и походе против неприятеля, стоял у Сурб-Оганеса, занимался перемолкой пшеницы, отбитой у турок, и над людьми его другие батальоны подшучивали, что они растолстели с турецкого хлеба; всем хотелось побывать в деле и что-нибудь сделать. В ночь с 3 на 4 октября колонна отдохнула в глухом месте ущелья Чекамлер, утром 4 октября сделала еще около 20 верст и вышла наконец на горную отрасль, откуда открылось ей, у подошвы гор, в глубокой и роскошной долине, но в расстоянии еще около 25 верст, урочище Зиляндаро, покрытое цветущей еще растительностью садов, окружавших куртинские деревни. В этот день колонна прошла еще около 20 верст и, не доходя несколько верст до первой деревни, остановилась на ночлег в лощине, в которой была скрыта и отделена от урочища горной отраслью. До рассвета 5 октября майор Кореницкий выступил к селениям, быстро прошел до них и на самом рассвете сделал нападение. Появление наших войск было совершенно неожиданно. Курды выбегали из чадр (палаток) и домов и, не заботясь о спасении имущества, спасались сами, кто мог, на ближайшие возвышенности, преследуемые выстрелами пехоты и кавалерией, которая гонялась за ними врассыпную, била и рубила всех кто попадался. Посередине урочища течет р. Геравен. Майор Кореницкий послал одну роту на правую, а другую роту на левую сторону реки, чтобы истреблять селения, имущества и хлеб, который был уже снят и лежал еще частью в копнах в поле. Кавказские солдаты, ведя подобную войну на Кавказе, мастера́ на такие действия. В одно мгновение пламя обняло все пространство по обеим сторонам Геравен-чая; деревни, стога сена и хлеба запылали; куртинские палатки сносили в кучу и бросали в горевшие строения; ямы с зерновым хлебом и имуществом разрывали, хлеб разбрасывали, имущество, которое нельзя было или не стоило унести, бросали в огонь. В то же время майор Кореницкий послал всю бывшую с ним кавалерию загонять скот, пасшийся на ближайших покатостях. Курды, убежавшие на окрестные высоты, кричали и стреляли, но не решались спускаться и приближаться, удерживаемые штуцерными, которые отдельными кучками прикрывали пехоту. Истребление продолжалось около 3 часов, и в то же время из захваченных баранов и волов жарились шашлыки и варилась говядина в маленьких котелках, которые кавказские солдаты носят на себе. Всего было сожжено 11 деревень, или зимовников, до 300 чард, две мельницы и на них большое количество муки, приготовленной к отправлению, все сено и хлеб, находившиеся в поле и в деревнях. Все более ценное имущество, ковры, посуда и проч., было взято солдатами, казаками, милиционерами и армянами, которые привели нарочно для этого вьючных лошадей. Когда все было кончено, колонна выступила в обратный путь, гоня перед собой несколько тысяч баранов, рогатого скота, ослов и лошадей.

Во время этих действий в некоторых деревиях найдены были изодранные конверты и другие следы нашей отбитой почты. В Зиляндаро было взято в плен несколько курдов; уходя, майор Кореницкий отпустил из них четырех стариков и приказал им объявить курдам, что они наказаны и разорены за частые грабежи их и неприязненные действия против нас, в особенности за нападение на нашу почту, в чем участвовало не несколько воров, а целая сотня, что если они будут продолжать разбойничать, то будут наказаны еще более, для чего придет к ним весь отряд и не оставит у них камня на камне; что за ворами и хищниками должны смотреть все общества и старшины, и что если они будут жить смирно, то мы не сделаем им никакого вреда и не будем обижать их, как мы не обижаем курдов, живущих возле нас в Баязетском пашалыке.

Известие о нападении русских распространилось по соседним долинам и урочищам. Курды спешили со всех сторон, чтобы загородить нам дорогу. Партия в 300 человек встретила колонну в урочище Гюлер, но была прогнана выстрелами шедших впереди застрельщиков 5-й карабинерной роты. Около полночи колонна достигла южной подошвы Алла-Дага и остановилась на ночлег в удобном месте, где могла накормить скот и защитить его. К рассвету к курдам присоединились еще до 500 человек, прибывших из Патноса. Когда утром 6 октября колонна выступила, курды преследовали ее, наседали на хвост и с флангов, бросались в пики издали, стреляли, но действовали вообще робко, не решаясь сблизиться и ударить врукопашную. Перестрелка продолжалась целый день, пока колонна поднялась на вершину хребта; при этом курды, вероятно, понесли потерю, потому что хотя наши солдаты были вооружены еще кремневыми ружьями, но у нас было несколько десятков штуцерных, а у курдов нет вовсе ружей. Перевалившись на северную сторону хребта, майор Кореницкий остановился ночевать тотчас как вышел из полосы снега; курды на северной стороне не преследовали. 7 октября колонна прибыла в окрестности Сурб-Оганеса. Хотя при следовании с перестрелкой трудно было сохранить весь скот, который разбегался, и много скота, особенно отставшего от усталости, было брошено, заколото, сжарено и съедено, но в Сурб-Оганес войска пригнали более 2000 баранов и до 1000 штук рогатого скота, ослов и лошадей. Ходившие с нами армяне пригнали также большое стадо, а захваченное ими имущество в огромном количестве привезли вьюками. Все они из опасения мщения курдов впоследствии ушли вместе с нами в Эриванскую губернию. В продолжение всего похода у нас были ранены выстрелами три человека и несколько лошадей.

Набег этот показал курдам, как нам легко наказать их. Наказание было жестоко, ново и совершенно неожиданно, потому что мы до сих пор обращались в Турции со всеми жителями кротко и милосердо, и курды не знали еще, что мы умеем жечь без пощады и истреблять без милосердия. Они видели, что к ним ходили только две роты, которые, может, сами не зная, куда они идут, сделали около 100 верст в глубину края, перешли огромный горный хребет и угнали безнаказанно порядочное количество скота. Жители Зиляндаро лишились всего своего имущества и понесли большие потери, которые монахи и армяне оценивали в несколько сот тысяч рублей серебром. Армяне Баязетского пашалыка были в восторге от этого происшествия, видя, что мы до сих пор только ласкали курдов, они не были твердо уверены в своем положении и опасались, что мы хотим быть в непременной, безусловной дружбе с курдами. Они увидели, что наказывать и истреблять курдов легко, что они рядом с нами могут сами бить их, – и они подняли головы и сделались смелее. После этого ни одного курда не показывалось на Арзерумской дороге, и на ней водворилась совершенная безопасность до самого ухода нашего из Турции.

Первым следствием набега майора Кореницкого было то, что курды за Алла-Дагом перессорились между собой. Жители Зиляндаро укоряли жителей Патноса и других мест, что многие из них участвовали также в грабежах на Арзерумской дороге, а вся тяжесть мщения русских пала на них одних. Другие отвечали им, что они также участвовали в грабежах еще более и потому не должны пенять на других. Из опасения повторения подобных набегов все Гейдеранлы, жившие ближе к хребту, откочевали к Ванскому озеру. Но здесь сделалось слишком тесно, и потому Али-Ага просил ванского пашу о разрешении переселиться некоторым обществам к Мелезгирду. Паша разрешил, но не просил и даже не предуведомил о том начальника Мелезгирда и старшину тамошних курдов Сепика, Розго-агу, который не состоял в ведении ванского паши и считал себя в праве не слушать его. К тому же, Розго-ага опасался, что приняв к себе курдов, только что наказанных русскими, он навлечет и на себя наше мщение. От этого между Сепики и Гейдеранлы произошел сначала спор, потом драка, в которой был убит сын Розго-аги. Это убийство, требовавшее по здешним обычаям кровомщения, произвело непримиримую вражду между двумя племенами. Кровь полилась; драки, стычки и перестрелки не прерывались; с обеих сторон пало много жертв, и мы в продолжение 1855 и всего 1856 года, пока оставались поблизости Турции, слышали, что Сепики и Гейдеранлы дерутся, а наши курды говорили, что вражда продлится десятки лет.

Кроме этих происшествий, разграбление каравана вместе с нашей почтой произвело большие притязания против нас со стороны Персии. Прежде всего наш генеральный консул в Тавризе писал к начальнику Эриванского отряда, что ограбление персидских купцов на Арзерумской дороге произвело в Тавризе невыгодное для нас впечатление. Тавризские купцы обратились к тамошнему каймакаму с просьбой принять какие-либо меры для охранения на будущее время имущества их, почему каймакам обратился к нашему консулу с вопросом, считает ли он возможным согласиться на то, чтобы караваны были конвоируемы чрез места, занимаемые нашими войсками, персидской вооруженной конницей, а консул просил начальника Эриванского отряда уведомить его, какие он может принять меры для обезопасения прохода караванов, и если находящиеся в распоряжении его воинские средства недостаточны, то как считает удобнейшим устроить конвоирование караванов персидскими всадниками, но присовокуплял, что при теперешних обстоятельствах всякое сознание нашей слабости в местах, близких к Персии, невыгодно для нас.

В этом есть логика; по делу дан был совершенно ложный оборот. Прежде всего, тавризский каймакам должен бы обратиться не к нашему, а к турецкому консулу, так как караван разбили турецкие подданные, вышедшие из тех санджаков, где существовали еще турецкие начальства, а не те, которые изъявили нам покорность и жили на землях, занятых нашими войсками; и нашему консулу следовало бы не сознавать нас виновными, а посоветовать каймакаму отнестись по этому предмету к кому следует, т. е. к турецкому начальству. В сущности, мы не были слабы и не должны были огорчаться, что сами турки чрез курдов вредят торговле англичан и французов. Генерал-майор Суслов отвечал нашему генеральному консулу в Тавризе и донес о том главнокомандующему, что за беспорядки, делаемые турецкими подданными, должно отвечать турецкое правительство, которое имеет возможность приказать своим курдам жить смирно и не грабить хотя персиян в караванах, которых легко отличить от нашей милиции; что отряд занят военными действиями и не может раздробляться по сотням для конвоирования караванов, которых проходит очень много и которые такими конвоями не могут быть даже спасены, если турецкое правительство намерено действовать враждебно против персиян; что давая конвой, мы возьмем на себя ответственность за беспорядки, делаемые турками, и что в сущности мы конвоировали бы товары враждебных нам народов; что же касается собственно до нас, то курды за разграбление нашей почты наказаны жестоко, и собственно для нашей безопасности в Баязетском пашалыке на дороге стоят достаточные части войск, присутствие которых, впрочем, может быть полезно и для караванов; и так как турецкие подданные могут и должны не грабить караваны по одному приказанию своего начальства, то нет никакой надобности пускать персидских всадников в круг наших военных действий. Главнокомандующий одобрил этот отказ. Но впоследствии, когда мы сблизились опять с Арзерумом, в наш отряд приехал оттуда персидский консул и настоятельно требовал, чтобы мы давали конвой караванам, доказывая, что мы должны отвечать за всякий ущерб, который понесет персидская торговля близ наших войск, потому что обязаны смотреть за порядком в тех местах, где находимся, и отвечать за беспорядки, кто бы их ни сделал, турки или русские. Я отвечал ему, что по обыкновенному порядку вещей следовало бы отвечать за турецких подданных турецкому правительству, а за русских русскому, но что для нас будет очень выгодно принять за основание предлагаемые им правила ответственности, потому что если мы обязаны отвечать за беспорядки, делаемые турками близ наших войск, то без сомнения турки будут отвечать за беспорядки, которые мы будем делать поблизости их войск, и в таком случае я даю ему слово, что наши казаки не пропустят ни одного персидского каравана и будут грабить их подалее от наших войск и поближе к турецким войскам, даже возле их лагеря, – что для нас будет вдвойне выгодно: мы будем иметь постоянно богатую добычу и нанесем вред своему неприятелю, туркам, заставив их платить за наши грабежи, но, вероятно, и турки будут соперничать с нами и постараются ограбить поблизости наших войск те караваны, которых проглядят и не ограбят казаки поблизости турецкого лагеря, так что персидским караванам не будет прохода. Это обещание озадачило консула. Он задумался и отвечал, что действительно лучше придерживаться прежним правилам, потому что русские казаки опаснее курдов.

Со вступлеиием наших войск в настоящем году в Баязетский пашалык, много полей, брошенных курдами Алашкертского санджака, бежавшими в горы, осталось без присмотра. Хлеб на них засыхал и должен был пропасть. И здесь летом почти не бывает дождей и поля орошаются искусственно водой, отведенной канавами из горных речек. Поэтому еще в июне месяце начальник Эриванского отряда сделал распоряжение чрез диваны Топрах-Кале и Баязета, чтобы жители, оставшиеся на месте, разделили между собой засеянные и брошенные своими соседями поля, заботились орошением их, и когда хлеб созреет, сняли бы его. За труды они должны взять половину снятого хлеба, а другую половину отдать владельцам полей, если бы они возвратились осенью в свои жилища; в противном же случае отдать ее нашим войскам, если встретится надобность. Кроме этой половины, мы могли взыскать еще натурой десятую часть всех произведений земли, платимую обыкновенно жителями турецкому правительству. Хотя было полезно привлекать к себе жителей, не делать для них наше занятие тягостным, не собирать с них податей, и подать эта была так ничтожна, что не вознаградила бы возбужденного ею неудовольствия, но жители говорили сами, что если мы не соберем подать для себя, то турки взыщут ее впоследствии по нашем уходе, и потому не представлялось особенных причин, чтобы не взыскать десятинную подать, не взыскивая, однако же, денежных податей. Главнокомандующему было донесено, что было бы полезно обратить в казенное довольствие войск половину хлеба, брошенного бежавшими курдами, и десятую часть произведений земли, платимую обыкновенно жителями турецкому правительству. По расстройству местного хозяйства по случаю войны нельзя было ожидать большого сбора, но он мог нам пригодиться для отдаленных движений, как пригодился провиант, отбитый у турецкого войска, собственно тем, что облегчал доставку нашего казенного провианта из Эриванской губернии. Ответ на это представление последовал не скоро. Жители сняли уже хлеб и время для определения десятой части произведений было упущено, потому что это определение должно делать немедленно по сборе, когда снопы остаются еще в поле. Наконец 12 сентября начальник отряда получил особые правила управления санджаками, занятыми нами, и предписание собрать десятинную подать. Санджаковые начальники, помощники их и рассыльные (есаулы) должны были получать от нас жалованье из экстраординарных сумм, что было нерасчетливо, потому что, приблизительно, это жалованье превышало всю десятинную подать, и мы могли вовсе не собрать ее по ходу войны. Начальник отряда по необходимости изменил это распоряжение тем, что оставил все в том виде, как было учреждено нами. Баязетский санджак управлялся диваном без жалованья, под ведением находившегося в Баязете с сотней кавалерии войскового старшины Костина; Диадинский майором Кореницким, а Алашкертский и Караклисский Ших-Абдалом, под ближайшим наблюдением самого начальника отряда, или начальника войск, остававшихся здесь, когда отряд уходил в Арзерумский пашалык. Жалованье было назначено только Ших-Абдале, но не деньгами, а по местным ценам, хлебом, из числа десятинной подати, с самых отдаленных куртинских селений, с которых нам самим было бы трудно и хлопотливо собирать его; Ших-Абдал остался этим доволен.

Вообще мы здесь постоянно замечали и убеждались, что жители предпочитали управление русскими офицерами управлению начальников из туземцев. Это не подлежит сомнению относительно армян, на которых мусульмане смотрят как на овец, которых надо только стричь и доить; но татары и курды по своим делам постоянно относились к русскому начальству, и близ палатки отрядного штаба была постоянно толпа их. Когда мы в прошедшем году стояли у д. Тапариса, то ко мне приехали курды деревень, лежащих в Алла-Даге, и просили, чтобы для разбирательства тяжб, беспрестанно возникающих у них, и для производства суда мы назначили казака или солдата. Я объяснил им, что это неудобно, так как мы ходим по всему краю, и посоветовал обращаться к своим старшинам, или к Баязетскому дивану; но они отвечали, что они не верят своим судьям, которые никогда не бывают справедливы и решают всегда дело в пользу богатого и сильного, и просили, чтобы прислать солдата хотя теперь на короткое время для разбирательства одного казусного дела. К ним отправили офицера, который разобрал и решил дело к общему удовольствию. Без сомнения, в отряде, находившемся постоянно в действиях и имевшем направление привлекать жителей, не могло быть продажности и несправедливости. Управление Баязетским санджаком войсковым старшиной Костиным и Диадинским санджаком майором Кореницким в продолжение всей кампании 1855 года оказалось хорошим; жители были очень довольны ими. В Алашкертском и Караклисском санджаках, находившихся под ближайшим наблюдением начальника отряда, тем более не могло быть неудовольствия на нас.

Десятинную подать велено было определить и собрать: в Баязетском санджаке войсковому старшине Костину вместе с диваном, в Диадинском санджаке майору Кореницкому вместе с настоятелем монастыря Сурб-Оганеса, и в Алашкертском и Караклисском санджаках офицеру, назначенному из отряда и знавшему местные языки, вместе с двумя членами, назначенными от дивана Топрах-Кале, один из армян и другой из курдов. Здесь, кстати, приведу некоторые общие приблизительные сведения о крае, занятом нашими войсками.

В Баязетском пашалыке в мирное время можно считать до 25 000 жителей обоего пола на пространстве до одного миллиона наших десятин, т. е. на каждую душу приходится около 40 десятин удобной и неудобной земли. Земля плодородна, но к хлебопашеству удобна только на равнинах, в низменных местах долин и ущелий и в нижней полосе горных покатостей, где не бывает ранних морозов; однако же, и здесь бо́льшая часть земли остается под лугами, как по незначительности населения сравнительно с пространством, так и потому, что около половины народонаселения составляют полукочевые курды, не занимающиеся вовсе или весьма мало хлебопашеством. Жители сеют пшеницу и ячмень и в малом количестве лен и коноплю. Урожай пшеницы бывает обыкновенно 10 и 12 зерен. Пашут простого устройства плугом, в который запрягают пять или шесть пар волов. Вершины и покатости гор покрыты лугами, доставляющими большие удобства для скотоводства; скота здесь много, и он есть главнейшее богатство. Из показаний жителей и прежних откупщиков десятинной подати можно полагать, что весь Баязетский пашалык производит в мирное время до 300 000 баязетских самар пшеницы и около 150 000 таких же самар ячменя (в баязетской самаре 5 пудов зернового хлеба). Несмотря на то, что в 1855 году много хлеба пропало, наш отряд все лето до конца декабря довольствовался ячменем, покупавшимся на месте в Баязетском пашалыке; однако же, к зиме ячмень, видимо, истощался, становился дороже, и в последние дни жители продавали его неохотно. До войны баязетская самара пшеницы стоила около 1 руб., а самара ячменя около 75 коп. сереб.; в декабре 1855 года самара ячменя поднялась до 4 руб. сер. Сено заготовляется в большом количестве для прокормления огромных стад зимой, но можно заготовить его еще более. Может быть, отчасти неудобство хлебопашества на горах заставляет курдов заниматься скотоводством и поддерживает полукочевой образ их жизни. В первое время пребывания нашего в Азиатской Турции, в 1854 году, войска покупали корову в 6 или 7 пудов весу за 3 руб., барана за 50 коп. сер.; впоследствии цены на скот возвысились, вероятно, от того, что много скота стали прогонять на продажу в Эриванскую губернию; но говядина никогда не обходилась нам в мелкой продаже дороже 1 руб. сер. за пуд.

Фабрик и заводов во всем пашалыке вовсе нет. Все произведения хлебопашества и скотоводства продаются в сыром виде преимущественно караванам, которые везут их в Трапезонт. Одиночные мастеровые выделывают в крае только для местного потребления овчины, войлоки, толстое сукно, сыр, который хранится в бурдюках, шьют платье, крошат табак, жители Куруна и Мусула делают простую глиняную посуду. В 15 верстах к юго-востоку от Хамура в ущельях Алла-Дага находятся соляные копи, доставлявшие соль всем окрестностям; но разработка ее по случаю войны прекратилась. О торговле я говорил уже выше, – вся она в руках европейцев. Из местных жителей, армяне и оседлые курды Топрах-Кале и Баязета перекупают европейские произведения и продают их в крае мелочной торговлей, или сбывают в Эриванскую губернию контрабандой. Самый богатый и единственный купец, Петрос-ага, имеет в обороте капитал в 15 тысяч руб. сер. Отсутствие фабрик и купечества, производящего большую, особенно внешнюю торговлю, извлекая из страны с помощью свободной торговли все деньги, препятствует образованию богатого сословия, которое своим состоянием и просвещением могло бы возвыситься над уровнем массы народа и быть представителем и хранителем достоинств своего племени. Богачей здесь нет ни между армянами, ни между татарами, ни между курдами. Турецкая власть и свободная торговля делают всех равными – грязными привычками жизни, невежеством и нравственным ничтожеством.

Турецкое правительство собирало в пашалыке подати: денежные – сальям и харадж, и в натуре бахра, или десятинную подать. Сальям собирается с каждого двора, как мусульман, так и христиан. В Константинополе определяли количество подати сальяма, которую должен заплатить весь пашалык; паша с своим диваном распределял ее на санджаки, мудиры. т. е. санджаковые начальники, с своими диванами, или меджилисами, распределяли ее на отдельные деревни, в которых старшина с обществом назначали, сколько должен внести денег каждый двор: обыкновенно приходилось от 1½ до 10 рублей серебром на каждый двор, смотря по зажиточности. Со всего пашалыка собирали сальяму до 12 тысяч рублей серебром. Харадж, денежная поголовная подать, собиралась ежегодно только с каждого взрослого христианина мужеского пола от 16 до 70 лет. Старший член семейства, живущего отдельным домом, платил 3 рубля, следующий за ним по летам 1½ рубля, и затем все остальные, каждый по 75 копеек серебром. Общее количество этой подати простиралось до 3 тысяч рублей серебром. Бахру, подать одной десятой части всех произведений земли, турецкое правительство не собирало само натурой, а отдавало сбор ее на откуп. Торги производились в Баязете в присутствии паши и всех диванов, как Баязетского, так и санджаковых; на откуп отдавались целый пашалык, или каждый санджак отдельно, или каждая деревня отдельно; потом данные откупщиками цены представлялись на утверждение арзерумскому муширу, который утверждал их. По показанию самих откупщиков, местных жителей, за сбор десятинной подати до последней войны, со всего пашалыка платили правительству до 18 тысяч рублей серебром, а за 1854 год дали только 10 тысяч рублей. Кроме того, существовали налоги: от 2 до 6 рублей в год с каждой лавки за право торговли, по 3 рубля в год с каждой мельницы, 1½ % стоимости продающегося скота, 4 % стоимости товаров, которые продавали собственно русские и персидские купцы; и повинности: квартиры войскам, исправление дорог, выставка нужного числа подвод для войск при передвижениях и действиях и проч. Армяне и курды в обыкновенное время не несли рекрутской повинности, но в продолжение бывшей войны стали брать их в рекруты; кроме того, курды должны были выставить с каждого дома по одному всаднику в милицию.

Подати, по-видимому, невелики, но жители, особенно христиане, жаловались на несправедливое распределение их. Житель не знал, сколько, с чего и за что он должен платить, что мог бы знать на основании правил, определенных законом и объявленных во всеобщее сведение, чем сохраняются права и собственность каждого; количество подати назначалось местными ближайшими начальниками, по их усмотрению, и откупщиками, и без сомнения, каждый житель платил гораздо более того, сколько доходило в казну падишаха. В особенности откуп сбора десятинной подати произведений натурой служил поводом к большим злоупотреблениям. Члены дивана в согласии с пашой всегда поддерживали друг друга, разбирали откуп по дешевым ценам и потом перепродавали другим по ценам более высоким, а с земледельцев, особенно христиан, собирали иногда и более десятой части произведений. Откупщики, как члены дивана, имели влияние на власть и могли наказать и заставить молчать плательщиков. Несмотря на это, при изобилии и плодородии земли армяне при своей покорности и трудолюбии, хотя одеты дурно и живут грязно, но едят сыто и несут свою судьбу молчаливо.

Следовательно, сделанное нами распоряжение не платить никаких податей откупщикам, а внести прямо нам десятую часть произведений натурой, должно было нравиться народу, платящему подати, т. е. большинству народонаселения, и их приводило в сомнение только то, что может быть по уходе нашем в Россию, турецкое правительство заставит их заплатить себе подать вторично. В это время случился неудачный штурм Карса, и главнокомандующий предупредил генерал-майора Суслова, что Эриванский отряд возвратится на зиму в Эриванскую губернию. Поэтому сделано было распоряжение, чтобы каждое селение по сборе десятой части произведений пшеницу перемололо в муку с обыкновенной платой мельникам, и свезло бы ее нашим войскам, – из Алашкертского и Караклисского санджаков в отряд, из Диадинского санджака в 5-й батальон Мингрельского полка к Сурб-Оганесу, а из Баязетского санджака к сотням, расположенным у Баязета. Мука принималась или войсками или в провиантский магазин под квитанции и расходовалась. Ячмень и сено Алашкертского санджака были выданы войскам, и сено очень пригодилось нашей кавалерии при стоянке ее на Драм-Даге, где не было уже подножного корма, а Караклисского, Диадинского и частью Баязетского санджаков, велено было свезти во все селения от Караклиса до Мусуна, в которых предполагалось делать ночлеги. Подать вообще оказалась незначительной, оттого что десятую часть произведений определяли, когда жители обмолотили уже хлеб, много ячменя продали нашим же войскам и караванам и часть всего спрятали в ямы, и вообще подать определяли снисходительно. Но и эту подать не успели собрать или потребить войсками, потому что отряд вскоре ушел в Арзерумский пашалык, где оставался до самого выступления в Эриванскую губернию. В особенности много сена осталось в Баязетском санджаке, где почти вся десятинная подать состояла из одного сена. При выступлении было оставлено, однако же, диванам приказание, чтобы продукты десятинной подати, не забранные нами, были сохранены до весны будущего года, когда мы придем сюда вторично.

Слухи об отбитом штурме Карса распространились у нас около 20-х чисел сентября. Мы не имели никаких официальных уведомлений, но жители сделались осторожнее с нами; никто не хотел сказать нам, русским, что такое случилось, но рассказывали потихоньку служившим у нас мусульманам, от которых узнавали и мы. Слухи были преувеличены чрезвычайно; происшествие рассказывалось как басня, в восточном вкусе. Например, говорили, что турки, зная заблаговременно о всех приготовлениях наших к штурму, приготовили нам угощение в передовых укреплениях, которые они очистили при приближении наших войск, были поставлены большие блюда с пловом и другие кушанья, в доказательство, что Карс не нуждается в продовольствии; когда русские солдаты бросились на кушанья, по ним открыли сильнейший огонь, а потом атаковали их в штыки и сабли и всех побили. Говорили, что у нас убито и ранено более 20 000 человек. Потом рассказывали, что когда генерал-адъютант Муравьев после отбитого штурма предложил туркам сдаться, то мушир отвечал: «До штурма у нас не было порционного скота, но теперь русские оставили нам много мяса, и мы можем долго держаться». Даже в частных письмах, которые получали офицеры нашего отряда от знакомых и родственников, находившихся под Карсом, не упоминалось ни слова о штурме; вероятно, было запрещено писать о нем. Напрасные предосторожности. Все удивлялись, каким образом турки отбили штурм. Дело было просто, турки стреляют хорошо из-за укреплений, а наши колонны были поведены на штурм ночью прямо под сосредоточенный огонь на глубокие рвы и крутые высокие валы, перелезть чрез которые не было никакой физической возможности. Генерал Вилльямс, или мушир, были так осторожны, что не решились, по отбитии штурма, вывести свои войска из укреплений, перейти в наступление и гнать наши колонны. Хотя некоторые полагали, что они могли бы успешно перейти в наступление и сделать нам еще более вреда, но я думаю, что если бы турки вышли из укреплений, то в открытом поле были бы разбиты нашими ослабленными батальонами, что несомненно. Все эти неудачи возбуждали в нас не уныние и боязнь, а негодование и мщение, потому что они, в сущности, случайные происшествия, ничего не доказывающие. Русская армия богата славой и сознанием своего достоинства и могущества, и ее не уронят ни клевета, ни временные неудачи.

Вскоре главнокомандующий написал генерал-майору Суслову, что обстоятельства могут потребовать, часть Эриванского отряда, необходимую для охранения Эриванской губернии, возвратить в наши пределы чрез Баязет, остальные же войска отряда присоединить к главным силам, и потому спрашивал: по какой дороге удобнее следовать из долины Евфрата до с. Миджингерта, лежащего в долине Аракса; каким способом можно продовольствовать войска при этом следовании и какую часть надо оставить для охранения Эриванской губернии. Путь от нас к Карсу лежал чрез Драм-Даг на с. Дали-бабу, дорога, по которой мы уже ходили. Предположение это было, однако же, оставлено. Эриванский отряд мог быть полезным, не покидая своего театра действий и прикрывая блокаду Карса более смелым движением за Драм-Даг к Керни-кёю. Мы не опасались за свои сообщения. Опустошение нашими двумя ротами Зиляндаро, случившееся после отбитого штурма, как ни ничтожно было, по-видимому, по числу участвовавших, но как местное происшествие, интересовавшее здешних курдов и армян, заняло здесь общее внимание, отвлекло его от последствий штурма Карса и поставило нас в своем кругу в прежнее положение.

Полковник Хрещатицкий, находившийся с 18 сентября на высотах Драм-Дага недалеко от д. Эшак-Эльяса, мог иметь ближайшие сношения с жителями долины Аракса. Из его донесений, а равно из сведений, доставлявшихся нам караванами и лазутчиками, мы знали, что турки собирают провиант и вьюки. Между турецкими солдатами отряда Вели-паши ходили разговоры, что они пойдут на выручку Карса; в отряде делались приготовления к движению; в Арзеруме также укладывали провиант в вьюки. Генерал Вилльямс писал беспрестанно в Арзерум и к Вели-паше о своем отчаянном положении и требовал помощи и провианта. Мы знали из французских газет, издававшихся в Константинополе и доходивших к нам скоро чрез Арзерум, откуда везли их в Персию к иностранным консулам, а почтари завозили к нам по доброму уже знакомству и из опасения быть пойманными и убитыми, если они будут провозить почту тайно, что Омер-паша для выручки Карса направился к Мингрелии, но прямая, скорая и действительная помощь Карсу могла прибыть только из Арзерума. Мы полагали, что Вели-паша получит непременно подкрепления для действий более самостоятельных и решительных. В действиях нашего главнокомандующего была видна твердая решимость продолжать самую строгую блокаду, и нельзя было ожидать, чтобы его заставили снять ее одними маневрами, слухами и пугающими движениями, к числу которых принадлежала высадка Омер-паши. 10 октября генерал-майор Суслов получил от главнокомандующего уведомление, что движение к Миджингерту и в Эриванскую губернию есть только предположение, но что он ожидает приведения в исполнение движения к стороне Керни-кёя. На другой или третий день было получено известие, что часть пехоты Вели-паши выдвинулась уже к Гассан-Кале и в Арзеруме приготовили до 4 тысяч вьюков для следования к Карсу. Немедленно сделаны были приготовления к выступлению нашего отряда в долину Аракса.

Прежняя дорога, по которой мы ходили чрез Драм-Даг, очень трудна, имея много высоких и крутых подъемов и спусков. Поэтому, при расположении в последний раз отряда у Кара-Дербента и при настоящем расположении кавалерии на Драм-Даге, пути чрез этот хребет были осмотрены, и найдено, что можно разработать новую дорогу по долине р. Чат, в которую надо было своротить с настоящей торговой Арзерумской дороги, уже пройденной нами, в 6 верстах от с. Зейдкана вправо, т. е. несколько к востоку от предыдущей дороги. По долине р. Чат подъем на хребет Драм-Дага мог быть разработан постепенный, без обратных спусков и подъемов. Только спуск с хребта на северную сторону Драм-Дага крут, неудобен к разработке имевшимися у нас средствами, но короток. По спуске на северную сторону можно было идти по двум направлениям: к д. Эшак-Эльясу на прежнюю нашу дорогу чрез Кара-Дербент, или хребтом боковой отрасли прямо к Дали-бабе: последним путем обходился Кара-Дербент. Разработка дороги не требовала больших трудов, и только беззаботность турецких властей, или непривычка копать дорогу лопатами и кирками оставляли без внимания путь по долине р. Чат и заставляли арбы и караваны ходить по крутизнам южных отраслей Драм-Дага.

12 октября был направлен в горы 2-й батальон Ширванского пехотного полка с шанцевым инструментом для следования в авангарде и разработки новой дороги. Отряд выступил 14 октября. На случай надобности действовать более энергически, предполагая, что турки должны действовать решительно и отчаянно для спасения Карса, отряд выступил в наибо́льшем по возможности составе пехоты; пошли все четыре батальона, в них тринадцать рот, шесть орудий и одиннадцать сотен кавалерии. Кавалерии у нас сделалось теперь менее; милиционеры с наступлением холодов и морозов бежали ежедневно десятками, так что куртинский и конно-мусульманский полки были переформированы в меньший состав сотен. Впрочем, уменьшение нашей милиции нас не тревожило; было даже полезно взять менее кавалерии, которую с прекращением подножного корма становилось трудно продовольствовать, она объедала сено во всем окрестном крае и стесняла довольствие других войск. Наши батальоны были в полном составе, почти в том же, в котором выступили в поход. Долина Евфрата и притока его, Шариана, возвышенная и сухая, оказалась очень здоровой; во все лето больных было мало; все они пользовались в подвижном госпитале и по выздоровлении тотчас поступали в свои части. Если бы не случилось холеры, то наше положение было бы вполне превосходно. На р. Шариане близ д. Чилканы остались в вагенбурге артиллерийский парк, подвижной госпиталь и все излишние тяжести и подводы под прикрытием двух рот пехоты, одной 1-го батальона Мингрельского егерского и другой Ширванского пехотного полков, двух орудий и 4 сотен кавалерии. Находившаяся в Караклисе рота была взята в отряд, а в селении этом поставлена одна рота, взятая из Сурб-Оганеса, где затем осталось только две роты. Четыре сотни милиции, назначенные в вагенбурге, никуда не годились; лошади их пришли в совершенную негодность; они были полезны только тем, что показывали Курдам, что в Алашкертском санджаке находилась также кавалерия.

2-й батальон Ширванского пехотного полка, подвигаясь понемногу вперед вместе с кавалерией, прокладывал новую дорогу. Отряд следовал без остановки, находил везде дорогу готовой, превосходно сделанной без обратных спусков, а постоянно одного подъема до самого хребта Драм-Дага, и в четыре перехода прибыл 17 октября к Кара-Дербенту. Высоты ущелья были заняты до 1000 человек башибузуками и одним или двумя эскадронами регулярной кавалерии. После нескольких выстрелов вся кавалерия эта отступила и скрылась. На дороге до Кара-Дербента мы получили сведения, которые заставляли опасаться, что отряд Вели-паши мог двинуться уже к Саганлугскому хребту. Встретившийся в караване армянский монах объявил, что в Арзеруме ждали прибытия пяти тысяч войска из Трапезонта; потом жители рассказывали, что подкрепления под командой Селим-паши, в числе 20 тысяч, прибыли уже и что все войска выдвинулись к Керни-кёю. По прибытии нашем к Кара-Дербенту явившиеся в отряд жители окрестных селений, наши старые знакомые, подтвердили все, что они слышали о прибытии в Арзерум Селим-паши с войском и о движении его в Керни-кёю 16 октября, но никто из них не был в Керни-кёе ни 16, ни 17 октября и не мог удостоверить, что видел все рассказываемое своими глазами. Слухи были, без сомнения, как всегда, преувеличены, но в них, вероятно, была часть правды, потому что настоятельная надобность, и, вероятно, распоряжения из Константинополя требовали пособить Карсу, или хотя сделать попытку.

18 октября отряд прошел Кара-Дербент и остановился, не доходя немного с. Юзверана на р. Чирикраке возле деревень Чичикрак и Каркоджа, близ Аракса и против брода чрез него у с. Хорасана; с этого места мы могли, сообразно с надобностью, двигаться на Керни-кёй, или перейти бродом чрез Аракс и действовать во фланг неприятелю, если бы он двинулся мимо нас по дороге из Керни-кёя в Карс, отстоявшей от нашего места не более как на 6 или 7 верст. Тотчас же были посланы кавалерийские разъезды к Юзверану и за Аракс. Вся долина Аракса была видна нам; на ней не было никакого движения и войска, все жители показывали, что турецкое войско не проходило из Керни-кёя. Мы могли быть спокойны, что пришли вовремя. Башибузуки и часть регулярной кавалерии, находившиеся в долине Аракса, сосредоточились против нас на дороге к Керни-кёю, значительные толпы их виднелись за Юзвераном на возвышенностях у д. Комацора в 10 или 12 верстах от нас.

Для разъяснения дела и извлечения из нашего движения настоящей пользы, т. е. оттеснения корпуса Вели-Паши и тем отстранения всякой опасности, даже возможности пособить Карсу, было бы полезно наступить всем отрядом к Керни-кёю и далее, чтобы искать боя. В отряде состояло четыре батальона, т. е. несколько более того, сколько было в деле у Керни-кёя 21 июля, и это могло внушить нам уверенность в успехе. Одни угрожающие движения не изменили положения дел в продолжение всего лета. Мы делали стратегические движения на основании предположения, что можем быть разбиты слабым корпусом Вели-Паши, – и это затягивало дело.

Начальник Эриванского отряда, на основании прежних распоряжений, поручил мне 19 октября сделать рекогносцировку к стороне Керни-кёя с двумя батальонами пехоты, двумя орудиями и пятью сотнями казаков. Мы выступили рано утром. За Юзвераном башибузуки заметили наше движение; толпы их стали тотчас собираться на высотах кругом с. Комацора, и вскоре их собралось в двух отдельных кучах более 2 тысяч. Они видели нашу пехоту и орудия и, без сомнения, отступили бы, но кавалерии они боялись менее и всегда охотно завязывали с нею джигитовку и перестрелку. Чтобы удержать их долее на месте, кавалерия следовала около 400 саженей впереди пехоты, в общей колонне, сотни лавами; но позади казаков задних сотен посадили верхом на лошадей штуцерных и стрелков обоих батальонов. Несколько казаков, ехавших впереди, завязали с башибузуками перестрелку, которую башибузуки охотно поддержали. Когда кавалерия наша подошла к ним не более как на 300 шагов и остановилась, тогда пехотные стрелки спешились, вышли сквозь сотен вперед и открыли огонь по густым толпам их; без сомнения, не пропала ни одна штуцерная пуля. Между башибузуками сделалось волнение, поднялись крики; мы видели, как некоторые из передних свалились; задние местами спешивались, сгущались в кучу, чтобы подымать раненых; самые задние тотчас обратились в бегство. С открытием перестрелки наша пехота подходила ускоренным, а под гору беглым шагом; когда башибузуки поворотили и начали отступать, казаки с гиком бросились в атаку, и отступление башибузуков тотчас превратилось в быстрое бегство; их преследовали во весь карьер около 4 верст, за д. Миндиван, за которым они продолжали убегать врассыпную по двум дорогам, к Керни-кёю и влево к горам, вероятно, на ту дорогу, по которой мы обходили укрепленный лагерь Вели-паши 21 июля, и рассеялись в разные стороны; потом в наших глазах переправились чрез Аракс и скрылись в отдалении. В бегстве они бросили убитых и раненых, растеряли много вещей, а два башибузука, которые по усталости лошадей отставали, были догнаны и пойманы живыми. Жители отыскали на другой день несколько убитых и раненых в поле и оврагах.

Мы остановились на последних высотах между Миндином и Амаркумом, откуда была видна вся долина Гассан-Кала́-чая, и нам открылся возле г. Гассан-Калы неприятельский лагерь, растянутый на значительном пространстве на самом берегу реки, отчего он не был виден прежде. Это, несомненно, был отряд Вели-паши, что подтвердили и взятые в плен башибузуки. Жители Миндивана и Амракума, османлы, вынесли нашим войскам хлеба и молока и просили, чтобы их не грабили; они показали также, что в лагере у Гассан-Калы стоит пехота отряда Вели-паши, а регулярная кавалерия выдвинута к Керни-кёю, хотя ее не было видно, и что в их и соседних селениях заготовлен уже провиант в муке и сухарях для отправления в Карс на жительских вьюках по первому востребованию. Мы действительно нашли этот провиант в мешках и взяли с собой несколько вьюков, объявив, что заберем и остальной. Чтобы оставить турок в сомнении о дальнейшем наступлении нашем, аванпосты были поставлены шире, как бы для охранения лагерного места; пехота начала обратное движение к отряду несколько ранее; кавалерия тронулась, когда начало смеркаться, а аванпосты оставались еще несколько времени на своих местах, были сняты, когда смерклось, и присоединились к колонне, когда совсем стемнело. При возвращении во всех деревнях было объявлено жителям, чтобы они не смели возить провианта туркам под опасением строгого наказания, и что мы возьмем его себе. Без сомиения, потеря этого провианта была небольшое лишение для турок, потому что в Арзеруме было заготовлено его огромное количество; из одного Мушского пашалыка свезено 80 000 арзерумских самар пшеницы (каждая в 15 пудов). Колонна воротилась в лагерь на Чичикраке, когда уже совсем стемнело.

Из показаний жителей, пленных башибузуков, лазутчиков, наших прежних знакомых, явившихся ночью с 19 на 21 октября из селений, более близких к Гассан-Кале, и одного жителя Эриванской губернии, бежавшего к туркам еще в начале войны 1853 года, командовавшего в отряде Вели-паши 500 башибузуков и теперь перебежавшего опять к нам в надежде прощения, положение дел нам разъяснилось. В Арзерум был назначен новый мушир, Селим-паша (не тот, который командовал прежде Баязетским корпусом), приехавший в этот город 12 октября. Ему было поручено действовать из Арзерума к Карсу для выручки его и для провоза продовольствия. С ним ожидали много подкреплений, но из Трапезонта прибыло только около 1000 человек. В Арзеруме приготовили несколько тысяч вьюков провианта – и для следования с ним отряд Вели-паши в составе около 6 тысяч человек регулярных войск выдвинулся 16 октября к Гассан-Кале, а до 3 тысяч башибузуков по дорогам на Карс и на Кара-Дербент, последние для наблюдения за Эриванским отрядом. Около 3 тысяч разного войска отошли в Арзерум для охранения этого города во время движения отряда к Карсу. Один из пленных башибузуков принадлежал к тем, которые находились на дороге из Керни-кёя в Карс; им отдано было приказание следовать 17 октября по Карсской дороге далее, но когда узнали о движении Эриванского отряда чрез Кара-Дербент, приказание это отменено и всех башибузуков сосредоточили 18 октября к Комацору. При наступлении нашем 19 октября, бежавшие башибузуки распространили тревогу в турецком лагере у Гассан-Калы, объявив, что много башибузуков убито, и что наш отряд в составе многих батальонов наступает решительно к Керни-кёю. Новые толпы беглецов, между которыми было несколько раненых, распространили еще бо́льший страх. Примеры подобного распространения азиатцами нелепых преувеличенных слухов мы видели не один раз у себя, между прочим, в день Чингильского сражения, когда бежавшие наши милиционеры распространили и поддерживали в Эриванской губернии слух, что мы разбиты совершенно и турки наступают в Эриванскую губернию. Селим-паша находился в это время в лагере. Когда Вели-паша спросил его, что он теперь прикажет делать, Селим-паша отвечал, что он еще незнаком с положением здешних дел и предоставляет ему, Вели-паше, делать, что он находит лучше. Вели-паша немедленно собрал совет, который решил отступить тотчас же. Отряд со всеми находившимися при нем вьюками провианта, приготовленными для карского гарнизона, начал отступление вечером 19 октября, и только наступившие сумерки помешали нам видеть с высот Миндивана, что палатки лагеря у Гассан-Калы были тогда же сняты. Вели-паша с отрядом ночевал за д. Альвар, не доходя Давабуйну, а 20 октября отступил еще далее, расположился лагерем в ущельях Давабуйну на р. Наби-чае, остался здесь налегке, а все вьюки, обозы и тяжелую артиллерию отправил в Арзерум. Сведения эти подтвердились. Персияне проходившего 20 октября каравана видели турок уже на Наби-чай, и разъезды наши не видели уже у Гассан-Калы лагеря, бывшего здесь накануне. Следовательно, турки отказывались пока от подания помощи Карсу долиной Аракса. Наши печатные реляции объясняли отступление Вели-паши появлением легкого отряда у с. Ардоста, и также появлением 20 человек наших милиционеров на Ольтинской дороге. Эриванский отряд стоял в 7 верстах от Ардоста, находящегося на дороге из Арзерума к Карсу. Туда ездили наши же разъезды, и мы наблюдали за этой дорогой. Вели-паша отступил положительно только вследствие движения одного Эриванского отряда. Отступление это, отнявшее у Карса всякую, даже ложную, надежду на помощь и провиант, должно было иметь влияние на карсский гарнизон.

В Арзеруме, основательно или нет, продолжали ожидать подкреплений из Европы; мы могли предполагать, что для неприятеля было очень полезно прислать эти подкрепления для выручки Карса. Карса не сдавался – оборона его могла продлиться неопределенное время; давно уже говорили, что в нем нет продовольствия и он должен пасть, но он все-таки держался; подкрепления могли прибыть, может быть, еще вовремя. Не говоря уже о том, что Эриванский отряд мог быть оттеснен за Драм-Даг, если не вследствие боя, то вследствие распоряжения избегать встречи с сильнейшим неприятелем, и на тыл нашей блокирующей Карс армии могли тогда действовать безопаснее, – мы не могли оставаться долго, особенно зимой, в одном угрожающем положении, потому что были далеко и за двумя высокими хребтами от своих провиантских складов, находившихся в Эриванской губернии. Хребты гор осенью покрываются снегом, делаются труднопроходимы, а зимой совершенно непроходимыми для повозок. Черводарские лошади нашего провиантского магазина приходили постепенно в бо́льшую негодность, как от трудности осеннего пути, так и от недостатка фуража: подножного корма уже не было, а хозяева лошадей не хотели тратить много денег на покупку сена, имея в виду, что они наняты по контракту только на шесть месяцев и их следовало скоро отпустить, о чем они напоминали уже. Транспорты с провиантом из Эриванской губернии начали уже понемногу опаздывать: мы могли бы остаться совершенно без продовольствия, если бы у нас не было запаса сухарей в Сурб-Оганесе и турецкой муки, отбитой и собранной в десятинную подать, что значительно облегчало до сих пор черводаров подвозить сухари вовремя. Наконец, по неимению подножного корма, отряд должен был покупать сено у жителей и, оставаясь долго на одном месте, закупал сено во всех окрестных селениях, истреблял все и по необходимости должен был переменять место стоянки, чтобы не посылать за покупкой сена колонны войск за 20 или 30 верст. Все эти предстоявшие нам неудобства, особенно ввиду возможности ожидаемой в Арзеруме помощи, можно было предупредить и отстранить тем, чтобы разбить Вели-пашу и овладеть Арзерумом. Тогда мы овладели бы всем краем от этого города до тыла нашей блокирующей армии. Теперь мы вполне чувствовали, как было бы полезно овладеть Арзерумом в июле месяце после керни-кёйского дела. На основании всех этих соображений генерал-майор Суслов, донося о рскогносцировке 19 октября и о полученных сведениях о неприятеле, представил главнокомандующему о крайней пользе овладеть Арзерумом, пока туда не прибыло значительных подкреплений, и просил для решительных действий к этому городу увеличить временно Эриванский отряд несколькими батальонами из главных сил. Главнокомандующий отказал в этом из опасения ослабить блокирующие Карс войска, и притом предоставил генерал-майору Суслову при появлении сильного неприятеля отступить даже в Эриванскую губернию. При бессилии Селим-паши и невысылке в Арзерум больших подкреплений, мы могли обойтись и сами без подкреплений; мы старались принести собой возможную пользу блокаде Карса, приносили пользу, в кругу дозволенных действий и, полагаю, не отступили бы в Эриванскую губернию без крайней необходимости.

Мы оставались на Чичикраке и поддерживали свое угрожающее положение дальними движениями пехоты и кавалерии к стороне Керни-кёя и на Карсскую дорогу. Из опасения, чтобы по последней дороге не провезли тайно ночью вьюки с провиантом, которые могли случайно пробраться и мимо блокирующих войск, что по рассказам жителей случалось, – за Аракс на эту дорогу делались неожиданные ночные движения, становились засады, и вообще наблюдали за нею неусыпно. Все это пугало жителей, делалось известно в Арзеруме и отнимало охоту посылать вьюки с провиантом; они, вероятно, попались бы в наши руки, если бы прошли за Керни-кёй. Лазутчики говорили, что Селим-паша имеет положительное приказание пособить Карсу, но не решается выдвинуться из Арзерума; в его войсках было твердое убеждение, перешедшее и к нему, что мы разобьем их. Нам действительно хотелось, чтобы он тронулся по Карсской дороге с провиантом; тогда нам нужно бы было действовать по необходимости. Это общее желание наше было известно жителям окрестных селений, приходившим в отряд к своим знакомым офицерам и привозившим разные продукты на продажу, – и без сомнения передавалось в турецкий отряд. Однажды, расспрашивая о нас армянина, ездившего и к нам и к туркам, Селим-паша сказал в негодовании:

– Скажи этому Эриванскому отряду, что я сожгу его!

При сознании своего бессилия, естественно, туркам представлялась возможность наступления с нашей стороны. В Арзеруме преувеличивали значительно численность Эриванского отряда, может быть отчасти для того, чтобы утешить свое самолюбие и объяснить в Константинополе причину своей нерешительности. К тому же там были уверены почему-то, что нам пришлют от Карса два или три батальона и мы скоро начнем наступательные действия. Мало-помалу из всех сведений мы убедились, что Селим-паша отказался окончательно от намерения идти к Карсу, а напротив, в Арзеруме стали с большой деятельностью принимать меры к обороне этого города ввиду нашего наступления. Может быть, там ожидали скорой сдачи Карса и полагали, что после взятия этой крепости наша армия тотчас двинется к Арзеруму. Кругом города возводили отдельные укрепления, работали и днем, и ночью. Из жителей составляли милицию, которая должна была принять участие в обороне, но в милицию шли неохотно, – откупались деньгами, и формирование ее только служило, как это бывает всегда в Азии, к взяткам и обогащению местных чиновников. Бо́льшая часть артиллерии отряда Вели-паши стояла на площади Арзерума как резерв, откуда могла быть направлена к угрожаемой стороне, а отряд оставался у подошвы Давабуйну налегке в постоянной готовности отступить. Башибузки были расположены в сел. Керни-кёе, Ягане и других, лежащих в долинах Аракса и Гассан-Кала́-чая между Керни-кёем и Гассан-Калой; передовая сотня выезжала до Амракума и иногда ночевала в нем.

В продолжение пятнадцати дней стоянки на Чичикраке мы закупили и потравили все сено и ячмень на обоих берегах Аракса в окружности 15 верст. За все, что брали у жителей, платили деньгами по вольным ценам, которые были, впрочем, невысоки. Долина Аракса очень плодородна, богата и населена; плодороднее и населеннее, чем лучшие места Баязетского пашалыка. Уровень ее ниже, чем долины Евфрата; лето теплее, растительность богаче. Кроме пшеницы, ячменя и кукурузы, во всех деревнях мы находили и покупали огородные овощи: капусту, бураки, лук, картофель, огурцы и проч., а также фрукты: яблоки, груши, и проч. Цены на продовольственные предметы были ниже, чем в Баязетском пашалыке. Хорасан, Ардост, Зарс, Миндиван и Амракум населены османами; они оставались в своих домах, не бежали, наконец, привыкли к нам, встречали нас очень дружелюбно и продавали нам свои произведения так же, как и армяне. Когда наши войска приходили в их селения, они всегда выносили им чуреки и кувшины кислого молока. Я иногда заезжал к старшинам османам в гости. Все они были убеждены в скорой сдаче Карса, и рассуждали о том с полным равнодушием, как о событии, вероятно, предопределенном Аллахом. У жителей, без сомнения, были в запасе еще ячмень и сено, но они стали продавать их неохотно, приберегая на зиму для проходящих караванов. Нам было полезно приобрести к себе расположение их и оставить хорошее воспоминание о нашей стоянке, и потому мы не употребляли никаких понудительных мер к продаже фуража, тем более что можно было пока обойтись без этого. Мы знали, что нам продали также весь ячмень, заготовленный для Карса; продавали и пшеницу, а в Арзеруме объявляли, что мы взяли их даром. Потеря была для нас небольшая, но жители оставались очень довольны нашей снисходительностью. Чтобы не посылать далеко от отряда колонны для покупки фуража, нам сделалось наконец необходимо или перейти вперед, ближе к Керни-кёю, или отступить к Дали-бабе. Но отряд на основании распоряжений не мог выдвигаться слишком близко к неприятелю; к тому же кругом Керни-кёя стояла постоянно турецкая кавалерия, которая, вероятно, не менее нашей кавалерии потравила все сено и ячмень в окрестных селениях; переходя к Керни-кёю, отряд еще далее уходил от своих складов провианта в Эриванской губернии, откуда подвоз его становился все более и более затруднительным. Отступив к Дали-бабе, мы сближались с селениями, лежащими ниже ее в долине Аракса, где турецкие войска еще не стояли, и где, как мы знали, находилось много ячменя и сена. Поэтому 2 ноября отряд перешел ближе к Дали-бабе и расположился лагерем в 2 верстах впереди этого селения. Мы узнали, что чрез два дня после нашего перехода на место прежнего нашего лагерного расположения приезжал из Арзерума турецкий офицер, переодетый в армянина, подробно осматривал все места стоянки войск и записывал свои замечания. Наш лагерь был расположен просторно. Места бывших коновязей казенно-подъемных лошадей были приняты за места расположения кавалерии, каждая ротная колонна за батальон. После этого в Арзеруме сильно ругали лазутчиков, доставлявших о нас сведения, укоряя их, что они злонамеренно уменьшали нашу численность и что нас было гораздо более, чем они показывали.

Морозы увеличивались; хребет Драм-Дага покрывался понемногу снегом, сообщение чрез него становилось труднее; по показанию жителей, в конце ноября его заваливало иногда снегом так, что сообщения прекращались совершенно; могло случиться, что от неприбытия наших черводарских лошадей мы могли остаться без провианта, и даже выпавшим глубоким снегом быть отрезанными совершенно от Баязетского пашалыка, а тем более от Эриванской губернии. С 6 или 7 ноября начал идти снег почти ежедневно, но по ночам. Просыпаясь, мы находили палатки свои заваленными снегом; его сбрасывали, около полудня он таял, и делалась грязь. Положение дел становилось неудобно. К тому же служившие у нас в отряде курды и другие милиционеры, которые мерзли в своей летней одежде и желали уйти домой, распространяли нарочно в отряде слухи, что в Арзерум непременно придет сильное подкрепление, что это подкрепление уже пришло, что турки хотят напасть на нас и что мы, отрезанные снегом Драм-Дага, можем погибнуть. Мы действительно были выдвинуты около 100 верст вперед наших главных сил, стоявших у Карса, и находились около 250 верст от Эриванской губернии. При таких обстоятельствах людям осторожным могли представляться опасности нашего положения гораздо живее и приходить в голову то, о чем прежде не думали. Когда опасаются, на все смотрят в преувеличенном виде. Каждая ближайшая горка берется в расчет, и предвидится возможность, что она может быть занята неприятелем, который с нее может удобно стрелять в нас. Но чаще всего предвидится возможность быть обойденными, – как идея, более доступная всякому рассудку, и движение, чаще всего употребляемое на маневрах; но идея вредная, поддерживаемая в войсках привычками учебных маневров в мирное время и правилом, что если мы обойдены, то проиграли и должны отступать. При таких понятиях, распространенных в войсках, появление даже ничтожного неприятеля в тылу может произвести упадок духа, тревожное состояние и даже страх; эти понятия и производят неосновательные панические страхи. Не тот обойден и проиграл, кому зашли в тыл или во фланг, а тот, кто будет разбит, потому что обходящий самым обходным движением уклоняется от своих сообщений и может быть совершенно сброшен с них. Масса войск должна иметь в виду один бой, искать его и полагать в нем одном всю свою цель и надежду. Если бы Селим-паша, даже с 10-тысячным подкреплением, вздумал отрезывать нам отступление, или оно было бы отрезано снегом на Драм-Даге, то мы в отчаянной битве, в которой нет другого исхода как победа, может быть, могли еще надеяться разбить его и гнать до Арзерума. Милиционерам запретили распространять нелепые слухи, и часть их, как совершенно ненужных, травивших напрасно редкий фураж, отправили в Алашкертский санджак.

Генерал-майор Суслов не имел никакого точного распоряжения от главнокомандующего о продолжительности действий Эриванского отряда в долине Аракса. Было предписано только сделать движение за Драм-Даг к стороне Керни-кёя. Поэтому генерал-майор Суслов в первой половине ноября донес главнокомандующему, что перед закрытием сообщений чрез Драм-Даг, чтобы не быть отрезанным от своих сообщений, он намерен возвратиться в Алашкертский санджак, где можно поставить войска на квартирах. Генерал-адъютант Муравьев в ответе своем выразил желание, чтобы Эриванский отряд оставался в долине Аракса впредь до особого распоряжения. Карс находился при последнем издыхании, и если мы приносили здесь блокаде его пользу, то наша обязанность была оставаться на своем месте без всяких рассуждений об опасности остаться без провианта и быть отрезанными от своих сообщений. Впрочем, на морозе мы утешали себя тем, что если до сдачи Карса выпадет большой снег на Драм-Даге и Агри-Даге и отрежет нас, то нам гораздо ближе и легче идти зимовать в Арзерум, чем в Эриванскую губернию, и что, может быть, по сдаче Карса главнокомандующий пойдет в Арзерум и возьмет нас с собою. По организации наших войск нам не было трудно уйти далеко от своих комиссариатских комиссий и арсеналов. Войска имели всех мастеровых и могли обмундироваться и починить свои обозы так же удобно в Арзеруме, как и в Эриванской губернии, а наши кремневые ружья не стоили починки.

Однако же, необходимо было принять меры к устройству продовольствия отряда в случае продолжения блокады Карса и прекращения сообщений чрез горы. Я пригласил в отряд всех старшин окрестных селений, объявил им, что мы будем покупать у них муку и крупу за деньги, приказал, чтобы они велели немедленно молоть пшеницу усиленно, как свою, так и ту, которая следует в десятинную подать, еще невзысканную с них, распределил, сколько каждое селение сообразно с числом и богатством жителей должно выставить провианта, рассчитав его на весь отряд на два месяца, назначил среднюю цену, на основании стоимости муки в крае, хорошо известной нам, и в заключение объявил им, что если они не заготовят этого количества провианта, то мы будем брать его насильно и без платы. Старшины с покорностью склонили головы и отвечали, что Аллах велик и что они исполнят все, что могут. По богатству края, – поставив войска на квартирах во всей долине верхнего Аракса, – мы могли бы продовольствовать наш маленький отряд в продолжение некоторого времени. Хотя начальник Эриванского отряда не имел права заготовлять провианта, но необходимость военных обстоятельств дает рассудительное право на многое, – тем более что сделанные распоряжения были только предварительные, а не обязательные, и без сомнения были бы утверждены, если бы потребовала надобность, как необходимые, неизбежные и даже выгодные.

От Дали-бабы мы продолжали делать движения вперед пехотой и кавалерией. Для этого батальоны и сотни посылались почти ежедневно по очереди. Дорога от Керни-кёя в Карс проходила от нас почти так же близко, как и прежде; ночью высылались на нее по-прежнему разъезды и засады. Впрочем, нельзя уже было и ожидать, чтобы из Арзерума предприняли какие-либо движения. После перехода нашего отряда ближе к Далибабе часть Арзерумского отряда стала немедленно на квартиры: башибузуки в селениях между Керни-кёем и Гасан-Калой, регулярная кавалерия в Гасан-Кале, в деревнях на Наби-чае и частью в самом Арзеруме, и часть пехоты также в деревнях на Наби-чае; в лагере на этой речке остались только часть пехоты и легкая артиллерия. Лазутчики говорили, что на требования помощи Карсу Селим-паша отвечал положительно, что он не находит никакой возможности исполнить это требование и не может отойти от Арзерума из опасения потерять и его. Турки стояли по квартирам и нигде не показывались. Наши разъезды ходили до Амракума и никого не видели. В Баязетском пашалыке было также совершенно спокойно. Курды не тревожили Арзерумскую дорогу. Из-за Алла-Дага доходили до нас сведения, что напуганные набегом майора Кореницкого, они ожидали повторения нападения; между ними часто случались тревоги от слухов, что русские идут, и однажды весть о движении наших войск за Алла-Даг напугала их так, что курды Патноса бежали к Ванскому озеру за гору Сипон и воротились в свои жилища, когда убедились, что слух был ложен.

Наконец 17 ноября мы получили формальное уведомление, что генерал Вилльямс приезжал к генерал-адъютанту Муравьеву и подписал условия сдачи Карса; ожидали только окончательного ответа Вассиф-паши. 18 ноября до нас дошел слух, что Карс сдался, а потом приехал один османлы и объявил, что он был личным свидетелем, как турки оставили крепость и положили оружие. Армяне были очень рады этому событию, но, кажется, и османлы не были опечалены им. Беспрестанные передвижения и возможность встречи близ их жилищ двух враждующих сторон постоянно держали их в страхе разорения и истребления; решительная победа могла успокоить край и дать ему хозяина. 21 ноября получено уведомление от самого главнокомандующего о сдаче Карса и приказание возвратиться отряду в Баязетский санджак, где оставаться до возможности и потом перейти на зимние квартиры в Эриванскую губернию. Известие о сдаче Карса было приветствовано в отряде общей радостью и пушечными выстрелами.

22 ноября отряд выступил на Кара-Дербент и Эшак-Эльяс, и 23-го перешел чрез хребет Драм-Дага по новой дороге, ущельем р. Чата. Дорога на хребте была занесена глубоким снегом, надобно было прокладывать ее вновь. Снег во многих местах расчищали лопатами, потом шла кавалерия и вьючные лошади, которые утаптывали снег, за ними пехота, и за каждым батальоном обозы и артиллерия. Подъем был очень труден; лошади скользили, выбивались из сил, почти все повозки и орудия ввезли на людях. В Алашкертском санджаке снег шел более 15 дней, продолжал идти и тотчас таял; на дорогах сделалась непроходимая грязь. Войска шли тремя отдельными эшелонами и, где представлялась возможность, отдельными дорогами, что позволяло располагать их на квартирах. 2 декабря весь отряд прибыл к Мусуну и, так как на Агри-Даге лежал уже более глубокий снег, чем на Драм-Даге, и оставаться в Баязетском пашалыке долее было опасно, то отряд следовал далее в пределы России. Первый эшелон, состоявший из арб подвижного госпиталя и артиллерийского парка, с частью кавалерии и одним батальоном пехоты перешел Агри-Даг 3-го, а последний 6 декабря. Переход чрез горы был очень труден. На хребте лежал глубокий снег, был сильный мороз, ветер и вьюга; дорогу беспрестанно заносило. Шедший густой снег заставлял идти почти ощупью; беспрестанно сбивались в сторону. Но несчастий не случилось; не было ни одного пропавшего и обмороженного. 7 декабря отряд окончательно прибыл в Сурмалинский участок и стал на своих прежних квартирах. Мы кончили поход счастливо; больных было мало, и пехота воротилась почти в той же численности, в какой выступила. Местная милиция к концу похода не существовала; судя по ней, надо полагать, что в отряде Вели-паши не осталось ни одного башибузука.

Прощаясь с Турцией, бросим последний взгляд на нее и на конченную войну.

Взятие первоклассной турецкой крепости и в плен турецкой армии, без сомнения – важные результаты; в обыкновенную войну с одной Турцией они решили бы войну в нашу пользу и остались бы одним из примечательных и знаменитых событий. Но в это время происходили гораздо важнейшие события в Крыму, от которых только и зависел исход войны и к которым должны быть применяемы, и ими оцениваемы, действия в Азии. Когда сотни тысяч наших солдат шли умирать в Севастополь и вся Россия, притаив дыхание, смотрела на этот смертельный бой, когда нужно было торопиться и всем напрягать свои силы – блокада Карса казалась слишком спокойным и медленным действием. Действия в Азиатской Турции были только вспомогательными для грозной войны в Крыму, а блокада Карса осталась для нее бесполезной, потому что тянулась все время осады Севастополя, все лето, кончилась после оставления последнего и даже могла быть вредна ему нравственным влиянием отбитого штурма, не говоря уже о том, что не отвлекла никаких сил союзников. Для Севастополя было все равно, что русские войска стояли в Азиатской Турции в бездействии. Для успеха войны и всего государства какая польза в том, что Карс сдался, если он сдался, когда все было кончено? Была польза, но незначительная. От нашей азиатской армии желали более, и от этого-то народное самолюбие и общественное мнение строго к действиям в Азии 1855 года; в этом есть досада и оттого, может быть, даже несколько несправедливость.

Такой армии, как наша в 1855 году, еще никогда не бывало в Азии, и она употребила все лето, весь год для действий против ничтожных остатков турецких войск. Что эти войска заперлись в крепость, – это, как я говорил уже выше, не должно бы придавать им бо́льшей ценности, уничтожать нашу силу и превосходство и останавливать нас будто в недоумении. Полезно было бы сделать что-нибудь еще. Кажется, что прежняя 60-тысячная Анатолийская армия, разбитая в двух кровопролитных битвах, превратившаяся в 25-тысячный гарнизон, не стоила таких трудов для всей нашей армии, сделавшейся гораздо сильнейшею тех войск, которые разбили Анатолийскую армию, когда она была в полном цвете своих 60 тысяч. Действия 1854 года были, по-видимому, также нерешительны тем, что все лето после кюрюк-даринской победы было потеряно, потому что по обыкновенному порядку вещей легче продолжать действовать против разбитых войск, чем разбить их.

Карс сдался от недостатка продовольствия. Но если бы генерал Вилльямс был распорядительнее и свез провиант в крепость, а не оставил его вне, на дороге из Карса к Арзеруму, и даже несобранным еще у жителей, то следовательно Карс не был бы взят, потому что других мер к овладению им не было принято; поздний штурм был отбит. Оборона могла протянуться всю зиму, может быть, до заключения мира, хотя Карс держался совершенно достаточное время для польз союзникам. Это предположение определяет достоинство блокады вообще. Несомненно, что Вилльямс мог запасти провианта в самом Карсе вдвое более того, сколько было свезено в крепость. В разных статьях, напечатанных об этих событиях и даже извлеченных из переписки генерала Вилльямса с английским министерством, недостаток провианта приписывают нераспорядительности турецких начальств, и сам генерал Вилльямс жалуется на них. Но мы были на месте, могли знать край и обстоятельства, и нам казалось, что Англия слишком много приписывает генералу Вилльямсу и тешит в нем свое самолюбие. Недостаток провианта надо приписать только одной непредусмотрительности генерала Вилльямса. Для того чтобы заготовить провианта в Карсе в достаточном количестве на год, надо было только предвидеть, что Карс могут блокировать и обойти со стороны Арзерума, и заблаговременно посоветовать турецкому главнокомандующему приказать свозить провиант в Карс. Совета послушались бы, провиант и перевозочные средства находились в крае, и было достаточно времени, – целая весна до июня, чтобы навезти в Карс провианта на весь год. Сколько мы видели в войну 1854 и 1855 годов, даже простые английские офицеры имели большое влияние в турецком войске и распоряжались в нем полномочно. Они еще до блокады Карса раздавали турецкому войску жалованье, делали смотры, бранили пашей, арестовывали и наказывали офицеров и солдат. Генерал Вилльямс распоряжался полновластнее других, как главный английский комиссар; следовательно, нельзя допустить, чтобы совет его муширу о перевозке провианта не был исполнен, особенно когда исполнение ничего не стоило. Не говоря уже о 30 тысячах четвертей, истребленных генерал-адъютантом Муравьевым в Бордусе, Кани-кёе и других местах, мы в июле месяце нашли в долине Аракса провиант, заготовленный для карсского гарнизона и следуемый вообще в подать лежащим еще в селениях. Одна долина Аракса так богата хлебом, что в ней можно бы взять десятинную подать вперед еще за год. Если генерал Вилльямс, по добросовестности своей, не имея в руках денег, не знал, что делать, и полагал, что без денег ничего нельзя сделать, то он ошибался и напрасно церемонился. Мы знали на месте, как турецкие власти заготовляют провиант, и я полагаю, что деньги генерала Вилльямса перешли бы только в карманы пашей, мудирей и других местных чиновников; стоило только приказать, и провиант был бы. Точно так же в перевозочных средствах не было недостатка. Из одних селений между Дали-бабой и Гассан-Калой мы могли бы согнать более 1000 подвод; я справлялся о том, имея в виду надобность воспользоваться местными перевозочными средствами, а турецкие начальства, у себя дома, могли собрать подводы из дальних мест в огромном числе. Военные обстоятельства и чрезвычайная необходимость извиняют все, а здешнему краю не были бы новостью никакие крутые меры и деспотические распоряжения. Впрочем, как не было большой важности в недостатке провианта, потому что Карс сдался после падения Севастополя, точно так же не было большой славы в обороне его, потому что его не брали, а стояли крутом и блокировали. Отбитый штурм был случай и не изменил первоначального плана взятия крепости одним голодом. Собственно для генерала Вилльямса было бы больше чести, если бы он заготовил более провианта и не сдался вовсе; для нас более славы и пользы, если бы мы взяли Карс штурмом или другим способом, скорее и ранее, или помимо его, достигли желаемых результатов войны, т. е. владения неприятельским краем и всеми средствами его и нанесения турецкому правительству самого большего и коренного вреда: возможного подорвания и разрушения его властей в Азии, для чего край представляет все данные. И неужели судьба войны должна была зависеть от большего или меньшего количества провианта, заготовленного в Карсе, и только этот провиант мог спасти турецкую власть и ничтожные войска, запертые в крепости и бродившие кругом Арзерума, а мы должны стоять до тех пор, пока турки съедят весь свой хлеб? В сущности, против нас не было войска, а были одни укрепления Сурб-Оганеса, Керни-кёя и Карса. В такую войну продолжительная блокада, занявшая все лето, была несвоевременна; полезно было предпринять какие-либо более быстрые действия. Может быть, был возможен штурм вначале, когда турки не успели еще построить укреплений кругом крепости, или правильная осада, которая во всяком случае короче одной блокады.

Мне кажется, генерал Вилльямс сделал также ошибку, переведя весь Ванский корпус на Арзерумскую дорогу. Если бы на дороге из Вана в Баязет была оставлена часть войска, то Эриванский отряд не мог бы уйти от границ Эриванской губернии и действовать к Арзеруму. Корпус Вели-паши, находясь у Арзерума, в сущности, не принес никакой пользы Карсу; мы, вероятно, не заняли бы Арзерума, если б этот корпус был вдвое слабее, потому что занять его помешала не сила войска, а другие соображения, точно так же, как мы могли бы занять город, если бы корпус Вели-паши был вдвое сильнее. При невозможности действовать против нас битвами в открытом поле, турки, разделившись на мелкие отряды, сохранили бы лучше для себя край и, может быть, поставили бы нас в бо́льшее недоумение и нерешительность, потому что положение вещей усложнялось и потребовало бы с нашей стороны бо́льших соображений. Расположение корпуса Вели-паши на Арзерумской дороге более сосредоточивало для нас все цели войны и доставляло нам возможность совокупными силами в одно время разбить Вели-пашу и овладеть Арзерумом, и если этого не случилось, то никак не по достоинству плана действий, принятых турками.

Я часто высказывал здесь мнение о ничтожестве турецкого войска. Это мнение не есть военное хвастовство, но факт, который все видели, который имеет более глубокое значение и причину, чем недостаток дисциплины и другие военные объяснения, и который, однако же, не должен внушать нам излишней самонадеянности. Я не думаю, чтобы можно было действовать не рассуждая и, как говорится, очертя голову: начальник, не имеющий боевой опытности, т. е. привычки к опасности, в решительную, важную минуту дела может потеряться совершенно; его ум и все сведения умрут и он может испортить и погубить все. Это ничтожество не должно внушать презрения, но быть принимаемо как обстоятельство, отчасти объясняющее состояние Турецкой империи, которым надо пользоваться по мере разных средств, обладаемых начальником. Дело в том, что турецкое войско не хочет драться, потому что почти все оно составлено не из турок, а из народов, покоренных когда-то османами и до сих пор тяготящихся их властью. Основателей Турецкой империи, османов, в Турции очень мало, сравнительно с массой народонаселения, состоящего из других племен; к тому же османы занимают преимущественно какие-либо должности или места по управлению государством, начиная с самых высших до самых низших степеней правительственной иерархии. В русской армии, собственно между нижними чинами, виден, бросается в глаза, великороссийский элемент: немцев, поляков, грузин и армян у нас пропорционально гораздо более в высшем классе, в офицерских званиях. Поэтому-то русская армия составляет однородное плотно слитое тело, одушевленное одним духом, одной идеей отечества, долга и преданности к нему. В турецкой армии огромное большинство, почти вся масса нижних чинов состоит не из османов, а из аравийцев, курдов, татар, египтян, греков, армян и многих других племен, составляющих Турецкую империю. В турецких войсках, бывших в Азиатской Турции, мы встречали уже в 1854 и 1855 годах много армян; вероятно, были и другие христиане. Турецкая армия есть выражение всей Турецкой империи. Как бы ни было выучено турецкое войско и как бы ни были преданы некоторые личности правительству, масса войска видит, что самый край, даже самые семейства не поддерживают его, и это подрывает в нем доверенность к себе и к своему делу. У турецкого войска нет духа, самолюбия и отечества, оно совершенно упало нравственно.

Турки – народ, достойный уважения, потому что совершили прежде великие дела. Владычество их в свое время было полезно всему тому краю, которым они овладели, опустошенному уже предыдущими завоевателями, оставшемуся без хозяина, владыки и правительства, отданному беспорядкам, хищничеству и произволу. Большие завоевания тогда только возможны, хотя на некоторое время, когда большинство покоряемого народа находит выгоды в разрушении старых властей и в установлении новых. В минуту самого высшего развития своего могущества правительство османов было одушевлено величием своей роли и отличалось возможным правосудием. Там где господство его кончилось давно уже, старики и теперь говорят, что при турках было хорошо, что они были справедливы, милосерды и сообщительны с низшим сословием. Может быть, это обыкновенное воспоминание о старине, о прошедшем, которое всегда представляется старикам лучше настоящего, но вероятно, что турецкое правительство прежде было лучше, чем теперь: оно прежде властвовало спокойно, теперь устарело, отжило свое время, находится в опасности пасть и погибнуть, – оттого борется, старается насильственно удержать свои преимущества, и оттого делается еще более тяжелым. Прежние завоеватели разленились и сохранили только жажду обогащения и корыстолюбия; злоупотребления увеличились. Турецкое правительство не способно к изменению и улучшению себя, как представитель особых прав и преимуществ самого малочисленного племени империи и магометан над христианами. Фанатизм исламизма составляют не отвлеченные религиозные идеи, а материальные преимущества. На месте видно ясно, что масса покоренного населения считает уже себя вправе желать улучшения своего быта и положения, и встречает в этом препятствие в слабой турецкой власти, которая старается удержаться в своих старых правах, торопится пользоваться ими, предвидя возможность переворота, и спешит выжимать из народонаселения все соки, как бы для обеспечения себя в будущем. Покоренным народам нет расчета драться и погибать на войне за правительство, против которого они сами часто бунтуют и которому желают поскорее погибнуть, и потому дерутся худо. В прежние времена, когда турецкое могущество еще возрастало, для разноплеменных армий Турции был расчет идти на войну и драться собственно для себя; война могла привлекать их: вторгаясь в новые области, они везде находили богатую добычу; хищнические наклонности многих полудиких племен Турции удовлетворялись. Теперь напротив. Когда турецкое могущество начало склоняться к падению и счастье оставило знамя османа, – для этих армий на войне предстоят одни потери, лишения и смерть. Прежде турецкие армии вторгались в области соседних государств, теперь напротив, неприятель, т. е. собственно одни русские, вторгаются в их земли. Поживы нет, война не имеет выгоды и соблазна.

Напрасно писали в реляциях последней войны, что турки дрались храбро; это неточно и только пугает новичков. С помощью европейской дисциплины турецкие солдаты стоят во фронте, пока нет предлога разбежаться; стреляют и двигаются по команде, но они не выдержат решительного удара и рукопашного боя, не выдержат даже хорошего огня, и если есть предлог разбежаться, то непременно разбегутся. Каждое хорошее поражение турок должно кончиться рассеянием их, если сумеют воспользоваться им. В особенности те, которые могут дойти до дому сухим путем, непременно воспользуются каждым очевидным поражением, чтобы бежать домой. В последнюю войну турки большею частью встречали нас за укреплениями и оттого мы не везде могли воспользоваться своим превосходством; за укреплениями они дерутся хорошо по необходимости, т. е. стреляют, прикрытые валом и защищенные от доступа неприятеля глубоким рвом. Я не говорю уже о действиях Баязетского, или Ванского, или Арзерумского корпусов – они описаны здесь; наши успехи достались нам легко, без особенных усилий. Карский мушир, отбив штурм наших войск, не решился вывести свои войска, чтобы попробовать преследовать нас за укреплениями, и сделал хорошо, потому что если бы наши отбитые колонны поворотили опять на турок, то, вероятно, турецкие солдаты воспользовались бы этим и побежали бы, но не в крепость, а в поле, чтобы добраться до дому. Омер-паше были поручены наступательные действия с лучшими войсками, и он начал наступление на Тифлис едва ли не потому только, что надеялся встретить на этой дороге не много наших войск; это были маневры. Нельзя объяснять действий турецких военачальников одним недостатком предприимчивости и храбрости; они знают свои войска лучше нас и предпринимают с ними только то, что могут сделать. Может быть, в начале войны действия на Дунае ввели в заблуждения и их, и Европу. Наши войска растянулись на Дунае так, что турки, переправясь в числе нескольких тысяч там, где находили выгоднее, встречали иногда одну цепь наших застрельщиков и имели наружный успех. Но эти успехи не могли воскресить павший навеки дух и оживить сгнившее тело, обман разъяснился скоро.

Имея такого неприятеля, наша превосходная Азиатская армия сделала много, но менее того, что могла бы сделать. Как из наших побед в Азии в 1853 и 1854 годах, так и из превосходной армии в 1855 году было извлечено менее пользы, чем все желали и ожидали. Удачные, но медленные действия могут быть иногда безусловно вредны потому только, что медленны. Иногда все достоинство удачи состоит в ее быстроте, т. е. своевременности. Какая польза в тех удачах, которые могут тянуть войну целые лишние годы? Новые столкновения, новые войны застают ее неконченною, и тогда эта неоконченная война требует двойных усилий. При нашей крепкой натуре медленные действия будут часто, хотя не всегда удачны, но успехи, достигаемые трудом, будут всегда дороже и даже менее прочны и полезны, чем успехи, достигаемые геройскими подвигами, потому что в первых мы сами утомляемся и не подавляем неприятеля нравственно, если не представится какого-нибудь частного случая ослабить его материально, – что вообще трудно. В медленных осторожных действиях есть польза, но эта польза достигается почти механически, одним трудом; в ней нет напряжения и проявления нравственной и умственной силы и творчества событий, нет того, что любит народ, т. е. блеска и славы вместе с пользой. Крепости и земли теряются, но громкие подвиги, доказывающие доблесть народа, остаются вечно в его истории и составляют гордость и душу его и его войска.

После этих мнений можно спросить, что же именно нам надо было делать в Азиатской Турции, если не блокировать Карс. На это можно только, по всей справедливости, наименее безошибочно ответить, что действовать, вероятно, можно было многими способами, и что критиковать прошедшие действия очень легко, – на это способен всякий ум, сохраняющий свой логику в спокойствии кабинета, но способный совершенно потеряться, умереть в волнении опасности и в виду неприятеля. О прошедших действиях надо рассуждать, чтобы извлечь из них некоторую пользу для общественной опытности, но было бы неосторожно и ошибочно осуждать их безусловно, не зная всех причин этих действий.

6 июня я был назначен заведующим штабом Эриванского отряда, – должность начальника штаба в небольших отрядах; с этих пор все распоряжения и переписка делаются мне близко знакомы.

Все собственные имена вообще в этих «Записках» написаны так, как они произносятся на месте жителями, курдами, татарами и армянами.

Так в оригинале.

Вообще все собственные имена написаны здесь так, как называют места и лица жители Баязетского пашалыка.