Вниманию читателей предлагается тема, мало затронутая в русском византиноведении, за исключением войны Велизария против вандалов за обладание Северной Африкой. Как правило, лишь она одна вызывает определенный и относительно устойчивый интерес – в первую очередь, благодаря сохранившемуся блестящему историческому труду Прокопия Кесарийского (ок. 500 – после 565 г.) «Война с вандалами» и в общей канве беспрестанного интереса к противоречивой личности и не менее противоречивым деяниям императора Юстиниана I (482–565 гг., правил с 527 г.). Прокопий, как секретарь Велизария и деятельный участник его войн, оставил бесценные записи, повествующие и о блестящей кампании полководца против вандалов, и о затянувшейся войне византийцев против мятежных берберских племен, к которым также примкнули восставшие византийские воины под руководством выдающегося народного вождя Стоцзы. Герои этих событий – патрикий Соломон, племянник императора Герман и соратник Велизария Иоанн Троглита. О борьбе за установление византийского господства в Северной Африке существует еще один бесценный источник – эпическая поэма романо-африканского поэта Флавия Крескония Кориппа (ок. 510 – после 565 гг.) «Иоаннида, или о Ливийской войне», хорошо знакомая историкам старшего поколения, однако на русский язык доселе не переведенная (исключая 1 песнь); чтобы написать предлагаемый вниманию читателей труд, автору летом 2021 г. пришлось перевести ее с англоязычного издания. Несмотря на то что «Иоаннида» – это поэма, приводимые Кориппом (местным жителем и очевидцем) исторические свидетельства бесценны – это касается многих этнографических вопросов, связанных с берберскими племенами, их тактики, обычаев, верований; наконец, в описании некоторых событий Корипп дополняет Прокопия, иногда противоречит ему, порой сообщает просто уникальные сведения; поэтому, скажем коротко, без произведения Кориппа подобная книга была бы просто невозможна.

Аллегория Африки (римская мозаика)

История Византийской Африки началась с кровавого завоевания и им же и завершилась, когда ею овладели арабы. Рассказать не только об этих двух судьбоносных явлениях, исследовав их причины, но и о том, что было между эпохами вандалов и арабов, об Африканском экзархате, давшем Византии в кризисный момент ее истории императорскую династию Ираклия, которая фактически и спасла империю, и в то же время много сделала для ее дальнейшего распада, в котором Африка примет самое деятельное участие, – такой видится задача автора[1]. Оговоримся еще раз: в России это самая первая попытка[2]. Обзорно история Византийской Африки, конечно, излагается в общих трудах по истории Византии (например, у Ю.А. Кулаковского в «Истории Византии. 518–602 гг.», совсем бегло – в «Истории Византии» М.В. Левченко), примером изучения отдельных аспектов (но, опять же, времени Юстиниана) являются работы К.Ф. Штепы «Восстания Стоцы» (1940 г.), З.В. Удальцовой «Народные движения в Северной Африке при Юстиниане» (1952 г.) и «Политика Византии в Северной Африке при Юстиниане» (1953 г.), а также некоторые статьи ученых Белгородского университета, посвященные анализу «Иоанниды» Кориппа, – но, собственно, этими публикациями, включая перевод А.А. Чекаловой «Войны с вандалами», русская библиография данного вопроса и ограничивается[3]. Этого нельзя сказать, например, о Франции, где, учитывая некогда владение этой страной Тунисом и Алжиром, римско-византийское прошлое всегда оставалось пристальным объектом изучения, свидетельством чему являются такие фундаментальные работы Шарля Диля, как «Византийская Африка. История византийского господства в Африке» (L'Afrique byzantine. Histoire de la domination byzantine en Afrique (533–709), Paris, 1896) и «Отчет о двух археологических миссиях в Северную Африку (апрель – июнь 1892 и март – май 1893 гг.)» (Rapport sur deux missions archeologiques dans l'Afrique du Nord (Avril-juin 1892 et mars-mai 1893), Paris, 1894) – которые, к сожалению, на русский язык доселе не переведены и которыми мы, в меру сил, конечно, воспользуемся. В приложениях помещены впервые переведенные на русский язык автором этой книги послания папы римского Григория Великого (ок. 540–604 гг., на кафедре с 590), адресованные светским властям Африканского экзархата (7 писем), и два из его многочисленных посланий африканским епископам, а также список африканских экзархов с годами их правления. В принципе, вот что хотелось сказать читателю, представляя первый в России за все века труд по истории Византийской Африки.

Восточная Римская империя, которую мы будем называть более привычным нам именем «Византия», в V–VI вв. рассматривала Северную Африку как свои «исконные» владения, лишь временно от нее отторгнутые, равно как Италию, Испанию и ряд областей на Востоке – в том числе по правопреемству от погибшей Западной Римской империи. Определенная логика в этом, разумеется, была. Римская, или Латинская, Африка, на владение которой претендовала Византия, появилась благодаря разгрому карфагенян римлянами в III Пунической войне: в 146 г. до н. э., со взятием и уничтожением Карфагена, бывшие африканские земли этого города-государства составили новую «заморскую» провинцию Римской республики, управляемую проконсулом. Изначально довольно небольшая по объему, с течением лет и веков Римская Африка «приросла» Нумидией, где квартировал III Африканский легион, и Мавританией[4] (время от времени разделявшейся на две – Цезарейскую и Тингитскую, а потом вновь объединявшейся). Стремившийся к «разукрупнению» провинций Диоклетиан (244–311 гг., правил в 284–305 гг.) из 4 «старых» африканских провинций постепенно образовал 8 (из бывшей Проконсульской Африки после 295 г. получилось три новых провинции: Триполитания, Бизацена со столицей в Гадрумете (совр. Центральный и Южный Тунис) и урезанная Проконсульская провинция, иначе – Зевгитана со столицей в Карфагене (Северный Тунис и северо-восток Алжира). Нумидия после 295 г. была разделена на две части – Нумидию Циртинскую на севере и Нумидию Военную на юге (со столицей в Ламбезисе) – правда, в 313 г. Константин объединил обе Нумидии, и в его честь столица Цирта стала именоваться Константиной (Константинией). Восточная часть Цезарейской Мавритании в период до 288 г. образовала Мавританию Сетифенскую (со столицей в Сетифе), а Тингитанская Мавритания разделу не подверглась, зато была отнесена к диоцезу Испании). С разделением в 395 г. единой Римской империи на две части, Восточную (правил Аркадий в 377–408 гг.) и Западную (правил Гонорий в 384–423 гг.), Африка досталась последней, при этом африканские «хлебные потоки» были четко разграничены: Египет снабжал зерном Константинополь, а Латинская Африка – Рим. И вот уже с самого начала этого разделения Византия вознамерилась присоединить к себе Африку – по крайней мере, так полагали некоторые древние историки. Не секрет ведь, что правили не молодые сыновья Феодосия I, но всесильные временщики. При восточном дворе таким был перс евнух Евтропий (казнен в 399 г.), при западном – вандал полководец Стилихон (ок. 358 – казнен в 408 г.). Они интриговали друг против друга в пользу «своих» императоров, и события в Африке стали одним из элементов этой сложной многоходовой партии. Впрочем, комит Африки Гильдон пешкой себя в чужих руках отнюдь не считал. То было время, когда деятельные варвары занимали важнейшие посты в обеих частях бывшей единой Римской империи, и Гильдон не был исключением. По происхождению он был бербером царского рода и в свое время сыграл довольно важную роль в подавлении восстания своего брата Фирма против римлян (372–375 гг.). Выслужившись, он с течением времени стал комитом Африки и командующим всеми ее войсками; уже в правление Феодосия I (347–395 гг., правил с 379 г. как соправитель, с 394 г. – единолично) Гильдон осмеливался вести свою собственную политику, в той или иной степени поддерживая соперников Феодосия (Магна Максима он снабжал хлебом, а во время войны с Евгением отказал Феодосию в войсках и выплате годовой анноны[5]), однако ему все сходило с рук (что довольно удивительно, зная поистине зверский характер Феодосия, унаследованный им от отца, утопившего Северную Африку в крови). В 397 г. Гильдон перекрыл поставки хлеба в Рим, вызвав голод[6]; историк Зосим (ок. 460 – ок. 520 гг.) в своей «Новой истории» четко сваливает вину за это на интриги Евтропия: «Не было никого в Константинополе, кто мог бы увидеть Евтропия в лицо: он считался только со Стилихоном, властвовавшим на Западе. Решив предотвратить приезд последнего в Константинополь, он убедил императора созвать заседание сената и объявить Стилихона общественным врагом императорским указом. Добившись этого, Евтропий незамедлительно приблизил к себе Гильдона, начальника всей Карфагенской Африки, и, отделив эту провинцию с его помощью от владений Гонория, присоединил ее к владениям Аркадия.

Стилихон был взбешен этим, но, еще до тех пор как он получил этот неожиданный удар судьбы, он потерял все. Гильдон имел брата по имени Маскелдел, но, злоумышляя против него как безумного варвара, принудил его отплыть в Италию и сдал Стилихону. чтобы брат не чинил помех. Стилихон же дал Маскелделу многочисленные силы, продовольствие и достаточное количество кораблей, а затем отправил его сражаться против Гильдона (мероприятия Стилихона были столь стремительны, что Евтропий просто не успел прийти на помощь союзнику; брат Гильдона отплыл из Пизы в ноябре 397 г., а весной 398 г. все уже было кончено. – Е.С.). Высадившись там, где, по слухам, находился его брат, Маскелдел внезапно напал на него. Так как Гильдон в скоротечной битве был совершенно разгромлен, он предпочел повеситься, чтобы не попасть в плен к врагу. Так, возвратив Африку в состав государства Гонория, брат Гильдона прибыл в Италию с триумфом. Стилихон позавидовал его успехам, еще рассчитывая обезвредить его, что придавало ему оптимизма. Однажды, когда Стилихон переходил мост на пути в один из пригородов вместе с Маскелделом в окружении своих телохранителей из гвардии, по заранее условленному сигналу брата Гильдона столкнули в реку. И пока Стилихон смеялся, несчастный был увлечен течением и утонул».

Так Византия в первый раз не смогла заполучить Африку, пусть даже и за счет своей «сестры» – Западной Римской империи.

Византийская империя в IV-VI вв. Карта-схема

В конце 420-х гг. в Африке фактически началась междоусобная война, разгоревшаяся из-за взаимных интриг видных военных чинов при дворе западноримской императрицы Галлы Плацидии (ок. 388–450 гг., правила до 437 г. как регентша за своего сына Валентиниана III (419–455 гг., правил с 425 г.) – Феликса, Аэция и Бонифация[7]. Против последнего, являвшегося комитом Африки, была разыграна поистине дьявольская придворная интрига: Галле сообщили, что Бонифаций захотел стать самостоятельным владыкой Африки и потому не прибудет по вызову к ней в Равенну, а Бонифацию сообщили, что Галла хочет его казнить, для чего вызовет к себе. Естественно, он не поехал, и против него отрядили войска. Историки Прокопий Кесарийский и Иордан (VI в.) посчитали, что Бонифаций – от обиды и (или) желая защититься – призвал из Испании германских варваров-вандалов (в тот момент сильно теснимых вестготами), предоставив им для поселения две трети Ливии (а по Иордану, даже обеспечив им переправу). Якобы, когда интрига раскрылась и Бонифаций оправдался перед Галлой, он призвал вандалов вернуться туда, откуда они пришли, но те с обидой отказались и начали завоевание Римской Африки. Скорее всего, ближе к истине современник этих событий, святой Проспер Аквитанский, отметивший в своих «Анналах», что и Бонифаций, и его противники призывали на помощь вандальские дружины. Следовательно, здесь можно видеть «британский» вариант развития событий – тамошний король тоже пригласил к себе на службу дружины англов и саксов; те же, видя, что край благодатный, а жители не воинственны и пребывают в распрях, призвали своих соплеменников с континента и завоевали Британию. Сопротивление вандалам оказали лишь, по большей части, города, за что потом покоритель Римской Африки Гензерих (Гейзерих, Гезирих, ок. 389–477 гг., правил с 428 г.) лишил их укреплений (кроме Карфагена)[8]; в то же время сельская ливийская беднота, рабы и колоны, на первых порах – еще и берберы, а также признанные еретиками члены донатистской церкви не только не препятствовали завоевателям, но, напротив, оказывали им весьма действенную помощь против римских угнетателей. Как писал очевидец, Сальвиан Марсельский, автор знаменитого труда «О мироправлении Божьем», бедняки просят «под влиянием слишком больших тягот даже прихода врагов».

Донатистская церковь обладала собственным «боевым крылом» – циркумцеллионами, настолько активно-радикальным, что порой даже «открещивалась» от его деяний, хотя и пользовалась их плодами (как писал о них в одном из писем к Бонифацию Блаженный Августин Аврелий (354–430 гг.), епископ города Гиппона Регия (в совр. Алжире), во время осады которого вандалами он и умер: «Скопища совершенно потерявших разум беспутных людей по разным поводам нарушали покой ни в чем не повинных людей. Какой господин не был вынужден бояться своего раба, если он отдавался под покровительство этих людей? Кто осмеливался хотя бы угрожать нарушителю порядка? Кто мог вызвать на суд какого-нибудь расхитителя имущества или должника, если он обращался к этим людям за помощью и защитой? Из страха перед побоями, поджогами и даже самой насильственной смертью уничтожались [закладные?] таблички самых негодных рабов, с тем чтобы они могли уйти на свободу. Собственноручные расписки должников, с трудом с них полученные, возвращались им обратно. Кто пренебрегал суровыми их словами, того принуждали выполнять приказанное еще более чувствительными ударами бичей. Дома невинных людей, оказавших им сопротивление, равняли с землей или сжигали. Некоторые отцы семейств знатного рода и благородного воспитания или чуть живыми спасались от их побоища, или оказывались привязанными к ручным мельницам и должны были под ударами бича, подобно презренному скоту, вращать их по кругу. Какую помощь могли оказать против них какие-либо законы; разве имели какую-нибудь силу против них гражданские власти? Какое должностное лицо не терялось в их присутствии? Какой блюститель порядка проводил что-либо в жизнь, если это было им неугодно? Разве кто-нибудь пытался отомстить за тех, кто погиб от их побоищ?»[9] Большую «помощь» вандалам оказала разветвленная сеть прекрасных римских дорог – продвижение от Мавритании через Нумидию до Проконсульской Африки со всеми боями и осадами заняло у них год.

Бонифаций со своими отрядами готов-федератов затворился в Гиппоне Регии и 14 месяцев доблестно оборонялся в ожидании подмоги, каковую ему предоставили и западные римляне, и византийцы, послав, как пишет Прокопий, «большое войско под предводительством Аспара». Аспар (убит в 471 г.) – очередной военный временщик во времена византийских императоров Феодосия II (401–450 гг., правил с 402 г. как соправитель отца, Аркадия, с 408 г. – единолично), Маркиана (392–457 гг., правил с 450 г.) и Льва I Макеллы (401–474 гг., правил с 457 г.), известный удачной военной экспедицией по взятию Равенны от узурпатора Иоанна в пользу Галлы Плацидии (425 г.). Прокопий пишет кратко: «Произошла жестокая битва, и римляне[10], наголову разбитые врагами, бежали кто куда. Аспар отправился домой, а Бонифаций… к Плацидии… Так вандалы отняли у римлян Ливию и завладели ею». В числе пленных оказался Маркиан – будущий базилевс, которого Гензерих якобы отпустил за обещание не поднимать оружия против вандалов, если ему доведется достигнуть высшей власти (легенда, приводимая Прокопием, скорее всего, малодостоверна, особенно если учесть всякие мистические моменты, благодаря которым Гензерих предузнал грядущее величие Маркиана – просто надо было постфактум, зная о его воцарении, объяснить, как он вернулся из вандальского плена и почему во время своего правления ничего против вандалов не предпринимал, хотя последнее оспаривается, вроде бы Маркиан собирался в поход против вандалов, но ему помешала смерть). Также поднимается вопрос о том, сразу ли Аспар покинул Африку, или все же пробыл там достаточно долго, чтобы продолжать какие-либо военные действия или даже подготовить заключение с вандалами мира – хотя заключение его св. Проспер Аквитанский явно приписывает другому человеку – Тригецию (435 г.).

Гензерих, можно сказать, с радостью пошел на мир, удовлетворившись беднейшими частями Римской Африки – Нумидией и Мавританией; римляне не поняли его стратегии – он прибирал Африку частями, периодически заключая с западноримским правительством мир, используя очередные завоевания всего лишь как плацдарм для следующих, а благотворные передышки – для усиления войска и обеспечения тылов. Прокопий пишет, что вандал «…заключил мирный договор с базилевсом Валентинианом на том условии, что каждый год будет посылать базилевсу дань с Ливии, а одного из своих сыновей, Гонориха, отдал в качестве заложника за выполнение договора. Таким образом, Гензерих на войне оказался хорошим военачальником, сохранил в неприкосновенности плоды своей победы, а когда дружба его с Валентинианом укрепилась, сумел забрать от него и своего сына Гонориха».

Гейзерих. Художник Ю. Науэ

Считается, что вандалы осели на римско-африканских землях в качестве федератов, уплачивали поземельный налог и обязывались поставлять в Италию зерно и масло и защищать границы от берберов. В 439 г. Гензерих преподнес западным и восточным римлянам неожиданный и неприятный сюрприз. Как пишет Проспер: «Гейзерих, относительно дружеского расположения которого [ни у кого] не было никаких опасений… коварным образом [нарушив] мир [за 14 дней до ноябрьских календ] захватил Карфаген и все его сокровища; он, подвергнув жителей… различным истязаниями, обратил их под свою власть; не отказавшись от грабежа церквей, из которых была похищена даже священная посуда и которые были лишены управления священнослужителями, он проявил свирепость к плененным людям всех сословий, но особенно был враждебен к знати и священникам (вандалы были арианами – с точки зрения официальной церкви, еретиками, и порой устраивали на инаковерующих жестокие гонения, включавшие казни, пытки, ссылки и т. д. – Е.С.), так что нельзя было различить, воюет ли он больше с людьми или с Богом. Карфаген был завоеван на 585 году, после того как оказался [под властью] Рима»[11].

Очень важно то, что, захватив карфагенский зерновозный флот, Гензерих переоборудовал его в военный – и вот с его помощью годом позже вандалы вторглись на Сицилию, а потом начали грабить побережье Византии и острова. Западная Римская империя отправляет на войну с вандалами Себастиана – зятя Бонифация, однако Гензерих, судя по скупым отрывочным данным Проспера Аквитанского и Виктора Витенского, сумел его сначала подкупить, а потом – погубить. Вообще вандальский король был преизрядным и весьма успешным дипломатом, однако, поскольку описание этой его деятельности выходит за рамки нашего обзора (более детально об этом повествует наша работа по истории взаимоотношения Рима с Северной Африкой в эпоху Античности), мы остановимся лишь на одном ее эпизоде – когда он сумел посредством этой своей дипломатии расстроить большой поход, который в отместку за вероломное взятие Карфагена предприняла против него Византия в 441 г.

Проспер повествует: ««В консульство С[ветлейшего] М[ужа] Кира. (441). Император Феодосий начинает войну против вандалов, направив с большим флотом дуксов Ареобинда, Ансилу и Германа (Ю.А. Кулаковский добавляет к ним Индомунда и исчисляет флот в 1200 кораблей. – Е.С.). [Однако] те, долгое время [пребывая] в нерешительности [и] отложив поход, стали скорее обузой для Сицилии, нежели защитой для Африки. В консульство С[ветлейшего] М[ужа] Диоскора [и Евдоксия]. (442). Когда гунны свирепым грабежом стали опустошать Фракию и Иллирик, возвращается обратно для защиты восточных областей войско, которое находилось на Сицилии. Августом Валентинианом был утвержден мир с Гейзерихом, а Африка между ними разделена по точным границам».

Как видит читатель, война римлян с Аттилой разгорелась весьма вовремя для Гензериха; посему историк Иордан (VI в.) и полагает, что страшный гунн вообще мог быть зависимым в своих действиях от вандальского короля: «Поняв, что помыслы Аттилы обращены на разорение мира, Гензерих, король вандалов… всяческими дарами толкает его на войну с везеготами, опасаясь, как бы Теодорид, король везеготов, не отомстил за оскорбление своей дочери; ее отдали в замужество Гунериху, сыну Гензериха, и вначале она была довольна таким браком, но впоследствии, так как он отличался жестокостью даже со своими детьми, она была отослана обратно в Галлию к отцу своему с отрезанным носом и отсеченными ушами только по подозрению в приготовлении яда [для мужа][12]; лишенная естественной красы, несчастная представляла собой ужасное зрелище, и подобная жестокость, которая могла растрогать даже посторонних, тем сильнее взывала к отцу о мщении. Тогда Аттила, порождая войны, давно начатые подкупом Гензериха, отправил послов в Италию к императору Валентиниану, сея таким образом раздор между готами и римлянами, чтобы хоть из внутренней вражды вызвать то, чего не мог он добиться сражением».

Итак, византийцы отошли защищать свои владения, а война с Аттилой заставила римлян примириться с Гензерихом на весьма выгодных для него условиях: вандалы и аланы перестали считаться федератами, став политически независимыми; римские владения в Африке были в очередной раз поделены с вандалами (по сведениям Виктора Витенского, к вандалам отошли Проконсульская Африка, Бизацена, Абаритана, Гетулия и часть Нумидии, а римлянам – остатки, изрезанные, кроме того, вандальскими владениями – Мавритания, Циртенская Нумидия и Триполитания), и в очередной же раз совершенно ненадолго: как только император Валентиниан в 455 г. был убит, Гензерих молниеносно прибрал все оставшиеся римские африканские земли, но лишь только он приступил к обустройству административной жизни в новых владениях, как внезапно перед ним открылась еще более потрясающая перспектива. Право, никто более не мог бы похвастать тем, что захватил оба величайших города Античности – Карфаген и Рим. Гензериху это удалось!

Прокопий передает рассказ (опять же, скорее всего, легендарный), как вандалов призвала в Рим в отместку за убийство своего мужа Валентиниана императрица Евдоксия, на которой тут же женился его преемник и возможный организатор убийства, Максим. Так это или нет, точно не скажешь, интересен следующий отмеченный Прокопием момент: «Она считала, что из Византия ей нечего ждать помощи и отмщения, поскольку Феодосий уже окончил дни своей жизни и царство перенял Маркиан». Впрочем, Прокопий приводит и вполне более реальную причину появления Гензериха у Рима: «Гензерих, не по какой-либо иной причине, но только потому, что надеялся получить большие богатства, с сильным флотом отплыл в Италию. Не встретив ни от кого сопротивления, он вступил в Рим».

Дальнейшее прекрасно известно: папа Лев (по свидетельству Проспера Аквитанского) вроде бы сумел отговорить варвара от поджогов и убийств, и дело «ограничилось» разграблением и пленением императорской семьи, а также многих римлян, включая мастеровых. Императорская дочь Евдокия была выдана замуж за сына Гензериха, Гунериха (Гонориха; впоследствии ей удастся сбежать в Иерусалим, но она все же станет матерью предпоследнего вандальского короля Хильдерика). Единственное, чего удалось достичь Византии, – это вытребовать к себе вдову Валентиниана и другую ее дочь, и случилось это уже при новом императоре, Льве I, очередном ставленнике Аспара.

Здесь надо ненадолго остановить изложение нашей истории и прояснить особенности психологии этого всесильного «делателя базилевсов». Почему он, обладая фактически верховной властью в Византии, доставшейся ему от отца Ардавура, который был византийским главнокомандующим (magister militum) и консулом, сам не сел на престол, тем паче что уже имел сильнейшую опору в своих сыновьях, занявших высочайшие должности консула (Ардавур-младший, в 447 г.) и (уже накануне гибели семейства) цезаря (Юлий Патрикий, в 470–471 гг.)? Ведь говорить о какой-то наследственности власти в ту пору было бы просто смешно, равно как и о национальном происхождении того или иного императора: властителями Рима становились испанцы, галлы, африканцы, выходцы с Востока… Дело было, как мы считаем, в вероисповедании, а вовсе не в «скромности». Аспар, как гот или алан, был арианином, то есть, с точки зрения большей части населения Византии (да и Западной Римской империи) – еретиком.

Его пример отнюдь не единичен. Варварские вожди осознавали, что ли, что их вероисповедание как-то не подходит для христианской империи, неважно – Восточной или Западной, и поэтому предпочитали сажать на трон «марионеток», послушно исполнявших их волю, но при этом бывших для своих многочисленных подданных единоверными, называйте их хоть католиками, хоть православными, если угодно[13]. В принципе, довольно мудро на определенном этапе. Именно поэтому Аспар так и не дерзнул сам сесть на константинопольский престол, хоть обладал практически всей полнотой власти, а посадил на него свою креатуру – комита Льва I, и, совершенно очевидно, на Западе так же подошел к делу Рицимер (405–472 гг.), арианин и потомок свевского и вестготского королевских родов, менявший на западноримском престоле своих «ручных» императоров одного за другим, физически устраняя неугодных. Вот так на византийский престол воссел Лев, по легенде – бывший мясник, что увековечилось в его прозвище Макелла (μακέλα) – впрочем, более вероятно, что он получил его позже за свой нрав. Ибо этот Лев оказался вовсе не ручным – только «укротитель» слишком поздно это понял. Забегая чуть вперед, чтоб не возвращаться к этой теме, отметим: обращение Юлия Патрикия – сына Аспара – в господствующее вероисповедание для помолвки с дочерью базилевса Льва Ариадной и объявление цезарем – то есть младшим императором – явно свидетельствовало, что род Аспара «дозрел» до захвата высшей власти, и Льву не оставалось ничего иного, как прибегнуть к решительным действиям и истребить варварское семейство. Пока же он очутился на троне, имея «в пассиве» сильную опеку со стороны Аспара, позорное разграбление Рима Гензерихом (а это не могло не ударить по чести «ромеев») и постоянные его же набеги на византийские владения.

Но что же Гензерих? Самое время вернуться к вандальскому королю. Из его обширной деятельности (как законодателя, реформатора войска, политика) отметим лишь то, что так или иначе касается Византии. Прокопий повествует: «Тогда же, после смерти Валентиниана, Гензерих покорил себе маврусиев[14] (отметим этот важный факт – впервые вандалы стали воевать с прежде союзными им берберами, и эта проблема останется не только для всей последующей вандальской истории, но и для Византийской, и Арабской Африки) и каждый год с наступлением весны совершал вторжения в Сицилию и Италию и там одни города поработил, другие разрушил до основания и разграбил все; когда же страна оказалась лишенной и людей, и ценностей, он стал совершать набеги на области Восточного царства. Он подверг разграблению Иллирию, большую часть Пелопоннеса и остальной Греции, а также прилегающие к ней острова. Затем он вновь возвращался в Сицилию и Италию, разорял и грабил одну область за другой. Говорят, что как-то, когда Гензерих сел уже на корабль в карфагенской гавани и паруса были подняты, кормчий спросил его, против какого народа он велит плыть? Тот в ответ сказал, что, разумеется, против тех, на кого прогневался Бог. Так безо всякого основания он нападал на кого придется».

Знатный вандал на коне. Африканская мозаика. Британский музей, Лондон, Великобритания. Ок. 500 г.

Западная империя еще пыталась воевать с Гензерихом, но неудачно: император Авит (395–457 гг., правил в 455–456 гг.) в ответ на разорение вандалами Капуи повел наступление на Сицилии, где варвары были разбиты под Агригентом (Акрагантом), а их флот потерпел поражение у Корсики, но его благие начинания прервало его свержение. Свергший его Майориан (ок. 420–461 гг., правил с 457 г.) разбил вандалов, когда те грабили Кампанию, причем погиб близкий родственник Гензериха. Решив приступить к активным действиям, император, согласно рассказу Прокопия, даже лично отправился на разведку в Карфаген к Гензериху якобы послом, для чего перекрасил свои знаменитые золотистые волосы в черный цвет. По плану Майориана, пешее войско должно было переправиться в Африку из Испании, а флот – ударить с Сицилии, и кроме того, с ним вступили в союз испанские вестготы, однако смерть (неизвестно, естественная или нет) помешала его плану.

А Византия настороженно молчала – пока на западном престоле не оказался ее ставленник Антемий (Анфимий, 420–472 гг., правил с 467 г.). Наверное, именно этим фактом стоит объяснить то, что две Римские империи, Восточная и Западная, наконец-то согласованно выступили против вандалов; Прокопий объясняет это тем, что Лев решил отомстить вандалам за чинимые ими разорения и за преследование христиан господствующего вероисповедания; все это так, но что ж Лев так долго выжидал, до 468 г.? Полагаем, теперь Лев считал, что и Западная империя (посредством «ручного» императора) находится у него «под крылом», поэтому и решился на активные действия; по крайней мере, в приготовлениях он не скупился: «Желая… отомстить вандалам, базилевс Лев снарядил против них войско. Говорят, что численность этого войска доходила до ста тысяч человек. Собрав флот со всей восточной части моря, он проявил большую щедрость по отношению к солдатам и морякам, боясь, как бы излишняя бережливость не помешала задуманному им плану наказать варваров. Поэтому, говорят, он истратил тысячу триста кентинариев». Не поскупился и Анфимий. Также от лица Запада выступил мятежный комит Марцеллин, друг Аэция, который после его убийства восстал против центральной власти и сидел царьком в Далмации – его Лев привлек к делу, поручив очистить от варваров Сардинию, что он без труда и сделал и начал развивать успех на Сицилии. Одновременно с тем византийская армия под командой Ираклия высадилась в Триполи и с успешными боями продвигалась к Карфагену. Флот в 1113 судов повел шурин Льва Василиск.

Катастрофа, в которой оказался повинен Василиск, потрясла умы современников, да и потомков она, честно говоря, тоже постоянно заставляет задумываться. Теорий много – Прокопий вот полагает, что это всесильный арианин Аспар, возведший Льва на престол, наказал Василиску не побеждать арианина Гензериха – и как единоверца, и чтобы Лев благодаря этой победе не очень усилился; тот же автор считает, что сам Василиск, желая занять престол, допустил такое поражение, чтобы ослабить Льва и затем, свергнув его, самому сесть на престол (тоже вероятно, тем более что после смерти Льва Василиск сумел на некоторое время свергнуть Зенона (ок. 435–491 гг., правил с 474 г.), однако на престоле удержался всего на год и восемь месяцев, ненавистный войску за африканское поражение и крайнюю скупость). Есть еще версия, «любимая» в отношении всех проигравших полководцев – подкуп. Если допустить, что Василиску были свойственны не только глупость, но и алчность, это возможно, хотя, если он метил в императоры (и при условии, что не хотел использовать для этого собственное поражение), все же маловероятно. О подкупе его упоминает Приск, а византийская «Суда» конкретно пишет, что он получил от Гензериха 2000 либр золота и иные сокровища. Закончим «расследование» тем, что допустим и самое простое и, быть может, самое естественное: что Василиск не лелеял никаких чисто «византийских» планов, а просто по глупости своей и надменности был элементарно обманут, а затем разбит Гензерихом. А как – читаем у Прокопия: «Василиск со всем своим войском пристал к городку, отстоящему от Карфагена не менее чем на двести восемьдесят стадиев. Здесь издревле находился храм Гермеса, почему это место и называлось Меркурий[15], ибо так римляне называли Гермеса. Если бы Василиск умышленно не замедлил своего движения, попытался бы прямо идти на Карфаген, то он сразу же взял бы его и покорил бы вандалов, причем они и не подумали бы оказать ему какое-либо сопротивление: до такой степени Гензериха охватил страх перед Львом как непобедимым базилевсом (чисто византийская субъективная точка зрения Прокопия. – Е.С.), когда ему сообщили, что Сардиния и Триполис захвачены, и когда он увидел флот Василиска, какого, говорят, у римлян никогда раньше не было. Однако медлительность военачальника, возникшая либо от трусости, либо от измены, помешала успеху. Воспользовавшись оплошностью Василиска, Гензерих сделал следующее: как можно лучше вооружив своих подданных, он посадил их на суда, а кроме того, держал наготове другие – без людей, но очень быстроходные. В то же время, отправив к Василиску послов, он просил его отложить начало военных действий на пять дней, чтобы за это время, посоветовавшись с вандалами, сделать то, что особенно желательно для базилевса. Говорят, что тайно от войска Василиска он послал ему большую сумму денег, чтобы купить перемирие. Все это он предпринял в расчете на то, что за это время поднимется благоприятный для него ветер, как и оказалось на самом деле. Василиск же, то ли исполняя обещанное Аспару, то ли используя благоприятный случай для приобретения денег, то ли потому, что так показалось ему лучше, выполнил просьбу Гензериха и сидел спокойно в своем лагере, выжидая попутного ветра для врагов. И, как только для вандалов подул попутный ветер, в ожидании которого они все время пребывали, они, подняв паруса и взяв на буксир суда без людей, которые, как я сказал раньше, были у них подготовлены, поплыли на врагов. Оказавшись вблизи них, они подожгли суда, которые они вели с собой, и, когда ветер надул их паруса, пустили их на римский флот. Так как там было огромное количество кораблей, то эти горящие суда, куда бы они ни попадали, легко все зажигали, быстро погибая вместе с теми, с которыми приходили в соприкосновение. Поскольку огонь распространялся все дальше и дальше, то, естественно, смятение охватило весь римский флот; крики смешивались с шумом ветра и треском пламени; солдаты вместе с моряками, подбадривая друг друга, в беспорядке отталкивали шестами охваченные пламенем суда врагов и свои собственные, погибавшие друг от друга. Тут и появились вандалы, тараня и топя корабли и захватывая убегавших солдат и их оружие. В этом ужасном бою проявили мужество и римляне, особенно Иоанн, помощник Василиска по командованию, совершенно не причастный к измене. Когда его корабль был окружен большой группой неприятелей, он, стоя на палубе, обращаясь то в ту, то в другую сторону, погубил большое число врагов; но, увидев, что его корабль уже захвачен, спрыгнул с палубы в море во всем своем вооружении. Хотя Гензон, сын Гензериха, умолял его пощадить себя, давая ему всякие клятвы и обещая неприкосновенность, он, тем не менее, бросился в море, крикнув только, что никогда Иоанн не будет в руках собак[16]. Так окончилась эта война; Ираклий вернулся домой, Марцеллиан же был коварно убит одним из своих сотоварищей. Прибыв в Византий, Василиск укрылся с мольбами в храме великого бога Христа (византийцы называют этот храм Софией), считая, что это наименование более всего подходит для Бога. Благодаря просьбам базилиссы Верины (своей сестры, жены Льва. – Е.С.) он избежал опасности, но уже был не в состоянии достигнуть престола, ради чего он все это и сделал. Дело в том, что базилевс Лев незадолго до этого убил во дворце Аспара и Ардавура, так как у него было подозрение, что они злоумышляют против него, собираясь его умертвить. Так шли тогда дела».

Император Василиск. Изображение на золотом солиде

Излишне говорить, что Гензерих тут же прибрал назад Сардинию и Сицилию и продолжил нападения на Византию. Подробности одного из них приведены Прокопием – правда, неясно, каким временем его датировать. Известный византинист Ю.А. Кулаковский относит его к закату жизни Гензериха, конкретно – к 477 году; однако это противоречит сообщению Прокопия о том, что Гензерих соблюдал мир, заключенный с базилевсом Зеноном, о котором мы расскажем ниже, а также, очевидно, рассказу Малха, в котором Зенон укоряет Гензериха за учиненное им разорение, а тот как бы оправдывается (см. тоже ниже); поэтому приведем этот рассказ здесь: «Напав как-то на городки Пелопоннеса, Гензерих попытался захватить Тенар, но скоро был отбит, многих потеряв из своего войска, и отступил оттуда в полном беспорядке. Еще охваченный гневом, он пристал к Закинфу, убил многих из тех, кто попался ему навстречу, захватил в плен пятьсот видных лиц и вскоре отплыл. Когда он оказался на середине так называемого Адриатического моря, он безо всякого сожаления велел изрубить тела этих пятисот на мелкие куски и разбросать по морю».

Летом 474 г. базилевс Зенон счел за благо заключить с вандалами «вечный мир», по которому признал все их завоевания, они же соглашались более не нападать на Византию, предоставить своим подданным свободу вероисповедания и выдать пленных – с чем, правда, бывали проблемы, когда вандальский король заявлял, что не может повлиять на судьбу тех, которые являются не его рабами, а рабами его воинов (вопрос решили только деньги), да и со свободой вероисповедания тоже вскоре пошли неурядицы; более того, годом позже вандалы пошли на союз с умиравшей Западной империей, в принципе, нацеленный против империи Восточной.

Некоторые подробности заключения этого мира сообщает историк Малх Филадельфиец[17]: «Зенон был человек, вовсе не способный к войне. При возникающих отовсюду беспокойствах он решился отправить посольство к вандальскому государю в Карфаген и назначил посланником одного из сенаторов, Севира (Севера), человека, отличавшегося благоразумием и справедливостью. Он возвел его в патрикийское звание, дабы тем придать посольству больше важности. Севир отправился морем, а вандал, узнав, что едет к нему посольство, предупредил его, выступил в море и занял Никополь. Севир, переехав из Сицилии в Карфаген, сильно упрекал вандальского государя за его предприятие против Никополя. Вандал говорил, что он это сделал как неприятель, но теперь, по прибытии к нему посланника, он принимает мирные предложения Зенона. Между тем, уважая степенные свойства Севира, полюбив его речи, удостоверяясь все более в справедливости, вандал охотно исполнял все, что ни предложит Севир. Вандал счел его добродетельным особенно за то, что он отказался от поднесенных ему денег и подарков, которые следовали ему по званию посланника, и объявил, что самый приличный для посланника дар – освобождение военнопленных. Вандал похвалил его правило и сказал ему: «Я отпускаю тебе всех пленников, доставшихся мне и моим детям; что касается до тех, которые достались на долю войску, ты можешь, если тебе угодно, купить их у тех владельцев, которые захотят продать их тебе, а я не могу приневолить владельцев к такой продаже». Таким образом Севир освободил без выкупа тех римлян, которые принадлежали государю вандалов, а прочих пленников, насколько был в силах, выкупил на бывшие у него деньги и на сумму, вырученную от продажи с публичного торга всех его вещей и платья». Как отмечает Прокопий, мир этот соблюдался до Юстиниана, и действительно, все последующие вандальские войны были сугубо внутренними – против берберов, ставших в чаянии богатств и лучших земель столь же рьяными противниками вандалов, сколь прежде – римлян, а до них – карфагенян.

С преемником Гензериха, Гунерихом (Хунерихом, Гонорихом; 420–484 гг., правил с 477 г.), Зенон поначалу продолжал дипломатические отношения, согласно Малху: «В том же (478. – Е.С.) году приехали в Византию посланники из Карфагена. Их вел Александр, попечитель Олибриевой супруги (Плацидии, сестры жены вандальского короля. – Е.С.), некогда посланный Зеноном с согласия самой Плацидии. Посланники уверяли царя, что Гунерих сделался искренним его другом и был предан римлянам; что он отказывается от всех притязаний на доходы жены своей (Евдокия, как мы упоминали ранее, бежала от мужа в Иерусалим. – Е.С.) и на прочие деньги, отнятые прежде Львом, равно и от того, что в начале войны было отнято у карфагенских купцов; что он забывает все, за что отец его имел какую-нибудь причину жаловаться на римлян; желая иметь с ними мир твердый и уничтожить всякое их подозрение, он намерен искренно утвердить договор и то, что было уже постановлено; что он благодарен царю за уважение его к жене Олибрия и что, зная это, он готов исполнить все, что царю угодно. За этими словами вандалы скрывали свое бессилие. Они боялись и тени войны, ибо по смерти Гензериха они совершенно предались неге и более не оказывали прежней силы и мужества в боях, не имели и тех приготовлений, которые на всякий случай имел Гензерих, скорее приводивший в движение всякое предприятие, чем другие успеют о нем помыслить. Зенон принял посланников благосклонно, оказал им приличные почести и, одарив их щедро, отпустил. Александру дал звание комита приватов».

Император Зенон. Изображение на золотом солиде

Но вскоре отношения испортились: король вандалов начал жестокое преследование христиан господствующего вероисповедания, о чем свидетельствуют Прокопий («Гонорих был самым жестоким и несправедливым гонителем христиан Ливии. Он принуждал их принимать арианскую веру, если же обнаруживались не желающие подчиняться ему по доброй воле, тех он сжигал живыми или предавал смерти разными другими способами; многим он велел отрезать язык до самой гортани, они еще в мое время жили в Византии») и Виктор Витенский («В Карфагене… и сегодня… всякий может видеть одних без рук, других без глаз, третьих без ног; у одних вырваны ноздри и обрезаны уши, у других от слишком долгого висения на кольях голова, прежде гордо поднятая, была вдавлена в плечи, когда палачи, рванув за веревки изо всей силы, вздергивали их ввысь над домами и раскачивали туда-сюда подвешенного. Иной раз рвались веревки и кое-кто падал с этой высоты вниз со страшным ударом, иные, переломав себе все кости, долго не могли прийти в себя, многие вскоре испускали дух»). Зенон подлил масла в огонь, в самом начале 480-х гг. потребовав от Гунериха замещения в Карфагене вакантных епископских должностей, разумеется, иерархами господствовавшей церкви. Король в ответ выдвинул совершенно неприемлемое требование, чтобы в самой Византии арианам были предоставлены равные церковные права, обещая в противном случае выслать всех неарианских епископов «к маврам», что он и сделал, когда его требование было проигнорировано (всего 4970 человек, 482 г.).

Преемник Гунериха, его племянник Гунтамунд (Гундамунд; 450–496 гг., правил с 484 г.), смягчил гонения за веру в своем королевстве, но при этом сурово пресекал все возможные контакты церковников и знатных людей с Византией, приравнивая такие контакты к предательству (правда, монофизитский раскол Византии с Римом сам по себе ограничил такие контакты оставшихся «правоверными» романо-африканцев) – возможно, под этот «каток» попал и знаменитый карфагенский поэт Драконций, написавший панегирик Зенону[18] и получивший за это многолетний застенок и пытки, от которых его избавила только смерть Гунтамунда. Наследник последнего, его брат Тразамунд (Трасамунд; 450–523 гг., правил с 496 г.), вел еще более мягкую религиозную политику и, как отмечает Прокопий, «с базилевсом Анастасием (ок. 430–518 гг., правил с 491 г. – Е.С.) он был в большой дружбе»[19]. Роковую роль в падении вандальского королевства сыграл второй брак короля (500 г.) – с Амалафридой, овдовевшей сестрой остготского короля Италии Теодориха[20]; вернее, не сам брак, а то, как преемник Тразамунда Хильдерик (Ильдерик, 460–533 гг., правил с 523 по 530 гг.), сын Гунериха и Евдокии и, таким образом, внук Валентиниана III и праправнук Феодосия I) расправился с вдовствующей королевой и ее шеститысячной воинской свитой – тем самым вандалы оттолкнули от себя единственного потенциального союзника – остготов; Теодорих даже готовил против вандалов большую карательную экспедицию, но умер в разгар строительства флота в 1000 дромонов византийского образца (526 г.).

Вообще Прокопий весьма благостно характеризует этого короля, что понятно по двум очевидным причинам – ему надо было обелить Хильдерика, как жертву тирании Гелимера, которому отомстил Юстиниан уничтожением Вандальского королевства, да и, вдобавок, Хильдерик был потомком римских императоров, что тоже, надо полагать, играло свою роль в придворной историографии. Византиец пишет: «Он был очень доступен для своих подданных и в общем кроток, не притеснял ни христиан, ни кого-либо другого, в военном отношении был слаб и даже не хотел, чтобы до его слуха доходили разговоры о войне… Ильдерих был ближайшим другом и гостем Юстиниана (483–565 гг., правил с 527 г. – Е.С.), который, еще не будучи базилевсом, правил государством по своему усмотрению, так как его дядя Юстин (ок. 460–527 гг., правил с 518 г.) был очень стар и не очень опытен в государственных делах. Юстиниан и Ильдерих обменивались ценными дарами».

Итак, посмотрим, какие факторы подготовили низвержение Хильдерика. Король – друг Византии; совершенно неудивительно, коль скоро сей старец провел в Константинополе 4 десятка лет; он возвратил из ссылки епископов господствующей церкви, заместил вакантные епископские кафедры неарианами, созвал церковный собор 525 г. и вообще прослыл «филокатоликом»; наконец, крупное военное поражение, понесенное от берберов Анталы войсками вандалов, которыми предводительствовал Хильдимер, павший в битве[21]. Как пишет Корипп, «остатки разбитой армии вернулись восвояси и низложили своего короля, измотанного годами и боящегося [грядущей] катастрофы, и вручили скипетр жестокому тирану (Гелимеру)» (530 г.). Юстиниан, давно хищно приглядывавшийся к Вандальскому и Остготскому королевствам, как незаконно вообще существующим в природе на римских землях, немедленно воспользовался случаем выступить на защиту прав свергнутого союзника и родственника римских императоров.

Византийские писатели, как мы видим, Гелимера (ок. 480–553 гг., правил в 530–534 гг.) не жаловали – Корипп зовет его тираном, Прокопий пишет: «В военном деле он считался среди своих современников исключительно сведущим, но в остальном был человеком коварным, бессердечным и подлым, всегда готовым совершить переворот и воспользоваться чужими богатствами». Захватив власть, он заточил свергнутого короля, а также его племянников Оамера и Евагея, жену и дочерей, и повел откровенную антивизантийскую и антикатолическую политику. Юстиниан дипломатическим путем пытался выручить попавшего в беду союзника, но безуспешно: Прокопий приводит переписку Юстиниана с Гелимером. В первом письме базилевс писал: «Ты поступаешь безбожно и противно завещанию Гензериха, держа в заключении старика, твоего родственника и царя вандалов (в соответствии с волей Гензериха), силою захватив власть, хотя немного спустя ты смог бы получить ее по закону[22]. Не продолжай же дальше действовать преступно и не заменяй имени царя прозвищем тирана, которое ты получил из-за того, что не подождал короткое время. Но позволь ему, каждую минуту ожидающему смерти, сохранить видимость верховной власти, а сам действуй во всем, как подобает правителю, и только подожди, когда в ходе времени и в соответствии с законом Гензериха ты обретешь и наименование своей деятельности. Если ты поступишь так, то и от Всемогущего получишь милость, и от нас дружбу».

Интересное письмо, и как будто даже все в нем изложенное – совершенно справедливо, отчего и закрадывается сомнение в его аутентичности. Вот Ю.Кулаковский, например, пишет, что поначалу Гелимер послал к византийскому двору полагающееся извещение о своем вступлении на престол, а Юстиниан обошелся с послами грубо и выгнал их[23], и только потом пошла вся эта переписка (если она, добавим мы, вообще имела место и если Прокопий цитирует именно те самые письма, а не сочиненные им самим, как, к примеру, все историки, начиная с Фукидида, сочиняют речи царей и полководцев). Однако мы имеем лишь то, что имеем, и дальше предположений идти не можем за отсутствием иных данных. Далее Прокопий пишет: «Гелимер, ничего не исполнив, отпустил послов, Оамера велел ослепить, а Ильдериха и Евагея велел содержать в еще более строгом заключении, обвинив их в том, что они задумали бежать в Византий. Когда и об этом услышал базилевс Юстиниан, он отправил второе посольство с таким письмом: «Мы написали тебе первое письмо, не думая, что ты поступишь совершенно обратно нашим советам. Если тебе хочется приобрести верховную власть так, как ты ее сейчас приобрел, получи с нею и то, что дает за это демон. Ты же пошли к нам Ильдериха, слепого Оамера и его брата, чтобы они получили утешение, какое могут иметь люди, лишенные власти или зрения. Мы не потерпим, если ты этого не сделаешь. Нами руководит надежда, возлагаемая ими на нашу дружбу. На преемника его власти мы пойдем не для того, чтобы воевать, но чтобы по возможности его наказать». Прочитав это письмо, Гелимер ответил следующими словами: «Царь Гелимер царю Юстиниану. Не насилием захватил я власть, и ничего безбожного по отношению к моим родственникам мною не совершено. Ильдериха, замыслившего совершить переворот против дома Гензериха, лишил власти вандальский народ; меня же призвало к власти время согласно закону о праве старшинства. Хорошо бы, чтобы каждый занимался управлением своей собственной страной и не брал на себя чужих забот. Так что и тебе, имеющему собственное царство, не пристало вмешиваться в чужие дела. Если ты хочешь нарушить договор и идти против нас, мы встретим вас всеми силами, какие только у нас есть, призывая в свидетели клятвы, данные Зеноном, а от него ты принял царство, которым теперь владеешь». Получив такое письмо, базилевс Юстиниан, и раньше полный гнева на Гелимера, теперь еще сильнее рассердился на него и решил его наказать».

Что ж, послание Гелимера точно указывает базилевсу на его место, да и вообще субъективно оно производит впечатление аутентичного документа. Как пишет известнейший французский византинист Ш. Диль в труде, посвященном Юстиниану, который объективно не испытывает симпатии к последнему вандальскому королю, тем не менее отмечает, что «Гелимер, – быть может, единственный из всех варварских королей, понимавший, что, как бы ни были велики уступки, они только замедлят столкновение, но не устранят его, – решительно отказался удовлетворять требование и отвечал на притязания Византии усилением строгости к своим побежденным противникам» – в частности, перевел Хильдерика и его родню в новое, более суровое место заключения.

Денарий с изображением вандальского короля Гелимера

Нельзя сказать, чтобы идея базилевса о войне с вандалами была единодушно принята при дворе, как свидетельствует Прокопий: «Когда он объявил государственным мужам, что намерен собрать войско против вандалов и Гелимера, большинство их сразу отнеслись враждебно к этому плану и оплакивали его как несчастье; у них была свежа память о морском походе базилевса Льва и о поражении Василиска; они наизусть перечислили, сколько тогда погибло солдат, сколько денег потеряла казна. Особенно печалились и горевали полные забот эпарх двора, которого римляне называют претором, и управитель казначейства, равно и все другие, на которых был возложен сбор государственных или царских доходов, предвидя, что им придется доставить на военные расходы огромные суммы и что не будет для них ни снисхождения, ни отсрочек». Упомянутый здесь «эпарх двора» – всесильный финансист Юстиниана Иоанн Каппадокийский, одиознейшая личность Юстинианова правления (наряду с Трибонианом), на которого Прокопий не жалеет черной краски даже в своих официальных трудах (ну, это можно понять, учитывая позднейшую опалу Иоанна), не говоря уж о знаменитой «Тайной истории», где он прямо объяснил низвержение Иоанна императрицей Феодорой тем, что тот «в иных делах осмеливался идти против нее, и особенно же потому, что доносил на нее базилевсу, так что у нее чуть было не дошло до вражды с мужем». Впрочем, до того как он восстановил против себя Феодору, ему за его талант к добыванию денег все сходило с рук. Не в последнюю очередь народная ненависть к нему вызвала знаменитое восстание «Ника» 532 г.

Прокопий пишет в «Войне с вандалами»: «Эпарх двора Иоанн был очень скверным человеком и настолько способным изыскивать пути для пополнения казны за счет людей, что я никогда не смог бы достаточно подробно сие описать». Впрочем, в «Войне с персами» он сделал такую попытку: «Иоанн… не отличался ни ученостью, ни образованием. Он ничему не научился, посещая грамматиста, разве что писать письма, да и это делал из рук вон плохо. Но из всех известных мне людей он был самым одаренным от природы. Его отличала необычайная способность постигнуть необходимое и умение найти выход из самых затруднительных обстоятельств. Самый скверный из всех людей, он использовал свои способности исключительно на дурное. До него не доходило слово Божье, и не было у него человеческого стыда. Ради наживы он погубил жизни многих людей и разрушил целые города. Награбив за короткое время большие деньги, он предался не знающему границ пьянству. Грабя до полудня имущество подданных, остальное время он пил и предавался разврату. Он никогда не мог обуздать себя, ел до пресыщения и рвоты и всегда был готов воровать деньги, но еще более же был способен расточать их и тратить».

О том, как он нажился на воинах Велизария, посланных против вандалов, мы расскажем в своем месте, пока же он, как мог, отговаривал базилевса от его затеи, убеждая, что даже от победы ему не будет пользы, а в случае поражения – тем более. Но к чему власть, если ей нельзя злоупотреблять? Юстиниан довольно долго – 3 года – готовился к войне (ему нужно было сначала еще разобраться с персидскими делами), подстегнули которую два события: во-первых, восстание некоего Пуденция в Триполисе, который обратился за помощью к Юстиниану, обещая завоевать для него эту область, и сдержал слово, когда базилевс прислал ему небольшое войско под командованием Таттимута; во-вторых, Гелимер поручил оборону Сардинии и управление ей некоему своему рабу по имени Года. Тот, однако, скоро возомнил себя там самодержавным государем и решил более не отправлять вандалам дань, а за защитой обратился к тому же Юстиниану, лицемерно подчинившись, и тот решил отправить ему 400 воинов во главе с Кириллом (Ш. Диль вполне остроумно и резонно допускает, что не эти восстания подтолкнули Юстиниана к войне, но наоборот – Триполис и Сардиния восстали, видя неминуемое военное вмешательство базилевса: как говорится, вовремя предать – это не предать, а предвидеть). Итак, положение дел полностью благоприятствовало Юстиниану: с персами за золото был заключен «вечный мир» (532 г.), среди вандалов царили распри, их одолевали берберы, восстали Триполис и Сардиния; преследование вандалами-арианами господствующей церкви давало византийцам шанс опереться на романо-ливийское единоверное себе население, и они не ошиблись; готы, мстя за убийство сородичей и королевы Амалафриды, однозначно и вместе с тем близоруко приняли сторону византийцев (не догадываясь, что после вандалов придет и их черед): королева Амаласунта (Амаласвинта, Амаласвента, дочь Теодориха; 495–535 гг., правила в 526–534 гг.) взяла на себя снабжение византийской армии зерном и предоставила Сицилию в качестве плацдарма для нападения на вандалов (наверняка рассчитывая при этом удержать уступленный отцом Лилибей, видимо, в то время «под шумок» занятый готами и на который претендовали византийцы, что явствует из упоминаемых Прокопием переписок Амаласунты с Велизарием (в «Войне с вандалами»), а также Амаласунты с Юстинианом по этому поводу (в «Войне с готами»)). И вот на официальном уровне было провозглашено, что имперская задача – «отмщение обид и оскорблений, нанесенных церкви, и освобождение народа столь большой провинции от ярма рабства». Оставалось ее решить.

К июню 533 г. Юстиниан подготовил к переправе в Африку армию под командованием Велизария (ок. 505–565 гг., ранее, в очередную Персидскую войну, командовал отрядом войск), получившего грамоту, «которая давала ему право поступать, как он сочтет нужным, и все его действия получали такую же силу, как совершенные самим базилевсом. Таким образом, эта грамота давала ему права царской власти». Войско состояло из 10 000 пехотинцев и 6000 всадников (из последних 1000 – конные стрелки), преимущественно – варваров-федератов. Ими командовали Дорофей, стратег войск в Армении, и евнух доместик Соломон – «правая рука» Велизария, родом с Востока. Расходами армии ведал патрикий Архелай – бывший префект претория Иллирика (до 524 г.) и Востока (в 524–527 гг.); вполне резонно предположить, что он направлялся уже как заранее назначенный глава гражданского африканского правительства – и действительно, по завершении разгрома вандалов Архелай стал префектом претория Африки. Из иных командиров (в большинстве – уроженцев Фракии) известны Киприан, Валериан, Мартин, Алфия, Иоанн, Маркелл, Кирилл; конницей командовали Руфин, гунн Эган, Варват и Папп – брат Иоанна Троглиты; пехотой – Феодор, по прозвищу Ктеан, Терентий, Заид, Маркиан и Сарапис, начальником же этих пехотных командиров был Иоанн из Эпидамна[24]. Конными герульскими стрелками (400) командовал Фара, конными гуннскими[25] (600) – Синний и Вала. С собой Велизарий вез жену Антонину – женщину, которая, по характеристике Прокопия, «была… сущим скорпионом»; став подругой и наперсницей императрицы Феодоры, в прошлом – циркачки-проститутки, она потеряла всякое чувство меры, чуя ее всесильное покровительство; «она никогда и ни в чем не ведала даже и малейшего стыда, а мужа, опутанного многими ее чарами, крепко держала в руках». Но о ее выходке в Карфагене – позже.

Переброску войска осуществляли 500 кораблей, обслуживаемые 30 000 моряков – египтян, ионийцев и киликийцев; также имелись 92 боевых дромона[26], на которых были 2000 человек, являвшихся одновременно и гребцами, и воинами, – этакий прообраз морской пехоты. Начальствовал флотом александриец Калоним. Пока вся эта армада собиралась, Гелимер совершил один из многих просчетов, оказавшихся в совокупности для него роковыми: решив не вмешиваться пока в дела Триполиса (якобы, по Прокопию, оттого, что византийцы уже помогали там Пуденцию и Гелимер до последнего тянул ввязаться с ними в открытый конфликт), вандальский король послал своего брата Цазона против Годы на Сардинию, выделив ему 120 быстроходных кораблей и 5000 вандалов, которых ему явно не хватит для борьбы с византийцами на своей территории.

Флот Велизария, получив благословение патриарха Епифания, прибыл в Перинт на северном берегу Мраморного моря, где простоял 5 дней и погрузил коней, оттуда проследовал в Авидос на берегу Геллеспонта, где 4 дня ожидал ветра и где Велизарию пришлось столкнуться с ропотом своих гуннов на то, что он покарал двоих из них казнью на колу за убийство в пьяном виде сотоварища; потом флот двигался по маршруту Сигея (мыс на северо-востоке Малой Азии) – Малея (мыс на юго-востоке Пелопоннеса) – Тенар (мыс Пелопоннеса) – Мефон (город на Пелопоннесе), где к Велизарию присоединились отряды Валериана и Мартина (среди копьеносцев последнего был Стоца – герой и предводитель восстания византийских воинов в Африке, о котором мы будем много говорить впоследствии). Там войско задержалось ввиду безветрия и мора, возникшего по вине Иоанна Каппадокийского, о чем Прокопий повествует следующим образом: «Я расскажу, как он погубил солдат. Хлеб, которым приходится питаться солдатам во время лагерной жизни, необходимо два раза сажать в печь и тщательно пропекать, для того чтобы он сохранялся как можно дольше, а не портился в короткий срок; выпеченный таким образом хлеб, естественно, становился более легким по весу, и поэтому при раздаче хлебного пайка солдатам обычно сбрасывается четвертая часть установленного веса. Поразмыслив над тем, как бы, не сокращая веса хлеба, меньше тратить на дрова и меньше платить пекарям, Иоанн сделал следующее: он приказал хлеб, еще сырой, нести в общественные бани [носящие имя] Ахиллеса и положить на то место, где внизу горит огонь. И когда он становился похожим на печеный, он распорядился класть его в мешки и отправлять на корабли. После того как флот прибыл в Мефону, эти хлебы рассыпались и вновь обратились в муку, но уже не здоровую, а испортившуюся, загнившую и издававшую тяжелый запах. Заведовавшие этим раздавали этот хлеб солдатам не по весу, но выдавали хлебный паек мерками и медимнами. И вот солдаты, питаясь таким хлебом летом в местах с очень жарким климатом, заболели, и из них умерли не менее пятисот человек. Так случилось бы и с большим числом, но Велизарий запретил питаться этим хлебом и велел доставлять им местный хлеб. Он донес об этом базилевсу; сам он получил от базилевса одобрение за свое распоряжение, Иоанн же не потерпел никакого наказания».

Велизарий (предположительно), император Юстиниан, префект претория (предположительно). Мозаика базилики Сан-Витале, Равенна, Италия. Ок. 547 г.

Вполне естественно для деспотических государств, «крышующих» воровство своих министров и чиновников, умеющих вовремя делиться с царем-батюшкой. Далее византийцы через Закинф через 16 дней (по причине слабого ветра) прибыли в Сицилию, где Велизарий, опасаясь, что вандальский флот может поймать его в ловушку, отправил нашего историка, Прокопия, на разведку в Сиракузы (официально – для закупки продовольствия у готов по договору Юстиниана с Амаласунтой), и тот вызнал через слугу одного своего знакомого, который только что вернулся из Карфагена, что вандалы абсолютно беспечны, нападения не ждут, Карфаген и другие приморские города беззащитны, а лучший флот с отборным войском отправили на подчинение Сардинии. Ободренные этими вестями византийцы, потеряв от болезни Дорофея, через Мелит (Мальту) достигли африканского берега 31 августа 533 г., высадившись в Капут-Вада («Главе отмелей») в 100 км к югу от Гадрумета (при византийцах – Юстинианополь, ныне – Сус), в 5 днях пути от Карфагена (при этом Архелай предлагал плыть прямо на Карфаген и брать его «с налету», но Велизарий, доверяя более войску, нежели случайностям морской битвы, предпочел пеший марш, справедливо полагая, что и без того застанет противника врасплох).

Благодаря поэме Кориппа мы имеем явное представление о месте высадки Велизария, поскольку именно там позднее высадился для подавления восстания берберов Иоанн Троглита, ветеран вандальского похода Велизария (пер. с англ. – Е.С.): «Море, обрушиваясь на берег, не везде омывает Бизацену[27] волнами одинакового размера. Одна часть береговой линии, где более спокойные приливы, полога, и там можно стать на якорь кораблям с закругленными обводами – там, где соленое мелководье образовывает довольно спокойную гавань. Южный ветер не имеет силы возмущать ее спокойные воды, не волнует ветер море. Другая же часть береговой линии страдает от ударов волн, с ревом бьющихся о камни. Утесы, покрытые темными водорослями, далеко отражают этот звук вод. Там с самых глубин вздымают море северный ветер и восточный, усиливаемый бурями. Швартовы обрываются силой моря, и несчастные корабли погибают, их доски лежат на жестоких берегах, и рядом с ними, среди водорослей, часто покоятся гниющие остовы судов. Вот почему моряки боятся и избегают опасностей этого места, предпочитая отмели более безопасных мест. На этом берегу римский флот некогда пристал, и на ливийский берег ступил Велизарий, пленивший затем Африканское царство. Из-за необычной природы этого региона моряки прошлых веков называли эту гавань Главою отмелей. Прибыв на это же место, великодушный полководец Иоанн, храбрый, как Велизарий, приказал спустить паруса. Воистину счастливым было то место, что предложило латинскому флоту безопасную и благоприятную якорную стоянку. Брошенные якоря надежно держали корабли у берега. Храбрый командующий узнал гавань и, возликовав, еще стоя на палубе корабля, указал на нее и обратился к своим товарищам с радостью в сердце: «Когда корабли тех, кому было суждено отомстить[28], достигли этой береговой равнины, именно на этот пляж я впервые ступил, уверенный в оружии моей юности, ибо я был одним из малых военачальников. Когда коварный Гелимер, тиран, правил этими ливийскими берегами, римские отряды сделали свои первые шаги по этому песку и здесь испили ливийских вод. В тот день армия, прибыв с [еще] не опробованным [в бою] оружием, вырыла окопы на этом побережье. Видите, там, рядом с морем, возвышается средь песков холм, овеваемый непостоянным южным ветром? Там, на этой высоте, командующий Велизарий воздвиг свой шатер и знамена, и его полководцы и трибуны окружали его. И я, в сопровождении моего благословенного брата, разбил палатку на этом месте. Увы, какой тяжелый, враждебный людям жребий дала нам судьба! Преданные братья, сколько ваших радостей сгубила жестокая смерть, внезапно подкравшись! Когда я вспоминаю о доблести, проявленной моим братом в его гневе, когда он рубил врага, о мудрости, с которой этот доблестный вождь контролировал наших союзников, я понимаю, какого великого человека оплакало наше содружество! Но не Фортуна войны похитила моего брата, ибо он постоянно возвращался победоносным из своих предприятий против нашего жестокого врага. Увы, жестокая смерть, ты одолеваешь даже лучших. Ты, Папп, был образом моего отца и моего сына; одно мне утешение, соразмерное со столь великим горем, что осознание твоей победы позволяет тебе с презрением смотреть на воды Стикса. Да, эти места напоминают мне о моем благословенном брате и заставляют меня лить слезы. Какие кампании завершил он в те годы! Да дарует мне Сам Бог больший успех, и пусть это место, по Божьему благословению, окажется еще более удачным, нежели в тот год! И даже сейчас, в решающий момент нашей кампании, укрепления этого места кажутся незаконченными и не обеспечивающими безопасность. Если победа осенит мои знамена в этой войне, я завершу укрепление этого места, начатого ранее, каменной кладкой».

Гелимер тем временем отдыхал в имении Гермиона в Бизацене, в 4 днях пути от моря, и действительно, вражеские войска беспрепятственно высадились и за единый день выстроили лагерь; ночь провели на страже, на каждом судне оставались по 5 стрелков, дромоны защищали флот от атак с моря; на следующий день Велизарий примерно наказал нескольких воинов, промысливших по окрестностям у жителей плоды, категорически запретив обижать местных жителей – и действительно, эта наглядная пропаганда возымела на романо-ливийцев действие (на какое-то время), они с радостью принимали византийцев, как освободителей, снабжали припасами и сдавали не защищенные стенами города, например, Силлект (как помнит читатель, все они, кроме карфагенских, были срыты по приказу Гензериха). Велизарий отправил вандалам воззвание, в котором призвал их вместе бороться с тираном, и пошел в поход: выслал вперед отряд армянина Иоанна, казначея Велизариева дома, с 300 щитоносцев; справа войско прикрывало море, слева – конные гунны; флот двигался параллельно. Сам Велизарий, опасаясь нанесения Гелимером удара сзади, находился в тылу своего войска. В день оно преодолевало 80 стадиев (14 км – относительная медлительность его продвижения: обычно византийское войско передвигалось почти в три раза быстрее, покрывая 210 стадиев за дневной переход, обуславливалась жарой) и последовательно миновало без боев Силлект, Лепту (Лептис Малый) и Гадрумет, ночуя то в городах, то в лагерях, и, наконец, достигло Грассы[29], на расстоянии 350 стадиев (65 км) от Карфагена. Там был роскошный дворец короля вандалов с садами, где византийское войско душевно отдохнуло.

Что же Гелимер? Первым делом он послал своему брату Аммате приказ в Карфаген – истребить Хильдерика с его родом, что и было исполнено (Оамер ранее умер в заточении), и затем быть готовым со своими воинами и карфагенянами встретить византийцев, сам же он повел своих воинов во вражеский тыл, намереваясь зажать противника под пригородом Карфагена Децимом (в 70 стадиях от столицы, т. е. в 13 км) и уничтожить. Наличные силы вандалов принято исчислять в 30 000 бойцов, далеко не лучших. Г.-И. Диснер пишет о вандальском войске так: «Для вандальских методов ведения войны был характерен исключительный упор на конный бой, что следует возводить еще к традициям силезского и венгерского периодов[30]. Представление о вандальском коневодстве дают многие письменные источники, но прежде всего обнаруженная под Карфагеном (Бордж Джедид) мозаика, на которой изображен хотя и не вооруженный, но определенно вандальский всадник в куртке и узких штанах, несомненно принадлежащий к служилой знати. Вооружение воинов состояло из копий и мечей, но иногда сражались и дротиками или луком и стрелами. Это “распространение” кавалерийских возможностей на “бой на расстоянии” было, пожалуй, неизбежным, тем более что практически полностью отсутствовали собственно пехотные формирования и, кроме того, оборонительные сооружения и осадные орудия»[31].

Задним числом многие (например, Ш. Диль) любят упрекать короля, что вместо партизанской войны он сделал ставку на два генеральных сражения, которые и проиграл, однако некоторые (например, Жюльен) видят и положительное зерно в стратегическом замысле Гелимера под Децимом, который провалился по не зависящим (или не совсем зависящим) от него обстоятельствам. Короче говоря, он намеревался атаковать врага с трех сторон, однако разнобой в действиях привел к тому, что три части его войска были разбиты порознь. Во-первых, столкновение его разведчиков с византийскими при Грассе открыло Велизарию его приближение. Византиец отправил Архелая с флотом к Карфагену, приказав не приближаться к нему ближе, чем на 200 стадиев (флот даже ушел из пределов видимости, ибо должен был обогнуть мыс Гермеса), на четвертый день византийцы прибыли к Дециму. Гелимер приказал своему племяннику[32] Гибамунду выйти на левый фланг византийского войска, чтобы полностью его окружить: Аммата атаковал бы спереди, Гелимер – сзади, а Гибамунд – сбоку – и опрокинуть врага в море. Прокопий справедливо отмечает, что, не будь авангарда Иоанна и гуннов на фланге, все войско было бы совершенно уничтожено, но роковую для вандалов роль сыграло то, что Аммата появился на четверть дня ранее нужного Гелимеру времени, и кроме того – с малым отрядом, так как не привел все наличные силы сразу, оставив большую часть вандалов в Карфагене с приказом постепенно подтягиваться к Дециму (впрочем, Жюльен объясняет это иначе и, как кажется, более убедительно – что Аммата просто с малым числом всадников отправился вперед на разведку и элементарно «нарвался» на византийский авангард, в бою с которым и погиб); в итоге Иоанн разбил Аммату – Прокопий сообщает, что брат короля «убил двенадцать храбрейших воинов, сражавшихся в первых рядах, но пал и сам, проявив себя в этом деле как прекрасный воин», но совершенно никудышный полководец. Более того – остатки его отряда направились в Карфаген и, встречая кучки подходивших оттуда к полю боя вандалов, и их обращали в бегство вместе с собой, так что «Иоанн и его люди, убивая всех, кто им попадался, достигли самых ворот Карфагена. Избиение вандалов на этих семидесяти стадиях было таково, что, увидев количество трупов, можно было бы подумать, что число их врагов доходило до двадцати тысяч человек». Акт второй: Гибамунд со своим отрядом наткнулся на гуннов на безлюдной и безводной солончаковой равнине Галон в 40 стадиях от Децима, где те без особого труда всех перебили, несмотря на неравенство сил – 2000 вандалов против 600 гуннов (Прокопий приводит слова одного из видных гуннских вождей: «Бог послал им этих иноплеменников, как готовое праздничное угощение»). Надо полагать, учитывая высочайших уровень гуннов как конных лучников, что они просто перестреляли вандалов, даже не допустив их до рукопашной схватки, а потом изрубили обратившихся в бегство. Акт третий: в 7 стадиях от Децима сошлись основные силы, путем не ведая о произошедшем ранее; Велизарий решил не рисковать целым войском и выделил авангард из варваров-федератов, которые понесли поражение от вандалов, занявших выгодную стратегическую позицию на холме, и заодно вовлекли в бегство и отряд Велизариевых щитоносцев из 800 человек под командой Улиариса. Далее Прокопий утверждает, что Гелимер сам отдал победу врагам – он мог бы и Велизария разбить, и последовать потом за Иоанном и зажать его под стенами Карфагена и также разбить, а потом и флот уничтожить, но, увидев труп брата, король «предался плачу и стенаниям; занявшись его погребением, он упустил столь благоприятный для него момент, вернуть который он уже никак не смог». Велизарий, напротив, остановив своих бегущих и затем узнав о двух уже одержанных победах, пошел в наступление на врага и учинил бойню, так что немногие спаслись, устремившись на равнину Буллы по дороге, ведущей в Нумидию, предоставив и Карфаген, и всю Бизацену их судьбе. Карфагеняне открыли ворота и сняли цепи в гавани, чтобы вошел флот базилевса, из тюрем были освобождены приговоренные Гелимером к казни восточные купцы, вандалы попрятались в храмах, ища спасения, но осторожный Велизарий, подозревая западню и вместе с тем опасаясь, что его воины учинят грабеж под покровом темноты, на ночь глядя в город не пошел. Всю ночь ликовавший Карфаген светился факелами и лампами (у карфагенян был престольный праздник – день священномученика епископа Киприана), и наутро, 15 сентября 533 г., византийские армия и флот торжественно вошли в Карфаген, причем полководец вновь дал строгий наказ не обижать жителей и велел за все продукты расплачиваться наличными, заодно расследовав небольшой грабеж купцов, учиненный моряками флотоводца Калонима (хотя тот награбленное так и не выдал). Велизарий занял трон Гелимера и устроил в его дворце знатный пир. Укрывшимися в храмах вандалам была дарована жизнь.

Первым делом Велизарий приказал чинить стены Карфагена (есть мнение, что Гелимер потому и не рискнул перенести в нем осаду, что укрепления были очень ветхи[33]), ариане были изгнаны из храма Св. Киприана[34] и, надо полагать, и прочих городских храмов. В руки Велизария попали вестники с Сардинии, которых Цазон послал брату с реляцией о молниеносной победе над Годой, равно как и послы, которых Гелимер посылал к королю вестготов Февдису, безуспешно склоняя его к союзу (якобы, в отличие от этих послов, еще не ведавших о катастрофе, постигшей их отечество, вестготский король уже узнал о ней от купцов – такова версия Прокопия; так или иначе, Февдису было вовсе не с руки воевать с Византией). Отправившийся к Годе на Сардинию Кирилл, узнав о его поражении и гибели, вернулся в Карфаген к Велизарию, а Соломон отправился к Юстиниану с докладом о достигнутых успехах; тот еще до решающего поражения вандалов в институции от 21 ноября 533 г. в «лучших» староимперских традициях наименовал себя Africanus et Vandalicus.

У нас нет данных, относить ли этот случай к периоду, когда Велизарий деятельно чинил укрепления Карфагена (скорее всего), либо же когда пребывал там после победы над вандалами, но при помощи Прокопия поведаем о нем сейчас, чтобы немного разбавить военную тематику. Ничего нового в нем читатель не увидит, кроме древней и избитой истины о том, во что обращает храброго воина и полководца женщина (вспомнить хоть Геракла у Омфалы, хоть библейского Самсона, хоть раввинскую притчу о том, как мышонок, поздравляя льва со свадьбой, сказал: «Будь счастлив, брат!» Лев разозлился, почему мышонок назвал его братом, и тот ответил: «Знаешь, до того, как жениться, я тоже ведь был львом…»). Итак: «Был в доме Велизария некий юноша из Фракии, по имени Феодосий, по отеческой вере из так называемых евномиан. Собираясь отплыть в Ливию, Велизарий опустил его в святую купель и извлек оттуда собственными руками. Таким образом он и его жена усыновили его, как это принято по христианскому обычаю. Поэтому Антонина, как и подобает в подобном случае, возлюбила Феодосия, ставшего, согласно Священному Писанию, ее сыном, очень заботилась о нем и держала подле себя. Но тотчас же во время этого плавания она безумно влюбилась в него и, пылая безудержной страстью, отринула всякий страх перед Богом и людьми. Сначала она сходилась[35] с ним тайно, но в конце концов стала делать это в присутствии рабов и рабынь. Ибо, одержимая страстью и явно обезумевшая от любви, она уже не видела никаких препятствий к этому. Однажды в Карфагене Велизарий застиг их на месте преступления, но сам, по собственной воле, дал жене обмануть себя. Застав их вместе в подземном помещении, он пришел в гнев, она же, ничуть не оробев и не пытаясь как-то все это скрыть, сказала. “Я пришла сюда, чтобы вместе с этим юношей спрятать самое ценное из нашей добычи, чтобы о нем не стало известно базилевсу”. Так сказала она в свое оправдание. Он же, позволив убедить себя, оставил их безнаказанными, хотя сам видел, что у Феодосия распущен пояс, поддерживающий штаны у срамных мест. Движимый любовью к этой женщине, он предпочел думать, что зрелище, представшее перед его собственными глазами, ничуть не соответствует действительности». Потом полководцу наябедничали на жену рабы и рабыни, но он отдал их на растерзание госпоже, а потом она умудрилась утащить Феодосия с собой в Италию, где Велизарий воевал с готами – но достаточно уже о ней, вернемся на вандальскую войну.

Гелимер пока ограничивался мелкими посильными пакостями – вызвал с Сардинии Цазона и начал организовывать партизанскую войну, действуя в двух направлениях: во-первых, он стал склонять на свою сторону берберов, однако не преуспел в этом – к нему прибыли лишь разрозненные отрядики и одиночные воины, в то время как все вожди, войдя в соглашение с Велизарием, получили от него дары и почести и торжественно пообещали помочь ему в борьбе с вандалами – хотя на деле ничего не делали, выжидая, на чьей стороне будет удача, как свидетельствует Прокопий: «Те, кто правил маврусиями в Мавритании, Нумидии и Бизакии, отправив послов к Велизарию, объявили себя подданными базилевса и дали обещание сражаться в союзе с ним. Некоторые из них предлагали ему в качестве заложников своих детей и просили прислать им по древнему обычаю знаки их власти. Ведь у маврусиев был закон, что никто не имеет права властвовать над ними, прежде чем базилевс римлян не пришлет ему, пусть даже будет он врагом римлянам, знаков его власти. Получая их от вандалов, они не считали, что власть их имеет прочное основание. Атрибуты эти были таковы: серебряный с позолотой жезл и серебряный головной убор, покрывающий не всю голову, но, как венок, отовсюду поддерживаемый серебряными пластинками; белый плащ, застегивающийся золотой пряжкой на правом плече наподобие фессалийской хламиды; белый хитон с вышивкой и золоченая обувь. Велизарий все это им послал и каждого из них одарил большими деньгами. Однако на помощь ему они не пришли, хотя и вандалам помогать не решались, но, будучи в стороне, выжидали, каков будет исход войны». Во-вторых, «Гелимер, раздавая много денег ливийским крестьянам и проявляя к ним дружеское расположение, сумел многих привлечь на свою сторону. Им же он приказал убивать тех римлян, которые оказывались в окрестностях, объявив, что каждому за такое убийство он уплатит определенную сумму золота. И действительно, они убили многих из римского войска, но только не воинов, а рабов и слуг, которые из жадности к деньгам тайно приходили в деревни и тут попадались. Их головы крестьяне приносили к Гелимеру; получив плату, они удалялись, он же считал, что так он истребляет вражеских воинов»[36]. Тем временем, получив письмо брата, через 3 дня Цазон прибыл в Африку и соединился с войсками брата на равнине Буллы.

Вандалы в Африке. Гравюра XIX в.

Вандалы двинулись к Карфагену, перебили акведук, но к серьезной осаде не приступали – зато сговорились с гуннами, чтобы те предали византийцев. Велизарий не остался об этом в безвестности благодаря перебежчикам и в конце концов увещаниями и дарами добился у гуннов признания в их страхах – они боялись, что после победы византийцы заберут у них всю добычу, а самих навсегда оставят служить в Ливии. Велизарий клятвенно заверил их в том, что ничего этого не будет, и они пообещали информировать его о своих дальнейших переговорах с Гелимером. Доверять им, конечно, все равно было опасно, но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. С местными предателями полководец не церемонился – так, он посадил на кол на холме перед городом некоего карфагенянина Лавра, выданного собственным секретарем, что побудило прочих воздержаться от подобного рода деятельности. Наконец, в середине декабря, когда стены Карфагена были починены и вдобавок город обнесен дополнительными деревянно-земляными укреплениями – палисадами, насыпями и рвами, Велизарий отправился на бой с врагом, выслав вперед конницу и армянина Иоанна с щитоносцами, поручив затеять стычки и перестрелку. Сам он с основными силами выступил на следующий день. Гунны решили выжидать и обрушиться на побежденных. Авангард византийцев пришел к лагерю вандалов у Трикамара, в 140 стадиях от Карфагена. Оставив женщин, детей и ценности за лагерным валом, вандалы выстроились вдоль мелкой речушки, намереваясь встретить врага; по флангам у них стояли тысячники, Цазон возглавлял центр, Гелимер ездил вдоль рядом своих воинов, подбадривая их речью, общий смысл которой сводится к знаменитому «Победа или смерть!»[37] Велизарий, оставив медленно двигавшуюся пехоту, с 500 конниками подъехал к своему авангарду и отдал приказ атаковать. Иоанн был в центре, на левом фланге – Мартин, Валериан, другой Иоанн, Киприан, Алфия, Маркелл и вожди федератов; на правом – Папп, Варват, Эган и все предводители конных отрядов. Гунны стояли отдельно – впрочем, поскольку они и ранее так делали, их трудно было уличить в измене. Иоанн перешел реку и столкнулся с Цазоном, был отбит и прогнан за реку, пересечь которую варвары не решились. Тогда Иоанн повторил попытку, взяв щитоносцев Велизария, и вновь был отбит. На третий раз ему повезло, Цазон и лучшие вражеские воины пали, все византийское войско перешло реку и погнало врага; гунны, видя, чья берет, также обрушились на вандалов, которым пришлось укрыться в лагере. Византийцы мародерствовали, обирая с трупов золото. Потери Прокопий оценивает менее чем в 50 византийцев и порядка 800 вандалов. Когда подошла пехота Велизария, полководец повел ее на лагерь; Гелимер бежал с родственниками и немногими приспешниками тайно от своего воинства. Это послужило сигналом к полному развалу вандальского воинства: «Некоторое время вандалам оставалось неизвестно, что Гелимер бежал; когда же все узнали, что он исчез, а враги оказались уже на виду, вот тогда-то зашумели мужчины, закричали дети, подняли плач женщины. Никому не было дела до находившихся здесь сокровищ, никто не заботился о плачущих любимых существах, но всякий старался бежать безо всякого порядка, кто как мог. Подойдя, римляне взяли обезлюдевший лагерь со всеми его богатствами и затем целую ночь, преследуя врага, избивали попадавшихся им мужчин, а детей и женщин обращали в рабство. В этом лагере римляне нашли такое количество добра, сколько никогда не случалось видеть в одном месте. Ибо вандалы издавна грабили Римскую державу и свезли в Ливию огромное количество богатств». Велизарий был недоволен тем, что его войско разбрелось, и справедливо опасался, что вандалы могут собраться и разгромить его дезорганизованную армию, но теперь он был бессилен – на благо византийцев, вандалы и не думали об организованном сопротивлении. Когда грабительский ажиотаж улегся, Велизарий смог кое-как наладить управление войском и погнался за Гелимером, за которым он до того отрядил армянина Иоанна, последний, однако после 5 дней погони погиб от случайного (а может, и нет) выстрела своего же воина, подвыпившего щитоносца Улиариса. В итоге Гелимер укрылся в горах Папуа близ города Медея, Велизарий остановился в Гиппоне Регии. Понимая, что осаждать врага в горах столь большими силами бессмысленно, тем более вдали от Карфагена, Велизарий оставил там одного из своих командиров, герула Фару; сам же перед возвращением в Карфаген стал обладателем сокровищ Гелимера – ранее король поручил своему секретарю Бонифацию вывезти его сокровища в Гиппон и там ждать, как будут развиваться события, и в худшем случае отвезти их в Испанию Февдису, куда Гелимер намеревался бежать. Непогода помешала Бонифацию отплыть, и тогда он решил договориться с Велизарием и сдать ему казну, так что он не только спас себе жизнь, но и много сокровищ при этом украл. Также Велизарий вывез в Карфаген вандалов, сдавшихся ему в Гиппоне.

В Карфагене Велизарий готовился к тому, чтоб по весне отправить сдавшихся вандалов в Константинополь (там их потом определили во вспомогательные войска и в количестве пяти конных отрядов отправили на войну с Персией; некоторые, впрочем, вернулись в Африку и продолжили борьбу, об этом – позже); на Сардинию он отправил Кирилла с головой Цазона, который незамедлительно принял сдачу и Сардинии, и Корсики; Иоанн занял Цезарею Мавританскую, другой Иоанн – Септон, Аполлинарий – Балеарские острова. Также он послал войско в Триполис на помощь Пуденцию и Таттимуту против маврусиев. Еще он потребовал от готов сдать ему Лилибей, но те отказали, по поводу чего завязалась большая дипломатическая переписка между Велизарием и Амаласунтой, а потом – Амаласунтой и Юстинианом, о чем мы уже упоминали. Фара морил осадой Гелимера после своей неудачной попытки пробиться в горы (верные Гелимеру маврусии отбили византийцев, убив 110 человек). Пробиться сам Гелимер не решился, в чем его упрекает Ш. Диль, и за 3 месяца холод и голод сделали свое дело; король кончил тем, что попросил у врагов каравай хлеба, губку для лечения воспалившегося глаза и кифару – чтобы аккомпанировать себе, поскольку он сочинил песнь о своих несчастьях. Еще немного продержавшись, он сдался под гарантии сохранения жизни, свободы и получения от императора почестей, соответствующих его титулу. Привезший гарантии Велизария Киприан принял капитуляцию Гелимера и привез его в Карфаген (март-апрель 534 г.). При этом король смеялся – то ли стоически над своими несчастьями и превратностями судьбы, то ли радуясь, что жив, то ли временно помутившись рассудком. Тем временем Велизариевы полководцы начали интриговать против него, обвиняя перед Юстинианом в стремлении к военному перевороту, и Велизарий счел за благо, чтобы рассеять эти подозрения, самому явиться к Юстиниану (с его же разрешения) с пленниками и добычей.

Грозным знамением грядущих бедствий стало восстание берберов (Прокопий пишет: «Воины, бывшие в этой отдаленной пограничной области в небольшом количестве, а кроме того не подготовленные к таким событиям, не могли ни противостоять налетающим отовсюду варварам, ни помешать их частым и происходившим неожиданно набегам. Мужчины позорно ими избивались, женщины с детьми обращались в рабство, богатства из всей пограничной области увозились, и вся страна была переполнена беглецами»), разбираться с которым отплывавший Велизарий поручил прибывшему из Константинополя Соломону; встревоженный Юстиниан усилил его войско подразделениями Феодора из Каппадокии и Ильдигера – зятя Антонины, жены Велизария (она досталась полководцу, уже имея не одного ребенка). Велизарий же получил двойной триумф, в первом из которых продемонстрировали пленников и трофеи: «Среди добычи можно было видеть вещи, которыми обычно пользуется государь, золотые троны и повозки, на которых, как предписывал обычай, разъезжала супруга базилевса, большое количество украшений из драгоценных камней, золотые кубки и все другое, что нужно для царских пиров. Везли также и много десятков тысяч талантов серебра, и огромное количество царских сокровищ (так как все это, как было сказано раньше, Гензерих награбил в римском Палатии). В их числе были и иудейские сокровища, которые наряду с многим другим после взятия Иерусалима привез в Рим Тит, сын Веспасиана. Увидев их, какой-то иудей, обратившись к одному из родственников базилевса, сказал: «Мне кажется, не следует помещать эти вещи в царском дворце Византия. Не полагается им находиться ни в каком-либо ином месте, кроме того, куда много веков назад их поместил иудейский царь Соломон. Поэтому и Гензерих захватил царство римлян, и теперь римское войско овладело страной вандалов». Об этом было доложено базилевсу; услышав об этом, он устрашился и спешно отправил все эти вещи в христианские храмы в Иерусалиме. Среди пленных во время триумфа шел и сам Гелимер, одетый в накинутую на плечи пурпурную одежду, были тут и все его родственники, а из вандалов – те, которые были особенно высокого роста и красивы. Когда Гелимер оказался на ипподроме[38] и увидел базилевса, восседавшего высоко на престоле, народ, стоявший по обе стороны, он, осмотревшись вокруг, осознал, в каком несчастном положении пребывает, не заплакал, не издал стона, но непрестанно повторял слова еврейского писания: «Суета сует и всякая суета». Когда он подошел к седалищу базилевса, с него сняли пурпурную одежду, заставили пасть ниц и совершить поклонение базилевсу Юстиниану. То же самое сделал Велизарий, как бы вместе с ним моля базилевса. Базилевс Юстиниан и базилисса Феодора одарили всех детей Ильдериха и его родственников, а также всех потомков из рода базилевса Валентиниана достаточными богатствами, а Гелимеру предназначили прекрасные земли в Галатии, разрешив жить там вместе с ним всем его родственникам. Однако в число патрикиев Гелимер не был зачислен, так как не захотел переменить своей арианской веры. Немного времени спустя Велизарию был устроен [второй] триумф по древнему обычаю. Тогда его, назначенного консулом, несли пленные, и он из своего кресла бросал народу вещи из полученной на войне с вандалами добычи».

После этого Велизария ждала новая война – тогда как раз была свергнута и сварена заживо в бане красавица королева Амаласунта, и Юстиниан немедленно вмешался в остготские дела, по словам Иордана: «Когда об этом услышал Юстиниан, император восточный, он был так потрясен, будто смерть его подопечных обращалась на него самого как оскорбление. В это же время через преданнейшего ему патрикия Велизария он одержал победу над вандалами и тотчас же, без замедления, пока оружие еще было обагрено вандальской кровью, двинул против готов войско из Африки, предводительствуемое тем же вождем».

Тогда мало кто предполагал, что дела в, казалось бы, покоренной Африке пойдут настолько плохо, что придется даже вызывать Велизария из Италии. Пока же Африка, как в прежние – позднеримские – времена, была разделена на 7 провинций (хотя еще не все земли были отвоеваны, например, в бывших Мавританских провинциях византийцы владели лишь Септемом и Цезареей) – четырьмя (Зевгитаной, областью Карфагена, Бизаценой и Триполитаной) управляли консуляры, тремя (Нумидией, Мавританией и Сардинией) – президы (по Ю.А. Кулаковскому; Ш.-А. Жюльен приводит иной расклад – три консульских провинции (Зевгитана, Бизацена и Триполитания) и четыре президских (Нумидия, Первая (или Сетифенская) Мавритания, Вторая (или Цезарейская) Мавритания (включая присоединенную к ней Тингитскую Мавританию) и Сардиния); главой, префектом претория, весной 534 г. был назначен бывший казначей Велизариева войска Архелай. Штат его чиновников был определен в 396 человек, штат правителей провинций – 50 человек (в который входили 5 врачей, 2 грамматика и 2 ритора – все с твердыми окладами). Одновременно с этим в Византийской Африке были назначены 5 пограничных военных начальников – дуксов Триполитаны (столица дукса – Большой Лептис), Бизацены (столица – Капс или Телепт), Нумидии (столица – Цирта), Мавритании (столица – Цезарея) и Сардинии, в распоряжении каждого была канцелярия со своим утвержденным штатом. Главой военных сил Африки являлся чиновник в ранге magister militum, при котором был доместик – своего рода начальник штаба, обитавшие со своей свитой в Карфагене, а также особый начальник пехоты и начальник конницы. Пограничному пункту Септем, отделяющему Африку от Испании, предназначалась эскадра. Войска подразделялись на пограничные (по образцу римских защитников лимов) и «быстрого реагирования» в распоряжении дуксов, направляемые туда, где в них возникала экстренная надобность (так было уже при Диоклетиане). Повсюду возводились новые укрепления, порой – на форумах античных городов. Все вандалы, даже перешедшие в лоно господствующей церкви, от управления были отстранены. Впрочем, скоро (в 535 г.) евнух Соломон объединил в своих руках военную и гражданскую власть ввиду катастрофического положения в новом имперском владении. Да, завершилась война с вандалами, но до полного завоевания Африки Византией было далеко, поскольку еще много лет восставали берберы, к которым потом примкнули раздавленные византийским налоговым гнетом селяне и обиженные государством византийские воины, ведомые своим героем Стоцзой.

Как было показано в завершении предыдущей главы, в военном и частично административном отношении Юстиниан реставрировал в отвоеванной у вандалов Африке старые римские порядки. Если бы у него хватило политической или иной какой мудрости не вызывать там обратно к жизни прежние земельно-фискальные установления, он, пожалуй, не посеял бы тех зерен, которые, взойдя и принеся сторичный плод, в итоге отторгли Африку и от Византии, и от всего христианского мира. Увы, история не терпит сослагательного наклонения, а все причитания некоторых «историков» прежнего и даже нынешнего времени[39] о сверхчеловеческой мудрости и благом правлении Юстиниана не стоят и выеденного яйца. Современник и очевидец Прокопий давно поставил точный диагноз: «Мне и большинству из нас они [базилевс и базилисса] представлялись вовсе не людьми, а какими-то демонами погаными и, как говорят поэты, «губящими людей», которые пришли к согласию, с тем чтобы как можно легче и быстрее погубить род людской и его дела. Имея лишь облик человеческий, а по сути своей будучи человекоподобными демонами, они таким образом потрясли всю вселенную. Подтверждением этому служит наряду со многим другим размах совершенного ими… Предметом его забот было, чтобы беспрестанно шло истреблением людей, и вкупе со своей супругой он без устали выдумывал предлоги, которые вели к этому».

Разумеется, не последнюю роль в общественном кризисе играло царственное стяжание, благодаря которому при Юстиниане процветали такие одиозные личности, «умеющие достать» и вручить базилевсу, как Иоанн Каппадокийский (о котором мы уже рассказывали) и Трибониан, в то время как все отрасли византийского общества и управления, подобно раковой опухоли, были поражены большими или меньшими их копиями, и все начинания парализовывались этими кровососами-логофетами[40], мелкими иоаннчиками и трибонианчиками, делившимися с более крупными своими хозяевами, и так эта «пищевая цепь» вновь вела во дворец базилевса. Но будем объективны – не менее, чем стяжать, Юстиниан любил и тратить (что подчеркивает и Прокопий[41]), свидетельством чему – хотя бы его бесконечные войны «во славу римского оружия» и имперской идеи и грандиозные постройки, удостоившиеся отдельного трактата Прокопия, но вот стоило ли оно бесконечного числа погубленных жизней и слез сирот и обездоленных, – вопрос. Другой современник Юстиниана, государственный деятель и писатель Иоанн Лид отмечал, что населению империи «…неприятельское нашествие казалось менее страшным, чем прибытие агентов казначейства».

Императрица Феодора. Художник Ж.-Ж. Бенжамен-Констан

Отдельный род угнетателей рода человеческого, которым благодетельствовал Юстиниан, – церковники (именно реставрация их власти, возвращение земель и имущества и огромное количество «пожертвованных» угодий и добра и «взорвет» «освобожденную» Африку). Вот слова – не советского историка, но все того же нашего неоценимого свидетеля из Кесарии: «В христианской вере он (Юстиниан. – Е.С.), казалось, был тверд, но и это обернулось погибелью для подданных. В самом деле, он позволял священнослужителям безнаказанно притеснять соседей, и, когда они захватывали прилегающие к их владениям земли, он разделял их радость, полагая, что подобным образом он проявляет свое благочестие. И, творя суд по таким делам, он считал, что совершает благое дело, если кто-либо, прикрываясь святынями, удалялся, присвоив то, что ему не принадлежало. Он полагал, что справедливость заключается в том, чтобы священнослужители одерживали верх над своими противниками. И сам он, предосудительнейшими средствами приобретя имущество здравствующих или умерших и тотчас пожертвовав его какому-нибудь храму, гордился этой видимостью благочестия, на самом же деле стремясь лишь к тому, чтобы имущество это не вернулось вновь к тем, кто претерпел такое насилие. По той же причине он совершил и несметное число убийств. В своем стремлении объединить всех в единой христианской вере он бессмысленным образом предавал гибели остальное человечество, совершая это под видом благочестия. Ибо он не считал убийством, когда его жертвами становились люди не одной с ним веры».

Обратимся же после этой небольшой вводной, «теоретической» части ближе к нашей африканской теме, и за примерами дело не станет.

Первым делом, на новоприобретенную провинцию легла тяжкая обязанность содержать свой новоприобретенный же обширный военный и бюрократический аппарат; кроме того, несчастная Африка тут же подпала под мощный имперский налоговый каток: Прокопий указывает, что, заполучив Ливию, Юстиниан «тут же спешно отозвал Велизария, совершенно безосновательно возведя на него обвинение в тирании, с тем чтобы, распорядившись тамошними делами по своему произволу, высосать из Ливии все соки и полностью разграбить ее. Он, во всяком случае, немедленно послал оценщиков земли (известны имена Трифона и Евстратия. – Е.С.) и наложил прежде небывалые жесточайшие налоги».

Профессор К.Ф. Штепа писал в работе «Восстания Стоцы»: «Реставрируя в Африке все прежние порядки, Юстиниан был убежден или делал такой вид, что этим он облагодетельствовал и осчастливил ее население, которое должно было благодарить Бога за свое освобождение от варваров. Однако “счастливцы” за это освобождение расплачивались дорогой ценой: они должны были прежде всего принять на себя содержание многочисленной римской гражданской и военной администрации – содержание штата одного только префекта Африки обходилось в 13 775 солидов… Во что же обходилось содержание всего штата гражданских чиновников, больших и малых, а особенно содержание римской армии? Надо еще учесть, что указанная цифра выражает только официально установленное содержание, а во сколько раз нужно его увеличить, принимая во внимание коррупцию римского аппарата?» Армия исполняла также и полицейские функции, отвечая за бесперебойное попадание налогов и сборов в имперскую казну, обслуживая, таким образом, интересы государственного фиска, что прописано в законе 534 г., и подавляя вызываемые этими мерами недовольства. Конфискованные у вандалов земли, в первую очередь, отошли фиску и церкви; Прокопий откровенно добавляет при этом, что лучшие земли базилевс взял себе. Согласно прагматической («африканской») санкции 534 г. (назовем ее так, в отличие от более известной «италийской» Прагматической санкции 554 г., явившейся, в принципе, ее развитием), церковь получила отобранные у нее прежде вандалами земли «незамедлительно»; годом позже Юстиниан издал особую новеллу «Об Африканской церкви» («De Africana Ecclesia»), подтвердившую церковное африканское землевладение (однако при выплате соответствующих податей, что интересно; там сказано, что африканские церковники могут «прочно владеть землями церквей всей африканской провинции, отнятыми у них во времена тирана и возвращенными им нашим благочестивым распоряжением после одержанных нами с Божьей помощью побед над вандалами, в каком бы месте они (земли) ни находились, при условии взноса налогов, на основании закона, который по этому поводу уже был обнародован»). Также санкция 534 г. провозгласила, что свои земли могут вернуть те римляне и романо-ливийцы, кто был несправедливо их лишен при вандалах. Наследников оказалось, мягко скажем, многовато (о чем свидетельствует новелла 535 г.) – были заявлены многие иски из-за границы, от бежавших из Африки землевладельцев и даже их потомков, также и местные землевладельцы, сохранившие части прежних имений, заявили права на утраченную собственность. При этом овладевшая Северной Африкой военная и гражданская византийская бюрократия тоже себя землей не обделила, что привело к многочисленным тяжбам; сюда же примешался вопрос о вандальских вдовах, которым мы займемся несколько позже, суть же коего в том, что простые византийские воины быстро переженились на вдовах вандалов и справедливо считали себя наследниками вражеских земельных участков, юридически принадлежавших вдовам. Тогда Юстиниан законодательно ограничил время подачи иска и доказательств 5 годами (причем доказывать свои права на земли должны были не только истцы, но и ответчики; суды стали гласными и не могли иметь места за пределами Африки; разбирать дела должен был сам префект претория или президы провинций и островов), а ограничение права владения – тремя поколениями.

Сельские занятия весной. Гомилии Григория Богослова

Проблеме церковного землевладения были посвящены еще несколько новелл Юстиниана того времени – как справедливо полагает З.В. Удальцова в работе «Политика Византии в Северной Африке при Юстиниане», это было вызвано конфликтом церкви с активно расширяющимся светским африканским землевладением, которое мы только что бегло обрисовали, и карфагенский епископ Репарат обратился к базилевсу за гарантиями на возвращенные церкви земли и имущество. Юстиниан принял сторону церковников и предписал, в случае если их претензии будут доказаны, возвращать им земли, постройки, священные сосуды, утварь и т. д., причем без срока давности; заодно были подтверждены незыблемые права церкви на различного рода новые пожертвования и дарения, определены полномочия, выделены льготы и т. п.

Вслед за «земельным вопросом», разумеется, встала проблема: а кто будет обрабатывать земли новых и старых господ? Вандальское владычество в свое время внесло много благих перемен в судьбы африканских рабов и колонов (недаром они в свое время так рьяно поддержали вторжение германских варваров!), теперь же вместе с «охотой за землями» началась такая же «охота» за их обработчиками. Вернувшиеся средневековые «белые» тут же затребовали возвращения и прикрепления к земле потомков некогда бежавших рабов и колонов, что засвидетельствовано новеллой 558 г. о возвращении «рустиков» обоего пола[42]. Не забывала церковь и о своих рабах, право на которых было подтверждено новеллой 534 г. Из этого произошла новая проблема – статуса детей от смешанных браков свободных с несвободными («адскриптициями», с лат. – «приписанными» [к земле]). Ранее считалось, что дети наследуют правовое положение отца, но тут император «слиберальничал», и в 533 г. дети отца-адскриптиция от свободной женщины были объявлены свободными, но оттого, что большая их часть мгновенно разбрелись из господских имений, это постановление в 537 г. было отменено; два года спустя сын адскриптиция и свободной становился лично свободным, если продолжал работать на земле, к которой был прикреплен его отец. В 552 г. бежавшие в прежнее время к вандалам колоны были объявлены свободными, в чем, однако, было отказано беглецам со времени византийской победы. Однако эти законотворческие метания зачастую игнорировались собственниками «на местах», откровенно захватывавших или переманывавших (даже и у церкви) различного рода рабов-рустиков, колонов и их потомство. Ответом были побеги и восстания, что, разумеется, не могло внести какого бы то ни было умиротворения в новое византийское владение. Как отметил М.В. Левченко, «эти мероприятия и коренное перераспределение земли и имуществ неизбежно должны были создать огромную массу обиженных и обездоленных новыми порядками, массу, поставлявшую готовые контингенты для всех антиправительственных выступлений».

Следующим фактором нестабильности, связанным с покровительством Юстиниана церкви господствовавшего исповедания, является форменное гонение на «инославных»; у ариан «пограбили награбленное», вернув господствовавшей церкви некогда конфискованное у нее, о чем мы только что упоминали, еще при этом, как пишет Прокопий, «базилевс Юстиниан воспретил христианам, не принявшим православия, исполнять обряд крещения или приобщаться других таинств». Весь корпус прежних имперских законов против инославных, еретиков, иудеев, язычников был введен и в Африке; впрочем, это касается всего имперского законодательства. Вот что сказано в 37-й новелле: «…Ни арианам, ни донатистам, ни иудеям, ни всем прочим, кто не признает православной веры, не дозволяется участие в каких бы то ни было церковных обрядах, но они подлежат совершенному исключению из священнодействий и храмов. Не разрешается им также посвящать своих епископов или клириков или совершать крещение над кем бы то ни было… Так же точно, согласно нашим законам, все еретики подлежат устранению от каких бы то ни было публичных актов, и не дозволяется им отправлять какие бы то ни было общественные должности или принимать участие в какой бы то ни было администрации, дабы еретики не оказались начальствующими над православными, тогда как для них достаточно уже того, что их оставляют в живых… И не дозволено иудеям, язычникам, донатистам, арианам или каким-либо иным еретикам пользоваться пещерами или совершать какие-либо действия в виде церковных обрядов, так как нелепо допускать нечестивых людей к совершению священных актов». Вот таков подлинный документ, как говорится, и добавить нечего. Нетерпимость базилевса к неправославным, относившего их к врагам Бога, государства и себя, общеизвестна и в доказательствах не нуждается (правда, современный апологет Юстиниана, А. Геростергиос, восхваляющий его в худших и мерзейших медоточивых традициях византийских придворных подхалимов, бессовестно-эквилибристически обращающих черное в белое, спокойно относит это к его достоинствам и оправдывает свершаемые им жестокости по отношению к еретикам, принесшие «мир и порядок» (!!!), искренней религиозностью императора). Вот мы выявили еще одну большую группу недовольных и обиженных.

Скажем слово и о ливийских кочевниках-берберах. Эти, как кажется, не могли ужиться ни с какой властью. Веками они противоборствовали карфагенянам, и хоть и были частью ими подчинены, никогда не отказывали себе в возможности воспользоваться случаем и восстать или поддержать врагов карфагенян – сицилийских греков Агафокла, римлян Регула, восставших наемников, за что пунийцы регулярно устраивали им кровавую баню (как свидетельствует Диодор Сицилийский, после поражения восставших наемников в Ливийской войне карфагеняне распяли одно из ливийских племен поголовно, включая женщин и детей). После падения Карфагена ливийцы веками воевали против захвативших Африку римлян и даже помогли вандалам в их завоевании Римской Африки. Однако прошли годы – и ливийские племена уже успешно громят вандалов, играя на руку византийцам[43]. Но вот последние стали хозяевами Африки; и вполне резонно предугадать, что ливийцы стали воевать уже с ними (более того, потом именно берберские племена предпримут отчаянную попытку защитить Африку от арабских завоевателей, в то время как византийские обыватели будут спокойно сдавать свои города врагу – вряд ли можно их однозначно осуждать, коль скоро собственное правительство оказывается для народа худшим ворогом); с началом восстания берберов, как помнит читатель, столкнулся уже Велизарий, однако триумф в Константинополе, а затем направление на новую войну против готов, в Италию, пока что избавили его от необходимости разрешения этой задачи, легшей на плечи его преемника – евнуха-патрикия Соломона. Как уже упоминалось, он объединил в своих руках военную и гражданскую власть, побуждаемый к этому неблагоприятным развитием событий; при нем служит будущий усмиритель берберов, соратник Велизария Иоанн Троглита, в 534–537 гг. занимавший видный пост дукса Бизацены или Триполитаны. Боевые действия начались неудачно для византийцев – конное подразделение близких Велизарию людей, копьеносца-гунна Эгана и знаменосца-фракийца Руфина, настигло уводивших захвативших пленных маврусиев в ущелье и перебило их; однако варварские вожди Куцина (Кутзина; впоследствии не раз воевавший и за, и против византийцев, о нем еще будет особый разговор позже), Есдилас, Юрфута и Медисинисса, быстро прознав об этом, десятками тысяч людей обрушились на византийцев и истребили их после геройского сопротивления (в труде Прокопия Соломон сообщает, что 500 воинов были побеждены 50 000).

Прокопий Кесарийский, сообщающий нам об этом, к тому времени временно удалился из Африки вместе с Велизарием, однако собранные им впоследствии и обработанные сведения, разумеется, заслуживают не меньшего доверия, чем его непосредственные наблюдения над первым этапом войны в Африке. Чем еще замечателен наш автор – так это тем, что он не только дал себе отдушину сообщать в «Тайной истории», как на самом деле обстояли многие дела в Юстинианово царствование, но также и тем, что он и в официальных своих трудах по истории войн не занимался лакировкой действительности, и порой открыто писал о многих неприглядных вещах; когда же это было откровенно опасным, он умел так подать материал, что вдумчивый читатель видел истину. Фрагмент, который мы рассмотрим ниже, – не исключение. Речь идет о переписке Соломона с восставшими берберами (или, по тексту перевода, маврусиями); возможно, Прокопий пользовался подлинными документами; возможно, он, подобно Фукидиду (и мы об этом упоминали ранее), сочинил эти письма в том духе, как они могли бы быть действительно написаны; наконец, он мог и измыслить эту переписку, для того чтобы оттенить неприглядный факт – базилевс сам спровоцировал ливийские племена на восстание. В ответ на упреки собиравшегося на войну Соломона в нарушении клятв и договоров, призывы образумиться и пожалеть своих детей, вожди маврусиев написали ему следующее: «Велизарий, обманув нас щедрыми обещаниями, убедил стать подданными базилевса Юстиниана, а римляне, не предоставив нам никаких выгод, потребовали, чтобы мы, страдая от голода, были их друзьями и союзниками. Так что правильнее было бы вас, а не маврусиев называть не сдержавшими слова верности. Нарушает договоры не тот, кто, явно подвергаясь несправедливости, в ответ на это отпадает от своих соседей, но тот, кто, требуя от других соблюдения союзных клятв, производит над ними насилие. И на войне делают себе Бога враждебным не те, которые выступают против других, для того чтобы вернуть себе свое, а те, кто, стремясь захватить чужое, подвергает себя опасностям войны. Заботиться о детях, конечно же, следует вам, которым полагается иметь только одну жену. У нас же, с которыми, случается, живут по пятидесяти жен, никогда не бывает недостатка в рождении детей».

Знатные византийцы в VI в. С ксилографии XIX в.

Уладив свои дела в Карфагене, как повествует Прокопий, Соломон отправился с войском к Мамме и стал там лагерем в виду коалиции ливийских племен. Те применили против византийцев тактику, ранее уже успешно опробованную против вандалов и приведенную нами в примечании № 36; Прокопий пишет: «Тут были высокие горы, а у подножия этих гор – ровное пространство, где варвары, приготовившись к сражению, развернули свои силы. Образовав круг из верблюдов… они устроили глубину фронта в двенадцать животных. В середину этого круга они поместили женщин и детей. Ибо у маврусиев существует обычай брать с собой в поход и в сражение немного женщин и детей, которые строят для них укрепления и шалаши, умело ухаживают за лошадьми и заботятся о корме для верблюдов. Они оттачивают железные наконечники оружия, освобождая воинов от многих трудов во время похода. Сами же мужчины, спешившись, стали между ног верблюдов со щитами, мечами и дротиками, метать которые они были очень привычны. Некоторые же из них верхом на конях спокойно пребывали на горах. Той половиной круга маврусиев, который пришелся против горы, Соломон пренебрег, никого против него не поставив. Он опасался, как бы находившиеся на горе враги не спустились и вместе со стоящими по кругу не напали со всех сторон на поставленных им там для сражения людей. Все свое войско он расположил против другой половины круга маврусиев».

Соломон верно оценил уязвимость «верблюжьего укрепления», отозвавшись так: «Вы должны смеяться над этими верблюдами, которые, конечно, не смогут защитить наших врагов, а если окажутся ранены, что вполне возможно, станут причиной большого волнения и беспорядка в их рядах». Также весьма интересен для варварской стратегии и «этнографии» следующий момент из его речи, обращенной к своим воинам, в котором он сообщает: «Из всех людей мавританский народ считается наименее способным к войне. Большинство их голы, а те из них, которые имеют щиты, держат их перед собой, короткие и плохо сделанные, которые не могут отвратить стрел и копий. Носят они два копья, и если им ничего не удастся сделать, они, бросив их, тотчас обращаются в бегство. Так что, если вам удастся выдержать первый натиск врагов, можно будет считать всю опасность этой войны преодоленной без всякого труда… они полагаются только на многочисленность своей толпы». Однако поначалу атаковавшим ливийцам сопутствовал успех: лошади византийцев боялись вида и запаха верблюдов, а варвары засыпали врагов градом дротиков. «Тогда, видя, что происходит, Соломон первый соскочил с коня, побудив других сделать то же самое. Когда они спешились, он приказал всем сохранять спокойствие, выставить перед собой щиты и оставаться в рядах, принимая посылаемые врагами стрелы и копья, сам же, отобрав не менее пятисот воинов, стремительно обрушился на часть круга врагов. Он приказал солдатам обнажить мечи и избивать находившихся тут верблюдов. Тогда маврусии, занимавшие эту часть фронта, устремились в бегство. Те, кто был с Соломоном, убили около двухсот верблюдов, и, как только эти верблюды пали, круг был римлянами прорван. Они бегом устремились в середину круга, где находились жены маврусиев. Варвары же, пораженные страхом, укрылись на ближайшей горе. Они бежали туда в полном беспорядке, а римляне преследовали и избивали их. Говорят, что в этом тяжелом для них бою у маврусиев погибли около десяти тысяч человек. Все их жены с детьми попали в рабство. Тех верблюдов, которые остались целы, солдаты взяли в качестве добычи. Таким образом римляне со всеми трофеями возвратились в Карфаген с намерением отпраздновать победу».

Однако триумф победителей был лишь кажущимся: понесшие поражение ливийцы продолжили яростную борьбу – как справедливо полагает З.В. Удальцова, в ответ на проявленную византийцами жестокость, довольно беспристрастно описанную выше Прокопием, – последний пишет далее: «Пылая гневом, варвары вновь всем народом, не принимая во внимание ни пола, ни возраста, пошли войной против римлян и начали совершать набеги на населенные места в Бизакии, не щадя никого из встречных». Соломон вновь (начало 535 г.) вывел войска из Карфагена и привел их к Бургаону, где в горах располагалось становище врага, наличные силы которого исчислялись Прокопием в несколько десятков тысяч человек (информацию об этом историк вложил в уста Соломона); несколько дней полководец пытался выманить африканцев на равнину, чтобы сокрушить, однако те, справедливо полагая, что бой в горах удастся им лучше, на провокации не поддавались (они держали с собой и лошадей – либо для бегства при поражении, либо для преследования при победе); войско Соломона, не особо привыкшее к африканским климатическим тяготам, начало роптать, и патрикий решил действовать. Византийский командующий вызнал, что можно подняться по одному из крутых склонов Бургаона, считавшемуся почти непроходимым, и вечером послал туда отборный отряд экскувитов в 1000 человек под командованием Феодора, наказав, взойдя на вершину и дождавшись рассвета, обрушиться вниз на врага. Сам он утром повел свои войска на штурм гор, и ливийцы оказались зажаты с двух сторон – нечто подобное осуществил А.В. Суворов, прорываясь в Швейцарии к Чертову мосту, послав егерей Багратиона на вершины, откуда они обрушились на французов.

Прокопий рисует весьма живописную картину разгрома: «Варвары поняли, что оказались между двумя отрядами, которые поражали их с обеих сторон. Так как у них не было возможности защищаться от врагов, они уже не думали об обороне, но тотчас все обратились в бегство. Они не могли ни бежать на вершину Бургаона, поскольку та была занята врагами, ни дойти вдоль подъема горы до ровного места, так как оттуда на них наседал неприятель, и бегом бросились к ущелью и к противоположной скале, кто на конях, кто пешком. Так как они бежали огромной толпой, пребывая в великом страхе и смятении, то они сами убивали друг друга, падали и глубокое ущелье, и те, что бежали первыми, погибали, а те, что следовали за ними, даже не замечали их гибели. Когда же, наконец, ущелье, наполнилось трупами лошадей и людей, что позволило перейти с Бургаона на вторую скалу, туда спаслись оставшиеся в живых, прокладывая себе путь по телам погибших. В этом сражении у маврусиев погибли до пятидесяти тысяч человек, как утверждали оставшиеся в живых. У римлян же не погиб ни один человек, даже и раны никто не получил ни от врагов, ни как-то случайно, но все, целые и невредимые, они радовались, одержав эту победу. Бежали и все вожди варваров, кроме одного – Есдиласы. Получив от римлян обещание сохранить ему жизнь, он сдался им. Женщин и детей римляне взяли в плен такое количество, что желающие купить ребенка из маврусиев отдавали его по цене овцы. Тогда-то уцелевшие из маврусиев вспомнили предсказание своих женщин о том, что род их погибнет от безбородого вождя» (как помнит читатель, Соломон был евнухом).

Приведенные Прокопием подробности об этой битве заставляют некоторых исследователей полагать, что к тому времени он вернулся в Африку, в ответ на что переводчик «Войны с вандалами» историк А.А. Чекалова справедливо отмечает, что «вопрос этот… следует считать спорным, ибо его (Прокопия. – Е.С.) «Война с персами» не раз обнаружила умение Прокопия создавать живые, впечатляющие картины на основании официальных отчетов и устной информации». Что несомненно явствует из текста, так это то, что на момент следующего столкновения византийцев, на этот раз с вождем Йаудой, Прокопий был уже при войске Соломона, и перед нами вновь – записки очевидца.

Итак, разбитые Соломоном варвары-маврусии покинули Бизацену (где оставалась часть их соплеменников, союзных византийцам, под предводительством Атталы – героя одного из последующих наших рассказов) и укрылись в Нумидии, у вышеупомянутого Йауды, к которому и обратились за помощью против византийцев. Собрав 30-тысячное войско, он пересек границу своих владений и предался грабежу. Доблестный комит византийских федератов Алфия, начальник гарнизона одной из крепостей в Центурии, всего с 70 гуннами устроил засаду при Тигисисе у источника в узком ущелье, здраво рассудив, что враги придут туда за водой. Когда истомленные жаждой враги пришли туда, то обнаружили, что не имеют возможности утолить свою жажду. Понимая, что с семью десятками своих людей ему многих тысяч не одолеть, Алфия отверг предложенный ему выкуп в треть награбленной добычи, но предложил Йауде вступить с ним в единоборство, поставив на кон воду. Прокопий повествует: «Йауда принял вызов, и они договорились, что, в случае если Алфия будет побежден, все маврусии утолят жажду. Войско маврусиев охватила радость: они были преисполнены надежд, так как Алфия был худощав и невысок ростом, Йауда же отличался среди маврусиев исключительной красотой и опытностью в военном деле. Оба они были верхом. Первым метнул дротик Йауда, но Алфия, сверх ожидания, сумел схватить его правой рукой на лету, приведя в изумление Йауду и все неприятельское войско. Сам же он тотчас натянул лук левой рукой, так как он одинаково владел обеими руками и, поразив стрелой коня Йауды, убил его. Когда конь его пал, маврусии подвели своему вождю другого коня, вскочив на которого Йауда тотчас обратился в бегство, а за ним в беспорядке последовало нее войско маврусиев. Алфия, отняв у них всех пленных и всю добычу, заслужил за это дело великую славу по всей Ливии».

Соломон решил покарать Йауду за грабеж и, в союзе с враждовавшими с Йаудой вождями Массоной и Ортайей, повел из Карфагена войска против него к горному массиву Аврасий (так же именовалась территория вокруг него). Византийцы разбили лагерь у реки Абига (в 30 днях пути от Карфагена), но Йауда не рискнул дать бой на равнине и принялся заманивать врага вглубь. Византийцы шли за ним неделю вдоль реки, вновь вызвали на бой, но Йауда продолжил свой кутузовский маневр. Соломон в итоге заподозрил своих союзников в измене и сговоре с Йаудой, что они хотят заманить уже начавшее голодать войско в гиблые места и совсем истребить, посему отдал приказ вернуться в Карфаген, оставив часть войска караулить Йауду. Он решил разделаться с ним по весне, а заодно готовил флот, чтобы очистить Сардинию от захвативших ее маврусиев. Оставив на время изложение Прокопия, обратимся пока к другому автору, Кориппу[44], который в своей «Иоанниде», посвященной описанию подвигов полководца Иоанна Троглиты, упоминает его боевую деятельность в описанных выше событиях, хотя и без особых подробностей (в речи ветерана Либерата Цецилида, пер. с англ. – Е.С.): «И пока ты[45] сдерживал эти племена и держал весь мир в подчинении, дикари трепетали, подчиненные твоей власти. В то время вожди мавров боялись твоей способности воевать, каждый страшился битвы с тобой и бежал без оглядки принять по собственному согласию возлагаемое тобой ярмо и подчиняться законам твоего императора… И хотя [порой] судьба продолжала давить и бунтовщики восставали, эти враги падали, прежде чем успевали унести свою добычу. Африка не испытывала ни войны, ни ее бедствий, пока ты бодрствовал, отец. Левкадия была свидетельницей твоих битв и твоей отваги. Ее поля напоены кровью и белы от костей. Головы отделялись лемехом плуга от тел, которые ты [прежде] рассеял по траве своим мечом. Все знают, что ты совершил в той войне по Божьей милости. Действительно, кто еще мог бы украсить равнины столь мощными трофеями? Ты, в своем величии, украсил триумфы Соломона новыми почестями, вновь и вновь умножая их. Однажды негодяй Йауда попытался развязать войну и действительно начал ее, но, прежде чем его глаза увидели открытые равнины, он в трепете узрел римлян, продвигающихся по чаще леса».

Однако весной 536 г. случилось нечто непредвиденное, спутавшее все планы Соломона; брожение во всех частях ливийского общества привело к масштабному взрыву, ответственность за который полностью несут базилевс и его разнокалиберные управленцы, включая и Соломона. Да, как стратег он был талантлив, и этого у него не отнять, хотя впоследствии его смерть в проигранном бою показала, что и в этом отношении он был небезупречен. Однако он обладал и иными пороками, свойственными властьпредержащим (и это мы потом увидим на деле), – алчностью и непотизмом, т. е. покровительством родственникам.

Жюльен дает ему справедливую характеристику в первом томе своей «Истории Северной Африки»: «Соломон был жестоким военачальником, с солдатами обращался, как с рабами, и заслужил ненависть как офицеров, так и рядовых. Армии давно не платили жалованья, а крупные военачальники у нее на глазах, прикрываясь именем императора, присваивали себе военные трофеи и захватывали земли». Многие страницы «Войны с вандалами»[46], «Войны с готами» и «Тайной истории»[47] Прокопия пестрят подобными фактами, поэтому вряд ли следует считать характеристику, данную Соломону французским ученым, преувеличенной или карикатурной – намеки и отдельные замечания Прокопия в его «Войне с вандалами», в принципе, воссоздают похожий образ – просто Жюльен все суммировал, четко и емко. Впрочем, другие стороны характера Соломона, более положительные для военного дела, но пришедшиеся не по нраву воинам, оттеняет А.А. Чекалова: «Что касается требовавшего от солдат суровой дисциплины Соломона, то он не был популярен в войсках. Кроме того, развернув в Африке широкое строительство крепостей, он не позволял солдатам удовлетворять страсть к наживе… Его мелочность в противоположность щедрости Велизария постоянно подчеркивается Прокопием».

Итак, как, верно, уже догадался читатель, речь пойдет о военном бунте, который тут же вобрал массу различных недовольных из иных частей угнетенного населения, и византийская власть в Африке чуть было не оказалась опрокинута, не успев укорениться. Так что высказывание по этому поводу историка З.В. Удальцовой, возможно, излишне классово-эмоционально окрашено, но по сути своей верно: «Восстания в византийской армии, особенно в период общего кризиса рабовладельческой системы, были частым явлением. В правление Юстиниана они вспыхивали и среди воинских частей, посланных на Восток сражаться с персами, и в частях, стоявших на Балканском полуострове, и особенно во время длительных и тяжелых войн с остготами в Италии. Движение в Северной Африке по своим масштабам, целям и задачам далеко выходит за рамки «солдатских мятежей» и, сливаясь с восстаниями рабов, колонов и других угнетенных, перерастает в народно-освободительную войну против византийского владычества, аналогичную тому широкому народному движению, которое развернулось в Италии на втором этапе войны с остготами».

Действительно, если учесть широкую поддержку разнообразнейших слоев угнетенного африканского общества, которой пользовался предводитель восстания Стоцза (Стотца, Стоца, Стодза, Стуций), а также то, сколько лет он сумел продержаться (с 536 до 545 гг.), возглавляемое им движение действительно можно скорее охарактеризовать как настоящую войну, а не бунт или восстание. Конечно, ни от Прокопия, возросшего на аристократических дрожжах, ни от льстивого Кориппа мы не должны ожидать беспристрастного изложения дела – но все же отдадим дань уважения Прокопию, который и во врагах всегда видел и отмечал достойных противников, и пусть подспудно, не авторским текстом, но посредством речей, доносил до читателя и их точку зрения, как мы уже ранее видели на примерах вандалов и маврусиев. Итак, вот что пишет наш бесценный информатор и очевидец и какие «составляющие» возникшего мятежа он выделяет: «С наступлением весны, когда христиане справляли праздник, который они называют Пасхалией, в Ливии произошло восстание солдат… Когда вандалы, как мной рассказано раньше, были побеждены в сражении, римские воины взяли себе в жены их дочерей и жен[48]. И вот каждая из них стала побуждать своего мужа требовать себе в собственность те земли, которыми каждая из них прежде владела, говоря, что это против всяких божеских законов, что, будучи замужем за вандалами, они пользовались ими, а став женами их победителей, они тем самым лишаются того, что прежде было их собственностью. Приняв это во внимание, воины решили, что им не следует уступать Соломону, который хотел приписать эти земли или казне, или дому базилевса. Он говорил им, что рабы и все остальные богатства, как обычно, являются добычей солдат, земля же должна принадлежать базилевсу и Римскому государству, которое вскормило их и дало возможность стать и называться воинами не с тем, чтобы они сами себе приобретали земли, отнятые у варваров, незаконно поселившихся в Римской державе, но с тем, чтобы эти земли стали государственным достоянием, из которого и им самим, и всем другим обеспечивается пропитание. Такова была одна из причин этого восстания. Вместе с тем имелась и другая, ничуть не менее, если не более, серьезная причина, по которой были приведены в беспорядок все дела в Ливии. Дело в том, что в войске римлян было не менее тысячи солдат арианского вероисповедания. Большинство из них являлось варварами, причем часть из них была из племени герулов. Их вандальские священники особенно подстрекали к восстанию, поскольку им нельзя было больше молиться Богу так, как они привыкли, но им было запрещено исполнение таинств и священных обрядов. Базилевс Юстиниан воспретил христианам, не принявшим православия, исполнять обряд крещения или приобщаться других таинств. Особенно их взволновал праздник Пасхалий, в течение которого они не могли крестить своих детей в святой купели или делать что-либо другое, совершаемое в этот праздник. Как будто бы демону[49], спешившему погубить дело римлян в Ливии, этого показалось мало: для тех, кто стремился к восстанию, возник еще один предлог. Тех вандалов, которых Велизарий привез с собой в Византий, базилевс зачислил в списки пяти конных отрядов, с тем чтобы они постоянно находились в восточных городах. Назвав их юстиниановскими вандалами, он приказал им на кораблях отправляться на Восток. Большинство этих вандальских воинов отправились на Восток и, пополнив отряды, в которые они были назначены, до сих пор сражается с персами. Другие же, числом около четырехсот, в то время как находились у Лесбоса и ветер надул их паруса, совершив насилие над моряками, пристали к Пелопоннесу. Отплыв оттуда, они прибыли к Ливии в пустынном месте и, оставив там корабли, со всем снаряжением ушли на горы Аврасия и в Мавританию. Подстрекаемые ими солдаты, стремившиеся к восстанию, еще более сплотились. И в лагере много было разговоров об этом и много взаимных клятв. Когда стали готовиться к празднику, ариане, раздраженные запретом совершать священные обряды, особенно проявляли настойчивость».

Несколько ниже Прокопий добавляет к заговорщикам еще одну группу недовольных Соломоном – как ни странно, это его телохранители и «гвардейцы»-щитоносцы, как правило, именно та небольшая часть войска, которая была постоянно «обласкиваема» полководцем и получала от него регулярные подарки, когда «дуванилась» добыча. Попасть в ее состав было одинаково выгодно и почетно. И вот «главарями этого заговора было задумано убить Соломона в храме в первый день праздника, который называют великим[50]. Поскольку об этом замысле никто не проговаривался, он оставался сокрытым. Хотя людей, задумавших это страшное дело, было много, но преступные речи не доходили до слуха никого из тех, кто был не причастен к заговору. Таким образом они сохранили в тайне и в полной силе свой замысел, несмотря на то что многие телохранители и щитоносцы Соломона и даже многие из его домашних, горя желанием получить земли, приняли участие в заговоре».

Византийцы в VI в. С ксилографии XIX в.

Однако, несмотря на то что Соломон и на Пасху пришел в храм, и на следующий день, заговорщики не сумели привести свой план в исполнение, а точнее – не решились: Прокопий пытается объяснить это то ли страхом совершить убийство в Божьем храме, то ли из стыда или почтения к Соломону, то ли «Божьей волей». Надо полагать, что, хоть Прокопий и пишет о предварительном сговоре, на основании чего З.В. Удальцова делает бодрый вывод о тщательном планировании восстания, как раз четкого плана действий у заговорщиков не было, что только подтверждается дальнейшим их разбродом: кто-то остался в Карфагене, скрывая свой замысел, кто-то покинул город ради грабежа окрестностей; центром политической активности стал ипподром (как это часто случалось в подобных случаях – например, в Константинополе при знаменитом восстании «Ника»). Все это продолжалось достаточно долго, 5 дней, для того чтобы Соломон заметил опасность и начал увещать воинов образумиться, выслав для переговоров Феодора из Каппадокии.

Это весьма темная фигура в истории восстания, и вряд ли мы сможем пролить на нее довольно света. Прокопий пишет: «Этот Феодор испытывал какую-то враждебность по отношению к Соломону и его подозревали в участии в заговоре. Поэтому мятежники громким криком тотчас же избрали его своим военачальником и вместе с ним стремительно и с большим шумом отправились с оружием к Палатию». З.В. Удальцова считает, что он действительно участвовал в заговоре и встал во главе восстания карфагенского гарнизона, однако потом изменил его делу и выказал большое рвение в его подавлении. Опять же может быть и так, однако она опирается на сведения того же Прокопия, и вся проблема в том, как их толковать. Нам кажется, пользуясь опытом сравнения с другими восстаниями, которые автору довелось пристально изучать, что Феодор, как высокопоставленный стратиг, мог быть необходим неорганизованной воинской толпе как своего рода стяг, ориентир: говоря еще точнее, простые воины привыкли повиноваться авторитету и полагали, что повести их на святое дело мог бы только кто-то из начальников; выбрать такового из своей среды им не представлялось возможным (пока).

Другой пример того же времени, близкий к трактовке З.В. Удальцовой, – боцман Кузьменко, коварно неискренне примкнувший к стихийному восстанию на броненосце «Георгий Победоносец», в силу своего авторитета возглавивший его, однако только для того, чтобы сдать мятежный броненосец властям. Так или иначе, вскоре действия Феодора окажутся вполне «проправительственными», что и позволит Удальцовой высказаться следующим образом вполне в духе сталинской эпохи: «Классовое лицо Феодора Каппадокийского и его приближенных достаточно ясно: это были представители именно той верхушки армии, которая хотела возглавить движение лишь для того, чтобы обезглавить его». Мы же полагаем, что нельзя обезглавить то, что не имеет головы, – опять же пока. Принудительный же (с нашей точки зрения) выбор Феодора восставшие заставили сделать, потому что, как справедливо отметила З.В. Удальцова, воины знали о его вражде с Соломоном (отмеченной Прокопием). Кроме того, дело просто мог решить случай – Феодор, высланный Соломоном на переговоры с восставшими, оказался для них первым попавшимся «подходящим кандидатом» на место вождя; тут еще просматривается одна тонкость – Соломон мог послать недруга «на убой», и тот, явно осознавая это, и вправду в порыве гнева и обиды «вывернул» все дело так, что стал во главе восставших – но потом одумался и все «переиграл». Так что, оттенив некоторые стороны этого дела, повторим, что особой ясности здесь ждать не приходится. Восставшие убили другого Феодора – начальника охраны, «и так отведав убийства и крови, они стали убивать всякого, кто попался им на пути, будь то ливиец или римлянин, если только он был сторонником Соломона, либо если у него при себе были деньги. Затем они начали грабить город, входя в дома, и там, где не встречали отпора со стороны солдат, забирали все самое ценное, пока их не успокоили наступившая ночь и сменившее их возбуждение пьянство». Соломон укрылся в храме, где к нему позже присоединился стратиг Мартин; отсидевшись там до ночи и дождавшись, когда мятежники перепились, они пробрались, как ни парадоксально, в дом вождя восставших, Феодора Каппадокийца. Вряд ли они рискнули бы на это, не зная о подлинных его убеждениях; вполне естественно, что тот угостил их обедом и дал возможность бежать морем (так два представителя эксплуататорской верхушки, несмотря на имевшиеся ранее разногласия, быстро сговорились меж собой, как только поднялась «дубина народной войны»); при этом горе-полководцев сопровождали наш летописец, Прокопий Кесарийский, и еще человек пять из «домашних» Соломона. Доплыв до Мисуи, в 300 стадиях от Карфагена, Соломон начал распоряжаться – послал Мартина к Валериану в Нумидию, поручив разделить с ним командование и «с помощью денег или каким-либо иным способом» вернуть мятежников под знамена Юстиниана; Феодору было предписано удерживать в своих руках Карфаген и водворять порядок так, «как он сочтет возможным это сделать» (К.Ф. Штепа делает ценное наблюдение: «Хотя Прокопий говорит о том, что Соломон взял с собой только пять человек, однако он сам себе противоречит, указывая дальше на то, что Соломон, прибыв в гавань Мисую, разослал оттуда своих агентов по разным направлениям. Очевидно, с ним бежали все высшие чины римского командования и администрации»); сам же евнух-патрикий вместе с Прокопием отправились на Сицилию к Велизарию просить его подавить восстание, отвлекая тем самым полководца от готской войны.

Далее и без того краткий рассказ Прокопия несколько скомкан и вызывает ряд вопросов и недоразумений; если сократить его еще больше и «выжать» всю суть, то вот она: восставшие разграбили Карфаген (вывод: он был в их власти), потом собрались за его пределами у Буллы Регии (Почему? Они его потеряли?) и избрали своим предводителем воина Стоцзу, которого даже его враг Прокопий честно характеризует как «человека смелого и предприимчивого»; без сомнения, таким и должен быть истинный народный вожак! Собрав 8000 человек, он двинулся на Карфаген, «рассчитывая сразу и без особого труда заставить город сдаться ему», – однозначно, город был прежде бунтовщиками потерян, но Прокопий хранит по этому поводу странное молчание. По-видимому, следует разделить толкование З.В. Удальцовой, которая полагает, что в среде восставших произошел раскол: радикальные части оказались за городом (вспомним, что они и без того занимались там грабежом), в то время как соглашательское «болото» во главе с проправительски настроенным Феодором овладело Карфагеном.

Далее размежевание произошло быстрое и радикальное, как свидетельствует Прокопий, войско Стоцзы пополнили сочувствующие пришлые элементы: «Он послал и к вандалам: как к тем, которые с кораблями бежали из Византия, так и к тем, которые с самого начала не последовали за Велизарием, либо скрывшись, либо потому, что те, кто отправлял тогда вандалов, признали их ни на что не годными. Их было не менее тысячи, и они очень скоро в полной готовности прибыли в лагерь Стоцы (такая форма имени в переводе. – Е.С.). Пришла к нему и большая толпа рабов»[51]. Весьма важные указания: воинский мятеж превращается в антиправительственное и даже антивизантийское восстание, сплотившее наиболее «обиженных» новыми завоевателями; читатель предположит и не ошибется, что скоро Стоцзу поддержат и берберы. В то же время другая часть воинов, осажденная соратниками в Карфагене, явно выразила поддержку режиму: «Находившиеся в Карфагене, в том числе и Феодор, ответили на это (предложение сдать город. – Е.С.) решительным отказом: они намеревались сохранить Карфаген для базилевса». Удальцова полагает, что именно присоединение вандалов и рабов к радикалам заставило «болото» переметнуться на сторону власти. На переговоры вышел человек Велизария Иосифий, недавно прибывший в Карфаген, но был убит, и началась осада.

Руины античных зданий в Карфагене. Современный вид

Далее – опять странность в изложении Прокопия: Велизарий всего с сотней щитоносцев тайно ночью проникает в Карфаген практически накануне его сдачи, прознав о чем, повстанцы обращаются в бегство, а он идет им вослед уже с 2000 воинов – явно из «раскаявшихся» представителей «болота».

З.В. Удальцова предлагает свою реконструкцию событий, весьма убедительную: «Рассказ Прокопия совершенно неправдоподобен. Скорее всего, Велизарий, тайно прибыв в Карфаген и проникнув в город при помощи своих сторонников из числа приближенных Феодора Каппадокийского, умело использовал внутренние разногласия в лагере восставших, пустив в ход подкуп и заманчивые обещания. Таким путем ему удалось отколоть от восставших колеблющиеся элементы, собрать войско, “в количестве около двух тысяч человек и, побудив их словами быть преданными императору, подкрепив свои речи большими денежными подарками”, двинуться против повстанцев. Можно предположить, что агенты правительства в войске повстанцев распространяли слухи, преувеличивающие силы Велизария. Все это, по-видимому, и привело к тому, что повстанцы, предположив, что Велизарий якобы располагает большими силами, отступили от города»[52].

Решительное боестолкновение произошло при Мембресе, у реки Баград, в 350 стадиях от Карфагена. Велизарий выстроил войско вдоль реки, Стоцза соорудил лагерь «на высоком и труднодоступном месте». На следующий день произошел бой, перед которым вожди традиционно обратились к своим войскам с речами. Нам интересна речь Стоцзы, в которую Прокопий несомненно вложил много важного для понимания причин восстания. Кроме того, важно отметить, что Стоцза обращается не только к своим сослуживцам, но, очевидно, входит и в положение бежавших рабов, много рассуждая о свободе – для тех и других: “Мужи! Вы, которые, уйдя вместе со мной, избавились от римского рабства, не сочтите себя недостойными умереть за свободу, которую вы приобрели своей храбростью и другими доблестными поступками. Ибо не так страшно, смирившись со своими несчастьями, окончить жизнь, как, получив освобождение от бед, вновь окунуться в них. Время, позволившее вкусить свободу, естественно, делает возврат к прежним бедам более тягостным. Вы постоянно должны помнить, что, победив вандалов и маврусиев, вы на войне насладились только трудами, в то время как другие оказались господами всего остального, всей доставшейся вам добычи. Учтите и то, что, поскольку вы солдаты, вам неизбежно придется вести жизнь среди опасностей войны либо в интересах базилевса, если вы опять попадете в то же рабство, либо в ваших личных интересах, если вы сохраните свободу. Что из этого предпочтительнее, выбирать вам, либо оказаться малодушными в этот миг, либо решиться проявить мужество. Не забудьте, однако, о том, что, если вы, поднявшие оружие против римлян, попадете под их власть, то получите себе не справедливых и сочувствующих господ, но испытаете невыносимые мучения, и, более того, ваша гибель не окажется незаслуженной. Ибо смерть, если она кому-либо из вас суждена в этом бою, конечно же, будет славной. А жизнь, если победите своих врагов, будет независимой и во всех отношениях счастливой; если же потерпите поражение, то мне не остается сказать ничего более горького, как то, что все ваши надежды окажутся в зависимости от сострадания победителей. Наше столкновение с врагами будет не при равном соотношении сил. По численности враги далеко уступают нам и идут против нас отнюдь не с воодушевлением. Думаю, что они сами мечтают стать сопричастными нашей свободе”. По последним словам можно предположить, что Стоцза надеялся на «обращение» подкупленных Велизарием соратников, что лишний раз доказывает, что Велизарий вел против повстанцев часть их же бывших товарищей.

Бой закончился не в пользу повстанцев, хотя и решающего поражения они не понесли: «Когда войска хотели приступить к сражению, поднялся сильный и очень неприятный ветер, который дул в лицо мятежникам Стоцы. Поэтому они решили, что им невыгодно начинать сражение в таком положении, поскольку боялись, что слишком сильный ветер будет направлять стрелы врагов прямо на них, а натиск их стрел будет очень ослаблен. Поэтому, покинув свои позиции, они стали двигаться наискось, рассчитывая, что, если враги, как того следовало ожидать, тоже будут поворачиваться, чтобы не попасть под удары неприятеля с тыла, то ветер будет дуть в лицо им. Велизарий, увидев, что они, покинув боевые ряды, двигаются безо всякого порядка, тотчас приказал вступить в рукопашный бой. Тогда солдаты Стоцы, приведенные в смятение таким неожиданным нападением, в полном беспорядке, кто как мог, обратились в бегство. По прибытии в Нумидию они вновь собрались вместе. В этом сражении у них были убиты немногие, главным образом – вандалы (К.Ф. Штепа объясняет этот факт тем, что они стремились «отомстить победителям» и сражались «с мужеством отчаяния». – Е.С.). Велизарий совсем не стал их преследовать, поскольку, располагая крайне малочисленным войском, он счел вполне достаточным, чтобы враги, ныне побежденные, обратились в бегство. Солдатам он предоставил на разграбление укрепленный лагерь врагов, в котором при захвате не оказалось ни одного мужчины. Там они нашли много женщин, из-за которых и была начата эта война. Выполнив это, Велизарий отправился в Карфаген».

Корипп (устами трибуна Цецилида) сообщает в своей «Иоанниде» об участии Троглиты в этом бою (пер. с англ. – Е.С.): «Стоцза, один из наших людей, тоже попытался развязать войну. Какой ярости и гнева был исполнен он и какой отвратительный долг выпал оставшимся верными войскам! Так началась гражданская война, и Карфаген, нарушив договоры, испытал жестокое разорение и отвратительную опасность междоусобной войны. Но и этот враг был быстро разбит и отступил. Мембресса видела, как он вступил в бой на ее полях и бежал, когда могучий Велизарий, хоть и имел скромные силы, поразил своего врага. И победа созерцала тебя посреди битвы. Храбро вломился ты в лагерь [врагов] и рубил могучим мечом их ряды».

Впрочем, Велизарий (с точки зрения правительства, да и военной стратегии) совершил ошибку, не полностью покончив с мятежом (как говорится, недорубленный лес опять вырастает!), однако его оправдывала не только малочисленность и ненадежность его африканских войск – войска на Сицилии тоже взбунтовались, и надо было решать эту проблему (К.Ф. Штепа правильно отмечает, что «невольно приходит мысль, что это не было только случайным совпадением и между повстанцами Африки и Сицилии была какая-то связь, хотя определенных данных для этого заключения у нас нет»). Передав управление Африкой Ильдигеру (зятю своей жены Антонины) и Феодору Каппадокийцу (как видим, либо верный служака был вознагражден за службу, либо двойной изменник очутился в полном фаворе), он отправился на Сицилию, низложенный им Соломон – ко двору Юстиниана. Стоцза же в Нумидии добился потрясающего и бескровного успеха. Против него вышел нумидийский главнокомандующий Маркелл, командовавший также федератами, как и Кирилл, всадников вел Варват, пехотинцев – Терентий и Сарапис. Стоцза с небольшим количеством людей был в Газофилах, что в паре дней пути от нумидийской столицы Константины (Цирты); Прокопий подчеркивает, что Маркелл, опасаясь присоединения к нему прочих масс мятежников (!), поспешил дать бой, однако произошло следующее: «Когда войска оказались близко друг от друга и вот-вот были готовы вступить в рукопашный бой, Стоца, выйдя один к противникам, изрек следующее: «Соратники! Несправедливо вы поступаете, идя войной на ваших соплеменников и на людей, выросших вместе с вами; вы поднимаете оружие против тех, кто, негодуя на принесенное вам зло и несправедливость, решил начать войну с базилевсом и римлянами (обратите внимание на фактически антивизантийскую «программу» восстания, озвученную Стоцзой! Здесь он явно выступает от лица всех своих людей – воинов, рабов, колонов, вандалов; впрочем, и ранее Прокопий писал, что целью восставших «было, изгнав поставленных базилевсом архонтов, завладеть всей Ливией»[53]. – Е.С.). Разве вы не помните, что вы давно лишены причитающегося вам жалованья, что у вас была отнята взятая вами у врагов добыча, которая по закону войны полагается вам как награда за опасность в бою? Другие считают себя вправе все время наслаждаться благами победы, вы же подвергаетесь участи рабов. Если вы недовольны мною, то вы можете проявить свой гнев по отношению к моему телу, избегая осквернить себя преступлением по отношению к другим; если же вам не в чем меня упрекнуть, то самое время вам взяться за оружие в ваших собственных интересах». Так сказал Стоца. Солдаты встретили его слова с полным сочувствием и, оказывая ему полное расположение, приветствовали его. Военачальники римлян, видя происходящее, молча удалились и бежали в храм, который находился в Газофилах. Соединив оба войска воедино, Стоца выступил против них. Захватив их в храме и дав им обещание личной неприкосновенности, он затем всех их убил».

«Навести порядок» в Африке Юстиниан послал своего способного племянника Германа, придав ему двух сенаторов – Симмаха в качестве эпарха (управителя, ответственного по гражданскому устройству, расходам и т. д.) и Домника – командовать пехотой вместо умершего полководца Иоанна. Число воинов при нем было весьма скромное, ведь Византия вела тогда тяжелейшую войну с готами в Италии, поэтому, как метко высказалась З.В. Удальцова, он прибыл с большими полномочиями, но малым войском. Как истинный византиец, он весьма плодотворно использовал политику посулов и подкупов и не брезговал откровенной демагогией. Прокопий рассказывает о его мероприятиях: «По прибытии в Карфаген Герман произвел перепись находившихся там солдат и, пересмотрев у секретарей списки с внесенными именами всех солдат, обнаружил, что лишь треть войска находится в Карфагене и в других городах, в то время как остальные объединились с тираном против римлян. Поэтому он не начал военных действий, но все внимание уделил организации войска… особо подчеркивая, что послан базилевсом в Ливию, для того чтобы защитить обиженных здесь солдат и наказать тех, кто первым причинил им несправедливость. Узнав об этом, мятежники мало-помалу начали приходить к нему. Герман милостиво принимал их в городе и, гарантировав им безопасность, держал в почете и заплатил им жалованье даже за то время, в течение которого они воевали против римлян. Когда слух об этом, переходя от одного к другому, достиг всех, они принялись уходить от тирана большими толпами и направляться в Карфаген».

Так Герман постепенно набирал армию, в то время как Стоцза ее лишался. Вполне логично, что последний решился атаковать Карфаген, надеясь, что покинувшие его сторонники вновь присоединятся к нему, однако он обманулся в своих расчетах: Герман не дал ему приблизиться к городу, выстроившиеся в 35 стадиях от города друг против друга войска простояли какое-то время без действий, после чего Стоцза, так и не дождавшись перехода воинов противника на свою сторону, был вынужден отступать в Нумидию, «где у них были жены и награбленные богатства». Герман стал преследовать его, и в итоге принудил к битве при местечке Скала Ветерес (зима 537–538 гг.; у Кориппа – Целла Ватари). З.В. Удальцова предполагает, что именно здесь к Стоцзе присоединились его мавританские союзники – Йауда и Ортайя. Действительно, ранее Прокопий о них в этом качестве не упоминает, но характерно то, что уже к моменту боя они оказались подкуплены Германом, поэтому это ее предположение можно поставить под сомнение.

Племянник базилевса избрал оборонительную тактику – возможно, исходя из особенностей тактики византийского войска, как полагает К.Ф. Штепа, тяжеловооруженного и склонного более к обороне, или, как добавим мы, не особо полагаясь на обещания берберов (Прокопий прямо пишет, что он им не доверял): если б они остались верны Стоцзе, то явно использовали бы тактику именно наступательную, свойственную конным кочевникам. Герман устроил «табор» из повозок, разместил вдоль них свою пехоту под командой Домника и таким образом укрепил и обезопасил свой тыл. Сам он во главе отборной конницы занял место перед пехотой на левом фланге, а три сильных конных отряда на правом фланге отдал под командование Иоанну Троглите, коему подчинялись прежние карфагенские временные градоправители – Ильдигер и Феодор Каппадокийский. Против них стояло неорганизованное войско Стоцзы, за которым находились 10 000 его союзников-берберов. Стоцза хотел атаковать самого Германа, но находившиеся при нем герулы убедили, что сначала выгоднее с лучшими силами напасть на более слабого Троглиту, а опрокинув его, можно было легко смять и Германа. Стоцза послушал совета – и, как свидетельствует Прокопий, «двинулся против Иоанна и находившихся под его командованием. Те без сопротивления в беспорядке бросились бежать. Мятежники тотчас захватили все их знамена и изо всех сил преследовали бегущих, а некоторые из них стали наседать на пехоту; и пехотинцы уже начали покидать свои ряды».

Разумеется, Корипп, сочиняя свою «Иоанниду» (и даже впоследствии публично зачитывая ее перед Троглитой в Карфагене), опустил этот порочащий его героя факт и представил его действия в том бою просто победоносными (пер. с англ. – Е.С.): «С такой же доблестью ты избивал их людей, как Герман рассеивал войска жестокого, но обреченного тирана. Скалас Ветерес взирали на тебя с чудесной любовью, так же, как Аутенти смотрели на тебя, когда ты перебил там жестоких врагов»[54]. Перелом в ходе боя Прокопий приписывает Герману, который самолично с мечом в руке повел воинов против Стоцзы и, когда к нему присоединились Ильдигер и Феодор, одержал победу, хотя чуть было не погиб (под ним убили коня). Восставшие побежали, началось массовое избиение (поскольку отличить по виду «своих» от «чужих» в этой братоубийственной схватке было невозможно, воины Германа у всех, кого ловили, спрашивали заранее данный племянником базилевса пароль, и кто не знал его – был убит на месте); победители взяли и разграбили их лагерь; к ним в этом деле тут же присоединились берберы. Стоцза попытался усовестить их вождей, но безуспешно; тогда он совершил последнюю, просто безумную контратаку, в которой потерял почти всех оставшихся при нем людей, многие из которых просто предпочли сдаться Герману. «Один только Стоца с немногими вандалами удалился в Мавританию и, взяв замуж дочь одного из местных предводителей, остался там. Так окончился этот мятеж» – так заключает Прокопий эту часть своего рассказа. Однако византийцы слишком рано списали отважного бунтаря; если б он ставил своей целью лишь собственное благополучие и безопасность, все это он ведь уже обрел, но у него душа болела за истерзанный народ, поэтому он еще вернется; тем более что он наверняка рассчитывал, что, вволю хлебнув нового византийского порядка, вновь восстанут и воины, и рабы, и берберы. И если он так и думал, то не ошибся.

Знатный вандал на охоте. Фрагмент мозаики из Карфагена

Свидетельство тому – заговор Максимина, копьеносца Феодора Каппадокийского. З.В. Удальцова характеризует эти события как восстание воинов, К.Ф. Штепа тоже смутно отзывается о них как о некоем военном мятеже, который «не имел серьезного значения, так как после поражения восстания Стоцы он был лишен каких бы то ни было перспектив». Однако текст Прокопия показывает все происшедшее несколько иначе: просто заговор был заблаговременно выдан, и Герман, действуя лукавством и обманом, сначала приблизил к себе Максимина, взяв к себе в копьеносцы, а потом, когда случилось так, что дезориентированные мятежники сначала появились у дворца Германа, требуя оплаты задолженного жалования, а потом частично собрались на ипподроме, правительственные войска легко их перебили и пленили, после чего Максимин был арестован, уличен показаниями свидетелей и посажен на кол[55] вблизи Карфагена. Причину этого возмущения Ш.-А. Жюльен видит в том, что Герман обманул воинов насчет выплаты жалованья. И хоть Прокопий нигде этого прямым текстом не указывает, следующее его сообщение, пожалуй, подтверждает вывод французского ученого: «Пир затянулся, и кто-то, войдя, сообщил Герману, что многие солдаты в беспорядке стоят перед воротами дворца и жалуются, что казначейство задолжало им жалование за долгий срок».

В 539–540 гг.[56] Герман, Симмах, Домник, Мартин и Валериан были отозваны, возможно, Троглита тоже – по крайней мере, в 541 г. он уже воюет с персами, и править Африкой возвращается уже известный нам Соломон, которого сопровождают новые полководцы – братья Руфин и Леонтий, сыновья Зауны, и Иоанн, сын Сисиниола. Почему Юстиниан принял такое решение – сказать сложно, ведь Соломон так там опозорился! Однако, с другой стороны, он неплохо знал местные дела, да и полководцем был все же не последним, так что, возможно, в его повторном назначении было больше смысла, чем порой указывают некоторые критики. Мстительный евнух немедленно припомнил пережитые им страхи и треволнения, тем паче что принятые им меры носили и благой для византийской власти характер: «Прибыв в Карфаген, – рассказывает Прокопий, – и будучи избавленным от мятежников Стоцы, Соломон проявил большую умеренность и, охраняя Ливию, обеспечил ей полную безопасность, привел в порядок войско, а если кто-либо казался ему подозрительным, того отправлял в Византий или к Велизарию, вербуя на их место новых солдат; оставшихся в Ливии вандалов, особенно их жен, он всех выселил из этой страны». Кроме того, «все города он окружил стенами и строго придерживался законов, и таким образом полностью восстановил управление. Ливия при нем стала страной с большими доходами и во всех отношениях счастливой». Что ж, если это действительно было так, значит, предпринятое им в свое время вынужденное «путешествие» из Карфагена на Сицилию кое-чему его научило.

Но еще оставались Стоцза и мятежные берберы…

Решив посчитаться со своим старым врагом, Йаудой, Соломон отправил против него к Аврасию авангард под командованием Гунтариха (Гонтариса, Гонтарида), своего копьеносца, судя по имени – явно германца, человека, по характеристике Прокопия, «испытанного в боях». Запомним это имя, ибо в недалеком будущем ему будет суждено стать в Карфагене «халифом на час» – императором на 36 дней… Однако Йауда до подхода главных сил Соломона разбил его подчиненного на реке Абиге, близ покинутого города Багаис, и потом осадил византийский лагерь. Прознав о неудаче, Соломон, ставший лагерем в 60 стадиях, спешно отрядил часть войска на помощь Гунтариху, однако берберы перекрыли многочисленные каналы реки и направили ее основное течение на лагерь врага, сделав местность вокруг него непроходимой. Тогда Соломон выступил лично, враги отступили к местечку Бабос у подножия горы Аврасий, где он их разбил. Тогда, как и в прошлый раз, они применили тактику заманивания византийцев вглубь своей сложной по климату и ландшафту местности; при этом часть мавров покинула своего вождя, уйдя в Мавританию или на юг, так что в распоряжении Йауды остались порядка 20 000 воинов. Он выстроил укрепление под названием Зербула, но Соломон на этот раз не стал тратить силы и время на осаду, но начал разорять окрестные хлебные угодья. Покончив с этим, он перешел к осаде; Йауда с большей частью сил укрылся на вершинах гор в окруженном отвесными скалами и охраняемом пропастями местечке Тумар, оставив в укреплении гарнизон. Через три дня осады патрикий хотел было оставить это дело и заняться Йаудой, однако осажденные трусливо бежали ночью, и наутро византийцы спокойно вошли в Зербулу, овладев большой добычей. Соломон повел войска далее, дошел до Тумара, где стал лагерем и попытался выморить Йауду – однако получилось так, что осаждавшие стали сами терпеть голод и лишения не менее осажденных, войско возроптало. «Более всего, – пишет Прокопий, – их мучил недостаток воды, за выдачей которой следил сам Соломон, отпуская на каждого человека в день только по одной кружке». Тогда патрикий, надо отдать ему должное, хоть и пережил уже одно восстание, проявил твердость характера и предложил роптавшим достойный выход из положения: если не могут более осаждать, пусть идут на приступ; маврусии еще сильнее ослаблены голодом, чем они. И хотя позиция была труднодоступная, византийцы стихийно, по почину воина Гезона, перебили вражеские караулы, бросились на штурм и разгромили варваров – многих перебили, сам Йауда, раненный дротиком в бедро, еле спасся и потом бежал в Мавританию. Чуть позже византийцы овладели башней Йауды на скале Геминиана, где под охраной одного старика (настолько неприступной считались скала и башня) пребывали жены и все сокровища Йауды – «на эти деньги Соломон окружил стенами многие города Ливии». Обратив в укрепление свой бывший лагерь, для того чтобы постоянно контролировать Аврасий, Соломон перешел в область Забу, укрепил в ней византийскую власть и обложил податями. На этом он закончил свой поход и вернулся в Карфаген. Ни Стоцза, ни Йауда не подавали признаков деятельности, и Прокопий и Корипп утверждали, что на многострадальной ливийской земле воцарился мир[57]. Однако шила в мешке им утаить не довелось, если они ставили перед собой таковую цель, потому что, анализируя их обмолвки и приводимые сведения и цитаты, З.В. Удальцова сделала верный вывод о «непрекращающихся восстаниях в Бизацене и в тот промежуток времени, который сами же эти авторы изображают как время благоденствия и процветания провинции Африки» (мы к этому тезису еще вернемся).

В 543–544 гг. в Ливии появились племянники Соломона Сергий, Кир и Соломон-младший, сыновья его брата Вакха. Появились они с императорского назначения (причина станет явной чуть ниже), ну и, возможно, правы некоторые исследователи (например, Жюльен), утверждавшие, что наверняка сам Соломон приложил к этому старания, проявив столь свойственный византийцам непотизм. Практика порочная, особенно если родственники бесталанны. Прокопий и в «Войне с вандалами», и в «Тайной истории» нелицеприятно характеризует Сергия, назначенного править Триполисом (Кир правил Пентаполисом), как взбалмошного юнца, спесивого, трусливого, хвастливого, завистливого женолюбца, опустившегося до клятвопреступления (об этом подробнее чуть позже); во втором сочинении, при этом он мечет стрелы и в императора, назначившего столь неспособного человека на столь важный пост, «приоткрывая» ларчик: оказывается, Сергий был женихом внучки жены Велизария Антонины – Антонина же была лучшей подругой императрицы Феодоры, имевшей колоссальное влияние на мужа, и вот «наказать его или отрешить от должности базилисса никак не желала, хотя и видела, что Ливия неуклонно катится к гибели». Так что старания дядюшки-евнуха, возможно, просто преувеличены, каприз Феодоры, державной шлюхи (суд о ней Прокопия, коего обвиняют в злопыхательстве разного рода поповско-монархистские прихвостни от «науки», широко известен, но другой современник – монофизитский епископ Иоанн Эфесский – прямо зовет ее «Феодора из публичного дома» – «Θεοδώρα την εκτου πορνείου», и это, если учесть, что она покровительствовала монофизитам», – достаточная причина для подобного рода назначения.

Итак, тлетворная деятельность Сергия по подрыву византийского могущества в Африке началась с того, что он, по совету Пуденция (человека, как помнит читатель из второй главы, поднявшего восстание против вандалов в Триполисе, тем самым, как минимум, облегчив Велизарию уничтожение вандальского государства, а то и подвигнув Юстиниана на это дело), принял в Лептисе Магне 80 вождей маврусиев-левафов, чтобы, заключив с ними договор и решив проблемные вопросы (варвары «выставили римлянам много обвинений, сказав между прочим и то, что не следует опустошать из засеянные поля»), даровать обычные знаки отличия имперских союзников. Состоялся пир, на котором ливийцев перебили. В официальной «Войне с вандалами» Прокопий просто вынужден объяснить происшедшее с византийской точки зрения, но он обошел эту неприятную необходимость благодаря волшебному слову «говорят»: «Говорят, что эти варвары явились в город с предательской мыслью – устроив покушение, убить Сергия». В «Тайной истории» историку не было необходимости наступать на горло себе и истине, поэтому там он четко прописал: «Этот человек явился главным виновником того, что дела римлян здесь оказались погублены, ибо он ни во что поставил клятву, данную им на Евангелии левафам, и к тому же без какой-либо причины убил восемьдесят их послов… [а] эти люди явились к Сергию безо всякого злого умысла, и у него не было никакого повода подозревать их. Тем не менее он, хотя и связал себя клятвой, зазвал их на пир и бессовестным образом умертвил. Вследствие этого пришлось пострадать и Соломону, и римской армии, и всем ливийцам». Лишь один из левафов смог вырваться и сообщить оставленным за стенами воинам, что произошло.

Юстиниан и Феодора. С ксилографии XIX в.

Левафы немедленно напали на Лептис; Сергий и Пуденций встретили их войско под городом и поначалу нанесли поражение, «убив многих из врагов; разграбив их лагерь, они овладели сокровищами, многих их женщин и детей захватили в рабство. Но затем проявивший неразумную храбрость Пуденций был убит. Сергий же со всем римским войском, когда уже совсем стемнело, вернулся в Лептис Магна». Результатом всего этого стало новое большое восстание берберов под предводительством Анталы и вернувшегося Стоцзы. Правда, К. и Н. Болговы считают, опираясь на сочинение Кориппа, что подспудно и без того тлевшее возмущение было готово разразиться и ранее, но ему воспрепятствовала чума 543 г., предположительно занесенная в Африку из Константинополя. Корипп пишет о ней (пер. с англ. – Е.С.): «[Чума] начала уничтожать мужчин и женщин и весь гибнущий мир вокруг них. Она пришла на нашу землю, и запылал огонь. Никогда ранее не звучал горше звук смерти, ни при создании бесформенной земли, ни во время Пирры[58]. Тот смертельный год вызвал даже тени [из преисподней] и смешал их с земными предзнаменованиями. Люди видели, как их поражают небесные стрелы, видели различные язвы и страшные видения, исходящие из чрева земли. Горькая смерть даже уже не страшила, и люди, независимо от возраста, без страха навеки смыкали свои глаза. У людей даже иссякли горестные слезы, глаз не плакал, ибо и человек уже не боялся за себя. Никто не воздавал умершим положенные почести, в городе не было слышно [звуков] горя. Жених не плакал над невестой, невеста не оплакивала жениха. Родитель не оплакивал дитя, а дети – родителя. О, будь прокляты сердца, которые не оплакивали эту странную смерть! Она призывала к публичному трауру, а ни в одном доме не лились слезы. Смерть в те дни была для всех незначащей мелочью. Итак, пустые города больше не использовались своими ливийскими обитателями, и во многих виллах едва находился лишь один человек, слонявшийся по ней в одиночестве, чтобы в утомительном судебном процессе претендовать на наследство своего отца. Не имея права на наследование, некоторые оказывались наследниками множества родителей и купались в богатстве. Даже пришлецы присваивали наследие предков, урожаи, серебро, золото, все вообще, алчно наполняя усадьбы всеми этими вещами. Сундук для сокровищ мог уже ломиться от содержимого [богатств] вымерших семейств, однако для истинно скупых эта презренная страсть ненасыщаема. Они спешно заключали причудливые союзы, женясь на богатых вдовах, в то время как даже девственницы не получали брачных предложений. Жену умершего мужа добивались за ее богатство, а девушке давали скромное приданое. И так, в то страшное время, ни одна женщина не заботилась о том, чтобы соблюдать должный траур по своему мужу. Все виды судов были открыты, вводились карательные акции закона. Раздор царил по всей земле, порождая жестокие распри. Благочестие вовсе исчезло, и никакой человек, понуждаемый совестью, не поступал по справедливости. Вот почему Всемогущий Творец, удовлетворяя Свой гнев, более не откладывал обрушить бич на это гнусное население, и ярость Его отвергала [возможность] исполнения их молитв. Он воздвиг врага, выросшего и возмужавшего в нашей собственной земле». Речь идет об Антале, сыне Гуенфана, ранее – верном союзнике византийцев, ныне же – их непримиримом враге. Корипп в весьма красочных и зловещих тонах описывает само его рождение и разбойную юность, однако здесь следует, конечно, видеть не более чем пропаганду[59].

С другой стороны, какой же кочевник – не разбойник? Причину, подвигшую Анталу к восстанию, Прокопий указывает следующую: «Антала же (он, как я упоминал раньше в своих книгах, оставался верным римлянам и потому являлся единственным правителем маврусиев в Бизакие) находился в это время во враждебных отношениях с Соломоном, так как последний отнял у него хлебные выдачи, которыми почтил его базилевс, и казнил его брата (Корипп называет его имя устами Анталы (пер. с англ. – Е.С.): «…твоя кровь, Гваризила, мой брат, кровь, которая была пролита по приказу римского негодяя-командира»), возложив на него вину за происшедшие среди жителей Бизакия волнения» (последнее известие и дало З.В. Удальцовой основание полагать, что и в 539–543 гг. в Бизацене было неспокойно). И вот Корипп пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Спровоцированный смертью своего брата, Антала, вождь мавров, первый открыл военные действия. Когда-то он был подданным римского императорского двора, любимцем полководцев и верным другом наших вождей. Теперь же, яростный, словно демон, он занес свою преступную десницу и не прочь выступить на любой стороне и, как смерч, ведет свои закованные в бронзу племена за добычей войны. Когда в Ливии воцарился было мир, он был верен [нам] и оставался таким целых десять лет… (Теперь он видел), что некогда бесчисленные войска, враждебные ему, сократились вдвое, в то время как чума, его союзник в войне, не затронула злобные племена. Но он все еще опасался и принимал предосторожности, чтобы не подцепить злую заразу в разоренных землях (это и дало основание Болговым выдвинуть озвученное выше положение о роли чумы в отсрочке восстания. – Е.С.). Когда чума прошла, его страсть к войне начала разгораться, и он повел свои проклятые племена на войну. Он отправил гонцов в самые отдаленные пустынные районы истомленной жаждой Ливии… и отдал распоряжения местным обитателям… И вот эти дикие племена разлились по Ливийскому государству. Распоясавшиеся разбойники повсюду начали опустошать нашу землю, разорять наши хозяйства, жечь наши дома и, горящие сами, поджигали наши города».

Соломон с племянниками вышел против Анталы и занял позицию близ города Тебесты, в 6 днях пути от Карфагена, у местечка Киллиум (Циллиум). Прокопий и Корипп дают разную информацию по поводу происшедшего затем, порой прекрасно дополняя, порой противореча друг другу. По Кориппу, кроме племянников, при Соломоне находились вождь союзных ему мастраков Куцина (некогда, как помнит читатель, воевавший с византийцами) и Пелагий, бывший командующий в Триполисе, также приведший мавров, но, как пишет Корипп (пер. с англ. – Е.С.), «однако привел он не тот отряд, какой было б нужно, ибо он привел с собой на войну племя мекалов. Не ведая об их предательстве, он даже взял под свою команду лживых ифураков. Фортуна, твое намерение всегда неясно, когда ты угрожаешь нам. Увы, несчастный Соломон, зачем тебе понадобилось присоединять эти силы к твоим [отрядам]? Но тот, кто попался на крючок несчастливой судьбы, всегда совершает ошибки. Никто не может избежать рока, преследующего его». Прокопий таких подробностей не сообщает; зато ввиду врага Соломон решается на переговоры, обернувшиеся для византийцев стыдом: «Испугавшись большого числа варваров, он послал к предводителям левафов, упрекая их в том, что, несмотря на заключенный с римлянами мирный договор, они теперь с оружием в руках идут против них, и, требуя закрепления мира, обещал поклясться самыми страшными клятвами, что простит и забудет все совершенное ими. Издеваясь над его словами, варвары сказали, что, по всей видимости, он будет клясться на христианском Писании, которое обычно называют Евангелием. Так вот, поскольку Сергий, поклявшись им, затем перебил поверивших ему, им хочется самим вступить в сражение и испытать, какую силу имеет это Писание против клятвопреступников, чтобы, твердо уверовав в него, таким уже образом заключить договор. Услышав такой ответ, Соломон стал все готовить к бою».

Роковой для византийского командующего исход битвы Прокопий и Корипп объясняют по-разному: согласно первому, незадолго до боя в какой-то стычке Соломон захватил много добычи и отказался делиться с воинами, по крайней мере, до окончания войны, чем достиг того, что, когда оказалось надо сражаться, византийцы устроили форменную забастовку – «когда же варвары… всем войском устремились в бой, одни из римлян отказывались сражаться, а другие шли в бой без воодушевления», а потом и вовсе побежали. «Соломон же и немногие вместе с ним некоторое время выдерживали натиск неприятеля, но потом, ввиду чрезмерной силы одолевавших их врагов, поспешно обратились в бегство и попали в протекающий здесь бурный поток. В это время у коня Соломона подкосились ноги, он упал, и сам Соломон тоже свалился на землю. Его копьеносцы быстро подхватили его на руки и посадили на коня. Но так как Соломон от боли из-за всего случившегося не мог держать поводья, то варвары, догнав, напали на него и убили; вместе с ним погибли много его копьеносцев. Таков был конец жизни Соломона» (весна 544 г.). Соломон-младший попал в плен, но выдал себя за раба и тем спасся; Прокопий подробно рассказывает о его неблагодарности, когда он попросил своего знакомого, врача Пегасия из Лариба, выкупить его у мавров. Тот сделал это, Соломон, очутившись за стенами Лариба, нахально открыл маврам свое происхождение, так что те в досаде пошли на приступ, но город взять не смогли, удовлетворившись выкупом с горожан, также не рассчитывавших перенести осаду, а потом, когда Пегасий упрекнул его за какую-то несправедливость, убил своего спасителя, и ничего ему за это от базилевса не было; более того, ему выдали охранный лист, где было прописано, что он убил злодея. Но мы немного отошли от темы боя.

Корипп приписывает поражение Соломона коварству Гунтариха (пер. с англ. – Е.С.): «Лишенный страха и уверенный в своих силах, наш командующий встретил врагов в середине леса и атаковал их. И он одолел бы неприятеля, ибо их отступавшие ряды уже повернулись [к нему] спинами в своем страхе. Он сам, горяч до победы, скакал в гуще врагов и гнал их разгромленные отряды, и тут внезапно обнадеживающее предприятие обернулось крахом. Фортуна отвернула свой лик, и Лахесис оборвала свою нить. Раненая Победа взмахнула крыльями и улетела. В тот миг зловещая судьба нашла себе помощника. Гунтарих, наше проклятие, внес ужас в наши ряды и смог опрокинуть римскую армию целиком. И не угрожающая Фортуна, не враг, не горький гонящий страх ошеломили нашу разбитую армию, но тот единственный негодяй, кто намеренно повернул [свой отряд], двинул свои знамена и притворился, что начал бегство. Когда главные силы увидели его, бегущего в притворном испуге, они последовали за ним, оставив своего полководца на поле боя, бьющегося посреди рвов. Эта суровая судьба тут же обновила неистовство и силу врага; а нашим людям она дала смерть, страх и постыдное бегство, почти всегда приводящее к гибели людей бесславной смертью. Ожесточенный враг преследовал их в ярости, более храбрый теперь, с примкнутыми щитами и часто выставленными копьями. И пока паника нарастала, грудь Соломона, увы, была пронзена безжалостной сталью, и он претерпел смерть, которой не заслужил. Тогда даже просто вид порядка исчез. Так как ярость битвы овладела людьми [врага], ни один воин не остался верен своему делу, и все объединенное войско побежало скорее грабить, хотя бой еще продолжался. Тогда печальные пахари заплакали, видя, как налетевший враг распрягает и уводит их волов, и все дома уничтожены со всем, что находилось в них. Бедняки были не одиноки в своем несчастье, ибо оно вместе с ними накрыло и богатых. Тогда, после падения власти Соломона, пришла свобода грабить, и никакая часть страны не была избавлена от этой злой войны. Разбойники в своей бешеной ярости повсюду жгли города и поля. Но урожай и деревья сгинули не только в этом пламени, но все, что уцелело, пожрал скот. Вся Африка была растоптана вождями мавров».

Прибавив к этому ранее высказанный Кориппом намек об измене союзных Соломону племен, получаем такую вот версию событий. Насколько она верна? Понятно, что Корипп, известный льстец и прихвостень правительства, мог сгладить момент скупости Соломона, приведший к такому концу, но не в этом суть. Вопрос в Гунтарихе. С одной стороны, поскольку будущий узурпатор для Кориппа – персонаж явно отрицательный, он вполне, ради красного словца и для пущей интриги, мог приписать ему измену уже тогда, с другой, как пишут Болговы применительно к иному сюжету, он, «как африканец, мог иметь информацию, недоступную для Прокопия», поэтому у нас нет каких-то особых оснований не доверять ему. Единственное, что настораживает, – это то, что Гунтарих не обрел каких бы то ни было сиюминутных выгод от поражения Соломона; более того, в разворачивающихся следом событиях он вообще пока выпадает из поля зрения обоих наших информаторов ровно на целых два года (до весны 546 г.), следовательно, он пока в разыгрывающейся партии – фигура неактивная. Впрочем, вполне можно допустить, что Корипп прав, упоминая сам факт, – просто, что Гунтарих обратился в бегство, повлекшее поражение всего Соломонова войска, не лелея пока никаких далеко идущих планов[60]. О масштабе же поражения говорит тот факт, что маврусии захватили знамена войска Соломона (позднее отбитые у них Троглитой).

После разгрома Соломона сложилась следующая картина: левафы, взяв дань с Лариба, вернулись по своим становищам, а Антала продолжил борьбу против Сергия, ставшего по воле Юстиниана правителем Ливии. Сергий настолько восстановил против себя всех византийских полководцев, что те отказались ему подчиняться и выполнять его глупые распоряжения, и в первую очередь – Иоанн, сын Сисиниола, по характеристике Прокопия, «выдающийся знаток военного дела и исключительно прославленный своими подвигами». А положение становилось все критичнее – мало того что Антала мобилизовал многие племена, к нему из Мавритании прибыл со своими ветеранами, вандалами и ливийцами Стоцза, дождавшийся благоприятного момента. Прокопий пишет, что он был вызван Анталой. Корипп обрисовывает характер взаимоотношений обоих вождей следующим образом (пер. с англ. – Е.С.): «И изменник Стоцза снова пошел в бой, признав Анталу своим господином. Став тираном, [Стоцза] взял себе право всюду разъезжать и грабить все, что ему захочется, во владениях своего мавританского хозяина». Хочется остановиться на этом моменте чуть подробнее. Ссылаясь на Прокопия (и как бы вразрез со свидетельством Кориппа), З.В. Удальцова полагает, что Стоцза вновь возглавил восстание. Так же считает и К.Ф. Штепа: «Весной 545 г. к Антале примкнул Стоца, неожиданно появившийся из Мавритании с незначительным отрядом вандалов и других участников своего первого восстания. С этого времени Стоца действует не только в полном контакте, но и совместно с Анталой, возглавляя все движение. Именно его участие и руководство сообщили действиям мавров такую силу и последовательность, какой они никогда не имели раньше».

И по здравом размышлении нельзя не согласиться, что советские исследователи правы, а Корипп опять угодливо слукавил, принизив роль мятежного воина до пособника вождя варваров, и не потому, что так хочется пишущему эти строки социалисту: действительно, последующие факты подтверждают разрастание восстания именно благодаря поддержке взбунтовавшихся византийских войск – они явно сделали это под влиянием Стоцзы. Тот же Корипп свидетельствует устами трибуна Цецилида (прямо продолжаем предыдущую цитату, пер. с англ. – Е.С.): «Нет мне радости вспоминать [даже одно] имя невыразимого тирана. Вы можете видеть, как ошеломляющее горе пронизывает меня до мозга костей и заставляет меня содрогаться. Рассудок мой мятется, и я едва могу собраться, чтобы вспомнить большое число погибших командиров, припомнить беды мои и товарищей. Взбунтовавшиеся войска заставили наших испуганных воинов сдать знамена предателям», – разумеется, речь идет об очередном переходе византийских воинов на сторону Стоцзы. Другим доказательством послужит история с Гадруметом, о чем – несколько позже.

Берберы в цепях. Мозаика из Мавритании

Правда, нельзя не отметить факт обращения Анталы с посланием к Юстиниану, сохраненным (или сочиненным) Прокопием: «Никогда не стану я отрицать, что являюсь слугой твоей царственности, да и маврусии, во время мира испытавшие со стороны Соломона безбожное отношение, подняли оружие, можно сказать, принуждаемые к этому, против своей воли, и подняли его не против тебя, но защищаясь от врага, и особенно верно это по отношению ко мне. Он не только решил отнять у меня выдачу хлеба, которую задолго до этого назначил мне Велизарий и ты сам пожаловал ее мне, но он казнил моего брата, не имея никакого обвинения, которое бы мог на него возвести. Теперь мы отмщены: наш обидчик получил наказание. Если тебе угодно, чтобы маврусии служили твоей царственности, выполняли все, как они привыкли делать в прежнее время, то удали отсюда Сергия, племянника Соломона, вели ему вернуться к тебе и пошли в Ливию другого военачальника. У тебя нет недостатка в людях разумных и во всех отношениях более достойных, чем Сергий. Пока он командует твоим войском, не будет мира между римлянами и маврусиями».

Естественно, из упрямства и ложно толкуемой гордости (разве можно послушаться варвара и в чем-то ему уступить???) Юстиниан его не послушал, да и Сергий, как помнит читатель, был у царственной четы в фаворе[61]. Возможно, его несколько образумила своеобразная «забастовка» африканских византийских полководцев во главе с Иоанном, сыном Сисиниола, направленная против Сергия (полагаем, при дворе было достаточно «доброжелателей», чтобы довести эти сведения до царственных ушей), о чем пишет Прокопий: «Ибо по его (Сергия. – Е.С.) вине, особенно после того как Соломон погиб так, как я об этом рассказал, ни один военачальник, ни один солдат не желал подвергнуть себя опасностям войны. Упорнее же всех из ненависти к нему отказывался сражаться Иоанн, сын Сисиниола – до тех пор пока в Ливию не прибыл Ареовинд»[62] (Ариобинд; о нем – позже, однако и принятое базилевсом решение о его посылке оказалось половинчатым и привело лишь к двоевластию и еще более горьким последствиям). Однако Иоанну, сыну Сисиниола, еще до его прибытия пришлось открыть боевые действия против повстанцев и берберов, «учитывая усиленные просьбы ливийцев», ибо вся Бизацена буквально горела.

Первым делом был потерян один из важнейших приморских городов – Гадрумет (Адрамет, при византийцах – Юстинианополь, ныне – Сус (Сусс) в Тунисе), и вот при каких обстоятельствах (благо в нашем распоряжении – вновь два рассказа). Согласно Прокопию, подвигнутый просьбами местного населения, Иоанн начал кампанию против бунтовщиков и, как главнокомандующий, вызвал к себе прочих военачальников со вверенными им силами, назначив сборный пункт в Менефессе, что в Бизацене, поручив организовать этот сбор фракийцу Гимерию (Гимеру) – начальнику всех войск Бизацены. Узнав, однако, что в назначенном им пункте стал лагерем враг, главнокомандующий предписал Гимерию прибыть на соединение с ним в другое место; послание, однако, до подчиненного не дошло, и он со всем своим войском напоролся на повстанцев. Характерно, что из всего правительственного бизаценского воинства лишь некий Севериан, сын Азиатика, и с ним еще порядка 50 человек оказали им непродолжительное сопротивление, после чего сдались. Прокопий делает весьма ценное замечание: «Маврусии не убили ни его, ни кого-либо из его воинов, но, взяв их всех живыми в плен, Гимерия держали под стражей, его же солдат передали Стоце, так как все они дружно заявили им, что с большой охотой будут сражаться против римлян», и далее повествует о том, как был взят Гадрумет: «Они грозили убить Гимерия, если он не выполнит их приказ. Приказание же их состояло в том, чтобы он каким бы то ни было способом дал им возможность захватить приморский город Гадрумет и, когда он заверил их, что согласен сделать это, они вместе с ним пошли к Гадрумету. Оказавшись близ города, они выслали немного вперед Гимерия с несколькими солдатами Стоцы; для вида они вели с собой связанных маврусиев. Остальные следовали позади. Они велели ему сказать страже городских ворот, что будто бы войско базилевса одержало решительную победу, что Иоанн вот-вот придет с неисчислимым количеством взятых в плен маврусиев, а когда таким образом им откроют ворота, он вместе с теми, которые его сопровождали, должен войти внутрь укреплений. Гимерий так и сделал. Обманутые таким образом жители Гадрумета – ибо они не могли не поверить архонту всех войск в Бизакии – открыли ворота и приняли врагов. Тогда проникшие в город вместе с Гимерием, обнажив мечи, не дали поставленным тут стражникам закрыть ворота, но тотчас же приняли в город все войско маврусиев. Разграбив его и оставив там небольшой отряд для охраны, варвары удалились оттуда. Несколько римлян из тех, кто был взят в плен, бежали и пришли в Карфаген; в числе их были Севериан и Гимерий (позже участвовал в войне с готами в Италии. – Е.С.). Желавшим бежать от маврусиев это было сделать нетрудно, но многие из них вполне добровольно остались со Стоцей». Подчеркнем в свидетельствах историка факт добровольного и массового присоединения византийских воинов к восставшим; вряд ли это было бы возможно, если б среди тех не было харизматичного Стоцзы.

Вергилий с музами Клио и Мельпоменой. Мозаика из Гадрумета

Корипп предлагает свою версию развития событий, более насыщенную драматическими подробностями, отсутствующими у Прокопия (например, письмо Иоанна объявляется подложным, рассказывается о крепости Цебар и т. д.; речь ведет все тот же уже упомянутый нами ранее рассказчик трибун Либерат Цецилид, пер. с англ. – Е.С.): «Полководец Гимер, защитник нашего осажденного города[63], оборонял со своими воинами его стены и высокие башни. Предательство заставило некоторых из его людей покинуть цитадель и перейти на службу к маврам. От имени главнокомандующего было написано письмо – правдоподобное, но содержащее, на самом деле, ложное известие, и отослано из столичного города[64]. Воин, этот новый Синон[65], вошел и объявил, что оно прислано от Иоанна. Мы прочитали послание, сочиненное тираном, веря, что оно от нашего главнокомандующего. В своем сообщении, высоко оценивая деятельность нашего полководца, он настоятельно требовал, чтобы мы выступили, встретились с ним на открытой равнине, дабы разрушить обильно возводимые маврами укрепления. Смутившись, командиры были обмануты, и мы отдали приказ выдвигать наши знамена. Быстрее тихого ветра наш командующий выехал и повел кавалерию сквозь сумрак ночи, чтобы присоединить свои знамена к союзническим так быстро, насколько возможно. Даже [простые] воины переживали, что они действуют слишком медлительно. Подлейший Синон отправился впереди них, чтобы подготовить своих людей и их предательские [действия]. И вот, когда зловещий Феб заставил своих яростных коней подняться из холодных вод, их предательство стало явным. Тогда, увы, бедные глупцы, мы увидели знамена тирана, приближающиеся к нашим, и увидели диких мавров, бешено скачущих по равнине. Мы отступили в страхе, ибо кто мог противостоять им? Антала и разъяренный Стоцза гнали наши испуганные части по полю. Не было пути к спасению. Плотные ряды врагов теснили и окружали наших обезумевших от страха людей. Смерть стояла у них перед глазами, и жестокая Фортуна отказала им в помощи. О, если хотя бы мертвые могли полечь посреди того поля с честью, если б только недостойный стыд оставался вдали от нашей армии! Но так случилось, что многие храбрые кони были принуждены скакать в бегстве через широкую равнину. Их копыта вторили пульсирующему сигналу рога, и дикий враг смял наших воинов, спустившись на них с гор. [Крепость] Цебар главенствовала [с] небольшим гарнизоном над равниной, и к ней-то наши несчастные разбитые войска и поворотили коней. В этой-то крепости и укрылась кавалерия вместе с разочарованными командирами, среди которых был и сам командующий. Мы не заботились о том, чтоб забаррикадировать ворота, но вместо этого держали наших лошадей в безопасности внутри, а сами образовали периметр для действия в пешем строю. Так мы отбили наступление врага на стены. Тогда, собрав множество людей, два тирана обрушились на нас. [Сначала] шла когорта лагуатанов, а за ними следовали наффуры, блистая оружием. В тот момент Стоцза, полагая, что он сможет положить конец жестокой битве, влетел с обнаженным мечом меж [наших] рядов, словно яростная молния. Коварно направил он мавританских тварей прочь с поля боя и укротил их ярость, которую они выражали криками, полными коварства и злобы. Они отъехали, но двуличный негодяй, симулирующий мирные намерения, встал на высокий холм и привлек колышащиеся сердца наших людей хитрыми словами. В одно и то же время он предсказывал гражданскую войну и убеждал и поощрял их принять в ней участие. Казалось, он присутствует везде – то угрожает, то убеждает. Охваченные ужасом, люди сложили оружие, быстро побежали к коленям тирана и приветствовали его дружественными словами. Теперь командиры не могли обеспечить им спасение… Мы просили прощения; его тут же нам даровали. Мы заставили врагов поклясться их жизнями. Они так и сделали. Под давлением мы притворились, что будем служить негодным тиранам, и город Юстиниана[66] был сдан жестоким маврам, и судьба его была неопределенной. Впоследствии мне представилась возможность повлиять моими словами на рассудок некоторых из товарищей. Матурий тоже был преисполнен разумного совета, и мы с ним решили направить их заблудшие души к нашим знаменам. Итак, люди согласились покинуть этот проклятый лагерь и попытаться бежать маленькими группками. Меня спасла дружественная тьма ночи, испуганного, в сопровождении небольшого отряда. Наконец, я добрался до дома и увидел мою жену. Матурий тоже бежал, покинув вызывающего омерзение врага. Некоторые воины также последовали за ним, но те, которые пожелали – остались. Что же касается города Юстиниана, он оказался открыт для ночного нападения. Некий дружественный [нам] житель, будучи не в силах выносить иго жестокого тирана, открыл ворота, совершив полную долга измену[67]. Так знамена города вновь взвились на его стенах, но никто уже не осмеливался более собрать войско и вывести на открытую равнину, чтобы испытать силу врага. Не хотел наш командующий и доверять нашим союзникам, до тех пор пока был жив негодяй Стоцза».

И там, где прекращает свой рассказ Корипп, вновь вступает Прокопий, подробно рассказывая об этом самом «дружественном жителе», которым оказался священник Павел. Вкратце рассказ Прокопия таков: этот Павел, начальствовавший над богадельней, сговорившись с «видными гражданами» и, очевидно, получив от них немалые деньги на путевые расходы, отправился в Карфаген в надежде привести правительственное войско, которое толстосумы должны были постараться впустить. Ночью Павла на веревках спустили со стены, он «за большие деньги» нанял рыбачью лодку, доставившую его в Карфаген, где он попал на прием к Сергию и изложил дело, однако «это предложение совершенно не понравилось Сергию, поскольку у него самого в Карфагене было небольшое войско». В итоге Павел получил всего 80 человек, но хитрый поп «придумал следующее. Собрав огромное число кораблей и транспортных судов, он посадил на них множество моряков и других ливийцев, надев на них платье, которое обыкновенно носят римские солдаты. Поднявшись всем этим флотом, он как можно быстрее поплыл прямо в Гадрумету». Там он откровенно солгал своим сообщникам, что привел целое войско под командой племянника Юстиниана Германа, и те, обнадежившись, ночью впустили поповское воинство, сумевшее, однако, устроить избиение небольшого повстанческого гарнизона, а равно, надо полагать, и сочувствующих. Так город ненадолго был возвращен под власть Юстиниана. Открывшаяся правда подвигла временно отступивших повстанцев вернуться, многие богачи были перебиты, кто смог – бежал на Сицилию и в Константинополь (среди них – Павел), Гадруметом вновь овладели восставшие. Теперь мы имеем ясное свидетельство Прокопия о том, что Стоцза стал главой восстания, подкрепленное объяснениями историка: «Маврусии, так как никто против них не выступал, еще более безбоязненно грабили и тащили все; с ними был и Стоца, уже достигший власти. Дело в том, что за ним следовало много римских солдат; одни из них пришли как перебежчики, другие с самого начала были им взяты в плен и по доброй воле остались у него». «Между тем Иоанн, который пользовался еще некоторым уважением у маврусиев, находясь с Сергием в крайне враждебных отношениях, не предпринимал ничего».

Вот тогда в Африку прибыл сенатор Ареовинд – очередное протеже Юстиниана (муж племянницы базилевса Прейекты, сопровождавшей мужа в этом походе), человек, по отзыву Прокопия, в военном деле неопытный. Может, именно поэтому он привез с собой целый штаб – эпарха Афанасия и перешедших на сторону Византии персидских полководцев армянского происхождения – Артабана и Иоанна, сыновей Иоанна Аршакида. Очередной ошибкой Юстиниана стало то, что он велел Ареовинду разделить с Сергием и полномочия, и войска; Сергию было приказано действовать против восставших в Нумидии (Штепа полагает, что против Йауды), Ареовинду – в Бизацене. Уж на что Корипп – человек верноподданный, но и он не удержался от того, чтоб не раскритиковать создавшееся положение (пер. с англ. – Е.С.): «Лучше б этот бездельник Ареовинд никогда не увидел бы финикийских алтарей[68], ибо с его прибытием Африку постигло еще большее несчастье, и, зажатая меж двух предводителей, она претерпевала дальнейшую бойню и жестокое опустошение. Однажды установившаяся власть не имеет достаточно мудрости, чтобы вынести равного партнера… Ревность и смешение разделило воли наших соперничающих [полководцев], и каждый презирал равного и оставался с ним в натянутых отношениях. Государство распалось на две фракции, и каждая имела своего лидера. Один из этих [двоих] мог гордо считать себя первым в державе, но другой отказывался быть вторым. Африка лежала обнаженной варварским грабежом и плакала». Далее этого, впрочем, Корипп не идет, не вдаваясь в подробности и не желая «срамить» имперских полководцев. Ну да у нас зато есть Прокопий, редко отказывающий себе в этом удовольствии. Тем более что бездарные византийские правители вполне это заслужили: ведь идиотизм (по-другому не назовешь) Сергия отозвался, в первую очередь, гибелью Иоанна, сына Сисиниола, и многих его людей в битве при Сикке Венерии. Но обо всем по порядку.

Антала и Стоцза расположились у города Сикка Венерия, в трех днях пути от Карфагена. Ареовинд решил покончить с восставшими одним ударом, для чего послал против них Иоанна и попросил Сергия усилить его своими войсками, однако тот проигнорировал и послания Ареовинда, и в целом пользу дела, и не тронулся с места, так что в итоге Иоанн вышел на бой, располагая незначительным количеством людей против «неисчислимых» мятежников. Сообщение Прокопия довольно небольшое, кроме того, он несколько увлекся романтическим описанием рокового противоборства вождей, что как-то упустил из внимания и стратегию с тактикой, и исход боя. Корипп в этом отношении более интересен, так как фактически говорит о двух последовательных сражениях. В первом воины Иоанна, которых Корипп называет вандалами, потерпели поражение (пер. с англ. – Е.С.): «Вандалы по приказу своих командиров и доблестного Иоанна атаковали дикого врага, хотя тот и превосходил их в численности. [Вандалы] были разбиты, причем своей собственной мстительной партизанской тактикой». Весьма интересный момент использования в правительственных войсках побежденных вандалов – об этом не раз упоминалось ранее, но тогда вандалы служили Юстиниану за пределами Африки, а тут вот так византийцы рискнули – тем более что их соплеменники находились в войске Стоцзы (и это известно наверняка), могли бы быть осложнения, однако не доверять Кориппу мы не имеем права, тем паче что он подчеркивает, что фактически вандалы Иоанна были разбиты соплеменниками. После этого начался второй бой: «Однако же командовавший ими Иоанн снова воздвиг свои знамена и поскакал навстречу смерти на плотные ряды противника».

И Прокопий, и Корипп подчеркивают какую-то фатальную решимость противников, Иоанна и Стоцзы, приведшую их к роковой схватке. Поэт пишет (пер. с англ. – Е.С.): «(Иоанн) полагался на свою собственную доблесть и, ведя в бой своих командиров, не боялся сцепиться с могучим чудовищным врагом, стоящим перед ним. Любовь, которую он отдал своей стране, выказывала презрение к ранам, которые могли причинить суровую смерть. Когда он увидел быстрое приближение своего дикого врага, он не побоялся стать лицом к лицу со смертью… (Он сказал:) “Я только желаю, чтобы эта тварь Стоцза был сейчас передо мной, вызвал меня на поединок, и Фортуна предала б его мне! Или пусть обе наших груди будут рассечены взаимными ударами, и Фортуна похитит нас обоих, или же пусть мое жестокое копье пронзит тело тирана смертельной раной. И пусть я даже паду, если таков предназначенный мне рок, зато государство будет спасено от позора гражданской войны”».

Прокопий пишет: «У него (Иоанна. – Е.С.) со Стоцей была вечная исключительная ненависть друг к другу, и каждый из них молился о том, чтобы закончить дни своей жизни лишь после того, как один убьет другого». Далее он сразу переходит к рассказу о поединке (который, однако же, как увидит читатель, можно назвать таковым с большой натяжкой – впрочем, в разные эпохи было много причудливых случаев в подобных обстоятельствах, далеких от канонов благородства), однако мы вновь вернемся к версии Кориппа, более насыщенной деталями, хотя и менее прозаической, – но, по крайней мере, из нее явно виден ход боя, описание которого практически отсутствует у Кесарийского (отметим, что Корипп «безвылазно» почти до конца жизни проживает в Африке, в то время как Прокопий в данное время воюет в Италии): разбитые мавры бегут, но подкрепление, введенное Стоцзой, меняет положение дел и в итоге приводит к победе восставших (пер. с англ. – Е.С.): «Битва началась с потока крылатых стрел, и вонючие тела наших врагов были пронзены нашей крылатой сталью. Вражеское войско попятилось и повернуло своих коней, [двигаясь] через реку. Наш командующий последовал за ними и проворно пересек реку с отрядом тяжеловооруженных воинов. Не боясь ни опасности, ни смерти, он выбрал курс, с которого уже не вернулся, и атаковал врага. Он был как неистовый хищный лев, который терзает стада и свирепых быков. Одну жертву он обращает в бегство, другую убивает, и испуганное стадо рассеивается по всем направлениям, ибо и пастыри его бежали. Лев ярится на широких полях, зубы его окровавлены, он заламывает и жует свою добычу. Так наш храбрый полководец Иоанн храбро смешал ряды массилов, устилая равнину их телами. Когорта следом за ним делала то же, тесня бегущие колонны врагов и рубя их мечами. Подобно яростному огню молнии, наш командующий несся со своими товарищами по равнине и в возбуждении победы гнал убегавших мавров, словно [дичь] на охоте. Руки его разгорячились и покрылись кровью, и воин держал в своей деснице красный меч – и воина, и полководца. Но как печален, как ужасен был его злой жребий! О, тяжкое несчастье! Враги терпели поражение, и римская кавалерия растекалась своими подразделениями повсюду по полю, рубя их в час победы. Но внезапно этот безжалостный негодяй Стоцза привел свои знамена в движение и показался посреди расположенной рядом долины. С ним ехали Гермоген, [оказавшийся] неблагодарным Римской державе, и Тавр. Отряд римлян – но не наших! – следовал за этими бунтовщиками, и вновь гражданская война обрекла нас обрушить друг на друга оружие с печально схожим уменьем. Родственные груди были атакованы, и тела рубили родственные руки».

Теперь мы приступаем к финалу – единоборству полководцев. Прокопий кратко повествует: «И вот, когда сражение вот-вот должно было перейти в рукопашный бой, оба они, выехав из рядов войска, устремились друг на друга. В то время как Стоца еще подъезжал к нему на лошади, Иоанн, натянув лук, поразил его стрелой в правую сторону паха, и Стоца, получив смертельную рану, тут же рухнул; но он еще не умер, и ему было суждено прожить еще некоторое время после этого ранения. Тотчас же к нему бросились все те, кто следовал за ним, а также войско маврусиев; они положили Стоцу, еще живого, под дерево, а сами с большим воодушевлением обрушились на Иоанна и римлян, и так как численностью они намного превосходили тех, то без особого труда обратили их в бегство. Говорят, что Иоанн сказал тогда, что ему приятно будет теперь умереть, так как желание его относительно Стоцы исполнилось. Было там место, которое шло уступами; здесь его конь, оступившись, сбросил его. Когда он вновь пытался вскочить на коня, враги захватили и убили его, человека великой славы и доблести. Узнав об этом, Стоца испустил дух, сказав, что теперь он умирает с чувством полного удовлетворения».

Конные и пешие византийские воины на пиксиде VI в. из музея Санса

Корипп же не только описывает этот поединок, но и катастрофическое поражение византийцев (пер. с англ. – Е.С.): «Великодушный Иоанн первым опознал знамена Стоцзы, и отважно выступил против них с натянутым луком [в руках]. Но его спутники оставили его, будучи не в силах даже видеть сумасшедшего предателя[69]. Иоанн же наложил стрелу на тетиву и, натянув лук со всей силы, выпустил ее. Стрела пронзила ногу крепкого военачальника, задела кость предводителя дикарей и достигла нежного костного мозга. Перья ее погрузились в плоть и окрасились кровью. Полилась кровь и запятнала его роскошные одежды, и Стоцза, пронзенный и одолеваемый смертельной раной, [желая] бежать, поднял лошадь на дыбы. Умирая, он упал [с коня], его товарищи подняли его и положили в тени густой листвы дерева[70]. Победитель же поединка, оглянувшись, увидел, что его собственные товарищи бегут с поля боя, и ошеломляющее горе огнем охватило его суровое тело. Преисполненный печали и оплакивающий катастрофу, происходившую на его глазах, он кричал им вслед: «От кого вы бежите, товарищи? Победа ваша, сограждане! Теперь Стоцза, пронзенный моей стрелой, покинул бой и лежит, распростершись на земле. Поверните же свои знамена! Куда вы бежите? Куда ведет вас ваша скорбная судьба? Увы, римская доблесть, ты погибаешь!» Так он упрекал полки, испуганные выпавшей на их долю, как им казалось, судьбой, но никто не повернул назад. Мощь мавров преследовала их, и бесчисленные тысячи затоптали их в этом ужасе. Посреди полей протекала река с песчаными берегами, служившая границей соседних земель. В нее ворвалась бегущая армия и, в страхе смерти, рассыпалась по ее берегам и водостокам. Всех их ожидала прискорбная гибель. Увы, бедные создания, толкавшие своих товарищей от страха, наведенного маврами! Давка многих нанизала на оружие своих же падающих товарищей, и они пронзали свои груди своими же пиками. Храбрая лошадь, оказываясь поверх своего хозяина в грохоте падения, сокрушала его своим неимоверным весом. И так жалкие войска и их битые командиры погибали вместе, и в тот самый миг Иоанн, наш полководец, был взят от нас и пал благословенной смертью. [Ему не пришлось] вынести на себе высокомерия вражеского хозяина, как многим, или бояться, как пленнику, меча пленившего его. Что же касается Мартирия, он лишь с большим трудом мог попытаться бежать. Он бросился вперед с маленьким отрядом, чтоб встретить смерть перед лицом врага, но Фортуна благословила их храбрость спасением и избавлением от грубой смерти». Прокопий только добавляет, что в том же бою пал Иоанн, брат Артабана, совершив героические подвиги.

Итак, Стоцза умер от смертельной раны, полученной в поединке с вражеским полководцем, и приведенный выше рассказ Прокопия, хоть и краткий, рисует перед нами смерть человека, мужественного до конца. Иначе он и не мог бы умереть. Кориппа не хотелось бы даже и цитировать, хотя, при всем его верноподданическом льстивом задоре, нельзя не оценить важности для нас его поэмы как исторического источника. Но место, в котором он описывает смерть Стоцзы, просто липкое и мерзкое, отнюдь не красящее автора: «В то же самое время, пока душа расставалась с его телом, Стоцза свершал свой последний плач. Свирепый воин раскаялся в поднятых им восстаниях. Он дышал со стоном и, печалясь, предавал себя очищению: “Какое мрачное удовольствие находил я в войне? Почему, несчастный в своей власти, был я столь неблагодарен и неверен господину нашей державы? Теперь я раскаиваюсь во всем этом, жестокая смерть, ибо ты уже тащишь меня, непутевого. Я перенесу наказание, нечестивая смерть, которое я заслужил. Катилина[71], преследуемый фуриями, здесь, чтоб сопроводить меня в моей ярости. Сейчас я вижу разверзшийся Тартар, огненные шары и грозящее пламя. Вот что принесли мне эти войны в воздаяние за предательство вместе с приговором суровой смерти. Пусть латинские повстанцы скорбят и берегутся этого наказания и пусть отныне будут верны государству и его господину”. Так он сказал, и нечестивая смерть вырвала его несчастную душу”» (конец 545 г.). Впрочем, действительность опровергла старательного пиита-пропагандиста: повстанцы явно не послушали «последнего совета Стоцзы» от Кориппа – после гибели Стоцзы его сподвижник Иоанн еще некоторое время успешно возглавлял восставших. Беда была в другом – восстание лишилось талантливого полководца, стратега, испытанного годами боев, пламенного оратора, способного вести за собой массы. Дальнейшие события покажут, что, увы, для дела повстанцев эта потеря окажется невосполнимой. Как торжествует Корипп (пер. с англ. – Е.С.): «Когда Стоцза умер, его последователей и охватило великое горе, а доблесть римлян начала укрепляться, и наша армия еще раз направилась на поле битвы».

Правда, Юстиниан извлек наконец урок из всего произошедшего и отозвал Сергия в Константинополь (далее тот отбыл в Италию, где ничем особо себя не проявил), сделав Ареовинда единоличным правителем провинции. Однако умиротворения не настало – восставшие не были побеждены, зато проявил себя Гунтарих (Гонтарис). Нашим главным информатором по его истории станет Прокопий – Корипп посвящает ему лишь два небольших фрагмента – чуть больше десяти предложений каждый, бранно характеризуя его (пер. с англ. – Е.С.): «Упрямый негодяй, это бунтующее проклятье и глупый подлец, прелюбодей, вор, убийца, разбойник и вонючий разжигатель войны». Но надо отдать ему должное: Гунтарих довольно умело воспользовался моментом и для варвара весьма достойно продержался какое-то время в той сложнейшей дипломатической борьбе, оказавшейся не под силу даже некоторым византийским умам. Более того – он умудрился консолидировать практически все антивизантийские силы и обратить их в свою пользу. Ну, а постигший его скорый и кровавый конец лишний раз доказывает всем нам, что «никто в этом мире не совершенен».

Итак, в описываемое время (начало 546 г.) он был дуксом Нумидии и, пребывая там, начал подстрекать местные племена напасть на Карфаген. Во главе их стояли уже давно известные читателю вожди – Йауда и Куцина (в очередной раз сменивший свою политическую ориентацию). Они объединили свои орды с бизаценским войском Анталы, и к ним также присоединился Иоанн – предводитель повстанцев, преемник Стоцзы. Ареовинд срочно призвал военачальников с их силами на защиту Карфагена, и вместе с прочими получил такой приказ и Гунтарих. Прибыв, он послал своего повара-мавра к Антале с предложением разделить власть. Тот с радостью согласился, «переговоры» перешли на иной уровень – теперь к Антале отправился уже копьеносец Гунтариха Улитей с предписанием придвинуть войска к Карфагену. За содействие Гунтариху, намеревавшемуся короноваться в Карфагене, Антале были обещаны власть над Бизаценой, половина сокровищ Ареовинда и отряд в 1500 византийцев – для того чтоб привести к повиновению прочих вождей мавров и держать их в страхе перед Анталой.

Византийское войско расположилось перед городом, охраняя его ворота; варвары стали неподалеку, у Децима, где некогда Велизарий разбил войско Гелимера. Стихийно византийцы вступили в схватку с маврусиями и многих порубили, но Гунтарих с упреками отозвал их.

Тем временем византийцы повели свой «контрподкоп»: Ареовинд начал тайные переговоры с Куциной и подкупом добился от него обещания, что в разгар боя он обрушится на бизаценских мавров Анталы. На свою беду византийский правитель сообщил об этом Гунтариху, и тот начал изо всех сил расстраивать этот план, уверяя, что Куцине нельзя доверять, по крайней мере, пока он не выдаст в заложники своих сыновей. Вместе с тем он через Улитея сообщил обо всем Антале, и тот решил не подавать вида. Гунтарих придумал дьявольский план – убрать Ареовинда, но как бы случайно, во время боя, чтобы потом его войско как бы само по себе провозгласило Гунтариха правителем, как наиболее способного человека. Однако назначенец императора, как человек невоенный, даже выйдя за пределы Карфагена к своему войску, никак не мог собраться на бой и день ото дня медлил. Гунтарих заподозрил его в том, что тот медлит нарочно, потому что что-то знает, и решил действовать «в открытую», разбаррикадировав вверенные его охране ворота и введя туда своих людей (сообщение Прокопия по сути своей путано – кроме изложенного нами, он добавляет, что Гунтарих даже специально подложил камни, чтоб помешать воротам закрыться, но мавров внутрь все же не допустил, опасаясь разграбления города, а сделал этот весьма рискованный маневр, для того чтоб спровоцировать Ареовинда к бегству и таким образом избавиться от него, скажем так, более мирным способом; Корипп, ничтоже сумняшеся, напротив, утверждает, что он открыл все ворота и запустил мавров, – надо полагать, чтоб пуще очернить его; интересна версия Удальцовой – о том, что Гунтарих действительно открыл ворота маврам, но те сами не решились войти внутрь, выжидая, чем закончится осуществляемый им переворот. Поэтому на этом темном моменте мы останавливаться подробно не будем). Ареовинд пытался бежать в Константинополь, но ему помешала буря. Прибывшие некогда с ним Афанасий и Артабан пробовали морально укрепить его к борьбе, но Гунтарих, не теряя времени, демагогией разложил часть войска, утверждая, что Ареовинд хочет бросить их всех на убой, а сам – вместе с Афанасием ускользнуть с богатствами из города. Вместе с тем варвар использовал давнишнюю беду византийской военной администрации – задолженность перед воинами, пообещав тут же оплатить ее из собственных средств, и призвал арестовать правящую верхушку. Началось кровавое столкновение между сторонниками Гунтариха и верными власти воинами, Ареовинд же, «впервые увидев тогда убитых (а он был непривычен к таким сценам), испугался, струсил и, не вынеся такого зрелища, бежал» и укрылся с женой и сестрой в храме, который «незадолго до того построил Соломон и, обнеся его стенами, превратил в очень сильное укрепление». Сторонники власти начали разбегаться, мятежники овладели всеми укреплениями и дворцом; Гунтарих велел Афанасию явиться, и хитрый византийский старик тут же провозгласил свою лояльность и «с помощью многих льстивых слов он внушил Гонтарису, будто и он вполне одобрял его образ действий». К Ареовинду был послан священник Репарат, чтобы уговорить его сдаться, суля неприкосновенность; Прокопий рисует весьма мерзкую картину, как трусливый и жалкий правитель сначала требовал дополнительных клятв, а потом, обрядившись в одеяние раба, с новоокрещенным младенцем и Евангелием в руках отправился к Гунтариху: «Упав перед ним на землю, он долго лежал перед ним, протягивая к нему знаки своего моления, – Священное Писание и ребенка, который был только что удостоен божественного крещения и над которым священник… клятвенно дал ему обещание неприкосновенности. Когда Гонтарис с трудом заставил его встать, Ареовинд, заклиная его всеми святынями, спросил, может ли он считать прочной свою безопасность. Гонтарис велел ему быть совершенно уверенным, что он не испытает ничего дурного и что завтра он с женой и своими богатствами уедет из Карфагена. Затем, отпустив священнослужителя Репарата, он пригласил Ареовинда и Афанасия на обед во дворец. Во время обеда он оказывал Ареовинду почести: он посадил его на первое место за столом. После обеда он не отпустил его, но заставил его заночевать одного в спальне. Туда он послал Улитея и некоторых других убить его. Хотя он [Ареовинд] рыдал и стенал, многократно взывая к их жалости и милосердию, они убили его. Афанасия же они пощадили, думаю, с презрением отнесясь к его старческому возрасту» (март 546 г.).

Голову Ареовинда Гунтарих отослал Антале. Это была плохая замена деньгам и 1500 воинам, которых Гунтарих так ему и не дал, и Антала, обидевшись и поразмыслив (а также, как пишет Прокопий, придя в ужас от нарушения Гунтарихом данных Ареовинду клятв и вполне справедливо ожидая подобного недобросовестного отношения потом и к себе), объявил себя верным Юстиниану (тем паче что формально повод к его личному восстанию был исчерпан с отозванием Сергия) и отошел от Карфагена, вызвал бежавшего на острова византийского командующего войсками Маркентия, обещая всяческую помощь и поддержку. Их базой стал Гадрумет. Вместе с тем сторонники Стоцзы, порядка 1000 человек (500 византийцев, 80 гуннов, прочие – вандалы), примкнули к Гунтариху, и тот с радостью запустил их в Карфаген. То же сделал, получив клятву неприкосновенности (и почему-то поверив ей), Артабан со своими армянами – на свою беду, Гунтарих теперь сдержал слово.

Теперь нам следует немного отвлечься от изложения событий и заняться небольшим анализом всего произошедшего. Для Прокопия и Кориппа Гунтарих – всего лишь тиран, узурпатор. Никто и не говорит, что это не так. Однако, учитывая то, что он ратовал за выплату долгов воинам (хоть это вполне мог быть демагогический прием для достижения своих целей), то, что его поддержали мятежники Стоцзы, и то, что он учинил в Карфагене террор по отношению к богатым (об этом позже), не следует ли рассматривать его как продолжателя дела Стоцзы в борьбе с режимом оккупантов? А то, что он стал править, не так уж противоестественно: не то ли замышляли и Стоцза со своими соратниками – изгнать византийцев и образовать государство по образцу вандальского? Вряд ли им мерещилась в будущем некая форма республиканского правления… Увы, мы можем, скорее, лишь поставить вопрос, нежели четко на него ответить. Конечно, некоторые советские историки просто с удовольствием видели в Гунтарихе идейного последователя Стоцзы и «борца с империализмом»; а вот З.В. Удальцова, например, вполне в духе «сталинщины», напротив, постоянно пишет о том, что он боялся народных масс, но был вынужден пойти на союз с ними и проводить угодную им политику террора, хотя сам принадлежал к привилегированной верхушке армии, воспользовавшейся расслоением массы повстанцев, чтоб возглавить движение – в своих личных честолюбивых целях, разумеется, ну и т. д., с многочисленными примерами из Прокопия, как он обхаживал византийских командиров и вандальскую знать, а предводителя восставших низов Иоанна даже на пир не пригласил, и т. д. Ну, и это все отчасти так. По крайней мере, срок правления Гунтариха был слишком уж краток, чтобы можно было сделать какие-то далекоидущие выводы, а у Прокопия есть интереснейшее место, позволяющее сделать предположение о том, что узурпатор попытался узаконить свой захват власти: «Гонтарис, выведя жену и сестру Ареовинда из укрепления, заставил их жить в некоем доме, не нанося им никакой обиды ни словом, ни делом (за что его постфактум весьма критикует З.В. Удальцова. – Е.С.); они получали от него продовольствия не меньше, чем им требовалось; он не принуждал их что-либо говорить или делать, кроме того, что заставил Прейекту написать своему дяде, что Гонтарис оказывает им большой почет и что он совершенно не повинен в убийстве ее мужа, что это преступление совершено Улитеем и что Гонтарис вовсе не одобряет его. Поступил он так по совету Пасифила, первого человека среди мятежников в Бизакии, оказавшего ему огромную помощь в захвате власти. Пасифил уверял, что, если он это сделает, базилевс выдаст за него молодую женщину и благодаря родству даст большую сумму денег в качестве приданого». Впрочем, дальнейшие действия тирана по истреблению в Карфагене всех греков (т. е. византийцев, об этом – позже) вряд ли, пожалуй, способствовали бы легитимизации власти Гунтариха в глазах Юстиниана, к тому же Прокопий в «Войне с готами», вразрез со своими же вышеприведенными словами из «Войны с вандалами», упоминает о том, что Гунтарих хотел насильно взять за себя Прейекту. Так что вопрос о характере действий узурпатора опять остается открытым.

Тем временем над головой Гунтариха стали сгущаться тучи. Прокопий сообщает, что получивший помилование от тирана Артабан решил устранить его, для чего вовлек в заговор своего племянника Григория и копьеносца Арташира. Интересную деталь добавляет Корипп, делая душой заговора Афанасия (пер. с англ. – Е.С.): «Наш милостивый отец Афанасий спас африканцев от бойни этого негодяя своим бесподобным советом. Он один оказался способен возвратить Африку к ее римской судьбе и приговорить пагубного тирана к смерти. В тот час армянин[72] послужил орудием исполнения его плана. Непоколебимо и рассудительно, как это и свойственно его годам, Афанасий убедил его убить безжалостного воина. Этот преисполненный лет отец не побоялся подвергнуться опасности ради свободы». Кроме того, упреки Анталы, приведенные Кориппом и адресованные посланцу Троглиты, позволяют предположить, что и он не был чужд заговору (пер. с англ. – Е.С.): «Честь Римской империи, не так давно порушенная, хорошо мне знакома. Пусть никто не воображает, что сможет еще раз провести Анталу. Довольно того, что это уже сделал армянин. Вы будете коварно притворяться моими друзьями? А разве я не был вашим [другом]? Разве я часто не действовал на вашей стороне, не исполнял честно ваших команд? Разве не выигрывал я битв для ваших командующих, римлянин? …Награда, какой расплатился со мной ваш армянин, преподала мне урок, ибо он, полагаясь на наши силы, оказался в состоянии сокрушить тирана Гунтариха. Я был рядом при этом вашем милостивом умиротворении. Я был не раз достоин разделить ваш триумф, и какую же заслуженную награду я имею? …Так вы отплатите своим друзьям?»

Посмотрим же, как все произошло. Гунтарих, войдя в тесный союз с Куциной, выдавшим ему в заложники сына и мать, отправил его, Артабана и повстанцев Иоанна против Анталы и его маврусиев. Войско Гунтариха стало лагерем под Гадруметом. Во время столкновения Антала отступил, а Артабан нарочно не развил успеха. Верный Гунтариху Улитей чуть его не убил, но армянин хитро оправдался, что опасался удара Маркентия, засевшего в Гадрумете, и что, мол, Гунтариху надо самому со всеми силами выступить против врага. Прокопий считает, что Артабан сначала хотел войти в Гадрумет и соединиться с верными Юстиниану силами, но затем предпочел рискнуть и устранить Гунтариха. Можно предположить, что это было для него не только делом чести, но и выгоды: по крайней мере, Ю.А. Кулаковский пишет, что «император вознаградил убийцу Гонтариса назначением магистром армии Африки, но он недолго пробыл на этом посту, имея свои виды. Он рассчитывал жениться на вдове Ареобинда и вступить в родство с домом императора, и был отозван в столицу». Что ж, молодая вдова пользовалась большим успехом (в примечании русский историк пишет: «Императрица Феодора расстроила эти планы. Артабан был женат, и жена заявила свои претензии, которые поддержала императрица. Проекта была выдана замуж за другого, а Артабан составил заговор на жизнь Юстиниана», о чем подробно поведал Прокопий в III книге «Войны с готами»).

Итак, Гунтарих согласился с доводами Артабана, однако предпринял ряд мер для обеспечения собственного тыла: «Посоветовавшись с Пасифилом, Гонтарис решил вооружить всех своих людей и, оставив охрану в Карфагене, самому стать во главе войска, двигающегося против неприятеля. Между тем ежедневно он казнил многих, на кого у него падало хоть малейшее подозрение, даже не имеющее никакого основания. Пасифилу, которого он намеревался поставить во главе охраны Карфагена, он поручил без всякого разбора перебить всех греков». Корипп патетически восклицает (пер. с англ. – Е.С.): «Какую резню, какие жестокие опасности перенесли тогда тирийцы[73]! Они полегли под тяжким клинком Гунтариха». Е.Ф. Штепа подчеркивает «революционность» деяния Гунтариха: «А эти греки были либо купцами, либо представителями православного духовенства, либо византийскими чиновниками. Жестокость Гонтария, таким образом, естественно направлена против сторонников империи». При этом тот же исследователь все же причисляет его к деятелям авантюристического толка, не красившим народное движение; ясно, что он был не одинок, и любителей пограбить среди рядовых повстанцев хватало с избытком.

Перед своим выступлением в поход Гунтарих устроил пир, на котором все и решилось, – как пишет Корипп (пер. с англ. – Е.С.): «Несчастный Гунтарих, жаждавший продолжать свое кровожадное правление, почувствовал меч армянина в то время, как пил залпом – куда горший глоток! – и запятнал кровью стол, за которым собирался безопасно [пировать]». Улучив момент, Арташир нанес тирану удар, которым отсек часть лба и пальцы, после чего Артабан всадил Гунтариху в левый бок меч по самую рукоять. Улитей пытался убить Арташира, но сам был убит им. Поскольку число заговорщиков было немалым, да и среди не посвященных в дело оказалось много им сочувствовавших (некто Петр, бывший копьеносец Соломона, даже криком подбадривал их), перебить верных Гунтариху копьеносцев, знатных вандалов и иных сторонников оказалось довольно легко; Афанасий по приказу Артабана тут же завладел казной (что доказывает, как минимум, участие старика в заговоре, если не правдивость известия Кориппа о том, что Афанасий его и организовал); стража перешла на сторону победителей. В городе быстро узнали о происшедшем, и началось массовое избиение захваченных врасплох повстанцев; погиб Пасифил. Иоанн, преемник Стоцзы, с несколькими вандалами укрылся в храме. Артабан обещал им неприкосновенность и исполнил свое обещание чисто по-византийски: сам-то он и его люди, действительно, к ним не «прикоснулись», зато отправили их в Константинополь на потеху зверонравному базилевсу. Прокопий молчит о судьбе предводителя восставших, зато о ней сообщает Иордан (пер. с франц. – Е.С.): «Он (Артабан. – Е.С.) ему (Юстиниану. – Е.С.) также отослал закованного в железа узурпатора Иоанна, который после смерти Стоцзы унаследовал его тиранию. Император повелел провести его по улицам Константинополя, затем ему отсекли руки и вздернули на виселицу в назидание прочим».

Так Карфаген вновь оказался под византийской властью (май 546 г.). Оставалось подавить восстание мавров, что выпало на долю старого соратника Велизария Иоанна Троглиты.

Прежде чем перейти конкретно к описанию последнего этапа становления византийской власти в Северной Африке, нельзя не подивиться, скажем так, несоответствию масштаба наших источников. Событиям, которым Корипп посвятил целую поэму (исключая некоторые отсылки к прошлому, которые мы цитировали ранее), Прокопий уделяет всего половину страницы современного печатного текста. Хорошо, конечно, что теперь у всех нас есть переведенный автором этих строк Корипп, но все же – почему так?.. Переводчик Прокопия А.А. Чекалова, отмечая, что «последние события из истории покорения Ливия упоминаются Прокопием лишь в общих чертах», просто считает, что, «вероятно, он не обладал более подробными данными». Вряд ли можно с этим согласиться – Прокопий недаром славится, как в хорошем смысле слова дотошный историк, и даже если он сам отсутствовал на том или ином театре военных действий, он всегда с большой тщательностью восстанавливал описание событий, и это общепризнано. Значит, дело в другом. Не данных ему не хватало, и даже, наверное, не интереса – вряд ли он подчинял свое перо этому критерию. Писать было, по большому счету, не о чем. Вдохновенный Корипп раздул из мухи слона, обессмертив не такие уж великие деяния весьма посредственного полководца, и Троглите в этом смысле просто повезло, воистину, сельский учитель ему воздвиг (пусть и преисполненный самой грубой и неприкрытой лести) monumentum aere perennius regalique situ pyramidum altius… Прокопий ведь писал о том, как его легко разгромил Стоцза, да и в персидской кампании он проявил себя не с лучшей стороны (как ни расписывает его тамошние подвиги Корипп). Прокопий в «Войне с персами» рассказывает, как некий военачальник Петр (который, «как никто другой, предался жажде наживы, проявляя во всем полную тупость», и, возможно, был тем самым Петром, что сотворил донос на Велизария) подбил Троглиту, дукса Месопотамии, на неподчинение приказу Велизария, что привело к потерям византийцев при Нисибисе (так что даже захваченное Петрово знамя персы в насмешку вывесили на стене, увешав колбасами); наконец, чего стоит одно лишь язвительнейшее замечание Прокопия о том, что Троглита «вступил в сражение с врагами (восставшими маврами Анталы. – Е.С.) и, против всяких ожиданий, обратил их в бегство». Добавить нечего, все предельно ясно. Однако, упомянув все это, постараемся быть объективными: военная кампания Троглиты все же была для византийцев успешной и привела к относительному миру в Северной Африке. Посмотрим же, что о ней рассказывает Корипп; его главные недостатки мы отметили, однако ставить под сомнение сами факты (несмотря на их интерпретацию), конечно, не стоит. Это же касается имен византийских командиров и варварских вождей и их действий (разве что исключим морскую богиню Фетиду, провожающую Троглиту в его экспедицию, и устрашающего демона, явившегося византийскому полководцу на корабле). Его зарисовки по быту и тактике африканских племен вообще бесценны. Цитирование, по возможности, ограничим наиболее показательными и ценными фрагментами, потому что объем поэмы, конечно, довольно приличен.

Руины византийских зданий в Северной Африке

Итак, по замирении с персами Иоанн был послан Юстинианом в Африку на смену Артабану (Н.Е. Третьякова полагает, что произошло это по ходатайству Урбиция – вельможи базилевса, прибывшего на персидский фронт, о чем повествует Корипп). Троглита, взяв с собой сына по имени Петр, отплыл с флотом в сто кораблей, груженным различными припасами и оружием (лето 546 г.). Византийцы миновали Фракийские проливы, проплыли мимо древней Трои и беспрепятственно достигли Сицилии, где остановились из-за безветрия. Когда поднялся ветер, византийцы самовольно отплыли (Иоанн спал) и попали в страшную бурю (пер. с англ. – Е.С.): «Разодранные в клочья паруса не могли выдержать порывов ветра. Они были бесполезны, и моряки спустили их и отдали суда на волю волн и ветра. Их несло разными курсами и рассеяло по разным частям моря случаем, ветром или ночным странствием». Буря утихла, рассеянный флот продолжил движение к Африке, встретившей византийцев печальным зрелищем пожаров и разорения. Они пристали к Капут Вада – туда же, где в 533 г. Велизарий, которого тогда сопровождал Троглита. На третий день войско приплыло к Карфагену (конец 546 г., возможно – начало 547 г.). Там начальствовали Маркентий, армянин Григорий – надо полагать, племянник Артабана, и старик-эпарх Афанасий.

В Карфагене Иоанн сделал смотр наличным силам, реорганизовал войско, заключил союз с вождями Куциной и Ифиздайей, обеспечил нейтралитет нумидийца Йауды и, не особо медля, повел воинов в поход. У места, известного как Лагерь Антония (в Бизацене), к нему явились послы Анталы, предложив на выбор или отступить, памятуя о судье Соломона, или назначить день и место для битвы. Иоанн не счел нужным отвечать, он просто арестовал послов, взяв их в заложники. На следующий день Иоанн вывел войска на бой. Интересно отметить, какие он при этом дает полезные наставления своим воинам касательно тактики врага (пер. с англ. – Е.С.): «Вы должны знать, сколько доверия можем мы оказать этому народу. Так дайте мне напомнить [вам] об их предательстве, их обмане и вероломстве, подсказать [вам], чего стоит бояться и открыть, что нам надо исполнить. Упорная битва с этими людьми никогда не обходилась без злого обмана. Нет, передняя линия мавров всегда выигрывала войну посредством предательства, залегая в засаде, уверенная в своем припрятанном оружии. Лишь на обмане покоится сила массилов и заставляет их сражаться, подобно трусам, пока камни на пиках гор и реки с их крутыми берегами предоставляют им место для вылазки; во всех местах, где растет зеленая олива, образуя рощи, или дуб с его покрытой густой листвой верхушкой и могучими ветвями, они пользуются ими, чтобы прятаться в засаде. Подобные уловки мавр сочетает с битвой, так что, нападая на ничего не подозревающего противника, устрашает его и сокрушает, приведя в смятение, полагаясь на свою численность, [особенности] местности и тренированных коней. Его следующая хитрая задумка – послать одиночного воина на открытую равнину спровоцировать битву; потом тот бежит при виде врага, увеличивая тем самым число своих преследователей. Скачет быстро, потрясает копьем с железным наконечником, порой замедляет ход коня и пускает его кругами. Когда противник нападает, [вражеский всадник] быстро и искусно скачет прочь, [а при преследовании] стройность конного подразделения нарушается, и тогда преследователи, чувствуя себя победителями, все более рассеиваются в беспорядке по полям. Отнюдь не воин, мазак затевает схватку вот таким способом предательской игры, пока не наведет преследователей на засаду, где им уготована ловушка в какой-нибудь теснине. Тогда только его обман жестоко раскрывается, когда с двух сторон появляются отряды его сторонников. Кого одолевает горький страх, тот обращается в бегство в первый момент смешения, и тогда в своей самонадеянности мавр поражает его ужасной раной, ибо страх врага делает его самого бесстрашным. Но если с непоколебимой силой люди стоят прямо, никакой [враг] не будет преследовать даже тех, кто побежал. [Враги] повернут и, прильнув к шеям своих послушных коней, таким вот образом оставят битву».

Кампания началась для византийцев удачно (пер. с англ. – Е.С.): «В последовавшие дни мавры, мстившие опустошением[74], были выдавлены из всего региона, и в страхе своем были сокрушены противником, которому осмелились противостать. Они бежали в страхе и оставляли осаженные города. Их страх привел их в смешение, и потому они обрели убежище на горных высотах. Они выстроили и укрепили свои унылые хижины в лесах, а пустые [прежде] долины и склоны холмов были запружены их бесчисленными племенами».

Византийские воины – личная гвардия императора (золотые шейные гривны – явный признак варваров). Мозаика базилики Сан-Витале, Равенна, Италия. Ок. 547 г.

И далее Корипп предлагает читателю своеобразный «каталог племен», вышедших на войну с византийцами. Примечательно в нем то, что, в отличие от подобного рода эпосов («Роланда», например, или «Освобожденного Иерусалима»), эти враги – не фантастические племена, живущие только в голове пишущего о них автора, но самые что ни есть реальные – многие упомянуты еще писателями Античности, как враги римлян[75]. Этот фрагмент Кориппа по своей точности и уникальности можно сравнить разве что с описаниями африканских племен Геродотом, Диодором Сицилийским и Страбоном. Другое дело – язык. Но таков уж Корипп, зачастую впадающий то в неистовое, чисто византийское прославление власти, отнюдь таковое не заслуживающей, то ударяющийся в открытый шовинизм, трубя во все щеки о превосходстве «римлянина» над варваром – для ливийца самым скромным бранным эпитетом из многих, щедро изливаемых Кориппом, будет «дикий», не говоря о прочих, и мы не можем его «приглаживать». Даже перед тем как начать свой этнографический раздел, поэт не может удержаться от ехидной злости (пер. с англ. – Е.С.): «Какой поэт с изяществом и искусством выстроит для меня в порядок все эти народы и племена, и так много битв? Ты, Юстиниан, милостиво научи меня всему и соедини меня с Музой и ее обольстительной сладостью. Пусть она настроит мою песнь, которая извивается от странных слов, ибо нужно пролаять такие скотские имена на варварском языке», – и дает перечень племен и вождей ливийских повстанцев, возглавляемых Анталой, – вождем племени илагуанов (пер. с англ. – Е.С.): «Злоба стала причиной его вероломства и семенем огромной резни. Более яростный, чем когда-либо, он привел в движение злейшие племена Ливии и вверг весь мир в смешение тем кровопролитием, которое он учинил. За ним последовали фрексы – тесными рядами шли их связанные кровным родством отряды, держа прямо свои гордые шеи, они приветствовали их вождя. Они были храбрым народом, закаленные в мощи и дикости в буйстве войны, наступали ли они пешим строем храбро на врага на поле битвы или же подгоняли пятками своих яростных коней. С той же области был быстрый отряд кавалерии, поднявший оружие вместе с Сидифаном. Уверенно держась в седле, их дикий вождь проскакал посреди их рядов и затем непрестанно подгонял свою вооруженную фалангу. Он был таким человеком, которого еще никто не побеждал, и он со свистом несся теперь по той широкой равнине. Потом шли когорты синуздисов, спешившие в сражение, и с ними – кровожадные сильфаки, наффуры в своем безжалостном вооружении и дикие силкадинеты, которые в отдаленных узких горных долинах, покрытых лесами, подготовились к военным действиям, ужасным из-за их предательства. Они наведут смертельный страх на врага своими вылазками, охваченные храброй, но слепой яростью. Затем шли обители гурубских гор и зловещих долин, гор Меркурия и Иферы, покрытых дремучими лесами. С ними суровый Автилитен, не благороднее своего отца в храбрых делах, ехал, как боевой командир, никому не бывший верным товарищем. Он отпустил могучие поводья преступлений, дикарь, предав все вокруг себя огню, разоряя, убивая и захватывая наших пленных. За ними шли кочевники сильваизаны и макары, безопасно живущие под сенью прикрывающего их утеса и строящие свои грубые хижины на высоких горных обрывах и в густых лесах. Быстрые кавны и сильзакты следовали далее, меж [землями] которых струит свои воды Вадара, струясь с высокого горного пика меж извилистых берегов и лугов, растекаясь по широким и ровным полям. Пришли на битву племена от Агалумна, воздвигающего свою вершину к облакам, и Макубия, достающего до самых звезд бескрайнего неба. Затем шли те, кого питает Саскар, оплетая толстым камышом жалкие снопы ячменя, растущего на тернистой земле. Из далеких земель собрались астрицы, анакутазуры, целианы и имакла. Мрачные воины, от ощетинившегося Зерсилия с его узкими полями и порочной Галлики, не теряли времени на сборы, и покрылись долины нескончаемым потоком людей, шедших от питающего их Тиллибария, берущего свое начало на Талалатейских полях, и от Марты, матери всего зла, распространяющей свои пустынные земли до самого моря… Посланник, отправленный в самые отдаленные районы Ливии, собрал эти непобедимые племена на битву далеко от их домов. Илагуаны, никогда прежде не бывшие завоеванными, собрались бесчисленными тысячами и, сметая все на своем пути, устрашили весь мир. За ними следовали дикие австуры, отпустив поводья своих лошадей и положившись на свою грубую силу – австуры храбрые, вооруженные, бесчисленные. Австурский воин, колеблющийся, вступить ли ему в бой на открытой равнине, приведет с собой верблюдов, выстроит стены, выкопает рвы и расставит всякого рода скот защитным кольцом, чтоб запутать врага в этих препятствиях и сокрушить в его смешении. Как раз в этот-то момент жестокие илагуаны бегут на бойню и режут ряды [воинов], пойманных в этих узких баррикадах. Тогда, неся опустошение, они [уже] в безопасности выходят на равнины, преследуют своего врага, тесня его возобновленным кровопролитием, в ярости проносясь сквозь нарушенные ряды противника… Вождем племени [илагуанов] и жрецом [бога] Гурзила был свирепый Иерна… Далее шли ифураки, весьма искусные в обращении со своим смертельным оружием. Их воины отличались щитами и оружием и были могучи в бою, они совершали прыжки вверх, наступая на свирепого врага. Отряд муктунианов, обитающих на пустошах Триполи, выступил со своей насыщенной испарениями родины, Гадабий послал людей из своей зловещей цитадели, и нечестивая Диджида, ощетинившаяся твердынями укреплений, послала передовой отряд с соседней земли. Затем собрались племена, искусно скользящие по поверхностям озер на своих веланидских лодках, едва касаясь волн и гарпуня кривыми крючьями трепещущую рыбу. И баркеи, бешеные, как всегда, не упустили случая побуйствовать. Они оставили свои собственные земли и нацелились на наши. Война, ее ярость и их собственный дерзкий род вложили оружие им в руки. Они не вешали к [своим] бокам щиты и грозные мечи, как принято; но браслеты своими маленькими кружками охватывали их голые руки, и на них они и вешали ножны. Мавры никогда не закрывают руки рукавами туник и никогда не подпоясываются поясами с пряжками. Так, не подпоясавшись, они ведут своих диких товарищей на бой, неся пару копий с наконечниками особо твердой закалки. Неопрятная одежда, облегая их члены, свисает с плеч, в то время как полотняный плащ накинут на их грязные головы и держится на них узлом, а их черные ноги ступают в грубых мавританских сандалиях. Таково было число племен мармаридов, которых вовлекла Африка в эту войну… Храбрый вождь с другого конца Африки поднялся на своих землях с другого фланга. Он был охвачен негодованием от страшного поражения, которое некогда нанесла ему римская армия. Да, по этой причине тот дикий вождь скопил свою могучую ярость. Бесчисленные племена сопровождали его – те, кто обитал в Гемини Петра и в заросших глухих местностях Зеркилы, те, кто обитал в ужасных горах и пустынях Навуза, и те, кого питают суровые земли отвратительного Арзугия. (Ибо такие названия дали древние этим местам.) Авразитанский отряд тоже спустился со своих высот. Их отряды не могут участвовать в бою в качестве пехоты, зато они отменно бьются как всадники. Они привязывают свое копье с двумя острыми лезвиями крепким можжевельником, и часто блестящий короткий щит свободно висит на их мускулистых спинах или покачивается на их боках, в то время как лезвие [меча], блистающее, словно молния, подвешено на веревке на левом плече. Кроме них шел еще мавританский пахарь, который дважды в год снимает урожай в благоуханном Ваде и дважды обвязывает снопы ячменя соломой, тоже приведенный в ярость сухими землями, должными переносить их сжигающее солнце. Как велика, на самом деле, страсть к разрушению, коль скоро этот земледелец вынесет обжигающее солнце, будет страдать от голода, жажды и пышущей жаром раскаленной земли – и все из любви к дикой войне и жажды дурного прибытка!»

Итак, в то время как часть ливийских земледельцев примкнула к восставшим в надежде на поживу, другая, оставшаяся лояльной, подверглась разорению, о чем и пишет Корипп. Иоанн послал на разведку воинов под командованием Гейзирита (возможно, Гензериха, явно германца, а может быть, даже из вандалов, знакомых с местностью и обстановкой) и Амантия; при этом ценно упоминание, что византийцам была не по нраву партизанская война с прячущимся в густых зарослях врагом. При возвращении разведка была окружена, началась стычка; разведчики укрепились на холме. Узрев их печальное положение Троглита сам поскакал на выручку во главе легкой кавалерии; мавры отступили. Иоанн приказал разбить лагерь ввиду врага. Интересна зарисовка византийского армейского быта, сделанная Кориппом (пер. с англ. – Е.С.): «Иоанн лично распорядился разбить их лагерь и [вырыть] его траншеи не то что недалеко, но, скорее, даже совсем близко к противостоящему им врагу. Они быстро исполнили отданные им распоряжения и поставили на равнине белые палатки. И вот римская армия, хорошо укрепившись в своем стесненном лагере, приступила к различным делам. Одни снова раскладывали по порядку свое оружие, другие наполняли колчаны и перенатягивали луки. Другие в это время все еще натягивали полотнище высокого центрального шатра на длинных шестах. Потом они воткнули свои копья по порядку в мягкую землю и, как это обычно и делают воины, прислонили к ним их щиты в травянистой части лагеря. Одни подтягивали ремешки тяжелых доспехов и шлемов, в то время как некоторые раскладывали по кучам [метательные] снаряды и прочее вооружение подобного рода. Другая группа охотно занималась лошадьми, задавая им заслуженный корм. А там человек, искусный в приготовлении еды, суетился, ставя котлы на огонь и приглядывая за [приготовлением] пищи. Один человек набирал в чашу холодную родниковую воду, в то время как другой приготовил закругленные ложа на траве и расставил блюда по своим местам, до того подготовив их к трапезе, омыв в проточной воде».

Иоанн был озабочен проблемой, как быть с бедными афро-римлянами, захваченными маврами в заложники. Тут на исторической сцене появляется его постоянный советник и верный товарищ Рицинарий (Рекинарий), которого и Прокопий мимолетно упоминает как посла к персам; можно предположить, что Иоанн оттуда и взял его с собой в Ливию. Ему Корипп льстит тоже просто неумолимо. Так вот сей высокомудрый муж (недаром же он подвизался на дипломатическом поприще) посоветовал отправить к Антале посольство и попытаться решить дело миром; если тот капитулирует, тогда заложники будут спасены; а далее – потрясающее по своей циничности чисто византийское лукавство (пер. с англ. – Е.С.): «Как бы ты ни поступил, победа все равно наша. Это очевидно, и этим мы и будем руководствоваться. Теперь мы должны отправить послов к грубому тирану с предложением мира. Пусть выдадут [захваченных ими] заложников и попросят сумасшедших австуров убраться с нашей земли и с земли дикого племени илагуанов. И пусть сами илагуаны согнут свои шеи под ярмом нашего императора, которое их уже периодически принуждали выносить. Если они уйдут, все спасено. Не навлекая вины, ты можешь даровать племенам прощение, и нашей державе будет дарована мирная победа. Если ж так случится, что они пребудут гордыми и жестоковыйными в своем восстании, тогда их нужно подчинить оружием. И не будет повода стыдиться насчет этих несчастных пленников. Если они падут жертвами войны, Иоанн не понесет вины. Благочестие твоей души пребудет незапятнанным, и это будет явно всем твоим людям». Надлежащим образом проинструктированный посланник, все тот же Амантий, отправился к Антале и принес гордый ответ; перечислив свои верные труды на благо Византии и перенесенные обиды, вождь сказал (пер. с англ. – Е.С.): «Кто ж осмелится испытать Анталу в войне после стольких триумфов, что он заслужил, подавляя восстания, триумфов, которые дала ему его же собственная рука, сразившая многих вождей, включая свирепого Соломона и прежнего Иоанна? Разве ягненок, пасущийся в долинах, может устрашить волка, льву ли бояться оленя с его ветвистыми рогами? Следует ли лающему псу трепетать перед зайцем или оленихой, а дикому коршуну – перед нежным голубем, что витает средь облаков? Следует ли собственному оруженосцу Юпитера[76] бежать в страхе по ясному небу перед шумным журавлем или поющим лебедем, и вообще, всему ли, что есть в природе, погибнуть оттого, что законы перевернулись с ног на голову? Вот я предпочитаю еще раз сразиться с римлянами, столь часто терпевшими поражение. Пусть возвращаются и вновь вступят в бой».

Корипп дал блестящее описание византийских полководцев и их вооружения, которое мы считаем нужным привести практически полностью, как и ранее «каталог племен»; это – также одно из важнейших сейчас для нас мест его труда, учитывая те крохи, что мы знаем касательно Византийской Африки да и вообще – византийского армейского быта, вооружения, традиций и т. д. (пер. с англ. – Е.С.): «Итак, они выстроились к битве. Гентий командовал колонной на правом фланге и окружил свои знамена отрядами копьеносцев. Сам полководец, радостный и сверкающий своим отполированным шлемом, ехал впереди на своем коне. Красивый, с украшенным плюмажем гребнем [шлема] и сверкающий золотом, он быстро ехал среди войск, разжигая пламень битвы и храбро выставляя линию своих войск со всем искусством полководца. Рядом с ним – Пуцинтул, великий телом и душой, привел оружие своих воинов в движение и выстроил их плотные ряды позади своих знамен. На этого воина, возвышавшегося, словно башня, в гребнистом шлеме и красивых доспехах, было приятно смотреть, когда он, сжимая свое длинное копье, высоко ехал на коне, отдавая привычные команды своим товарищам, ибо всепобеждающая мудрость всегда обитала в его сердце. Счастлив был бы он, если б судьба даровала ему долгие дни под солнцем. В преклонных годах он только еще больше обрел бы силы, да, как бы он расцвел! Третьим был Григорий (племянник Артабана. – Е.С.), дико размахивая копьем и великолепный со своим легким щитом и испанским кинжалом. Рядом с ним вел под знаменами свои войска Гейзирит, хотевший взломать укрепления врага еще до того, как будет дан сигнал. Он хорошо знал себя. Облаченный в сияющие доспехи, он владел гигантским оружием. Все его тело было одето сталью, он представал сияющим видением, ибо инкрустировал пластины доспехов золотом. И он носил золотой шлем с блестящей железной подкладкой, чьи острие и гребень были украшены конской гривой. Он носил пояс, сверкавший шишками из драгоценных камней, а на боку – пояс в ножнах, отделанных слоновой костью. Он носил ножные латы, обмотанные парфянской шкурой со многими украшениями. Ноги его были облачены ярким пурпуром, которые мастер искусно украсил драгоценными камнями. На все его украшения было восхитительно смотреть, а его великая доблесть была еще краше. Затем следовал Мартирий[77], вместе и храбрый, и мудрый в совете. Он растянул свои войска по широкой равнине и командовал союзниками, как храбрый военачальник. С ним против плотных рядов врага ехал Маркиан, которому было уготовано смешать потоки крови баркейцев со своей собственной. Не отсутствовал и Сенатор[78], человек, отмеченный знаменитым родством; он ехал верхом, на него было приятно смотреть, и вообще он оказался счастливее своего товарища в полированных доспехах. За ними со своим толпящимся отрядом ехал союзник Куцина, ведший свои силы под знаменем массилов. Одаренный спокойным характером и латинской сдержанностью, он был римлянином по духу, и был недалек от того, чтобы быть им и по крови[79]. Ни Адонис, возлюбленный Венеры, ни храбрый Ахилл не могли сравняться с ним в силе или в использовании дротика. На другом, сверкающем левом фланге, командир Иоанн, тезка главнокомандующего, но старше его летами[80], ехал галопом вперед. Он сочетал в себе бодрость старца и доблесть юноши, и с этими двумя [достоинствами] этот великий воин мог, изрядно потрудясь, сокрушить врага. Пегая лошадь – частью черная, но с белыми пятнами – везла его. Гордая, украшенная своим золотом и драгоценностями, она грызла удила и быстро носилась взад-вперед по полю, в то время как сам полководец, строгий командир своих подразделений, появляясь в разных местах, подбадривал своих товарищей в их решимости идти [на бой]. Рядом неутомимый Фронимут двинул свои войска, вознеся знамена, и выстроил их вместе с союзниками на равнине. Хотя сам он превосходил всех вокруг, сияя своим шлемом и гребнем и блистая неожиданным великолепием стали, возвышаясь над всеми, он ловил и отражал лучи и сияние солнца, и тоже находился под защитой плотных рядов отряда, шедшего вокруг него со всех сторон, сверкая щитами и шлемами. Далее Маркентий[81] увещевал свои войска идти вперед. Получив его приказ, они рядами разошлись здесь и там по широкой равнине. Золотой шлем, укрепленный бронзой и тяжелый от гребня, был надет на его песчаного цвета волосы, а на его гигантских плечах красовался сверкающий пластинчатый доспех. Его лошадь гарцевала высоким шагом, а сам воин вез на бедре свое орудие – колчан и звенящий лук. Опоясанный ими, он посылал свои медные стрелы в бой, а его знамена защищала верная стена грозных младших командиров. На той же стороне стоял Либерат, человек, известный [доблестью] своего длинного копья, в то время как на другой занял свое место красавец Улитан, вооруженный множеством оружия, воин, прекрасно обращавшийся с дротиком и не менее быстро – с кривым луком. Ифиздайя был следующим, вождь и отец своего племени, предводитель, прекрасно знающий, как поворотить лошадь крепкими удилами[82]. Дикие люди следовали за ним, и его сотоварищем был его сын, Битиптен. Это племя было довольно многочисленным и обладало духом доблести. Их могучий вождь остался верен своему обещанию, и его любили воины, их командиры и наш главнокомандующий. Его выдающийся сын, храбрый в подъятом им оружии, был не худшим бойцом, чем его отец, и мог [по скорости] соперничать своим дротиком даже с тонкими стрелами, которые спускают со своих тетив персы. Командир Тарасий привел в движение свои высокие знамена и выстроил свои пестрые войска с разнообразным вооружением широкой линией перед пехотой. Командуя, [сидя] верхом на коне, он разделил участки поля боя между своими подразделениями и выстроил их в готовности к атаке, приказав сомкнуть щиты. В таком виде его отряды образовали длинную линию на равнине и сверкали, стоя щитом ко щиту. Тела людей были скрыты, словно за прочной стеной. Были видны только их боевые топоры и верхушки шлемов, чьи острия и гребни сверкали из-за щитов. Само поле боя казалось медным от их поднятых копий, а ясный воздух вокруг них был наполнен ужасом… Рядом с ним (Троглитой. – Е.С.) был Рицинарий, блистая оружием, и развертывал свои подразделения с той же заботой. Он выполнял планы, которые выпестовал до совершенства в своем уме, но всегда был скромен в своем достоинстве. Он был великодушен, вежлив, мудр, храбр, ни в чем не виновен и могуч в оружии, победитель на войне и служитель мира. Он действительно был смиренен в своем сердце, что так любит Христос, благороден в преданности и достоин быстро исполнять команды своего полководца. Ибо не природа, наш общий родитель, соединяет столь многое в теле при единственной жизни души, но [это суть] знаки величайшей благодати и милости: целомудренная любовь, преданность, доброта, мудрость и доблесть. Преисполненный такой благодати и сверкая доспехами, Рицинарий ехал меж рядов [воинов] в середине войска, спокойно говорил со своими товарищами и давал им инструкции».

Но и варвары хорошо приготовились против всего этого византийского великолепия (пер. с англ. – Е.С.): «В ночное время Иерна, большой вождь в этой войне, почувствовал беспокойство и окружил свой лагерь восемью рядами верблюдов. Затем он связал меж собой весь скот, искусно привязывая рог к рогу шестью петлями. Затем коварный хитрый негодяй приготовил петли-ловушки везде по бездорожному пространству, так, чтобы мавры могли безопасно проскользнуть по полю битвы и сокрушить подходящие к [их] лагерю прямо среди их ловушек ничего не подозревающие ряды их врагов. Даже сам Минос не делал в потайных углах своего лабиринта столь искусно петляющих двойных кругов, как эти, превратившие их пути в [такой вот] лабиринт… Далее мавр выстроил третью линию обороны перед тем защитным кольцом, которое он образовал [ранее]. Он распределил повсюду стадо более мелких животных, связал их меж собой и держал стреноженными. Таким образом он искусно сузил пространство, связав вместе ослов их жестокими недоуздками крепко-накрепко. Наконец, он выставил ловушки и двурогие вилы вокруг лагеря, вместе с заостренными кольями и большими камнями в качестве своего последнего защитного вала».

Антала пошел в конную атаку на выстроившееся к бою византийское войско; при этом для отражения натиска вражеской пехоты он приготовил пехотные отряды, скрепившие свои щиты меж собой. Корипп перечисляет варварских вождей – Иерна, Брутен Камал, Идреазан, Иалда, Синдзира, на правом фланге – Сидифан, на левом – вождь ифураков Карказан, и с ним – Меланг, Гантал, Гуентан, Алакандза, Ютунгун, Афтилиен, Катубар – в общем, как пишет сам Корипп (пер. с англ. – Е.С.), «и все те, чьи имена никто и выговорить-то не сможет, даже если захочет оставить памяти ради все эти многочисленные дикие племена».

Византийский триптих с изображениями 40 воинов – мучеников Севастийских и избранных святых воинов-мучеников (общий вид). Их изображения дают прекрасное представление о внешнем виде византийских воинов. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, Россия. X—XI вв.

Вкратце ход битвы (по Кориппу) таков[83]: градом стрел мавры остановили продвижение византийского войска, даже конная атака христиан захлебнулась; Антала намеревался вызвать Иоанна на поединок, но затем устрашился и передумал, осыпаемый градом насмешек Троглиты (обстоятельства наверняка пиитом искажены, но сам факт того, что полководцы искали случая сразиться в единоборстве, мы отрицать, пожалуй, не будем). Далее оба войска яростно метали друг в друга копья и дротики и обстреливали метательными снарядами; ливийцы нанесли мощный удар с обоих флангов, но сеча обратилась не в их пользу: Рицинарий пронзил копьем одного из вражеских предводителей, Эйлимара, и мазаки обратились в бегство. Византийцы преследовали их, яростно рубя, но, когда конница мавров достигла рядов своей пехоты, она пошла в контратаку. В этой схватке Троглита последовательно убил нескольких видных врагов, которых Корипп не преминул перечислить (Мантисиан, Лаумазан, Гварзутия, Мандзеразен, Иарт, Мадзана, Гардий, Куллан), подробно-анатомически описывая, как именно Иоанн убил того или иного противника, – например (пер. с англ. – Е.С.): «полководец зарубил Лаумазана, нанеся крепкой сталью удар в висок. Кость была пробита, и меч ладно прошел сквозь мягкий мозг. Тогда, прицелившись в его шлем и мантилью, Иоанн разрубил надвое его лоб вместе с глазами и длинными локонами»).

Отступавших мавров привел в порядок Брутен; он убил Павла, Иалд – Ларга, Сидзера – Крискента; византийский трибун Маркиан обратил в бегство Идреазана и убил Меразгуна, Свартифана и Изагуу, но сам был убит Анталой. Последний повел своих людей в очередную атаку (эта «волнообразность» явно свидетельствует о том, что бой шел упорный и с переменным успехом) и сразил при этом Орна – перса, служившего византийцам, Арсака, Малка, Артемия и Мавра. Подвиги одного из героев Корипп описал так (пер. с англ. – Е.С.): «Зудий, одетый в особенные доспехи, был гораздо смелее прочих. Он не стал садиться на коня, но пошел в бой, как пехотный командир, и в ликовании рубил вражеские конные отряды. Он сразил Мизанту и Тизеру – Тизера был одним из перебежчиков, а Мизанта носил в прическе перья. Следующим он послал в мир мертвых Сандзина, прервал поступь гордого Амара и затем использовал его меч, чтоб уложить двух братьев – Гарафина и Тилифана. Каждый, умирая, видел смерть другого, и горевал о бедном сердце своей матери, последующие годы которой будут омрачены страданием и печалью. Затем, с отдаленного холма, Сидифан увидел яростного римлянина и отправился с ним переведаться. Направляясь к храброму командиру, разгоряченному бойней, он вел за собой большой отряд [обитателей] Сирта. И в конце концов численное превосходство врагов и их доблесть сокрушили [римлянина], пронзенного брошенным [в него] оружием со всех сторон. Они свалили героя и били его – тысяча вражеских воинов посреди поля боя, и он умер от ран».

Византийское войско в ужасе стало отступать, однако повернул его на врага, разумеется, лично Иоанн, кинувшийся вперед во главе своих телохранителей и отправивший на тот свет одного за другим Маддена, Магаргуна, Талена и Мейлана. Мартиролог туземных вождей пополнили убитые Ариаритом Местан, Магн, Альтизера, Дзамбр и Роффа; убитые Дзипером Иалда, Тусдр, Аракан, Над, Илан и Конуниан; яростный Рицинарий, которого Корипп сравнивает с Гераклом (причем не в пользу последнего), пробиваясь на штурм вражеского лагеря, убил Ландза, Масгвена, Накузана и Макуразена; Соломут – Куллена, Ютунгуна, Меудзена, Сизигуна и ранил Варинна; Гейзирит поразил Мифика и Кревка; Дорофей – Антифана, Маггита и Камбра; Бульмиций – Акка, Мононаса, Васцину, Тамадзу и Мадзару; Герман – Арддзена, Сальвий – Менидена, Иоанн (Старший, надо полагать) – Местана, Танала – Итела, Виталий – Тирдзена, Фискула – Фректа. Список жертв со стороны византийцев пополнил собой Барсина. Можно, конечно, предположить, что Корипп прифантазировал, введя эти многочисленные поединки в подражание гомеровской «Илиаде» и для увеселения досужих слушателей, вдохновенно рассказывая, как (пер. с англ. – Е.С.) «Роффа, которому перерезали горло, блевал красной кровью и, издавая последние вздохи и сжимая свои бока, обнаружил, что его продырявленная глотка не может более вдыхать». Но не будем гиперкритичны.

В своем новом наступлении христиане добрались до вражеского лагеря и, пытаясь пробиться в него, устроили страшную рубку. Иерна и Антала попытались организовать сопротивление, приказав своим воинам покинуть центр лагеря и отойти с оружием по его периметру; мазаки пошли в дикую контратаку, ливийские «некомбатанты», что в лагере, кидали в византийцев палки, пылающие головни и камни; в итоге византийцев вытесняют за лагерные рвы. Троглита, обещая воинам, что они будут владеть всем, что им приглянулось, призвал их следовать его примеру и поразил большого верблюда – как помнит читатель, эти животные живой стеной окружали стан африканцев (пер. с англ. – Е.С.): «Он ударил его по ногам – там, где концентрируется вся сила зверя в его сухожилиях. [Он] нанес удары по костям каждой из ног и разрубил оба бедра, уничтожая их силу. Верблюд подался назад и упал с ужасным криком на землю, задавив своим весом двух мавров. Он сокрушил их кости и раскидал костный мозг, ибо в ужасном страхе перед нашим полководцем те двое спрятались под высоким животом животного. И гетульская женщина с ее двумя детьми свалилась со спины верблюда назад и лежала поверх их всех потерянным багажом, переломав [свои кости]. Седло и принадлежавший женщине жернов для помола зерна слетели вниз и своим весом порвали уцелевшие веревки, проделав брешь в ограждении, препятствовавшем нашим людям. Сразу же в лагере поднялась суматоха, поскольку ограждение из животных было нарушено [всего лишь] одним ударом». Отметив попутно боевые подвиги «двух львов» – Гентия и Пуцентула, а также мавров-союзников, Куцины (он спас окруженного врагами полководца Тарасия) и Ифиздайи, Корипп бесстрастно переходит к заключению своего рассказа (пер. с англ. – Е.С.): «Ни возраст, ни нежный пол не смягчали их сердец. Нет, римский воин убивал всех, и горы эхом отражали лязг оружия вместе с треском ломавшихся доспехов… Молодые и старые вместе вались на поле, и матери, отяжеленные своими ношами, падали со своими детьми среди высоких стад. Да, римляне перебили множество врагов своими сверкающими мечами, и падение умирающих воинов сопровождалось и бесчисленными [смертями] женщин. Мавританки сами, когда их тащили за волосы победоносные враги, боялись получить дикий импульсивный удар. Один человек, спеша за добычей, принес взятых у врага детей, оставил их на руках помощников и отправился опять ко рвам, ступая по мертвецам. Иной занимал себя, режа удила верблюдов, иной крал скот, иной вернулся с овцой, за которой побежал. Один человек даже вел медленных мулов, погоняя их тупым концом копья. Все пропало, и следа от мавританского скота не осталось». Фактически только ночь спасла немногих уцелевших. Вождь-жрец Иерна попытался спасти идола своего бога Гурзила, но тот своим изрядным весом снизил скорость его коня, так что византийцы его настигли, убили, а идола переплавили. Трофеями воинов Троглиты стали знамена Соломона (Прокопий отмечает, что Иоанн отослал их Юстиниану) и награбленные маврами богатства, а пленники и заложники освобождены (зима 546/547 гг.).

Но победитель не стал почивать на лаврах: на следующий день, после благодарственного Богослужения, он изложил перед военачальниками свой план действий: размещение усиленных гарнизонов, блокирование мазаков по ущельям и лесам, чтоб довести их до голода и сдачи, массилов же вооруженными силами выдавить за пределы имперских владений. После этого он триумфально вернулся в Карфаген, где его встретили ликующие жители, преподнеся пальмовую ветвь и лавр. Троглита устроил форменный парад, сначала показав карфагенянам свои доблестные войска, еще не отмывшие доспехи и оружие от крови, а затем и трофеи, включая пленных; как пишет Корипп (пер. с англ. – Е.С.): «(Карфагенянам) доставляло удовольствие смотреть на пленных мавританок, они замечали, как те в страхе едут на высоких верблюдах с клеймеными головами, как с печальными лицами эти бедные матери старались обеими руками держать и груз на голове, и маленькие колыбели… Не все пленные были одного цвета. Сидела там женщина – страшно взглянуть! – такая же черная, как и ее дети. Они были как воронята, которых вы можете видеть, когда они кувыркаются под сидящей над ними матерью, а она кладет им в их открытые рты пищу, которую они едят ежедневно, и любяще обнимает их своими распростертыми крыльями».

Однако сокрушительное поражение, нанесенное союзу ливийских вождей, и последовавшие за ним меры не привели к концу кампании. Карказан и Брутен, бывшие в числе разбитых Троглитой вождей, решили продолжить сопротивление, и довольно скоро – возможно, всего через пару-тройку месяцев, судя по оброненным вскользь некоторым словам Кориппа, – пересекли с войсками границу Бизацены; при этом с ними были нейтральные прежде насамоны и гараманты. Разорив Триполис, орды пошли по направлению к Карфагену, но Иоанн уже был предупрежден военачальником Руфином, триполийским дуксом. Положение византийцев было нелегким, Н.Е. Третьякова так характеризует его в своей статье, посвященной Иоанну Троглите: «В этот момент византийская армия (в Африке. – Е.С.) была ослаблена необходимостью укрепить силы Велизария против готов в Италии: из девяти полков (? – Е.С.), которые Троглита привез с собой из Константинополя, трое были отправлены в Италию. Мавры Анталы оставались враждебными, но не сразу вступили в конфликт на данный момент. Византийцы были лишены помощи Исфидайи (такая форма имени у автора. – Е.С.), который отказался дать своих людей».

Иоанн собрал совет, на котором изложил свою точку зрения – не допуская разорения плодородных полей, пойти с войском навстречу врагам, на юг Бизацены, к границе пустыни, хотя его и настораживало отсутствие дорог, жара (была поздняя весна) и проблемы с едой и водой. Совет поддержал его решение, к войску присоединился Куцина с массилами. Мятежные илагуаны рискнули отойти в пустыню, заманивая туда врага; Иоанн последовал за ними, и, хотя и приказал воинам запастись достаточным количеством провизии и взять воды в мехах, вода довольно быстро кончилась, и начался разброд, быстро перешедший в ропот. Воины заявили Троглите (пер. с англ. – Е.С.): «Если зловещая судьба порешила уничтожить римский народ в одно мгновение, есть мечи, есть войны, есть дикая злоба этих [варварских] племен. Пусть нас пронзит копье; пусть все оружие, какое у них есть, обрушится на нас, подобно молниям. Пусть копья, которые они мечут, пронзят наши тела. Пусть они отнимут наши жизни раной. Но почему ужасный голод, и жар, и жажда ловят нас в свою ловушку [при помощи] этой неторопливой судьбы и изматывают нас этой растянутой [по времени] смертью? Пусть наш отряд станет жертвой меча. Поверни наши знамена обратно!» Иоанн временно успокоил их, говоря, что их противники находятся в еще худшем положении, но дело усугубил падеж лошадей: «Случилось так, что их лошади разбрелись по полям в поисках корма, ибо ужасный голод и жара хватают своими клешнями всякие живое существо. Там не было ни свежей травы, ни деревьев с листвой всякого рода, и вдруг внезапно поле окрасились золотом от густой травы, а равнина расцвела цветами. Тогда алчное стадо, ведомое страшным голодом, разбежалось во все стороны, едва завидев траву, которую оно столь долго вожделело, и постаралось объесть все поле с одного края до другого. Лошади даже лизали пустую землю, не способные утолить свой голод, кормясь на том злосчастном пастбище. Внезапно они на тех же полях повалились одна на другую, умирая странной смертью, продолжая кусать траву своими холодными зубами. Римские воины были удручены смертью своих лошадей, и дикий гнев овладел ими, когда они шли печальные и обеспокоенные, со смущенными и возмущенными сердцами. Совершено устрашенная этим единственным несчастьем, великая доблесть этих людей испарилась, и злосчастная Фортуна привела войско к раздору, беспорядкам и, наконец, к еще одному обрушенному на него бремени – первому мятежу». Троглита отвел свои непокорные войска к побережью – стала попадаться трава, которой питались византийцы, а из корней пытались выжать хоть немного влаги; наконец, попалась речка, и истомленные люди смогли напиться, утолив голод цветами. Полководец послал приказ всем прибрежным городам везти к нему продовольствие, но противный ветер воспрепятствовал отплытию судов. Неподалеку появилось с неизвестными намерениями племя урцелиев; перепуганные астрики, в чьи земли вошел Иоанн, прислали к нему послов с выражением покорности. Однако, когда он их принимал, воины совершенно несвоевременно начали ропот. В тревоге, как бы мавры не проведали о бедственном состоянии войска, Троглита тут же тайком выслал к бунтарям Рицинария, и тот дипломатично разъяснил им пагубность и неуместность их действий. Иоанн продлил с астриками мир, взяв заложников. Тем временем изнуренные повстанцы повернули назад, на Троглиту, предпочитая смерть в бою гибели от жажды. Куцина знал, что поблизости есть река, и предположил, что противник движется к ней; родилась идея первыми занять этот важный источник воды и устроить засаду – благо побережье заросло деревьями и тростником. Памятуя о недавнем ропоте, Иоанн не был уверен в своем войске и не хотел выступать, однако чуть ли не против воли согласился и повел жаждавшие боя войска к поражению при Марте. Может, именно поэтому Корипп пишет о его «неохоте», чтоб снять с него ответственность в разгроме. Став при реке лагерем и окопавшись, он разрешил воинам браться за оружие только для защиты водоснабжения. Однако его не послушались, битва стихийно началась. Правый фланг вел Куцина, с ним были Фронимут и Иоанн Старший; Пуцинтул с лучниками – на левом, с ним – Гейзирит и Синдуит, в авангарде – Тарасий с пехотой и щитоносной кавалерией, сам Троглита – в центре (сначала, когда варваров потеснили, телохранители Троглиты, Дзипер и Ариарит, убедили Троглиту двинуть все силы и развить успех). Карказан тоже двинул к реке дополнительные силы. Сражавшимся весьма мешали деревья и заросли тамариска, препятствуя стрелять из луков и метать дротики и копья, а также стесняя действия всадников. Наступление византийцев захлебнулось, насамоны нанесли им серьезный удар и обратили в бегство. Бежали и союзные им мазаки, которых не застали на месте отправленные к ним с подмогой Амантий и Павел. Бегство стало повальным, и Троглита призывал своих воинов умереть в бою, но не «смертью женщин». Византийцы сумели организовать отпор, но вновь были опрокинуты пехотой мармаридов. Пали Дзипер и Ариарит. Корипп пишет, что (пер. с англ. – Е.С.) «могучий удар пронзил даже лошадь полководца, когда он галопом скакал близ врага, но он храбро правой рукой вытащил копье из тела своего быстрого скакуна, сломал его в ярости и швырнул [обломки] в лицо врага. Видя бегство союзников и собственные раны, полководец зарычал и, вскочив на другого коня, уселся на его высокой спине. Внушая ужас выражением своего лица, он помчался вперед, рубя плотные ряды врагов. Тогда, вместе со своими товарищами, полководец мечом прорубил себе путь сквозь вражью силу».

Иоанну Старшему повезло меньше, и его героическую и страшную смерть подробно описывает Корипп; считаем возможным привести этот большой отрывок как один из сильнейших во всей поэме (пер. с англ. – Е.С.): «Он сражался, пытаясь защитить теснимые ряды своих товарищей, и враги, доселе побеждавшие, начали поддаваться, и товарищи были спасены в момент их поражения, и судьбы этих погибавших переменились. Поначалу Фортуна помогала храброму воину – разъяренному, гордому от той резни, что он учинял, рубя тела врагов то одним, то другим ударом. Он был подобен задыхающейся от ярости тигрице, ревущей в гирканских полях оттого, что охотник наткнулся на выводок ее тигрят и унес их с собой из ее кавказского логова. Человек везет их быть развлечением царей Персии, в страхе подгоняя лошадь железными шпорами. Но тигрица, подобная своему товарищу[-самцу] и быстрее западного ветра, горюет, несмотря на свою свирепость, о своем нежном потомстве и [буквально] летит вперед [за похитителем]. Так же и тот командир сражался, атакуя племена туземцев. Мечом он снес одному человеку голову и, метнув копье умиравшего, поразил с расстояния другого [противника]. Одному воину он пробил грудь мощным копьем, другого устрашил, потрясая копьем, и пробил ему одним ударом щит, руку и бок. Другой видел, умирая, как ему отсекли ногу, упал рядом с ней и горевал, что пережил ее. Вот раненый человек задавлен своей павшей лошадью. Пузырящаяся кровь брызнула высоко вверх и смешала свой поток с теплым песком. Тысячью способов тот яростный чемпион наносил раны со всех сторон, где только Фортуна предоставляла ему возможность. Но вот, уставшая и задыхающаяся, его лошадь начала запариваться и отказалась скакать. Линия мавров наступала, усиливаясь по мере приближения. За ними следовали Камал, Цера и яростный Стонта, большой вражеский отряд окружил неприятеля, и замешательства на поле боя добавил густой полет копий. Его щит, отражая жалящие копья, испускал медный стон и звенел пустым грохотом. Враг давил, крича, и изматывал героя, в чьем щиту застряло уже множество дротиков и копий. Он изнемогал под этой своей защитой, ибо его угнетал вес всего того потраченного [на него] оружия. Сильные заросли, в которых он сражался с напиравшей на него толпой, увеличивали его усталость. Мало-помалу отступая, он искусно пробился к находившемуся рядом побережью, и воды защищали его нападения справа. Он повернулся влево, когда ехал, защищая спину щитом, а лицо и путь перед собой – оружием. Он был, как бесстрашный лев, возвещающий рыком свою доблесть, когда его окружили трусливые охотники. Дикий зверь раскрывает свои ужасные челюсти, издавая длинный раскатистый рев, увеличивая свой гнев, и его ярость полна уверенности и мощи. Ни у какого человека не хватает духа храбрости, чтобы напасть на него; они предпочитают нападать на него издалека, крича и кидая в него копья. С такой же точно яростью, теснимый толпой [врагов], командир отступал, держась края побережья и отражая их копья щитом. Посередине пляжа, омываемого волнами моря на краю моря (подобно тому как река омывает свои берега), есть длинная расселина, спрятанная [песком]. И воды реки, направляясь к морю, срывают поля впереди себя горькими волнами. В это место обратно плывут водоросли и грязь, и их толстые отложения разлагаются под рябью потока. Лошадь героя, достигнув того места, испугалась черных водорослей и в своем страхе повернулась. Фыркая, она начал прясть ушами, показывая свой страх, повернулась боком и покрылась пеной, словно дикий зверь. Она выкатывала глаза, смотря вокруг, и не отдавала себе отчета в поджидающей ее опасности. Но великодушный вождь, хоть и пытался отбиться от врага, увы, завершил путь своей поездки и вместе с тем и жизни. Наседавший враг криками оттеснял воина все дальше. Вновь и вновь пришпоривая лошадь, он удвоил удары своего хлыста по ее могучим плечам, и лошадь от побоев своего всадника встала на дыбы и галопом понеслась по непроходимому для нее пути. Она упала и начала поглощаться водянистым провалом, и нечестивая земля поглотила также и ее всадника в свою жестокую утробу. Так Фортуна спасла героя, похитив его у его врагов и прикрыв его так, что ему не пришлось бы стоять безоружным и униженно молить своих врагов о спасении. И она дала ему могилу, так что его тело не осталось лежать без погребения на ливийских песках».

Перенеся поражение, Иоанн тут же, пользуясь советами Рицинария, развил кипучую деятельность – собрал рассеявшихся воинов (для чего перешел в город Юнки, где собралось много беглецов а оттуда – в хорошо укрепленный и стоящий средь лесов Лариб[84]), привлек к союзу все возможные племена, на которые мог в той или иной степени положиться, скотоводам велел сгонять свои стада для продовольствования армии, а прибрежным городам – везти ему по морю зерно и вино.

Получив в Карфагене весть о разгроме войска и пребывании Троглиты в Ларибе, старый Афанасий постарался собрать войска и привлечь новых союзников, которых и отправил к Иоанну; в помощниках у него был сын Троглиты, юный Петр. Положение осложнилось ссорой союзных вождей, Куцины и Ифиздайи, но некий Иоанн, сын Стефана, молодой рассудительный воин, посланный Троглитой, дипломатично помирил этих «двух львов», и первый привел византийцам 30 000 воинов, а второй – аж 100 000 (вряд ли цифры Кориппа верны, но они хотя бы показывают масштаб воинства Троглиты, в котором сами византийцы составляют, по ходу дела, изрядное меньшинство). 12 000 мавров послали Иоанну бывший ярый враг византийцев Йауда и его сын; они должны были соединиться с людьми вождя Бедзины, которых Корипп аттестует как «скотоводов». Поэт так описывает берберских союзников Троглиты (пер. с англ. – Е.С.): «Вместе с латинянами был контингент массилов, верных [Римской] державе, и они выступали как регулярный отряд яростной римской армии. Любовь и ужасный страх, [испытываемые] ими к своему господину, собрали их на этих равнинах, соединенных духом. Каждое племя отличалось по внешнему виду. Одни носили туники поверх доспехов, другие – с голыми руками, согласно их обычаю, носили пестрые туники, расшитые пурпуром. Некоторые прикрывались длинными щитами, некоторые – круглыми. Римский воин, конечно, стоял в своем высоком шлеме, в то время как мавр был покрыт мантией, обмотанной вокруг его тела. Другой человек, убирая длинные волосы со лба, опирался на два копья либо укреплял свой крепкий дротик в земле». Можно полагать, что на все эти сборы, подготовку, ссору и примирение ливийских вождей ушло около года: поражение при Марте можно отнести к лету 547 г., теперь же была весна 548 г.

Но и противник за это время усилился: восстали австуры, напавшие на мирных жителей Мамменсийской равнины, и захватили часть Бизацены (Прокопий Кесарийский даже пишет: «Тогда враги стали совершать набеги на все тамошние места, вплоть до самого Карфагена, причиняя попадавшимся им ливийцам страшные беды»); восставший Антала соединился с Карказаном. Можно предположить, что он занял главенствующее положение; по крайней мере, Корипп повествует о том, что накануне решительного боя он отговорил Карказана от прямого столкновения с врагом и предложил все ту же тактику «скифской войны» – завлечь противника вглубь вражеской территории, оторвав от баз, уничтожить хлеб на полях, обессилить врага зноем, голодом и жаждой и затем уже добить. Тот послушался и начал отступление. Войско Иоанна последовало за ним; обе армии на марше стали страдать от жажды. Троглита решил пожалеть своих людей и повел их в сторону реки.

Можно было бы много цитировать витиеватого Кориппа, описывающего бедствия византийцев, их коней и даже верблюдов, но это все и так легко представить, зато тут хватит и пары строк, поистине «жизненных», точно обрисовывающих весь кошмар положения (пер. с англ. – Е.С.): «И вот поток уже уменьшился, и воин прижимал свои губы уже к песку, который взбаламутили лошади, беспрестанно топчась. Толпа, горя от жажды, не брезговала даже водой, смешавшейся с навозом». А на мавров обрушилось новое бедствие – сухой ветер, испепеляющий зноем. Корипп пишет о бедствиях заложников (пер. с англ. – Е.С.): «Страшная смерть нависла над африканскими заложниками, которых они забрали. Разбойные повстанцы гнали этих бедолаг вперед, но жар валил их назад. Копья били по спинам этих несчастных созданий, и африканский ветер, кипящий пламенем, обращал их сердца в смятение. Стонущая толпа распростерлась на полях и там, в пустыне, [решила] подчиниться одной либо другой судьбе. Один человек пал под пламенем ветра, один – от раны, нанесенной жестоким клинком, третий упал на этих двух, ибо бунтовщики своими мечами приканчивали тех, на чьих устах уже еле теплилось дыхание жизни. Тут поднялся еще более сильный порыв ветра, опрокидывая тела мавров в беспорядочную кучу и забрав при этом много их жизней. Смешавшись с ними на поверхности земли, пали измотанные кони, ибо этот жестокий жребий лишил жизни и их». И этот исход длился 15 дней, притом что византийцы сидели у них, как говорится, на плечах! Разумеется, не следует понимать его как постоянное преследование по пустыне, иначе там все погибли бы все от жары и зноя, просто Корипп это не оттеняет, ибо по истечении этих дней мы застаем мавров у моря, неподалеку от города Юнки.

Это «кружение», наконец, завершилось благодаря разведке, блестяще проведенной старым трибуном Цецилидом Либератом, воевавшим еще с Гелимером и уже знакомым читателю (цитированными воспоминаниями, пленом у Стоцзы, из которого бежал, и т. д.[85]). Он по собственной инициативе захватил во время стычки (на обратном пути) «языков» – изукрашенного перьями насамона Варинна и еще четырех человек, нарочно сбивая их с коней тупым концом копья, пока его спутники убивали прочих. На допросе Варинн показал, что мавры бегут не от страха, но желая измотать силы византийцев, после чего все пятеро были посажены на колья, а Иоанн выработал два плана: согласно первому, он станет лагерем у Юнки и заставит Карказана принять бой на равнине, чего тот справедливо опасается, а если тот все же уклонится – занять все побережье, блокировать врага и одолеть его голодом.

Враги отступили с равнины на возвышенности и обустроили окруженный верблюдами лагерь; Троглита, согласно второму плану, организовал блокаду побережья, снабжение его армии шло через порт Лариск. В это время Иоанн вновь столкнулся с ропотом своего воинства, недовольного тяготами позиционных действий, быстро переросшим в мятеж. Было решено убить командующего. Посланный к мятежникам Тарасий был встречен камнями. Тогда к мятежникам обратился сам Иоанн и, сочетая храбрость с демагогией, предложил им альтернативу – или забрать его жизнь во избежание гражданских распрей и кровопролития, или же он продолжит войну, командуя только ливийскими союзниками. Впрочем, Корипп и не скрывает, что именно ливийцы помогли Троглите подавить мятеж (читатель помнит, какое огромное количество их был в распоряжении византийского полководца; пер. с англ. – Е.С.): «Не успел он это выговорить, как [союзные] мавританские войска со своими знаменами в плотном боевом порядке быстро сошлись со всех сторон широкой равнины, чтобы оказать помощь своему главнокомандующему». Зачинщики были в цепях выданы своими же сотоварищами, «купившим» себе амнистию ценой их жизней.

Иоанн все же довел свой блокадой мавров до крайности – по свидетельству Кориппа (пер. с англ. – Е.С.), «страшный голод охватил все мавританские племена. Только лишь их скот пока еще снабжал их едой, но зерна у них уже не было вовсе». Берберы вынуждены были дать бой, местом которого были выбраны некие Катоновы поля. Противники стали на них лагерями, и ливийцы по совету Автилитена решили напасть на византийцев в воскресенье, прекрасно зная, что у противника будет проводиться богослужение. Троглита это предвидел, и враг не застал византийцев врасплох – они и службу отслужили, и на бой организованно вышли. На подкрепление войска Куцины, занимавшего отдельный лагерь, Троглита отправил Пуцинтула и Гейзирита с их людьми, отряды Ифиздайи усилены частями Фронимута и Синдуита. Можно предположить, что Троглита предвидел то, что случится: его части выдержали удар мавров, а вот Куцина понес поражение, и положение Ифиздайи тоже становилось критическим. Иоанн пошел на помощь союзникам; вновь Корипп расписывает, как одного за другим он собственноручно поражает врагов – Сасфи, Ифната, Мирмидона, Таменея, Нарта, Самаска, Филея, Палма, Каламея, Анка, Манта, Мастумана, Салпина, Алтисерана, Каггуна, Танина, Алтифатана, Анеста, Аутуфадина, Тубиана. Тем временем в схватке с врагами пал помогавший Куцине Пуцинтул: убив Нифатена, Мамона, Ирта и Аманта, он был просто засыпан градом дротиков, и его, смертельно раненного, отнесли в лагерь. Атака Троглиты удалась, мавры стали терпеть поражение; Корипп сравнивает полководца с жнецом, срезающим спелые колосья, и дополняет список его жертв именами Алтилима, Алакандза, Эспутредана, Таматония, Югурты, Турса, Авдилимана, Флакка, Цернизы, Дерка, Граха, Минисы, Кутина; кроме того, полководец лично пленил Камала и Лаббу. Рицинарий убил Уртанка, Мейлана, Аланту, Сакому, Афуна, Никандра, Суцера, Тануда, Эранка, Тинада, Эниптена. Бульмиций убил Тимудана и Ликурдана, Соломут – Суккура, телохранитель Троглиты и его тезка Иоанн – Варта, Астит – Палину, Ми и Энерда, Дорофей – Тилудзанта (интересно отметить, что некоторые имена павших повстанцев (не просто ж так мы их привели) – греческие и латинские, возможно, Таменей, Каламей, Филей, Эниптен; точно – Анк, Тубиан, Мирмидон, Флакк и Никандр. Это может доказывать только одно – что среди восставших по-прежнему могли быть люди Стоцзы или византийские перебежчики более позднего времени. Даже плененный Цецилидом Варинн, хоть Корипп и описывает его, как украшенного перьями насамона, судя по имени, вполне тоже мог быть из византийских дезертиров). Наконец – кульминация Троглитова геройства: в поединке он убивает дротиком самого Карказана, что служит сигналом к повальному бегству и бойне. Самый конец поэмы Кориппа утрачен, единственная сохранившаяся до наших дней рукопись заканчивается (пер. с англ. – Е.С.): «[Римляне] так гнали и рубили язычников-мармаридов со всех сторон, илагуаны были разбиты наголову и понесли заслуженное ими наказание. Ряды ифураков, фрексов и наффуров отдали свои жизни под нашими мечами, и ярость римских воинов[86]… Они прятались на деревьях, где наши воины, горячие до резни, ловили их, словно охотники – птиц птичьим клеем, и потоки крови текли со всех деревьев…» (548 г.).

Византийский корабль. Мозаика из Виллы Романа. Сицилия

Наверняка поэма завершалась описанием очередного триумфа Троглиты в Карфагене, один штрих из которого все же сохранился у Кориппа, когда он пишет о ложном пророчестве ливийской прорицательницы Карказану (пер. с англ. – Е.С.): «И вождь Карказан действительно высоко пронесся посреди высоких стен карфагенской цитадели в окружении толпы – да затем, когда его шея была перерублена, вся Африка увидела, как его голову наткнули на крепкий кол».

В «Войне с вандалами» Прокопий так подытоживает эту кампанию Троглиты: «Иоанн вступил в сражение с врагами и, против всяких ожиданий, обратил их в бегство. Большую часть их, отступавших в полном беспорядке, римляне убили, а остальные бежали до самых крайних пределов Ливии. Таким образом, для ливийцев, еще оставшихся в живых, немногих и крайне обнищавших, хотя и поздно и с большим трудом, наступило некоторое успокоение». В «Войне с готами» Прокопий более оптимистичен; этот фрагмент ценен для нас тем, что содержит смутное упоминание о главном противнике Иоанна, по ходу дела, оставшемся в живых: «В это время дела римлян в Ливии шли очень хорошо. Иоанн, которого император Юстиниан назначил начальником всех этих мест, достиг здесь успехов неслыханных и невероятных. Привлекши на свою сторону одного из маврусийских вождей, по имени Кутзину, он прежде всего победил в сражении всех остальных, а немного спустя подчинил себе Анталу и Йауду, которые имели власть над маврусиями, жившими в Бизакии и Нумидии, и они следовали за ним, как будто они были его рабами. В результате этого у римлян в течение ближайшего времени не было никакой войны в Ливии. За это время страна, сильно обезлюдевшая от предшествующих войн и восстаний, окрепла».

Но, прежде чем говорить об итогах, завершим наш разговор об Иоанне Троглите. О самом полководце известно еще следующее: за свои победы он получил сан патрикия, деятельно восстанавливал административную систему и укрепления; по всей вероятности, как считает Третьякова, вернулся к разделению властей на гражданскую и военную, взяв помощником по гражданским делам все того же старого Афанасия. Косвенным доказательством относительного мира, воцарившегося в Африке, служит известие Прокопия из его «Войны с готами» о противодействии Троглиты готам – вряд ли, имея незамиренную Ливию, Иоанн смог бы дважды отправить флот и войско на Сардинию и Корсику в 551 и 552 гг.: «Тотила прилагал старания, чтобы захватить острова, прилегающие к Ливии. Поэтому, собрав большой флот из кораблей и посадив на них значительное войско, он послал его на Корсику и Сардо (Сардинию). Они прежде всего пристали к Корсике; так как никто ее не защищал, они захватили остров, а затем и Сардо. Оба эти острова Тотила подчинил себе и наложил на них дань. Когда об этом узнал Иоанн, командовавший римским войском в Ливии, он направил флот и некоторое количество войска в Сардо. Когда римляне оказались поблизости от города Караналея, они стали лагерем и собирались приступить к осаде, так как не считали себя в силах приступить к штурму: готы имели здесь достаточно сильный гарнизон. Когда варвары это заметили, они, выйдя из города и внезапно напав на неприятелей, без большого труда обратили их в бегство и многих убили. Остальные бежали и, сев на корабли, спаслись, а немного спустя, отплыв отсюда, они со всем флотом прибыли в Карфаген. Там они остались зимовать, с тем чтобы с наступлением весны, сделав более крупные приготовления, отправиться походом на Корсику и на Сардо». Судя по всему, Троглита до конца жизни оставался в Африке; Ш. Диль предполагает, что он умер около 552 г., исходя из последнего сообщения Прокопия о его деятельности в готскую войну, приведенного выше; Ю.А. Кулаковский – что около 560 г., исходя, видимо, из упоминания нового византийского правителя Африки Иоанна Рогатина (Рогафина).

Несмотря на скептицизм по отношению к нему Прокопия, ученые все же сходятся во мнении, что Иоанн Троглита по праву занимает третье место в истории завоевания Африки после Велизария и Соломона. Корипп показывает на страницах «Иоанниды» образ человека храброго, умного, набожного; и если поэт и склонен к каким-то преувеличениям, искажать факты – не в его стиле (на худой конец, он может о чем-то просто умолчать). Интересно, что образ полководца, постоянно врубающегося в гущу врагов, не соответствует византийскому «идеалу», представленному в «Стратегиконе», обычно приписываемом императору Маврикию (539–602 гг., правил с 582 г.). Там ясно и не единожды сказано: «Начальствующих лиц надо ставить в строю в более безопасных местах, для того чтобы они в сражении не бросились вперед и не были убиты, и чтобы от этого не произошло замешательства между воинами. Если падает кто-либо из младших начальников, то убыль его заметят не все, а только те, в тагме которых он был. Если же будет убит кто-либо из высших, то смерть его будет известна если не всему, то во всяком случае большей части войска, и от этого оно может прийти в расстройство. Поэтому гипостратег и мерархи, пока неприятель находится на расстоянии от 1 до 2 полетов стрелы, должны наблюдать за строем и управлять им, стоя на линии знамен. Когда же приближается столкновение, то более храбрые из стоящих подле них должны выдвинуться вперед для защиты их. Таким же образом император или стратег до столкновения должен устраивать, осматривать и подготовлять все войско для сражения с неприятелем. После того пусть отъезжает в свою тагму, которая находится посредине второй линии, для того чтобы его видели обе… Мы не думаем советовать того, чтобы главнокомандующий (стратег) сам лично делал набеги или вступал безрассудно в бой, но предоставил бы это опытным вождям. Ведь если некоторые из предводителей падут или будут разбиты, то все-таки есть надежда скоро поправить дело, если же будет убит тот, кто предводительствует всем войском, то все войско будет лишено единоначалия».

Но довольно об этом; итак, Африка – у ног Юстиниана, и пора подвести некоторый итог этого «умиротворения». Большая часть историков (с которой мы полностью согласны) ориентируются на печальные слова Прокопия из его «Тайной истории»: «Что Юстиниан был не человек, но, как я сказал[87], некий демон в образе человека, можно было бы заключить, исходя из необычайной величины бедствий, причиненных им людям. Ибо в чрезмерности совершенного проявляется и сила совершившего. А точное число тех, кого он погубил, определить не под силу никому, кроме Бога. Легче можно было бы, я думаю, сосчитать все песчинки, нежели тех, кому принес гибель этот базилевс. Но если сделать примерный подсчет по тем землям, которым довелось обезлюдеть, скажу, что погибли мириады[88] – мириады мириад. Ливия, протянувшаяся на столь огромные пространства, была до такой степени разорена им, что встретить там человека на протяжении долгого пути – дело нелегкое и, можно сказать, примечательное. А ведь вандалов, недавно взявшихся здесь за оружие, насчитывалось восемь мириад[89]; а что до их жен, детей и рабов, то разве можно их сосчитать? А число ливийцев[90], которые в прежние времена жили в городах, обрабатывали землю, занимались морскими промыслами, – все это по большей части мне довелось видеть самому – кто из людей способен пересчитать? Много больше, чем их, было там маврусиев, каждому вместе с их женами и потомством пришлось погибнуть. Да и многие римские воины и те, кто последовал за ними из Византия, оказались сокрыты землей. Так что, если кто-либо стал утверждать, что в Ливии погибли пятьсот мириад[91], то, я думаю, он назвал бы число явно заниженное». Как пишет М.В. Левченко: «Это уже была… опустошенная провинция, страна, оставленная без защиты (? – Е.С.), дурно управляемая, разоренная финансовыми вымогательствами. Притом это не была Африка в том объеме, какой она была в период Римской империи. Она включала территории современных Триполи, Туниса, части Алжира, разрозненные пункты на территории Марокко, острова Сардинию, Корсику, Балеарские. Большая часть Марокко и часть Алжира остались независимыми».

Погрузка провизии на корабль, идущий в Карфаген. Мозаика из Виллы Романа. Сицилия

Ш. Диль более оптимистичен: оспаривая цитированное выше утверждение Прокопия, он пишет: «В этом чрезмерно жестоком приговоре есть некоторая несправедливость. Несомненно, что господство византийцев повлекло за собой много бедствий для страны и было для нее иногда чрезвычайно тяжелым, но нельзя отрицать внимания и заботы, которыми окружил базилевс вновь завоеванную область, и его больших усилий обеспечить в ней порядок и процветание. Даже и теперь развалины византийских крепостей, рассеянные по Африке, красноречиво говорят о поразительной деятельности императора с целью защитить страну. Эта сеть цитаделей, постройка которых делает честь как стратегическим талантам, так и усилиям полководцев Юстиниана, вызывает невольное удивление. Под охраной этой восстановленной военной границы страна залечила свои раны; заботливость императора проявилась и в других делах, достойных уважения. Африканская провинция, преобразованная в префектуру претории с ее прежними округами, стала свидетелем не одного только восстановления механизма и традиций древней римской администрации, но и многих общеполезных работ в городах. Меры, принятые для поднятия деревень и заселения страны, открытые порты, воссозданные или возобновленные гидравлические сооружения являлись подтверждением того интереса, который обнаруживал государь к своим новым провинциям, и довольно быстро послужили их настоящему процветанию, и притом гораздо большему, чем принято думать. Несмотря на недостатки управления, завоевание Африки греками не было только удовлетворением тщеславия Юстиниана: его деятельность оставила глубокий след в странах, вошедших в состав империи. Император мог быть доволен своим делом: в Африке его господство не было бесплодным».

Триумф Юстиниана из «Диптиха Барберини». Лувр. Франция. 2-я четверть VI в.

На это уже вполне справедливо возражает К.Ф. Штепа: «Выводы Диля мало убедительны. То обстоятельство, что еще во второй половине VI в. в Африке продолжали существовать некоторые ирригационные и другие сооружения прежнего времени, еще ни о чем не говорит. Конечно, было бы технически невозможно уничтожить за какой-нибудь десяток лет решительно все, что было сделано в течение столетий. И сам же Диль не отрицает разрушительных последствий реставраторской политики Юстиниана, так же как и разительного упадка общей культуры в Африке в эту эпоху».

В общем, после «эпитафии» Прокопия лучшим мнением о завоеванной и усмиренной Византийской Африке будет следующее, принадлежащее А. Шультену: «Завоевание Северной Африки византийцами (533–539) положило конец господству вандалов, принесло победу католической церкви, а стране – мир. Но то был мир кладбища. И когда византийцы предприняли сооружение грандиозной системы укреплений, чтобы защищать себя от врагов в будущем, они могли строить свои крепости только из развалин римских городов».

Прав был Прокопий, когда писал о Юстиниане: «Он никогда не мог придерживаться установленного порядка, но самой природой был предназначен для того, чтобы все запутывать и приводить в смятение». С такой же бесцеремонностью, с какой он вмешивался в дела других государей и государств, когда его о том никто и не просил, дорвавшийся до императорского венца иллирийский крестьянин вдруг решил погрузиться в темные пучины богословия. Какими раздорами и скандалами закончилось это дело, мы и покажем в этой главе, ведь и Африка не осталась ко всему этому непричастной.

Начнем с розыска главной причины «спора о трех главах», приведшего к созыву V Вселенского собора. Конечно, Юстиниан любил побогословствовать; однако даже такой его восторженный почитатель, как Шарль Диль, вынужден признать, что для составления своих трактатов он «скорее всего прибегал к содействию своих придворных богословов». Можно исписать много страниц, доказывая, какой был великий богослов базилевс Юстиниан, печальные примеры многочисленны, но приводить мы их не будем, дабы в полемике не отвлечься «в сторону», ограничимся одним лишь фактом, от которого не отмахнуться ни коим образом (хотя его и пытаются многоразлично стушевать): наш непревзойденный богослов, источник знания, свет небесный, добогословствовался до признания крайней монофизитской ереси Юлиана Галикарнасского о нетленности тела Христа (т. е. его полной неизменяемости и неподверженности страданиям, афтартодокетизм), и нет ни малейшего сомнения, что, проживи он чуть подольше, рьяно и самозабвенно обслуживающая его церковь наверняка бы возвела это в свою догму[92]. И еще весьма примечательный момент. Дело в том, что богослов, в понимании древних Отцов Церкви, – это вовсе не только и не столько «сухой теоретик», но в первую очередь – практик! То есть во времена Юстиниана (и ранее) богословом считался тот, кто не только постигает Божественные тайны и открывает их людям, но человек, сам стремящийся к нравственному совершенству, очищению души, строгому суду над самим собой же; плюс молитва, мистическое созерцание; праведность в мыслях, словах и поступках; как говорил св. Григорий Нисский, не может быть православия без праводелания; то есть, говоря короче, богословие – не только мысль о Боге, но и жизнь в Боге. Как пишет наш современник иерей Олег Давыденков в «Догматическом богословии»: «Богословие – это не просто ученое занятие, которому можно предаваться несколько часов в неделю, а всеобъемлющий образ жизни». Таков идеал ранневизантийского богослова, увы, практически ныне недостижимый. И вот теперь пусть читатель спросит себя, после всего рассказанного Прокопием: такова ли была жизнь Юстиниана, чтоб он мог считаться истинным богословом? Ответ очевиден. Можно соблюдать все обряды и посты, быть уверенным, что все, что ты творишь, – Божье дело согласно с Его же волей, каяться и вновь творить все то же, искренне считать себя святее всех святых[93] но не спрячешь под личиной святости нрав зверя, и огонь и меч, карающие непокорных и несогласных (в том числе в вопросах веры), вечными письменами пишут правду о тиране.

Император Юстиниан. Художник Ж.-Ж. Бенжамен-Констан

Следующее предуведомление, которое необходимо сделать, – это сказать буквально пару слов о Вселенских соборах. Такое название они получили, потому что на них (пусть порой формально) присутствовала «вся полнота» тогдашней церкви, Востока и Запада, и римские папы играли весомую, а порой решающую роль в защите «православности» того или иного догмата, в то время как четыре прочих главнейших кафедры (Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская) поочередно или даже вместе (как при иконоборчестве) впадали в заблуждение.

Объективно понятно, что Вселенские соборы играли важную роль не только в церкви, ибо на них решались вопросы становления христианской догматики (I и II соборы – триадологические, то есть решавшие вопросы Троического богословия, III–VII – христологические, соответственно, решавшие вопросы о богочеловеческой природе Христа), но и в жизни Римской империи, а затем и Византии – и как мероприятие, инициировавшееся и санкционировавшееся исключительно императорской властью[94], и по своим последствиям: не секрет, что после того или иного собора (хотя и не всегда) от церкви откалывалось несогласное меньшинство: так, после III Вселенского собора появились многочисленные несторианские церкви, после IV – монофизитские (например, армянская, коптская). Это значило не только идейный раскол – например, монофизитский Египет, в итоге откололся и от церкви, и от Византийской империи, предпочтя арабов, что привело и к потере Византией Африки (об этом – попозже, в соответствующем месте). Не будем сбрасывать со счетов и экономику, и политику, но и вопрос вероисповедания не надо приуменьшать. Недаром Ираклий, о чем мы тоже расскажем, в попытке привлечь монофизитов Египта, даже выпестовал новую ересь, монофелитство, которая, как он полагал, соединит монофизитов с православными.

Теперь нам предстоит окинуть быстрым взглядом сами эти соборы, чтобы знать, с чем они имели дело, и заодно немного разъяснить читателю суть вышеназванных и иных ересей (все это мы делаем не для того, чтоб увеличить объем книги или «блеснуть» богословскими познаниями, но чтобы прийти в итоге к вопросу о Юстиниановом богословствовании и V Вселенском соборе). Это будет очень кратко и схематично. I Вселенский собор в Никее (325 г.) созван против александрийской ереси Ария, полагавшей, что Бог Сын – не такое же божество, как Бог Отец, но высшая тварь, и было время, когда его не существовало. II Вселенский собор в Константинополе (381 г.), помимо многих административных вопросов, выступил против ереси «духоборов», иногда неверно называемых македонианами, – «ответвления» ариан, считавших уже Святого Духа творением Сына. Так окончательно выработалось учение о Троице – единосущной и нераздельной, Едином Боге в трех ипостасях. III Вселенский собор в Эфесе (431 г.) был созван против учения константинопольского патриарха Нестория (из антиохийской богословской школы), «разделившего» во Христе природы Бога и человека. Основной оппонент Нестория, александрийский патриарх Кирилл, переусердствовал в полемике и в итоге своим авторитетом и аргументами фактически породил новую ересь – монофизитов (от греческого η μόνη φύσις, «одна природа»), утверждавшую, что во Христе Божественная природа, можно сказать, растворила в себе человеческую. Против монофизитов выступил IV Вселенский собор в Халкидоне (451 г.), выработавший формулировку, что Божественная и человеческая природы во Христе соединены «неслитно» (т. е. две природы не образовали новую третью), «неизменно» или «непреложно» (т. е. ни Божественная природа не переменилась в человеческую, ни наоборот), «нераздельно» (т. е. хотя две природы и пребывают целыми и различными по свойствам, но отдельно друг от друга не существуют) и «неразлучно» (т. е. соединившись в утробе Богоматери раз и навсегда). Интересующий нас V Вселенский собор в Константинополе (553 г.) мы пропустим и сделаем это, как увидит читатель, неслучайно. VI Вселенский собор в Константинополе (680–681 гг.) осудил Ираклиево монофелитство (от греческого η μόνη θέλημα, «одна воля») – неудачный компромисс православия с монофизитством, который, признавая две природы во Христе, подчинял их действие единой Божественной воле. Наконец, VII Вселенский собор в Никее (787 г.) выступил против иконоборчества (иконоборцы обвиняли иконопочитателей в старых ересях: исходя из того, что Божественную природу изобразить нельзя, выходило, что они, рисуя иконы, или Божескую природу Христа смешивали с человеческой (монофизитство), или, если изображалась одна человеческая, выходило разделение природ (несторианство); православные вышли из затруднения, показав, что Боговоплощение сделало возможным изображение Богочеловека – то есть именно изображение, образ (портрет, если угодно для ясности), ибо сущность изобразить невозможно (следовательно, дело обходится совершенно без этих смешений и разделений, претензия выходит не по существу), и указав, что честь, то есть поклонение, воздаваемое образу, т. е. иконе, переходит на Первообраз, т. е. Христа, Богоматерь, святых и т. д.). Итак, мы видим, что шесть соборов действительно решают важные вопросы для становления христианской догматики, причем налицо, скажем так, их явная идейная последовательность.

VII Вселенский Собор. Миниатюра из «Минология» Василия II

Не будем обольщаться – история пишется победителями. Поэтому ряд соборов, именовавшихся Вселенскими, впоследствии, при победе иной точки зрения, такового статуса лишались – например, Эфесский 449 г., иконоборческий 754 г. и т. д., порядка пяти[95] (правда, точно так же и некоторые Вселенские соборы, ныне признаваемыми таковыми, временно лишались этого своего статуса, когда над мнением императора одерживали верх оппоненты). Да и с количеством признанных соборов – тоже неувязка. Вопрос в том, кто признает. Естественно, что древневосточные (монофизитские) церкви признают только первые три собора, за что и ославлены от православных раскольничьими. Грекоправославные церкви, в т. ч. Русская, признают только семь, потому что – по аналогии с монофизитами – мы, грекоправославные, тоже оказались в расколе с Единой церковью: у католиков традиция Вселенских соборов не умирала на протяжении веков и продолжается доныне, на их счету – 21 собор. Говорить о том, что католики – раскольники, смешно; всегда ведь более мелкое откалывается от основного, так что остается смириться с этой очевиднейшей мыслью. Мы – такие же раскольники, как до нас – монофизиты, а после нас – протестанты. Но не в этом суть, возвращаемся в эпоху относительно единой церкви.

Чем же знаменит Юстинианов собор, прославленный в качестве Вселенского? Какой догмат выработал, какую ересь поразил? Вот тут мы и встречаем вместо четкого ответа полную пустоту, которую пытаются завуалировать словесным туманом, что бесполезно при беспристрастном взгляде на вещи. Даже такой фундаментальный свод по церковному законодательству, как «Книга Правил святых апостол, святых Соборов Вселенских и поместных и святых отец», доныне служащая руководством к рассмотрению вопросов церковного суда[96], меланхолически отмечает: «О Пятом Вселенском Соборе. Святые отцы Пятого Вселенского Собора, собравшиеся в Константинополе преимущественно для утверждения Халкидонского Вселенского Четвертого Собора, особенных правил, относящихся к благочинию церковному, не составили, как сие явствует из второго правила Шестого Вселенского Собора, в коем, при указании на правила прочих святых соборов, о правилах Пятого Вселенского Собора не упоминается».

С чем конкретно имел дело Юстинианов собор, мы сейчас разберемся, а пока сразу сделаем неутешительный вывод, что потом к нему не возвращаться: итак, наше непреложное убеждение заключается в том, что (исходя из той высокой роли, что играли прежние Вселенские соборы, а также то, что все созвавшие их императоры были причислены к святым[97]), Юстиниан инициировал V Вселенский собор исключительно ради удовлетворения своих амбиций и демонстрации своей важности и величия как самодержца и богослова. Все. Ибо собор, созванный ради амбиций, и разрешился «ничем», оставив в памяти лишь крупнейший и недостойнейший скандал с римским папой Вигилием; единственное, что можно приписать соборным деяниям, – это небольшая «подчистка хвостов», оставшихся от предыдущего, Халкидонского собора, и введение порочной практики анафематствования уже умерших. По сравнению с прочими соборами – не насущная проблема, но всего лишь жалкий предлог покрасоваться. Разберем же теперь все, как было.

Второй Вселенский Константинопольский Собор.

Художник В.И. Суриков

Вселенскому собору предстояло решить так называемый спор о трех главах, относительно давний; главы, в данном случае – это параграфы эдикта Юстиниана, в которых он осуждал личность и учение Феодора Мопсуэстийского как своеобразного учителя еретика Нестория, затем – «неправославные» моменты в писания Феодорита Киррского, выступавшего против Кирилла Александрийского, и «Послание к Маре персу» Ивы Эдесского, где тоже нашлись соответствующие моменты в защиту Нестория и против Кирилла. Впрочем, иногда «главами» называют и вышепоименованных епископов. Камень преткновения заключался в том, что, поскольку Халкидонский собор их не осудил, а Феодориту и Иве, по исследовании дела, даже вернул епископские кафедры, монофизиты опирались на их писания и авторитет. Епископ Кесарии Каппадокийской Феодор Аскида подал Юстиниану мысль, что соборное осуждение сих авторов водворит мир и заставит монофизитов присоединиться к православию. При этом сам Аскида был оригенист, и, как пишет А.П. Лебедев, поскольку Юстиниан боролся и с учением Оригена (у него много еретического и любопытного, касающегося Троичности, происхождения душ, сотворения мира, прощения диавола, чертей и всех грешников после перенесенных кар и т. д.[98]), то епископ, таким образом, «отвлек» базилевса от своей партии, «направив» на это вот поле деятельности. Так в 544 г. появился соответствующий указ, разосланный иерархам для одобрения и подписи ради предания ему общецерковного значения. Ибо, как гласит новелла все того же автора, «царь через соборы священников утверждает правую веру» – то есть как он ее в данный момент понимает; а что касается законо-, догмато- и канонотворчества, – «раз по древнему закону, который называется царским, все право и вся власть римского народа переданы императору, и мы не разделяем закон на части, относящиеся к различным создателям, но повелеваем, чтобы он был целиком нашим». «Так высоко поставил Бог и императорское достоинство над человеческими делами, что император может все новые явления и исправлять, и упорядочивать, и приводить к надлежащим условиям и правилам»[99].

Патриарх Константинопольский Мина первый задумался насчет подписания эдикта, а хорошо ли это будет? Он усмотрел в этом явный подрыв авторитета Халкидонского собора, в свое время не посчитавшего нужным осудить все вышеуказанное; тем более что вопрос был непростым, и можно было многое сказать и «за», и «против» «подсудимых»: все трое умерли в мире с церковью. Спорить с базилевсом он, однако, тоже не хотел и с чисто византийским лукавством прикрылся авторитетом римского папы, заявив, что если папа откажется подписать документ, то и его подпись следует считать недействительной. Также после недолгого противостояния и «нажима» со стороны Юстиниана указ подписали Зоил Александрийский, Ефрем Антиохийский (ему пригрозили лишением кафедры) и Петр Иерусалимский (последний также сначала заявлял, что тот, кто подпишет указ, – враг Халкидонского собора). Оставалось заполучить последнюю – самую главную – подпись, и здесь, надо полагать, базилевс легко рассчитывал на свою победу.

Надо помнить, какое то было время: война с готами в Италии, в Риме – византийский гарнизон, на папском престоле – Вигилий (на кафедре в 537–555 гг.), откровенный византийский ставленник (протеже Феодоры, по уверению Прокопия). Казалось бы, все просто. Однако он не оправдал «возложенного на него высокого доверия» и возглавил оппозицию всей Западной церкви волюнтаризму базилевса. Полыхнуло сразу по нескольким фронтам: папский поверенный (апокрисиарий) в Константинополе Стефан прервал с Миной евхаристическое общение, когда тот подписал указ, и велел другим делать то же самое; против указа выступили епископ Дакий Медиоланский, патриарх Аквилеи и многие иерархи Италии (исключая Виктора Равеннского, за что тамошней церкви, оппозиционной Риму, Юстиниан потом даровал чрезвычайные льготы и большую автономию); идейно восстали Иллирик, Эллада – и африканские епископы, причем весьма решительно (одним из главных наших информаторов по «африканскому аспекту» происходящего станет епископ Виктор Тонненский (Туннунский), непосредственный свидетель и участник происходящего; при цитировании мы будем использовать перевод Д. Суровенкова «Хроникона Виктора» с сайта «Восточная литература»[100]. Виктор считается откровенно враждебным Юстиниану автором – но, как говорится, есть за что, потому что вся его жизнь – это перенесенные гонения: ниже он сам расскажет себе, к чему его привела защита «трех глав»).

Святитель Мина, Патриарх Константинопольский. Фреска собора Святой Софии в Охриде, Македония

Надо полагать, базилевс расценил присланную ему из Африки петицию как черную неблагодарность. На самом деле, за всю свою историю местная церковь не ведала таких блаженных времен, как теперь, в царствование Юстиниана[101]. Она с трудом пережила эпоху гонений – и то благодаря железной воле св. Киприана Карфагенского (ок. 200–258 гг.), создавшего жесткую структуру епископата и культа, предоставившего власть в церкви богатым и изжившего все проявления былой христианской простоты, харизматиков и «агапы» – знаменитые «вечери любви», оттолкнув многих бедных в лоно еретиков-монтанистов, включая такой светоч раннего африканского богословия, как Тертуллиан (ок. 160 – ок. 230 гг.). Прекращение гонений практически тут же сменилось донатистским расколом – последователи Доната Великого (ум. ок. 355 г.) считали, что церковь не должна быть служанкой государства, какой она тут же стала при Константине, и обслуживать интересы императора за его подачки (как отмечает Г.Г. Дилигенский, в донатистской мученической литературе «…дружба с империей прямо провозглашается орудием дьявола: “он (дьявол) не только улещает несчастных тщетной славой, но и улавливает жадных с помощью царской дружбы и земных почестей”); и на протяжении многих лет донатисты то сотрудничают с циркумцеллионами – еретиками-повстанцами, используя их как боевое крыло своего течения, то пытаются отмежеваться от них; на почве интеллектуальной борьбы с донатизмом расцветает талант Блаженного Августина Аврелия (354–430 гг.).

Новая беда в виде ариан-вандалов приносит великие гонения: епископов, священников и мирян казнят, пытают, высылают в пустыню к берберам, используют на кораблестроительных верфях, дефлорируют девственниц – и вот, казалось бы, свобода! Храмы, земли, деньги, утварь – все возвращено, конкуренты частью уничтожены, а выжившие – вне закона, и все благодаря базилевсу и его воинам… Так что послание императору и поддержка папы – шаг серьезный и смелый. Африканские епископы (точнее, епископ Понтиан от лица всех) справедливо писали: «Из вашего последнего указа мы узнали, и это нас сильно смутило, что мы должны осудить Феодора, сочинения Феодорита и письмо Ивы. Сочинения их нам мало известны. Если они дойдут до нас и мы прочтем их, а равно и другие сочинения, противные правой вере, то мы осудим их, но не самих авторов, уже умерших. Если бы они доныне были живы и не захотели осудить своих погрешностей, то только в таком случае они сами могли бы подлежать справедливому осуждению. К чему послужит осуждение наше, если они не могут исправиться в своих заблуждениях? Боимся, государь, чтобы осуждение их не послужило в пользу монофизитов; и как бы, не желая пренебрегать небольшим, не прийти к большей ереси и затруднениям. Да и к чему нам вести войну с умершими? Они пред лицом Судии истинного, выше Которого нет другого судии. Оставь, государь, мир церквам! Осуждая уже умерших, ты должен будешь наказывать и живых за непослушание и за них дать ответ Тому, Кто придет судить живых и умерших».

Причинно-следственная связь дальнейших событий не совсем ясна – то ли папа прознал про единодушную позицию африканцев и решил заручиться у них поддержкой, то ли просто решил узнать их мнение как своей паствы: (Северная Африка, как Запад, исключая Египет, относилась к его ведению, недаром она была известна как Латинская Африка), и послал к ним для этого двух диаконов, Пелагия и Анатолия. Вдохновленные ревностью по вере и папским вниманием, африканцы представили ему солидный трактат[102] за авторством карфагенского диакона Фульгенция Ферранда, каковой фактически стал для папы своеобразным руководством по отстаиванию своей позиции.

В капитальном сочинении профессора А.П. Лебедева «Вселенские соборы V, VII и VIII веков» содержится следующий анализ произведения Фульгенция, снабженный обширными цитатами, который мы и считаем нужным привести: «Главные мысли, которые высказаны Феррандом в его послании, следующие: 1) согласиться с указом Юстиниана – значит нападать на авторитет Халкидонского собора. “Не должно отметать суд, переменять суждения древних отцов, которые собирались в Халкидоне. Не должен Собор, относительно которого не было никакого сомнения столь много лет, вдруг терять свое уважение; определения его не могут оставаться твердыми, если затронуть хоть одну часть его и почтут достойной порицания. Все, что утверждено на этом Соборе, должно постоянно иметь твердость. Если кто захочет поколебать одно в Соборе, тот колеблет все его определения. Если в определениях веры этого Собора как бы некая вода сладкая истекла из уст прежних епископов, то каким образом возможно, чтобы из тех же самых уст по делу Ивы епископа истекла не вода сладкая, а горчайшая желчи? Напрасно нам стали бы говорит: отцы халкидонские в вере были хороши, но худо сделали, что приняли послание Ивы. Если одна часть соборной деятельности не одобряется кем-либо, грозит опасность, что будут не одобрять и весь Собор. Апостол сказал: мал квас все смешение квасит (1 Кор. 5,6). Поэтому если в целой массе определений святоотеческих откроется хоть небольшая доля кислой смеси, всю массу нужно будет признать вредной. Вот что один епископ города Юстинианы Карфагенской, – говорит Ферранд, – писал императору Феодосию: “Как в делах божественных, так и светских ничто не будет удерживать своей крепости, если что-либо однажды должным образом решенное потомство возмечтает исправлять”. Итак, каким образом снова будем обсуждать то, что уже обсуждено древле? Каждый обвинитель имеет право на апелляцию только тогда, когда может обратиться к высшему суду; но к кому обратимся в данном случае? Где мы найдем высших судей в Церкви? Из каких стран или городов соберем мы епископов, которые были бы лучше прежних епископов, которые имели бы власть исправлять приговоры предков? Скажу еще: если подвергаются укоризнам определения Хадкидонского собора, то как бы не подвергся подобной опасности и собор Никейский. Нужно помнить, что Вселенские соборы занимают по церковному авторитету второе место после книг Св. Писания”. 2) Умерших осуждать не должно. “Что пользы вести борьбу уже с умершими или производить смуты в Церкви из-за таковых? Если человек, будучи еще в живых, обвинен и осужден и, прежде чем успел заслужить разрешение, взят от мира сего, то относительно такого человека не может быть сделано разрешение никем. Если же кто обвинялся в чем-либо и потом получил разрешение и в мире с Церковью отошел к Богу, такого суд человеческий не может уже осуждать”. 3) Император своим указом делает насилие над совестью членов Церкви. “Никто не может навязывать своего мнения другим, иначе мыслящим. Конечно, каждый может в видах утверждения веры излагать письменно, что он думает, но, однако же, не с тем чтобы написанное им заставлять принимать других. Сколь много святые и достославные учители трудились в проповедовании слова, которых сам Господь чрез Духа мудрости и ведения призвал к научению верующих и к борьбе с еретиками, – но и они никогда не требовали подписи под своими книгами. Апостол говорит: пророки пусть говорят двое или трое, а прочие пусть рассуждают (1 Кор. 14,29). Но он нигде не говорит: пусть подписываются или пусть вынуждаются к подписи. Он повелевает прилежно испытывать изреченное, чтобы по легковерию не впасть в заблуждение. Никто не принуждается сказанное кем-либо принимать наравне с изречениями Св. Писания, но предоставляется рассуждению каждого, что он примет, а что отвергнет. Уже по тому одному нет необходимости в подписке сказанного кем-либо, что этим отнимается возможность впоследствии мыслить иначе, хотя бы после истина и открылась во всем свете. Благочестивый исследователь отыскивает истину, но не спешит, чтобы отысканное им тотчас было принято другими, а еще сам готов согласиться с теми, кто лучше мыслит по данному вопросу».

Юстиниан решил надавить на папу лично. История появления Вигилия в Константинополе предстает в трех вариантах[103]. Первый, самый трагичный – из книги о римских понтификах, сообщает, что 22 ноября 545 г. отряд византийской гвардии под командой Анфимия прибыл в Рим и силой отвез папу в Константинополь, при этом римляне забрасывали византийцев камнями и провожали плененного папу криками, чтоб он не подписывал указ. В этой версии одна неувязка – дата. Ведь папа прибыл в Константинополь только в 547 году – слишком долго его везли для такого важного дела, как каприз императора. Поэтому более правдоподобна вторая версия из «Хронографии» св. Феофана Исповедника – Вигилий покинул Рим, взятый готами, отплыл на Сицилию, где и провел некоторое время – как раз до начала 547 г., когда и попал в Константинополь, причем ни о каком насильственном захвате речи не было – более того, сам папа хотел встретиться с базилевсом, чтоб исхлопотать у него помощь захваченному Тотилой Риму, но тот предпочел небесное мирскому, порешив сначала выпросить у понтифика заветную подпись. Третья версия, от Виктора Тонненского, проста до прозаичности: император велел папе прибыть к нему, что тот и сделал.

Поначалу папа объявил себя противником «трех глав» и первым делом отлучил патриарха Мину на 4 месяца от евхаристического общения за то, что тот подписал эдикт. Мина, оскорбленный и чувствующий поддержку Юстиниана, ответил тем же, и началось «укрощение строптивого», вполне достойное Юстиниана (до чего оно дойдет – расскажем позже). Пока же папа в первый раз изменил свое мнение и, созвав собор западных епископов (начало 548 г.), пребывавших в Константинополе (среди них был африканец Факунд Гермианский), и, не добившись от него поддержки, подписал требуемое (11 апреля 548 г.), чем вызвал целую бурю: церковный Запад единодушно объявил папу вероотступником. Взбунтовались ближайшие помощники папы, бывшие с ним в Константинополе, – диаконы Рустик (родной племянник папы) и Севастиан, начавшие рассылку побуждавших к сопротивлению писем – за это с ними быстро расправились, лишив сана. Но процесс пошел! Иллирийский собор в 549 г. отправил послание базилевсу и лишил кафедры епископа Бенената за осуждение «трех глав»; даже в далекой Галлии начался ропот насчет того, что папа пошел против постановлений своих предшественников. Наконец, африканские епископы в 550 г. под председательством карфагенского епископа Репарата собрали собор, на котором отлучили самого папу от церковного общения, пока тот не принесет покаяния, и направили базилевсу послание в защиту «трех глав» (как свидетельствует епископ Виктор: «Африканские первосвященники римского епископа Вигилия, осудившего на соборе три Капитула, [отделяют] от кафолическое единения [и] заключают место, предназначенное ему для покаяния, а также ради оправдания трех достопамятных Капитулов они вместе с магистрианом Олимпием пересылают императору вполне подобающие письма»).

Среди африканских епископов отличился Факунд Гермианский, поддержать которого в Константинополь явилась целая толпа фанатичных африканских монахов. Он написал обширное сочинение «В защиту трех глав»[104], одинаково замечательное проявлением как необычайной учености автора, так и его желчного остроумия. Чтоб не слишком погружаться в глубины богословия по поводу, уже достаточно полно обрисованному перед читателями, пройдемся по сему сочинению тезисно и с небольшими цитатами. В защиту Феодора Факунд писал: «Феодор умер в мире с Церковью; он был хвалим мужами достоуважаемыми; целый Собор епископов Антиохийских писал в его защиту. О нем не произнес осуждения Собор Халкидонский, когда читалось на том Соборе послание Ивы, где Феодор украшается похвалами. Изыскивая основания к порицанию Феодора, ссылаются на Кирилла, который порицал Феодора; но ежели руководиться такими образцами, то мы встретимся со многими примерами, где одни из отцов неуважительно отзываются о других; но главное, как мы будем следовать Кириллу в осуждении Феодора, когда это будет нападением на Собор Халкидонский, на котором не осужден Феодор? Напрасно хотят осудить Феодора как еретика, принимая во внимание его заблуждения; еретик не тот, кто заблуждается, а тот, кто, будучи уличен в неправославии, остается упорным; как осуждать Феодора как еретика, когда он умер? Кто явится обвинителем против Феодора? Может ли обвинитель доказать, что все, приписываемое Феодору, действительно принадлежит ему? На суде людском каждый может отрекаться, что он не делал того, в чем его обвиняют, или как-нибудь объяснить дело к своей выгоде, или, наконец, отказаться от заблуждений, в каких обвиняется; но Феодор не может воспользоваться всеми этими выгодами для подсудимого, находящегося в живых. Христос Спаситель заповедал: «аще свяжете на земли, будут связана на небеси; аще разрешите на земли, будут разрешена на небеси»; этим дается знать, что, как не должно по смерти разрешать тех, кои связаны были на земле, так не должно и связывать по смерти тех, кои не были связаны на земле. Наконец, у Феодора есть в сочинениях много мыслей правильных, общих со знаменитыми Отцами Церкви; поэтому осуждать Феодора – значит осуждать и святых отцов, писавших в том же духе, как Феодор».

Факунд напоминал о том, что Кирилл был врагом св. Иоанна Златоуста, поэтому отрицательное отношение этого святителя к иным не может быть принимаемо в расчет, как нечто неопровержимое. Оправдание Феодорита Киррского зиждется на благожелательном отношении к нему отцов Халкидонского собора. Что касается Ивы Эдесского и его послания, то «осуждать письмо Ивы – значит нападать на Халкидонский собор; авторитет сего собора защищает сам император Юстиниан; но каким образом письмо Ивы может быть осуждено как нечестивое и несторианское, когда сего не сделал этот собор? Письмо Ивы не все нечестиво и безбожно; в нем содержится исповедание двух естеств в Иисусе Христе, а сего нельзя назвать ни нечестием, ни безбожием. Ива худо отзывается о св. Кирилле, писал против Кирилловых анафематизмов? Но ежели мы станем обращать внимание на подобные стороны дел, то придем к необходимости осудить и других некоторых досточтимых мужей, кои так же неодобрительно отзывались о св. Кирилле» (Факунд намекает на св. Геннадия, архиепископа Константинопольского, св. Исидора Пелусиота и др.; приведем здесь блестящее суждение о Кирилле одного из нынешних «подсудимых», а именно Феодорита Киррского: «Наконец, насилу и поздно умер злой человек. Отшествие его обрадовало оставшихся в живых, но опечалило, быть может, умерших, и можно опасаться, чтобы они, слишком отягченные его сообществом, опять не отослали его к нам. Надобно приказать обществу гробовщиков, чтобы они положили какой-нибудь величайший и тяжелейший камень на гробницу, чтобы он опять сюда не пришел»[105]).

В итоге в христианском мире дошло не только до отлучений, но и кровопролития; историк папства С.Г. Лозинский справедливо видит в этих событиях реакцию на цезарепапизм Юстиниана, ибо он превратил папу просто лишь в орудие для достижения своих интересов. Замаячило церковное отделение Запада от Востока, и тот же Факунд определенно заявлял, что лишь «один Христос есть Царь и Священник», и что базилевс должен «исполнять каноны Церкви, но отнюдь не устанавливать их или преступать».

Юстиниан отвечает на все это новым указом 551 г., содержащим анафематствования «трех глав» и отвечающим на полемику несогласных. Помогло мало, тем более что содержавшийся под присмотром папа вновь продолжал колебаться (хотя ранее, 15 августа 550 г., Юстиниан заставил его аж поклясться на четырех Евангелиях и гвоздях Св. Креста Христова, что тот приложит все усилия ко всецерковному осуждению «трех глав»). Вместе с тем базилевс нанес серьезный удар по Африканской церкви: как пишет Виктор Тонненский: «Архиепископ Карфагенской церкви Репарат, обвиненный множеством наветов за то, что не согласился с обвинением трех достопамятных Капитулов, был отстранен от исполнения обязанностей и служб (officio sumptibusque), [после чего] отправлен в изгнание в Евхаиду». Добавим, что дело обстояло еще серьезнее, Репарату, если выражаться современными нам «реалиями», стали «шить» уголовное дело: он был обвинен в причастности к убийству Ареовинда. В итоге из ссылки он так и не вернулся, умерев в 563 г.[106], а вместе с ним был сослан ученейший светоч Карфагенской церкви диакон Либерат, некогда, в 535 г., ездивший посланником от Карфагенского собора епископов к папе римскому Агапиту I; вернулся в Африку только после смерти Юстиниана. Далее Виктор повествует о назначении нового, угодного власти епископа Карфагенского: «Диакон Примасий, его (Репарата. – Е.С.) апокрисиарий, после того как осудил то, что было оправдано на Вселенском соборе (synodaliter atque universaliter), при [законном] главенстве [Репарата], вопреки желанию клира, а равно и народа, рукополагается епископом Карфагенской церкви». Однако его «водворение» на кафедру привело к кровопролитию в храме. Впрочем, к этому недостойному «перевертышу» мы еще не раз вернемся, вот читаем далее Виктора: «[Диакон] Примасий [сначала] удаляется в акимитский монастырь, но вскоре сразу после того как смертью был настигнут примас Бизацены Боэций, чтобы наследовать ему [его пост], согласился с упомянутым осуждением [Капитулов] и, обернувшись против собственного [мнения], стал воевать с тем, что прежде защищал, [устроив] весьма суровое преследование, и [бороться] с теми, кто [остался] преданным [трем Капитулам], возводя [на них] наветы и отнимая их имущество. Однако он не смог скрыться от тех, на кого грешил, поскольку, уже после того как за собственное двуличие он был осужден кафолическими первосвященниками своего [церковного] собрания, [Примасий] подыхает несчастной смертью, а то [имущество], которое он отыскивал с помощью неправды, судьями [у него] отторгнуто». О других африканских иерархах Виктор сообщает: «Примас нумидийского собрания Фирм, подкупленный дарами принцепса, дал согласие на осуждение тех самых Капитулов, однако, возвращаясь на корабле к своему [престолу], он погиб ужаснейшей смертью… Верекунд же, епископ Юнкской церкви, [продолжавший] защищать достопамятные капитулы Халкедона, на постоялом дворе преславной матери Евфимии – там, где он нашел [себе] убежище, – из этой жизни перешел к Богу».

С папой римским Юстиниан тоже не церемонился. Поскольку обращение христолюбивого базилевса с преемником Св. Петра вряд ли когда будет описано в церковно-официозных повествованиях о V Вселенском соборе, есть смысл процитировать Дж. Норвича, не связанного никакими политико-конфессиональными узами: «Его (Юстиниана. – Е.С.) ярость была столь велика, что папе пришлось искать убежища в церкви Св. Петра и Павла. Однако едва он достиг ее, как туда ворвались императорские гвардейцы с обнаженными мечами. Вигилий, увидев их, бросился к главному престолу и уцепился за колонны, на которых тот держался. Солдаты пытались оттащить его от престола, хватая за ноги, волосы на голове и бороду, но, чем сильнее они тянули, тем крепче он держался. Наконец сами колонны не устояли, и престол рухнул на пол, едва не снеся Вигилию голову. К этому времени собралась большая толпа прихожан и начала возмущенно протестовать против такого обращения с наместником Христа. И солдаты отступили, оставив торжествующего, хотя и сильно потрепанного Вигилия осматривать нанесенный церкви и лично ему ущерб. На следующий день в церковь прибыла делегация, возглавляемая Велизарием, который передал сожаления императора по поводу случившегося и заверил папу в том, что он может спокойно возвращаться в свою резиденцию, ничего не опасаясь. Вигилий так и сделал, но вскоре обнаружил, что он фактически находится под домашним арестом. В ночь на 23 декабря 551 г. папа пролез сквозь маленькое окошко дворца, на берегу Босфора нанял лодку и переправился в Халкидон, откуда он вернулся только следующей весной для участия в новом раунде переговоров»[107].

Протоиерей В. Асмус хорошо и кратко обрисовывает его двурушническое поведение (забежим здесь чуть вперед, касаясь и V Вселенского собора): «(Вигилий) сам по себе готов был действовать в духе церковной политики императора. Вместе с тем, вынужденный считаться с мощной оппозицией западного епископата, он пребывал в постоянных колебаниях. За короткое время Вигилий четырежды письменно высказался по поводу одного и того же стоявшего на соборе вопроса, причем всякое новое его высказывание противоречило предыдущему, и в некоторых случаях папа так прямо и говорил, что прежде ошибался». 5 февраля 552 г., после очередной обиды от императора, папа написал энциклику ко всему христианскому миру с подробным повествованием о своих бедствиях и унижениях.

Папа Вигилий. Гравюра 1678 г.

Устав возиться с капризным папой, базилевс решил провести Вселенский собор, дабы его посредством продавить угодные ему решения; естественно, он заранее был убежден в успехе своего предприятия. Открывшийся 5 мая 553 г. собор имел 8 заседаний и закрылся 2 июня; на первом заседании присутствовали 150 отцов, на последнем – 164. Запад был представлен скромно, всего 8 епископами – зато все они были из Африки; главой делегации был Секстилиан Тунийский, занимавший место епископа Карфагенского. Папа явиться на собор по троекратном приглашении отказался, то ссылаясь на недомогание, то сетуя на засилие восточных отцов в ущерб западным; некоторые западные епископы поддержали его позицию (например, епископ Примасий Афрский, уже знакомый читателям, также фигурирующий в документах V Вселенского собора как епископ «области визакской» – т. е. Бизацены, сказал: «Так как папа не председательствует, то и я не пойду»), и тогда решили открыть заседания без него, а его самого 26 мая отлучить от евхаристического общения (хотя при этом было подчеркнуто, что отлучили папу лично, «пока он не покается в своих ошибках», а с самим римским апостольским престолом общение не прерывается). Вполне естественно, что собор быстро и четко содеял все, чего от него ожидал базилевс, – осудил «три главы», а заодно и сочинения и личность Оригена. Примечательно, что в полемике с оппонентами посмертного осуждения собор обратился, в числе прочего, к свидетельствам, происходящим из самой Африканской церкви, – думается, недаром: припомнили, что Блаженный Августин в послании к полководцу Бонифацию высказался насчет того, что епископ Цецилиан Карфагенский считался нарушителем мира церковного: «Если бы это было когда-нибудь доказано нам, мы сами анафематствовали бы его по смерти» (этот аргумент использовал еще Юстиниан в указе 551 г.). Нашли еще несколько его цитат, среди них такая вот: «Предателей и телом, и душой отвергаюсь даже после их смерти». Еще вспомнили постановление одного из африканских соборов, гласившее: «Епископов, предоставивших свое имущество еретикам, подвергать анафеме после их смерти». Определение собора подписал, в числе иных, «Секстилиан, милостию Божиею епископ кафолической церкви Тунийской, занимающий место Примоза, архиепископа Карфагенского, и всего собора области проконсульской, как за него или за них, так за себя самого». Так закончился этот странный собор, включивший Юстиниана в список базилевсов – созывателей Вселенских соборов, и впервые, отметим это, введший безумную практику осуждения умерших, расправляясь уже не только с живыми противниками, но и с почившими[108].

Вигилий, чтобы вырваться из Константинополя (он и его свита были заточены на острове Проконнес), 8 декабря 553 г. в письменном виде признал осуждение «трех глав», после чего измученного папу отпустили в Рим, по пути туда он скончался в Сиракузах (предположительно – не своей смертью, 555 г.). Престол Св. Петра занял Пелагий I (на кафедре в 556–561 гг.), также бывший византийской креатурой, разделявший с Вигилием все его византийские злоключения, включая заточение, и, обретя «правильный» для Юстиниана образ мыслей, был поставлен на первосвятительский престол полководцем Нарсесом. Поэтому ясно, что, хотя и с некоторым крохотным сопротивлением отдельных иерархов, церковный Запад довольно скоро признал V Вселенский собор. И Африка в том числе. Однако Юстиниан свободомыслия и африканского сочинительства не простил, обрушив репрессии на Африканскую церковь. Как пишет епископ Виктор, еще на Вселенском соборе «диакон Римской церкви Рустикс и игумен Гуилльского монастыря в провинции Африка Феликс[109], возражавшие против [этого] приговора (scripto), вместе со своими сторонниками были отправлены в изгнание в Фиваиду». Как обычно, следуют телесные наказания, тюрьмы и ссылки (Виктор пишет о себе: «Епископ Тунунской церкви Виктор, автор этого сочинения, после заключений в тюрьму и [других] несчастий, которые он претерпел на Балеарских островах, а также после изгнания за защиту трех указанных Капитулов сначала из города Мандракия сначала в монастырь, потом в [город] Эги на муританском острове, и, наконец, отправлен в Александрию вместе с епископом кебарзузитанской церкви Феодором, [где] после преторианской тюрьмы заключен в темницу Диоклесианской крепости (555 г.) … Вышеназванные африканские епископы Виктор и Феодор извлечены из темниц и после разбирательств в претории, продолжавшихся в течение 15 дней, отправлены под стражу (ad aliam custodiam) в Табенсиотский монастырь, который находится в Канопе, в 12 милях от города Александрии» (556 г.)). Естественно, происходит замена неугодных епископов теми, которые верноподданнейше соблюдали «генеральную линию». Многие, не дожидаясь кар, бежали, как цитированный ранее африканский богослов Ферранд; прочие быстро сообразили, что к чему, и «перестроились». Виктор Тонненский повествует: «Священники проконсульского собрания африканской провинции, обманутые коварством (arte) епископов Руфина и Виба, врагов архиепископа Репарата, противодействуют защитникам веры и [все], кроме совсем немногих, оскверняют себя единением с Примасием, изменником карфагенской церкви (554 г.)… Епископы нумидийского собрания подобно проконсульским священникам, собравшись, прибывают в Карфаген и, осквернившись союзом с Примасием, захватчиком [карфагенской] церкви, и став изменниками [веры], возвращаются к своим [престолам] (555 г.)… Захватчик карфагенской церкви Примасий тех, кто не пожелал присоединиться к нему, сокрушает побоями (fustibus), тюрьмами и изгнаниями (556 г.)». Впрочем, Ш. Диль пишет, что Примасий, теперь уже епископ Гадруметский, был заточен в Студийский монастырь, «славный» своим строгим уставом, так что предательство не принесло ему пользы. В связи с этим известием можно предположить, что именно о нем идет речь в записи Виктора Тонненского от 565 года: «В царственный город [Константинополь] императорским приказом вызваны из Африки епископы Музик, Брумазий (Примасий?. – Е.С.), Донат и Хризоний, а из Египта Виктор и Феодор. Они в присутствии самого императора Юстиниана и тогда, и позднее спорят с епископом царственного города Евтихием, возражая против нарушения [законного] главенства [епископов]; [потом] они по отдельности отправлены под стражу в [различные] монастыри того же [царственного] города»[110]. Так что печально и верно замечает Ш.-А. Жюльен, что «Африканской же церкви, усмиренной и прирученной, было суждено с тех пор играть в христианском мире весьма скромную роль».

Римский папа Пелагий I. Папская базилика Святого Павла за городскими стенами

На этом, показав читателю несколько иную ипостась Византии – церковно-богословскую, но на самом деле, разумеется, неотрывную от самой сути этой Восточной Римской христианской империи, мы возвращаемся к изложению дальнейшей общественно-политической истории Византийской Африки, к сожалению, более фрагментарной и не столь подробной, как доселе, ввиду недостаточности источников и их качества – придется собирать воистину жалкие и очень сухие крохи, рассеянные по различным «Хронографиям» и «Историям» (причем выбирать их придется из обширного болота различной мути, вроде рассказов о вещих снах, говорящих телятах и подробных описаний, как именно выглядела грудь у нильской русалки[111]). Увы, последующая история не нашла такого летописца, как Прокопий; однако мы с ним еще не прощаемся, пока не завершилось царствование Юстиниана.

После византийского завоевания и последующего «умиротворения» Северная Африка находилась в катастрофическом положении, что было доказано ранее. Разруха, обезлюдение. Но было бы в корне неверно распространять это мнение на весь оставшийся период византийского господства в Африке. Большой хозяйственный подъем, начавшийся еще при Юстиниане, отмечает не только ярый поклонник сего базилевса Ш. Диль, но и такие советские ученые, как З.В. Удальцова, М.В. Чуракова, М.Ф. Видясова. Главное – мы можем привлечь и данные арабских источников, свидетельствующих о процветании Византийской Африки при арабском завоевании. В 647 г., когда арабы впервые напали на Византийскую Африку со стороны Египта, они увидели превеликое множество процветающих городов и селений. После первой своей победы у Сбейтлы арабы взяли контрибуцию в размере 2,5 миллиона динаров и полюбопытствовали, откуда у местных такое богатство. Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам (ок. 802–871 гг.) рассказывает так об этом в своем капитальном труде «Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса»: «Рассказал нам Абд ал-Малик б. Маслама: нам сообщил Ибн Лахи'а: 'Абдаллах б. Са'д – это тот, кто завоевал Ифрикию. Но говорят, что он тот, кто изнасиловал Ифрикию. Перед ним сложили кучу серебряных денег. Он спросил ифрикийцев: «Откуда это у вас?» Человек стал ходить кругом, как будто в поисках чего-то, пока не нашел оливку. Он принес ее к нему и сказал: «Из этого мы добываем серебряные деньги». 'Абдаллах спросил: «Каким образом?» Тот ответил: «У румийцев[112] нет оливок, они постоянно приходят к нам и покупают у нас масло, а мы берем у них эти серебряные деньги». Итак, один из факторов возрождения североафриканского благосостояния налицо – это оливки, чье производство в Африке поощрялось римскими императорами еще с I в. н. э. Второй – тоже из прежних и проверенных временем – зерно. На что уж Египет всегда считался «житницей» что Римской, что Византийской империи, но вот, для сравнения: при Августе из Египта вывозилось 20 миллионов модиев зерна, а из провинции Африки – вдвое больше. И как раньше восстававшие против правительства африканские начальники пользовались тем, что мгновенно перекрывали хлебные поставки в центр (вспомнить хотя бы Гильдона, см. 1 главу), так и в рассматриваемую эпоху этим же «инструментом» пользовались византийские экзархи[113].

Руины в Сбейтле. Современный вид

Размах строительной деятельности Юстиниана (который вообще был просто одержим строительством) в Византийской Африке хорошо отображен Прокопием в VI книге его панегирического трактата «О постройках» (восторженный тон автора, вынужденный обстоятельствами, не является препятствием к тому, чтоб пренебречь этой информацией; кроме того, и сам Прокопий прекрасно сдобрил свою же бочку строительного меда изрядной ложкой соответствующего же дегтя в «Тайной истории»). Опустив то, что касается Египта, получаем следующую картину.

«Область, идущая от пределов Александрии вплоть до города Кирены, принадлежит Пентаполису[114] (Пятиградию), эта область еще и доныне одна только и носит название Ливии. Здесь есть город, отстоящий от Александрии на день пути; его называют Тафосирис. Говорят, что здесь был похоронен египетский бог Осирис. В этом городе император Юстиниан возвел много построек, между прочим присутственные места для начальствующих лиц и бани. Большая часть этой Ливии, почти вся оставленная без возделывания и ненаселенная, представляет пустыню. Но в заботах и о ней, предвидя все, наш государь, чтобы не испытала она какого-либо зла от набегов соседних маврусиев, выстроил здесь два укрепления и поставил в них гарнизоны. Одно из этих укреплений называют Паратонион, другому, лежащему недалеко от Пентаполя (Пятиградия), дали прозвище Антипиргон (Башнеподобное). Пентаполь (Пятиградие) отстоит от Александрии на расстоянии двадцати дней пути для человека налегке. В этом Пентаполе (Пятиградии) император Юстиниан выстроил город Теухейру и укрепил ее крепкими стенами, и все укрепления Берники с самого основания он вновь перестроил. Там же он выстроил и баню, предоставив пользование ею всему народу в городе. Кроме того, на южных границах Пентаполя (Пятиградия) в двух монастырях он построил укрепления – они назывались Агриолода и Динартион. Эти укрепления были сооружены против здешних варваров, с тем чтобы они, тайно пробравшись, не делали внезапных нападений на Римскую империю. Есть здесь некий город, по имени Птолемаида; в прежнее время он был богат и многолюден, но с течением времени вследствие крайнего недостатка в воде дошел до большого безлюдья. Значительное большинство его жителей, мучимое крайней жаждой, еще раньше поднялись отсюда и удалились, куда кто мог. Ныне же наш император, восстановив вновь водопровод, дал этому городу образ прежнего благополучия. Есть в Пентаполе (Пятиградии) город, по названию Борий, крайний по направлению к западу. Здесь горы так близко сходятся друг с другом, как будто соприкасаясь между собой, и благодаря образовавшемуся здесь узкому горному проходу они всегда готовы закрыть врагам доступ в эту страну. Найдя этот город без стен, император окружил его сильными укреплениями и на остальное время сделал его и всю прилегающую к нему область безопасными и совершенно неприступными. Есть два города, существующие под одним именем: и тот и другой называется Авгила. Они отстоят от Бория по направлению к югу приблизительно на расстоянии четырех дней пути для человека налегке. Оба эти города древние, и их жители придерживаются старинных обычаев и верований: еще и до моего времени все они страдали идолопоклонством и многобожием. Здесь издревле были храмы Аммону и Александру Македонскому. И местные жители до времени императора Юстиниана приносили им жертвы. Была у них тут и большая толпа так называемых гиеродулов (священнослужителей). И вот теперь наш император, не столько своим подданным создавая безопасность для их тела, сколько заботясь о спасении их душ, и на этих людей всеми способами обратил свое внимание и мудрое предвидение. Он считал необходимым во всех других отношениях проявлять к ним свою исключительную заботливость, научил их истинной вере и благочестию, сделал их всех со всеми их семьями христианами и заставил отказаться от позорных отеческих обычаев. Он выстроил для них храм Богородицы, который для этих городов послужит в будущем крепкой охраной спасения и истинной веры. Город Борий, соседний с варварскими племенами маврусиев, до нашего времени был свободен от всякого рода налогов, и на памяти людей к ним никогда не приходили ни сборщики податей, ни налогов. Очень близко от них жили издревле иудеи; здесь был у них древний храм, который они особенно почитали и перед которым благоговели: по их словам, он был построен Соломоном, царствовавшим над еврейским народом. Но и у них всех император Юстиниан сумел изменить их отеческие обычаи и веру; он добился того, что они стали христианами, а этот их храм переделал на церковь. За этими местами лежат так называемые Большие Сирты… Эти места являются границей так называемого Триполиса. Тут живут варварские народы маврусиев, финикийского племени. Здесь есть и город, по имени Кидама. Здесь живут маврусии, издавна бывшие в союзе с римлянами. Они все, послушавшись императора Юстиниана, добровольно присоединились к христианской вере. И до сих пор эти маврусии называются «пакатами» (мирными), так как они все время ненарушимо соблюдают договор с римлянами. На латинском языке слово «мир» звучит как «пакем» (pacem). Триполис отстоит от Пентаполя (Пятиградия) на расстоянии двадцати дней пути для человека налегке. Затем идет город Лептимагна (Большой Лептис); в древние времена он был большим и населенным, впоследствии же он по большей части стал безлюдным, и вследствие заброшенности большая часть его была засыпана массой песка. И в этом городе вокруг него наш император выстроил стены укреплений с самого их основания – правда, не в таком объеме, каким этот город был раньше, но в гораздо меньшем, чтобы большая его величина не была вновь причиной его гибели: и для врагов в этом случае возможно было бы его взять, и песка легче его засыпать. И теперь засыпанную часть города, в том виде, как он был, он оставил лежать скрытой в набравшихся холмах песка, остальную же часть города он окружил стенами, воздвигнув очень сильные укрепления. Здесь же он выстроил замечательный храм Богородице и построил другие четыре церкви. Кроме того, он ремонтировал бывший здесь в прежние времена, теперь же лежащий в развалинах царский дворец, творение императора Севера Старшего. Родившийся здесь, он оставил этот дворец как памятник своего счастья… В этом городе император Юстиниан выстроил еще общественные бани, а крепостные стены вокруг города он воздвиг с самого основания, постройкой же купален <и водопроводов>, равно как и другими всякими сооружениями, он придал этому месту вид города.

Вид на римские руины. Лептис Магна. Современный вид

Живущих рядом с этим городом варваров, называющихся гадабитанами и еще в то время бывших в высшей степени преданными язычеству и исповедовавших так называемое эллинское многобожие, он со всяким рвением постарался ныне сделать христианами. Он укрепил стенами также город Сабрафан, где он тоже воздвиг замечательную церковь. На границе этой страны есть два города, Такапа и Гиргис, которые разделяет между собой Малый Сирт… После Триполиса и Сиртов направимся в остальную часть Ливии. Нам нужно начать с Карфагена, который является самым большим и самым замечательным из всех здешних городов. Но предварительно я скажу следующее: когда Гензерих и вандалы овладели Ливией, то у них явилась мысль гибельная и вполне достойная варваров. Они решили, что их положение будет лучше, если они будут иметь все здешние местечки без укреплений, боясь, что римляне захватят какое-либо из них и будут вредить вандалам. И тотчас они срыли все стены до основания. Ведь по большей части все варвары принимают самые решительные планы во вред римлянам и самым быстрым образом выполняют то, что им покажется нужным сделать. Только стены Карфагена и немногих других городов они оставили в том виде, в каком они были; но, не считая нужным заботиться о них, они допустили, чтобы с течением времени они пришли в упадок… Разрушенные в Ливии укрепления император все возобновил, а затем очень много других выстроил заново. Прежде всего, конечно, он обратил свое внимание на Карфаген, который ныне называется еще и Юстинианой; он вновь выстроил все стены вокруг города, приходившие уже в разрушение, и вокруг выкопал ров, которого раньше не было. Он посвятил два храма с участками земли, один – Богородице, который находится во дворце, и кроме этого второй – Св. Приме, одной из местных святых. Затем он выстроил галереи по обеим сторонкам площади, которая называется «Маритима» (Приморская), и замечательные общественные бани, которые по имени императрицы назвали Феодориановыми. Внутри городских стен он выстроил еще около моря монастырь, возле гавани, которому было наименование Мандракий. Он окружил его столь сильными укреплениями, что сделал из него неприступную крепость. Таковы были сооружения Юстиниана в ново<завоеванном> Карфагене. В области же, находящейся вокруг него, которая называется «проконсульской», был город, лишенный стен, по имени Бана; его варвары могли взять, не говоря уже о том, если они будут штурмовать, но просто мимоходом, двигаясь случайно мимо него. Этот город император Юстиниан окружил крепкими стенами, сделал из него настоящий город, который мог дать безопасность и спасение своим жителям. Они, удостоившись такой милости, в честь императрицы наименовали свой город Феодоридою. В этой стране император выстроил также и крепость, которую называют Туккой. В Бизакийской области у самого моря был расположен город по имени Адрамит[115], в древнее время бывший большим и многолюдным и в силу этого получивший в этой стране почетное имя метрополии, так как и по величине и по всякому другому богатству он был первым из городов. Весь круг его укреплений вандалы разрушили до основания, боясь, чтобы римляне когда-нибудь опять не смогли их захватить. Таким образом, он лежал совершенно открытым при нападении на эти места маврусиев. Ливийцы, населявшие этот город, заботясь, насколько это было возможно для них, о своем спасении, разрушенные части стен заменили глиняной оградой и построили дома один рядом с другим. Отражая с них нападающих, они защищались с малой надеждой на успех и с большой для себя опасностью. Спасение их постоянно висело на волоске; им приходилось, так сказать, стоять на одной ноге, так как со стороны маврусиев они подвергались нападениям, а со стороны вандалов видели одно невнимание. Но, когда силой оружия император Юстиниан стал владыкой Ливии, он возвел вокруг города очень большую стену и поместил достаточный военный гарнизон. Таким образом, он дал жителям этого города почувствовать себя в безопасности и не обращать уже внимания ни на каких неприятелей. Поэтому-то теперь и называют этот город Юстинианов, воздавая этим дар своей благодарности императору и обозначая свою преданность за милость императора только этим наименованием, так как ни они не имели чем другим ответить на такое благодеяние императора, ни он ничего другого не хотел. На Бизакийском побережье есть еще другое местечко, которое местные жители называют «Капутвада». Сюда прежде всего пристал флот императора и высадилось войско, когда оно шло против Гелимера и вандалов…

Византийский тяжелый дромон. Реконструкция Е.В. Старшова. 2010 г.

Эта страна была совершенно безводна, и римское войско сильно страдало от недостатка воды. И вот земля, которая упорно являла себя сухой, вдруг отверзла из своих недр источник в том месте, где воины работали над укреплением лагеря. Когда воины рыли тут землю, источник фонтаном стал бить кверху. Земля отказалась от природной своей сухости и, переделав природу свою в лучшую сторону, стала влажной и изобильной питьевой водой… Желая отметить этот дар Божий неизгладимым свидетельством, император Юстиниан, для которого, раз он пожелал, совершенно невыполнимое делается легкодоступным, тотчас решил это местечко преобразовать в город, дать ему крепкие стены, всеми другими сооружениями придать ему важность и, украсив, сделать его богатым городом. И мысль императора превратилась в дело. Воздвиглась кругом чудесно созданная городская стена, и внезапно изменилась вся судьба округи. Земледельцы, покинув свои плуги, живут, как граждане, применяя уже не деревенские обычаи, но городской образ жизни. Они ежедневно посещают городскую площадь, ведут собрания и споры о собственных нуждах, для общих нужд устраивают рынок и совершают все остальное, что служит достоинством для города. Вот что было создано императором в Бизакийской приморской области. В середине же страны, на границах этой области, где живут варвары-маврусии, император выстроил против них очень сильные укрепления, благодаря которым они уже не могли производить набеги на Римскую державу. Города, бывшие здесь на границах этой области, названия которым были Мамма, Телепте, Кулулис, он укрепил каждый из них очень крепкими стенами и выстроил крепость, которую местные жители называют Ауметра, и поместил там гарнизоны из воинов, на которых можно было положиться. Равным образом постройкой укреплений и помещением гарнизонов он создал безопасность для Нумидии. Я буду сейчас рассказывать о каждом из них в отдельности. Есть в Нумидии гора, которую называют Авразион; другой, подобной ей, нет нигде во всей вселенной. Эта гора, будучи отвесной, поднимается высоко в небо и в окружности приблизительно идет на три дня пути. Для нападающего она совершенно недоступна, так как подняться на нее можно только по отвесному склону. Но кто окажется наверху, то там он найдет хорошую землю, ровные долины, удобные дороги, тучные луга, сады, засаженные разнообразными деревьями, всякого рода ароматы. Там из утесов бьют источники, полноводные реки текут извилистым, спокойным потоком… Прогнав оттуда маврусиев и их начальника Йауду, император Юстиниан присоединил эту гору ко всей остальной Римской державе. Чтобы варвары, явившись вновь сюда, не могли причинить вреда римлянам, он предусмотрительно те города, которые он нашел безлюдными и совершенно не укрепленными, окружил стенами; я имею в виду Пентебагаю, Флоренциану, Баду, Мелеон и Тамугаду, и кроме того выстроил две крепости – Дабусин и Гапана, поместив там вполне достаточные гарнизоны воинов, не оставив живущим там варварам никакой надежды на возможность устроить какой-либо злой умысел против Авразиона. Область, бывшую над Авразионом и не бывшую совершенно под властью вандалов, он отнял у маврусиев. Он там выстроил и укрепил стенами два города, Фрику и Ситифис. Равно и в городах, находящихся во всей остальной Нумидии, он воздвиг непреодолимые укрепления; их названия были следующие: Ларибузудурн, Паратурон, Килана, Сиккавенерия, Тигисис, Ламфуаомба, Каламаа, Медара, Медела; а кроме того еще две крепости, Скилу и Фозола. Вот что было сделано императором в этих местах… У второго из Геракловых столбов, направо, на африканском берегу, была некогда крепость по имени Септа, которую в прежние времена выстроили римляне, но так как вандалы не прилагали забот о ее поддержании, то время привело ее в упадок. Но наш император Юстиниан сделал ее неприступной своими укреплениями и сильной своим гарнизоном. Здесь он соорудил также замечательный храм Богородице и, присвоив самому началу имперских земель Ее имя, сделал тем самым для всего человеческого рода это укрепление непреодолимым».

В «Тайной истории» Прокопий коротко и просто (и неоднократно) назвал базилевсово строительство «бессмысленным»; да и Ш.-А. Жюльен поминает «оборонительные сооружения, возводившиеся с замечательной быстротой и техническим совершенством, защита которых, однако, не была обеспечена надежными и многочисленными войсками». Но, повторим, это всего лишь начало становления Византийской Африки.

Как, наверное, уже заметил читатель, Прокопий, рассуждая о постройках, периодически оттеняет еще одну сторону имперской политики – обращение ливийцев (и не только их) в христианство. У нас есть основания полагать, что все это обращение мавров в православие было столь же непрочно, как и многое иное из Юстиниановой политики и деяний. В 540-е гг. некий инок, Косма, по прозванию Индикоплов, т. е. «плававший в Индию» (Κόσμας Ἰνδικοπλεύστης), александриец по происхождению, помянув свое бурное купеческое прошлое и поездки, в том числе в Восточную Африку, писал в своей «Христианской топографии», давая елейную картину повальной христианизации: «И на Тапробане[116] острове во Внутренней Индии – там, где Индийское море, имеется церковь христиан с клиром и верующими… Опять же на острове, называемом Остров Диоскоридов[117], который расположен в том же Индийском море, где жители говорят по-гречески, будучи по происхождению поселенцами, посланными туда Птолемеями, наследовавшими Александру Македонскому, имеются клирики, которые получают рукоположение в Персиде и затем посылаются на остров; и здесь также множество христиан. Я плавал вдоль берега этого острова, но не высаживался на него. Однако я встречал некоторых из людей с него, говорящих по-гречески, которые приезжали в Эфиопию… То же в Эфиопии и Аксоме и во всей стране вокруг него; у народа Счастливой Аравии, ныне называемого омеритами, по всей Аравии… у нобатов[118] и гарамантов[119], в Египте, Ливии, Пентаполисе, в Африке и Мавритании – повсюду до самых Южных Гадейр церкви христиан и епископы».

Иллюстрация из «Христианской топографии» Козмы Индикоплова

Однако, согласно «Хронике» жиронского епископа Иоанна Бикларского (продолжателя Виктора Тонненского), обращение гарамантов в христианство произошло в 569 г. и было связано с заключением мира меж ними и Византией (здесь и далее фрагменты хроники Иоанна цитируются по переводу И.В. Дьяконова, размещенному на сайте «Восточная литература»[120]: «Гараманты, желая приобщиться к вере Христовой и заключить мир с Римским государством, просят об этом через послов и быстро добиваются и того, и другого»). Вывод, однако, о «непрочности» берберского христианства мы делаем не столько на основании одного этого сравнения (один случай – не правило, да и хронология всегда может хромать), сколько на свидетельстве выдающегося арабского средневекового историка Абу Зейда Абд ар-Рахмана ибн Мухаммеда ибн Халдуна (1332–1406 гг.) о том, что за первые 70 лет исламизации Африки некоторые племена берберов до 17 раз принимали ислам и отказывались от него. Вполне показательный пример, если применить его и к христианству. Его принимают, когда выгодно (или в условиях иначе неизбежного насилия), и столь же легко отказываются, когда меняется обстановка.

Но укорять одних мавров в коварстве, вероломстве и непостоянстве было бы по меньшей мере ошибочно, ибо византийское коварство тоже стало притчей во языцех, особенно если к нему примешивается алчность. Примерно такое сочетание отрицательных качеств в новом византийском начальнике Африки привело к очередным осложнениям, запись о котором нам оставил в своей «Хронографии» Иоанн Малала (ок. 491–578 гг.); также из нее читатель узнает о судьбе Куцины, верного помощника Иоанна Троглиты: «В январе месяце 11 индикта, когда проводились ристания, возничий Юлиан, упав, умер в ипподроме. В том же месяце маврусии захватили некоторую часть Африки. Экзарх этого народа Куцина обычно получал от римлян через [являвшегося по] временам архонта некоторое количество золота за то, что управлял народом мавров. Когда же прибыл Иоанн по прозвищу Рогафин и ничего ему не дал вопреки прежнему обычаю, но, напротив коварно его убил, дети этого Куцины восстали, мстя за отцовскую кровь. Напав на области Африки, они захватили некоторые места, убивая и грабя. Базилевс послал своего племянника Маркиана…» (560 г.) – к сожалению, на этом месте единственная сохранившаяся рукопись обрывается; добавим лишь, что упоминаемый Маркиан, на самом деле – Маркелл, брат будущего Юстина II (ок. 502–578 гг., правил с 565). Жюльен, относя события к 563 г., добавляет: «Пока он с армией прибыл из Константинополя, мавры успели опустошить страну, в которой не было почти никаких войск». Чем дело закончилось, можно легко предположить.

Между тем, в ночь на 14 ноября 565 г. Юстиниана не стало, и, вне зависимости от нашего к нему отношения, не будет преувеличением сказать, что вместе с ним ушла эпоха, ушла Римская империя, ибо возрождена она будет через кризисы и кровь Ираклием, уже как сугубо Греческое царство. Дж. Норвич написал хорошо и правильно: «Если бы смерть пришла к Юстиниану тогда же, когда она пришла к папе Вигилию, то вся Византия погрузилась бы в глубокий траур. Он восстановил империю в ее прежних границах; он вновь сделал Средиземное море римским озером, и он привнес по крайней мере подобие единства в христианский мир. Юстиниану исполнилось семьдесят три года, Феодора пребывала в могиле, и императору было самое время присоединиться к любимой жене. Но смерть решила заглянуть к нему только через десять лет, в течение которых он упорно отказывался делегировать свою власть, при этом не обладая уже ни способностью, ни охотой распоряжаться ею должным образом. Денег в казне было меньше, чем когда-либо; причем Юстиниан предоставил министрам распоряжаться ими так, как они считали нужным. Армия, в свое время насчитывавшая 645 000 человек, сократилась до 150 000[121], мощные пограничные крепости находились в заброшенном состоянии. Юстиниана теперь интересовали только состояние церкви и бесконечные теологические диспуты, которые служили для него – истинного византийца – и жизненным стимулятором, и родом отдохновения… Закончилась целая эпоха. Юстиниан был последним подлинным римским императором, занимавшим трон Византии. Дело не в том, что он весьма плохо изъяснялся по-гречески, – если верить Прокопию, – а в том, что его сознание было отлито в латинскую форму и он мыслил понятиями старой Римской империи. Юстиниан совершенно не осознавал, что империя уже представляла собой анахронизм; дни, когда человек мог обладать неоспоримой вселенской властью, ушли и не вернутся».

М.В. Левченко выразился кратко, но исчерпывающе: «Юстиниан оставил своим преемникам страшное наследие. Недаром его ближайший преемник Юстин II сошел с ума, не выдержав тяжести выпавшей на его долю задачи». Широко известны слова из его новеллы 566 г.: «Мы нашли казну разоренной долгами и доведенной до крайней нищеты, и армию до такой степени расстроенной, что государство было предоставлено беспрерывным нашествиям и набегам варваров». Действительно, по «всем фронтам» положение вскоре будет еще хуже, но нас интересует конкретно Африка.

Император Юстин II. Изображение на золотом солиде

О начале ее истории при Юстине II мы имеем сведения от Кориппа, столь хорошо уже знакомого читателю. Однако его перу принадлежит не только «Иоаннида», но и довольно интересный в историческом отношении панегирик новому императору. Расскажем немного, как он дошел до такой жизни. Успешно представив свою «Иоанниду» в Карфагене, он получил возможность (наверняка стараниями Троглиты и Афанасия) обнародовать ее и в Константинополе. Неизвестно точно, какую роль в этом сыграла его прославляющая режим поэма, однако Кориппу удалось «закрепиться» при столичном дворе в чине principis officium, чьи функции не совсем ясны, – предполагается, что он исполнял некие секретарские обязанности, возможно, при квесторе Анастасии, которому он посвятил особый панегирик, входящий в состав панегирика Юстину. Также весьма вероятно, что он имел дело с западными и родными североафриканскими делами, каковой вывод делают на основе того, что он упоминает в первой книге панегирика Фому – префекта Африки, и Магна, аудитора в Италии. Также панегирик свидетельствует о том, что во время его написания Кориппа постигли какие-то бедствия (не исключено, что создание панегирика как раз было рассчитано на то, чтоб привлечь к себе «высочайшее внимание» и таким образом поправить свои дела). Джордж Ши предполагает на основании этих жалоб (nudatus propriis), что Корипп мог лишиться каких-то своих владений или имущества в Африке, в очередной раз потрясаемой нестроениями, кроме того, еще упоминается vulnera, что можно связать и с понесением ущерба, и с обидой, и даже с физическим ранением. Более о Кориппе сведений не имеется, так что сложно сказать, достиг ли панегирик своей цели, или поэт так и умер, не дождавшись возмещения.

Итак, в свойственной себе льстивой манере Корипп обращается к Анастасию: «Хотя ты беспокоишься о мире в целом, несчастные африканцы особенно поднимают глаза и лица к тебе. Африка благодарит и уже чувствует твою помощь, и радуется, потому что граждане постоянно говорят о щедрых удобствах, которые они получили от Анастасия». Величая Фому, Корипп пишет, что тот – «опора поколебленной земли Ливии, кто поднял ее, когда она пала, дал надежду на жизнь для африканцев, заключил мир, положил конец войне, не сражаясь, и победил советом тех, кого никто не побеждал оружием». Особых подробностей дипломатической деятельности Фомы мы не знаем, однако славословие Кориппа возникло не на пустом месте: как пишет Ю.А. Кулаковский: «Вновь назначенный гражданский правитель (Африки) Фома прилагал живые заботы к усилению охраны страны, воздвигал новые укрепления, и свидетельство об этих его заботах сохранил надписи». Возможно, похвала Кориппа относится к тому, что, как продолжает тот же историк, «племена гарамантов в Феццане и маккуритов в Мавритании приняли христианство и тем самым вступили под более тесное воздействие культуры»[122] (этот факт из хроники Иоанна Бикларского мы обсуждали выше, повторим, что испанский хронист датирует заключение мира и обращение гарамантов 569 годом). Впрочем, надо отметить, однако, что в Византийской Африке пытались составить «конкуренцию» официальному православию и ереси; во-первых, волей-неволей давало о себе знать соседство почти целиком монофизитского Египта (в 536 г. там был даже избран «свой» коптский патриарх в противовес православному, поддерживаемому крайне незначительным греческим меньшинством), и кроме того, есть данные о том, что там активно действовала секта «тритеистов», что можно перевести как «троебожники», ибо они из догмата о Троице выработали собственное учение о трех различных по существу божествах. Секта «вышла» из монофизитства, ее главы, Конон и Евгений, по свидетельству Иоанна Эфесского, активно рукополагали епископов, и те основывали новые общины в Афинах, где имели особенный успех, а также в Риме и Африке.

Здесь, пользуясь случаем, стоит немного поговорить о, собственно, исконных верованиях ливийцев. Есть, конечно, капитальные этнографические труды древних – Геродота, Страбона, Диодора Сицилийского, и можно было б в избытке обратиться к ним, учитывая, что за прошедшие века в берберской вере мало что могло измениться, но хотелось бы не пользоваться методом аналогии, а «отрыть» что-то именно из интересующего нас временного периода – византийского. Увы, информации до печального мало, да и качество ее оставляет желать лучшего – однако же кое-что есть в источнике VI в., да и автор его – романо-ливиец. Конечно же, это Корипп. То, что он современник и африканец, – это большой плюс; но, с другой стороны, он преизрядный шовинист по отношению к берберам, следовательно, объективности от него ожидать трудно, да и вряд ли он особо вникал в столь «недостойный» для себя предмет – и в таком случае его свидетельства, конечно, весьма теряют цену. Ну, это все равно что сейчас у вашего покорного слуги затребовать глубокий отчет о верованиях и обычаях народов Кавказа, скажем, или Крайнего Севера: вроде и живем все вместе, в одной стране, а по неведению и неподготовленности автора большого толка не будет.

Итак, учтя все это, обратимся к «Иоанниде». Главными богами ливийских племен Корипп называет Гурзила (иногда прибавляя эпитет «Аммонийский») и Мастимана; причем вождь-жрец Иерна возит с собой на войну идол Гурзила, сделанный из драгоценного металла (Корипп сообщает, что византийцы его расплавили). Но в целом представления Кориппа о ливийских божествах сумбурны. Вот, к примеру, фраза (пер. с англ. – Е.С.): «С этими [вот] словами Беллона, демоница войны Аммона, повела эти бесчисленные племена в новое нашествие на ваши земли». Итак, поэту мало было приписать маврам поклонение египетскому бараноголовому Аммону (он упоминает его довольно часто), хорошо известному по истории Александра Македонского, так теперь он еще добавил в ливийский пантеон исконно римскую богиню войны. Впрочем, в раннее время многие греко-римские авторы поступали подобным образом, перенося привычные им имена их богов на богов туземных, и это было в порядке вещей – но это тогда, в Античности. Впрочем, Корипп обожал архаизацию, так что, может, и здесь она же. Интересно объясняет тождество Зевса и Аммона Геродот: «Геракл захотел однажды непременно увидеть Зевса, а тот вовсе не пожелал, чтобы Геракл его видел. Когда Геракл стал настойчиво добиваться [свидания], Зевс придумал хитрость: он ободрал барана и отрезал ему голову, затем надел на себя руно и, держа голову перед собой, показался Гераклу. Поэтому-то египтяне и изображают Зевса с ликом барана… В Египте Зевса называют Аммоном».

Геродота можно цитировать бесконечно, потому что он весьма подробен в изучении затронутого нами вопроса, поэтому обратимся к труду В.Г. Боруховича «Историческая концепция египетского логоса Геродота», в котором он пишет: «Совершенно естественно то, что Геродот постоянно называет египетских богов соответствующими греческими именами. Это одни и те же боги, только египтяне называют их иначе. “…Амуном ведь египтяне называют Зевса…” (II, 42). Саисская богиня Нейт оказывается Афиной, в Буто почитается Лето, в Папремисе – Арес и т. д. Геродот подчеркивает, что знает их греческие имена: “Исида же по-гречески зовется Деметрой” (II, 59). В основу идентификации Геродот кладет чисто внешнее сходство функций, атрибутов или деталей мифической биографии божества. Нейт подобна Афине тем, что является богиней-девственницей и покровительницей искусств и ремесел. Исида названа Деметрой, потому что изображается с младенцем Гором на руках и этим подобна Деметре, изображавшейся с Персефоной. Исида ищет своего супруга так, как Деметра Персефону; кроме того, она также является хтоническим божеством, связанным с земледельческим культом. Миф о жизни Осириса, умирающего и воскресающего бога, позволил отождествить его с Дионисом (но другие отождествляли Осириса с Аидом и даже Зевсом, исходя из других особенностей культа Осириса). Зачастую Геродот не может отыскать в египетском пантеоне богов, соответствующих греческим, – например Посейдону, но только потому, что египтяне не имели морских богов и с отвращением относились к морскому делу».

Так что здесь – одни предположения и избитые истины. Зато Корипп красочно (уж не чересчур ли для правды?) описывает языческие ритуалы ливийцев (пер. с англ. – Е.С.): «(Гуенфан, отец Анталы) отправился в ложный храм Аммона. Узнавая об ужасных пророчествах, касающихся его преступного сына, он нечестивым образом принес ужасные жертвы Юпитеру. Затем, соорудив мрачные алтари Аполлону, он вопрошал треножники и лавры Феба. Кровь самым отвратительным образом проливалась на эти ужасные алтари, в то время как жрица с повязками на голове закалывала зверей каждого вида и разбирала судьбы. Сначала она покопалась в вытащенных ею внутренностях, потом разложила и начала изучать длинные витки кишок. Она положила эти злосчастные извлеченные внутренности на неугасающий огонь, и затем внезапное безумие охватило ее, словно дикого зверя. Страшно смотреть, как она тут же обернула лезвия против себя самой и вонзила их в свою плоть, умножая свои раны повторными ударами стали, и кровь струилась по ее телу. Она высоко задрала свою голову и затем, подпрыгивая и вращая яростными глазами, начала извиваться в зловещих скачках и кружениях. Огненный оттенок окрасил ее лицо, что было знаком того, что ею овладело божество. Ее шея и волосы свободно двигались, склоняясь то на одно плечо, то на другое. Из ее глубокой груди раздавались грубые хрипы, и нарастало какое-то бессвязное бормотание, смешанное с двусмысленными словами, в то время как вздохи продолжали тревожить ее вдохновленную грудь. Таким же путем Вулкан встает, чтоб развести огонь [в горне] и искусно направляет дующие ветры из мехов. Раздувая пламя, он подчиняет шумные порывы восточного ветра и обновляет [силы] их ослабевающей бури в горниле. Так, возвещая нечестивую судьбу, пророчица изрекла свою речь, наполненную приговором рока…» «(Карказан) отправился в земли мармаридов, где обитает рогатый Аммон, и вопросил ответа от жестокого Юпитера. Но тот Юпитер, которого ты, глупец, вопрошаешь, – лжец и всегда находит удовольствие в обмане нестойких умов, подобных твоему. Пугающий бог, он находит радость в [пролитой] крови и ищет случая истребить все народы. Но у святыни, когда дикого быка ударили по темени топором и он упал, зловещая и мрачная жрица взяла в свои руки ее шумный тамбурин и, пронзительно визжа, скачками закружилась вокруг алтаря. Ее длинная шея извивалась взад-вперед, ее глаза блистали огнем, волосы встали на ее голове дыбом, а лицо стало красным и жарким – в знак присутствия бога. Теперь ее щеки покрылись бледными пятнами, глаза вращались, и на всей ее голове при пронзительном визге засияли жестокие огни. Но когда она почувствовала, как божество заполнило всю ее грудь, она уставилась на сиявшую кровавым светом высоко в ночном небе луну и начала изучать судьбы и предсказывать их. Она вся горела, тяжело дышала, вздыхала, бледнела, краснела, безумствовала, тряслась, шествуя по пути пророчества. Наконец ее нечестивый голос и дикарские губы произнесли вслух секреты судеб, так, что услышали все…»

Единственно, кого еще мы можем добавить в ливийский пантеон, – это львиноголовую пунийскую богиню Тиннит (можно предположить, что именно о ней упоминает Корипп как о Беллоне); исконно Тиннит – одна из второстепенных богинь финикийцев, занявшая в их колонии – Карфагене – главенствующее положение[123], однако ее львиноголовая «иконография» совершенно незнакома сирийским финикийцам; скорее уж здесь можно говорить о влиянии египтян с их звероголовыми божествами, хотя их поджарая Сехмет не идет ни в какое сравнение с мощной дородной грудастой Тиннит из музея Бардо в Тунисе. Тем не менее, несмотря на предполагаемые финикийское и египетское влияние, в львиноголовой Тиннит некоторые исследователи видят исконно ливийскую богиню. Ясно, что вера дедов и отцов никогда просто так не сдается, и вряд ли здесь мы имеем какое-то исключение. Но вернемся к собственно изложению событий.

Статуя ливийско-пунической львиноголовой богини Тиннит и ее символы. Рисунок Е.В. Старшова со статуи музея Бардо, Тунис

Внезапно все кажущееся благолепие и стабильность рухнули. Неясно, являлась ли военная активность мавров следствием известия о катастрофических поражениях византийцев от нахлынувших на Италию лангобардов, в мгновение ока уничтоживших большую часть многолетних трудов покойного к тому времени Велизария и еще здравствовавшего Нарсеса, или уж просто «так совпало», но епископ-хронист Иоанн Бигларский оставил нам скупые строки, словно сводки военных действий: вождь мавров Гармул в 569 г. разбил и убил в бою префекта Африки Феодора[124], годом позже – магистра армии Феоктиста[125], на следующий год – магистра армии Амабилиса[126]. О разорении земледельческого хозяйства Византийской Африки косвенно свидетельствует указ 570 года, в котором базилевс решил наконец участь потомства адскриптициев от свободных женщин (об этой проблеме см. материалы 3-й главы): сохраняя права на личную собственность, сын оставался колоном, приписанным к тому же участку, что и его отец.

Гармул бесчинствовал до 578 г., Византией уже фактически правил Тиберий II (ок. 520–582 гг., соправитель Юстина с 574 г., единоличный правитель с 578 г.), когда, наконец, его победил новоназначенный византийский полководец Геннадий, причем, согласно тому же епископу Иоанну Бикларскому, византиец убил ливийского вождя собственной рукой: «Геннадий, магистр милитум в Африке, опустошает [земли] мавров, одолевает в битве сильнейшего короля Гармула, который убил уже троих вышеназванных полководцев римского войска, и поражает мечом самого короля».

В «Хронографии» Феофана Исповедника (ок. 760 – ок. 817 гг.) под 580 г. есть следующая запись: «В этом году в месяце сентябре, индиктиона 6, Лангобарды воздвигли войну против римлян, и маврусийские народы в Африке сделали большую тревогу»; впрочем, его счет лет несколько ошибочен, и Ю.А. Кулаковский относит это известие к 587 г., что в целом верно, т. к. Феофан помещает начало правления «царя Маврикия» под 575 г. (539–602 гг., правил с 582); стало быть, здесь Феофан ошибается на 7 лет. Судя по известию из «Истории» Феофилакта Симокатты (580–630 гг.), относящемуся к зиме 588/89 гг., мятеж был успешно подавлен: «В Ливии силы маврусиев продолжали уменьшаться, и, благодаря большому числу подвигов со стороны ромеев, те стали клониться к упадку и слабости. Таким образом, вместе со щитами они отдали и власть, подставив под ярмо ромеев свои шеи, и предпочли вести себя мирно». Царствованием Маврикия датируется еще одно относительно краткое известие об африканских делах, к которому мы вернемся несколько позже; остается только лишний раз посетовать на «нелюбопытство» современников и потомков; разве Прокопий, например, умолчал бы о поистине эпохальном событии в истории Византии, в генезисе ее управленческой системы?

Речь идет о создании Маврикием двух экзархатов – Равеннского и Африканского. К сожалению, даже точной даты учреждения последнего мы привести не можем, она находится где-то в промежутке между 585 и 591 гг. Опытный военный и управленец, Маврикий созданием этих наместничеств практически воздвиг крепкие военно-административные бастионы как раз на тех направлениях, которые сильнее всего беспокоили тогда Византию. Базилевс прекрасно понимал, что только сильная власть, соединившая в себе и военную, и подчиненную ей гражданскую ипостаси, способна противостоять «морям» лангобардов и мавров, захлестывающим византийские земли. Правда, у каждой медали есть и обратная сторона: придавая такую мощь наместникам-экзархам, Маврикий тем самым ввел их во искушение периодически бросать вызов центральной власти; и если история Равеннского экзархата сообщает нам о провалах подобных попыток – экзарха Элефтерия (619 г.), хартулария Маврикия (642 г.) и экзарха Олимпия (650–652 гг.), – то один из путчей Африканскому экзархату все же удался, приведя на вершину власти Ираклия (об этом – позже). Что же представляли собой византийский экзарх и его двор?

Император Маврикий. Мутинский кодекс

Африканские информационные источники о местном экзархате довольно скудны, не в последнюю очередь вследствие их уничтожения сначала арабами в Африке, а потом латинянами и турками в Константинополе; по счастью, документы Равеннского экзархата, сохранившиеся не в пример лучше, позволяют нам, по принципу аналогии, рассмотреть этот вопрос. Экзарх имеет собственный роскошный двор, он является главой административного аппарата Византийской Африки, он – главнокомандующий всеми ее вооруженными силами, высшая судебная инстанция – тоже он; церковные иерархи нуждаются в его одобрении для занятия кафедр, путем чего экзарх контролировал и церковную власть через утверждение на кафедрах угодных ему епископов; экзарх сам ведет переговоры с иноземными властителями и имеет право от имени императора объявлять войну и заключать мир; чеканит свою монету; атрибуты его власти – трон и хламида. Практически, судя по всем вышеприведенным признакам, это самостоятельный государь, только официально такого статуса не имеющий, а получающий санкционирование своей власти от базилевса. Одна беда: его могут внезапно «снять» из Константинополя (хотя потом точно так же могут и «вернуть», прецедента в истории Равенны, как минимум, три).

Двор обоих экзархов был устроен наподобие императорского, и, в принципе, власть их тоже была практически мало чем ограничена на местах. Ближайшими помощниками экзарха выступают дуксы – военно-гражданские губернаторы округов-дукатов; хартуларии – военные управляющие части дукатов; далее идут викарии – заместители дуксов, доместики – начальники подразделений, локосерваторы – начальники крепостей и т. д. Налицо явный приоритет военной организации экзархата над гражданской. Кроме того, очевидны признаки совмещения экзархом трех видов власти – военной, гражданской и судебной.

Устраивая в Африке экзархат, Маврикий изменил административно-территориальное деление: Триполитанию он присоединил к Египту, Мавритания Цезарейская была объединена с Мавританией Сетифенской и стала зваться Мавританией Первой, в то время как новоявленная Мавритания Вторая включала в себя город Септем, Балеарские острова и несколько испанских городов (вместе с последними экзархат «унаследовал» вековые проблемы с местными вестготами). Линия укреплений Юстиниана была прилично отодвинута назад, тем самым признавались берберские захваты византийских земель, а то и просто часть территорий сдавалась без боя, и на ней тут же происходило «оберберивание», как писал Ш.-А. Жюльен: «Территория, занятая византийцами, была гораздо меньше (бывшей Римской Африки): Мавритания Тингитская ограничивалась Сеутой (Септем), Цезарейская – Шершелем (Цезарея), Сетифенская потеряла свою западную часть, Триполитания – южную часть; только Нумидия, Проконсульская провинция и Бизацена оставались такими же, какими они были прежде. Таким образом, территории, предоставленные сами себе, постепенно отходили от римской цивилизации и возвращались к старинным берберским обычаям. В деревнях, куда римляне проникали мало, сделать такой шаг было просто; в городах же и местечках романизированные берберы лишь как бы нехотя и постепенно отходили от образа жизни, который успели оценить. Во всяком случае, берберы, как сельские жители, так и горожане, вновь усвоили привычки политической независимости, которыми они так дорожили. Даже внутри зоны, подчиненной Византии, ощущалась эта потребность в политической эмансипации: возникали крупные берберские конфедерации, которые, как представляется, были довольно независимы от наместника Карфагена».

Первым экзархом Византийской Африки стал Геннадий – тот самый, что победил Гармула. Ю.А. Кулаковский считает, что Маврикий мог послать его вновь в Африку в 587 г. в связи с упомянутыми Феофаном волнениями; но мы не совсем уверены, что он Африку вообще покидал. Так или иначе, Геннадий сумел одержать над маврами чисто византийскую победу, о чем сообщает Феофилакт Симокатта: «В это же время (595 либо 599 год[127]) жившие в Ливии маврусии составили заговор против ромеев. Когда их собралось большое количество, карфагенян охватил великий страх. Но Геннадий, который в тот момент был стратигом в Ливии, видя, что против него в несказанном числе поднялось неприятельское войско, хитростью нанес варварам решительное поражение. Делая вид, что он готов сделать все, чего желают варвары, заставив их возрадоваться и потерять бдительность, он напал на них, когда они пировали, отмечая удачу. Он произвел среди них огромную резню и захватил славную добычу. Этим закончилась карфагенская война. Таким образом, что касается Ливии, то у ромеев все устроилось очень хорошо».

Армянский епископ VII в. Себеос, оставивший замечательную в своем роде «Историю», пишет о знаменитом князе Смбате Багратуни (ум. ок. 617 г.), судьба которого переплелась с историей Маврикия и Африкой. Рассказ такой, весьма похожий на народные сказания о богатырях, однако личность его реальна, как и восстание против византийцев (вызвано приказом Маврикия набрать 2000 армянских всадников, половину из которых должен был привести Смбат), поднятое им в областях, переданных шахом Хосровом (Хозроем) II Парвизом (ок. 570–628 гг., правил с 591) Маврикию за помощь по восстановлению его на персидском престоле (при этом шах тайно поддерживал повстанцев); приведем рассказ Себеоса во всей его кавказской хвастливой простоте: «В это время оставшиеся на родине армянские нахарары стали снова объединяться и задумали отказаться от служения греческому царю и посадить своего царя, чтобы им не пришлось умереть в стране фракийцев, а жить и умереть за свою родину. Но не все были единодушны и тверды в этом деле: некоторые из них предательски донесли царю об этом заговоре, а сами разбрелись по разным сторонам и скрылись. Тогда пришли посланцы царские с грамотами, схватили Смбата вместе с семью другими людьми и повели его к царю. Их дело рассмотрели в присутствии многочисленного народа и приговорили их раздеть и ввергнуть в кинигий. Это был человек-богатырь с виду, прекрасной наружности, высокий, широкоплечий, с твердым мускулистым телом, грозный боец, который во многих войнах показал свою храбрость и силу. Вот пример его силы: однажды он проезжал по густому лесу под крепкими деревьями, сидя верхом на статном, сильном коне. Он приподнялся и ухватился за сук одного дерева и, крепко охватив ногами туловище коня, поднял его с земли; все войско, увидя это, остолбенело от изумления. Вот его обнажили, одели в порты и бросили в кинигий, на растерзание зверям. На него выпустили медведя. Когда медведь устремился на него, он громко закричал, бросился на медведя, кулаком поразил его в лоб и на месте уложил медведя замертво. Во второй раз напустили на него быка. Он схватил быка за рога… Крик могучего… Бык устал в борьбе. Он свернул ему шею и сломал оба рога на голове. Ослабел бык и пустился бежать. Он бросился за ним, схватил его за хвост и за копыто одной ноги. Копыто осталось в его руке, бык же удрал от него с босой ногой. В третий раз выпустили на него льва. Когда лев устремился на него, ему посчастливилось с помощью Бога, ухватившись за ухо льва, сесть на него верхом. Он немедленно, схватив за горло, задушил льва и убил. Тут громкие восклицания толпы наполнили землю. Все просили царя помиловать его. А он, уставши в борьбе, сидел на трупе убитого льва, чтобы немного отдохнуть. Тут и супруга царя, бросившись к его ногам, просила помиловать его, ибо Смбат когда-то был любимцем царя и его жены и был ими усыновлен. Царь, удивленный его силой и крепостью, услышав мольбы жены и всего двора, подал знак помилования. Тогда его повели в баню мыться, вымыли и одели его и пригласили к царскому ужину, накормили. Немного времени спустя, не столько по злой воле царя, а скорее вследствие клеветы завистников, царь приказал посадить их (преступников) на корабль и сослать на дальние острова. После того он приказал перевести его в Африку и назначить трибуном войска, расположенного там». Одно время Смбат верно служил Маврикию в Карфагенском экзархате, выиграв для него несколько сражений и отсылая добычу в Константинополь, но потом изменил, бежав к персам (около 600 г.)[128].

Смбат IV сражается со львом. Византийская фреска

Во время правления экзарха Геннадия римский папа святой Григорий I Великий, он же Двоеслов (ок. 540–604 гг., на кафедре с 590) откровенно вмешивался не только в африканское церковное управление, но и в светское; о непростом положении обеих властей и их взаимоотношениях замечательно остро повествует Ш.-А. Жюльен: «Всевластие экзарха способствовало росту злоупотреблений. Он покрывал вымогательства богачей и недисциплинированность чиновников. Везде и всюду и без того низкий моральный уровень падал еще ниже. Когда, например, император прекратил преследования евреев и ослабил гонение на донатистов настолько, что в Нумидии они снова превратились в угрозу католицизму[129], то власти увидели в этой политике лишь удобный предлог, для того чтобы продавать еретикам свое покровительство. Церковь являла собой коррупцию, симонию[130], строптивость и завистливость своего духовенства. И все же эта церковь, в которой папский легат Гиларий надеялся после десятилетней борьбы восстановить дисциплину, представляла собой в условиях восторжествовавшей анархии единственное прибежище, к которому могли обратиться верующие. Но так как духовенство было недалеким и находилось в рабском подчинении у Рима, то верующие, обращаясь к церкви, фактически апеллировали к папе. А папой был в то время Григорий Великий, чью сильную руку ощущали во всей империи. В Африке авторитет папы непрерывно возрастал. Его переписка с 591 по 596 год показывает, с какой энергией он боролся против донатистской опасности. Поскольку в тот период государство проявляло терпимость, вызванную, быть может, посягательством ортодоксального духовенства на политическую власть, стали открываться еретические церкви, участились случаи обращения католиков, требовавших вторичного крещения. Донатизм вновь привлекал обездоленных, социальные жертвы византийского империализма. Папа призывал правительство принять меры против еретиков и даже обратился с посланием к императору. Когда епископ Павел Нумидийский выразил недовольство вызывающим поведением донатистов, Григорий Великий поддержал его вопреки экзарху. Папа находился в постоянной переписке с епископами Африки, осведомлялся об их нуждах и расточал им советы. Он считал Африканскую церковь дочерью Римской церкви, но такой дочерью, от которой требуется полное послушание. Деятельность папы отнюдь не ограничивалась областью религии. Он считал своим долгом давать советы чиновникам администрации и, более того, иногда подменял их, отдавая прямые распоряжения по вопросам управления и обороны провинции. Этот непрерывный контроль в какой-то степени стимулировал деятельность властей, но значительно чаще раздражал их и явился одним из серьезных элементов разложения Африки». (Сьюзен Рэйвен в своей работе «Rome in Africa» несколько иначе оценивает этот процесс папского вмешательства в дела экзарха и экзархата, хотя описывает его практически так же (пер. с англ. – Е.С.): «К концу VI в. церковь насладилась иного рода триумфом, который, однако, принес более всего выгоды папству. Император Маврикий оказался не успешнее Юстиниана в деле уничтожения коррупции и эксплуатации; провинциальные сборы были тяжелы и, как обычно, ложились на плечи тех, кто едва мог себе позволить их выплачивать. В отчаянии люди обращались за помощью к церкви, чтоб она защитила их от светских угнетателей. В свою очередь, верхушка Африканской церкви обращалась к епископу Рима. Это дало папе Григорию шанс распространить свою власть над африканскими епископами, которым он немедленно и воспользовался. Африки достигли бесчисленные письма и инструкции Григория, и они проливают некоторый свет на этот в общем весьма темный период; мы знаем, например, что Григорий был весьма обеспокоен воскрешением донатизма считал его подавление первейшей задачей своих адресатов. Но личность его была настолько взрывного характера, что он распространил свою власть и на гражданскую администрацию, и даже на военную. Он выступал посредником между экзархом Геннадием и епископами; он без колебаний нажаловался императору на поведение чиновников экзарха; он давал Геннадию советы по обороне провинции. Вскоре один префект уже доверительно рассказывал папе о всех недостатках гражданского управления, да и сам Геннадий уже старался угодить папе и заслужить его одобрение, хотя этим – как подчеркивал Григорий – он заслуживал милость не только властей земных, но и Царя Небесного. Власть императора слабела; папа и экзарх усиливались. Церковь же Африки явно стала дочерью Римской церкви, что было бы немыслимо во дни св. Киприана»).

Эпистолярное наследие папы огромно; только сохранившиеся послания занимают 14 книг. Весьма внушительный ряд пастырских посланий папы Григория переведен на русский язык еще в XIX в. и позже и довольно широко доступен, в том числе епископу Доминику Карфагенскому (например, по поводу чумы[131], похвальный отзыв[132]) и базилевсу Маврикию с различными советами – вот начало одного из них, август 593 г.: «Я, недостойный слуга вашей милости, высказываю свои советы не как епископ и не как слуга по государственному праву, но как слуга по личному праву, так как, мой наисветлейший государь, вы были моим господином, прежде чем вы стали всеобщим господином»; очевидно, что псевдосмирение скрывает амбиции и гордыню; приведем как образец одно из писем тому же Маврикию, датируемое примерно 600 г., в котором амбициозный папа широкошумяще отстаивает первенство римского церковного престола перед константинопольским (кроме прочего, оно интересно описанием плачевного состояния империи): «Известно всем, знакомым с евангельским учением, что, по слову Господню, святому Петру, главе всех апостолов (omnium apostolorum principi), вручено управление всею церковью, ибо ему было сказано: “Петр, любишь ли ты меня? Паси овец моих”. Ему же было говорено: “Петр, вот Сатана выпросил просеять вас, как пшеницу; а я молился за тебя, чтобы не оскудела вера твоя. А ты, обращенный прежде, укрепляй веру братьев своих”. Ему же сказано: “Ты камень, и на этом камне созижду церковь мою, и врата адовы не одолеют ее. Я тебе дам ключи Царства Небесного: что ты свяжешь на земле, будет связано и на небе, и что разрешишь на земле, разрешено будет и на небе”. Таким образом, Петр получает ключи Царства Небесного, ему дается власть вязать и решать на земле, ему доверяется забота о церкви и верховная власть в ней (cura totius ecclesiae et principatus), и, несмотря на все то, он не называется вселенским апостолом (universalis apostolus); а святейший муж, сотоварищ мой по священству, Иоанн (consacerdos meus), желает называться вселенским епископом. Я должен при этом воскликнуть и произнести: о, времена, о, нравы! (о, tempora, о, mores!). В такое время, когда все подпало под власть варваров, когда города разрушены, крепости срыты, провинции опустошены; когда поля остаются без рук, идолопочитатели свирепствуют и господствуют на погибель верующим: и в такое-то время священнослужители домогаются тщеславных титулов и гордятся тем, что носят новые, языческие наименования, вместо того чтобы повергаться во прах, обливаясь слезами. Разве я защищаю, благочестивейший государь (piissime domine), свое собственное дело? Неужели я хочу, говоря так, отомстить личную свою обиду? Нет, я говорю в защиту Божиего дела и дела Вселенской церкви. Кто же это осмеливается присвоить себе новое название, вопреки постановлениям евангельским (statuta evangelica) и каноническим определениям (canonum decreta)? Впрочем, разве у вас нашелся только один, кто решился называть себя вселенским? На самом деле в Константинопольской церкви, я знаю, было много таких пастырей, которые пали в бездну ереси и сделались не только еретиками, но даже ересиархами. Таков был ваш Несторий, который допускал два лица в Иисусе Христе, посреднике между Богом и людьми. Он унизился до еврейского неверия, не признавая того, чтобы Бог мог сделаться человеком. Из вашей же среды вышел и Македоний, который отрицал божественность Святого Духа, единосущную Отцу и Сыну. Если кто-либо в такой церкви присвоит себе имя вселенского, то добрые люди подумают; следовательно и Вселенская церковь, чего Боже избави, совратилась с своего пути, когда пал тот, кто назывался вселенским. Но да будет далеко от сердца христиан это богохульное имя (nomen blasphemiae), которое оскорбительно для чести всех пастырей, когда оно безрассудно присваивается одним лицом. Этот титул был предложен высокопочтенным Халкедонским собором Римскому Первосвященнику, в честь блаженного Петра, князя апостолов. Однако ни один из Римских Первосвященников не называл себя этим отличительным именем, и даже не согласился принять его, а именно потому, чтобы присвоением себе особенного титула не лишить должной чести прочих священнослужителей. Итак, что же может значить то, что мы, хотя нам был предложен этот титул, однако мы не пользуемся, между тем как другой, кому никто не предлагал, дерзает присваивать его себе? Кто решается пренебрегать каноническими постановлениями, того надобно привести к повиновению властью благочестивейших монахов. Кто оскорбляет святую Вселенскую церковь, в чьем сердце бушует гордость, кто хочет пользоваться особенными титулами и наконец хочет этим титулом поставить себя выше прерогативы вашей власти, – того нужно наказать. Таким образом, мы все страдаем от этого скандала (scandalum palimur). Пусть же обратится на путь истины виновник самого скандала, и тогда исчезнут несогласия между пастырями церкви. Я считаю себя настолько слугою всех пастырей, насколько они ведут себя, как то прилично пастырям. Тот же, кто, по тщеславной гордости, в противность воле всемогущего Бога и постановлениям отцов, поднимает свою выю, тот не склонит моей, ни даже мечом, потому что я уповаю на всемогущего Господа».

Папа Григорий I. Художник Ф. Сурбаран

Однако интересующие нас письма (к экзарху, префектам и африканским епископам) на русский язык еще не переведены; мы восполняем этот пробел по двум англоязычным изданиям конца XIX в. и помещаем девять из этих посланий в приложение к данной книге. Из обширного пласта писем папы в Африку мы выбрали только те, которые относятся к светской власти, и для разнообразия – два «соборных» послания, одно – нумидийским епископам, другое – бизаценским: всякое излишество вредно, поэтому мы не стали приводить письма Григория лично африканским иерархам – епископу Доминику Карфагенскому он написал порядка 6 посланий, Колумбану Нумидийскому, своему верному помощнику, – порядка 10, по одному – примасам Нумидии Адеодату и Виктору. В переведенных посланиях наглядно показаны африканские гражданские и церковные «нестроения», содержатся упоминания о постоянных столкновениях экзарха Геннадия с берберами (а из Симокатты мы знаем лишь об одном!), о распространении христианства среди окрестных народов; нам становятся известны имена префектов Африки – Панталеона (Пантелеймона) и Иннокентия (читатель легко почувствует разницу в тоне папы – почти всегда почтительном по отношению к Геннадию, громоподобном по отношению к Панталеону и дружески-отеческом по отношению к Иннокентию). Притом действительно станет очевидно, что римский папа распоряжается в Африке, как у себя на заднем дворе.

Теперь же вернемся ближе к нашей теме и обратим внимание на то, что в Африке вновь «оживился» донатизм[133]. Выше мы упомянули вскользь его социальную сущность, как протеста против «обслуживания» церковью государства (чего стоит один лишь риторический вопрос, сформулированный Донатом Великим, – «Quid est imperatori ad ecclesiam?», т. е. какое дело императору до церкви?), равно как и приводили в начале 1-й главы живые картины действия их боевого крыла, циркумцеллионов («бродящих по окрестностям», «бродящих вокруг амбаров») или агонистиков («состязающихся»). Можно полагать, что теперь, при византийцах, все это происходило с меньшим размахом, но все же… Увы, «помирит» раскольников с православными только беспощадный каток арабского завоевания, до которого остается всего лишь один век. Теперь же, в начале VII в., Карфаген отличится тем, что своими вооруженными силами посадит на византийский трон «своего» базилевса – Ираклия, усилиями которого империя выйдет из глубочайшего кризиса, в который ее ввела безумная кипучая деятельность Юстиниана, и хоть его царствование не будет свободно от ошибок и завершение его совсем не соответствует блестящему началу, его победы и реформы помогут Византии элементарно выжить.

В конце VI в. умершего (или погибшего) Геннадия сменяет второй африканский экзарх – каппадокиец Ираклий[134], старый земляк и соратник Маврикия, ветеран войны с Персией; с ним – брат Григорий, которого Ираклий назначает своим помощником по военной части. И тут всем известная скупость Маврикия (пожалуй, единственная отрицательная черта его образа) приводит к бунту задунайские войска, которым не выплатили жалованье, да еще зимовать на холоде заставили, и на престоле Константинополя оказывается центурион Фока (547–610 гг., правил с 602 г.), истребивший семью предшественника.

Надо сказать, что Фоке в византийской историографии не повезло. Вот достаточно почитать Константина Манассию (ок. 1130 – ок. 1187 гг.): «Когда Фока взял власть и скипетр, сразу же все увидели спрятанного в его утробе злобного зверя. Император был склонен к убийствам, любил удовольствия, пил неразбавленное вино, а выпив, зверел и становился бешеным. Кроме вина, он пил кровь, как злой лев, и, мало того, любил пировать прямо на телах погубленных им людей. Фока даже счел этот напиток, то есть кровь, зельем приятным – как нектар, только несравненно слаще». И беда была не в его жестокости, тирании или казни императорской семьи вплоть до малых детей. Просто, во-первых, он вызвал вражду высших кругов, а история пишется с их подачи, как ни крути; во-вторых, он был свержен и убит – а этого-то Византия своим императорам никогда не прощала.

Сейчас мы кратко разъясним этот момент. Дело в том, что в сознании византийцев базилевс, кроме многого прочего, был фигурой сакрально-репрезентативной, «первый после Бога» и сам где-то в чем-то немножко Бог, чего греха таить. Его пребывание на троне и в Константинополе, в принципе, опровергало пословицу о том, что не место красит человека. Для жителей империи законным базилевсом со всеми священными правами всегда был тот, кто находился внутри стен Константинополя, пусть он был гадок, бессилен, а вся империя полыхала восстанием, и благородный претендент, преисполненный всяческих добродетелей, стоял с войском у всех ворот столицы. Нет: тот, кто внутри, – Боговенчанный базилевс, кто снаружи – узурпатор. Когда положение менялось (зачастую не без участия самих константинопольцев, о чем свидетельствует история как Маврикия, так и Фоки) и узурпатор захватывал власть и расправлялся с предшественником, обладание священным императорским венцом немедленно делало из узурпатора (теперь каков бы он ни был при этом негодяй) святого богоугодного праведника (а как иначе, если Бог даровал ему престол?), а павший предшественник незамедлительно смешивался с грязью – Бог ведь оставил его, передав царство другому, значит, можно высказать все, что на уме, да еще и независимо от правды, – надо ж отличиться перед новым режимом. И новые Кориппы усердно кадили словесный фимиам новым базилевсам. Еще момент: считалось, что коронация смывает все грехи, включая убийство предшественника. Так что выходило опять по пословице: что ни поп, то батька. Отметим, правда, и то, что «ранняя» (и отчасти «средняя») Византия – как горячая норовистая кобыла, далеко не каждого седока терпела, и слабаку было трудно на ней усидеть (исключения единичны, когда в империи ну все уж очень стабильно было); потому и императорские династии там, как правило, не приживались (династия Ираклия будет первой, занимавшей престол чуть более века, что явно свидетельствует о внутреннем переустройстве государства). Печальная статистика известна: из порядка девяти десятков византийских базилевсов почти половина были свергнуты и, за редкими исключениями, уничтожены (и это статистику еще портят относительно стабильные последние века Византии) – недаром Никита Хониат (1155–1217 гг.) уподобил свое государство блуднице и горестно написал: «Кому не отдавалась!»

Захваченная власть «освящала» низкое происхождение – на престоле оказывались вчерашние простые воины (например, Юстин I, дядя Юстиниана), крестьяне (Василий Македонянин, основавший целую династию), даже варварский вождь – исавр Тарасикодисса, «натурализовавшийся» под именем Зенона (с XI в. это будет уже нереально, власть в умирающей Византии крепко схватят несколько знатных родов). Вот и Фока не стал исключением, и только его падение, устроенное силами Африканского экзархата, привело к damnatio memoriae – «проклятию памяти», осуществленному победителями. Кстати, в Риме к нему было совсем иное отношение: папа Григорий и его преемники дружили с Фокой, пошедшим на серьезные политические уступки Риму (смена неугодного Григорию равеннского экзарха Каллиника (603 г.), отказ от признания Константинопольской церковной кафедры Вселенской (607 г. – вспомните, как по поводу этого «вселенства» возмущался в 600 г. папа Григорий в письме к Маврикию!), передача Пантеона для обустройства в нем храма Богоматери (ок. 608–609 гг.)[135], и на римском форуме доныне красуется так называемая колонна Фоки, на которой начертано: «Наилучшему, милосерднейшему и благочестивейшему принцепсу, нашему господину Фоке, бессменному императору, Богом венчанному, триумфатору, постоянному Августу Смарагд, препозит священной палаты…» (воздвиг ее в 608 г. равеннский экзарх Смарагд)[136]. И даже еще до оказанных папству милостей Григорий Великий так вот лучезарно поздравлял нового базилевса с восшествием на престол: «Мы радуемся, что за изобилие вашего благочестия вы достигли императорского трона. Радуются небеса и торжествует земля и весь народ государства, до настоящего времени сильно страдавший, веселится».

Сейчас мы покажем, как он «веселился», пока же отметим: несмотря на прежнюю дружбу и службу с убиенным Маврикием, Ираклий немедленно признал Фоку, за что был оставлен управлять экзархатом и далее, и он исправно, где-то до 607–608 года[137], снабжал столицу зерном[138].

Правление (или, если угодно, тирания) Фоки было относительно продолжительным, для того чтобы сложные отношения разных слоев византийского общества не претерпевали изменений, поэтому показывать его царствование как нечто статичное, преисполненное лишь террора со стороны самодержца, разумеется, неверно, а такая тенденция есть. Начнем с того, что сенаторская верхушка поначалу если уж и не поддержала переворот, то, по крайней мере, довольно спокойно смирилась со свершившимся фактом, тем более что она была недовольна Маврикием. Скоро, однако, стало ясно, что она променяла плохое на худшее: осуществляемый революционный «черный передел» быстро сплотил сенат и прочих богатых землевладельцев. «Житие св. Димитрия» свидетельствует о тех временах: «Вы все знаете, какую тучу пыли поднял дьявол в царствование блаженной памяти Маврикия, погасив любовь и возбудив взаимную вражду на всем Востоке и в Киликии, и в Азии, и в Палестине, и до такой степени взволновал все соседние области даже до царственного града, что димы не только довольствовались тем, что на площадях упивались кровью соплеменников, но и нападали взаимно на жилища друг друга и безнаказанно избивали тех, кого в них находили, или сбрасывая живыми наземь с верхних этажей женщин и детей, стариков и юношей, которые по слабости сил не могли спастись бегством. Словно варвары, грабили они своих сограждан, знакомых и родственников, и в довершение всего жгли их жилища».

Император Фока. С гравюры XVI в.

Упоминаемые византийским автором димы – это знаменитые «венеты» («голубые») и «прасины» («зеленые»), давно переродившиеся из цирковых партий практически в политические; при этом бедные «зеленые» тяготели к демократизму и монофизитству, а богатые «голубые» были более проимператорского характера; впрочем, все было условно. Именно «зеленые» помогли войску Фоки проникнуть в Константинополь. Естественно, теперь беднота «зеленых» грабила и избивала «голубых» буржуев; началось в Константинополе, а пошло по всей империи. Как отметил Павел Диакон: «В это время прасины и венеты на Востоке и в Египте начали между собой войну и друг друга вырезали». Епископ Себеос также отметил в своей «Истории»: «В это время возникла большая смута в Ромейском государстве, и в самом Константинополе, и в Египте, и в городе Александрин, и в Иерусалиме, и в Антиохии, и вообще по всему государству. Люди подняли мечи и убивали друг друга».

Мало этого – недруг Византии шах Хосров не только выставил себя мстителем за своего «нареченного отца» Маврикия (мы уже писали, что тот помог ему вернуть престол, хотя затем шах и угрожал ему войной и поддерживал армянских сепаратистов), но даже и завел при себе «чудом спасшегося» старшего сына Маврикия, Феодосия – явного самозванца, ибо к тому времени истинный Феодосий был уже убит; посланник Фоки к шаху Лиллий был подвергнут заточению, а возможно, и убит. При этом византийский военачальник Нарсес (не будем путать его со знаменитым тезкой – евнухом-полководцем Юстиниана) не только не выступил против врага, но, напротив, открыто восстал против Фоки в Эдессе (при этом он инициировал побивание камнями местного епископа Севера, обвиненного в симпатии к Фоке).

Вряд ли это было простое совпадение – скорее всего, шах двинул войска неслучайно (сначала Псевдо-Феодосию были выделены персидские войска, но он потерпел поражение от византийцев, и тогда Хосров сам взялся за дело), возможно, уже существовала договоренность между византийской верхушкой, возненавидевшей Фоку, и персами о нашествии; сложно сказать определенно, что первично, а что вторично: то ли Нарсес взбунтовался, когда напали персы, то ли персы пошли на помощь взбунтовавшемуся Нарсесу (так согласно считают М.В. Левченко, Дж. Норвич и Г. Ласкин, вероятно, на основании слов хроники Феофана: «Нарсес, бывший римским военачальником, восстал против тирана и овладел Эдессою. Фока предписал Герману военачальнику осадить Эдессу, между тем Нарсес писал к Хозрою, персидскому царю, чтоб он, собравши свои силы, напал на римлян»). Хосров потерпел поражение и даже был заарканен, но освободился и на следующий день разбил врага (окружив себя, по Феофану, боевыми слонами); Герман был ранен и через 10 дней умер. К этому прибавился бунт «голубых» в Константинополе, подавленный Фокой при помощи поддерживавших его «зеленых». Полыхнула Сирия, всегда недовольная центральным правительством и являвшаяся истинным рассадником всевозможных ересей. Был раскрыт устроенный против Фоки масштабный заговор во главе со вдовой Маврикия Константиной (так как она дважды – в 603 и 605 гг. – организовывала против Фоки заговоры, он был вынужден казнить ее и трех ее дочерей), в который оказались вовлечены префект претория Востока Феодор, магистр императорской канцелярии Иоанн, помощник магистра Феодосий, комит священных щедрот Афанасий, схоластик Роман, иллюстрий Патрикий, спафарии и кандидаты Иоанн и Тцитта (Циц) и множество сенаторов[139]. Естественно, Фока их всех за это по головке не погладил, и начались первые либеральные истерики о кровавом тиране. Кроме того, хитрый бывший центурион смог заманить разбитого Нарсеса для переговоров в Константинополь, где фактический изменник и предатель был сожжен живьем.

Тем временем год за годом персы развивали поразительные успехи, так что в 606 г. перешли Евфрат и начали проникновение в Малую Азию, дойдя к 608/09 г. до самого Халкидона; М.В. Левченко справедливо, как нам кажется, пишет: «Не исключена возможность, что непримиримо враждебное отношение крупной землевладельческой знати к Фоке сыграло существенную роль в поразительных успехах Хосрова в борьбе с империей». Что ж, история не раз показывала подобные примеры, когда «верхушка» предпочитала сдать страну врагам, лишь бы те при этом подавили народные выступления. Однако и без проигрываемой персам войны дела Фоки год от года шли все хуже. Славяне и авары постоянно проникали на Балканы. Есть мнение, что «голубые» устроили второй бунт в Константинополе и выпустили из тюрем всех заключенных, – об этом пишут М.В. Левченко и Г. Ласкин; последний при этом добавляет, что после подавления бунта Фока приказал исключить «голубых» из числа граждан, (и ссылается на Феофана и Амартола). Однако сомнение в этом факте вызывает собственно сообщение Феофана о таком же бунте «зеленых» (о нем – ниже), с такими же точно последствиями – выпуском заключенных и исключением теперь уже «зеленых» из числа граждан; кто ж тогда в них остался, если последовательно исключили и тех и других? Поэтому информацию мы учтем, но как сомнительную[140].

Наконец, в 607 г. полководец Приск, за год до того женившийся на дочери Фоки Дометии, но так и не вошедший к базилевсу в доверие[141] по свидетельству Павла Диакона (ок. 720 – ок. 799 гг.), Фока некогда был конюшим у Приска. Очевидно, выражая желание всей оппозиции, решил привлечь к борьбе с Фокой могущественного африканского экзарха. Впрочем, если верить Феофану, Ираклий к тому времени сам уже стал принимать против Константинополя меры, «традиционные» для Африки, когда она начинала бунтовать против «центра», – прекратил хлебные поставки. Хронист пишет: «Приск[142], не стерпя несправедливых убийств и поступков Фоки, писал к патрицию Ираклию, военачальнику Африки, чтоб он прислал сына своего Ираклия и Никиту, сына патриция Григора[143], подначального его, против тирана Фоки. Он слышал о возмущении против него в Африке, почему не приходили в Константинополь и корабли из Африки» (сообщение о том, кого именно надо прислать, мы оставим на совести Феофана, писавшего два века спустя; возможно, он просто «подогнал» произошедшие затем события под излагаемое им послание Приска).

Годом позже (608) Фока допустил еще два фатальные ошибки, происходящие из одного источника: видимо, для укрепления своего положения он решил показаться истинно-православным императором, для чего стал покровительствовать «голубым» – враждебным к нему, но благожелательным к императорской власти в целом, запретив «зеленым» занимать общественные должности, и также повелел окрестить всех иудеев. К чему это привело – читаем у Феофана: «В сем году беспокойные евреи антиохийские производили восстание на христиан, убили Анастасия Великого, патриарха Антиохийского, вложили в уста детородные части и, влачивши его среди города, убили вместе с ним многих владетелей и сожгли их с домами. Фока назначил Воноса комитом[144] Востока и военачальника Коттона и послал их против иудеев. Они с войсками напали на них, многих убили, другим отрезали крайние члены и выгнали из города[145]. Фока дал конские игры, и празины ругали его так: «Опять ты выпил свою чашу и смысл потерял». Фока дал приказ градоначальнику, многих изуродовал и отсеченные члены приказал повесить на столбы ипподрома; другим отрубил головы; иных, посадивши в мешки, бросил в море и утопил. Празины между тем бросили огонь на преторий, сожгли тайную, архивы и темницы, и заключенные в них разбежались. Разгневанный Фока приказал исключить празинов из числа граждан».

И так, пока Фока усмирял Сирию, пришел в действие Карфаген; экзарх, равно как и его брат, сочли себя уже старыми, для того чтоб лично возглавить вооруженные силы, и делегировали миссию своим сыновьям – а может, это действовала политическая предусмотрительность на случай поражения, чтобы, если что, сохранить мудрых и опытных руководителей для продолжения борьбы и, возможно, обороны экзархата от правительственных войск. Феофан пишет об этом так: «Ираклий же по неотступной просьбе сената вооружил сына своего Ираклия и послал против тирана Фоки. Равным образом и подначальный его Григор послал своего [сына] Никиту с взаимным условием, чтобы тот царствовал, кто прежде придет и победит тирана». Однако история военной кампании против Фоки не позволяет представить ее как своего рода соревнование за престол – это только навредило бы общему делу (тем более что есть упоминание о том, что Ираклий Младший, победив, сначала предлагал корону Приску).

Итак, пока Фока расправлялся с участниками нового заговора (Феодор – правитель Каппадокии, Феодор – префект претория, Элпидий – то ли градоначальник, то ли начальник арсенала, Анастасий (выдавший заговор Фоке, но все равно не пощаженный), Макробий Скрибон и иные планировали убить базилевса на ипподроме)[146], африканские повстанцы начали действовать. Феофан Исповедник, которого мы предпочитаем цитировать, пропустил в своем сочинении «подготовительные» этапы кампании, ограничившись финалом, однако нужная нам картина прекрасно вырисовывается по писаниям Георгия Амартола, Кедрина, Иоанна Никиусского, анонимного автора «Пасхальной хроники» и иных византийских авторов, и она довольно четко изложена в произведениях Ю.А. Кулаковского «История Византии» (т. III), Г. Ласкина «Ираклий. Византийское государство в первой половине VII века» и, в меньшей степени, Джона Норвича «История Византии», «эпитому» которых мы и представим ниже, сопроводив ее цитатами и анализом.

Экзарх очень хорошо продумал военную кампанию: вместо того чтобы прямиком отправиться на Константинополь, он послал войска на Египет. Г. Ласкин объясняет это… фактически никак не объясняя: «Для того чтобы быть императором, надо владеть Египтом. Таково было древнее правило. Ираклий тоже понимал, что, прежде чем направиться на столицу, надо обеспечить себе успех этого предприятия, закрепив за собой землю фараонов». Ю.А. Кулаковский находится примерно в том же положении, аморфно указывая: «Подготавливая восстание, Ираклий не мог осуществить его силами одной Африки и задумал присоединить к этому движению соседний Египет». Если это справедливо, то лишь отчасти – экзархат был достаточно силен, для того чтоб действовать по суворовскому принципу: «Быстрота, глазомер, натиск» (в приложении к нашей книге помещено письмо папы Григория Великого префекту Африки Иннокентию, из которого явствует, что последний собрал было целый флот, чтоб помочь папе в борьбе с лангобардами). Нам прекрасно видятся два аспекта такого, на первый взгляд, странного решения (как говорят у нас в Орехово-Зуеве, это ехать в Москву через Петушки, т. е. начать продвижение к Первопрестольной в совершенно противоположном направлении). Во-первых, Египет был второй житницей империи, как помнит читатель, и поставлял примерно половину от того количества зерна, что поставлял Карфаген; поэтому, прекратив поставки из своего экзархата, Ираклию было бы вполне логично вовсе прекратить поставки зерна в столицу с Черного континента, заморив ее голодом, обессилив и наверняка вызвав народное возмущение против неудачливого Фоки, – таким образом, добрая половина дела была бы беспрепятственно сделана, а для этого и нужно было овладеть Египтом. Однако могут возразить, как мы сами чуть выше: а не резоннее было бы рискнуть прямым нападением на Константинополь, не погрязая в Египте? А вот по этому поводу – второе наше соображение. Египет бурлил, и в нем были сильны как настроения против Фоки, так и в его поддержку; там были верные императору воинские силы, и немалые; вполне резонно предположить, что, атакуй Ираклий столицу «напрямую», его «беззащитный» экзархат тут же подвергся бы страшному фланговому удару, и судорожная попытка Фоки сделать это – лишнее тому подтверждение. Что же, выходит, следовало делить свои силы, ожидая египетского нападения и тем самым ослабляя «экспедиционный корпус» и ставя под удар общее дело? Разумеется, нет, и в этом случае единственным логичным выходом было обезопасить себя со стороны Египта, действительно усилить свои войска тамошними сторонниками и тогда уж только идти на Константинополь. Таким нам представляется двойной расчет старого экзарха, а теперь переходим к непосредственному изложению событий.

Войска Ираклия отправляются свергать императора Фоку. Из Хроники Константина Манассии

Военным действиям предшествовали дипломатические: экзарх вступил в переговоры с представителями египетской знати, высшими военными и администрацией. Ему обещал содействие Феодор, сын Мины, бывший при Маврикии августалом (префектом) Египта. Щедрой рукой отсыпав денег берберским вождям, Ираклий обеспечил себе их поддержку в Триполисе, который со времен Маврикия относился к Египту, и Пентаполя; более того, именно ливийцы нанесли по Египту первый удар, подготовив интервенцию основных сил экзархата: в Триполисе был сформирован отряд в 3000 византийских воинов и бесчисленных мавров, возглавил которых вождь Бонакис. Он вошел в Пентаполь, где дождался главнокомандующего – племянника экзарха Никиту; префект Мареотиды Леонтий изменил Фоке и прислал Никите в поддержку свои отряды[147].

Тогдашний августал Египта Иоанн забил тревогу; его поддержали два Феодора – недавно назначенный Фокой патриарх и начальник финансового управления; они известили императора, который немедленно послал подкрепления начальникам крепостей Менуфа и Атриба, направил в Египет с армией префекта Востока Коттону (Кофону), прославившегося усмирением сирийских евреев, а также с войском и деньгами константинопольского градоначальника (эпарха) Воноза (Боноса) в Александрию, для того чтоб возглавить военные действия против бунтовщиков. Также Фока послал в Египет много осадных орудий и боевых машин, а на подкуп колеблющихся и укрепление сторонников – большое количество золота и множество драгоценных одежд. При этом ему удалось арестовать жену экзарха и невесту молодого Ираклия Фабию Евдокию, племянницу старого Ираклия, и заточить их в некий монастырь Покаяния Новый, о чем свидетельствует Феофан: «Ираклий уже был сговорен с Евдокиею, дочерью Рога, Африканца, которая также прибыла в Константинополь с Епифаниею, матерью Ираклия; Фока посадил их под караул во владычнем монастыре, называемом монастырем Нового Раскаяния» (Иоанн Никиусский добавляет при этом еще одну черту в портрет зверонравного Фоки, который якобы хотел изнасиловать девицу, но та какой-то хитростью этого избежала, – наверняка очередной поклеп на венценосного центуриона: хотел бы изнасиловать – никакая хитрость бы не помогла. Хочется в этой связи как раз задать вопрос: если Фока был таким уж «кровопийственным львом», каким его нам представляет слаженный хор хронистов (многих из которых отделяли от жизни Фоки целые века), что ж он так и не тронул близких своих врагов, бывших целиком и полностью в его власти? Может, что-то нам все же подправить в собственном восприятии древней византийской истории?)[148].

Начало продвижения войск экзарха на Александрию было удачным: при содействии Леонтия Никита взял крепость Кабсен, а освобожденные из нее узники усилили отряд Ираклиевых войск. Дойдя до некоего канала Дракона, они встретились с войсками, вышедшими из Александрии, которые вел начальник войск округа. Никита предложил ему воздержаться от кровопролития и занять выжидательную позицию в отношении выступления против Фоки, но военачальник ответил, что он верен императору и будет биться за него до смерти. Короче говоря, его желание исполнилось, и после проигранной битвы его голову надели на копье и принесли к стенам Александрии. Город сразу сдался, чуть ли не с ликованием (Ю.А. Кулаковский полагает, что в этом сыграла свою роль всем известная кровожадность Воноза, проявленная им в Сирии; однако в Александрии его в то время не было, он был еще в пути). Августал, православный патриарх и начальник финансового управления, в свое время выпросившие у Фоки войско, спрятались от народного гнева в храме Св. Феодора, но это их не спасло от народной расправы; монофизитский патриарх тоже счел за благо в столь смутное время укрыться в храме Св. Анастасия на побережье. Восставший народ захватил и разграбил дворец, овладел казной префекта, низверг статуи Фоки, а голову павшего в бою военачальника вместе с почетным платьем, дарованным ему Фокой, примостили на ворота для всеобщего обозрения. Войска Ираклия старшего сразу заняли остров Фарос, овладели арсеналом и задержали корабли и воинов противника.

Овладев Александрией, Никита отослал Бонакиса приводить к присяге на верность Ираклию окрестные города, и он был довольно успешен в этом деле. Расстановку сил исследователи оценивают несколько по-разному. Г. Ласкин считает, что скоро практически вся дельта Нила была на стороне экзарха, исключая правителей городов Никиуса и Атрибы: градоначальник Никиуса был многим обязан Фоке, а второй поддержал первого из дружбы. По Ю.А. Кулаковскому, известия которого более подробны и заслуживают большего доверия, западная половина Дельты поддержала Ираклия, в том числе и город Никиус, епископ которого, Феодор, лично низверг статую Фоки и вообще очень активно призывал прочие города поддержать мятеж. Восточная же половина дельты Нила хранила верность Фоке, включая Павла – префекта города Себеннита, Маркиана – префекта Атриба, некоего Козьму, сына Самуила – друга Павла и «душу» партии Фоки, и, наконец, некую знатную даму Христодору, чей брат Айсалон погиб в начале боевых действий с войсками экзарха.

Воноз узнал о падении Александрии в Кесарии Палестинской; он незамедлительно прибыл морем в Египет и высадился в Пелузии. Военачальник Никиты, бывший с отрядом недалеко от Атриба, дал знать об этом в Александрию, и оттуда с войском прибыл в Никиус Бонакис. Воноз тем временем сам приплыл под Атриб, и противники сошлись в бою к западу от Менуфа. Ираклианцы потерпели серьезное поражение: их оттеснили к реке, и многие утонули, многие попали в плен; среди них – Бонакис, который был казнен. Та же участь постигла нескольких военачальников, укрывшихся было в монастыре, но выданных монахами. Воноз пошел на Никиус, перепуганный епископ которого вышел встречать воинство Фоки крестным ходом и неся Евангелие в руках, что, естественно, не спасло ни прелата, ни его сторонников. Воноз произвел строгое следствие, и все захваченные воины, если они присягали еще Маврикию, отделались ссылкой, присягавшие же Фоке все были казнены. После репрессий Воноз по суше и по морю двинулся к Александрии, где засел Никита, спешно формировавший ополчение из берберов и горожан; активную помощь ему оказывали «зеленые», некогда поддерживавшие Фоку, как мы указывали ранее, но обиженные им. Кстати, активное противодействие «зеленых» людям Фоки было отмечено не только в Александрии, но и в прочих городах Дельты Нила.

Воноз обложил Александрию с суши и с моря; флот был поручен Павлу, однако взять город с воды у него не получилось из-за обстрела камнеметами. Полководец Фоки дважды менял позицию для штурма и наконец назначил день для приступа, о чем узнали в Александрии – то ли при помощи разведки, то ли от «доброжелателей», то ли сам Воноз нарочно об этом объявил, чтобы парализовать волю осажденных к обороне – психологический фактор всегда был важен, что лишний раз подтвердилось тут же, но уже в пользу ираклианцев – со своего столпа[149] спустился некий святой Феофил Исповедник, проведший на том столпе на берегу реки 40 лет, и предсказал александрийцам победу. Тогда они, не дожидаясь штурма, сами сделали вылазку через ворота Ауна; один из полководцев Воноза бросился с отрядом, чтобы воспрепятствовать им, но был убит из камнемета, как и его подручный; воины Фоки пришли в замешательство, и тогда Никита вывел через другие ворота близ храма Св. Марка Евангелиста большую часть своих воинов и мавров и довольно быстро одолел противника, буквально засыпаемого градом камней из камнеметов, обратил в бегство и загнал в такое место, которое стало для них своеобразной природной ловушкой – бежать далее мешали заросли густого колючего кустарника и рукав реки. Вонозу с немногими людьми удалось бежать в Кериун, а вот войско его оказалось практически полностью порубленным, пали многие видные командиры, включая градоначальника Атриба Маркиана. Павел отвел свой флот и, дистанцировавшись от Воноза, занял нейтральную позицию, выжидая, кто победит.

Ираклий I. Изображение на золотом солиде

Действительно, дело под Александрией еще ничего не решило: Никита призвал свозить в египетскую столицу припасы и собираться туда всем, верным делу Ираклия. Воноз перебрался в Никиус и аккумулировал верные Фоке силы там. Оттуда он повел войска на Александрию с запада, занял город Мареотиду; тогда Никита разрушил плотины у Дефашира (при Мареотиде близ храма Св. Мины), и Воноз, не имея возможности продвигаться далее, подослал к Никите убийцу, который, однако, был разоблачен и казнен. Тогда Воноз выместил свою злобу на жителях Дефашира; Никита поспешил им на помощь, и Воноз не принял боя, переправившись сначала на другой берег, а затем уйдя в Никиус. Никита не стал его преследовать, а занялся для начала безопасностью тылов – зачистил и укрепил Мареотиду, занял Верхний Менуф и пошел на Никиус. Раз начав бегство, Воноз решил уже не останавливаться и, бросив войско, перебрался в Палестину, а оттуда – в Константинополь. Никита проявил достаточно политической мудрости, чтобы объявить амнистию всем сторонникам Фоки, чем те и воспользовались, так что весь Египет стал «ираклианским». Но дело было не таким-то простым – суть в том, что египетские «зеленые», одержав вместе с воинами экзарха победу, принялись немедленно мстить «голубым», и насилие вновь прокатилось по египетским городам. Никите удалось подавить беспорядки, но он, опять же, весьма дальновидно предпочел пряник кнуту и даровал населению отмену податей на три года, чем весьма его порадовал и успокоил.

Далее Ю.А. Кулаковский считает, что Никита так и остался управлять Египтом, не приняв участия в низвержении Фоки. Так это или нет, но его аргументацию стоит привести: «Присоединение Египта к восстанию против Фоки было первой частью задачи, которую принял на себя экзарх Африки Ираклий. Теперь настало время для выполнения главной цели – низвержения Фоки. В этом деле Никита не принимал уже непосредственного участия, вопреки представлению, водворившемуся в исторических изложениях со времен Гиббона, который вел Никиту с войском через Сирию и Малую Азию на Константинополь. Поводом к такому представлению служило краткое и неясное свидетельство Феофана, который не занес в свою хронику никаких сообщений о событиях в Египте (Ошибочное представление Гиббона было повторено еще недавно (в 1896 г. – Е.С.) Дилем в его прекрасном исследовании: L'Afrique byzantine, р. 520)». Упоминаемое нашим историком место у Феофана – следующее: «В сем году октября 4-го, индиктиона 14, прибыл Ираклий из Африки на кораблях с башнями, а на мачтах с кивотами и с образом Богоматери, как говорит Георгий Писидский, и с многочисленным войском из Африки и Мавритании. В то же время прибыл и Никита из Александрии и Пентаполиса с великим пехотным войском».

Когда именно Ираклий-младший отправился с флотом из Карфагена на Константинополь, установить не представляется возможным. Есть интересное и вполне логичное предположение Перниче о том, что его флот помогал Никите в Египте, однако Ю.А. Кулаковский полагает, что для этого нет оснований, так как хронист Иоанн Никиусский пишет о деяниях Ираклия-младшего лишь в каких-то общих выражениях и сообщает о его экспедиции на Константинополь только по завершении «зачистки» Египта. С одной стороны, логично, что до покорения Египта отправляться на Константинополь не было смысла. С другой – выходит, Никита в 609–610 гг. отчаянно воюет в Египте, а его двоюродный брат с сильным флотом и войском бездействует в Карфагене, ожидая плодов его победы, не оказывая притом никакой помощи? Согласитесь, маловероятно. Многие исследователи выходят из положения, «заставляя» флот Ираклия выйти довольно рано и продвигаться очень медленно, обходя остров за островом в Эгейском море, посещая их города (ему порой даже приписывается длительная стоянка в Фессалониках на основании какого-то путаного сообщения из летописи патриарха Евтихия) – упуская в этом случае то обстоятельство, что они «вынуждают» флот выйти в море еще до победы Никиты в Египте, что, как мы знаем из плана войны экзарха, было неуместно. Поэтому, как ни прикидывай, а версия Перничи наиболее здравомысленна; более того, незачем тогда опровергать слова Феофана: двоюродные братья сначала воюют в Египте, а потом, одержав победу, направляются на столицу, которая уже начинает голодать без африканского хлеба (последнее и подчеркивает М.В. Левченко).

Римско-византийские корабли в порту Классис. Мозаика базилики Сант-Аполлинаре-Нуово, Равенна, Италия. VI в.

Точных цифр состава флота и войска Ираклия-младшего у нас, к сожалению, нет, кроме общих указаний Феофана на то, что оно было «многочисленным» (да еще у Никиты – «великое»). Интересно упоминание хрониста о «кораблях с башнями» – χαστελλώμενα. Совершенно очевидно, что это – тяжелые боевые корабли с башнями для размещения метательных орудий. Никаких мер по противодействию бессильный и окруженный изменниками Фока предпринять не сумел, хотя и пытался – вот Феофан пишет, что «Ираклий, прибывши в Абидос, нашел здесь Феодора, комита абидосского, и, расспросивши, узнал от него о всех беспокойствах в Константинополе. Фока послал брата своего Доменциола, магистра, охранять великие стены; но магистр, узнавши, что Ираклий уже в Абидосе, оставя стены, бежал и возвратился в Константинополь. Ираклий в Абидосе принял всех, которые были изгнаны Фокою, и с ними пришел в Гераклею. Стефан, кизикский митрополит, вынесши венец из храма Пресвятой Богородицы Артакийской, поднес его Ираклию» (Г. Ласкин датирует отплытие Ираклия 4 октября – на основании, надо полагать, сообщения Феофана, однако хронист пишет, что Ираклий прибыл 4 октября, а не отбыл), а прибытие его в Абидос – 14-го числа того же месяца; по Ю.А. Кулаковскому, Ираклий был в Абидосе в конце сентября). Вообще продвижение Ираклия на столицу сопровождалось редким единодушием представителей обеих партий – по крайней мере, по разным свидетельствам получается, что и «зеленые» радостно приветствовали его, и «голубые» вливались в ряды его воинства.

У Фоки – все с точностью до наоборот. Бывший его начальник, а потом – подчиненный и зять Приск притворился больным и лежал во Влахернском храме под охраной своей личной гвардии, и базилевс сам ходил к нему для совещания. Ираклий был уже у столицы, заняв один из островов (возможно, Проти), «зеленые» освободили из монастыря его мать и невесту и доставили к нему; 3 октября (по Кулаковскому) африканский флот выстроился в линию до Евдома, и Фока лично ездил туда смотреть на него, после чего начал отдавать распоряжения по обороне столицы.

Диспозиция была следующей: Фока собрал все наличные силы к Софийской гавани, что у Пропонтиды, как месту, наиболее благоприятному для того, чтоб туда причалил флот Ираклия и высадил десант[150]. В гавани находился александрийский флот, задержанный Фокой после отпадения Египта (его моряки были заточены в башне); вход в гавань был закрыт цепью, которую с одного конца, у кесарийского дворца, охраняли отряды «зеленых», а с другого, у дворца Ормизды, – «голубых». Гвардия Приска стояла в квартале Боранда, около ипподрома. Однако сопротивления, как тайно обещали Ираклию, не получилось: подплывший на лодке возница дал «зеленым» сигнал, и те опустили цепь. Воноз с отрядом бросился туда, чтобы спасти положение, но «зеленые» оказали стойкое сопротивление, и Воноз был вынужден спасаться вплавь, что ему не удалось – он был ранен и утонул, а труп его прибило к пристани дворца Буколеон[151]. Флот Ираклия вошел в гавань, «зеленые» бросились на «голубых», вынужденных искать спасения в храме Св. Софии, слабые попытки сопротивления верных Фоке воинов были быстро подавлены. Базилевс скрылся в храме Архангела Михаила недалеко от ипподрома, где успешно укрывался до ночи, однако его обнаружил человек, имевший к нему личные счеты за обесчещение жены, некто Фотий, куратор дворца Плацидии; он не придумал ничего лучше, чем доставить своего обидчика к Ираклию – перед тем, однако, он сорвал с него царские одежды и облачил в рубище[152]. По Дж. Норвичу, Фока был посажен в лодку и доставлен к Ираклию на корабль. Там разыгралась сцена, засвидетельствованная многими хронистами, равно как и разговор победителя с побежденным. Надменный Ираклий с насмешкой спросил Фоку, что ж он так плохо управлял государством, на что бравый центурион язвительно ответил: «Попробуй сделать это лучше!»[153] Ираклий ударил Фоку ногой и приказал предать мучительной казни. Базилевсу отрубили сначала правую руку, потом голову, после чего останки Фоки были доставлены с корабля на сушу (об этом пишет Кулаковский, стало быть, подтверждая сведения Норвича): его руку и голову надели на копья, и толпа носила их по городу, в то время как труп волочили по земле до площади Быка. Туда же доставили труп Воноза, выловленный из воды, и финансиста Леонтия, которого убили камнем, а потом обезглавили (это было в понедельник, 5 октября 610 г.). Там их предали сожжению – кроме головы Леонтия, над которой устроили особый церемониал – торжественно сожгли на ипподроме на третий день царствования Ираклия, в большой программе празднеств и развлечений, последовавших за коронованием и бракосочетанием Ираклия.

Низложение императора Фоки. Художник А. Уэзерстоун. Из книги «Hutchinson’s History of the Nations», 1915 г.

Правда, победив, Ираклий разыграл одну из тех псевдодемократических комедий, которые слишком уж хорошо всем нам знакомы: он заявил от имени отца, что предпринял поход по его поручению и только для того, чтобы низвергнуть тирана, и предложил сенату избрать на царство достойного человека – к примеру, Приска. Разумеется, тот был изрядно запятнан и службой Фоке, и изменой ему же, поэтому сенат «предпочел» Ираклия; интересна дальнейшая судьба Приска, только подтверждающая то, что Ираклий разыгрывал комедию: назначив его «за понесенные труды» правителем Каппадокии, он как-то поехал проведать его. Что там меж ними точно произошло, сказать сложно; обрывочные данные говорят о том, что Приск, по уже свойственной ему привычке опоссума, притворился больным и сказал Ираклию, что не дело императору покидать столицу. После этого Приск был вызван в Константинополь и оперативно пострижен в монахи со следующим объяснением: кто изменил родственнику, изменит и другу. Состояние Приска базилевс разделил между своими братьями – Никитой и Феодором, ставшим куропалатом.

Но вернемся к Ираклию, который воцарился уже вечером того же дня, когда был убит Фока. Феофан пишет: «Ираклий, вступивший во дворец, был венчан патриархом Сергием в храме Святого Стефана во дворце. В тот же день венчана в царицы обрученная ему Евдокия, и оба получили от Сергия брачные венцы, и в один и тот же день он сделался и самодержцем и супругом».

Так завершился организованный Африканским экзархатом путч, посадивший на византийский престол «своего» императора. Старый экзарх умер вскоре после того как получил радостное известие об успехе своего сына и задуманного предприятия. Историки наших времен зачастую отдают всю славу Ираклию-младшему, даже не поминая его отца, но это, конечно, несправедливо. Ведь и сам новый базилевс, как сообщает Себеос, говорил персам: «Бог отмстил Фоке через моего отца Иракла» (такая форма имени в тексте. – Е.С.). Отметим сразу, что династия старого экзарха Ираклия утвердилась не только в Константинополе в лице его сына, но и в самом Африканском экзархате. Преемником старого Ираклия стал его племянник Никита, завоеватель Египта[154], но и этим дело не ограничилось: в то время как в Константинополе последовательно правили сыновья (Константин III, 612–641 гг., правил в 641 г., и Ираклий II, 626–641 гг., правил в 641 г.), внук (Констант II, 630–668 гг., правил с 641 г.), правнук (Константин IV, 652–685 гг., правил с 668 г.) и праправнук Ираклия (Юстиниан II Ринотмет, 669–711 гг., правил в 685–695 и 705–711 гг.), экзархами Африки были двоюродный брат базилевса Ираклия Никита (правил до 629 г.), а после него – сын Никиты Григорий (правил до 647 г.) – и неизвестно, может, эта «династия» экзархов и продолжилась, если бы в 646 г. Григорий не взбунтовался против Константа II. По-любому династию африканских экзархов довольно любопытно сравнить с экзархами равеннскими, очень часто сменяемыми, причем большую часть из них представляли евнухи, чисто физически не могшие основать свою династию (в этом – явный политический расчет Константинополя по подрыву слишком уж могущественных экзархов Италии); явно, пока из Константинополя благоволили своим родственникам, «позволяя» наследовать и размножаться.

Царствование Ираклия, часто называемого историками «первым крестоносцем», насыщенное разнообразными событиями, весьма интересно, и, по нашему мнению, как правитель, он достоин гораздо больших похвал, нежели столь широко «разрекламированный» Юстиниан, но в задачу нашей работы, к сожалению, не входит подробное описание и анализ правления этого «африканского» византийского императора. Лишь «скользнув» по его основным событиям и вехам, мы обратим особое внимание только на те, что связаны с историей Византийской Африки. И, к возможному удивлению читателя, по большей части это будет связано с Ираклием не как с «царем-воином», а как… с неискусным богословом. Но обо всем по порядку.

Вообще складывается такое впечатление, что поначалу новый правитель держался довольно скромно – осознавая всю мощь той сенаторской знати, которая в немалой степени способствовала низвержению Фоки и его, Ираклия, воцарению. Казалось, вернулся призрак старой римской эпохи; как пишет М.В. Левченко: «В первые годы своего правления новый император являлся скорее первоприсутствующим сената, чем самодержавным государем. Сенат взял в свои руки даже дипломатические отношения, и послы вели переговоры с царем Персии от имени сената, а не императора»[155]. Но катастрофическое положение окруженной врагами империи и военная удача Ираклия затем расставили все по своим местам.

Как коротко, но емко пишет Феофан: «Ираклий, вступивши на престол, нашел совершенный упадок в римском управлении. Европу опустошали варвары, Азию всю заняли персы, города пленили, и римское войско на сражениях истребили». Действительно, война с персами явилась самым страшным наследием правления Фоки; достаточно сказать, что она продлилась четверть века с переменным успехом и так обессилила обе стороны, что сделала их легкой добычей арабов: персидское шахство рухнуло совсем, Византия лишилась многих земель, включая Африку. Еврейское население сирийских и малоазийских областей охотно переходило на сторону персов, видя в них избавителей от христианского гнета; В 611 г. пала Антиохия Сирийская, в 613-м – Дамаск, в 614-м – Иерусалим (явный для византийцев знак гнева Божия, тем паче что Св. Животворящий Крест оказался во вражеских руках, а храм Гроба Господня предан огню!), в 619-м – Египет (благо Ираклий заблаговременно приказал Никите забрать патриаршие сокровища, чтоб они не достались персам; это стало одним из предлогов для Никиты покинуть наводненный врагом Египет и прибыть в Константинополь). Удар по «житнице» заставил Константинополь отказаться от раздачи бедноте дармового хлеба, заменив ее деньгами. Вместе с тем в 616 г. сдалась вестготам большая часть испанских городов, в Италии Византия лишилась Лигурии, захваченной лангобардами, область меж Дунаем и Балканами захватывают и заселяют славяне. Свирепствовала чума, начавшаяся еще в 609 г. На переговорах с аварами Ираклий чуть было не погиб или не был пленен[156]. Положение становится настолько критическим, что в 619 г. Ираклий подумывает о том, чтобы перенести столицу государства в Карфаген! Г. Ласкин пишет: «Он начал делать приготовления в перенесению столицы в Карфаген. Император погрузил свои сокровища на корабли и направил их к берегам Африки, собираясь следовать за ними. Но страшная буря разбила и потопила корабли. Это сочтено было за предзнаменование. Жители столицы с патриархом Сергием во главе воспротивились отъезду императора, и Ираклий был принужден дать клятву защищать Константинополь до последнего издыхания». Предзнаменование было явно ни при чем, это наверняка мнение того древнего хрониста, Никифора, с текстом которого работал Г. Ласкин, а вот информация о том, что константинопольцы «не отпустили» императора, гораздо интереснее и вполне реалистична; можно полагать, дело не ограничилось каким-нибудь всенародным «молением» с патриархом во главе и могло иметь место и народное возмущение – а судьба Фоки была слишком памятна Ираклию, чтоб он мог пренебречь народом. Но это – наше предположение, ибо, по здравом размышлении, может, никакого «карфагенского» проекта и не было. Такую точку зрения отстаивает Перничи, хотя его и критикует Ю.А. Кулаковский, относящийся к этому известию с доверием. Однако спросим себя: а куда это собирался отправиться запаниковавший император? Не к волку ль в зубы? Ведь для хронистов это не секрет, да и Феофан пишет: «Персы заняли весь Египет, Александрию и Ливию до самой Эфиопии и с великим пленом, с великою добычею и деньгами возвратились». Но это вовсе не надо представлять себе как набег – Египет вернулся в состав Византии только по мирному договору 628 года. Так правда ль базилевс хотел отправиться из огня да в полымя? Архисомнительно. Впрочем, Ш.-А. Жюльен выставляет свои доводы «за»; нельзя сказать, что, ввиду вышеизложенного, они были бы особенно убедительными, но и определенное здравое зерно в них тоже есть: «Африка снова дала империи одного из самых выдающихся ее властителей, и именно к Африке обратилась она в трагические дни 619 года. В то время персы занимали Армению и осаждали Александрию, отрезав Константинополь одновременно от людских и продовольственных ресурсов. Для перехода в наступление только Африка давала возможность восполнить оскудевшую казну, набрать войска и использовать мощную морскую базу. Император собрался было отплыть в Карфаген, но общественное мнение Константинополя вынудило его отказаться от этого плана».

Сражение между армией Ираклия и персами Хосрова II. Фреска Пьеро делла Франческа

Итак, раздумав перебираться на «ридну Карфагенщину» или вовсе этого делать и не думая, базилевс предпринимает важную попытку – добиться мира с Персией; однако, поскольку его предложение было последней отвергнуто, Ираклий замирился с аварами (обещав им дань в 200 000 золотых и дав им в заложники своего незаконного сына Иоанна Аталариха и племянника Стефана) и приступил к изысканию средств и реорганизации армии, что было одинаково затруднительно в разоренной войнами и мятежами стране. Феофан пишет: «По недостатку в деньгах он занял их из богатых домов, взял также из великой церкви паникадила и другие церковные сосуды, перелил в крупные и мелкие деньги… (Но это был заем, прощать который церковь не собиралась, и это еще принесет свои черные плоды. – Е.С.). Отправляясь из царствующего града (после изрядного сопротивления двора, не желавшего «отпускать» императора командовать войском; во-первых, возможно, отцам-сенаторам было просто страшно, надеялись, что, защищая в Константинополе себя, император заодно защитит и их, а во-вторых, читатель помнит о том, что базилевс – фигура сакральная, привязанная к религиозно-придворному церемониалу, таким образом, ее удаление из столицы на войну – нарушение миропорядка; в самом деле, что-то сложно припомнить кого-либо из предшественников Ираклия, который отправился бы воевать уже будучи в сане Боговенчанного; да и после припомнится чуть более десятка[157]. – Е.С.), он прибыл в так называемые Пилы, чтобы отселе продолжать свой поход на кораблях (во время одного из морских переходов корабль Ираклия налетел на риф, и Ираклий спасал его вместе со всеми так, что даже повредил руку. – Е.С.). В провинциях набрал войско и к нему присоединил новобранцев. Начал упражнять их и приучать к военным действиям; разделивши войско на две стороны, приказал им делать ряды и бескровные нападения друг на друга, приучал их к военному крику, к шуму и возбуждению, чтобы на войне они не пугались, но смело, как бы на игрище, шли против неприятеля. Сам царь с Нерукотворенным образом в руках… шел на сражение, давши клятву воинам вместе с ними сражаться насмерть и разделять с ними все опасности, как с собственными детьми. Он желал управлять ими не страхом, но любовью. Но, нашедши в воинах беспечность, робость, беспорядок, неустройство, как в собранных из разных земель, он привел в одно стройное тело; и все согласно и единодушно воспевали силу и мужество царя; и он ободрял их следующими словами: «Вы видите, братья и дети, как враги Божьи попрали нашу страну, опустошили города, пожгли храмы, обагрили убийственною кровью трапезы бескровных жертв и церкви неприступные для страстей осквернили преступными удовольствиями». Потом вооруживши войско для военных упражнений, поставил в две колонны, и явились трубы, фаланги из щитов, и в латах воины, ряды мужественно стояли, и царь велел им сделать вид сражения: пошли сильные снемы и взаимные столкновения, будто на действительной войне, представилось страшное зрелище без убийства и опасности, взаимные угрозы убийственные без кровопролития, и обороты без необходимости, чтобы всякому занять безопасное место с доказательствами своего мужества, среди безбедного побоища. Вооружив таким образом войско, он приказал воздерживаться от несправедливости и поступать благочестиво». М.В. Левченко дает ценные сведения об этих новобранцах Ираклия: «Церковные богатства дали возможность реорганизовать армию и заручиться союзниками – иверами, армянами, лазами, абазгами, хазарами. Ираклий хорошо понял важность Закавказья для комплектования византийской армии. И действительно, в данный момент армяне, картвелы, лазы дали ему больше солдат, чем истощенная Малая Азия. Можно сказать, что закавказские контингенты составили основной костяк войска Ираклия, так же, как и его командных кадров». Обратим внимание на этот интерес Ираклия к Кавказу и особенно армянам, которые были монофизитами. Интересно также обратиться к сочинению базилевса Константина VII Багрянородного (905–959 гг., правил номинально с 913 г., фактически – с 945 г.) «Об управлении империей», где в главе «О ивирах» (т. е. грузинах) он пишет: «Должно знать, что ивиры, а именно – люди куропалата (т. е. подданные ивирской ветви Багратидов, о которых мы уже упоминали ранее. – Е.С.), похваляясь, утверждают, что происходят от жены Урии (Хеттеянина), прелюбодействовавшей с Давидом, пророком и базилевсом. Они происходят, по их словам, от рожденных ею детей Давида, являются родственниками Давида, пророка и базилевса, а тем самым и Пресвятой Богородицы, ибо и она происходила от семени Давидова. Поэтому мегистаны ивиров беспрепятственно берут в жены своих родственниц, полагая, что соблюдают древнее законоположение. Они говорят, что род их идет из Иерусалима и что они были предупреждены во сне уйти из тамошних мест и поселиться в краях Персии, а именно – в той стране, в которой живут ныне… (Они поселились) в труднодоступных местах, находящихся и ныне в их владении, из которых они понемногу расселились, увеличившись в числе и став великим народом. Итак, впоследствии, когда базилевс Ираклий выступил войной против Персии, они соединились с ним и участвовали в походе и с тех пор подчинили (скорее страхом перед Ираклием, базилевсом ромеев, чем собственной силой и могуществом) много городов и мест персов, поскольку со времени, когда базилевс Ираклий победил персов и в ничто обратил их царство, персы стали легкоодолимы и готовы к покорности не только для ивиров, но и для сарацин. Поскольку, как они сами говорят, они происходят из Иерусалима, постольку великое почтение они питают к нему и к Гробу Господа нашего Иисуса Христа, и от времени до времени щедро шлют деньги патриарху Святого града и тамошним христианам». Также Феофан отмечает, что Ираклий переправил в Малую Азию некоторые воинские части из Европы.

Итак, пойдя от малоазийских Пил[158], Ираклий отрезал персидскую армию от Халкидона и пошел в Каппадокию, оттуда – в Понт, где и нанес врагу под командованием Шахрбараза (Шахр-Бараза) первое серьезное поражение (622 г.). Персия вновь отвергла предложенный мир. Перезимовав в столице (возможно, он был вынужден к этому недружественными действиями аварского хана), базилевс вернулся в Трапезунд к оставленному им войску и двинулся в Армению, а оттуда обрушился на Персидскую державу, уничтожил шахский дворец в Газнаке и главное святилище огнепоклонников-персов, погасив священный огонь, и вывел армию к Ктесифону, в то время, как Шахрбараз неотлучно преследовал его, по выражению современника, «следуя за Ираклием, как пес на цепи». Зимовал базилевс в Албании. Следующий (624 г.) год прошел во взаимных маневрах по Армении, где Ираклий действовал сразу против трех вражеских армий. В целом это была череда неудач, теснимый персами и покинутый кавказскими союзниками император лишь удачно маневрировал, стремясь избежать разгрома. После зимовки при озере Ван (ныне в Турции) в 625 г. он пошел через предгорье Арарата, взял Мартирополь и Амиду и потерпел поражение, попав в ловушку Шахрбараза в Сирии, причем проявил чудеса личной храбрости и получил много ран. Зимовал в Севастии.

Шах направил войска к Халкидону, желая, войдя в союз с аварами, нанести удар в самое сердце Византии – взять Константинополь. В 626 г. персы взяли Халкидон, Ираклий из Трапезунда попал в Лазику. Он решил не прерывать кампании и «рискнул» Константинополем, куда он отправил подробные инструкции по обороне: свое войско он разделил на три части – треть послал на подмогу столице, другую треть под началом брата Феодора отправил против персидского полководца Шахина, а с последней удерживал Кавказ (на этот период выпадает безуспешная осада Ираклием Тифлиса) и приготовился нанести решающий и, самое главное, неожиданный удар по державе врага. Все вышло по его плану; обложенный врагом 29 июля 626 г. Константинополь выстоял, перенеся два штурма (31 июля и 7 августа); Шахин был разбит, а Ираклий при поддержке хазар ринулся с кавказских высот на Персию: 12 декабря 626 г. он разбил персидскую армию у Ктесифона, причем лично снес в единоборстве голову персидскому командующему Рахзаду, хотя и сам получил несколько ран, в том числе – в лицо. После этого он уничтожил шахские дворцы в Дезеридане, Русе и Дастагирде (в последнем были найдены порядка 300 знамен, захваченных персами в прежние века у римлян и византийцев).

Страшные поражения при Константинополе и Ктесифоне восстановили персов против своего шаха, который по-прежнему жаждал войны с византийцами, его (не без ведома Ираклия) свергли и после 5-дневного заключения, сопровождавшегося издевательствами и оскорблениями, расстреляли из луков (по другим сведениям – зарубили секирой), а также истребили все его потомство мужского пола от жены Ширин. Новый шах Шамтое (он же Кавад), старший сын Хосрова, заключил с Ираклием мир (процарствовал всего 8 месяцев; его сменил малолетний сын Ардашир при опекунстве Шахрбараза, позднее им убитый; сам Шахрбараз был также убит, и персами стала править дочь Хосрова Боран (630 г.)). Границы меж государствами были установлены, как при Маврикии, контрибуция выплачена, пленные освобождены, включая иерусалимского патриарха Захарию. В Константинополе Ираклий устроил «парад победы», на котором продемонстрировал трофейные «танки» того времени – персидских боевых слонов. С небольшими проволочками базилевсу был выдан Крест Господень: из Ктесифона его привезли в Иераполис Сирийский, куда, как предполагают, прибыл из Константинополя Ираклий, и через Берою, Эмессу, Дамаск и Тивериаду – в Иерусалим (21 марта 630 г.[159]), куда базилевс собственноручно внес святыню. Справедливо заметил историк Финлей: «Слава Ираклия была бы наряду со славой Александра, умри он в Иерусалиме после удачного окончания Персидской войны».

Изображение Ираклия, нападающего на персидскую крепость, и персов, атакующих Константинополь. Из Хроники Константина Манассии

За византийско-персидскими делами пристально наблюдал из аравийской пустыни один из тех людей, которым поистине выпадает изменить мир – пророк Мухаммед, «отец» ислама. В Коране есть одно из его пророчеств, которое относят к военной кампании Ираклия, в 30-й суре «Ар-Рум» («Римляне»): «Повержены римляне в самой низкой (или ближайшей) земле. Но после своего поражения они одержат верх через несколько (от 3 до 10) лет. Аллах принимал решения до этого и будет принимать их после этого. В тот день верующие возрадуются помощи Аллаха. Он помогает, кому пожелает. Он – Могущественный, Милосердный». И примерно где-то в период победы над персами и возвращением Св. Креста в Иерусалим Мухаммед направил Ираклию следующее послание[160] (пер. с англ. – Е.С.): «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, от Мухаммеда, слуги Аллаха и Его посланника – Ираклию, первому из румийцев. Мир тому, кто идет по указанному пути. Посему, воистину призываю тебя подчиниться Аллаху. Прими ислам – и спасешься от погибели. Подчинись – и Аллах вдвойне воздаст тебе. Но если ты отвернешься [от этого зова], тогда на тебе будет вина заблуждения, в которое ты вводишь свой народ. Люди Писания[161], придите к согласию, чтобы вы и мы поклонялись Единому Богу, не причисляя к Нему иных сотоварищей по поклонению[162], и не будем считать друг друга господами помимо Аллаха. Аллах говорит: если они отвернутся, тогда скажи: будьте свидетелями, что мы подчиняемся Аллаху. (Печать:) Мухаммед, посланник Аллаха».

Мусульманское предание сообщает, что это послание было отправлено через Босру, гонцом был Дихья аль-Кальби (реальная историческая личность, участник многих боев, включая впоследствии роковую для византийцев битве при Ярмуке); Ираклий сердечно его встретил и даже послал запрос в Рим по поводу того, признавать ли Мухаммеда пророком, и оттуда якобы ответили, что надо следовать за ним, чтоб спастись; Ираклий, однако, не последовал совету (как признался сам, из страха перед своими румийцами), хотя и щедро наградил посла и отправил в Медину приветственное послание пророку.

Об аутентичности письма мы ничего сказать не можем; мнение же историков единодушно в том, что такой посланник не был бы даже принят базилевсом – не по чину. Преданий же по этому поводу очень много, как арабских, так и византийских, включая знаменитый рассказ о ларце Ираклия с изображениями библейских пророков, который он показывал мусульманским послам. Более достоверны сведения, передаваемые Абд ар-Рахманом ибн Абд ал-Хакамом о том, что победа византийцев над персами приветствовалась мусульманами: «Рассказал нам 'Абдаллах б. Салих: нам поведал ал-Лайс б. Са'д, [передавая сообщение] 'Укайла б. Халида [со слов] Ибн Шихаба. Он сказал: Многобожники спорили с мусульманами в Мекке и говорили: “Румийцы – люди Писания, а маги победили их. Вы утверждаете, что вы победите с помощью Писания, которое у вас, которое ниспослано вашему пророку, а мы одержим над вами верх, как победили персы румийцев” (и далее в ответ цитируется та же 30-я сура, приведенная нами ранее. – Е.С.)… Рассказал Ибн Шихаб: мне поведал 'Убайдаллах ибн 'Утба ибн Мас'уд: Когда были ниспосланы эти оба айата, Абу Бакр плакался неким многобожникам, прежде чем были запрещены азартные игры, на то, что румийцы победили персов только через семь лет. И сказал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует: “Зачем ты это сделал? Ведь все, что меньше десяти, это несколько”. И победа румийцев над персами пришла через семь лет. И Аллах дал победу румийцам над персами во времена ал-Худайбии. И возрадовались мусульмане из-за помощи Аллаха людям Писания».

Однако довольно скоро и Персия падет под ударами арабских всадников, и африканские владения Византии, а в исторической перспективе – и сама Византия будет пленена последователями новой религии, только зарождающейся во времена Ираклия. Он сам еще застанет начало этого смертельного для Византии процесса.

Письмо пророка Мухаммеда василевсу Ираклию.

Источник: Khan, Dr. Majid Ali. Muhammad The Final Messenger. Islamic Book Service, New Delhi, 1998

Пока же, установив мир «внешний», Ираклий задумал установить и мир «внутренний» – посредством примирения православных с монофизитами, которых он прекрасно знал и по Египту, и особенно по Армении. Опасность монофизитства в Египте Ираклий узрел наглядно во время персидского завоевания этой территории – монофизиты чуть не с радостью впускали чужеземцев в свои города и крепости, то ли под влиянием персидской пропаганды веротерпимости по отношению к христианам ВСЕХ исповеданий (любимая жена Хосрова Ширин была монофизиткой, и он всячески ей угождал – именно ей он подарил трофейный Крест Господень и таким образом оказывал и всем ее единоверцам определенное покровительство), то ли в своей какой-то надежде на прекращение преследования со стороны православной Византии; другое дело, что они скоро в этом разочаровались, ибо персы стали ставить на церковные египетские кафедры несториан, издавна нашедших у персов приют и покровительство; но прецедент был налицо, и нужно было что-то с этим делать.

Ираклий хоть и был прежде всего воином, но исследователи отмечают, что и в богословии он все же неплохо разбирался. Он во время Персидской войны и позже, обустраивая дела на восточных окраинах империи, вполне на уровне беседовал с монофизитскими епископами (например, патриархом яковитов Афанасием Сирийским: по недоброжелательной характеристике Феофана, это «муж остроумный и хитрый со враждебною хитростью Сирийца»), Киром – епископом Фасиса, что в Колхиде, а также епископом монофизитов-севериан Павлом) о двух естествах Христа (Божеском и человеческом), и, вероятно, те и подали ему хорошую, как показалось базилевсу, мысль – о том, что можно преодолеть раскол, если при двух естествах Христа признать в Нем единое действие (позднее переформулированное в единую волю, монофелитство). С православно-догматической точки зрения это была, безусловна, та же монофизитская ересь, ибо наличие одной воли (Божественной, разумеется), обесценивало роль второй природы Христа – человеческой, отказывая ей в собственной воле. По указу Ираклия Кир послал этот вопрос на рассмотрение константинопольскому патриарху Сергию – и тот, прекрасно понимая, откуда дует державный ветер, дал чисто византийский ответ – что, хоть этот вопрос еще соборно не исследован, у некоторых св. отцов уже была такая идея – единого животворящего действия во Христе, Боге истинном – так что ее можно признать, если святоотеческими же цитатами не будет четко доказано прямо обратное. Возможно, Сергий имел в виду египетскую богословскую «поделку-подделку» около 600 г., возникшую там в той же благой цели соединить монофизитов с православными (в Египте их соотношение было примерно такое: 5–6 миллионов первых на 300 000 вторых): в частности, был взят текст Псевдо-Дионисия Ареопагита, где говорилось о новом богомужнем действии Христа, и заменили слово «новое» на «единое». Также было в ходу некое послание патриарха Константинополя Мины папе Вигилию, в котором многие видят подделку чуть ли не самого Сергия. Феофан объясняет позицию патриарха просто: «Сергий, как сирианин и от родителей яковитов, исповедовал во Христе одну естественную волю и одну силу, о чем и писал». Кроме того, историки отмечают, что Сергий был не чужд таланта государственного управления (недаром Ираклий оставлял Константинополь и империю на него, отправляясь воевать), и видят в его приятии монофелитства тот же мотив, что и у Ираклия, – объединить народ. Поначалу дело пошло успешно: главнейшие церковные кафедры стали монофизитско-униатскими: Кир Колхидский занял церковный престол Александрии, Афанасий – Антиохии (630 г.). Кир, получивший от Ираклия и полномочия светского правителя Египта[163] (в знак двойственной природы своей власти он даже носил сапоги разного цвета – один черный, другой – красный), начал вырабатывать соответствующую богословскую доктрину, привлекая умеренных монофизитов (строгие унию проигнорировали), и официально уния была провозглашена 3 мая 633 г. Александрийский монах Софроний тут же возглавил православную оппозицию и стал еще более влиятелен, когда в 634 г. занял иерусалимскую кафедру. Противники унии называли ее «водяной», то есть не имеющей твердого основания. Тем не менее тысячи монофизитов входили в унию с православными, и не только по всему Египту, но и в Ливии. Воссоединилась монофизитская Армения. Со временем Сергий пришел к выводу, что, возможно, удастся привлечь к церковному общению крайние «крылья» обеих партий, если особо просто не дискутировать по вопросу о едином действии, и Ираклий счел за благо поддержать его.

Но успех дела был бы обеспечен окончательно, как казалось базилевсу и патриарху, если бы три кафедры против одной поддержала самая влиятельная – римская. И вот Сергий обращается к римскому папе Гонорию I (ок. 585–638 гг., на кафедре с 625), излагая суть дела и заодно обвиняя анафематствовавшего сторонников новой «теории» Софрония за измышление новых терминов в догматике – двух воль и двух действий во Христе. В православной исторической литературе принято писать, что Сергий просто злонамеренно запутал папу, подменивая понятия, и т. д. Сторонники Гонория тоже пытаются оправдать папу, что, мол, он плохо знал греческий язык, и потому не вник во все тонкости. В итоге (а общий итог подвести тоже весьма трудно из-за противоречивых взглядов двух сторон, православной и католической) папа не выступил против новой идеи и согласился с лукавой мыслью византийца, что особо глубоко в неисследованную область вопроса о действиях погружаться не стоит, а то всякие «косноязычные» учат, «философы, разражающиеся возгласами лягушек» (фразеология из собственного послания папы); «Не должно обращать в церковные догматы того, чего не исследовали соборы; нельзя дозволить, чтобы кто-нибудь осмелился проповедовать в Господе Иисусе Христе одно или два действия, о чем не решили ни евангельские, ни апостольские Писания». Далее – то ли папский ответ Сергий тут же растолковал в свою пользу, то ли Гонорий и вправду признал его учение истинным, ибо пишет: «Будем исповедовать Господа нашего Иисуса Христа одного действующего в Божественном и человеческом естестве», – и добавляет: «Мы исповедуем в Господе Иисусе одну волю». Вопрос темный и, надо полагать, таким навсегда и останется. С одной стороны, этот прецедент православные потом выдвинут против учения о непогрешимости мыслей и речений папы римского, переросшего в догмат, а с другой – «еретичность» Гонория все же под вопросом, потому что считается, что он исповедовал «правильное антропологическое монофелитство», заключавшееся в единстве воли человеческого ума и воли человеческой плоти во Христе (Сергий и сделал акцент на обвинении «диофелитов» в том, что, по их учению, эти воли во Христе противоборствуют, чего быть не может). Кроме того, независимо от Софрония, но в то же время совершенно согласно с ним, Гонорий предостерег, что монофелитство зажато меж несторианством и монофизитством. Главное, что именно Гонорий предложил Сергию рассуждать не об одной или двух энергиях (действиях), а как раз о воле, откуда и пошло «настоящее» монофелитство. Так сохранялся в неприкосновенности Халкидонский догмат (мы о нем писали ранее – о том, как соединены Божественная и человеческая природы в Иисусе Христе), и в то же время единая Богочеловеческая воля Христа являлась фактически монофизитством. Гонория осудил как еретика-монофелита VI Вселенский собор, но уже чуть позже он не включался в список таковых, так что, повторим еще раз, это темный вопрос, и довольно о нем.

Римский папа Гонорий I.

Фрагмент мозаики церкви Сант-Аньезе-фуори-ле-Мура. Рим

«Реформированное» папой монофелитство подверглось очередной редактуре Сергия, притом еще и народные волнения никак не утихали, и патриарх уговорил базилевса в 638 г. подписать знаменитый «Эктесис» («Изложение»), которым формально запрещались споры об энергиях и о единой воле, – и вместе с тем в том же документе учение о единой воле провозглашалось как учение правильное, что отнюдь из его содержания не вытекало: «Мы должны признавать одну волю Господа нашего Иисуса Христа, истинного Бога; ни в какое время Его плоть не противодействовала Слову Божию, ипостасно соединенному с ней»[164]. Но мира церковного не получилось, хотя на всех восточных кафедрах восседали еретики-монофелиты: в Александрии – по-прежнему Кир, в Константинополе – сменивший умершего Сергия Пирр, креатура второй жены Ираклия Мартины; в Иерусалиме – Сергий, сменивший умершего Софрония, в Антиохии – Македоний. На Востоке оппозицией остались только глава Кипрской церкви и при дворе – Максим, в прошлом – секретарь Ираклия и, по предположению прот. Георгия Флоровского, даже его родственник, ныне – монах, прославившийся как святой Максим Исповедник (580–668 гг., о его деятельности в Африке см. следующую главу). Преемники Гонория, римские папы Северин (на кафедре – официально два месяца в 640 г., фактически – с 638 г.) и Иоанн IV (ок. 600–642 гг., на кафедре с 640 г.), заняли более твердую позицию по отношению к расцветающей на Востоке ереси и обратились к Ираклию, чтобы тот искоренил лжеучение и тот соблазн, который фактически сам же и развел. Однако Ираклию, откровенно говоря, было уже не до них, ибо он уже стоял на краю могилы, созерцая, как идет прахом все то, что он создавал; «Эктесис» оказался бесполезен, поскольку монофизитские области, которым он фактически предназначался, одна за другой захватывались мусульманами. В ответ на это бездействие папа созвал Латеранский собор, осудивший «Эктесис», о чем он и известил Ираклия. Максим Исповедник сообщает, что тот якобы нашел в себе силы откровенно написать, что «Эктесис не принадлежит мне, я не диктовал его и не приказывал составлять; его составил Сергий 5 лет тому назад, когда я возвращался с Востока. Он умолял меня, когда я прибыл в этот счастливый город, обнародовать “Эктесис” от моего имени и с моей подписью. Я сделал это по его настоянию; ныне же, узнавши, что некоторые вооружаются против “Эктесиса”, я объявляю всем, что он не принадлежит мне». Однако Ю.А. Кулаковский справедливо считает это сообщение «весьма сомнительным». Базилевс умирал, повторим мы, и умирал тяжело. Не до того ему было, чтобы на самого себя возводить поклеп и так унижаться, да и указанный срок – 5 лет – явно не соответствует действительным всего трем прошедшим годам. Так зачем понадобилась эта трагикомедия, на первый взгляд бессмысленная? Ответ дают «Деяния Вселенских соборов» – так император, оказывается, избегал церковного отлучения. Может, это и вправду было ему нужно – а может, это его верный секретарь Максим Исповедник решил постфактум вывести императора из-под римской анафемы – базилевс все-таки, а читатель уже знает, сколь верноподданнически церковь обслуживает власть. Феофан, упомянув об анафематствовании папой Иоанном еретиков-монофелитов, сообщает нам ценное известие: «Равным образом в Африке, Визакии, Нумидии и Мавритании епископы собравшись предали анафеме монофизитов».

О дальнейшей судьбе порожденной базилевсом ереси и ее связи с Африкой мы будем говорить в следующей главе, а здесь необходимо вернуться немного назад во времени – к заключению мира с Персией, чтобы обрисовать постигшую Византию катастрофу, похоронившую за время войны с персами порядка 200 000 своих бойцов.

Пошло все, как и у Юстиниана с отвоеванной Африкой: началось разорение и без того уже разоренных, потому что церковь спросила с Ираклия долги. М.В. Левченко пишет: «Месопотамия, Сирия, Палестина, жестоко пострадавшие в войне с Ираном, нуждались хотя бы во временном облегчении налогового бремени. Но церковь потребовала от правительства немедленного возврата предоставленного ею государству займа, и правительство Ираклия поспешило выполнить это требование[165]. На погашение церковного долга пошла не только военная добыча, вывезенная из Персии, но пришлось нажать налоговый пресс в разоренных войной восточных провинциях, которые таким образом не получили никакой передышки. Византийская администрация по своем возвращении в восточные провинции не замедлила обрушиться с жестокими репрессиями на всех тех, кто во время персидского нашествия обнаружил неприязненное отношение к империи. Множество евреев было перебито в Иерусалиме, Галилее, Эдессе. Был издан декрет о насильственном крещении евреев; последние массами убегали в Аравию… Население восточных провинций, угнетаемое сборщиками налогов, оставалось непримиримо враждебным к империи, а попытки насильственного проведения церковной унии только обостряли вражду… Ненависть народных масс восточных провинций к империи нашла могущественную поддержку у арабов, завершивших при Мухаммеде и его ближайших преемниках свое политическое объединение».

Ю.А. Кулаковский так пишет касательно указа Ираклия о насильственном крещении евреев в связи с Африкой: «Действие указа о насильственном крещении иудеев распространялось на всю империю, но предание сохранило нам сведения о его применении лишь в одном месте, а именно: в Карфагене. Новооткрытый в греческом подлиннике памятник “Учение новокрещенца Якова”, в котором описаны события, относящиеся к первой половине 634 года, начинается с рассказа о том, как новоприбывший префект Африки, Георгий, немедленно произвел насильственное крещение представителей местной иудейской общины и продолжал затем применять новый закон даже в отношении к иудеям, случайно прибывшим в Карфаген по торговым делам. К числу последних принадлежал некто Яков, образованный иудейский “учитель”, который после насильственного крещения глубоко воспринял истину христианства и примирил с ним своих соплеменников, крещенных раньше него. В числе последних был Иосиф, автор названного сочинения. Насилия над иудеями усилили солидарность между ними и арабами, которая существовала еще ранее. По словам Иосифа, гибель Сергия в Палестине (об этом мы расскажем ниже. – Е.С.) вызвала всеобщую радость иудеев в Кесарии и других городах Палестины, так как уже тогда были люди, которых Иосиф называет «смешавшимися с арабами» (μιγέντες μετά τῶν Σαρακηνῶν). После издания указа о насильственном крещении множество иудеев бежало к арабам».

Кстати, когда персы оставляли Иерусалим согласно мирному договору, евреи хотели было обороняться и не впускали византийские войска, прекрасно зная, что их ожидает за коллаборационизм. Увидев огромное количество войск и приготовления к штурму, передумали; потом Ираклий запретил им приближаться к городу ближе, чем на 3000 шагов.

Итак, переходим к делам военным. Фактически Персия и Византия одновременно подверглись нападению. Интересно пишет известный современный иранский историк ислама Абдолхосейн Зарринкуб в своей работе «Заря Ислама» (поразительно, как мусульманин полностью вытеснил в нем перса!): «В то время в Иране и Византии, соперничавших друг с другом за обладание западной частью Азии, все свидетельствовало о слабости и упадке этих двух государств. В обеих странах религиозные противоречия породили недовольство и вражду между различными слоями народа. И там и там история правящих династий чаще всего представляла собой череду предательств и заговоров, так что история этих государств была не чем иным, как постоянным угнетением и принуждением. В Иране умопомрачительная роскошь и пышность двора слабых и непостоянных правителей, чинимые ими бесчисленные преступления и притеснения поставили страну на грань краха. В Византии дела обстояли не лучше. Однако в эти годы Иран пережил кровавый период правления слабых принцев, каждый занимал престол недолго, и Византия гордилась победой над Ираном и не находила себе места от радости возвращения Животворящего Креста… Благодаря этому [своему] пристрастию к справедливости и приверженности равенству простые и низкородные арабы буквально вырвали у них из пасти большую часть тогдашнего цивилизованного мира, который был добычей в лапах двух хищников – Ирана и Византии, разгромив наголову расшатавшееся государство Сасанидов и отобрав важнейшие владения Византии у наследников римских кесарей».

Итак, Персия вообще представляла из себя легкую жертву арабской агрессии, ибо с 630 г. была охвачена непрестанными смутами – там заговорщики убили царицу Боран, на престол сел дальний родственник Хосрова, продержавшийся лишь несколько месяцев, его заменили другой дочерью Хосрова, Азармидохт, слывшей самой красивой женщиной на свете, хотя это ее не спасло – ее убили через полгода, правители хаотично менялись, пока правитель Хорасана не отстоял право на престол внука Хосрова – Йездигера, последнего сасанидского шаха Персии. В 633 г. арабский полководец Халид, «меч Аллаха», уже громил их между Тигром и Евфратом, после чего пошел на соединение с войсками, действовавшими против Византии в Заиорданье.

Ираклий возвращает Животворящий Крест в Иерусалим, анахронически сопровождаемый Святой Еленой.

Художники Мигель Хименес и Мартин Бернат. XV в.

А чуть ранее дукс (военный правитель) Палестины Сергий сам своей алчностью и недальновидной политикой заставил служивших империи арабов примкнуть к своим принявшим ислам собратьям и «навести» их на Византию. Как сообщает Феофан, при Абу-Бекре (633 г.) «(Аравитяне) подошли к селению, Мухеон называемому, в котором управлял Феодор Викарий, и отложили нападение на них до дня идоложертвования своего. Викарий, узнавши об этом от Коразана Кутавы, собрал всех воинов со стражб пустынных и тщательно узнавши от сарацина и день и час, в которой хотели они напасть, сам сделал нападение на них в местечке Мофы, убил трех эмиров и множество простых воинов. Спасся только один эмир, по имени Халед, прозванный мечом Божиим (мы только что упоминали его чуть выше. – Е.С.). Некоторые из ближайших аравитян получали от царя жалованье небольшое (30 фунтов. – Е.С.), чтобы охранять проходы пустыни. В это время прибыл один евнух (Ю.А. Кулаковский предполагает, что это – Феодор Трифирий, сакелларий Ираклия. – Е.С.) для раздачи жалованья воинам; аравитяне по обыкновенно также пришли получать свое жалованье, но евнух прогнал их и сказал, что государь его едва дает жалованье только воинам своим, а этим псам – и того менее. Оскорбленные аравитяне ушли к своим соплеменникам и сами привели их в страну Газу, как устье пустыни против горы Синайской, в страну очень богатую». Впрочем, Г. Ласкин считает, что Сергий так покарал – невыплатой – «пограничных» арабов за то, что те пропустили неприятеля.

Так или иначе, этим небольшим столкновением началась целая эпоха. Абу-Бекр в следующем году объявил против византийцев «Священную войну», и арабы отправились на покорение Сирии тремя отрядами по 3000 человек в каждом. Дукс Сергий с наскоро собранным войском (в основном, из самаритян) выступил против них из Кесарии Палестинской и 4 февраля 634 г. дал у Газы последний для себя бой, как пишет Феофан: «Абубахарос послал четырех вождей, которые… под руководством аравитян пришли и взяли Иру, всю страну у Газы, как устье в пустыне против горы Синая. Сергий с немногими воинами едва пришел, вступил в сражение и первый был убит с тремястами воинов. Аравитяне с множеством пленных и с великою добычею возвратились после славной победы».

Ю.А. Кулаковский добавляет: «О мучительной казни, которой подвергли арабы взятого в плен Сергия, ходили слухи, записанные Никифором… Он был зашит в шкуру верблюда. Причиной этой жестокости было то, что он считался виновником отказа арабам в уплате даров. Очевидно, что в рядах армии Амра были арабы, признававшие раньше власть императора». Халид совершил беспримерный переход по пустыне в обход византийских войск (его люди пили воду из желудков зарезанных верблюдов) и вышел к Пальмире (Тадмору), чтобы помочь собратьям взять Бостру (Босру), сильнейшую тамошнюю византийскую крепость наряду с Герасой (Джерашем) и Филадельфией (Равваф-Амманом). Бостра пала.

Ираклий в это время находился в Эдессе. Против нового врага он послал своего брата Феодора. Тот собрал войско в Кесарии Палестинской, но при Гавифе потерпел сокрушительное поражение от подавляющих сил арабов и бежал к брату в Эдессу (лето 634 г.). Согласно Себеосу, арабы вместе с присоединившимися к ним иудеями потребовали от базилевса уступить им Палестину и Сирию, на что тот ответил: «Эта земля – моя, а твой удел – пустыня; иди с миром в свою землю».

Ираклий I с сыном Константином III и второй женой Мартиной. Изображение на византийской серебряной монете

Феодор лишний раз указал брату, что это Бог карает его за кровосмесительный брак (вторым браком Ираклий был женат на племяннице), за что базилевс отправил его в заточение в Константинополь, против врага послал Ваана (Вагана, Вардана), а евнуху Феодору Трифирию, некогда пожалевшему денег «пограничным» арабам, повелел набрать вторую армию – но арабы опередили византийцев: они взяли Газу, нанесли христианам поражение у Пеллы (23 января 635 г.), взяли Тивериаду и Эмесу. Ваан отбил врагов от Дамаска и пошел на Эмесу, но положение изменилось, Дамаск пал (20 августа 635 г.). Только летом следующего года подошла к Ярмуку византийская армия из 40 000 человек (по арабским данным – из 80 000) под командой Ваана и Трифирия (12 000 из них были служившие Византии арабы-гассаниды под командованием Джабалы, по вероисповеданию – христиане; именно у них скрывались от персидского завоевания православные монахи, как пишет английский историк Дэвид Николл в своей работе, посвященной Ярмукской битве; он также полагает, что Трифирий мог носить чин магистра милитум Востока). Еще один византийский командир – Никита, сын уже известного читателям персидского военачальника Шахрбараза; предположительно командовал персидскими частями армии Ираклия. Арабы, стягивая силы в Заиорданье, даже оставили Дамаск. Их войско было явно меньше византийского, по разным оценкам – от 15 000 до 40 000, самая оптимальная цифра – 25 000. Предводительствовал ими сам Халид ибн аль-Валид, «меч Аллаха», а вот византийцев уже не вел славный Ираклий – как сказано в Маврикиевом «Стратегиконе», «по большей части действия подчиненных [пребывают] в зависимости от способности вождя, отчего в старину сложилась поговорка: лучше, если лев предводительствует над ланями, нежели лань надо львами![166]

Феодор Трифирий был разбит, боевые действия продолжались целый месяц; войско византийцев раскололось – часть его взбунтовалась и провозгласила Ваана базилевсом, и арабы не преминули воспользоваться ситуацией, за шесть дней последовательно разбив обе части войска (20 августа 636 г.), причем «имперские» арабы-христиане перешли на сторону сородичей. Интересные сведения есть об участии в битве Абу Суфьяна, 73-летнего сподвижника Мухаммеда. Старик сражался в конном бою и повернул назад – тогда его встретила его разъяренная толстая 50-летняя жена Хинд и, взяв в руки шест от шатра, погнала мужа обратно в бой и пела при этом ту же песню, что когда-то пела в знаменитой битве при Ухуде, во время первого столкновения мусульман с арабами-язычниками – произведение явно само еще языческой поры (пер. с англ. – Е.С.): «Мы – дочери ночи, // Мы извиваемся по подушкам // С грацией нежных котят. // У наших локтей – браслеты. // Если ты нападешь – мы обнимем тебя, // А если отступишь – мы откажемся от тебя, // Разлюбим и прогоним». Арабам помог знойный ветер, несущий песок в лица христиан (как пишет Феофан: «южный ветер дул против римлян, и от сильной пыли они не могли видеть врагов и были разбиты, бросались с крутых берегов в реку Иермохфу и здесь почти все погибли»).

Победители, разъяренные долгим противостоянием, пленных не брали, хотя византийцы массово сдавались. Пали и оба византийских полководца (хотя про Ваана порой пишут, что он спасся бегством в синайский монастырь Св. Екатерины, где и принял иноческий чин в знак покаяния за мятеж и происшедший оттого разгром). Есть сведения, что перс Никита перешел на сторону победителей, но они отвергли его услуги, и в 639 г. мы застаем его при дворе Ираклия в числе патрициев, облаченных в тоги. Джабала тоже не смог сговориться с сородичами и ушел со своими людьми на территорию Византии и поселился в Каппадокии. Абу Суфьян потерял глаз. Ираклий прекратил борьбу и со словами: «Прощай, Сирия! Прощай навсегда!» – покинул ее, увезя Св. Крест из Иерусалима (мусульманская традиция – Ал-Билазури – приводит иные прощальные слова базилевса: «Это были хорошие земли, но для врага»). Однако византийские войска и крепости еще несколько лет оказывали сопротивление арабам в Сирии. В конце 636 г. пал Дамаск, враг овладел Палестиной. Вместе с тем в 637 г. персы потерпели сокрушительнейшее поражение в четырехдневной битве при Кадеше (Кадесии), знаменитой не только тем, что она решила судьбу Персии, но и тем, что в ней пал полководец Рустам (Ростам Фаррохзад) – легендарный богатырь иранского эпоса. Впереди была только агония Персидского государства, продлившаяся до 652 г. В том же, 637 г., патриарх Софроний, исходя из безнадежности положения, лично халифу Омару сдал Иерусалим. В 638 г. пала Антиохия. Пока держалась лишь Кесария – ее осада началась в 639 г., а пала она только после смерти Ираклия (641 г.). Сдалась византийская Месопотамия.

Итак, Сирия еще не была покорена, а в 639 г. арабы под началом Амру (Амр б. ал-Аса) уже напали на одну из имперских житниц – Египет (Амру приходилось в доисламское время бывать по торговым делам в Египте, он хорошо знал местность и дороги и имел случай изучить Александрию, как о том подробно рассказывает Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам). Византийский Египет, невзирая на печальную участь Сирии, вовсе не оказался готов к отражению врага. Пали Ринокорур, Пелузий, и войско арабов усилили собой бедуины в надежде на богатую добычу. Византийский полководец Аретион, ранее бежавший из Иерусалима, был разбит; Иоанн, присланный Ираклием на защиту Египта, погиб со всем войском; Феодор пытался собрать войска в Дельте Нила, но не имел авторитета; города брались один за другим, население вырезалось; поражение при Вавилоне на Ниле (около нынешнего старого Каира) фактически означало сдачу Египта. Феодор бежал в Александрию, бежавший из Файума Доменциан засел в Никиусе. Договариваться с арабами пришлось Киру (осень-зима 640 г.). Феофан рассказывает: «Потом (аравитяне) пошли против Египта. Кир обвинен был от царя, что он будто отдал сарацинам египетское золото; и царь в гневе послал за ним, а на место его послал августалием Мануила некоего армянина. По прошествии срока сборщики сарацинские прибыли получить золото. Мануил прогнал их без удовлетворения и сказал: Я не Кир безоружный, чтобы платить вам подать, я имею войско; сборщики ушли, и сарацины начали вооружаться против Египта; вступивши в сражение с Мануилом прогнали его, и он с немногими бежал в Александрию. Сарацины собрали дань. Царь, услышав о случившемся, послал Кира уговорить их, чтобы они отступили от Египта на первых условиях. Кир, пришедши в лагерь сарацинский, оправдывался, что он невинен в нарушении условий, и если они хотят, то он утвердит клятвою первое соглашение, но сарацины не согласились и отвечали епископу: можешь ли ты сожрать этот огромный столп? Он отвечал: это не совместно. Они сказали: и нам несовместно уже отступить от Египта». М.В. Левченко пишет: «Папирусы знакомят нас с организацией военной обороны Египта в момент арабского вторжения. По отдельным городским округам было расставлено большое количество гарнизонов (numeri), каждый численностью в 300–400 человек, набиравшихся из местного населения и имевших скорее характер военной полиции, которая помогала администрации выколачивать из населения налоги и проводить заготовки хлеба, но была мало пригодна для борьбы с внешним врагом. Высшей церковной и гражданской властью в стране был облечен патриарх Кир, насильственно водворявший церковную унию и своими насилиями содействовавший еще большему отчуждению населения от византийского правительства. Неудивительно, что местные жители массами переходили к арабам, указывали им расположение императорских войск, платили им подати и убивали всех византийских солдат, которые им попадались. После захвата Александрии и утверждения власти арабов среди коптов начались массовые отпадения от христианства. Источники говорят о монахах, покидавших монастыри, вступавших в мусульманскую армию и ведших борьбу с христианами. Подобно Сирии и Палестине, Египет предпочитал владычество арабов, и византийскому правительству приходилось бороться не только с арабами, но и со своими собственными подданными»[167]. Действительно, копты по призыву своего монофизитского патриарха Вениамина, притесняемого Киром, оказали большую помощь арабам[168], среди которых было уже немало обращенных в ислам негров.

Халиф Умар входит в Иерусалим. Иллюстрация из «The illustrated history of the world for the English people»

Амру, переждав разлив Нила, направился к Александрии; византийцы пытались остановить продвижение арабов у Теренута и Сильтиса, но были разбиты. Приморское положение Александрии позволило ей продержаться какое-то время, но после смерти Ираклия пала и она; арабы не стали использовать ее как столицу, ибо после очередной попытки византийцев занять ее им пришлось разрушить ее укрепления («Амр б. ал-'Ас дал клятву, что, если Аллах даст ему победить румийцев, он обязательно разрушит стены Александрии, так что она станет как дом проститутки, куда можно войти отовсюду»), и начали отстраивать себе свою – ал-Фустат (теперь – один из районов Каира).

Руины античных сооружений в современной Александрии

Уход Ираклия в мир иной сопровождался тревогами за наследника, Константина III: слишком явно жена базилевса Мартина продвигала к власти своего сына, Ираклиона, которого Ираклий был вынужден короновать в 638 г. как второго соправителя. Незаконный сын Аталарих, некогда отданный в заложники аварам, вместе со своим товарищем по несчастью Феодором, племянником Ираклия, и знатными армянами Ваганом Хорхоруни и Вараз-Тироцом (кстати, сыном Смбата Багратуни, о котором мы рассказывали ранее) устроили против императора заговор, за что были наказаны отсечением рук, носов[169] и ссылкой (Вараза-Тироца не изуродовали, поскольку он стоял только за низложение Ираклия, а не за убийство). Беспокойство было небеспочвенным – Константин III хоть и был болезненным, но недаром по смерти отца умолял войско защитить его детей, ибо процарствовал всего три с половиной месяца. Скупые строки Феофана сообщают: «В марте месяце индиктиона 14-го умер царь Ираклий от водяной болезни; царствовал он 30 лет и 10 месяцев; после него вступил на престол сын его Константин и чрез четыре месяца своего царствования отравлен Мартиною, своею мачехою и патриархом Пирром, и начал царствовать Ираклион с матерью своею Мартиною». Ни сенату, ни народу правление самодержавной базилиссы не пришлось по нраву – летом был коронован сын Константина III Ираклий, ставший Константом II, а потом «сенат низложил Ираклиона с Мартиною, матерью его, и Валентином, у Мартины отрезали язык, у Ираклиона нос» – у прочих сыновей тоже отрезали носы, а одного из младших оскопили, и он умер от раны; всех сослали на Родос, где они и умерли. Констант II, впоследствии прославившийся своей чрезвычайной длины бородой, непрестанной борьбой с арабами, карами противников монофелитства и фактическим переносом столицы в Сиракузы, где и был убит в бане – стал единовластным правителем. Мы же проводим базилевса Ираклия на тот свет словами Дж. Норвича: «Узнав о вердикте папы, Ираклий открестился от монофелитства, но по просьбе патриарха вновь пробормотал слова одобрения в отношении продвигаемой им доктрины. Вот так 11 февраля 641 г., с явной ложью на устах, с раздутым и почти парализованным от водянки телом, в самом жалком и позорном положении умер один из величайших императоров Византии. Ираклий слишком долго жил. Если бы он умер в 629 г., когда Персидская империя была поставлена на колени, а Честной Крест Господень возвращен в Иерусалим, то его правление стало бы самым успешным за всю историю Византии. Не будь Ираклия, Константинополь вполне мог бы пасть жертвой персов и затем неизбежно оказался бы поглощен мусульманским нашествием – с такими последствиями для Западной Европы, которые едва ли можно себе вообразить. В культурном отношении правление Ираклия ознаменовало собой начало новой эпохи. Если Юстиниан был последним из числа подлинных римских императоров, то Ираклий нанес древней римской традиции смертельный удар, поскольку именно он издал указ о том, что греческий язык, на котором давно уже говорили народ и церковь Византии, становится официальным языком империи; одновременно Ираклий распорядился вывести из употребления древние римские титулы, присваивавшиеся византийской знати. Как и его предшественников, Ираклия сначала официально величали императором, цезарем и августом, но он распорядился заменить эти латинские термины старым греческим словом «базилевс». Добавим, что через несколько дней после похорон старший сын велел вскрыть саркофаг и снять с разлагающегося трупа золотой венец, украшенный драгоценными камнями, чья стоимость приравнивалась к 70 фунтам золота[170]…

Император Констант II. Изображение на золотом солиде

За свои свершения он остался в исторической памяти с прозванием «Великий»; менее известно второе его прозвище – «Ливийский». Кабы не ересь, он непременно стал бы православным святым (хотя, как мы рассказали выше, уже Максим Исповедник своим рассказом попробовал сделать из него правоверного императора, да и Великим постом, утром в субботу акафиста, доныне в храмах читается «повесть» о персидской войне и трех осадах Константинополя – «Ираклию самодержавное греческое начальство правящу, Хосрой же персский царь, видев греческая скиптра смирившася, от Фоки царя мучителя, единого от вельмож своих Сарвара именем, с тысящами многими воинств посылает, вся восточныя страны покорити себе…»). За время векового правления Ираклия и его династии Византия лишилась многих восточных земель (Месопотамии, Сирии, Палестины), Африки, фактически откололась восставшая против империи при Юстиниане II Италия; однако именно это позволило Византии уцелеть именно как «греческому царству», сконцентрировав свои жизненные силы на Балканах и в Малой Азии. Нам же теперь предстоит поведать о конце Византийской Африки.

Можно сказать, что в бурное правление Ираклия Византийская Африка процветала в покое и благоденствии – как пишет Г. Ласкин: «Африка была самой счастливой частью империи. Если она и уступала по богатству Египту, то не подвергалась и разгрому со стороны персов». Конечно, нельзя сбрасывать со счетов беспокойные ливийские племена (мы уже упоминали, что они тут же поддержали арабов в завоевании византийского Египта в надежде на добычу), однако это было уже что-то из разряда привычного. Наверняка Африка была встревожена падением Египта, но приняла ли какие решительные меры к собственной обороне, исключая перенос резиденции экзарха, сказать сложно; по крайней мере, как опять же было сказано ранее, Египет остался совершенно беспечен, когда арабы завоевывали Сирию. То же могло случиться и здесь. Гораздо больше, чем арабы, византийских африканцев волновали вопросы веры. Особо остро эти вопросы встали, когда из Египта в Византийскую Африку побежали толпы беженцев, и среди них – немалое число монофизитов и монофелитов. Экзарх Григорий, эпарх Георгий и епископ Карфагена делали, что могли, однако справиться с наплывом беженцев если и было можно, то яростное проповедание ими своих учений поставило африканские светские и церковные власти в тупик. Они были вынуждены обращаться и в Рим, и в Константинополь. Константин III повелел сажать еретичествующих монахов по монастырям для исправления. Интересным документом той поры является XII послание Максима Исповедника его другу Иоанну Кубикуларию от 641 г., в котором он пишет о монофизитских монахинях, бежавших из Александрии в Карфаген: эпарх Георгий принял их «с привычной заботливостью, например, подарив им дорогую резиденцию и участвуя в расходах на их нужды». Однако беженки тут же развели активную прозелитическую деятельность – «узнав об этом, [префект Георгий] прибыл к ним с увещеванием прекратить это и присоединиться к святой Церкви Божией, но безрезультатно. В конце концов, видя зло, которое все более усугублялось и становилось неподконтрольным, видя, что люди из числа верных начинали роптать, и боясь, как бы за этим не последовали напасти; что множество верных из римлян начинали кипеть от гнева при одном лишь упоминании этой ереси и, наконец, полагая, что это было рассмотрено собором при участии императора, префект обо всем этом доложил святому архиепископу и нашему благочестивейшему императору, так же как нашим святым патриархам Рима и Константинополя. Он получил ясный ответ нашего благочестивого императора, а также наших блаженных патриархов, просивших изгонять из провинции [Африки] настаивавших на своем заблуждении еретиков и [приказывавших], чтобы женщины, о которых я говорил, желавшие бы присоединиться к святой и животворной общине соборной церкви, вернулись каждая в свою собственную общину, ставшую не еретичной… Что касается тех, кто отвергает истину и не подчиняется императорским предписаниям, они должны быть по отдельности высланы обратно в строгом порядке и помещены в православные монастыри».

Монофелитка Мартина, оказавшись у власти после смерти пасынка, этот указ отменила неким тайным распоряжением. Тайное стало явным, пошли очередные возмущения, и только новый переворот в столице избавил эпарха и экзарха[171] от неприятностей. Африканская церковь твердо и единодушно встала на позицию осуждения монофелитства и поддержки папы римского в этом вопросе. Еще при жизни Ираклия в Карфаген прибыл Максим Исповедник, бывший игумен одного из пригородных константинопольских монастырей (иногда это событие датируют 640 г., но тогда это расходится с известием о том, что он был направлен туда «на укрепление» волею своего друга и единомышленника Софрония Иерусалимского, умершего, однако, в 638 г.; есть сведения, что он вместе с ним противостоял в Александрии унии Кира). Пребывая в монастыре близ африканской столицы, Максим не только усердно занимался богословием (его главная заслуга – в систематизации достижений предшественников, но он также был хорошим толкователем Писания, теоретиком аскетизма, многое сказал о христианской антропологии и в своем богословствовании не боялся идти путем мистики, чего не было, пожалуй, со времен Оригена и Великих Каппадокийцев – св. Василия Великого, св. Григория Богослова и св. Григория Нисского[172]; размышления об экстазе и Божественном эросе как высшей ступени божественной любви вообще сродни Платону), но и полемикой против монофелитства, что принимало в тех условиях характер политической борьбы (известны его послания по этому поводу епископам Стефану Дарскому, Марину Кипрскому и др.).

Максим Исповедник. Мозаика из монастыря Неа-Мони

Экзарх Григорий, приходившийся новому базилевсу Константу II троюродным дядей (напомним, что Констант – внук императора Ираклия, а Григорий – сын его, Ираклия, двоюродного брата Никиты), не разделял монофелитской ереси, и Максим стал у него даже кем-то вроде неофициального советника (впрочем, легко предположить, что защита православия являлась у Григория только предлогом для прикрытия «центробежных тенденций» этой полусамостоятельной византийской провинции (как оказалось, это наше предположение гораздо ранее выдвинул и Л.П. Карсавин, пишущий, что наместник Григорий, «…искренне чтя Исповедника, стремился использовать православие в своих собственных целях – для борьбы с императором»); то же происходило и в другом экзархате, Равеннском). Естественно, если Максим был родней Ираклия, то и с Григорием он тоже состоял в родственной связи. Как сказано в его житии: «Все жители не только Африки, но и близлежащих островов почитали Максима как своего наставника и вождя». Максим видел в монофелитстве прикрытое монофизитство, аргументируя свои воззрения следующим образом: если принять доводы монофелитов о том, что во Христе Его энергия и воля зависят от ипостаси Божества и потому едины, придется допустить еще более худшую ересь – что три испостаси Троицы тоже должны каждая иметь свою энергию и волю, следовательно, получались уже три отдельных божества, тритеизм. Две же энергии и две воли пребывают во Христе потому, что у Него две природы – Божественная и человеческая, и воля – категория природы, а не ипостаси. Просто человеческая воля Христа, как указывал еще св. Григорий Богослов, чье учение св. Максим блестяще развил, не «была против Бога». Идя, казалось бы, буквально по грани халкидонского вероопределения, св. Максим утверждал, что воля Божественного Логоса во Христе дала человеческой воле Христа твердость и неизменность направления, согласные с волей Логоса. Происходит обожение человеческой воли, но не поглощение ее.

Кульминацией богословского противостояния стал диспут Максима с бывшим константинопольским патриархом монофелитом Пирром, который был также смещен с кафедры после переворота против императрицы Мартины. Арена – Карфаген, время действия – июль 645 г. Диспут протоколировали нотарии, и, по счастью, эта запись сохранилась до нашего времени. Она, правда, довольно внушительна (46 страниц современным типографским шрифтом), что не позволяет привести ее целиком не то что в тексте этой главы, но даже и в отдельном приложении, а извлекать из нее какие-то отдельные фрагменты – дело довольно неблагодарное, потому что «вразнобой» теряется нить рассуждений. Если только привести какие-нибудь показательные кусочки и заглавие: «Запись обсуждения спорных вопросов в церковных догматах, состоявшегося между Пирром, бывшим патриархом Константинопольским, и благоговейнейшим иноком Максимом в июле месяце третьего индикта в присутствии благочестивейшего патрикия Григория и находившихся вместе с ним преподобнейших епископов и прочих боголюбивых и славных мужей, причем Пирр защищал привнесенное им и его предшественником в Византии нововведение, то есть одну волю, а Максим стоял за издревле дошедшее до нас отеческое и апостольское учение. Свел названных мужей, то есть Пирра и Максима, лицом к лицу вышеупомянутый превосходный муж Григорий, всечестной патрикий…

Пирр. Разве не против двух воль направлены слова Григория Богослова: «Ибо Его воление ни в чем не противоречит Богу, все обо́женное».

Максим. Никоим образом. Наоборот, оно как раз прекрасно выявляет две воли и все остальное.

П. В каком смысле?

М. Как воспламенение вводит вместе с собой воспламененное и воспламенившее, и как охлаждение – охлажденное и охладившее, и прохождение – проходящее и проходимое, и зрение – видящее и видимое, и мышление – мыслящее и мыслимое (ведь невозможно мыслить или говорить об отношении без относящихся): так, согласно последовательности, обóженное и обожившее. С другой же стороны, если обожение воли, по их мнению, противоречит двум волям, то и обожение природы будет противоречить двум природам. Ибо отец применяет одно и то же понятие обожения и к тому, и к другому…

П. Ничего нет яснее для доказательства того, что воли природны. Тогда почему Вигилий, тогдашний римский предстоятель, принял послание, врученное ему Миной, бывшим епископом столицы, содержащее одну волю и притом в императорском секрете в присутствии тогдашнего римского императора и синклита?

М. Удивляюсь я, как вы, будучи патриархами, осмеливаетесь лгать. Твой предшественник в письме Гонорию сказал, что «он был составлен, но не вручен и не предъявлен», а ты сам в послании иже во святых папе Иоанну говоришь, что «был вручен и предъявлен», будучи прочитан квестором Константином. Так кому верить? Тебе или твоему предшественнику? Ведь невозможно, чтобы оба говорили правду…

П. Разве «Богомужнее» не означает одного [действия]?

М. Нет. Ибо выражение это, наоборот, перифрастически, через исчисление природ, передает их действия, раз при отрицании крайних [начал] во Христе нет ничего среднего. Если же оно обозначает одно действие, то у Христа, как у Бога, будет иное действие помимо Отчего. Посему Сын будет с другим действием, нежели Отец, раз Отчее не есть Богомужнее. А кроме того, «Богомужнее» отличает и устанавливает природу. Ведь действие, будучи природным, есть устанавливающий и прирожденный признак природы».

В итоге убежденный Пирр просил: «Я, предпочитая всему свое спасение, готов поступить так со всяческим подтверждением, прося только лишь об одном, чтобы мне предварительно удостоиться поклонения апостольским гробницам, а вернее, самим первоверховным апостолам, а впоследствии и лицезрения святейшего папы, и вручить ему томос о происшедших несообразностях. Когда он так сказал, Максим и патрикий Григорий ответили: «Так как твое предложение хорошо и полезно для церкви, да будет так».

Под влиянием этой победы Максим инициировал созыв в 646 г. нескольких соборов – в Нумидии, Бизацене, Мавритании и, наконец, поместного собора Африканской церкви в Карфагене, на которых было осуждено монофелитство. Карфагенский собор направил константинопольскому патриарху Павлу одно послание с требованием отречься от ереси и осудить ее, другое – базилевсу, чтоб тот заставил патриарха сделать то, что ему предписал Карфагенский собор, а третье – папе римскому, с докладом о проведенных мероприятиях и принятых постановлениях, и также с просьбой оказать давление на Павла. Ш.-А. Жюльен пишет: «Африканский епископат, не любивший полумер, предлагал даже отлучить императора от церкви». Явно прелаты Черного континента чувствовали за собой поддержку папского авторитета, но вряд ли бы это дало какой-то ощутимый результат…

Прежде чем продолжить рассказ об истории Византийской Африки, расскажем о судьбе Максима и связанных с его деятельностью лиц. После собора Пирр и Максим перебираются в Рим и начинают защиту правой веры под эгидой папы римского – впрочем, вернувшись в 648 г. в Константинополь, Пирр вновь изменил свое мнение (чему наверняка способствовала придворная обстановка и воззрения базилевса, а Пирр очень уж хотел вернуться на патриаршество, чего и достиг в 654 г.), и в итоге так и остался в истории анафематствованным еретиком-монофелитом[173]. По инициативе Максима новый папа римский Мартин Исповедник (598–655 гг., на кафедре в 649–653 гг.) созвал в 649 г. Латеранский собор, на котором осудил обнародованный годом ранее Константом II «Типос» – эдикт, в котором базилевс запретил вообще рассуждать об одном и двух действиях и одной и двух волях, грозя репрессиями. Естественно, поскольку многие «не могли молчать», ибо ересь монофелитства «Типосом» осуждена не была, эти самые репрессии на них и обрушились[174].

Равеннский экзарх Олимпий, вместо того чтоб арестовать папу, сам поднял мятеж, продолжавшийся до 653 г., после чего Мартин и Максим попали в руки Константа[175]. После долгих мучений папа, которого базилевс хотел казнить, но его от этого отговорил умиравший патриарх Пирр[176], был сослан в Херсонес, где и умер от голода и лишений (сохранились его жалостливые письма к римской пастве[177] – однако для тамошней церкви папа-мученик оказался гораздо нужнее). С Максимом и его учениками обошлись суровее – после многих лет ссылок и заточения, как пишет Феофан, «Констант, не могши склонить их в зловерие свое, приказал отрезать язык и отсечь правую руку богомудрому и многоученейшему мужу за то, что он с учениками своими, двумя Анастасиями, очень много писал против бесчестия, что все переписано последними слово в слово, как известно людям любознательным».

Максим обличал Константа во всем том, в чем африканские епископы обвиняли Юстиниана. Он говорил: «Не дело царей, но дело священников исследовать и определять догматы кафолической церкви». А какой же царь священник, если он не предстоит алтарю, не совершает таинств и не носит знаков священства? Логично, но для царственного самодурства оскорбительно. Потому и язык отрезали. Анастасиев постигла та же участь, и Максим был сослан умирать в Лазику. Кроме прочего, ему в вину ставилось и чисто политическое преступление[178] – поддержка покойного к тому времени экзарха Григория, поднявшего в 646 г. бунт против Константа (вот запись Феофана: «В сем году патриций Григорий с африканцами произвел возмущение в Африке»).

Феодор Каллиопа во главе отряда по приказу Константа II выводит арестованного римского папу Мартина из его резиденции. Художник Т. Скарпелли

Еще в год диспута с Пирром Григорий перенес свою резиденцию из Карфагена на юг Бизацены, в Суфетулу (Сбейтлу). Для чего – определенно сказать сложно: официально вроде бы как для лучшего наблюдения за берберами; может, это была мера против арабов; но не исключено, что Григорий выбрал хорошо укрепленный город вдали от моря, для того чтоб не быть атакованным имперским флотом, уже замыслив свое восстание[179]. По крайней мере, только слепой не видел ползущую на Запад экспансию арабов. Поначалу Амру занял оазис Файум, и в 642–643 гг. подчинил Киренаику (Барку, по-арабски – Антабулус), о чем свидетельствует Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам: «'Амр б. ал-'Ас отправился во главе конницы и достиг Барки. Ее жители заключили с ним мирный договор на [условии выплаты] тринадцати тысяч динаров, которые они вносили ему в качестве джизйи (налог со сдавшихся. – Е.С.) с тем, что те их потомки, которые захотят, принесут присягу относительно джизйи… Антабулус был взят по договору» (что, как и египтянам давало местным жителям определенные льготы по сравнению с теми, кто был завоеван). Годом позже Амру взял Триполис (Артабулус): «'Амр б. ал-'Ас пошел походом на Атрабулус в 23 г. …(Он) остановился в здании с куполом на холме к востоку от Атрабулуса и осаждал город в течение месяца, не имея возможности ничего ему сделать. Один человек из племени мудлидж вышел однажды из лагеря 'Амра во главе семи воинов поохотиться. Они прошли западнее города, так что оказались вдали от лагеря, а затем отправились назад. Но жара их томила, и они держались берега моря. Море подходило к городским стенам, а между морем и городом стены не было, и румийские корабли причаливали [прямо] к домам жителей. Мудлиджит и его товарищи смотрели, и вот море стало отходить от города, и они нашли проход к нему по месту, с которого отошло море. Они вошли по нему [в город], пришли к церкви и восславили Аллаха. А у румийцев не было убежища, кроме кораблей. 'Амр и его люди увидели блеск мечей в середине города, направились с войском и вошли в него. Румийцы смогли спастись на своих кораблях, [захватив с собой] лишь немногое, и 'Амр взял как добычу все, что было в городе. Те, кто был в Сабрате, укрепились. Название этого места – Нибара… Когда дошло до них, что 'Амр осаждает город Атрабулус, не может ничего с ним сделать и не имеет силы против него, они поверили [этому]. Когда 'Амр б. ал-'Ас захватил город Атрабулус, он отправил конницу сразу же, глубокой ночью, и приказал спешить в пути. Конница утром оказалась в городе Сабрате. Жители были беспечны: они открыли городские ворота, чтобы [выпустить] пастись свой скот. И мусульмане вошли в город. Никто из жителей не смог спастись, и 'Амр захватил все, что было в городе».

Далее «'Амр захотел направиться в ал-Магриб… (Он) написал (халифу) 'Умару б. ал-Хаттабу письмо: «Воистину, Аллах дал нам захватить Атрабулус. Между ним и Ифрикией только девять дней [пути]. Если эмир верующих решит, чтобы мы пошли туда походом, и Аллах даст рукам эмира верующих захватить ее, то эмир верующих так и сделает». 'Умар б. ал-Хаттаб написал в ответ: «Нет! Ни слова об Ифрикии! Она – обманчивое распутье, там заблудишься. Никто не пойдет туда походом, пока я жив! … Ифрикия – трижды распутье. Я никого туда не направлю, пока мой глаз видит воду!» (здесь халиф использовал непереводимую игру слов – «Ифрикия»-Африка и «ал-муффарика» – «коварная, разделяющая, двуликая»). (По отношению к ее жителям-берберам арабы тоже восторга совершенно не испытывали, вот один из египетских хадисов[180] по этому поводу: «Посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует! – сказал: “Порочность [состоит из] 70 частей. 69 частей принадлежат берберам, а джиннам и [прочим] людям – одна часть”»).

Так, не получив приказа, Амру не продолжил свой поход, отбил попытку византийцев отбить Египет, совершил хадж и вскоре умер (644–646 гг.). Надо сказать, что и до осуществленного ими завоевания, и после – арабы рассматривали Византийскую Африку – Ифрикию, Магриб – как нечто зловещее, таинственное и нехорошее (даже нам всем памятна фраза джинна из советского фильма-сказки «Волшебная лампа Аладдина»: «Он не дядя. Он злой магрибский колдун. Мы, джинны, давно его знаем»). Вот цитата посолиднее: «Рассказал нам шейх факих имам ученый хафиз Абу Тахир Ахмад б. Мухаммад б. Ахмад б. Мухаммад б. Ибрахим ас-Силафи ал-Исбахани … Мир создан пятичастным по фигуре птицы с головой, грудью, двумя крыльями и хвостом. Голова ее – Мекка, Медина и Йемен; грудь – Сирия и Египет; правое крыло – Ирак, а за Ираком народ, называемый ал-вак, а за ним – народ, который называют ваквак, а за ними – народы, которых не знает никто, кроме Аллаха преславного и превеликого; левое крыло – это Синд, а за Синдом – Хинд, а за Хиндом – народ, называемый насик, а за ними – народ, который называют мансак, а за этим – народы, которых никто не знает, кроме Аллаха превеликого и преславного; а хвост – от Зат ал-Хумам (на запад от Александрии. – Е.С.) до заката солнца; а то, что [составляет] хвост птицы, (т. е. Магриб. – Е.С.) – плохое».

После убийства халифа Умара новый халиф, Усман, изменил политику по отношению к Магрибу: «Когда 'Усман отстранил 'Амра б. ал-'Аса от правления Египтом и назначил эмиром 'Абдаллаха б. Са'да б. Абу Сарха, тот стал посылать мусульман легкими конными отрядами, как это делали в дни [правления] 'Амра, и они стали нападать на окраины Ифрикии и брать добычу. 'Абдаллах б. Са'д написал 'Усману, сообщая ему о близости окраин Ифрикии от мест, где укрепились мусульмане, и просил разрешения пойти туда походом. 'Усман призвал людей к походу, посоветовавшись об этом. Когда люди собрались, 'Усман поставил во главе их ал-Хариса б. ал-Хакама, пока они не придут в Египет к 'Абдаллаху б. Са'ду, так как право приказа принадлежит ему. 'Абдаллах б. Са'д отправился туда. Местопребывание властей Ифрикии находилось тогда в Карфагене. Ею правил тогда царь по имени Джурджир, которого назначил правителем Ираклий. Но он отверг власть Ираклия и стал чеканить динары от своего имени. Его власть простиралась от Атрабулуса до Танджи». Джурджир – это, как догадался читатель, мятежный экзарх Григорий (кстати, к вопросу об идентичности экзархов Григория и Георгия – арабская форма гораздо более напоминает второй вариант, что служит косвенным подтверждением «несуществования» «дубликатного» экзарха). Арабы избавили Константа II от необходимости вооруженного подавления мятежа экзарха. О бое при Суфетуле мы имеем поздние записи от обеих сторон. Феофан Исповедник пишет: «Сарацины воевали Африку, вступили в сражение с Григорием, обратили его в бегство, а воинов его побили и, наложивши дань на африканцев, возвратились». Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам рассказывает: «Джурджир сошелся с 'Абдаллахом б. Са'дом и вступил с ним в сражение. Но Аллах поразил его, а осуществил его убийство, как утверждают, 'Абдаллах б. аз-Зубайр. Войско Джурджира бежало. 'Абдаллах б. Са'д разослал конные отряды, они разогнали войска Джурджира и захватили большую добычу. Когда вожди Ифрикии увидели это, они попросили 'Абдаллаха б. Са'да, чтобы он взял у них дань за то, что уйдет из их страны. 'Абдаллах принял у них это и вернулся в Египет, не назначив им никого правителем и не устроив там постоянного лагеря. Добыча мусульман тогда была следующая… Доля всадника достигла трех тысяч динаров – две тысячи на лошадь и тысячу на всадника, а доля пешего воина – тысячи динаров. Была выделена доля людям, погибшим при Зат ал-Хумам, и их родственникам досталось после их смерти по тысяче динаров… Раздел добычи между людьми после битвы с Джурджиром производил Шарик б. Сумай. Он продал за золото золотой песок, а одно лучше другого… Как рассказали нам мой отец 'Абдаллах б. 'Абд ал-Хакам и Са'ид ибн 'Уфайр: Дочь Джурджира попала в составе доли добычи одному из ансаров. Он отправился с ней в обратный путь, везя [ее] на своем верблюде, и начал слагать стихи размером раджаз: О дочь Джурджира! Пришел твой конец, в Хиджазе есть для тебя хозяйка! Ты обязательно будешь носить свой бурдюк из Куба'. Она спросила: “Что говорит эта собака?” Ей рассказали. Тогда она бросилась с верблюда, на котором была, сломала шею и умерла». Ш.-А. Жюльен дополняет сведения о ней из иных мусульманских источников – что звалась она Ямина и что «арабские историки с удовольствием описывают эту прекрасную амазонку, едущую верхом под огромным зонтом из павлиньих перьев или появляющуюся с открытым лицом на вершине башни». Как отметил Э.-Ф. Готье, ее история явно отображает тот ужас, какой испытывали византийские аристократы, попадая в руки кочевников-арабов.

Итак, первое «пришествие» арабов в Византийскую Африку носила характер набега, закончившегося взятием выкупа, уплаченного Геннадием (по-арабски – Дженахой). Он считается следующим экзархом Африки, хотя, судя по всему, на этот пост он назначил себя сам, взяв кормило власти в свои руки в критических обстоятельствах. Дальнейшее довольно спутано и неясно. Однозначно, что Геннадий II оказался воистину меж двух огней и был вынужден посылать двойную дань – в Дамаск халифу и в Константинополь базилевсу. При этом правовое положение Византийской Африки в то время тоже абсолютно неопределенно – экзархату, несмотря на двойное бремя, приписывается чуть ли не самостоятельное существование, и Ю.А. Кулаковский допускает его независимость вплоть до 660-х гг.

Руины Суфетулы. Современный вид

Отметим парой штрихов, что произошло в Византии и близлежащих к ней землях за это время: арабы дошли до Тифлиса (646 г.), напали на Кипр (649 г.), овладели частью Малой Азии (651 г.), воевали с Нубией (651 г., война закончилась перемирием, предусматривающим обмен невольными – 400 рабов, 300 девственниц и 17 кормилиц[181], – предоставляемыми нубийцами, на зерно; овладели Арменией, напали на Родос (654 г.), разорили Каппадокию. Базилевс повел свой флот на врагов, но лишь чудом спасся от плена и позорной смерти в морской битве у ликийского побережья, облачившись в одеяние простого воина (655 г.). Именно в 654–655 гг. Византийская Африка подверглась новому нападению, как пишет Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам: «После 'Абдаллаха б. Са'да в ал-Магриб пошел Му'авийа б. Худайдж ат-Туджиби в 34 г. В его войске в тот год с ним был 'Абд ал-Малик б. Марван. Му'авийа захватил крепости, взял огромную добычу и основал около гор ал-Карн ал-Кайраван… (Он) послал 'Абд ал-Малика б. Марвана с тысячью людей к городу, называвшемуся Джалула'… (Через несколько дней) мусульмане вошли в него и захватили то, что в нем было. А 'Абд ал-Малик ушел к Му'авии б. Худайджу… Каждому человеку из них досталось по двести динаров. Лошадям выделили по две доли, а их владельцам – по доле. Рассказал 'Абд ал-Малик: «Я получил за мою лошадь и за себя шестьсот динаров и купил за них невольницу»… Но он (Му'авийа) не остался там и ушел в Египет» – и заодно обсчитал своих воинов, так что некоторые даже отказались брать свою долю добычи; а вообще «Му'авийа б. Худайдж ходил в Ифрикию походом трижды. Первый поход был в 34 г. [654—55 г.], до убийства 'Усмана… Об этом походе знают немногие люди. Второй поход был в 40 г. [660—61 г.], а третий – в 50 г. [670 г.]» (во время похода в Нубию арабский полководец потерял глаз). Убийство халифа Усмана (656 г.) и вызванные ею неурядицы у арабов (конфликт Али и Муавии) дали Византии передышку; желая спасти западные провинции и чувствуя себя неуютно в Константинополе, Констант II перебрался в Италию, где, повоевав на Апеннинском полуострове, обосновался в Сиракузах. Так мы подошли к событиям 663 года в Африке[182].

Византийские источники на этот счет молчат, а арабские сведения (от ал-Табари и др.) вкратце следующие: Констант II потребовал у Геннадия увеличения дани сверх 300 (или 330) кентенариев золота (столько он платил и арабам) и послал к нему некоего патрикия Валиму; Геннадий отказал, Африка в очередной раз восстала (664 г.). Что случилось далее – дело темное, есть лишь шаткие предположения. По Ю.А. Кулаковскому, в результате этого восстания начал править поднявший его Элевтерий. Другая версия – практически противна этой: что Элевтерий служил Константу и сверг Геннадия за бунт против императора; Африка тут же подпала под жадные когти имперского фиска (как при Юстиниане и Ираклии), а Геннадий отправился к халифу Муавии и испросил у него войско, для того чтоб вернуть власть над Карфагеном (665 г.). Тот послал войска, но Геннадий умер в Александрии.

Естественно, это не помешало следующему походу, состоявшемуся в 666–667 гг.: «После Му'авии б. Худайджа в Ифрикию пошел в 40 г. 'Укба б. Нафи' и вместе с ним Буер б. Абу Арта и Шарик б. Сумай ал-Муради. 'Укба шел вперед из Сурта, пока не остановился в Магмадаше». Сделав кровавый рейд вокруг оазиса Феццана, утвердив свою власть среди местных вождей (отрубив кому палец, кому уши и взяв рабов) и разорив остров Джербу, Укба направился на юг Бизацены. Там он основал «свой» Кайруан, который известен под этим наименованием и теперь: «'Укба двинулся, направляясь в ал-Магриб и избегая большой дороги. Он пошел в землю Музаты, захватил все замки там, отправился в[183]… и взял там все крепости и замки. Затем он послал конницу в Гудамис, и она захватила Гудамис. Когда конница вернулась к нему, 'Укба пошел в Кафсу, взял ее и захватил Кастилию. Затем 'Укба направился в ал-Кайраван, но ему не понравился ал-Кайраван, который раньше построил Му'авийа б. Худайдж. Он поехал дальше вместе со [своими] людьми, пока не прибыл на место нынешнего ал-Кайравана. Это была долина со множеством деревьев, обильных плодами, где находили убежище дикие животные, львы и совы. 'Укба закричал во всю силу своего голоса: “Эй, живущие в долине! Уходите – да помилует вас Аллах! – потому что мы поселимся [здесь]!” Он взывал так три дня, и не осталось ни одного из львов, диких животных и сов, кто не ушел бы. 'Укба приказал людям расчистить [место] и [нарезать] участки. И люди перешли с места, на котором их поселил Му'авийа б. Худайдж, на место нынешнего ал-Кайравана. 'Укба воткнул в землю свое копье и сказал: “Это ваш ал-Кайраван!”… Сказал ал-Лайс: мне рассказал Зийад б. ал-'Аджлан: Жители Ифрикии оставались [там] после этого сорок лет, и если бы стали искать животное или скорпиона за тысячу динаров, то не смогли бы найти».

Возможно, арабского автора дополняет Феофан, который пишет, что в первый год правления Константина Погоната «сарацины устремились воевать Африку и, как говорят, взяли в плен восемьдесят тысяч». Следующий набег, в 670 г., предпринял Му'авийа б. Худайдж. Возможно, перемена командующего связана с немилостью, в которую попал Укба (данные на 671 г.), так что даже подвергся заключению, и вернулся на пост правителя Ифрикии только в 680 г., после смерти Муавии. Кстати, последний осмелился в 673 г. напасть на сам Константинополь, и на этот раз упорный враг осаждал столицу Византии целых 5 лет! Но превосходство византийцев в военной технике, включая применение знаменитого «греческого огня», привело в итоге к поражению арабов, так что халиф подписал даже 30-летний мир (679 г.). По Африке же до этого же времени мы имеем такое известие: «До Абу-л-Мухаджира (обидчика Укбы. – Е.С.) люди шли в поход в Ифрикию, а затем уходили в ал-Фустат. Первым, кто там остался, когда пошел [туда] походом, был Абу-л-Мухаджир, маула ансаров. Он оставался там зиму и лето и захватил там жилища. Маслама б. Мухаллад был тем, кто поставил его во главе войска, которое ушло с ним туда. Они оставались там, пока не был убит Ибн аз-Зубайр (695–696 гг. – Е.С.). Тогда они ушли оттуда».

Отвлечемся немного от театра военных действий и посмотрим, что дал Византии и пока еще ее Африке 680 год. Базилевс Константин Погонат, получив относительную передышку от войны с арабами и задобрив уступками земель побивших его в 679 г. болгар и славян, занялся укреплением империи «изнутри» и созвал VI Вселенский собор (заседал с 7 ноября 680 г. по 16 сентября 681 г.), окончательно осудивший монофелитство. Таким образом, император открестился от ереси отца и прадеда, отчего получил явные политические дивиденды в виде союза с папским Римом, а также с проримски настроенным епископатом Африки – но, что характерно, подписей африканских епископов в актах собора нет. Позднее, при Юстиниане II, в 691–692 гг., Трулльский собор составил обширнейший свод из 102 правил, известных в церковном законодательстве как «Правила святого Вселенского VI собора, Константинопольского, иже в Трулле царских палат» (просто заседания и собора 680–681 гг., и 691–692 гг. проходили в одном и том же месте – Трулльском зале, отчего оба носят одно и то же название). Второй собор, кстати, одно время претендовавший на звание Вселенского, являлся своеобразным итогом VI Вселенского, а поскольку и на V Вселенском соборе никаких правил выработано не было, за этим Юстиниановым собором закрепилось странное название Пято-Шестого (Византия любила причудливые формулировки, достаточно вспомнить произведение Максима Исповедника, называющееся «Вопросоответы к Фалассию»).

Византийские воины и применение «греческого огня». Миниатюры из рукописи Иоанна Скилицы «Обозрение истории», Сицилия, XII в. Национальная библиотека Испании, Мадрид

Изрядная часть трулльских канонов посвящена падению нравственности как в среде мирян, так и духовенства, и видное место в ряду получивших от собора «нагоняй» были именно страстные епископы Черного континента: «Правило 12. Дошло до сведения нашего и то, что в Африке, и Ливии, и в иных местах некоторые из тамо сущих боголюбезнейших предстоятелей и по совершившемся над ними рукоположении не оставляют жити купно со своими супругами, полагая тем претыкание и соблазн другим. Имея убо великое тщание, дабы все устроити к пользе порученных паств, признали мы за благо, да не будет отныне ничего таковаго. Сие же глаголем не ко отложению или превращению апостольскаго законоположения; но прилагая попечение о спасении и о преуспеянии людей на лучшее, и о том, да не допустим какого-либо нарекания на священное звание. Ибо глаголет божественный Апостол: вся во славу Божию творите: беспреткновени бывайте иудеем, и эллином и церкви Божией, яко же и аз во всем всем угождаю, не иский своея пользы, но многих, да спасутся. Подражатели мне бывайте, якоже и аз Христу (1 Кор. 10: 31–33; 11: 1). Аще же кто усмотрен будет сие творящий, да будет извержен». Если епископом избирался человек женатый, ничего хорошего это супругам не сулило: «Правило 48. Жена производимого в епископское достоинство предварительно разлучася с мужем своим, по общему согласию, по рукоположении его в епископа, да вступит в монастырь, далеко от обитания сего епископа созданный, и да пользуется содержанием от епископа. Аще же достойна явится: да возведется и в достоинство диакониссы».

Впрочем, из следующего правила усматриваем, что в Карфагене были и обратные перегибы, и некоторые представители «белого духовенства» (которым разрешен брак) воспользовались случаем избавиться от сожительства со своими постылыми попадьями: «Правило 13. Понеже мы уведали, что в Римской церкви, в виде правила, предано, чтобы те, которые имеют быти удостоены рукоположения во диакона или пресвитера, обязывались не сообщатися более со своими женами: то мы, последуя древнему правилу апостольского благоустройства и порядка, соизволяем, чтобы сожитие свяшеннослужителей по закону и впредь пребыло ненарушимым, отнюдь не расторгая союза их с женами и не лишая их взаимного в приличное время соединения. И тако, аще кто явится достойным рукоположения в иподиакона, или во диакона, или во пресвитера, таковому отнюдь да не будет препятствием к возведению на таковую степень сожитие с законною супругою; и от него во время поставления да не требуется обязательства в том, что он удержится от законного сообщения с женою своею, дабы мы не были принуждены сим образом оскорбить Богом установленный, и Им в его пришествии благословенный брак. Ибо глас Евангелия вопиет: яже Бог сочета, человек да не разлучает (Мф. 19: 6). И апостол учит: брак честен, и ложе нескверно (Евр. 13: 4). Такожде: привязался еси жене, не ищи разрешения (1 Кор. 7: 27). Знаем же, что и в Карфагене собравшиеся, имея попечение о чистоте жизни священнослужителей, положили, чтобы иподиаконы, прикасающиеся священным таинствам, и диаконы, и пресвитеры, в свои урочные времена, воздерживалися от сожительниц своих. Таким образом, и от апостолов преданное, и от самой древности соблюдаемое, и мы подобно да сохраним, зная время всякой вещи, и наипаче поста и молитвы. Ибо предстоящим олтарю, в то время, когда приступают к святыне, подобает быти воздержными во всем, да возмогут получити от Бога в простоте просимое. Аще же кто, поступая вопреки апостольским правилам, дерзнет кого-либо из священных, то есть пресвитеров, или диаконов, или иподиаконов, лишати союза и общения с законною женою: да будет извержен. Подобно аще кто, пресвитер или диакон, под видом благоговения, изгонит жену свою: да будет отлучен от священнослужения, а пребывая непреклонным, да будет извержен». В общем, такое впечатление, что насущнее проблем в Африке не было, что, конечно, неверно.

Дела там обстояли следующим образом: Укба погиб. Характерно, что против него выступили берберы, и добились своего; именно они станут многовековой «головной болью» новых захватчиков – точно так же, как прежде ливийцы отчаянно боролись с финикийцами, римлянами, вандалами и византийцами (последние как раз довольно вяло заботились о защите африканских городов, предпочитая в мирное время благодушно ничего не предпринимать и пребывать в церковных дрязгах, а в военное – сдаваться). Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам приводит несколько рассказов о гибели Укбы, мы приведем два, дополняющих друг друга: «'Укба уехал поспешно в злобе на Абу-л-Мухаджира. Прибыв в Ифрикию, он сковал Абу-л-Мухаджира крепкими, тяжелыми оковами и отставил его [от правления] наихудшим образом. Он пошел походом в ас-Сус вместе с Абу-л-Мухаджиром, а тот был закован в железо. Жители ас-Суса – это берберское племя, называвшееся анбийа. 'Укба кружил по их стране, но никто не оказывал ему противодействия и никто не сражался с ним, и он ушел в Ифрикию. Когда он приблизился к ее пределам, то приказал своим людям отделиться от него и разбиться [на отряды], так что остался с небольшим числом [воинов]. Он оказался у места, называвшегося Тахуза. Тут ему оказал противодействие Кусайла б. Ламазм во главе многочисленных румийцев и берберов, а до него дошло, что люди отделились от 'Укбы. Они вступили в жестокий бой. 'Укба и те, кто был с ним, были убиты, и был убит Абу-л-Мухаджир, закованный в железо. Затем Кусайла и те, кто был с ним, пошли [дальше] и остановились в месте, которое когда-то 'Укба отвел ему, и поселились там. Он победил тех, кто жил близко от него в Баб Кабис и по соседству с ним, и стад посылать своих людей во все стороны. Но говорят: 'Укба б. Нафи' отправился в ас-Сус, оставив управлять в ал-Кайраване 'Умара б. 'Али ал-Кураши и Зухайра б. Кайса ал-Балави. Ифрикийа тогда называлась Музак. 'Укба выступил в ас-Сус. А некий человек из неарабов во главе тридцати тысяч людей выступил против него, [напав] на 'Умара и Зухайра б. Кайса, а они стояли во главе шести тысяч [воинов], но Аллах обратил его в бегство. Ибн Кахина ал-Барбари отправился преследовать 'Укбу. Куда бы он ни шел на водопой, Ибн Кахина закапывал колодец и делал так, пока 'Укба не дошел до ас-Суса, не зная, что делал ал-Барбари. Когда 'Укба достиг моря, он погнал лошадь в воду, так что вода дошла ей до шеи. Затем он воскликнул: “О Аллах! Воистину, я свидетельствую, что дороги [дальше] нет! Если бы я нашел путь, я бы прошел по нему!” Он отправился назад. Но вода была засыпана стараниями берберов. Однако 'Укба не переставал сражаться, а с ним был Абу-л-Мухаджир в цепях. Когда положение ухудшилось, 'Укба приказал освободить его от цепей, однако Абу-л-Мухаджир отказался и сказал: “Я встречусь с Аллахом в моих цепях!” И были убиты 'Укба, и Абу-л-Мухаджир, и те, кто был с ними» (682–683 гг.). Затем Ибн Кахина подступил к ал-Кайравану, направляясь против 'Умара б. 'Али и Зухайра б. Кайса. Они вступили с ним в жестокий бой. Ибн Кахина бежал, его люди были убиты. 'Умар б. 'Али и Зухайр б. Кайс ушли в Египет, потому что собралось сонмище берберов. Ослабевшие их люди и те маула Ифрикии, которые пошли с ними, остались в Атрабулусе. Но говорят: 'Абд ал-'Азиз б. Марван, когда он правил Египтом, послал письмо Зухайру б. Кайсу – а он был тогда в Барке, – приказывая пойти походом в Ифрикию. Зухайр отправился с большим войском. Когда он приблизился к Кунии – а там располагался лагерь Кусайлы б. Ламазма, – то изготовился к сражению с ним. Кусайла вышел к нему, и они вступили в бой. Кусайла и те, кто с ним был, были убиты. Затем Зухайр ушел, возвращаясь в Барку» (683–684 гг.).

Далее у нас снова хронологические затруднения. Соглашаясь с предложенной выше ал-Хакамом датировкой гибелью Укбы, Ю.А. Кулаковский пишет, что Латинская Африка «после гибели Укбы в 683 году не подвергалась набегам арабов и, по-видимому, наслаждалась миром под скипетром императора. Правительство не воспользовалось этим спокойным временем для усиления охраны страны, и поход Хасана превратился в победное шествие, в завершение которого он взял Карфаген и поставил в нем гарнизон (697 г.)»[184].

Однако арабский источник, который мы используем, не дает возможности точно сделать такой вывод: там сказано, что Хассан б. ан-Ну'ман, будучи назначен правителем Магриба в 63 г. (682/83), выступил в поход, а когда – не указано, однако и взятие Карфагена, и разгром берберской царицы Кахины (историками принято считать, что он состоялся в 703 г.) датируются ал-Хакамом временем до 686 г. Разумеется, привязка сообщения Феофана о падении Карфагена к третьему году правления Леонтия (660–706 гг., правил в 695–698 гг.) подтверждает правильность датировки Кулаковского (хоть собственная хронология Феофана нарушена, что мы не раз отмечали, однако счет по годам царствования у него обычно верен), поэтому придется остановиться на выводе, что арабский историк здесь не прав и последующие даты у него сдвинуты (Ш.-А. Жюльен тоже справедливо сетует, что по арабским хроникам датировка одного и того же события может варьироваться в пределах 10 лет). Принимая это во внимание, обратимся вновь к «Завоеванию Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса»: «Хасан пошел с большим войском и остановился в Атрабулусе. К нему собрались туда те, кто раньше ушел из Ифрикии и Атрабулуса. Хасан поставил во главе передового отряда Мухаммада б. Абу Букайра, Хилала б. Сарвана ал-Лавати и Зухайра б. Кайса. Он захватил страну и взял большую добычу. Он отправился в город Карфаген, а там были румийцы, но захватил там только их слабосильных. Он ушел и пошел походом на ал-Кахину. Она была тогда царицей берберов и овладела большей частью Ифрикии. Они сошлись у реки, которая называется ныне Нахр ал-Бала', и вступили в жестокий бой. Ал-Кахина разбила Хасана, убила [многих] его людей и взяла в плен восемьдесят человек. Хассан прорвался, дошел от этого места до Атрабулуса и остановился в замках области Барки, которые называют Кусур Хасан. Он назначил править Ифрикией Абу Салиха. В область, управляемую Хасаном, входили Антабулус, Ливия и Маракийа до границ Адждабии».

Феофан описывает происходившее в Карфагене с подробностями: «Аравитяне ходили войною в Африку, взяли ее и из собственного войска поставили там начальников. Леонтий, услышав это, послал туда патриция Иоанна, мужа способного, со всеми римскими кораблями. Он поспешно прибыл в Карфаген, быстрым стремлением прорвал цепи ограждавшие пристань, прогнал и преследовал неприятелей, и освободил все африканские крепости; и, оставя там собственное свое охранное войско, обо всем донес государю; по повелению его он провел здесь зиму». Считается, что Иоанн получил титул и власть экзарха. Легкость отвоевания Византийской Африки в 697 г. Ю.А. Кулаковский как раз объясняет тем, что Хасан потерпел в Нумидии страшное поражение от аль-Кахины, – Илия Нисибинский пишет, что берберская царица уничтожила там все арабское войско, а Хасан бежал (Et regina barbarorum ei obviam venit eumque superavit et omnes qui cum eo erant; et fugit Hassan ab ea et omnes qui cum eo erant perierunt et occisi sunt).

Римско-византийская керамика и терракотовая труба водопровода с раскопок Карфагена. Из собрания Е.В. Старшова

Далее Феофан пишет: «Но верховный советник аравитян (Абд-аль-Малик. – Е.С.), получив об этом известие, послал сильнейший и многочисленный флот (а также сухопутное войско в 40 000 человек под командованием того же Хасана; впрочем, так до конца и не ясно, относится ль означенная цифра к первому налету Хасана на Карфаген или же ко второму. – Е.С.) и силою оружия выгнал Иоанна из пристани со всем его флотом; нашедши его запершегося в укреплении, он окружил его осадою (при этом есть сведения, что оборонять Карфаген византийцам мужественно помогали испанские вестготы, посланные их королями Эгикой (правил в 687–702 гг.) и его сыном-соправителем Витицей (правил в 698–709 гг.), осознававшими угрозу дальнейшего распространения арабского завоевания на их собственные владения; большая часть германцев погибла. – Е.С.). Но Иоанн возвратился в Романию, чтобы взять от царя большее войско, и доплыл уже до Крита на пути своем к царю. Между тем войско, подстрекаемое своими начальниками и не желая возвратиться к царю, – оно мучилось страхом и стыдом, – обратилось к злому намерению: изгладивши имя Леонтия, провозгласило царем Апсимара, начальника дружины Кивиреотов в Курикиотах, переименовавши его Тиверием». Так постыдно кончилось это предприятие, и ставленник «голубых» Леонтий, лишившись носа, был отправлен в монастырь. Новый император Тиверий III (правил в 698–705 гг.), выдвинутый совместными усилиями флота и «зеленых», не предпринимал попыток отвоевать Африку, и дальнейшая история Византии пошла своим чередом, так и не вернувшись к этому вопросу: низложенный и изувеченный Юстиниан II (Феофан пишет, что ему отрезали не только нос, но и язык, что является ошибкой, – источники хранят некоторые его высказывания и разговоры, произнесенные уже после низложения) покинул место ссылки, Херсонес, и дерзко вернул себе престол в 705 г.; далее он занимался только местью, карая не только личных врагов, но и целый город (Равенну), чем вызвал новую «революцию», лишившись теперь уже не только носа, а всей головы (711 г.); восстания Равенны против зверств Юстиниана Ринотмета и иконоборческой политики Льва III Исавра (685–741 гг., правил с 717 г.) предопределили скорое отпадение от империи Италии, так что потом для Византии были века иконоборчества, борьбы с арабами и славянами – в общем, повторим, Африка была потеряна византийцами легко и навсегда.

Другое дело – берберы и их царица. Настоящего ее имени мы, кстати, не знаем (Жюльен приводит – и то под вопросом – такие формы ее имени, как Дамия и Дихия), потому что «аль-Кахина» по-арабски значит «пророчица», это прозвище. Некоторые «историки», любители прославиться дутыми сенсациями, воспользовавшись созвучием аль-Кахины слову «каган» и наименованию левитского рода Коган, приписали царице иудейское происхождение и дописались даже до некоего берберо-иудейского государства, которым она якобы правила[185]. Чушь несусветная, тем паче что Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам в своем рассказе о ней как раз приводит случаи проявления ее пророческого дара, оправдывая тем самым и ее прозвище, и недобрую славу Магриба как страны колдунов и колдуний (по некоторым арабским сведениям, она правила Магрибом порядка 5 лет и сумела объединить против арабов как кочевников, так и оседлых ливийцев и византийцев; при этом она устроила завоевателям «скифскую войну», уничтожая урожаи и оливковые насаждения): «Ал-Кахина хорошо поступила с пленными людьми Хасана и отослала их, за исключением одного человека из [племени] 'абс, по имени Халид б. Йазид, которого она усыновила, и он остался с ней. Хасан послал к Халиду одного человека. Тот пришел к нему и сказал: «Хассан говорит тебе: “Что мешает тебе послать нам письмо с сообщением об ал-Кахине?” Халид б. Йазид написал Хассану письмо и вложил его в хлеб в печи, а затем дал этот хлеб послу, чтобы спрятать в нем письмо и чтобы подумал тот, кто видел хлеб, что это припасы того человека. Ал-Кахина вышла, говоря: “О дети мои! Ваша погибель в том, что едят люди!” Она повторила это [несколько раз]. Посол отправился и прибыл к Хасану с письмом, в котором содержалось сообщение о том, что ему было нужно. Потом Халид написал Хасану другое письмо и вложил его в луку седла. Он выдолбил луку, вложил туда письмо и закрыл сверху, так что заровнял и скрыл место письма. Ал-Кахина вышла снова, говоря: “О дети мои! Ваша погибель в чем-то из мертвых растений земли!” Она повторила это [несколько раз]. [Посланец] отправился и прибыл к Хассану. Когда он пошел против нее, она вышла, распустив свои волосы, и сказала: “О дети мои! Посмотрите, что это видно в небе?” Они ответили: “Мы видим какую-то красную тучу”. Она возразила: “Нет, клянусь моим богом! Это пыль [из-под копыт] арабских коней!” А затем она сказала Халиду б. Йазиду: “Для того только я тебя усыновила, чтобы в день вроде сегодняшнего я была убита! Но я завещаю тебе быть добрым к этим двум твоим братьям!” Халид ответил: “Я боюсь, что, если вправду будет, как ты говоришь, их будет не сохранить”. Она продолжила: “Конечно! Один из них превзойдет другого положением у арабов. Иди и получи для них пощаду!” Халид ушел, встретился с Хассаном, рассказал ему о ней и получил для ее двух сыновей пощаду. Вместе с Халидом было множество берберов из [племени] ал-бутр. Хасан назначил править ими старшего из сыновей ал-Кахины и приблизил его к себе. Хассан и те, кто был с ним, пошли и сошлись с ал-Кахиной у подножия горы. Ал-Кахина и все, кто был с ней, были убиты. [Это место] называется Би'р ал-Кахина. Ал-Кахина была убита…»[186]

Тот же Илия Нисибийский подтверждает: «Et eo (anno) Hassan filius Nu'manis regionem Africae invasit et exiit regina barbarorum cum eo pugnatura, et ipsa occisa est et multi ex exercitu, qui cum ea erat». Также известно, что ее отрубленная голова была отослана самому халифу, что свидетельствует о той важности, которую придавали арабы победе над царицей (ныне она – национальная героиня Алжира, где ей поставлен памятник).

Римский амфитеатр в Эль-Джеме (античный Тисдрус), Тунис. Был перестроен византийцами в крепость, где, по местной многовековой легенде, в 703 г. при отражении нашествия арабов нашла свою смерть царица берберов Кахина; впоследствии служил тунисским повстанцам, взорван турками. Фото Е.В. Старшова. 2004 г.

В последнее время принято считать, что последняя битва Кахины имела место внутри римского амфитеатра в городе Тисдрус (ныне Эль-Джем в Тунисе), обращенного византийцами в крепость[187]. Об этом пишет профессор Сильвия Финци; Сьюзен Рэйвен более осторожна, указывая, что Кахина приняла смерть где-то между горами Аурес и морем, и только среди жителей Эль-Джема веками сохраняется предание, суть которого мы только что изложили. Знакома эта легенда и Н.Н. Дьякову, хоть он и не считает ее основным известием о смерти царицы (в его изложении Кахина погибла не внутри амфитеатра, а у его стен). Переводчик и комментатор ал-Хакама С.В. Певзнер пишет, что упомянутый арабским автором Би'р ал-Кахина – «колодец Кахины», где она погибла со своими людьми, находится на горе Аурес (Орес), к югу от Константины (Цирты).

Победоносный Хасан вернулся в Кайруан, где выстроил мечеть, обложил византийцев и берберов данью, после чего отправился в Египет, где «'Абд ал-'Азиз отобрал у Хассана всех пленников, которые были с ним. А с ним были приведены берберские девушки такой красоты, подобной которой не видано. Поэт Нусайб неоднократно говорил: «Я сам видел пленных, которых 'Абд ал-'Азиз отобрал у Хасана. Среди них было двести девушек, каждая стоила тысячу динаров».

Потом есть сообщение о смерти Зухайра б. Кайса, интересное освещением попытки «реконкисты» византийцев в Ливии. Ал-Хакам пишет об этом, как о происшедшем после ухода Хассана – можно, однако, предположить, что данное сведение может относиться как раз к описанному Феофаном времени, когда Карфаген был отвоеван Иоанном. Потому что, с одной стороны, датировка ал-Хакама – 76 год (695–696) – очень подходит; также у нас нет сведений о поздних попытках Византии отвоевать Африку; христиане прибыли, как прочтет читатель, на кораблях. С другой стороны, мы отметили, что хронология ал-Хакама после гибель Укбы серьезно сбита – и тогда мы имеем рассказ о некоей попытке, очевидно, местных византийцев хоть что-то отбить. Так или иначе: «После [ухода] Хассана румийцы напали на Антабулус. Ибрахим б. ан-Насрани бежал и оставил жителей Антабулуса и зиммиев в руках румийцев. Они управляли городом сорок дней, так что там все быстро пришло в расстройство. Это дошло до 'Абд ал-'Азиза б. Марвана. Он послал к Зухайру б. Кайсу, а тот ушел [из Ифрикии] вместе с Хассаном, и когда достиг Египта, то остался там. 'Абд ал-'Азиз приказал ему напасть на румийцев. Но к Зухайру собрались только семьдесят его людей… Он ушел, пока в Дарне, в [округе] Табарки из земель Антабулуса не сошелся с румийцами, а он стоял во главе [всего] семидесяти человек. Он остановился, чтобы люди примкнули к нему. Некий молодой витязь, который был с ним, обратился к нему: “Эй, Зухайр, ты струсил?” Он ответил: “Я не струсил, племянничек. Я иду на смерть, и ты идешь на смерть!” И он сошелся с румийцами, и были убиты за веру Зухайр и все его люди. Их могилы там известны по сей день… Зухайр и его люди были убиты в 76 г.».

Однако попытка византийцев провалилась: «В Амласе на побережье Антабулуса был некий человек из [племени] мазхидж по имени 'Атийа б. Йарбу'. Он ушел вместе со своим сыном, избегая чумы. А на этом побережье было много мусульман. Он призвал их на помощь и поскакал с теми людьми, что были около него, а к нему собрались семьсот человек. Он двинулся с ними на румийцев, сразился с ними и разбил их. Они искали спасения на своих кораблях, и те, кто остался в живых, бежали».

Из-за разногласий с 'Абд ал-'Азизом Хассан покинул Африку и вскоре умер; на его место был назначен Муса б. Нусайр, который завершил дело завоевания Магриба. По ал-Хакаму, он захватил 100 000 пленных, и его племянник – столько же. Назначенный им правителем Танджи Тарик б. Зийад прославился завоеванием Испании – ал-Андалуса, для которого Магриб послужил плацдармом. По арабским и испанским преданиям, помог ему в этом византиец Юлиан, комит крепости Септем – последнего владения Византии в Африке. Иногда именно его называют последним африканским экзархом (под его властью, кроме этой крепости, находились несколько испанских городов, Сардиния[188] и Балеарские острова; возможно, какие-то оставшиеся клочки мавританских земель). Ища спасения от арабских орд, Юлиан присягнул королю вестготов Родериху (правил в 709–711 гг., у арабов именовался Лузрик), однако тот оскорбил его: «Иулиан послал к Лузрику, владетелю ал-Андалуса, свою дочь, чтобы он ее воспитал и обучил, а тот сделал ее беременной. Это дошло до Иулиана, и он воскликнул: “Я не вижу для него наказания и воздаяния, кроме как привести на него арабов!” Он послал к Тарику: “Я приведу тебя в ал-Андалус!” – и так и сделал; но это, как говорится, совсем другая история, память о которой хранит современное название Гибралтар – от арабского “Джабал Тарик”, что значит “Гора Тарика”».

Что же касается бывшей Византийской Африки, то остается сказать немногое. Так или иначе, к истории завоевания Магриба причастны: Абу 'Абд ар-Рахман ал-Хубулли, большой ученый и учитель ислама, при завоевании Ифрикии был направлен туда распространять ислам правителем Египта 'Абд ал-'Азизом; 'Улай б. Рабах ал-Лахми, также учитель ислама и воин; административный деятель и воин, эмир Триполи Рувайфи' б. Салит ал-Ансари; ученый и авторитетный учитель ислама, сын самого халифа Умара 'Абдаллах б. 'Умар б. ал-Хаттаб; ученый муж и, возможно, асхаб (сподвижник пророка Мухаммеда) [189] Суфйан б. Вахб ал-Халуани управлял Ифрикией при 'Абд ал-'Азизе; погиб в Ифрикии известный асхаб Ал-Харис б. Хубаййиб б. Сухам; также погиб там Лабид б. 'Укба, славный своей лошадью ал-Хаттар, ставшей прародительницей многих замечательных коней; воевал там другой асхаб Халид б. Сабит; правил ею в начала II века хиджры Ибн ал-Хабхаб 'Абдаллах – бывший 'амил Египта, вызвавший там против себя бунт из-за увеличения налогов; эмир Египта 'Абдаллах б. Са'д ходил подом на Ифрикию. В административном подчинении она поначалу находилась у Египта, но затем халифы сами стали назначать туда наместников, не зависимых от Египта; позднее, по завоевании Византийской Африки, арабы перестали быть такими веротерпимыми, как поначалу: христианам было приказано перейти в ислам или переселиться. Тысячи беженцев потянулись в Византию и на острова. Впрочем, о каком-то резком, разовом искоренении христианства в Магрибе говорить не приходится, на это ушло порядка 6–7 веков, хотя статистика, конечно, сурова: в Византийской Африке насчитывалось несколько сотен епископов, в начале VIII в. их осталось не более 40. Однако латинский язык еще не угас, и в XI в. римская курия именно на нем обращалась к христианским епископам Ифрикии (подразумевалось, значит, что там его еще знали), численность которых уже составляла 5 человек при папе Льве IX (1002–1054 гг., на кафедре с 1049 г.) и только 2 в том же веке при Григории VII (ок. 1020–1085, на кафедре с 1073 г.).

Ш.-А. Жюльен пишет: «Как бы, впрочем, малы ни были эти общины, они сохраняли все свои дрязги. В конце IX века их лихорадила какая-то неизвестная схизма. В 1053 году при Льве IX епископ Гумми (Махдия) оспаривал первенство у епископа Карфагенского. Наконец, в 1073 году по почину самих христиан местный государь занялся делом епископа Карфагенского Кириакоса, который вследствие этого разбирательства был побит палками. Христиане, несомненно, хотели заставить Кириакоса назначить епископа в Тунис, в нарушение канонических правил. Счастливое происшествие с точки зрения историка, так как без него мы бы совсем ничего не знали о последних христианских общинах в Африке, но столь же печальное свидетельство их окончательного упадка. И в самом деле близился их последний час. Ислам был склонен проявлять терпимость, поскольку этот либерализм был на руку казначейству. Однако вмешательство пизанцев и короля Сицилии в дела Берберии должно было пробудить дремавший фанатизм. Этому помогло альмохадское завоевание, напомнив магрибинцам суровые требования веры, и при Абд аль-Мумине последним христианам пришлось выбирать между обращением в ислам и смертью».

Берберы, как мы имели случай отметить ранее, становились мусульманами только для вида из-за каких-то внешних явлений – разгрома или выгоды, после чего легко обращались к своим верованиям. Так что оптимистическая запись Абд ар-Рахмана ибн Абд ал-Хакама, относящаяся, по его датировке, к августу 718 г., конечно, не соответствовала положению дел: «Мухаммад б. Йазид был отставлен, и вместо него был поставлен правителем Исма'ил б. 'Убайдаллах в мухарраме 100 г. – ведать военными делами, хараджем и садакой. Его образ действий был прекрасен – в его области тогда не осталось ни одного бербера, не принявшего ислам».

Кайруан. Вид на Главную мечеть. Фото начала XX в.

Если верить тому же ал-Хакаму, египетские копты массово переходили в ислам, буквально всем народом. И это мягко сказано, многие из них доселе исповедуют монофизитское христианство. Но не в этом суть. Отныне Африка для Византии перестала быть имперской житницей, но сделалась постоянной угрозой. Например, в 827 г. кайруанский эмир не отказал в помощи византийскому флотоводцу Евфимию – его сместили с поста за то, что ему приглянулась одна монашка, и тот, восстав, пригласил арабов в подмогу на Сицилию. Евфимий скоро погиб, однако прибывшие на 100 судах арабы создали проблему, которую христиане решали половину столетия.

Кайруан, священный город, и стал столицей исламского Магриба. Роскошные римские города, пришедшие в упадок, стали всего лишь неисчерпаемой каменоломней, и арабы, как трудолюбивые муравьи, растаскивали их постройки для собственных строительных нужд: во всех древних мечетях Северной Африки, включая, конечно, и кайруанскую, можно найти римские и византийские капители, колонны и иной повторно использованный стройматериал. Карфаген начали разбирать предположительно сразу после завоевания (ал-Хакам свидетельствует о чем-то подобном, происходящем в Александрии, когда какой-то араб просил у властителя 4 античные колонны, чтоб поставить их вокруг своего фонтана). Однако особенный масштаб уничтожение Карфагена приняло после смерти в Тунисе французского короля-крестоносца Людовика IX Святого (1214–1270 гг., правил с 1226 г.). Высадившись на североафриканском берегу, король стал лагерем на месте бывшего Карфагена, генуэзцы сумели занять его укрепления, и крестоносцы использовали руины и еще уцелевшие здания и как свое жилье, и как пункты для отпора врагам. Однако враг получил в союзники не только солнце и жару, но и болезни, выкашивавшие ряды христиан. Построенный колонизировавшими Тунис французами в XIX в. собор Св. Людовика на холме Бирса вроде как отмечает то самое место, где умер французский король. После его смерти Крестовый поход очень быстро свернулся, но мусульмане, памятуя о той «услуге», что Карфаген оказал христианам, весьма оперативно пустили его «на камни». В итоге блистательный римско-византийский Карфаген практически исчез с лица земли, как и его пунический предшественник. А ведь еще в IV в. позднеримский поэт и бывший префект Африки Авсоний писал в своем знаменитом перечне знаменитых городов, что, уступая лишь Риму, тогдашний Карфаген делит «второе место» с Константинополем:

«Рим золотой, обитель богов, меж градами первый.Встав, Карфаген уступает черед Константинову граду.Но не на целый он шаг отступил от прежнего места —Хоть не дерзает назваться вторым, но гнушается третьим.Оба одну разделяют ступень: тот древним богатством,Этот новой удачей силен; тот – был, этот – нынеСвежею славой заслуг затмевает старинную славу,Пред Константином своим заставляя склониться Элиссу.И Карфаген укоряет богов, потому что позорно,Риму не уступив, уступить второму за Римом.Полно! Пусть древний удел утишит новые страсти!Будьте равны и помните впредь: не без божеской волиСтала иною у вас и доля и скромное имя —Ты ведь Византием звался, а ты – пунийскою Бирсой».

Увы, даже приблизительно воссоздать было великолепие Карфагена не представляется возможным – это так же нереально, как пытаться восстановить облик умершего, имея в распоряжение даже не скелет, а лишь горстку обугленного праха.

Византийскими памятниками архитектуры нынешний Магриб тоже небогат. Важные приморские города перестраивались начисто, четко подразделяясь на окруженную стенами и башнями Медину – сам город, и стоящий рядом рибат – своеобразный замок для размещения воинского гарнизона; типичные примеры – Монастир (бывшая Руспина) и Сус (бывший Гадрумет). Насколько там сохранены римско-византийские основы – вопрос сложный, обычная принятая датировка их возведения – VII–IX вв. По крайней мере, приморская крепость в Келибии относится еще к византийским постройкам.

Гораздо больше фортификационное наследие Византии сохранилось в заброшенных городах внутренних частей Северной Африки. Они были исследованы французскими археологическими экспедициями еще в конце XIX в. Шарль Диль в своей фундаментальной работе «L'Afrique byzantine» дает их классификацию и примеры. Византийские фортификационные постройки он делит на несколько типов: 1) civitates – укрепленные города (Тебесса, Телепт, Беджа, Ксар-Багай, Тигисис, Гельма, Вага, Тубурсикум Буре, Калама, Лариб, Джелула, Мамма, Тагура, Гессес); 2) castra – окруженные траншеями лагеря; 3) castella – большие крепости, защищавшие неукрепленные города (Тобна, Тимгад, Мдауруш, Сетиф, Тифеш, Сбиба, Хаидра, Аммаедера, Мадавр, Тубуны, Тигника, Суфес, Хеншир-Сиди-Амара); 4) burgi – укрепления второстепенной важности, предназначенные только для проживания защищающих его воинов (Лемза, Беллемза, Гастал, Агбия, Хеншир-Згидан, Гадиофала, Рас-эль-Уэд, Аин-бу-Дрис, Ксар-эль-Ашур, Хеншир-Зага); 5) clisurae – «стены заграждений», своеобразные убежища среди селений или одно для нескольких (Аин-Зага, Гауш-Кима-мта-Дарруия, Бордж-Халяль). В зависимости от своей формы все они подразделяются на две больших категории – большая часть следует, в принципе, плану римского военного лагеря – правильной прямоугольной формы с многочисленными башнями (чем их больше, тем важнее считалась крепость; в Тебесте и Ларибе их по 14, в Телепте – 12, в Сетифе – 11; в кастеллах, как правило, хватало одной «промежуточной» башни меж угловыми). Башни, располагавшиеся на углах, были квадратной или цилиндрической формы; самих углов бывало гораздо больше, чем 4. Разумеется, особенности рельефа почвы (холмы, обрывы и т. д.) учитывались и использовались при постройке, равно как и использование в этих целях римских построек (например, овальный амфитеатр в Эль-Джеме), поэтому были крепости совершенно неправильных форм (вторая категория, прекрасный образец которой – крепость в Мдауруше, которую Диль вполне заслуженно называет «причудливой»).

Мдауруш. Византийская цитадель. Внутренний вид на главные ворота. Фото из книги: Charles Diehl. Rapport sur deux missions archeologiques dans l’Afrique du Nord (Avril-juin 1892 et mars-mai 1893), Paris, 1894

Что касается размерений, то они тоже весьма разнились: цитадели, например, имели такие – 330 × 308 м (Багай), 320 × 280 м (Тебесса), 300 × 250 м (Бордж-Халяль), 350 × 150 м (Телепт), 220 × 203 м (Лариб), 278 × 219 м (Калама), 217 × 190 м (Тигисис), 200 × 110 м (Хаидра), 246 × 130 м (Тифеш), 150 × 140 м (Тебурсук); кастеллы большие – 125 × 112 м (Беллезма), 158 × 107 м (Сетиф), 111,25 × 67,50 м (Тимгад), 95 × 72 м (Тагура), меньшие – 72,50 × 54 м (Тобна), 59 × 53 м (Аин-Тунга), 53 × 48 м (Гастал), 40 × 60 м (Хеншир-Згидан), 45 × 40 м (Збиба), 35 × 33 м (Мдауруш), 37 × 31 м (Аин-Хеджа), 28 × 31 м (Лемза).

Однако, для того чтобы наглядно ознакомиться с прекрасным образцом африканской фортификационной византийской архитектуры, есть более благоприятная возможность, нежели отправляться вглубь «обманчивого Магриба». Речь идет о всемирно известном монастыре Св. Екатерины на Синае, довольно легко доступном прибывающим в Египет паломникам и туристам. Основанный в IV в., при Юстиниане он был превращен в крепость (типа кастелла), о чем свидетельствуют две аналогичные надписи XII в. над воротами башни Клебера на арабском и греческом языках, очевидно, воспроизводящие надпись более раннюю: «Этот святой монастырь у горы Синай, где Бог говорил с Моисеем, был возведен во спасение его основателя, благочестивого римского императора Юстиниана, в память и упокоение его супруги Феодоры. Был закончен на 30 год его правления…» Да и Прокопий Кесарийский сообщает в своем трактате «О постройках»: «В провинции, которая прежде называлась Аравией, а теперь – третьей Палестиной, на большое пространство тянется пустыня, лишенная растительности, воды и всяких человеческих благ. Вблизи так называемого Чермного (Красного) моря поднимается, нависая над ним, отвесная и очень дикая гора, по имени Синай… На этой горе Синае живут монахи, жизнь которых заключается в непрерывных размышлениях о смерти; ничего не боясь, они наслаждаются дорогой для них пустыней. Так как они ничего не желают, и выше всяких человеческих страстей ни о каком стяжании не заботятся и не ухаживают за своим телом и во всех остальных отношениях не хотят себе никакой пользы, то император Юстиниан выстроил для этих монахов церковь во имя Богородицы, чтобы они могли проводить свою жизнь, молясь в этой церкви и совершая священнослужение. Эту церковь он выстроил не на самой вершине горы, но много ниже: человеку невозможно проводить ночь на вершине этой горы, так как там в течение ночи слышатся постоянные шумы и всякие другие вызывающие религиозный страх явления, поражающие ужасом ум и волю человека. Говорят, что отсюда некогда и Моисей принес полученные им от Бога законы. У подошвы этой горы император построил очень сильное укрепление и поместил здесь значительный военный гарнизон, чтобы варвары-сарацины не могли отсюда совершенно незаметно ворваться в области Палестины, так как страна эта, как я сказал, была пустынна».

Лемза. Византийская цитадель. Внутренний вид. Фото из книги:

Charles Diehl. Rapport sur deux missions archeologiques dans l’Afrique du Nord (Avril-juin 1892 et mars-mai 1893), Paris, 1894

Интересно пишет об этой обители посетивший ее в 1881 г. русский ученый и путешественник Н. Кондаков: «Синайский монастырь… громадный по размерам своих стен и по монументальности их гранитной кладки, четырехугольный ящик как бы опущен сверху в глубину ущелья; одною стороною он подымается по подошве горы Хорива, другою спускается к подножию горы Св. Епистимии; таким образом, крепость стоит поперек ущелья, и сбоку ее остается лишь узкий проход для караванов. Известно, что после построения монастыря Юстинианом сложилась скоро, и, кажется, именно у арабов, интересовавшихся этим особенно, легенда, что император казнил своего легата – строителя монастыря, за то, что он соорудил его не на вершине горы, где ему было повелено, но у ее подножия, где хотя и были источники, но монастырь был доступен сверху, с гор, действию метательных орудий. В действительности положение монастыря как крепости хотя и отступает от обычая Востока, но достаточно объясняется нуждою в воде».

Синайский монастырь св. Екатерины. Фрагмент ранней картины Эль Греко. Исторический и этнографический музей Крита, г. Ираклион.

Фото Е.В. Старшова. 2015 г.

Синайская крепость представляет из себя неправильный квадрат 85х74 м; высота стен – от 12 до 15 м, толщина – не превышает 1,65 м. Три из четырех угловых башен – прямоугольные, одна – цилиндрическая; на двух стенах имеются добавочные башни. Это прекрасный образец южной византийской крепости, который, конечно, следует осмотреть, пока до него не добрался ИГИЛ (террористическая организация, запрещенная на территории Российской Федерации) или подобные ему фанатики, поскольку он является средоточием уникальных святынь (там – мощи св. Екатерины Александрийской и др. святых; Неопалимая Купина – растущий до сих пор знаменитый куст, некогда горевший и не сгоравший, когда из него Глас Господень говорил с Моисеем; легендарный колодец Моисея и т. д.) и памятников древнего христианского искусства, к которым относятся мозаика Преображения VI в. в апсиде базилики (правда, из-за установленного высокого иконостаса ее все равно не увидеть) и коллекция редких манускриптов и икон, также начиная с VI в., в том числе выполненных в античной технике энкаустики (восковыми красками).

Типичный арабо-африканский рибат времен халифа Гаруна ар-Рашида; г. Монастир, Тунис. Фото А.Ф. Старшовой. 2004 г.

Мозаика и иконы Синайского монастыря тем более уникальны, что подавляющая часть раннего византийского религиозного искусства была уничтожена еще в самой Византии в период иконоборчества (VIII – первая половина IX в.), так что его образцы уцелели лишь в тех землях, что оказались к тому времени отторгнутыми от империи (на Синае, в Равенне и Риме, на Кипре).

На этом мы прощаемся с Византийской Африкой, слава и великолепие которой безвозвратно погребены в песках пустынного Магриба. Размышляя о ней, невольно вспоминаешь стихи великого Омара Хайяма:

«Сова сидит среди развалин ТусаНад черепом великого Кауса:«Пугу! Где шелест шелка, звон браслет?Где трубы громкие твоих побед?»«В чертоге там, где пировал Бахрам,Теперь прибежище пустынным львам.Бахрам, ловивший каждый день онагров,Был, как онагр, пещерой пойман сам».«В чертогах, где цари вершили суд,Теперь колючки пыльные растут.И с башни одинокая кукушкаВзывает горестно: «Кто тут? Кто тут?»

Орехово-Зуево, 2022

«Геннадию, патрицию и экзарху Африки.

Перевод с англ. яз. выполнен Е.В. Старшовым по изданиям:

1. Leo the Great, Gregory the Great (A select library of the Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church). Second series, vol. 12. Edinburgh – Michigan, 1895.

2. Gregory the Great (part II), Ephraim Syrus, Aphrahat (A select library of the Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church). Second series, vol. 13. Oxford – New York, 1898.

1. Геннадий I (назначен между 585 и 591 гг., последнее упоминание – в 596 или 599 г.).

2. Ираклий (Старший, отец императора Ираклия; наследовал Геннадию в конце VI в., умер вскоре после победы своего сына над Фокой (610 г.).

3. Никита (двоюродный брат императора Ираклия, назначен в начале 610-х гг., правил предположительно до 629 г.).

4. Григорий (сын Никиты, наследовал отцу ок. 629 г., взбунтовался против Константа II, погиб в бою с арабами в 647 г.).

5. Геннадий II (наследовал Григорию в 647 г., смещен в 665 г. при неясных обстоятельствах).

6. Элефтерий (сверг Геннадия II в 665 г., упоминается только в арабских источниках; считается, что мог править до первого захвата Карфагена Хасаном ок. 697 г.).

7. Иоанн (возможно, последний официальный экзарх Византийской Африки, правил в 697–698 гг., отбив Карфаген у арабов на одну зиму).

8. Юлиан, комит крепости Септем (до 709 г.; мог быть последним византийским экзархом, что, однако, остается под вопросом; личность весьма темная, обвиняется в сотрудничестве с мусульманами; подчинился испанским вестготам, но позже, по преданию, способствовал их разгрому мусульманами, принял ислам и умер андалузским землевладельцем).

1. Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса. М., 1985.

2. Авсоний. Стихотворения. М., 1993.

3. Агафий. О царствовании Юстиниана. М.—Л., 1953.

4. Арутюнова-Фиданян В.А. Себеос об Ираклии // Мир Александра Каждана: к 80-летию со дня рождения. СПб., 2003.

5. Асмус В., протоиерей. История Церкви. М., 1998.

6. Болгов К.Н., Болгов Н.Н. Византийская Африка: исторический фон «Иоанниды» Кориппа // Научные ведомости БелГУ. Серия «История. Политология. Экономика. Информатика», № 19 (138), вып. 24, 2012.

7. Бородин О.Р. Равеннский экзархат. Византийцы в Италии. СПб., 2001.

8. Борухович В.Г. Историческая концепция египетского логоса Геродота // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов, 1972.

9. Буасье Г. Падение язычества. М., 2021.

10. Величко А.М. Византийская «симфония». М., 2017.

11. Видясова М.Ф. Социальные структуры доколониального Магриба. Генезис и типология. М., 1987.

12. Византийские историки (Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец). СПб., 1860.

13. Военное искусство Античности. М. – СПб., 2003.

14. Геростергиос А. Юстиниан Великий – император и святой. М., 2010.

15. Грацианский М.В. Был ли император Юстиниан I афтартодокетом? // Византийский временник, т. LXX. М., 2011.

16. Грегоровиус Ф. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). М., 2009.

17. Григорий Великий (Двоеслов), святитель. Наставления некоторым епископам по случаю общественных бедствий // Воскресное чтение, № 20 за 1846.

18. Григорий Великий (Двоеслов), святитель. Письма // Христианское чтение, ч. 3 за 1838.

19. Давыденков О., иерей. Догматическое богословие. Курс лекций в 3 ч. М., 1997.

20. Деяния Вселенских соборов, изданные в русском переводе при императорской Казанской духовной академии. Т. V. Собор Константинопольский 2-й, Вселенский Пятый. Казань, 1913.

21. Деяния Вселенских соборов, изданные в русском переводе при императорской Казанской духовной академии. Т. VI. Собор Константинопольский 3-й, Вселенский Шестой. Казань, 1908.

22. Дилигенский Г.Г. Северная Африка в IV–V веках. М., 1961.

23. Диль Ш. Византийские портреты. М., 2011.

24. Диль Ш. Император Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. Минск, 2010.

25. Диснер Г.-И. Королевство вандалов. Взлет и падение. СПб., 2002.

26. Диспут с Пирром: прп. Максим Исповедник и христологические споры VIII столетия. М., 2004.

27. Дьяков Н.Н. Мусульманский Магриб. Шерифы, тарикаты, марабуты в истории Северной Африки (Средние века, Новое время). СПб., 2008.

28. Жюльен Ш.-А. История Северной Африки. Тунис. Алжир. Марокко. С древнейших времен до арабского завоевания (647 год). М., 1961.

29. Жюльен Ш.-А. История Северной Африки. Тунис. Алжир. Марокко. От арабского завоевания до 1830 года. М., 1961.

30. Зарринкуб А. Заря Ислама. М., 2020.

31. Зосим. Новая история. Белгород, 2010.

32. Иоанн (Митропольский), еп. Аксайский. История Вселенских соборов. Киев, 2008.

33. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 2000.

34. История Африки. Хрестоматия. М., 1979.

35. История Африки в древних и средневековых источниках. Хрестоматия. М., 1990.

36. История епископа Себеоса. Ереван, 1939.

37. История Средних веков. От падения Западной Римской империи до Карла Великого (476–768 гг.). Сост. М.М. Стасюлевич. СПб.—М., 2001.

38. Каждан А.П. Византийская культура (X–XII вв.). СПб., 2000.

39. Карсавин Л.П. Святые отцы и учители Церкви (раскрытие православия в их творениях). М., 1994.

40. Клавдиан Клавдий. Полное собрание латинских сочинений. СПб., 2008.

41. Книга Правил святых апостол, святых соборов Вселенских и поместных и святых отец. М., 2004.

42. Кондаков Н. Путешествие на Синай в 1881 году. Из путевых впечатлений. Древности Синайского монастыря. Одесса, 1882.

43. Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991.

44. Коран. Перевод смыслов. М., 2015.

45. Корипп Флавий Кресконий Африкан Грамматик. Панегирик Юстину Младшему. Белгород, 2017.

46. Корсунский А.Р., Гюнтер Г. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М., 1984.

47. Куглер Б. История Крестовых походов. Ростов-на-Дону, 1998.

48. Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1: 395–518 годы. СПб., 2003.

49. Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 2: 518–602 годы. СПб., 1996.

50. Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 3: 602–717 годы. СПб., 1996.

51. Ларше Ж.-К. Преподобный Максим Исповедник – посредник между Востоком и Западом. М., 2004.

52. Ласкин Г. Ираклий. Византийское государство в первой половине VII века. Харьков, 1889.

53. Лебедев А.П. Вселенские соборы IV и V веков. СПб., 2013.

54. Лебедев А.П. Вселенские соборы VI, VII и VIII веков. СПб., 2013.

55. Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940.

56. Лейн Э. Арабский мир в эпоху «Тысячи и одной ночи». М., 2009.

57. Литаврин Г.Г. Как жили византийцы. М., 1974.

58. Лозинский С.Г. История папства. М., 1986.

59. Маджи Дж. Монастырь Святой Екатерины. Флоренция, 2005.

60. Мейендорф И., протоиерей. Введение в святоотеческое богословие. Минск, 2007.

61. Мейендорф И., протопресвитер. Иисус Христос в восточном православном богословии. М., 2000.

62. Норвич Дж. История Византии. История Венецианской республики. М., 2011.

63. Павел Диакон. История лангобардов. СПб., 2008.

64. Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950.

65. Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. СПб., 2001.

66. Прокопий Кесарийский. О постройках // Вестник древней истории, вып. 4 (9). М., 1939.

67. Римская империя. М., 2021.

68. Симокатта Ф. История. М., 1957.

69. Старшов Е.В. На руинах Византии. М., 2014.

70. Старшов Е.В. Противостояние Карфагена греческому миру. М., 2022.

71. Старшов Е.В. Равенна: забытая столица эпохи «темных веков». М., 2021.

72. Старшов Е.В. Северная Африка в эпоху Античности (период от Пунических войн до гибели Вандальского королевства) (в печати).

73. Тальберг Н.Д. История христианской церкви. Киев, 2004.

74. Третьякова Н.Е. Иоанн Троглита – полководец Юстиниана // Научные ведомости БелГУ. Серия «История. Политология», т. 46, № 1, 2019.

75. Триодион, сиесть Трипеснец (Триодь постная). М., 1904.

76. Удальцова З.В. Италия и Византия в VI веке. М., 1959.

77. Удальцова З.В. Народные движения в Северной Африке при Юстиниане // Византийский временник, т. V. М., 1952.

78. Удальцова З.В. Политика Византии в Северной Африке при Юстиниане // Византийский временник, т. VI. М., 1953.

79. Федорова Е.В. Люди императорского Рима. М., 1990.

80. Феофан Исповедник. Хронография (Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта). М., 1884.

81. Флоровский Г., протоиерей. Византийские Отцы V–VIII вв. Минск, 2006.

82. Хрестоматия по истории Древнего мира (под редакцией академика В.В. Струве). Т. 3: Рим. М., 1953.

83. Хрестоматия по истории Древнего Рима (под редакцией С.Л. Утченко). М., 1962.

84. Штепа К.Ф. Восстания Стоцы (536–546 гг. н. э.) (К истории революционных движений в Римской Африке) // Вестник древней истории, вып. 3–4 (11–12). М., 1940.

85. Corippus Flavius Cresconius. The Iohannis or De Bellis Libycis. Queenston, 1998.

86. Diehl Ch. L'Afrique byzantine. Histoire de la domination byzantine en Afrique (533–709). Paris, 1896.

87. Diehl Ch. Rapport sur deux missions archeologiques dans l'Afrique du Nord (Avril-juin 1892 et mars-mai 1893). Paris, 1894.

88. Finzi S. Tunisia. Images and colours. Rome, 2001.

89. Gregory the Great (part II), Ephraim Syrus, Aphrahat (A select library of the Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church). Second series, vol. 13. Oxford – New York, 1898.

90. Ibn Ishaq. Sirat Rasul Allah (The Life Of Muhammad). Karachi – Oxford – New York – Delhi. 1998.

91. Jornandes. De la succession des royaumes et des temps et de l'origine et des actes des Goths. Paris, 1842.

92. Juan de Biclaro, Obispo de Gerona. Su vida y su obra. Madrid, 1960.

93. Leo the Great, Gregory the Great (A select library of the Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church). Second series, vol. 12. Edinburgh – Michigan, 1895.

94. Nicolle D. Yarmuk 636 AD. The Muslim Conquest of Syria. London, 1994.

95. Raven S. Rome in Africa. London – New York, 1993.

96. Victoris Tonnennensis episcopi chronica a. CCCCXLIV – DLXVII. MGH, AA. Bd. 11. Berlin, 1894.

Впрочем, полного ее осуществления ожидать, к сожалению, невозможно, коль скоро даже такой корифей «византиноведения», как Шарль Диль, горестно восклицает в своем капитальном труде «Византийская Африка», что история последней после Юстиниана – одни сплошные лакуны. Увы! Арабское завоевание Северной Африки уничтожило непосредственный пласт документации Африканского византийского экзархата, а двойное взятие и разорение Константинополя – в 1204 и особенно в 1453 гг. – лишило нас и куда более ценных сокровищ исторической мысли и антично-византийской литературы!

В частности, это указывается в одной из работ последнего времени – статье К.Н. и Н.Н. Болговых «Византийская Африка: исторический фон «Иоанниды» Кориппа» (2012 г.): «На русском языке [имеются] только очерк и статья» – и ссылки на названные далее нами в основном тексте труды З.В. Удальцовой о народных движениях и Ю.А. Кулаковского.

В отличие, например, от войны византийцев с готами и истории второго византийского экзархата – Равеннского, которому посвящены работы З.В. Удальцовой «Италия и Византия в VI веке» (1959 г.), О.Р. Бородина «Византийская Италия в VI–VIII веках» (1991 г.) и «Равеннский экзархат. Византийцы в Италии» (2001 г.), Е.В. Старшова «Равенна: забытая столица эпохи “Темных веков”» (2021 г.).

Мы сохраняем традиционное написание через «е», хотя в цитатах может встретиться и «Мавритания», и производные от нее: просто «Мавритания» относится к историческим античным царствам и римским землям, а «Мавритания» – наименование современного арабского государства в Африке.

Важность, придаваемая римлянами североафриканским хлебным поставкам, привела к появлению в их пантеоне особой «специальной» «хлебной» богини – Анноны, о чем красноречиво сказано в сборнике «Римская империя»: «Вера в богиню хлеба (Аннону) и культ ее, по-видимому, возникли только в первые годы империи – в то время, когда существование и спокойствие Вечного города зависело от правильного и достаточного подвоза зерна из заморских провинций. По общим понятиям, только божество могло заведовать скоплением огромных запасов зерна в Африке и Египте, безопасною доставкой их морем, ссыпкою в римские магазины (т. е. зернохранилища) и таким образом из года в год снабжать хлебом сотни тысяч человек. «Святую Аннону» должны были часто призывать в горячих молитвах, особенно те, которые в Риме принимали участие в обширном хлебном хозяйстве и связанных с ним ремеслах или в провинциях кормились поставкою зерна».

Как это живописует поэт Клавдий Клавдиан в своей «Гильдоновой войне»: «Гибели уж убоясь, истомленная, Рома, лишенна // Снеди, стремительного Олимпа предстала к порогу: // Облик ей чужд – не такой ей свычно уставы британнам // Было твердить и кротить пред фасками трепетных индов: // Голос тих, и косны стопы, и запали глубоко // Очи у ней; ланиты потускли; сухая десницу // Худость точит; едва изнуренное рамо выносит // Заскорбелый свой щит… Днесь о пище я только, // Рома, прошу. Пожалей свой народ, отец наилучший; // Глад прямой отврати… Я, удалясь на лоно рабское мира, // Ради толиких заслуг стяжала Нил и Ливию, // Чтобы владычный народ и сонм бранодушный сената // Флотом летним питать и чтоб очередно с двойного // Брега противным ветрам высокие житницы полнить. // Сим благоденственны мы: случалось, отказывал Мемфис, – // Жатвой гетульскою сбор возместить мне возможно фаросский; // Как плодоносны суда, в просторе я зрела, ристают, // Нильским как парусам соревнуют ветрила пунийски. // В час как, сверстная мне, явилася Рома, и тогу // Сходну, от нас отделясь, Аврора прияла, иному // Села египетски жребью причлись. Нам же надежда // В Ливии только теперь – сия ж едва нас ласкает, // Нотом водима одним, о грядущем отнюдь не беспечна, // Вечно бедна, ветров ей и жатвы нужна надежность: // Но и сию предприял похитить Гильдон, на исходе // Осени. Мерим лазурь пугливым мы упованьем, // Челн не идет ли к нам, не исторг ли чего у владыки // Мощного, может быть, стыд, не оставил чего ль нам разбойник. // На усмотрении мавра наш корм…»

Потом Аэций убил Феликса (430 г.), Бонифаций разбил Аэция при Аримине (совр. Римини в Италии), но был смертельно ранен (432 г.), Аэций же победил Аттилу на Каталаунских полях (451 г.) и был собственноручно зарублен императором Валентинианом III (454 г.).

Прокопий пишет: «Впоследствии Гензерих задумал следующее. Он велел срыть стены всех городов Ливии, кроме Карфагена, с той целью, чтобы ни сами ливийцы, став на сторону римлян, не могли бы, обладая этими укреплениями как своим оплотом, поднять против него восстание, ни посланные базилевсом войска не могли надеяться, что они и городом завладеют и, поставив в нем свой гарнизон, будут досаждать вандалам. Тогда казалось, что это решение очень хорошее и что оно навсегда упрочило благополучие вандалов, но впоследствии, когда эти города, оказавшись неукрепленными, очень легко и безо всякого боя были взяты Велизарием (такая форма имени в тексте перевода. – Е.С.), это вызвало немало насмешек в адрес Гензериха, и то, что казалось до тех пор мудрой предусмотрительностью, сочли неразумным поступком».

Схожую картину дает епископ Оптан Милевитанский: «Ибо, когда люди этого рода до объединения бродили по разным местам и когда Аксидо и Фазир самими этими безумцами были названы “вождями святых”, никто не мог быть в безопасности в своих владениях. Расписки должников теряли силу, ни один кредитор в то время не мог свободно взыскивать долг, все были устрашены письмами тех, которые восхваляли себя как “вождей святых”. Если медлили повиноваться их приказаниям, внезапно налетала безумная толпа, кредиторы со всех сторон были окружены страшной опасностью, и те люди, которые ранее из-за своих ссуд осаждались просьбами, теперь, робкие из-за страха смерти, были сами вынуждены прибегнуть к мольбам. Каждый спешил лишиться даже самых больших долгов, и прибыль считалась потерянной благодаря их беззакониям. Даже дороги не могли быть вполне безопасными: господа, выброшенные из своих повозок, подобно рабам, бежали перед своими рабами, сидящими теперь на месте господ».

Отметим сразу, что для Прокопия «римляне» – это и обитатели Западной империи, и византийцы. Ведь известно, что сами себя византийцы идентифицировали исключительно как римлян, «ромеев» – Ρωμαίοι, наследников славы Древнего Рима, его культуры и т. д., хотя Византия, а официально – Восточная Римская империя – была, по-преимуществу, греческой (понятие «Византия» – более позднего, уже Нового времени; сами византийцы понятия не имели о том, что они византийцы и живут вдобавок еще в Византии); опять же говорим, в первую очередь, о языке, культуре и т. д., потому что обилие туземных племен в Малой Азии и иных областях Византии не поддается какому-либо насильственному этническому объединению. Объединяли вера, культура; с точки зрения тогдашнего византийца, крещеный исавр, араб или еврей вполне был полноправным византийцем, а вот грек-язычник, например – уже нет. Древняя Византия не знала национализма, и в этом было ее счастье.

Здесь и далее выдержки из «Анналов» Проспера даются в сетевом переводе Д. Суровенкова (2009 г.) с сайта «Восточная литература» – http://www.vostlit.info/Texts/rus17/Prosper_Aqvit/text1.phtml?id=6887).

Есть мнение, что это случилось, когда за сына Гензериха якобы была просватана одна из дочерей Валентиниана III. Вопрос темный, налицо лишь факт, что Гензерих женил сына на пленной императорской дочери, когда захватил вдову и дочерей Валентиниана в Риме, о чем чуть позже в основном тексте.

В работах, посвященных истории Равенны и античной Северной Африки, мы уже отмечали, что доселе так и не выработан единый термин, для того чтобы охарактеризовать им единую христианскую церковь до раскола 1054 г. – церковь Галлы Плацидии и Юстиниана, Блаженного Августина и Великих Каппадокийцев. Православные зовут ее православной, католики – католической, и те и другие и правы, и неправы одновременно. Она была единая, Вселенская («кафолическая» – именно так, через «ф», аналогичное западному th в слове Catholic), а называя ее католической или православной, на нее волей-неволей переносят постраскольные реалии и претензии на то, что именно теперешняя православная или католическая церкви, пребывающие в расколе, являются прямыми и единственно истинными наследницами той самой, древней церкви.

Здесь следует немного оговориться насчет терминов, обозначающих североафриканские племена. В весьма обширной научной литературе есть разные точки зрения на то, как именно точнее следует их называть в тот или иной исторический период; с другой стороны, мнения одних ученых не берутся в расчет другими. Кто-то предпочитает термин «маврусии», полагая, что слово «мавры» следует употреблять уже только по отношению к мусульманской эпохе; еще можно употреблять «мавританцы»; то же касается слова «берберы» – одни полагают, что его можно употреблять по отношению к коренным североафриканцам начиная с Античности (что это те же самые «варвары»), кто-то – что это слово противопоставляет коренных жителей региона пришлым арабам и потому не может быть употребляемо относительно более ранних эпох; в «ливийцах» одни видят кочевников, другие, напротив, – смешанное население, состоящее из коренных народов, римлян и пунийцев, то есть оседлых обитателей, в противовес кочевникам. В итоге мы остановились, наверное, на самом лучшем варианте – никого никому не противопоставлять и употреблять все формы, иногда давая необходимые пояснения, тем более что «чужие» цитаты все равно править и унифицировать не принято.

Это известный мыс Гермеса, на котором высаживались в начале своих «африканских экспедиций» сицилиец Агафокл, римляне Регул и Сципион; ныне – Кап-Бон в Тунисе.

Параллельный рассказ содержится в «Хронографии» Иоанна Малалы, но он называет византийского героя Дамоником из Антиохии, исправлявшим вакантную тогда должность magister militum.

Поскольку перевод интересующих нас фрагментов труда Малха был опубликован еще в 1860 г., нами предпринята некоторая правка, касающаяся унификации имен и орфографии.

«Адресатом» злосчастного панегирика большая часть литературоведов и историков (М.Л. Гаспаров, В.С. Дуров, Ш.-А. Жюльен, Г.-И. Диснер) считают именно Зенона, с чем не согласен В.Н. Ярхо, полагая, что тогда Драконций не отделался бы заключением; скорее, адресатом был Теодорих Остготский – тоже, впрочем, враг Гунтамунда.

Изображение этого базилевса с надписью «государь наш Анастасий, отец отчизны Август» появляется на монетах Тразамунда; почему-то на это мало обращают внимания, хотя когда следующий вандальский король, «грекофил» Хильдерик, начнет чеканить монеты с изображением Юстина, исследователи будут настаивать, что это – признак политической зависимости от Византии; если так, почему в том же отказывают Тразамунду? Значит, одно из двух – либо уже при нем вандальское королевство стало «вассалом» Византии, либо можно предположить, что дело обстоит наоборот, и монеты Хильдерика с изображением Юстина не являются свидетельством его подчинения Византии; как тогда, впрочем, иначе объяснить появление на монетах «суверенного государства» профиля чужеземного государя? Вопрос открыт.

Прокопий пишет: «После того как у него умерла жена, от которой он не имел ни мужского, ни женского потомства, он, стремясь как можно надежнее укрепить свою власть, отправил послов к царю готов Теодориху, прося у него в жены сестру его Амалафриду, у которой незадолго перед этим умер муж. Теодорих послал ему и сестру, и тысячу знатных готов в качестве ее телохранителей, за которыми следовала еще и толпа их слуг в количестве примерно пяти тысяч боеспособных воинов. Кроме того, Теодорих подарил сестре один из трех мысов Сицилии, который называется Лилибеем; поэтому Тразамунд казался из всех правивших вандалами до этих пор вождей самым сильным и могущественным».

Часто встречающаяся информация о том, что войском командовал сам король или его племянник Оамер, совершенно неверна, ибо опровергается «Иоаннидой» Кориппа – вопрос подробно исследован нами в предыдущей работе по истории Северной Африки.

Юстиниан имеет в виду завещание Гензериха, согласно которому власть в государстве вандалов передается не от отца к сыну, а старшему во всем роду Гензериха; Гелимер был старшим в роду после своего дяди Хильдерика, поэтому, действительно, после смерти старика, которой он не смог дождаться, стал бы законным королем. Впрочем, уже сын Гензериха Гонорих пытался путем убийств и ссылок своей родни сделать вандальское престолонаследие нисходящим.

Видимо, известие об этом приводит Иоанн Малала в своей «Хронографии»: «Гелимер послал через своего посла дары базилевсу Юстиниану. Когда же о них было сообщено римскому базилевсу, он возмутился, вспомнив рекса (царя, от лат. rex. – Е.С.) африканцев, так как знал о тирании, учиненной против Ильдериха. И отпустил послов со множеством оскорблений». Здесь же кратко повторим, что уже не раз писали в прежних работах: к варварским вождям, основывавшим государства на захваченных – преимущественно у Западной Римской и Восточной Римской (Византии) империй – территориях, принято применять слово «король» – даже и в исторической науке, правда, не совсем обоснованно, поскольку тогда этого слова просто не существовало (оно произошло от имени Карла Великого, жившего в VIII–IX вв.); однако, раз имелось явление, его надо как-то называть, и посему мы и используем ставшие уже традиционными термины «король», «королева», «королевство» и т. д. По-латыни короли-варвары именовались «рексами», но в устоявшемся русском переводе rex – царь, что тоже неуместно. Бывает, как видим в вышеприведенной цитате, что этот термин и не переводят, а так и пишут – «Рекс готов/вандалов» и т. д. Но «собачье» имя, пожалуй, позабавит читателя, поэтому в нашем труде обычно пишется все-таки «король».

К сожалению, не представляется возможным точно установить, который из двух перечисленных Иоаннов – Троглита, позднее прославившийся подавлением восстания Анталы. Судя по своему «географическому» прозвищу, он мог происходить и с Сицилии и, что более вероятно, из Македонии.

Прокопий называет гуннов массагетами.

Византийский дромон того времени – практически та же быстроходная римская либурна с тараном и одним или двумя рядами весел (иногда старые издания, повествуя о войнах Юстиниана, вместо «дромон» употребляют слово «крейсер» – жутко неуместный анахронизм, однако же четко и ясно представляющий тип судна быстрого и легкого, предназначенного и для боя, и для разведки); постепенно эволюционируя, дромон утратил таран, замененный его надводным аналогом – шпироном (потом отказались и от него), получил оборудование для метания «греческого огня» (VII в.), башни для катапульт; постепенно укрупняясь в размерах, стал нести две-три мачты с косыми («латинскими») парусами вместо обычных прямоугольных, окончательно перешел на два яруса весел; управление осуществлялось двумя большими кормовыми веслами; так, с веками переродившись из легкого «разведчика» в тяжелый артиллерийский корабль, дромон исчез около XII в.

Название позднеримской провинции в центральной части Северной Африки, отделенной от так называемой Проконсульской Африки; грубо говоря, современный Тунис.

Вандалам за захват Римской Африки.

По предположению Сьюзен Рэйвен, это нынешний Хаммамет.

Немецкий автор имеет в виду постепенную миграцию вандалов, стартовавшую из Южной Скандинавии и шедшую от века в век через германские и паннонские земли в Галлию и Испанию, из которой вандалы и прибыли в Северную Африку.

Эту же слабость своих врагов подметили берберы, нанесшие им серьезное поражение в правление Тразамунда. Прокопий так описывает тактику ливийских кочевников, успешно использованную ими сначала против вандалов, а потом, как убедится читатель этой книги, и против византийцев. Напомним: «Каваон приготовился к нападению (вандалов) следующим образом: очертив в поле круг, где он собирался возвести вал с палисадом, он в качестве укрепления поставил по кругу наискось верблюдов, сделав глубину фронта приблизительно в двенадцать верблюдов. Детей, женщин и всех, кто был небоеспособен, вместе с ценностями он поместил в середине, а всему боеспособному люду он приказал находиться между ногами животных, прикрывшись щитами. При виде этой фаланги маврусиев вандалы оказались в недоумении, не зная, что им предпринять в данном случае: они не могли точно метать ни дротики, ни стрелы, не умели они идти в бой пешим строем, но были лишь всадниками, в бою пользовались копьями и мечами и потому были не в состоянии нанести врагам урон издали, а их кони, приходя в волнение от вида верблюдов, никак не шли против врагов. Маврусии же, находившиеся в безопасном положении, посылали против них тучи стрел и дротиков, без труда убивая их коней и их самих, и, так как их было великое множество и шли они густой толпой, вандалы обратились в бегство. Маврусии их преследовали и многих убили, а некоторых взяли в плен; очень немного от этого войска вандалов вернулось домой. Вот какое поражение пришлось испытать Тразамунду от маврусиев».

Пусть читатель обратит внимание на то, что Прокопий свидетельствует против тезиса Диснера о дротиках и стрелах (Диснер хотя и «корифей вандаловедения», однако в изложении истории вандальского флота, например, допускает непростительные ошибки и вольности, как было доказано в нашем предшествующем труде по античной истории Северной Африки). Впрочем, здесь немецкий автор не так уж неправ, и это видно по рассказу того же Прокопия о решающей битве вандалов с византийцами при Трикамаре: в ней Гелимер запретил своим воинам использовать копья «и другое метательное оружие», полагаясь только на мечи; вывода два: стрелы и дротики у вандалов уже имелись, но пользоваться ими нормально они, по ходу дела, так и не научились… Так что истина где-то посередине.

Иногда его называют двоюродным братом.

В частности, Прокопий свидетельствует: «Когда его (Гелимера. – Е.С.), уже плененного, привели в Карфаген, он был восхищен, увидав эти стены, и сказал, что его небрежение этими укреплениями явилось причиной всех его теперешних бедствий».

Как торжествует Прокопий: «Когда в Ливию прибыл флот базилевса и время в своем движении должно было на следующий день принести праздник, арианские священнослужители, хотя Аммата с вандалами пошел в Децим, вычистили весь храм, развесили самые лучшие из посвящений, приготовили светильники, извлекли из сокровищницы самые дорогие вещи и все приготовили так, чтобы каждая из них была пригодна для нужного употребления. В Дециме, однако, все произошло так, как мною было рассказано выше. Арианские священнослужители бежали, христиане же, исповедовавшие православную веру, пришли в храм Киприана, зажгли все лампады и стали отправлять, как полагается по уставу, священные обряды».

Между прочим, по византийским (а потом и русским) меркам церковного права – величайший грех, ибо духовное родство (через восприятие окрещенного от купели) считалось ближе кровного, и кроме того – грех двойной (к духовному инцесту прибавляется прелюбодеяние); Россия жила по этим законам аж до 1917 г. Дело в том, что до Великой Октябрьской социалистической революции церковь исполняла роль ЗАГСа, ведя метрические записи о родившихся, браком сочетавшихся и умерших. Заключению брака предшествовало заполнение «обыска брачного», ответственность за достоверность которого несли как представлявшие о себе сведения будущие молодожены, так и записывавшие их церковники. Если все было указано правильно и после троекратного оглашения в разные дни никто не объявлял каких-либо препятствий для заключения брака, происходило венчание. В числе прочих заполняемых граф «обыска» была такая: «4) Родства между ними духовнаго или плотскаго родства и свойства, возбраняющаго по установлению Св. Церкви брак, никакого нет». Впрочем, Антонина была не одинока, и здравомысленный русский народ откликнулся на монашеские писульки пословицей: плоха та кума, что под кумом не была.

Интересен следующий рассказ Прокопия о доблести одного из византийских воинов во время рекогносцировки; история древних войн пишется, как правило, так, что сообщает больше о деяниях полководцев, нежели мелких командиров или простых воинов; тем более шансов оценить этот редкий случай, донесенный до нас византийским автором: «Копьеносец Велизария Диоген совершил подвиг, достойный его доблести. Посланный вместе с двадцатью двумя щитоносцами на разведку, он прибыл в местечко, отстоящее на два дня пути от Карфагена. Так как земледельцы этого местечка были не в состоянии их убить, они дали знать Гелимеру об их прибытии. Гелимер, отобрав из вандалов триста всадников, послал их против римлян, поручив привести их всех живыми. Ему представлялось очень важным взять в плен телохранителя Велизария с двадцатью двумя щитоносцами. Воины Диогена, войдя в один дом, расположились на ночь на втором этаже, отнюдь не помышляя ни о каком вражеском нападении, так как им было известно, что неприятель находится далеко отсюда. Вандалы, прибывшие сюда совсем ранним утром, решили, что нет смысла разбивать двери этого дома и входить в него еще в темноте: они боялись, как бы в начавшейся ночной схватке они сами не причинили себе вреда, предоставив в то же время большинству врагов, если так случится, возможность уйти в темноте. Поступили они так потому, что трусость поразила их разум, хотя они могли безо всякого труда войти туда с факелами и даже без факелов и захватить своих врагов не только невооруженными, но и совершенно нагими на ложах. Итак, они окружили дом, особенно тщательно выстроив фалангу возле двери. Случилось так, что в это время проснулся один из римских солдат; он услышал шум, который производили вандалы, в то время как они тихо разговаривали между собой и продвигались с оружием. Он догадался, в чем дело, молча разбудил каждого из своих товарищей и передал, что происходит. По указанию Диогена, они тихо оделись, взяли оружие и спустились вниз. Взнуздав лошадей, они вскочили на них, не дав никому это заметить. Постояв некоторое время у наружных ворот, они внезапно их открыли и быстро устремились прочь. Вандалы тотчас вступили с ними в сражение, но не могли ничего сделать. Прикрывшись щитами и отбиваясь от нападающих дротиками, римляне быстро от них ускакали. Так Диоген бежал из рук неприятеля, потеряв только двоих из своего отряда, остальных ему удалось спасти. В этом сражении он получил три раны в затылок и в лицо, отчего чуть не умер, и одну рану в левую руку, из-за которой он больше не мог шевелить мизинцем. Вот как все это произошло».

При этом, по сообщению Прокопия, он почему-то запретил своим воинам пользоваться копьями и иным метательным оружием, велев полагаться только на мечи, о чем мы уже упоминали ранее как о свидетельстве неумелости вандалов обращаться с метательным оружием.

О том же свидетельствует другой современник-историк, Иоанн Малала в своей «Хронографии»; его краткое сообщение ценно упоминанием жены вандальского вождя: «В двенадцатый индикт был захвачен Велизарием рекс афров вместе со своей женой, и их привели в Константинополь. Во время ристаний на ипподроме пленники были проведены вместе с добычей».

Назовем в их числе А. Геростергиоса, Дж. Бейкера, в меньшей степени – Ш. Диля, ну и, конечно, современную нам плеяду церковноориентированных (а куда как вернее – церковноориентируемых) отечественных мифотворцев, заменяющих неприглядную истину траченной молью уваровщиной; nomena sunt odiosa, но – sapienti sat.

Нелишне привести рассказы Прокопия об одном таком Юстиниановом «деятеле», прославившемся в «освобожденной» византийцами от готов Италии: «Был в Византии некий Александр, заведовавший государственными финансами: римляне, говорящие по-эллински, называют занимающих эту должность логофетами. Он все время обвинял солдат, что они предъявляют к государственному казначейству несправедливо высокие требования. Подвергая их таким несправедливым обвинениям, он снижал им жалованье и, будучи незнатным, быстро достиг высоких должностей, из человека бедного став страшно богатым; вместе с тем он и для императора больше, чем кто-либо другой, добывал крупные суммы, и из всех людей он был наиболее виновным в том, что солдат осталось мало, что они обнищали и с неохотой подвергались военным опасностям. Византийцы дали ему прозвище “Псалидион” – “Ножницы”, потому что он ловко обрезал золотую монету кругом, делая ее меньше, насколько хотел, но сохраняя прежнюю круглую форму. “Псалидион” – “ножницы” называется инструмент, которым при этом орудуют. Этого Александра император послал в Италию, после того как вызвал к себе Велизария. Появившись в Равенне, он произвел подложные раскладки с бессмысленными требованиями. От италийцев, которые даже не касались императорских сокровищ и не имели никакого даже косвенного отношения к казначейству, он требовал отчета, обвиняя их в обмане Теодориха и других готских властителей и заставляя их выплачивать то, что, по его словам, они обманно присвоили себе. На раны и опасности воинов он отвечал мелочными придирками своих расчетов и требовательных ведомостей, обманывавших их надежды. Всем этим он, конечно, отвратил расположение италийцев от императора Юстиниана. Из воинов никто уже не хотел подвергаться военным опасностям, но, сознательно проявляя свою пассивность, они позволяли усиливаться положению врагов» («Война с готами»). «Нищим, обретавшимся возле храма Апостола Петра, он (Теодорих. – Е.С.) пожаловал постоянную выдачу из казны трех тысяч медимнов хлеба в год. Все они продолжали получать эти [выдачи] до того времени, как в Италию прибыл Александр Псалидий [Ножницы]. Ибо этот человек без малейшего колебания решил все это у них отнять. Узнав об этом, Юстиниан, автократор римлян, одобрил такой образ действий и держал Александра в еще большей, чем прежде, чести. За время этою путешествия Александр и эллинам причинил нижеследующий [вред]. Издревле охрану Фермопил брали на себя тамошние крестьяне. Они по очереди стерегли имеющуюся здесь стену всякий раз, когда предполагалось, что кто-либо из варваров намеревается обрушиться на Пелопоннес. Однако, оказавшись тогда в здешних местах, этот Александр под видом заботы о пелопоннеситах заявил, что нельзя поручать крестьянам эту охрану. Разместив здесь около двух тысяч солдат, он распорядился, чтобы жалованье им поставлялось не из казны, но полностью передал под этим предлогом в казну общественные средства и средства, предназначенные на зрелища всех городов Эллады, с тем чтобы эти солдаты получали свое содержание отсюда. Из-за этого и во всей остальной Элладе, и даже в Афинах не обновлялись общественные постройки и невозможно было осуществить никаких иных добрых дел. Однако Юстиниан без малейшего колебания утвердил эти распоряжения Псалидия» («Тайная история»).

«Он был удивительно проворен в том, чтобы без долгих слов присвоить чужое богатство. Он даже не считал нужным выдумывать какой-нибудь извиняющий его предлог, чтобы под видимостью справедливости захватить то, что ему не принадлежало. Завладев [богатством], он тут же с удивительной легкостью начинал презирать его, проявляя неразумную щедрость и бессмысленно раздавая его варварам».

«Италийская» Прагматическая санкция 554 г. прямо гласит: «Рабов же или колонов, если окажется, что они удерживаются какими-либо другими лицами, мы приказываем возвратить их прежним господам, вместе с родившимся в течение этого времени потомством». Не будет никакой натяжкой отнести это указание и к Африке.

Обо всем этом подробно рассказано в двух предыдущих наших работах по античной истории Северной Африки.

Мы уже упоминали, что порой Корипп дополняет Прокопия, поэтому мы также будем пользоваться им для сверки и дополнений, пока его рассказ не станет для нас главным – как раз там, где Прокопий отзовется всего одним сухим абзацем. Кроме того, в параллельных местах мы будем более цитировать Кориппа, совершенно неведомого русскоязычному читателю, нежели всем известного Прокопия – главное, чтоб не в ущерб истине. Поэт грешит этим чаще историка! И если Прокопий – человек старого, воистину римского закала, верный свободолюбивым интересам сенаторского сословия, оппозиционным восточному деспотизму Юстиниана, даже в официальных трудах проводящий свою линию, не говоря уж о несравненнейшей «Тайной истории», то о Кориппе довольно зло, хотя и верно, отозвался французский историк Ш.-А. Жюльен: «Этот преподаватель грамматики, приехавший в Карфаген откуда-то из деревни, открыл в себе поэтический дар, чтобы воспеть победы magister militum (т. е. Троглиты) над маврами».

Ветеран обращается к Иоанну Троглите.

Пусть читатель вспомнит хотя бы рассказ о гнилом хлебе для воинов от Иоанна Каппадокийского, а также есть упоминания о том, что воины в Ливии обижены, что казначейство задолжало им, и т. д.

«Он (Юстиниан. – Е.С.) задерживал жалованье солдатам и обременял их в прочих отношениях. Возникавшие из-за этого мятежи завершались великой погибелью… Солдаты, у которых многими способами вытянули все жилы, оказались самыми нищими из людей и отнюдь не жаждали воевать». «Нельзя, конечно, обойти молчанием и того, что он [Юстиниан] совершил по отношению к солдатам, над которыми он поставил наиподлейших из всех людей, приказав им собирать как можно больше денег и из этого источника, причем те были хорошо осведомлены, что двенадцатая часть того, что они добудут, достанется им. Имя же им было дано логофеты (о них мы уже имели случай говорить ранее. – Е.С.). Каждый год они проделывали следующее. По закону солдатское жалованье выплачивается не всем подряд одинаково, но молодым и только что начавшим военную службу плата была меньше, уже испытанным и находящимся в середине солдатских списков – выше. У состарившихся же и собирающихся оставить службу жалованье было еще более высоким, с тем чтобы они впоследствии, живя уже частной жизнью, имели для существования достаточно средств, а когда им случится закончить дни своей жизни, они в качестве утешения смогли бы оставить своим домашним что-то из своих средств. Таким образом время, постоянно позволяя воинам более низших ступеней восходить на места умерших и оставивших службу, регулировало на основе старшинства получаемое каждым от казны жалованье. Однако так называемые логофеты не позволяли удалять из списков имена умерших, даже если в одно и то же время по разным причинам погибало множество, особенно, как это случалось в ходе многочисленных войн. Кроме того, они подолгу не пополняли солдатские списки, причем делали это часто. В итоге дело обернулось для государства тем, что число солдат на действительной службе становилось все меньше и меньше; для оставшихся в живых солдат – тем, что, оттесняемые давно уже умершими, они оставались в разряде более низком, чем они заслуживали, и получали жалованье меньше того, которое выдавалось бы им в соответствии с полагающимся им разрядом; для логофетов же – тем, что они все это время выделяли Юстиниану долю из солдатских денег. Более того, они, словно бы в отплату за опасности войны, мучили солдат и многими другими видами взысканий, обвиняя одних в том, что они греки, как будто бы было совершенно невозможно, чтобы выходец из Эллады оказался благородным; других – в том, что они якобы несут службу, не имея предписания базилевса, хотя [они] могли предъявить на этот счет царские грамоты, которые те без колебаний дерзали объявить недействительными; третьих упрекали в том, что им случилось на несколько дней оставить своих товарищей. Впоследствии по всей Римской державе были разосланы люди из придворной гвардии под тем предлогом, конечно, чтобы выявить среди занесенных в списки совсем негодных к военной службе. И у некоторых они осмеливались отнимать пояса, якобы как у непригодных или состарившихся. И те в дальнейшем, публично на площади прося милостыню у благочестивых людей, постоянно служили для всех встречных поводом к слезам и стенаниям». «(К лимитанам, т. е. пограничникам-поселенцам) базилевс Юстиниан проявил… такое пренебрежение и презрение, что выплачивающие им жалованье задерживали его на четыре или на пять лет, а когда у римлян с персами бывал мир, этих несчастных вынуждали отказываться в пользу казны от причитающегося им за условленное время жалованья под тем предлогом, что и они будто бы вкушают блага мира». «Существовал обычай, чтобы каждые пять лет базилевс одаривал каждого солдата определенным количеством золота. И каждые пять лет посланные во все уголки Римской державы лица вручали каждому солдату по пять золотых статоров. И не сделать этого было никогда и никоим образом нельзя. С тех же пор как этот человек стал управлять государством, он ничего подобного не сделал и не собирался делать, хотя уже прошло тридцать два года, так что люди до некоторой степени уже и забыли об этом деле».

Грек или эллинизированный сиро-палестинец Прокопий не раз отмечал в своих сочинениях красоту германок, поминая «женщин из племени вандалов и готов, столь выдающихся красотой, что более прекрасных никто на свете не видал».

Переводчик Прокопия А.А. Чекалова интересно указывает: «Разбор причин восстания еще раз дает Прокопию повод высказать критику в адрес Юстиниана и более того – еще раз назвать его дьяволом». Примечательное предположение, особенно если помнить о том, что именно так Прокопий охарактеризовал своего боговенчанного базилевса в «Тайной истории»: «Мне и большинству из нас они [базилевс и базилисса] представлялись вовсе не людьми, а какими-то демонами, погаными и, как говорят поэты, “губящими людей”, которые пришли к согласию, с тем чтобы как можно легче и быстрее погубить род людской и его дела. Имея лишь облик человеческий, а по сути своей будучи человекоподобными демонами, они таким образом потрясли всю вселенную… Передают, что и мать его [Юстиниана] говаривала кому-то из близких, что он родился не от мужа ее Савватия и не от какого-либо человека. Перед тем как она забеременела им, ее навестил демон, невидимый, однако оставивший у нее впечатление, что он был с ней и имел сношение с ней, как мужчина с женщиной, а затем исчез, как во сне. Некоторым из тех, кто состоит при нем и бывает при нем ночью, именно во дворце, из тех, что чисты душой, казалось, что вместо него они видели какое-то необычное дьявольское привидение… Говорят, что некий весьма угодный Богу монах, подвигнутый к тому теми, кто вместе с ним обитал в пустыне, отправился в Византий с ходатайством за живших с ними по соседству, поскольку те терпели нещадное насилие и обиды. По прибытии он тотчас же был допущен к базилевсу. Когда он был готов предстать перед ним и одной ногой переступил уже порог, он, неожиданно отпрянув, пошел обратно. Сопровождавший его евнух и прочие присутствовавшие при этом люди принялись усердно умолять его идти вперед, но тот, ничего не говоря в ответ, удалился, словно в помрачении сознания, в жилище, где он остановился. Когда сопровождавшие его стали спрашивать, почему он так поступил, он, говорят, прямо им ответил, что увидел во дворце восседающим на троне владыку демонов, находиться подле которого или просить его о чем-либо он не счел достойным. Да и как мог этот человек не показаться злым демоном, он, который никогда не ел, не пил, не спал досыта, но едва отведывал того, что ему подавалось, а ночной порой блуждал по дворцу, между тем как любовным наслаждениям предавался безумно».

Имеется в виду Пасха, которая пришлась в 536 г. на 23 марта (прим. А.А. Чекаловой).

З.В. Удальцова подчеркивает: «В прямой связи с участием рабов в восстании находится и то, что именно Бизацена, где в более широких масштабах применялся труд рабов и колонов на землях крупных землевладельцев, стала важнейшим центром народного движения. Известно, что в войске Тотилы (последнего готского короля Италии. – Е.С.) также было много рабов, сражавшихся совместно с остготами и восставшими солдатами византийской армии против владычества рабовладельческой империи».

З.В. Удальцова идет еще дальше и утверждает: «Однако борьба продолжалась и достигла большого ожесточения. Еще до решительной битвы армии Стоцзы с войсками Велизария, «большое количество римских воинов было убито повстанцами» – этот вывод она делает из слов Велизария, сказанных им своим воинам перед битвой при Мембресе («О том, что наши противники суть враги и варвары и их можно даже назвать более крепкими словами, свидетельствуют не только ограбленная их руками Ливия, не только недостойно убитые ими жители ее, но и большое количество римских воинов, которых эти бешеные дерзнули убить, возведя на них только одно обвинение, что они были преданы своему государству»). Отметив это, мы, однако, не решимся разделить этот вывод, даже при всей симпатии к восставшим и их делу: верные базилевсу византийцы вполне могли погибнуть при грабежах в Карфагене и разграблении имений знатных романо-ливийцев; из слов Велизария вряд ли можно твердо заключить о каких-то небезуспешных для восставших столкновениях с ним до боя при Мембресе.

Как комментирует это место К.Ф. Штепа: «Предполагалось, очевидно, создать государство, аналогичное разрушенному государству вандалов».

Бой при Аутенте был в 538 г.

Так у Прокопия; Жюльен Максимина почему-то «вешает», а Штепа – «распинает», хотя император Константин вроде как с принятием христианства отменил казнь распятием.

Датировка событий следующего десятилетия не очень точна, и, по мнению различных ученых, одни и те же события происходили в разные года; обычно сдвиг достигает пределов 1–2 лет.

Корипп, в частности, умиляется (пер. с англ. – Е.С.): «Тогда преуспевающее спокойствие снизошло на нашу землю. Ни война, ни жадные грабители, ни алчные воины не подходили к нашим деревенским домам. Никто не пытался украсть наше имущество, и воин, оставшись без войны, наслаждался в своем собственном доме. Везде царила состоятельность, и безопасный мир был во всей Ливии. Тогда Церера была плодородной, лоза приносила большой урожай винограда, и пятнистые деревья сияли драгоценными камнями оливок. Земледелец начал сжинать новые ростки во всех садах. Радуясь, выводил он быков, запрягал их в плуг, чтоб пахать и засевать свои поля, постоянно напевая беззаботную песню недалеко от гор. И бестревожный путешественник осмеливался петь песни луне, и наш спокойный мир был изобилен в своих запасах. Везде пел купец, и сладкие песни и веселые голоса эхом разносились по безопасной земле. Здесь пел радостный пахарь, там – веселый путешественник, ибо Музы очаровали их и восхищали сердца людей разнообразными напевами. Наша свобода была полной – но недолго. Ибо нити судьбы завистливы к несчастному миру».

Имеется в виду древнегреческий миф о потопе, после которого уцелели лишь двое людей – Девкалион и Пирра, давшие начало новому поколению.

Поскольку образчик византийской пропаганды «от Кориппа» все же небезынтересен, предлагаем его читателю (пер. с англ. – Е.С.): «Когда еще [только] младенцем это создание сосало дикими губами груди своей матери, пошли слухи, предвещающие ужасные вещи – подобно тому, как Фурия Мегера трепещет на конце пламени, охваченная своим смертоносным пророчеством. Его отец сам отправился в ложный храм Аммона… (чтобы узнать) об ужасных пророчествах, касающихся его преступного сына… Юноше было семнадцать лет, когда он запятнал свои руки послужившим дурным предзнаменованием воровством. Ужасной фигурой напоминавший [великана] Какуса, потерявшего жизнь в руках Геракла, он начал разбойничать по ночам. Он хватал и тащил вожака-производителя стада и, поднимая за шею, в яростной борьбе уносил его. Он отводил животное в пещеру и душил, сжимая глотку руками. И тогда баран, единственная надежда курчавого стада, падал к его ногам, а [Антала] в это время тяжело дышал. Потом он извлекал из ножен клинок и обдирал немало весившую тесную шкуру, пока не обнажалась плоть. Все животное разрезалось на мелкие кусочки, так что он насаживал эти трепещущие члены на палочки и жарил изуродованные останки на пламени костра. Огонь еще горел, когда он набрасывался на полусырое мясо, тяжело дыша, бесстрашный, и поглощал его дикими челюстями. После этого он начал вести себя как жестокий и закаленный вождь, кормя свою шайку тайным похищением скота. Так негодяй приучил прочих соучаствовать в воровстве, искусно поощряя и обучая их, как двигаться бесшумно во тьме. Теперь этот вор мог угнать целое стадо овец или крупного скота. И он придумывал, как прятать добычу на вершинах гор и выискивать безопасные места, чтобы прятаться самому среди гор. Он даже отваживался на засады в захваченных [противником] долинах и затем, поначалу невидимый, нападал на целую вандальскую армию. Как много их вождей, как много его противников он зарубил своим мечом, заманив в ловушку на середине их пути! Ведомый своим злым гением, нечестивец выманивал вражеские отряды и затем уничтожал своим копьем на открытых равнинах».

Впрочем, К.Ф. Штепа склонен доверять Кориппу, осторожно указывая в начале своего рассказа о мятеже Гунтариха: «Гонтарий, по-видимому, давно уже либо питал какие-то личные честолюбивые планы, либо сочувствовал антиимперской борьбе. Его поведение в том бою под Cillium, где погиб в свое время Соломон, было не вполне ясным и могло подвергнуть сомнению его лояльность».

Впрочем, по Штепе, и сам Антала не придавал большого значения своему посланию, использовав его просто как предлог, для того чтобы, фигурально выражаясь, развязать себе руки. Отметив это, зададим себе вопрос: а было ль это ему вообще нужно?

Это цитата из «Тайной истории», в официальной «Войне с вандалами» – практически то же: «Больше всех могуществом Сергия был недоволен Иоанн, сын Сисиниола. Выдающийся знаток военного дела и исключительно прославленный своими подвигами, он встречал оскорбительное обращение со стороны этого человека. Поэтому ни он и никто другой из всех прочих не проявлял желания поднять оружие против врагов».

Ветеран говорит о Гадрумете, как будет ясно далее.

Карфагена, надо полагать.

Так звали хитроумного грека, уговорившего троянцев ввести в город деревянного коня, наполненного греческими воинами; известный в Античности и Средневековье эпитет предателя.

Гадрумет.

Какая блестящая, чисто византийская формулировка!

Обычная архаизация для Кориппа, он имеет в виду североафриканский берег.

Согласитесь, странное оправдание для постыдного бегства и оставления военачальника в опасности…

По приводимым З.В. Удальцовой данным так же описывает поединок Комит Марцеллин; Иордан просто констатирует, что Стоцза и Иоанн убили друг друга в единоборстве, и лишь Виктор Тонненский приводит отличную от «канонической» версию: Стоцза собственной рукой поразил врага и вместе с тем сам получил от него смертельную рану.

Известный древнеримский заговорщик и бунтовщик против государства (I в. до н. э.).

Артабан.

Обычный для Кориппа анахронизм для обозначения жителей Северной Африки.

Очевидно, за арест своих послов.

Насамоны и гараманты, например – правда, отсутствующие в этом перечне, как «нейтральные», но присоединившиеся к восстанию позже, о чем сказано у Кориппа.

Корипп имеет в виду орла.

Может быть, еще памятный читателю, как попавший вместе с Либератом Цецилидом в плен к Стоцзе и бежавший, как и Цецилид.

Как ни странно, имя собственное.

Корипп намекает на римское происхождение матери Куцины; вообще он весьма благожелательно описывает этого византийского союзника, хоть он и столь ненавистный ему мавр.

Далее мы будем называть его Иоанном Старшим.

Глава войск Бизацены до прибытия Иоанна.

Странная фраза, если понимать ее буквально: тогда создается впечатление, что прочие византийские военачальники ездить верхом были не мастера. Видимо, ее следует толковать как владение Ифиздайей искусством описанной ранее мавританской уловки – притворного бегства и затем атаки растянувшегося в преследовании противника. Тем более что имя и сам текст Кориппа выдают в этом военачальнике мавра.

У Кориппа есть интересный текст с рассказом о том, что можно толковать двояко – и просто как случайность, и как очень интересный обычай ливийцев: перед началом схватки выпустить на поле боя быка, чтоб по его поведению определить исход грядущей битвы. Правда, Корипп помещает его после сообщения о несостоявшемся противоборстве Иоанна и Анталы (пер. с англ. – Е.С.): «Внезапно, [при помощи] какого-то колдовского искусства, из центра линии войск мавров вырвался бык, которого Иерна, жрец и могучий предводитель вождей племен, намеревался принести в жертву Гурзилу Аммонийскому, и он стал первым предзнаменованием для его людей. Он метался меж двух армий с задранными длинными рогами в неуверенности, где он сможет пробить вражескую линию. Пока наши ряды в страхе попятились назад, он вломился в сиртские ряды и, дикий, помчался к своему лагерю. Римский всадник последовал за ним, всадил под плечо трепещущее копье и уложил его на песок. Тогда грубо затрубили сигнал к бою рога».

Об этом укрепленном городе рассказывается в работе Шарля Диля «Rapport sur deux missions archologiques dans l'Afrique du Nord (Avril-juin 1892 et mars-mai 1893)», Paris, 1894 («Отчет о двух археологических миссиях в Северную Африку (апрель-июнь 1892 и март-май 1893 гг.)», Париж, 1894). Он звался также Ларес и Лорбей, занимал важную стратегическую позицию между Карфагеном и Тебестом. После гибели Соломона именно его стены остановили победное продвижение восставших. Цитадель Лариба имеет следующие размеры – 230 на 200 м. Французская экспедиция подтвердила, что это была не просто крепость, но обитаемый город; были обнаружены остатки цистерн, гражданских зданий, большой базилики. Цитадель была трапециевидной, с четырьмя цилиндрическими башнями по углам; 8 или 9 меньших прямоугольных башен служили для защиты куртин. В кладке обнаружено немало более старых материалов, взятых с руин какого-то античного города. От лесов, окружавших Лариб при Иоанне Троглите, не осталось и следа – как пишет Диль, нет ни единого деревца в окружности 10 километров.

Мы вообще-то не склонны к необоснованным предположениям, но особое внимание Кориппа к этому простому вояке заставляет подумать, что поэт хорошо его знал и не менее хорошо, надо полагать, к нему относился; к чему б именно в его уста влагать историю бедствий Византийской Африки, занимающую полторы песни поэмы из восьми? Там трибун, кроме прочих общих мест, приводит и много личных подробностей очевидца, особенно периода плена у Стоцзы. Затем Корипп подробнейше описывает разведку, произведенную Цецилидом в стенах Юнки, его беседу с сочувствующим византийскому делу священником и т. д.; наконец, как и в описании большой битвы с варварами, поэт подробно перечисляет, кто именно кого убил в той стычке, в которой трибун взял «языков», что вряд ли было бы возможно, если б Корипп не имел информации, как говорится, из первых уст – от того же Цецилида (можно допустить, конечно, и просто полет фантазии, но тогда что мешало б Кориппу так же усердствовать в других местах? Нет, это неспроста). Он сравнивал своего героя с Гераклом. Так и представляется, что, когда Корипп в Карфагене читал свое произведение после победы Троглите и его сыну (а об этом он сам пишет в предисловии), старый трибун тоже был там и, слушая вирши друга, довольно посмеивался: «Ай да Корипп, ай да сукин сын!»

Далее в тексте лакуна.

Об этом мы писали ранее.

Мириада по византийскому счету – «сотня сотен», т. е. 10 000.

То есть 80 000.

То есть романо-африканцев.

То есть 5 000 000.

Об этом, как бы это ни старались затушевать «правоверные» церковные историки, свидетельствует его собственный эдикт, как пишет Евагрий Схоластик: «В то время Юстиниан, уклонившись от правого царского пути догматов и ступив на стезю, не протоптанную ни Апостолами, ни Отцами, запутался в терния и волчцы. Но, восхотев наполнить ими и церковь, он не достиг своей цели… Юстиниан издал так называемый у римлян эдикт, в котором тело Господа назвал не подлежавшим тлению и непричастным естественных и невинных страстей, и говорил, что Господь так же вкушал и до страдания, как вкушал по воскресении; будто бы, то есть всесвятое тело Его ни в произвольных, ни в естественных страстях не получало никакого превращения или изменения со времени образования его в утробе и даже после воскресения. Он принуждал согласиться с этим учением всех повсюду иереев. Но они, сказав, что ждут мнения антиохийского епископа Анастасия, отклонили первое его покушение… К нему-то, как к некой необоримой башне, приступает Юстиниан, предпринимая всякие хитрости и думая, что если поколеблет его, то не останется уже никакого труда взять город, покорить правоту догматов и пленить овец Христовых. Он (Анастасий) так возвышался божественным помышлением (ибо стоял на несокрушимой скале веры), что и самому Юстиниану в своем объяснении явно противоречил и весьма ясно и умно доказывал, что тело Господа в естественных и невинных страстях подвержено было тлению и что так именно мыслили и передали Божественные Апостолы и Богоносные Отцы… Он написал… прощальное слово к антиохийцам, когда узнал, что Юстиниан хочет отправить его в ссылку… Но… слово это не было обнародовано, ибо Юстиниан, в то время как диктовал определение о ссылке Анастасия и единомышленных с ним иереев, был поражен невидимо ударом и преставился из сей жизни, царствовав всего 58 лет и 8 месяцев». Константинопольский патриарх Евтихий, воспротивившийся подписать предложенную императором афтартодокетическую хартию, был Юстинианом попросту низложен.

Опять же, по Прокопию, Юстиниан вовсе не был таким уж искренним и правоверным борцом за истину; его жена Феодора открыто поддерживала монофизитов, и Прокопий объясняет это дело корыстным соглашением обоих: «Долгое время всем казалось, что они всегда совершенно противоположны друг другу и образом мыслей, и способом действий, но затем стало понятно, что они намеренно создавали такое представление о себе, чтобы подданные, составив о них единое мнение, не выступили против них, но чтобы представление о них у всех подданных разделилось. Прежде всего они восстановили друг против друга христиан и, сделав вид, будто в [религиозных] спорах они идут противоположными путями, всех разобщили».

В этой связи интересно привести одно мнение, которое мы не будем ни подтверждать, ни опровергать, – что-де теперь созыв Вселенского собора невозможен по той причине, что ни у кого нет прав его созывать: императора-то византийского уже нет! С этой точки зрения интересно послание никейского императора Феодора II Ласкариса римскому папе Александру IV 1256 г.: «Но обрати внимание и вот на что, священнейший человече. Из столь многих бывших соборов, на которых сходились все архиерейски председательствующие в церквах, ни один собор не произошел по повелению кого-нибудь из таковых архиереев: ни блаженнейшего папы старейшего Рима, ни патриарха Константинопольского, ни папы Александрийского, ни Иерусалимского, ни иного кого, но все соборы собирались по царским повелениям. Ибо царь был имеющим власть их созыва, и без царского приказа ничего такого не совершалось. Ведь и издержки делались царем… Так что и вновь, если необходимо созвать собор для исследования истины, должно быть так, и царскими указами сойтись в том месте, где он прикажет, так что и средства туда будут собираться, и все необходимое. И царь воссядет посреди, чтобы по старому тому обыкновению рассуживать говорящих. Если сие так произойдет, истина, наверное, будет легчайше установлена силой лучшего, и ложь отражена благодатью Духа. Ибо иначе не может произойти исправления мнения».

Что и говорить, подлинная история Вселенских соборов вряд ли когда будет написана (задача многолетняя и, скажем так, мало благодарная, хочется потратить остаток лет на что-то более интересное): как проблематика глубоко церковная (хоть мы и показали, что это не так), светских историков она интересует мало, а церковные вынуждены писать так, как угодно церковноначалию, – угодливо-елейно, хотя отдадим должное некоторым старым ученым, например А.П. Лебедеву, он нелицеприятен и мало склонен скрывать все те неприглядные непристойности, что творились на соборах, вплоть до рукоприкладства, беспринципной перемены позиции, продавливания императорской властью своих решений и т. д. Хороши были все – и если на Эфесском соборе 449 г. оппоненты так избили константинопольского патриарха Флавиана, что он вскоре умер, то и на Эфесский собор 431 г. Кирилл Александрийский привел целый десант разъяренных монахов, решивших дело в пользу его точки зрения, да и в самом Константинополе они чуть не штурмом брали императорский дворец.

Книга весьма на самом деле замечательная для исследования истории; другое дело, что ничего из этого древнего сборника официально не отменяется, и даже сейчас стандартные указы правящего епархиального архиерея выглядят так: «Священник такой-то, за нарушение такого-то апостольского правила / правила такого-то Вселенского собора / правила такого-то святого подлежит извержению из сана / запрету в служении на столько лет». Соответственно, формально действуют такие правила, как 11-е VI Вселенского собора («Никто из принадлежащих к священному чину, или из мирян, отнюдь не должен ясти опресноки, даваемыя иудеями, или вступать в содружество с ними, ни в болезнях призывать их, и врачества принимать от них, ни в банях купно с ними мытися. Если же кто дерзнет сие творить, то клирик да будет извержен, а мирянин да будет отлучен». Представляете? Ну, баня – ладно, есть водопровод у всех давно, а как в болезнях не призывать и «врачество» от них не принимать, когда большая часть специалистов – из них?!), или совсем милое 49-е правило св. Василия Великого: «…Раба, аще насилована господином своим, не повинна». Ахти, и на том спасибо!

Конечно, мы вовсе не утверждаем, что именно так Юстиниан хотел попасть во святые – льстецы от искусства и без того еще при жизни выложили его мозаичное изображение с нимбом в базилике Сан-Витале в Равенне. С его-то самомнением о собственном величии и непогрешимости, полагаем, он и не сомневался в получении заветного повышения. Просто лишний раз подчеркиваем высоту статуса базилевса (или базилиссы), при котором (которой) происходил Вселенский собор.

Вообще Ориген (ок. 185 – ок. 254 гг.) – одна из самых недооцененных и трагических фигур раннего христианства; платоник (в чем его конкретно обвинял Юстиниан: «Воспитанный на эллинских баснях, Ориген и Божественные Писания толковал мифологическими способами… О чем еще он рассуждал, если не об учении Платона?»; конечно, от велемудрого Платона у Оригена появилась идея цикличности истории и времени), блестящий богослов Александрийской школы, сын мученика, много перенесший, сам себя оскопивший, он написал множество глубоких толкований на Священное Писание и оказал сильное влияние на целую плеяду богословов последующего времени, среди которых – признанные святыми Отцы и Учители Церкви, например Григорий Нисский. Умер в мире с церковью, что не помешало Юстиниану решить отправить его в ад. Что же касается до его богословских «перегибов», то мы можем отослать заинтересовавшегося читателя к анафематствованиям V Вселенского собора, где написано следующее: «Когда для всех очевидны богохульства Оригена, то прилично произнести на него анафематствование так: 1) Кто говорит или думает, что души человеческие предсуществовали, что они были прежде умами и святыми силами, наслаждались полнотой Божественного созерцания, а затем обратились к худшему и чрез это охладели (αποψυγεισας) в любви к Богу, отчего и называются душами (ψυχας), и в наказание посланы в тела, тот да будет анафема. 2) Кто говорит или думает, что душа Господа прежде существовала и соединилась с Богом Словом прежде воплощения и рождения Его от Девы, да будет анафема. 3) Кто говорит или думает, что сначала во чреве Святой Девы образовалось тело Господа нашего Иисуса Христа и затем с ним соединились Бог Слово и душа, существовавшая уже прежде, да будет анафема. 4) Кто говорит или думает, что Слово Божие уподоблялось всем небесным чинам, было для херувимов херувимом, для серафимов серафимом и уподоблялось всем вообще высшим силам, да будет анафема. 5) Кто говорит или думает, что тела человеческие в воскресении восстанут шарообразными (этого у Оригена все-таки нет, прот. И. Мейендорф предполагает, что о этом писал Дидим, чьи сочинения тоже разбирали на V Вселенском соборе. – Е.С.), и не исповедует, что мы восстанем в правильном виде, да будет анафема. 6) Кто говорит, что небо, солнце, луна, звезды, воды, которые выше небес, суть существа одушевленные и некоторые – разумно-вещественные силы, да будет анафема. 7) Кто говорит или думает, что Господь Христос распнется в будущем веке за демонов, как и за людей, да будет анафема. 8) Кто говорит или думает, что могущество Бога ограничено или что Он создал столько, сколько мог обнять, да будет анафема. 9) Кто говорит или думает, что наказание демонов и нечестивых людей временно и что после некоторого времени оно будет иметь конец, или что будет после восстановление демонов и нечестивых людей, да будет анафема. 10) Анафема и Оригену, прозванному Адамантовым, изложившему это, вместе с его нечестивым, непотребным и преступным учением, и всякому, кто держится этих мыслей, или защищает их, или каким-нибудь образом когда-либо осмелится повторять их. Все эти пункты извлечены были из собственных сочинений Оригена, так что в принадлежности их Оригену не может быть никакого сомнения».

Дурной пример заразителен, и в VII в. уже Лев III Исавр будет оправдывать введение новой ереси, иконоборчества, своим хотением и соизволением, ибо он «царь и (перво)священник». Естественно, базилевсу ж одному из мирян можно было спокойно входить в алтарь. А.П. Каждан вполне справедливо пишет: «Византийская политическая доктрина трактовала базилевса как земное божество. Подражание Богу объявлялось первейшей обязанностью государя, и весь ритуал дворцовой жизни предназначен был напоминать о таинственной связи между базилевсом и небесным Царем… Император – не только верховный судья, администратор, законодатель, но и воплощенный закон. Согласно римско-византийскому праву, все, что угодно государю, приобретает силу закона. Базилевс выше закона». Поэтому такие декларативные заявления императоров, типа «достойно величия правящего, чтобы принцепс объявил себя связанным законом: до такой степени наш авторитет зависит от авторитета права. И в самом деле большее, чем власть, есть подчинение должности принцепса законам» (послание Феодосия II и Валентиниана III), являлись не чем иным, как всего лишь пустой демагогией, не могущей никого обмануть ни тогда, ни теперь, исключая современных византинистов православно-охранительского толка. А.М. Величко пишет: «Не римский сенат или народ предоставили императору право творить законы, но Бог, а потому император стоит выше закона. Это убеждение казалось на протяжении многих веков незыблемым, включая клир и священноначалие. Антиохийский патриарх и известнейший канонист Феодор Вальсамон ([на кафедре в] 1193–1199) и болгарский архиепископ Димитрий Хоматин (XIII в.) прямо утверждали, что царь не подлежит ни законам, ни правилам, т. е. стоит выше их».

https://www.vostlit.info/Texts/rus17/Victor_Tonnenensis/frametext.htm.

Ее история от возникновения христианских общин до византийского завоевания довольно подробно изложена в нашем соответствующем сочинении, посвященном взаимоотношениям Северной Африки и Рима.

Епископ Иоанн (Митропольский) насмешливо именует его «целой диссертацией».

Виктор Тонненский относит это свое сообщение к 544 году: «Император Юстиниан, подстрекаемый мошенничеством (subreptionibus) акефалов (т. е. выступающих за осуждение «трех глав». – Е.С.), изощренным образом (subtiliter) заставляет римского епископа Вигилия поспешить в царственный город [Константинополь] и под видом привлечения тех, кто отделен от общности церкви, осудить три Капитула (т. е. «главы». – Е.С.)».

Как свидетельствует епископ Виктор: «В то же время весьма известными стали 12 книг германского епископа Факунда, в которых тот самым ясным образом доказал, что три упоминаемые Капитула были осуждены вопреки предписанию (in praescriptione) католической веры и халкедонского апостольского собрания».

Пользуясь случаем, раз до этого дошел разговор, обрисуем несколькими чертами сего святого, чтоб пояснить читателю, почему его личность стала таким камнем преткновения на V Вселенском соборе. Об этом деятеле можно много чего порассказать, (да можно уже начать и с его святого дяди и предшественника Феофила, устроившего постыдное судилище над св. Иоанном Златоустом (Иоанн называл александрийских святителей «фараонами», потому что они взяли в правило передавать церковный престол «по наследству» от дядей к племянникам!), включая инспирирование в Александрии еврейских погромов и зверского убийства женщины-философа Гипатии в марте 415 г. – тогда фанатики христиане-«параволаны» под предводительством чтеца схватили ее, избили, раздели (только ли?), а потом умертвили около главной церкви Александрии – Кесариона, срезая плоть с костей заостренными раковинами, так что Константинополь даже был вынужден начать расследование против Кирилла, на участие которого в этом мерзком деле намекает историк Сократ Схоластик. Об организованных им настоящих монашеских бунтах в Константинополе и Эфесе мы уже упоминали. Позднее преемник Кирилла на Александрийской кафедре Диоскор обобрал его «богатую родню» под предлогом растраты Кириллом церковных денег. От исторических фактов нельзя отгородиться, заткнув глаза и уши и причитая о «клевете на святого», – эдак и из палача собственного народа Николая Кровавого святого сделали, полностью игнорируя историю и документы; забыли присловье философа Антисфена, учителя Диогена: «Даже если совет наимудрейших провозгласит осла конем, он же им от этого все равно не станет».

Виктор Тонненский записал в своем «Хрониконе»: «Архиепископ карфагенской церкви Репарат, [находясь] в изгнании в Евхаиде, при славном исповедании [веры] перешел к Господу за 7 дней до январских календ».

Тот же рассказ – у Ю.А. Кулаковского. Полагаем, у читателя не осталось иллюзий насчет пресловутой «Симфонии» церкви и государства, ибо таковая, выставляемая великим богословом Юстинианом как дуэт, на деле лишь появление на сцене двоих, из которых поет один, зажав другому рот и оставив только сомнительную честь периодически подлизывать себя (а та и рада, и старается вовсю). Достаточно вспомнить византийских патриархов – вполне верноподданного Анастасия, которого Константин V велел выпороть, провезти голым на осле, после чего он продолжил служить; или когда император, готовя одного сына к власти, оскоплял другого и направлял «по духовной линии», чтобы к моменту воцарения у его сына был «готовый» и верный патриарх. Тому же примером – «ручные» митрополиты Ивана Грозного после Филиппа Колычева, допетровские патриархи, исключая тушинского ставленника Филарета Романова и Никона, верноподданнейшие деятели «Ведомства Православного исповедания» (это не ирония, это подлинное наименование!) синодальной эпохи и нынешнее положение дел. А вспомнить константинопольского патриарха, который с захватом турками Константинополя стал всего лишь османским чиновником в ранге трехбунчужного паши, отвечая за суд, покорность и своевременный сбор «шерсти» со своей паствы?! С другой стороны, перед нами вереница убитых и сосланных высоких чинов церкви, осмелившихся воспротивиться государевой воле (патриарх Константин II, казненный за отстаивание иконопочитания; Фома Бекет, архиепископ Кентерберийский; митрополит Филипп Колычев). Началось все, естественно, с Константина I, звериный нрав и жестокость коего настолько общеизвестны, что не нуждаются в сокрытии, кроме как в церковно-ориентированных псевдоисторических «трудах», ничтоже сумняшеся, провозгласил себя «епископом (т. е. надзирателем) внешних дел церкви». Ни много ни мало, человек некрещеный (то, что он крестился лишь перед самой смертью, общеизвестно и признается как церковными, так и светскими учеными (впрочем, неясно, можно ль термин «ученый» отнести к тем, кто вынужден говорить и писать не истину, а то, что предустановленно церковным начальством; последним бастионом «благочестивой лжи» является упорство в отказе признать, что крестился-то Константин, судя по всему, в арианской вере, сиречь умер еретиком-с, как и «герой» нашего нынешнего рассказа Юстиниан, ударившийся перед смертью в ересь афтартодокетизма, ибо сотворил трактат о нетленности тела Христова; но разве посмеют тронуть этих святых палачей?..) Св. апостол Павел или аноним, составивший под его именем так называемые «пастырские послания» начала II в. (конкретно к Тимофею и Титу), где расписываются обязанности пресвитера, епископа и т. д. (тогда это не очень четко и различалось), удивился бы весьма, узнав, что епископом самопровозгласил себя человек некрещеный (да еще и на Бога при этом сослался), а церковь этому только и рада была. Вот Евсевий Кесарийский пишет: «Посему, угощая некогда епископов, Константин справедливо сказал, что и сам он епископ (приводим собственные его слова, произнесенные при нас): «Только вы – епископы внутренних дел церкви, а меня можно назвать поставленным от Бога епископом дел внешних». Г. Буасье в своей работе «Падение язычества» ярко и аргументировано рассуждает по поводу того, что Константин «возглавил» христианскую церковь практически «по привычке», так же, как он являлся главой язычества в качестве pontifix maximus. Что же касается христианских епископов, позволивших это, то он тонко и едко отмечает, что их ошеломили почести, дары и великолепие императорского двора, «обернувшегося» теперь к церкви, и «епископы были подкуплены с первого момента; они 10 лет противостояли всем угрозам, но не могли устоять против некоторых почестей и милостей». За подробностями отсылаем читателя к труду названного автора. Кстати, именно это явление породило знаменитый многовековой донатистский раскол в Африке, о котором мы уже не раз упоминали.

По этому поводу вспоминается сатирическое произведение послереволюционных лет, сохранившееся в одном из дел НКВД, – стихотворный «Декрет Ленина к Богу», в котором Ильич предписывает Всевышнему: «Буржуев всех изгнать из рая и в ад на угли посадить». Если кто захочет «выслушать и другую сторону» – извольте, протоиерей В. Асмус пишет: «Мы, конечно, не должны думать, что главной целью обоих осуждений было на вечные времена отправить в ад Феодора и Оригена. Цель, разумеется, состояла не в этом. Феодор Мопсуэстийский был родоначальником несторианства, и его осуждение – не только его богословия, но и личное его осуждение – имело целью вразумить несториан, уведомить их, что упорствующие в ереси подпадут тому же осуждению, что и ее родоначальник. Именно такой смысл имело и осуждение Оригена, этого виднейшего богослова очень давнего времени III века». Не попытка ль это современности просто пригладить средневековую византийскую дикость?

В другом месте перевода – «гиллитанского», когда «Хроникон» сообщает под 557 годом: «В то же время скончался и перешел к Господу игумен гиллитанского монастыря Феликс, находившийся в изгнании в Синопе».

Последнее добавление от Виктора Тонненского: «В тот же месяц и день, что и Юстиниан, умирает кабарзузитанский епископ Феодор, [находившийся] в изгнании в царственном городе; он похоронен рядом с теми исповедниками, у которых король вандалов Уннерих отрезал языки».

«В третьем часу утра из недр вод появилось вдруг какое-то другое, женоподобное существо; весь облик обличал его пол: груди, гладкое лицо, длинные волосы, частью заплетенные, частью распущенные, и сложение тела. Это женское существо сияло красотой. Волосы у этой женщины были очень черные. У этого творения было белое лицо, красивый тонкий нос, тонкие пальцы и очень красивые губы; груди у нее были полные и соски, по внешности указывая на недавнюю зрелость, немного выдавались вперед. Неведомое же чрево этой женщины хранила стихия воды, словно святую святых скрывая тайны ложа от глаз непосвященных зрителей. Эгемон и сопровождающая его стража вплоть до захода солнца услаждали свое зрение этим видением».

То есть византийцев, можно толковать и шире, как европейцев.

Как пишет М.Ф. Видясова: «Если в императорском Риме II–III вв. при перебоях с подвозом зерна из Африки каждый раз возникала напряженность, то и в VII в. угроза лишить хлебных поставок Константинополь являлась важнейшим козырем в руках карфагенских экзархов в их политических интригах против центральной власти».

В Киренаикский Пентаполис входили города Кирена, Аполлония, Арсиноя, Береника и Птолемаида.

Гадрумет.

Цейлон (Шри-Ланка).

Сокотра.

Общее название нескольких племен, обитавших в Ливийской пустыне.

Также обитатели Ливийской пустыни, вероятно, крито-микенского происхождения (о них подробнее см.: Е.В. Старшов. «Противостояние Карфагена греческому миру»). Об их участии в восстании против византийцев во время второй кампании Иоанна Троглиты рассказывал Корипп, см. ранее.

https://www.vostlit.info/Texts/rus12/Ioann_Biklar/text.phtml?id=168.

Данные Агафия Миринейского, неплохого продолжателя Прокопия; жаль, труд свой он не успел завершить и об Африке не писал – разве что об одном прохиндее-африканце, вполне типичном для Византии (и не только): «В его (Юстина, сына Германа, двоюродного брата Юстиниана, не путаем его с племянником Юстинианом Юстином, ставшим императором. – Е.С.) свите был некто, Иоанн по имени, африканец по происхождению, вначале человек незаметный и бедный, так что ради получения средств к жизни должен был даже служить за плату, сопровождать оруженосцев и переносить тяготы положения слуги, но немного спустя он достиг большого богатства и стал заносчивым. Изобретая разные махинации, имея успех в разных выдумках, он стал известен незадолго до этого Юстину, – этот наихудший коварнейший человек, который ради выгоды не отказывался ни от какого позорного и бесчестного предприятия. Теперь он просил у полководца определенную сумму денег, обещая по получении ее предоставить и ему самому, давшему эти деньги, в какое угодно время предметы продовольствия на выгодных условиях, затем всем его наличным слугам, рабам, свите, переводчикам, оруженосцам – снабдить их всех необходимым продовольствием. Он обещал, сделав это, не только сохранить все деньги и возвратить столько же, сколько взял как взятые взаймы, но и прибавить известную сумму в качестве процентов. И, конечно, это казалось многим пустой похвальбой, граничащей с загадкой. Юстин же, которому подобало бы возмутиться этими нелепыми предложениями африканца, так как он должен был понимать, что тот не сможет выполнить обещаний, не делая несправедливостей и насилий, не погубив разными противозаконными сделками всех, с кем ему придется иметь дело, все же принял предложение, выдал деньги и позволил ему делать что хочет для выполнения этих условий. Тогда Иоанн, объезжая римские деревни, какие были на дороге, созывал жителей там, где не хватало быков, и заявлял, что войско нуждается в них. Показывая двадцать талантов, он говорил: «На эту сумму вам нужно доставить быков, отнюдь не на меньшую. Получите их, а мне как можно скорее доставьте быков». Они же просили его об освобождении от этого и клялись, что имеющихся у них быков не хватает даже для обработки собственных полей. Однако этот негодяй сурово отказывал им в этом и угрожал строгими карами, если у полководца не будет возможности купить необходимые средства передвижения, и, притворно негодуя, он так представлял дело, что те, продав самое ценное свое имущество и собрав столько денег, сколько могли, откупались от требований этого негодяя. Убравшись отсюда и появившись там, где даже не слышали названия верблюдов и мулов, он кричал, что прибыл для их покупки, и, пользуясь тем же способом, предъявлял деньги и уходил, получив отступное. Так, обходя повсеместно и ища того, чего не было, ничего не продав, ничего не купив, не заключив никакой сделки, он собирал деньги и взыскивал с тех, кому ничего не давал взамен, и благодаря этому очень скоро основная сумма налогового бремени удваивалась у налогоплательщиков. Когда он явился в страну колхов, он и там проделал то же самое. Сверх того, добыв, не знаю каким способом, грузовые суда, собрав всевозможными насилиями местные продукты, скупив многое за бесценок, он отправил все это и распродал в других местах. Естественно, что войско нуждалось в самом необходимом, так что даже зелень покупалась. Этот же преступный спекулянт и перекупщик получил громадные прибыли. Из этих прибылей он возвратил с процентами Юстину взятые у него деньги и доставил ему в то же время продовольствие. Юстин, хотя и знал, что делалось, обращал мало внимания на плач и слезы ограбленных людей, несмотря на то что они постоянно приходили к нему, бросались к его ногам и заклинали избавить их от вымогательств. Так недостойным образом извлекал он выгоды из несправедливости и радовался этому, пользовался непокупным продовольствием и притом делал более увесистым свой кошелек».

О маккуритах епископ Иоанн пишет в сообщениях за 569 г. («народ маккуритов в те времена принимает веру Христову») и за 573 г. («послы народа маккуритов приходят в Константинополь, принеся в качестве дара государю Юстину слоновьи бивни и жирафа, и заключают с римлянами дружбу»).

Подробнее см. первую часть нашей «африканской трилогии» – «Противостояние Карфагена греческому миру».

«Феодор, префект Африки, был убит маврами».

«Феоктист, магистр милитум провинции Африка, потерпев поражение в битве, был убит маврами».

«Амабилис, магистр милитум Африки, убит маврами».

В этой неопределенности несколько виноват сам Феофилакт: он отвлекся от своего рассказа о событиях 599 г., чтобы упомянуть о смерти патриарха Иоанна Постника, каковое отступление он начал словами «За 4 года до этого…» Так ученые и не могут прийти к согласию, относится ли рассказ о победе Геннадия к литературному отступлению (595 г.) или же является продолжением основного рассказа (599 г.).

Эти давние дела имеют непосредственные связи и с историей России: после неудачного восстания против арабов в 772 г. одна из младших ветвей Багратидов – Багратионы – переселилась в Грузию, где достигла власти в 780-е гг.; ее представителями была знаменитая царица Тамара Великая (1166–1213 гг., правила с 1184 г.), бывшая первым браком замужем за сыном великого князя Андрея Боголюбского Юрием, и, как уже наверняка догадался читатель, ученик и друг А.В. Суворова, великий русский полководец князь Петр Иванович Багратион (1765–1812 гг.).

Так французский ученый называет то, что ученые русские именуют в этом случае православием, о чем мы уже делали соответствующее предуведомление.

Симония – продажа церковной должности за деньги, называется так по имени Симона-волхва, о котором рассказывается в «Деяниях апостолов», как он пытался за деньги купить у апостолов дар Духа Святого, чтоб потом так же за деньги распространять его далее. Один из самых распространенных пороков духовенства, доселе неизживный, хотя церковный закон по отношению к нему суров (см. 29 Правило св. апостолов: «Аще кто, епископ, или пресвитер, или диакон, деньгами сие достоинство получит, да будет извержен и он, и поставивший, и от общения совсем да отсечется яко Симон волхв Петром», о том же – 2-е правило IV Вселенского собора, 22-е VI, 5 и 19-е VII и др.).

«Меня уже известили о свирепствующей в Африке чуме. Но поелику и Италия не свободна от подобного бедствия, то я вдвойне страдаю. Сердце мое упало бы среди такого множества зол и бедствий от безотрадной горести, если бы Божественный глас не ободрял меня. Давно уже Евангелие возвестило верующим, что пред концом мира будут язвы, войны и прочие страшные бедствия (Мф. 24, Лк. 21). Посему, претерпевая уже известные бедствия, мы не должны слишком огорчаться. Притом сколько есть бедствий, от коих избавляет одна смерть? Часто самая жизнь составляет мучение. Посему Давид, когда ему было предложено избрать одно из бедствий, избрал смерть (2 Цар. 24). Посему во всех несчастных обстоятельствах мы должны благодарить Творца. Уповая на Его милосердие, все благодушно переносить, потому что наши страдания ничтожны в сравнении с нашими грехами; и так как, претерпевая временные страдания, мы не лишаемся утешения вечной жизни, то, видя в сих знамениях приближение Судии, должны приготовлять отчет, какой нам должно дать; а для сего ревновать о добрых делах и каяться в грехах, дабы таким образом казни сии, по благодати Его, послужили нам в очищение, а не в начало осуждения нашего. Но поелику природа наша так немощна, что, испытывая бедствия, мы не можем не скорбеть, то ты, любезный брат, должен утешать скорбящих. А для сего должен объяснить им те постоянные блага, кои обещаны, дабы, крепившись несомненной надеждой, они не скорбели об утрате временных благ, в уповании будущей награды. Должен удерживать их от худых дел, объясняя им награды за добрые дела и наказания за худые, дабы сим не расположенные к добру, по крайней мере убоявшись бедствий, удержались от дел, достойных наказания. Но поелику многие, быв вразумляемы наказаниями, не престают делать дела, достойные наказания, чрез что возбуждают Господа на больший гнев и до такого доходят безумия, что не хотят оставить злые дела и желают, чтобы Бог не наказывал за грехи, то будем, любезный брат, вместе молить милосердного Бога, чтобы Он помог нам обстоятельно наставить народ, а сердце народа расположил к исполнению наших наставлений, дабы, сохраняя страх к Нему, мы удостоились и от наступающих бедствий освободиться, и достигнуть небесных радостей, при руководстве Его благодати, без коей мы ничего не можем сделать».

«Велика, возлюбленный брат, добродетель – любовь! По явлении небесной благодати она, преклонив божественное к земному и умирив самого человека, борющегося с обольщениями плоти, столь глубоко вкоренилась в сердцах человеческих, что высокое преклонила, низкое возвысила, враждебное примирила, жестокое укротила, противное согласила, поврежденное исправила и, соединив сердца людей, разделенных толикими морями, землями и различными климатами, связала их своими нежными узами. Но может ли слабый человеческий язык когда-либо достаточно восхвалить все действия любви? Совершенная похвала ее на небе, а на земле должно более показывать ее плоды, нежели говорить о ней, дабы, не могши выразить ее словами, мы могли по крайней мере проявить ее в нашем сострадании. Посему хотя мы и не восхваляем ее нашими устами, однако же должны еще стараться исполнить ее повеления. Хотя мы и разделены пространством и далеко отстоим друг от друга, но, несмотря на то, я люблю тебя от всего сердца, точно так же, как ты должен любить не только меня, но и братию, и чад. И может ли быть иначе, если совершенство состоит не столько в любви к своим братьям и чадам, сколько в любви ко врагам? На нас, возлюбленный брат, лежат еще обязанности Пастыря. Будем же не только наших братьев любить, но и с самыми врагами нашими соединимся узами любви. Будем сохранять мир и святость, без которой никто не узрит Господа. Будем упражняться в добрых делах; обогатим себя добродетелями; пусть соединится в душе нашей здравый ум с великими делами. Таким образом мы будем ходить пред лицом Бога и всего Израиля. Покажем пример врученному нам стаду, да видят добрые дела наши, и прославят Отца нашего, Иже на небесех (Мф. 5:16). Да будет на языке нашем слово, а в душе – огнь ревности, чтобы мы поистине принадлежали к числу тех, о которых говорится: и явишася им разделени языцы, яко огненни: седе же на едином коемждо их (Деян. 2:3). Ибо на каждом из нас действительно воссядят огненные языки, если мы в увещаниях любить братию и чад пламенеем огнем Духа Святого. Будем, пока есть возможность, возделывать вверенное нам поле Господне; будем, доколе есть время, сеять семена в страхе, не преставая творить добрые дела: в свое время мы непременно пожнем с радостью, причислим себя к тем, о которых говорит Псалмопевец: ходящии хождаху и плакахуся метающе семена своя, и которых, призывая к собранию плодов жатвы, прибавляет: грядуще же приидут радостию вземлюще рукояти своя. (Пс. 125:6). Будем неусыпно бодрствовать и, оставив земное, прилепимся к небесному, забыв задняя, будем усердно простираться в предняя. Ум наш да не кружится в мирском разнообразии, но да стремится к одному и достигает той цели, которую прекрасно описывает Давид, говоря: едино просих от Господа, то взыщу, еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего (Пс. 26:4). Сею-то любовью пусть воспламеняются сердца добрых Пастырей; к ней пусть прилепится вся душа наша. Пока мы еще на земле, пусть катящиеся градом слезы оплодотворяют сокрушенное сердце. Ибо мы, возлюбленный брат, тогда только возвышаемся в любви к ближним нашим, когда любим Бога всем сердцем, всею душою и помышлением, и всеми силами. Временные гостиницы, устроенные тобой, принимаю с истинной любовью, хотя не имею в них нужды. Благодарю тебя за нелицемерную любовь твою, и за то постоянство, с каким ты управляешь вверенным тебе стадом Христовым. Мне весьма приятно видеть, как все помышления Пастыря основываются на истинной любви».

О донатизме и борьбе с ним нами было подробно рассказано в работе, посвященной истории взаимоотношений Рима и Северной Африки.

Что интересно, так это то, что новому экзарху папа Григорий уже, скорее всего, не пишет; конечно, сделать однозначный вывод мы не можем, поскольку англичане и американцы в конце XIX в. перевели и опубликовали не все вообще письма Григория, но лишь большую их часть; кроме того, какие-то послания могли и не сохраниться. Однако, вероятнее всего, Ираклий все же поставил себя в иные отношения с папским престолом, нежели Геннадий; в нашем распоряжении – пять посланий к Геннадию и ни одного – к Ираклию, хотя экзарх начал править в конце VI в., а папа дожил до 604 г.; кроме того, папе ничто не мешало в это же время писать Фоке и его супруге Леонтии.

Павел Диакон пишет в своей «Истории лангобардов»: «И вот, Фока… после убийства Маврикия и его сыновей присвоил себе Римское государство и правил в течение восьми лет. По просьбе Папы Бонифация он постановил, что Римская апостольская церковь должна быть главой всех церквей, так как Константинопольская церковь до этого называлась первой. По желанию другого Папы Бонифация он приказал из храма, называемого Пантеоном, вынести кучу идолов и сделать из него церковь Святой Девы Марии и всех мучеников, чтобы там, где раньше свершалась служба в честь не всех богов, а всех демонов, началась служба в честь всех святых». Чтоб храм действительно получился «всех святых», для его освящения свезли со всех римских катакомб кости мучеников, поместившиеся на 28 телегах!

Интересно примечание к этому факту Ю.А. Кулаковского: «Тот же самый Смарагд увековечил память Фоки в Африке постановкой его статуи в Карфагене. Уцелела лишь надпись, см. Corp. Insc. Latin. VIII, 10529. Так как власть Смарагда не простиралась на Африку, где пост экзарха занимал Ираклий, отец будущего императора, то самый факт постановки в Карфагене статуи Фоки от имени Смарагда является загадочным и труднообъяснимым». Факт, что Смарагд был весьма благодарен Фоке, неоспорим, ведь Смарагд в 584–589 гг. был первым равеннским экзархом (ну, или одним из первых, у историков согласья нет), и именно с его именем связаны первые успехи византийцев в борьбе с лангобардами. Политическо-церковные склоки привели к тому, что он лишился своего места, но вот вновь обрел его. Правда, с падением Фоки он тоже не удержался и был смещен – вторично и уже навсегда.

Первая дата получается из сообщения Феофана о просьбе Приска, его мы приведем ниже, ибо тогда уже был перебой с поставкой хлеба из Африки; с другой стороны, надо помнить, что хронология Феофана страдает неточностью, и поправка на 7 лет по-прежнему в силе, поэтому можно было бы принять вторую дату, указанную Ю.А. Кулаковским, – это логичнее, лишний год важен, тогда бы Фока, может, успел бы разобраться и с Ираклием. К сожалению, Кулаковский игнорирует сообщение Феофана о прекращении хлебных поставок, намертво «привязанное» к посланию Приска, и, относя их к 608 году, само послание относит все же к 607-му.

Хоть Себеос и пишет так, что можно понять его слова об одновременном восстании Ираклия вместе с Нарсесом (см. далее), это, конечно, не так, просто, видимо, следует рассматривать слова армянского историка как констатацию факта: «Тогда, восстав, отложился от Фоки полководец Иракл со своим войском, который находился в странах Александрии, и силой отнял Египет (у Фоки). А в Сирийской стране, в Месопотамии, восстал полководец Нерсес и со своим войском вошел в Урху и силой завладел ею».

По Ю.А. Кулаковскому; Феофан называет Феодора, префекта Востока, Элпидия, патриция Романа, Цица, советника Феодосия, Андрея Скомвра, бумагохранителя Давида, патриция Германа, ранее постриженного в монахи, и его дочь. В другом примечании мы вернемся к этому вопросу.

В развитие этой путаницы приведем слова Ю.А. Кулаковского: «Хотя прасины во время этого бунта стояли, по сведениям, сохраненным Феофаном, на стороне Фоки и тем содействовали его успеху, но в одном новооткрытом источнике, Doctrina Jacobi nuper baptizati, принадлежащем современнику, дело выставляется так, что виновниками пожара были прасины, которые подверглись затем жестоким преследованиям, причем их противники давали им кличку “поджигателей” и “манихеев”. Автор был в ту пору молодым человеком и, прикидываясь венетом, чинил из ненависти к христианам всякие беды прасинам». Так что вовсе не исключено, что речь идет вообще не только об одном и том же бунте, а может, и единственном; информация слишком противоречивая, чтобы сделать какой-то вывод и твердо верить в его непогрешимость. Кулаковский этот бунт приурочивает к первому заговору вдовы Маврикия.

Феофан рассказывает: «Фока, тиран, выдал дочь свою Доменцию за Приска, патриция и начальника телохранителей, и после брака приказал дать конские игры при дворце Марины. Начальники двух партий между статуями царскими на четырех колоннах выставили увенчанные лаврами статуи Приска и Доменции. Царь прогневался за то и, призвавши их, именно Феофана и Памфила, обнажил, наклонил к земле по самый рот и приказал отрубить им головы. Но прежде сей казни спрашивал у них через прокуратора, с чьего позволения они это сделали? Те отвечали, что шашечные игроки (возничие?. – Е.С.) обыкновенно так делают. Между тем народ и чернь кричали: «Многая лета человеколюбивому владыке». У игроков спросили: «Для чего они это сделали?» Они отвечали: «Поскольку Приск и Доменция называются царскими детьми, то мы и сделали это сами собою». Приск, объятый страхом, испугался царского гнева. Поскольку народ требовал помилования им, то царь Фока простил их. Но Приск, питая к нему ненависть, уже не искренно обращался с ним» (нами внесена небольшая археографическая правка в цитируемый текст, очень уж перевод древний).

Также встречается не Приск, а Крисп.

Имеется в виду Григорий, брат экзарха.

В оригинале довольно старого перевода – «графом», так что пришлось, конечно, термин заменить.

Многие горожане, напуганные сначала кровопролитием между иудеями и христианами, а потом действиями усмирителей, бежали в Персию.

Анализируя сообщения Феофана и находя повторы имен, Ю.А. Кулаковский «заподозрил» его в том, что он один заговор разделил на два, поместив на разные годы – 5-й и 7-й – правления Фоки. В общем, ясности здесь не больше, чем с бунтами на ипподроме. Наш ученый полагает, что Фока, прознав о бунте Ираклия, начал выискивать его связь со столичными заговорщиками, однако Приск сумел сохранить тайну.

Сложно сказать, идентичен ли этот Леонтий с одним из полководцев Фоки, доказавшим ему свою верность во время первого заговора, – Феофан пишет, что, когда Хосров разбил византийцев, «Фока при сем известии рассвирепел на Леонтия и в железных оковах постыдно привел его в Византию». Если так, то, конечно, он имел право обижаться на базилевса, как и отставленный Маврикиев августал Феодор.

Смешно читать опус Сьюзен Рэйвен «Rome in Africa», где она пишет, что именно задержание и оскорбление этих женщин Фокой подстрекнуло Ираклия к восстанию. Да, когда феминистки перепишут историю, возьмутся за Священное Писание. Уже такой анекдот ходит: когда был сотворен Адам и еще лежал без сознания, Божество сказало Еве: «Вот тебе друг и помощник. Правда, он вышел грубоват, глуповат и чванлив, поэтому давай-ка скажем ему, что это он сотворен первым. Пусть это будет секретом между нами, женщинами…»

Столпничество – один из интересных и самобытных видов отшельничества в Сирии и Египте, когда монах забирался на каменный столп и годами пребывал там, изнуряя себя различными «подвигами» изнурения плоти, лишь изредка получая «с земли» минимум пропитания. Кто-то пребывал в молчании, кто-то, достигнув определенной степени «совершенства», начинал со столпа поучать народ. С проходящими годами столп мог повышаться или меняться на более высокий. Наиболее известен Симеон Столпник, хотя столпников было порой невероятное количество.

Об этом пишет Феофан, рассказ которого вообще короток: «В Константинополе вступил он в пристань Софии. Началось сражение, и он Божьею милостью победил тирана Фоку, которого схватили тотчас народные партии, убили и сожгли в Вое».

По Г. Ласкину, Воноз после поражения войск Фоки бежал, поджег дворец, оттуда прибыл в Мауру, к гавани Юлиана, где и бросился в воду, получил ранение и утонул.

По Г. Ласкину, Фотий захватил Фоку во дворце.

По хронисту Никифору – «συ μάλλον κάλλιον διοικέίν μέλλεις».

Оговоримся сразу, что это – только предположение, принятое большинством ученых. Против него можно выдвинуть два факта: позже Никита упоминается как префект Египта – выходит, административно он управлял обеими областями, и Египтом, и экзархатом? Не очень вероятно, особенно если учесть полное отсутствие информации по поводу такой «унии»; еще Шарль Диль в своем труде «L'Afrique byzantine» упоминает некоего Кесария, который в 615 г. состоял в переписке с королем вестготов Сисебутом; не настаивая на том, что этот Кесарий занимал должность экзарха, французский ученый, однако, отмечает, что вести подобную переписку с вестготским королем по рангу и должности, а также наверняка в связи с владениями экзархата на Иберийском полуострове, должен был только экзарх. В этом случае «теория престолонаследия» в Африканском экзархате не выдерживает критики, но, повторим, она как бы общепринята, да и доказательств против нее маловато, поэтому мы не отвергаем ее, однако и не обговорить все это тоже было нельзя.

Впрочем, Г. Ласкин толкует этот факт иначе: «Быть может, это было сделано потому, что Хозрой мог не признавать Ираклия законным государем, или чтобы не возбудить спора о первенстве по титулу. До сих пор (1889 г. – Е.С.) со времени Екатерины I делается это при сношениях России с Китаем».

Феофан рассказывает: «Авары вторглись войною во Фракию, и Ираклий посылал к ним просить мира. Хаган согласился. Царь вышел к нему навстречу за великую стену со всею царскою свитою со многими и великими дарами, взявши с него честное слово, для заключения между собою мирных условий. Но этот варвар, нарушив и условия и клятву, вдруг с яростью устремился на царя, который, устрашившись столь неожиданного нападения, бегом возвратился в город. Варвар, овладевши царскими сокровищами и из свиты кого мог захватив, возвратился назад и многие места опустошил, сверх чаянья обманувши всех надеждою на мир». Разные летописцы по-разному и датируют это происшествие – 619 г., 623 г., однако учеными установлено, что дело было, скорее всего, в 617 г.

В основном, воинственностью отличалось потомство Ираклия: его внук Констант II, чуть не погибший в морской битве у Ликии и гроза Италии, правнук Константин IV Погонат, разбитый болгарами, праправнук Юстиниан II; из других династий – Лев III Исавр, Константин V Копроним, Никифор I, убитый болгарами, Василий I Македонянин, Никифор II Фока, Иоанн Цимисхий, воевавший с нашим князем Святославом, знаменитый Василий II Болгаробойца, Роман IV Диоген, Мануил I… А к Константину XI война пришла сама.

Мы постараемся особо не углубляться в «географию» – не потому, что не в силах распутать клубок передвижения Ираклия (а спор по поводу его маршрута идет давний и неразрешимый), но потому, что, повторим, это уводит нас от краткости изложения. Этот отрезок пути изложен по Г. Ласкину; Норвич его поддерживает, добавляя, что Ираклий прибыл в киликийские Пилы через Родос; Кулаковский пишет, что все ошибаются, и видит Пилы не в Киликии, а около Никомидии, что, в принципе, здраво, тогда Ираклию не надо было бы так петлять, как его заставляют историки.

Не менее часто, однако, упоминается и 629 г.

Английский текст вместе с факсимиле послания размещен на: https://en.wikipedia.org/wiki/Muhammad%27s_letters_to_the_heads_of_state. В более сжатом виде оно приведено в классической биографии Мухаммеда авторства ибн Исхака, откуда нами кратко изложен и весь легендарный рассказ об Ираклии и исламе. Известный персидский ученый-исламист Абдольхосейн Зарринкуб этому рассказу, однако же, полностью доверяет.

Так мусульмане называют христиан и иудеев.

Тоже известная исламская формула, намекающая на христианскую Троицу, – «не придавать Богу товарищей».

Копты его не любили, и о нем остались некоторые арабские рассказы, в которых он фигурирует как Мукаукис (только в работе А. Зарринкуба «Заря Ислама» удалось отыскать, что же это значит: оказывается, это прозвище – «Кавказец»; Кир же был родом оттуда и ранее епископствовал в Колхиде, как мы указали). Вот один из них от Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакама: «Как нам рассказал 'Абдаллах б. Салих [со слов] ал-Лайса б. Са'да: [На месте] озера Александрии был виноградник жены ал-Мукаукиса. Она получала с его жителей харадж вином согласно возложенному на них. У нее собралось много вина, так что ей стало трудно от этого, и она сказала: “Мне не нужно вино. Давайте мне динары”. Они ответили: “У нас нет”. Она пустила воду на их [земли] и затопила это место. И стало озеро, в котором ловили рыбу, пока Аббасиды не отвели воду. Они укрепили дамбы и засеяли это место». Тот же автор рассказывает о послании Мухаммеда Киру в том же ключе, что и ибн Исхак в случае с Ираклием: Кир в принципе склонился признать истину ислама, но посетовал, что копты за ним не последуют, и послал пророку дорогую одежду, серого осла Йафура, серого мула Дулдула, меду, денег, евнуха и двух невольниц из Хафна – Марию (Марийу), родившую Мухаммеду сына Ибрагима, умершего во младенчестве (16 месяцев), и ее сестру Сирин.

Тем, кого интересует подробнее соотношение соавторства и хитрая непоследовательность «Эктесиса», предлагаем цитату из труда Г. Ласкина: «Видя, что споры принимают опасный характер, Сергий задумал пугнуть своих врагов. В 638 году он убедил Ираклия издать эдикт, так называемый «Эктесис тыс пистэос», в котором императору принадлежала только одна подпись. Эдикт начинался изложением веры в Св. Троицу; далее говорилось о воплощении и о двух естествах в Иисусе Христе, причем объяснялось, что при этом он был един. «Мы приписываем все действия, – говорилось в эдикте, – Божеские и человеческие Иисуса Христа воплощенному Слову и никаким образом не позволяем говорить или учить об одном или двух действиях… но скорее, следуя учению Вселенских соборов, мы говорим, что один Иисус Христос, который делает Божеские и человеческие дела, и что те и другие действия исходят от одного воплощенного Слова нераздельного и неслиянного». Далее открытые выражения «одно действие» и «два действия» осуждались как неразумные крайности. Заключение далеко не вытекало из всего вышеизложенного: «Вот почему, – гласило оно, – следуя во всем Святым Отцам, мы исповедуем в Иисусе Христе только одну волю… и полагаем, что тело, одушевленное разумною душою, ничего не делало отдельного, а тем менее противного разуму Слова, которое было с ним соединено по ипостаси». Легко заметить, что этот эдикт есть как бы совокупный труд патриарха Сергия и папы Гонория. Сергий при всей своей сирийской хитрости не мог сам замаскировать своей ереси, а в открытом виде не смел ее выставлять. Но папа устранил это неудобство: он придумал софизм, за который Сергий и ухватился. Только этот оборот речи помог ему связать совершенно несходные части “Эктесиса”: православное изложение и монофизитский из него вывод».

На это обращает внимание не только советский историк, но и царский, Г. Ласкин, подрывая при этом, однако, веру в патриарха Сергия, как человека государственного мышления: «Богатая добыча, подобная когда-то доставшейся римлянам при завоевании Македонской монархии, могла поправить финансы империи. Ираклий отослал всю ее (деньги, золото, серебро, драгоценные камни) в столицу. Но еретический патриарх Сергий не был патриотом. Пользуясь отсутствием императора, он захватил в свою пользу все эти богатства. Не будь этого, империя могла бы в силах выйти победительницей и из новых опасностей. Неудачи были естественным прямым следствием этого поступка патриарха». Изящно, однако, Ласкин перевел стрелку с алчности церкви на алчность еретического патриарха. «Который час, ваше святейшество?»

То же сочинение приписывает такие слова Ганнибалу: «Я лучше желал бы воевать со стадом львов под предводительством оленя, нежели со стадом оленей под предводительством льва».

Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам приводит в своем сочинении «Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса» довольно много хадисов пророка Мухаммеда о грядущем завоевании Египта и наставления о хорошем отношении к коптам – например: «Когда вы завоюете Египет, то примите заповедь быть добрыми с коптами, потому что им [принадлежит право] на защиту и родство…» Он постоянно говорил, что мать Исма'ила, сына Ибрахима, – да будет мир над ними обоими! – из коптов… «Вы будете жить армиями. Лучшая из ваших армий – армия Запада. Побойтесь же Аллаха в отношении коптов. Не поедайте их, как овощи… Примите завет быть добрыми к коптам, потому что они принесут вам пользу щедрой помощью в битве с вашими врагами… Аллах, Аллах с коптами Египта. Поистине, вы узнаете их, они будут для вас орудием и помощью на пути Аллаха». Тот же автор пишет: «Рассказал нам 'Усман б. Салих: нам сообщил Марван ал-Кассас. Он сказал: Из пророков – да будет над ними благословение Аллаха! – породнились с коптами трое: Ибрахим, друг божий, – да будет над ним мир! – имел наложницей Агарь; Йусуф – да благословит его Аллах и да приветствует! – был женат на дочери владетеля 'Айн Шамса; посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует! – имел наложницей Марию». И действительно, заключив с арабами мир ценою подчинения и уплаты двух динаров в год с каждого взрослого мужчины (от дани освобождались монахи, старики, дети и женщины, и арабы получили тогда денег от 6–8 миллионов египетских мужчин), копты «привели в порядок для арабов дороги и устроили для них мосты и рынки. Копты стали их помощниками из-за их стремления воевать с румийцами… (и помогали им) в том, в чем они нуждались из еды и скота». Согласно договору арабы обязались не делать надбавки на установленное налогообложение в 2 динара, не выгонять коптов из их жилищ, не отбирать их землю и женщин, защищать от врагов. Но оставались и верные византийцам копты: «'Амр отнял сокровища у одного из коптов Египта, потому что он установил, что тот сообщил румийцам о слабостях мусульман и написал им об этом. 'Амр забрал у него пятьдесят с лишком ирдаббов динаров». С другой стороны – «Когда 'Амр б. ал-'Ас упрочил власть, он назначил румийцев сборщиками налогов у коптов».

Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам сообщает: «В Александрии у коптов был епископ по имени Бинйамин. Когда он узнал о приходе 'Амра б. ал-'Аса в Египет, то написал коптам, извещая их, что у румийцев [больше] нет власти и что царство их кончилось, и приказывал коптам хорошо встречать 'Амра».

Считается, что именно Ираклий ввел в Византии эту отвратительную практику – ринокопию, т. е. отрезание носа. Она очень интересно вошла в сочетание с византийским представлением о базилевсе как своего рода священном представителе Бога: он не мог быть калекой, поэтому отрезание носа и/или оскопление как бы «гарантировали» от того, что подвернутый таким увечьям сможет занять трон. Первыми это пришлось испытать младшим детям самого Ираклия; потом его правнук Константин IV Погонат отсек носы своим братьям-соправителям, устранив их таким образом от кормила власти. Сын его Юстиниан II, будучи свергнут с престола, тоже лишился носа, как и его преемник Леонтий; однако тот же Юстиниан, вернув трон, прекрасно тем самым доказал византийскому обществу, что, оказывается, можно править и без носа, заменив его отсутствие золотым протезом, и так и остался в истории под прозвищем Ринотмет, т. е. Безносый. С той поры претендентов и бывших базилевсов стали оставлять с носами (в обоих смыслах), а вот кастрация применялась еще долго.

Интересно, что арабские источники (по крайней мере, Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам, который творил свое сочинение не на пустом месте) не приписывают Ираклию такую апатию, но, напротив, – что смерть застала его в разгар приготовлений к выручке Александрии. Поскольку это в целом противоречит основному нашему изложению, мы поместили этот фрагмент текста в примечании, игнорировать его вовсе мы тоже не вправе: «(Вот) рассказ Йахйа б. Аййуба и Халида б. Хумайда: Посланцы царя румийцев приезжали в Александрию на кораблях с подкреплением. Царь румийцев неоднократно говорил: “Если арабы захватят Александрию, это будет концом царства румийцев и его гибелью, потому что у румийцев нет церквей больших, чем церкви Александрии”. [Главный] праздник румийцев происходил в Александрии, когда арабы овладели Сирией. Царь сказал: “Если они возьмут над нами верх в Александрии, то погибнет ар-Рум и окончится его власть!” Он приказал готовить и устраивать его отъезд в Александрию, чтобы лично заняться сражением там, придавая [городу] большое значение. Он приказал, чтобы никто из румийцев не отставал от него, и сказал: “Не будет существовать ар-Рум после [падения] Александрии!” Когда он закончил приготовления, Аллах поверг его и поразил смертью, и мусульмане избавились от заботы из-за него. Его смерть произошла в 19 г. [640 г.]. Его смертью Аллах подорвал храбрость румийцев, и многочисленное войско, которое направлялось в Александрию, вернулось назад».

Ю.А. Кулаковский считает, что тогда экзархом был некто Георгий (как и Шервуд); другие считают, что Георгий был эпархом при экзархе Григории (например, Ш. Диль, хотя Гефеле советует здесь быть осторожным); третьи (Пайц, Вальх) полагают, что это – одно и то же лицо, и в этом случае правление Григория датируется 629–647 гг. Исходя из того, что мнение нашего историка оказывается в явном меньшинстве, мы поостереглись помещать «экзарха Георгия» в список африканских экзархов (см. Приложение 2), считая его все-таки эпархом.

Известный русский религиозный философ Л.П. Карсавин пишет, что св. Максим – «один из величайших, но забытых метафизиков православия».

Феофан пишет: «Пирр, пришедши в Африку, свиделся с святейшим отцом Максимом, уважаемым по монашеским подвигам, и с другими божественными мужами-иерархами, которые, обличивши его и убедивши, послали в Рим к папе Феодору; он представил папе книгу своего православия и был им принят. Выехавши из Рима, в Равенне яко пес обратился к блевотине своей. Узнавши о том, папа Феодор, созвал восполнение церкви и при гробе первого Апостола Петра попросил божественную чашу и, от животворящей крови Христовой впустивши каплю в чернило, собственною рукою написал низложение Пирра и его единомышленников. Когда по смерти Павла Пирр прибыл в Константинополь, то дерзкие иноверцы возвели его опять на престол константинопольский».

Как сжато рассказывает Феофан: «Между тем Максим из Африки прибыл в Рим, возжег папу Мартина божественною ревностью, и они, собравши собор изо ста пятидесяти епископов, предали анафеме Сергия, Пирра, Кира и Павла; а две воли и две силы Христа, Бога нашего объяснили, утвердили в девятый год царствования Константа, внука Ираклиева, индиктиона 8-го, который, узнавши о сем, с великим гневом призвавши святого Мартина и Максима в Константинополь, мучил их и послал в изгнание в страны Херсонеса».

Подробнее об этом рассказано в нашей работе «Равенна: забытая столица эпохи “Темных веков”». М.: «Вече», 2021.

По А.П. Лебедеву; по Кулаковскому же – Павел. Беда в том, что они оба в близкое время были при смерти, ибо второе правление Пирра длилось не более года, а хронология VII в., как всегда, постоянно люфтует в пределах как раз года. Это касается и возвращения Св. Креста в Иерусалим, и Латеранского собора папы Мартина.

Вот фрагмент: «Хлеб здесь… больше известен только по имени… Я удивлялся и удивляюсь безучастию моих друзей и родственников; они совершенно забыли о моем несчастии; кажется, не хотят даже знать, существую еще я на свете или нет. Хотя церковь Римская и не имеет денег, но она богата, по благости Божией, хлебом, вином и всем нужным для жизни… На людей напал страх, так что они чуждаются даже исполнения заповедей Божиих, страх, где не должно быть никакого страха».

Папе Мартину тоже шили дело политическое – поддержку мятежа равеннского экзарха Олибрия, что, кстати, было правдой.

Интересно, что Ш.-А. Жюльен открыто обвиняет в подстрекательстве к восстанию Максима Исповедника, в очередной раз, правда, промахиваясь с датой, что ему постоянно свойственно, да и священнического сана Максим так и не принял: «Когда в 645 году на престол взошел Констант II, подозревавшийся в монофелитстве, священник Максим без особого труда поднял восстание в пользу Григория, метившего на императорский трон. Восстание было поддержано большинством населения и берберскими племенами, всегда готовыми выступить против центральной власти. А пока африканцы безудержно предавались разногласиям и давали полную волю своей инстинктивной ненависти к властям, арабы готовились напасть на “далекий и обманчивый Магриб”. И хотя Максим тогда уже находился в Риме, потом, на судебном процессе над ним, как мы только что указали в основном тексте, ему было предъявлено такое обвинение. Предъявить – конечно, не значит доказать, однако это не лишено вероятия, тем паче если провести аналогию с поддержкой папой Мартином Исповедником мятежа равеннского экзарха Олибрия.

Хадис – высказывание пророка Мухаммеда, передаваемое из поколения в поколение авторитетными деятелями ислама и в конце концов записанное; при этом всегда тщательно указывается, через кого именно дошли те или иные слова пророка; разумеется, традиций много (в т. ч. и в зависимости от стран), и степень достоверности хадисов весьма различна, что отмечали уже многие арабские писатели лет через 200.

Если говорить о североафриканском арабском идеале красоты, он идет несколько вразрез с общеарабским, как пишет известный исследователь арабского мира и его традиций англичанин Э. Лейн: «Читатель, должно быть, имеет некоторое представление о достоинствах или чарах, которые арабы считают обязательными признаками совершенной женской красоты. Он не должен полагать, что к одному из этих достоинств относится избыточная полнота, хотя она, как утверждают, считается основным признаком красоты на большей части территории Северной Африки».

Нам придется пропустить сообщение о большой морской битве византийцев с арабами за Африку, потому что арабские известия о ней абсолютно ненадежны, ибо приписывают ее Ираклию и Константину III, хотя по хронологии она относится ими ко времени Константа II, а то и позже, к 670 г., а христианские источники по этому поводу молчат. Арабы сходятся, разумеется, на том, что они одолели врага. Ал-Хакам называет этот бой «битвой мачт».

В тексте лакуна.

Иногда указывают 695 г., что расходится с указанием Феофана, да и в хронологию правления Леонтия не очень хорошо вписывается.

Эту теорию, равно как и ее неправильность, отметил и Жюльен, хотя и приводит в ее основание мнение такого авторитета, как ибн-Халдун.

Далее в тексте лакуна.

Подробно об истории этого выдающегося сооружения рассказано в нашей предыдущей книге по античной истории Северной Африки.

Поскольку Сардиния все же входила в остатки Африканского экзархата, есть смысл привести рассказ ал-Хакама о первом налете арабов на этот остров вскоре по завоевании ал-Андалуса, т. е. Испании: «Как рассказал нам Са'ид ибн 'Уфайр: Жители Сардинии, когда к ним направились мусульмане, отправились в свою гавань на море, отгородили ее плотиной и отвели оттуда воду, бросили туда золотые и серебряные сосуды и возвратили воду, как [было] всегда. Они отправились в свою церковь, сделали в ней потолок под [обычным] ее потолком и положили добро, которое у них было, между двумя потолками. Некий мусульманин спустился помыться на том месте, которое они отгородили плотиной и куда вернули затем воду. Его нога на что-то наткнулась. Он вытащил – а это серебряное блюдо. Он нырнул снова и вытащил еще что-то. Когда мусульмане узнали об этом, они прекратили туда доступ воды и взяли все эти сосуды. Один мусульманин вошел с арбалетом в ту церковь, в которой они спрятали свое добро между потолками. Он увидел голубя и выстрелил в него из арбалета, но промахнулся и попал в деревянную балку, проломив ее, и на них посыпалось добро. Мусульмане тогда многое укрыли. Человек брал кота, резал его, выкидывал то, что у него в животе, и набивал его тем, что скрыл [из добычи]. Затем он зашивал его и бросал на дороге, чтобы [тот], кто увидит, думал, что кот издох. А когда человек уезжал, он брал кота. Другой ломал клинок меча и выбрасывал, а ножны наполнял укрытой [добычей] и вкладывал рукоятку меча в ножны. Когда они взошли на корабли и отправились, то услышали голос, взывавший: “О Аллах! Потопи их!” Они повесили на шеи свитки Корана, но все потонули, кроме Абу 'Абд ар-Рахмана ал-Хубулли и Ханаша б. 'Абдаллаха ас-Саба'и, потому что они ничего не скрыли из добычи».

Возможно, асхабом был и неоднократно упоминавшийся ранее Му'авийа б. Худайдж ат-Туджиби. Вообще в конце своей книги ал-Хакам пишет: «Они пошли походом в Ифрикию, и среди них было много асхабов посланника Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует! – из первых мухаджиров».