В Евангелии от Луки есть одно на первый взгляд странное место. В ответ на слова фарисеев, что Иисусу угрожает тетрарх Иудеи Ирод Антипа, Христос отвечает: «Пойдите, скажите этой Лисице: се, изгоняю бесов и совершаю исцеления сегодня и завтра, и в третий день кончу; а впрочем, Мне должно ходить сегодня, завтра и в последующий день, потому что не бывает, чтобы пророк погиб вне Иерусалима» (Лк. 13.32–34). Странное обращение: «лисица». Рассказы евангелистов об Ироде, убийце Иоанна Крестителя, предполагают другую характеристику: «палач, тиран, распутник» и т.п. Почему «лисица»? Что означает этот образ в Библии? По мнению автора Библейской энциклопедии, она была символом хитрости и лукавства, иногда они тайком следуют за войсками и питаются трупами погибших воинов[1]. Хотя есть и другие интерпретации этого образа, все равно кажется, что он, на первый взгляд (!), неожиданный. Что-то такое видел Иисус в Ироде, о чем не сообщают нам евангелисты.

Выразительный образ, попытаемся разобраться, как он мог возникнуть.

Христос перед Иродом. Художник А. Дюрер

Церковные писатели пишут, прежде всего, о духовном смысле событий. Они следуют за евангелистами, которые, по справедливому замечанию Иоанна Златоуста, рассказывали «о делах Христовых» и ничего не говорили лишнего и постороннего, кроме того, что могло содействовать их главной цели. Именно поэтому Златоуст убежден, что во время убийства Иоанна Крестителя «несчастным Иродом овладел дьявол». В святоотеческой традиции подробно суд Ирода над Спасителем обдумывает блаженный Феофилакт Болгарский. Он считает главным мотивом Ирода суетную легкомысленность: «Ирод обрадовался <…> поскольку слышал о Нем, что Он мудрец и чудотворец, то имел неразумное желание, страдая и сам любовью к новостям, увидеть Сего странного Человека и послушать, что Он говорит».

Ирод желал видеть Иисуса с тем намерением, чтобы надругаться и посмеяться над Ним, и увидеть от Него чудо. Блаженный Феофилакт утверждает, что «Господь не мятежник и не возмутитель. Если бы Он был таков, то не стали бы шутить, когда угрожает такая опасность и предполагается восстание целого народа, и притом народа многочисленного».

«Восстание целого народа…» Здесь церковный писатель ставит перед нами другую очень важную проблему. Мы знаем, что иудеи стремились прежде всего к восстановлению независимости, и именно под этим углом смотрели на Иисуса, как на потенциального претендента на царство. И если так Его воспринимали иудеи, то так же должны были рассматривать и политики великих держав на Ближнем Востоке. Деятельность Спасителя неизбежно должна была оказаться в поле пристального внимания ведущих политических сил «мира сего». Историки редко готовы видеть в евангельских текстах информацию о реальных политических событиях. Кажется, напрасно.

Политическая ситуация на Ближнем Востоке в I веке н.э. определялась противостоянием двух великих держав – Парфии и Рима.

Первое масштабное военное столкновение произошло еще в 54 году до н.э. когда на территорию Парфии вторглись римские войска под командованием Марка Лициния Красса. Парфией в это время правил царь Ород, против римской армии он направил корпус конницы под командованием Сурены. Римскую армию ждал катастрофический разгром. Около десяти тысяч попали в плен, еще десять спаслись, тридцать тысяч были уничтожены.

Шок для жителей империи от этого первого столкновения с парфянами был настолько велик, что память о нем сохранялась еще нескольких веков. В Откровении Иоанна говорится о всадниках «при великой реке Евфрате»: «Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его. Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера» (Откр. 9.16–17). Сравним с рассказом Плутарха: «Парфяне вдруг сбросили с доспехов покровы и предстали перед неприятелем пламени подобные – сами в шлемах и латах из маргианской, ослепительно сверкавшей стали, кони же их в латах медных и железных». Такое впечатление, что историк спустя двести лет видел эти слова евангелиста, описывая ужас римлян от парфянских катафрактариев.

Именно в этом первом столкновении выявились все сильные и слабые стороны противников, которые потом будут проявляться еще не одно столетие. Сила Парфии – в конных лучниках: «От преследующих парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их диковинные стрелы невидимы в полете, и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь все, что ни попадается на пути». Кроме того, у парфян были тяжеловооруженные всадники катафрактарии. «Вооружение закованных в броню всадников такой работы, что копья их все пробивают, а панцири выдерживают любой удар», – рассказывали спасшиеся римские солдаты. Вооружены катафрактарии были тяжелыми длинными пиками: «Парфяне вонзали <…> тяжелые, с железным острием копья, часто с одного удара пробивавшие двух человек».

С другой стороны, традиционно преимуществом римлян было численное превосходство (конкретно в этой войне – в четыре-пять раз). Основа их армии – первоклассная пехота, строй которой трудно прорвать. Это стало ясно уже в первых столкновениях: «Первым намерением парфян было прорваться с копьями, расстроить и оттеснить передние ряды, но когда они распознали глубину сомкнутого строя, стойкость и сплоченность воинов, то отступили назад и, делая вид, будто в смятении рассеиваются кто куда, незаметно для римлян охватывали каре кольцом».

Преимуществом парфян была так называемая скифская тактика: перерезали коммуникации, лишали продовольствия, нападали на отдельные отряды римлян и избегали решающего сражения. Расчет был на разрушение воли римлян к сопротивлению, расчет, который часто оказывался успешным. Однако эта тактика годится для обороны, но не для наступления.

Столкнувшись с невозможностью победить Парфию силой, римляне перешли к другой стратегии – использовать внутренние противоречия противника. Они поддерживали проримских претендентов на престол Аршакидов. Однако парфяне к 12 году н.э. изгнали их. Во власти укрепился Артабан II – важное действующее лицо нашей истории. Тацит характеризует его как крайне умного, смелого и безжалостного правителя.

«В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четвертовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилине, при первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне» (Лк. 3.1–2). «Пятнадцатый год Тиберия» – это 28/29 год н.э. – начало пророческой деятельности Крестителя. Именно в это время происходит обострение политической борьбы между Парфией и Римом.

«Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему» (Мф. 2.1). «Волхвы с востока» – кто это?

Православная традиция сохранила имена этих людей. Ориген считал, что их звали Авимелех, Охозат и Фикол, потом сирийская традиция давала им другие имена (Гормизд, Яздигерд и Пероз). Западноевропейская же традиция приписывает волхвам имена Каспар, Мельхиор и Бальтасар (Валтасар).

Христианская традиция со времен Климента Александрийского считает, что они пришли из Парфии. Раннехристианское искусство изображает их одетыми по-персидски (в штанах, войлочной круглой шапке и т. п.). Если мы остаемся на поле исторических реалий, то это, конечно персидские маги – зороастрийцы и халдейские астрологи

Парфяне заняли Иудею примерно за сорок лет до рождения Иисуса, их ставленником был царь Антигон. Римляне, со своей стороны, сделали ставку на Ирода, будущего царя Ирода Великого, «старавшегося ради себя самого лишить власти Антигона, который в Риме был объявлен врагом [республики], чтобы самому вместо него занять, сообразно сенатскому постановлению, царский престол»[2].

Конфликт великих держав сопровождался гражданской войной иудеев. Римляне при помощи войск Ирода осадили Иерусалим. «Собравшиеся отовсюду иудеи тем временем с большим рвением и мужеством сопротивлялись войскам Ирода и, будучи заключены в стенах города, сильно хвастались [неприступностью] храма и прославляли народ свой, которого Господь освободит-де от угрожающих опасностей». Однако после поражения парфян перевес сил был на стороне Рима.

Иосиф Флавий пишет, что «произошла страшная резня, так как римляне были разъярены продолжительностью осады, а иудейские приверженцы Ирода не желали оставлять в живых ни одного противника. Тогда происходили массовые избиения на улицах, в домах и в храме, где жители искали убежища. Не было пощады никому – ни детям, ни старцам, ни слабым женщинам».

Победил Ирод, парфяне ушли, но их сторонники, точнее противники Ирода, остались. Кроме того, парфяне захватили в плен Гиркана, бывшего сперва первосвященником, а затем и царем.

Парфянский царь Фраат IV, видимо, решил использовать Гиркана в борьбе против Рима, ведь Гиркан имеет на престол Иудеи права не меньшие, чем ставленник Рима Ирод. Кроме того, в Вавилонии, провинции Парфии, проживало много иудеев. «Когда же Гиркан был привезен к парфянскому царю Фраату и последний узнал о его знатном происхождении, то к нему стали относиться более мягко. Ввиду этого царь освободил Гиркана от оков и разрешил ему жить в Вавилоне, где тогда было много иудеев. Последние почитали Гиркана как первосвященника и царя, равно как делали это и все прочие иудеи, жившие у Евфрата» (выделено мной.– Примеч. Л.Н.).

Ирод Великий понимал, что власть его непрочна, и нанес превентивный удар. Он решил выманить Гиркана, полагая, что, пока у Рима с Парфией мир, Фраат не решится на вторжение, а в поддержке Августа Ирод был уверен. «Ирод прислал письмо, в котором советовал упросить Фраата и тамошних иудеев не сердиться на него, если он, Гиркан, разделит царскую власть с Иродом… Ирод одновременно с этим послал к Фраату… с богатыми дарами и просьбою дольше не препятствовать ему воздать должное по заслугам своему благодетелю. Впрочем, Ирод тут вовсе не имел в виду оказать услугу Гиркану: но так как он правил вовсе не так, как следовало, то он опасался всяких осложнений и потому скорее желал иметь в руках Гиркана или же совершенно от него избавиться. Последнее он, впрочем, несколько позже и сделал»[3].

Можно полагать, что Фраат рассчитывал на то, что Гиркан станет знаменем антииродовской партии в Иудее. Иосиф Флавий прямо пишет о спорах, которые шли вокруг миссии Гиркана.

«Вследствие мягкости своего характера Гиркан ни в это, ни в другое время не желал интриговать и вообще касаться политики, удовлетворяясь тем положением, которое дала ему судьба. Все это мы описываем, как рассказано в мемуарах самого царя Ирода. У других писателей имеются, впрочем, на этот счет разногласия, а именно будто Ирод велел казнить Гиркана не за это дело, но основываясь на всегдашних интригах последнего против него» (выделено мной.– Примеч. Л.Н.). Произошло это все около 30 года до н.э.

Волхвы перед Иродом. Художник Дж. Тиссо

Следующие годы прошли в постоянных попытках иудеев избавиться от Ирода – заговоры и восстания. В конце I века до н.э. «иудеи только и рассчитывают на нового царя для совершения государственных переворотов»[4], – писал Флавий.

И вот «во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему» (Мф. 2.1). Это не могло не вызвать тревоги царя. Ищут настоящего царя Иудейского. Ирод, скорее всего, воспринимает это в контексте той борьбы, которую он вел за власть, видит в этом продолжение парфянской интриги против него, ставленника Рима. «Услышав это, Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним» (Мф. 2.3). Отметим, кстати, информацию о том, что Иерусалим был встревожен вместе с царем. За годы правления Ирода судьбы Иудеи и Галилеи все больше расходились.

«Тогда Ирод, тайно призвав волхвов, выведал от них время появления звезды» (Мф. 2.7). Фактически он пытался использовать волхвов в своей игре – «известите меня». Говоря языком разведки, пытался «завербовать» волхвов. Скорее всего, их сопровождали его агенты. Однако «гости из Парфии» оказались непросты. Они ускользнули от агентов Ирода и «иным путем отошли в страну свою» (Мф. 2.12). В той конкретной ситуации уйти от Ирода и римлян волхвы могли скорее всего через Аравию – Иосиф Флавий пишет, что царь Арета враждовал с Иродом Великом и мог пропустить через свою территорию парфянских мудрецов. «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался» (Мф. 2.16). Он считал, что на этом этапе парфяне его переиграли.

Волхвы вернулись в Парфию. Мы не знаем точно дальнейшей судьбы этих людей, но по преданию встреча с Младенцем перевернула их жизнь. Спустя десятилетия их крестил апостол Фома. Иоанн Златоуст назовет их «первенцами Церкви».

При нем Аршакиды перешли в политическое наступление, поставив под контроль Армению, и претендовали на восстановление «…о старых границах персов и македонян, бахвалясь и угрожая вторгнуться во владения Кира и Александра»[5].

Захват Армении не мог произойти без подготовительной работы среди пропарфянской знати этой страны. Интересно, предшествовала ли захвату Армении деятельность парфянской разведки? Была ли парфянская разведка в Иудее?

Когда началась активность Артабана? По Тациту понятно: между 19 годом н.э. (после смерти Германика) и 34 годом н.э. Двадцатые – тридцатые годы I века – именно тогда начиналась деятельность Иисуса Христа.

Мы знаем уже, что парфяне имели свою агентуру в Иудее. Безусловно, они должны были вербовать сторонников среди самых разных политических сил.

Если бы война началась, то очевидно, что самой антиримски настроенной силой были зелоты[6] (зилоты). «Родоначальником [этой] философской школы стал галилеянин Иуда. Приверженцы этой секты во всем прочем вполне примыкают к учению фарисеев. Зато у них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе. Единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога. Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собою главенства человека»[7].

После смерти Ирода Великого по всей стране вспыхнул ряд восстаний, и про одно из них, которое произошло в Галилее, Иосиф Флавий пишет: «Этот Иуда собрал около галилейского города Сепфора огромную толпу отчаянных людей, сделал набег на царский дворец, захватив все находившееся там оружие, вооружил им всех своих приверженцев и похитил все находившиеся там деньги. Так как он грабил и брал в плен всех, кто ему попадался на пути, то он всюду вселял ужас. При этом им руководило желание добиться высшего положения и даже царского достоинства; впрочем, он рассчитывал добиться этого не столько доблестью, сколько дерзким захватом». Зелоты верили, что Бог поможет освободить страну от римского владычества. Но для победы необходимы активные усилия патриотов – вооруженная борьба против оккупантов. Именно Галилея стала центром сопротивления зелотов. В «Иудейской войне» Флавий называет Иуду очень уважительно – «замечательным законоучителем, который укорял иудеев в том, что они, кроме Бога, признают над собой еще и власть римлян». Ниже мы будем подробно разбирать этот фрагмент и увидим, что Иосиф Флавий, скажем так, «был неточен». Об этом политике говорит и апостол Лука: «…явился Иуда Галилеянин и увлек за собою довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассыпались» (Деян. 5.37).

Карта Иерусалима времен Нового Завета

Отзвук этих событий есть и в Евангелии от Луки. «В это время пришли некоторые и рассказали Ему о Галилеянах, которых кровь Пилат смешал с жертвами их» (Лк. 13.1). Трудно сказать точно, о чем идет речь. Скорее всего, о том, что Пилат «возбудил новые волнения тем, что употребил священный клад, называющийся Корбаном, на устройство водопровода, по которому вода доставлялась из отдаления четырехсот стадий. Народ был сильно возмущен, и, когда Пилат прибыл в Иерусалим, он с воплями окружил его судейское кресло. Но Пилат, уведомленный заранее о готовившемся народном стечении, вооружил своих солдат, переодел их в штатское платье и приказал им, смешавшись в толпе, бить крикунов кнутами, не пуская, впрочем, в ход оружия. По сигналу, данному им с трибуны, они приступили к экзекуции. Много иудеев пало мертвыми под ударами, а многие были растоптаны в смятении своими же соотечественниками. Паника, наведенная участью убитых, заставила народ усмириться»[8].

Очень яркий рассказ содержится в Евангелии от Иоанна, после чуда с насыщением пяти тысяч человек. «Иисус же, узнав, что хотят прийти, нечаянно взять Его и сделать царем, опять удалился на гору один» (Ин. 6.15). «Взять Его и сделать царем» – какое выразительное место! Понятно, что, увидев сверхъестественные способности Иисуса, оппозиционные силы пытались провозгласить Его царем. Однако это совсем не входило в Его планы. «Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий…» (Ин. 6.27).

Кто эти люди, которые пытались использовать Иисуса в политической борьбе? Скорее всего, зелоты, потому что только они готовились к политической борьбе за свободу.

Однако и после того как Христос отказался от сотрудничества с ними, зелоты не должны были оставлять Иисуса и учеников без внимания. Как относились зелоты к Иисусу? Мы предполагаем, что в Его окружении они были, один апостол носил такое прозвище – Симон Зилот. Некоторые исследователи предполагают, что их было больше. Наверное, установление царства отвечало тайным ожиданиям и некоторых апостолов. По крайней мере, именно так думали сыновья Зевдеевы еще перед самым входом в Иерусалим.

Вместе с тем убежден, что, столкнувшись с выбором «Иисус или партия зелотов», они выбрали бы Иисуса. Однако, может быть, партия зелотов не требовала такого выбора от них. Зелоты могли рассчитывать, что Галилеянин все-таки решит стать царем, и тогда они смогут использовать Его в своей борьбе против Рима. Вдруг Он все-таки решит призвать на помощь «двенадцать легионов ангелов» (Мф. 26.53) и разрушить власть ммперии, тогда они поддержали бы Его в борьбе.

Конечно, сам Иисус другого ожидал от иудеев. «Иерусалим! Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели!» (Лк. 13.34).

Мы знаем, что Христос знал о грядущей своей гибели в Иерусалиме. Он понимал, что силы тьмы огромны. Но очевидно также, что долго время надеялся, что Иудея и Иерусалим встретят Его не только враждебностью и не только надеждой на чудесное могущество. Наверное, если бы это произошло, судьба еврейского народа была бы другой.

С точки зрения зелотов, не понимающих замысла Иисуса, все складывалось в целом неплохо. Иисус вошел в Иерусалим под возгласы «Осанна (Хошиана)!», «Спасай нас!». Это возглас, которым приветствовали царей.

«Благословен Царь, грядущий во имя Господне!» — кричал народ, по свидетельству другого евангелиста (Лк. 19.38). Речь шла о появлении царя Иудейского, который должен был разрушить римское господство.

Иисуса поддерживали прежде всего галилеяне, ведь именно среди них Его проповедь получила наибольшее распространение. Здесь следует учитывать контекст. Восстания в Иерусалиме происходили чаще всего в дни религиозных праздников, о чем сообщает Иосиф Флавий. Это понятно: растет энтузиазм и возбуждение народа. Но главное, что в город стекаются десятки тысяч паломников, которые и являются основной силой восставших. «Огромные толпы народа собирались в город не только с целью помолиться, но и для того, чтобы выразить свое негодование по поводу насилий» римских властей[9]. Среди паломников выделяются свой наивной и самоотверженной верой и неприятием Рима галилеяне – земляки Иисуса. Наоборот, сами иерусалимцы часто скептически относятся к сопротивлению и не хотят рисковать. Так, например, во время восстания 4 года до н.э. «городские <…> жители старались умыть себе руки от соучастия в восстании, объявляя, что они лично ни в чем не нарушали спокойствия; ради праздника они были вынуждены впустить в город народную массу, но <…> ничего общего не имели с мятежниками»[10].

Историки давно обратили внимание на одно обстоятельство. В Евангелии от Иоанна сообщается, что в аресте Иисуса, видимо, принимала участие когорта – «воины и тысяченачальник» (Ин. 18.12). В латинском тексте написано трибун когорты! Зачем? То, что мы знаем о событиях той ночи, не предполагает привлечения такого количества солдат. Там были только Иисус и апостолы, у них было «два меча»… Для этого более чем достаточно двух десятков легионеров. Если Пилат поднял ночью когорту и направил ее за город, то это говорит о его большой тревоге. Когорта должна была фактически оцепить всю Масличную гору, перекрыть все тропинки и подавить любое возможное сопротивление. По сути, Иоанн говорит нам: римские власти не имели ясного представления о том, что проповедует Сын Человеческий, видели в нем бунтовщика, ожидали кровопролития. Вместе с тем если попытаться взглянуть на происходящее глазами римского префекта, то многое станет ясно. Он видел во всем происходящем явные признаки мятежа.

Вспомним и другое. Главные обвинения в адрес Иисуса, которые озвучивают старейшины перед Пилатом: «Мы нашли, что Он развращает народ наш и запрещает платить подать кесарю, называя Себя Христом Царем» (Лк. 23.2). Именно этот вопрос и задает префект первым и, поняв, что перед ним не заговорщик, сразу меняет отношение к Нему.

Следует учитывать еще одно обстоятельство: зелоты в своей борьбе против Рима, видимо, рассчитывали на помощь иудеев Парфии.

В правление императора Калигулы произошел политический кризис. Антииудейски настроенные публицисты в Александрии обратили внимание императора на то, что «все-де подданные Римской империи… воздвигают в честь Гая алтари и храмы и всюду почитают его, как бога; одни только александрийские иудеи считают позорным воздвигать в честь его статуи и клясться его именем»[11]. Император решил покончить с этим и направил приказ наместнику Сирии Петронию «воздвигнуть в храме Господнем его статую, если же они окажут сопротивление, сделать это с оружием в руках». Наместник Петроний с двумя легионами и союзническими войсками подготовился к выступлению (хотя и не рвался выполнять приказ). Зиму римские войска провели в Птолемаиде и весной были готовы к походу.

Слух о надвигающейся катастрофе вызвал взрыв в Иерусалиме, иудеи готовы были сражаться за свою веру (хотя и пытались договориться с Петронием).

Для нас в этой связи представляют интерес слова Филона Александрийского, который сообщает, что «отряды евреев на другом берегу Евфрата устрашили его (римского наместника.– Примеч. Л.Н.). Не только по слухам, но и из собственного опыта он знал, что евреи обосновались в Вавилонии и во многих других персидских странах»[12]. Сейчас трудно сказать, о каких точно иудеях писал александрийский философ, но кажется, что если бы иудеи Месопотамии и Вавилонии действительно отправились защищать Храм, то Изат не остался бы в стороне. К счастью для всех, Калигула был убит в 41 году.

По крайней мере, спустя сорок лет, во время Иудейской войны царь Агриппа убеждал противников Рима, что они ошибаются в надежде, «что наши соплеменники из Адиабены поспешат к нам на помощь». Интересна и другая деталь: после Воскресения Спасителя апостол Симон Зилот отправился проповедовать христианство в Парфию. Так или иначе, в тот раз, в отличие от того, что случилось после смерти Ирода и повторится во время Иудейской войны, ни восстания, ни массового кровопролития не произошло. Иисус отказался возглавить зелотов и тем спас жизнь десяткам тысяч людей.

Вернемся к тому, как видели Иисуса политики. Парфяне перешли в политическое наступление против Рима. В Иудее брожение, которое разжигают зелоты. В этой ситуации проповедь Иисуса, которого считают пророком, должна вызвать интерес парфян, ведь, если вспыхнет реальное восстание, это может стать удачным моментом для начала войны с Римом. Делали ли они попытки установить связь с Галилеянином?

Здесь самое время привести исторический факт, который ранее не привлекал внимания историков. У Иосифа Флавия написано, что в 37/38 году н.э. Агриппа (друг Калигулы) обвинил царя Ирода Антипу в заговоре с парфянским царем Артабаном, направленном против Рима: «Агриппа обвинял последнего в участии в заговоре Сеяна при императоре Тиберии и в заговоре с парфянским царем Артабаном, направленном против Гая. Он подкреплял свой донос указанием, что в арсенале Ирода лежит заготовленное для 70 000 воинов оружие. Гай, прочитав письмо, пришел в беспокойство и спросил Ирода, правда ли то, что сказано в письме об оружии. Не имея возможности отрицать истину, Ирод признался, что это так. Тогда Гай поверил также обвинению в соучастии его в заговоре, отнял у него тетрархию и присоединил ее к царству Агриппы».

Попытаемся разобраться в смысле этого сообщения. Оружие на 70 тысяч солдат не могло быть приготовлено в одночасье. Ирод готовил его давно, много лет, то есть еще до Калигулы, при Тиберии. 70 тысяч – это целая армия (сейчас не имеет значения точность цифры, важно, что оружия было много, больше чем римляне ожидали)! На Ближнем Востоке Рим имел тогда 20–25 тысяч войска. Кого, собственно, Ирод собирался вооружать? В первую очередь своих галилеян (он же тетрарх Галилеи) затем и других иудеев. А против кого? С кем он собирается воевать? Для борьбы с арабами такая армия не нужна. Да и вообще с врагом Ирода, Аретой, фактически воевали римляне. Кого собирался вооружать Ирод? Именно в Галилее действовали зелоты, и, видимо, они вступили бы в его войско.

Конечно, само накопление оружия – безусловно, недружественный по отношению к Риму шаг. Именно поэтому Калигула и поверил в причастность Ирода к заговору. Можно ли верить этому сообщению Иосифа Флавия? Сказать точно трудно, но ничего невозможного в этом нет: вспомним, что Тацит связывает парфянскую агентуру в империи и заговор Сеяна и находит сторонников Аршакидов даже среди римской знати[13].

Когда происходили все эти события? Есть разные варианты датировки проповеди Иисуса Христа (наиболее распространенные – 28–29 или 30–33 годы). Заговор Сеяна был раскрыт в 31 году н.э., и если Ирод действительно участвовал в нем, то он мог вести самостоятельную игру и с Парфией. Более того, казнь Сеяна должна была напугать его и еще подтолкнуть к контактам с Артабаном.

Кто такой Ирод Антипа? В Евангелии он упоминается часто. Сын царя Ирода I и его жены, самаритянки Малтаки – по сути не иудей. Родился около 20 года до н.э. После смерти Ирода I Август утвердил Ирода Антипу правителем Галилеи и населенных евреями областей Заиорданья. Ему было тогда шестнадцать лет. Причем по первому завещанию он должен был наследовать все царство, но перед самой смертью Ирод Великий изменил завещание в пользу старшего брата Архелая. Спор братьев разбирал Август, и он объявил Ирода Антипу правителем (тетрархом) Галилеи и Перея.

Первоначально Ирод был надежным союзником римлян. «Тетрарх Ирод, находившийся в очень дружественных отношениях с Тиберием, основал в честь последнего в самой плодородной местности Галилеи, у Генисаретского озера, город Тивериаду»[14]. Тивериада была заселена не иудеями, а эллинами. Но эта «дружба» была крепка, пока Тиберий был силен. В 20-е годы ситуация стала меняться.

Ирод Антипа. Художник Дж. Тиссо

Ирод был женат на дочери царя Ареты. «Влюбившись в жену брата, Иродиаду (она была дочерью их общего брата Аристобула и сестрою Агриппы Великого), он рискнул предложить ей выйти за него замуж. Иродиада согласилась и сговорилась с ним войти в его дом, когда он возвратится из Рима. При этом было условлено, что Ирод прогонит дочь Ареты»[15]. Эти события описаны и в Евангелии. «Сей Ирод, послав, взял Иоанна и заключил его в темницу за Иродиаду, жену Филиппа, брата своего, потому что женился на ней». За это его и осуждал Иоанн Креститель. «Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его» (Мк. 6.20). Как известно, пророк был обезглавлен, «когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским» (Мк. 6.21).

Развод Ирода с первой женой, дочерью арабского царя Ареты, привел к вооруженному конфликту, в котором войска Ирода были разгромлены арабами.

Иисус называет его очень образно: «Лисица!» Хитрый. Это он убил Иоанна Крестителя. Потом он искал возможности увидеть Иисуса. Ирод считал, что это Иоанн воскрес. «Услышал Ирод четвертовластник о всем, что делал Иисус, и недоумевал: ибо одни говорили, что это Иоанн восстал из мертвых; другие, что Илия явился, а иные, что один из древних пророков воскрес. И сказал Ирод: Иоанна я обезглавил; кто же Этот, о Котором я слышу такое? И искал увидеть Его» (Лк. 9.7–9). Действительно, Пророк, который творит чудеса, может быть полезен. Однако в Галилее эта встреча не состоялась.

Рассмотрим внимательно рассказ о встрече Ирода Антипы с сыном Давида в Иерусалиме. Пилат отправляет Иисуса к Ироду:

«И, узнав, что Он из области Иродовой, послал Его к Ироду, который в эти дни был также в Иерусалиме.

Ирод, увидев Иисуса, очень обрадовался, ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о Нем, и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо, и предлагал Ему многие вопросы, но Он ничего не отвечал ему. Первосвященники же и книжники стояли и усильно обвиняли Его.

Но Ирод со своими воинами, уничижив Его и насмеявшись над Ним, одел Его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату.

И сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою, ибо прежде были во вражде друг с другом» (Лк. 23.7—12).

Первое, что бросается в глаза, – в этом рассказе крайне мало информации. Мы много знаем про разговор Иисуса с Пилатом, о вопросах префекта и ответах Иисуса. А ведь свидетели этого скорее всего только римляне. Допустим самое вероятное, что источник евангелистов – сотник, который командовал казнью и потом обратился в христианство. Предание утверждает, что его звали Лонгин (апокрифы называют его Петроний, а Михаил Булгаков – почему-то Марком). Но при допросе у Ирода должно быть много иудеев, причем земляков-галилеян. Иисус исцелил Иоанну, жену Хузы, домоправителя Ирода (!) (Лк. 8.3). Она одна из жен-мироносиц, присутствовала при казни. Уж конечно она бы расспросила и мужа, и приближенных. Вместе с тем мы знаем очень мало об этом разговоре. Скорее всего, дело в том, что Иисус просто отказался говорить.

Ирод очень обрадовался, потому что давно хотел Его видеть. Об этом известно – Ирода интересовала способность творить чудеса.

Задал Ему вопросы (какие? о чем? о ком?). Кстати, упоминаются и воины Ирода, то есть он привел в Иерусалим вооруженный отряд. Так или иначе, контакта не произошло. Как можно понять, Ирод решил, что Иисус не представляет для него интереса. В свете того, что мы теперь знаем, понятно, что тетрарх не сможет использовать Пророка как марионетку в антиримской интриге.

Что крутилось тогда в голове тетрарха? «Тиберий стар, в Риме разложение, и парфяне решили воспользоваться ситуацией. Артабан готовится занять Армению. Куда он пойдет дальше? На востоке у Рима четыре легиона. Иудеи ждут Мессию, а он, Ирод Антипа, потомок Ирода Великого, незаконный в глазах иудеев, да еще и сын самарянки». Так или примерно так рассуждал этот человек. Он ведь очень хочет стать царем. Евангелисты даже часто оговариваются и называют его царем. Мне кажется, он играл на альтернативах. «Надо, чтобы Иисус сначала освободил Иудею от Рима, а там видно будет. Всякое может случиться. Детей у Пророка нет. Если победит Артабан, то договариваться будем с ним. Если Рим, то всегда есть возможность все свалить на Иисуса, а самому попытаться остаться в стороне». Так или иначе, он не стал ничего делать, потому что не встретил поддержки у Христа.

Кстати, здесь же написано, что Ирод враждовал с Пилатом (то есть с римскими властями!). Это очень показательно, если мы будем помнить, что Антипа переметнулся к Артабану. Именно к нему Пилат отправил Иисуса для суда. Почему? Если Ирод давно накапливает оружие в своих крепостях, то до римских властей должны доходить слухи. Пилат проверял Ирода? Провоцировал его?

А ведь Ирод Антипа мог попытаться спасти Иисуса. Достаточно было просто оставить Его у себя. Может, все повернулось бы иначе, в том числе и в его судьбе (через несколько лет Ирод потеряет власть и будет сослан Калигулой в Испанию). Но тетрарх, видимо, испугался, что донесут в Рим о его готовности сохранить жизнь Человеку, Которого сами иудеи обвиняют в заговоре против империи («Первосвященники же и книжники стояли и усильно обвиняли Его». Лк. 23.10). Боялся раскрыть свои планы.

«Сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою». И это понятно – замысел Ирода использовать Иисуса не реализовался («предлагал Ему многие вопросы, но Он ничего не отвечал ему»), а сам Ирод боялся выступить против Рима.

Ничего из того, что обдумывал тетрарх, не случилось. Иисус не стал призывать «легионы ангелов», и Ирод потерял к нему интерес. Иерусалим не освободился. В этот момент Рим получил шанс нанести контрудар. В 35 году в «Рим прибыли знатные парфяне без ведома царя Артабана… На отправлении тайного посольства к Тиберию настояли один из наиболее родовитых и богатых парфян Синнак и близкий к нему евнух Абд». Тацит сообщает также, что Синнака поддерживал его отец Абдагез, который, по словам Иосифа Флавия, был начальником царских телохранителей. Рим получил очень сильную фигуру в свое распоряжение! Как можно понять, Абдагеза возмутила готовность Артабана использовать вавилонских иудеев для контроля за парфянской знатью: «воспользоваться доблестью этих иудейских братьев в свою пользу, а именно думая сделать из них себе оплот против своих собственных сатрапий, которые уже возмутились или собирались возмутиться»[16]. По наущению римлян на Парфию напали скифы, а заговорщики свергли царя и посадили римских ставленников – сначала Фраата, а затем Тиридата. Началась гражданская война, в которой противники Рима продолжали считать своим знаменем Артабана. Его разыскали на берегах Каспия, там, «покрытый грязью, оборванный, он добывал себе пропитание луком и стрелами». Вскоре Артабан вернул себе власть. «При известии об этом Тиберий пожелал заключить с Артабаном дружественный союз. Получив приглашение в этом смысле, старик охотно принял предложение. Тогда Артабан и римский военачальник Вителлий встретились у берегов Евфрата. На реке был сооружен мост, и посредине этого моста они сошлись, сопровождаемые каждый отрядом своих телохранителей. После того как они обо всем условились, тетрарх Ирод угостил их в роскошной палатке, которую он с большими расходами велел для этой цели соорудить на самой средине моста».

Как можно понять, роль Ирода сводилась не только к тому, чтобы финансово подготовить встречу. Он, видимо, претендовал на то, что является действующим лицом, готовившим соглашение с Артабаном. «Желая, чтобы император от него первого узнал о получении заложников, тетрарх Ирод отправил к нему посланных с письмами, где все было в точности донесено, так что консуляру [Вителлию] не приходилось ничего прибавить к этому. Когда император известил Вителлия, что он уже все знает из донесения Ирода, Вителлий страшно рассердился, видя в этом поступке [Ирода] оскорбление… Однако он подавил в себе гнев, до тех пор пока власть не перешла к Гаю Калигуле». Через два года заговор Ирода стал известен Калигуле. Он лишил Антипу царства и сослал. Иродиада, кстати, поехала с ним в ссылку, хотя император предлагал ей забрать деньги и вернуться в Иудею.

Подведем некоторый итог. Традиционно при чтении Нового Завета внимание уделяется прежде всего духовному смыслу происходящего, и это правильно. Вместе с тем если иудеи воспринимали все происходящее в их стране в то время с точки зрения возможностей национально-религиозного возрождения, то так же воспринимали Иисуса. Если оппозиционные Риму иудейские партии видели в Спасителе прежде всего потенциального царя, то так же рассматривали Его и политики, и спецслужбы и Рима и Парфии. Сын Человеческий должен был прокладывать путь для учеников так, чтобы не втянуть их в политическую интригу. Проблема соотношения веры, власти, духовного поиска и политической борьбы всегда волнует христиан. В мирные и спокойные эпохи для верующих есть возможность на время «забыть» о политике, сосредоточившись на делах веры. Однако в период острейших политических и военных конфликтов сделать это очень трудно. Поэтому для нас огромный интерес представляет рассказ о том, как решали этот вопрос ученики и какой путь хотел показать им сам Спаситель.

Новизна данной книги заключается в попытке поместить евангельские события в контекст идейно-политической борьбы I века н.э. Правители великих держав на Ближнем Востоке (и «спецслужбы») неизбежно рассматривали Спасителя и его учеников как возможный фактор политической борьбы. Историки редко готовы видеть в евангельских текстах информацию о реальных политических событиях. Кажется, напрасно.

В самом общем виде на этот вопрос есть два ответа, и оба ответа были высказаны еще на рубеже новой эры.

Первый ответ дал великий географ Страбон «Арсак, скиф, вместе с некоторыми из даев, так называемых апарнов, кочевников, живших по реке Оху, напал на Парфию и завоевал ее. Вначале Арсак был бессилен…как он сам, так и его наследники, впоследствии же они настолько усилились от постоянных завоеваний соседних областей, благодаря военным успехам, что в конце концов стали властителями всей области по эту сторону Евфрата. Они захватили также часть Бактрианы… В настоящее время они владеют такой обширной страной и таким множеством племен, что по величине своей державы являются до некоторой степени соперниками римлян. Причина этого – их образ жизни и обычаи, во многом варварские и скифские, но еще более благоприятствующие господству и военным успехам»[73] (выделено мной.– Л.Н.).

Второй ответ – такова Судьба – предложил Помпей Трог: «Судьба, благосклонная к парфянам, довела их до вершины могущества»[74].

«Скифы – варвары» и/или удачливые счастливчики…

Сейчас, как и две тысячи лет назад среди отечественных исследователей имеются как сторонники, так и противники данных объяснений[75].

Самое время дать читателю самое общее представление о державе Аршакидов. Она просуществовала более четырех с половиной столетий, намного больше, чем Персидская держава Ахеменидов (про которую рассказывают в школьных учебниках), и столько же, сколько просуществовала «новоперсидская» империя Сасанидов, которая пришла им на смену.

«Парфяне, которые, как бы поделив весь мир между собой и римлянами, в настоящее время держат власть над Востоком, произошли от скифских изгнанников. Это явствует из самого их наименования, ибо на скифском языке слово „парфы“ значит „изгнанники“. Во время [господства] ассирийцев и мидян парфяне из всех восточных народов были наименее известными». Они оказывались как добыча в царствах мидян, персов и македонцев, «как безымянная народная масса»… «Поэтому можно только удивляться, как им удалось своей доблестью достичь такого успеха, что они повелевают теми самыми народами, под властью которых они были не чем иным, как скопищем рабов»,– рассказывает об Аршакидах Помпей Трог[76].

Итак, «последние стали первыми», и «кто был ничем, тот станет всем»…

Карта Парфянского царства около 250 г. до н.э.

Успех парфян нельзя приписать благоприятным политическим условиям, потому что они были окружены врагами: «три раза подверглись они нападению римлян, во главе которых стояли величайшие римские полководцы,– Рим был тогда в расцвете своих сил, и одни они из всех народов оказались не только равными [римлянам], но и победили их… Помимо этого, они подвергались постоянным жестоким нападениям скифов, вели войны и с другими соседями; со всех сторон грозили им опасности»[77].

Для правильного понимания культурного и идеологического «кода Парфии» надо учитывать, что основная трудность исследования заключается в недостатке источников: мы практически не имеем парфянских политических текстов. Сообщения Аполлодора из Артемиды, Плутарха, Тацита, Помпея Трога или Иосифа Флавия созданы в греко-римской культурной традиции. Конечно, сведения, которые они сообщают, требуют критического отношения; речи, которые произносят парфянские цари, видимо, в значительной степени придуманы античными авторами. У нас нет аналогов «Поэмы Петаура», «Анналов Синаххериба» или Бехистунской надписи Дария Великого.

В этой ситуации важнейшим аутентичным парфянским источником являются монеты Аршакидов. Попытаемся понять, что они нам сообщают, связав это с сообщениями письменных источников. Сошлюсь снова на мнение Д. Шлюмберже, который пишет, что если «опираться на землю», то «монеты – единственная путеводная нить» исследования[78].

Бюст Гнея Помпея Трога на старинной гравюре

В первую очередь, следует остановиться на так называемом лучнике. На реверсе драхм первых Аршакидов изображен сидящий мужчина, который держит в руках лук. Это изображение может видоизменяться со временем: меняются одежда и головной убор, сначала «лучник» сидит на омфале, затем на троне, фигура может быть повернута влево или вправо. По справедливому утверждению В.Н. Пилипко[79], «способность Аршакидов в случае необходимости к созданию самобытных образов ярко проявилась в „лучнике“ парфянских монет. В этом образе можно искать исходные греческие или иранские прототипы, но в то же время совершенно очевидно, что это самобытное художественное и идеологическое явление»[80].

Попытаемся понять, что это за «послание миру», что хотели сказать парфяне. На долгие столетия лук и стрелы станут символами парфян, костяк армии Аршакидов – конные лучники. «Их диковинные стрелы невидимы в полете и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь все, что ни попадается на пути», – рассказывали римляне. «Парфянская стрела» и «парфянский выстрел» станут фразеологическим оборотом, который используется до наших дней.

Для того чтобы понять смысл этого образа, надо понять контекст, в котором он был создан. Следует помнить, что Аршакиды захватили Парфию в борьбе с этой македонской династией и на первом этапе воспринимали их как своих военно-политических противников.

Как известно, на селевкидских тетрадрахмах[81] изображен Аполлон, сидящий на омфале. Бог смотрит влево, в руках у него лук или стрела (стрелы).

Типологически образы очень похожи: сидящая мужская фигура с луком. Есть разница в одежде: Аполлон обнажен, одежда лучника Аршакидов очевидно напоминает кочевническую. «Их образ жизни и обычаи во многом варварские и скифские»[82].

Иными словами, лучник Аршакидов – вызов «стрелам Аполлона». Кто несет этот вызов? Помпей Трог считает, что скифы: «Те, кого вследствие внутренних распрей изгоняли из Скифии, заняли исподволь пустынные местности между Гирканией, дагами, апартанами и маргианами. Затем они стали расширять свои владения, сначала без препятствий со стороны соседей, а затем, несмотря на их противодействие, продвинули свои границы настолько, что захватили не только огромное сплошное пространство степей, но также скалистые возвышенности и горные кручи»[83].

Есть определенная историческая справедливость в том, что с середины III в. до н.э. на миссию «вызов македонскому господству» начинают претендовать потомки скифов[84].

Правда, лучник Аршакидов может быть также прочитан и как символ преемственности с империей Ахеменидов. Дело в том, что лучник Аршакидов очевидно имеет аналогию в монетах Ахеменидов: перс с луком— довольно распространенный в IV в. до н.э. иконографический образ, который можно найти на монетах знаменитого персидского сатрапа Датама[85].

Мне кажется, что между этими идеологическими и культурными миссиями нет неразрешимого противоречия. По словам Помпея Трога (точнее, его источников), «когда Александр Великий скончался во цвете лет на вершине славы, во всем Вавилоне воцарилось скорбное молчание. А племена, побежденные им, не поверили этой вести, так как считали царя не только непобедимым, но и бессмертным, вспоминая, сколько раз он вырывался прямо-таки из объятий смерти, как часто, когда его уже считали погибшим, появлялся перед своими [войсками] не только невредимым, но и победителем. Когда же наконец поверили тому, что он умер, все варварские народы, недавно им побежденные, оплакивали его не как врага, но как отца. И мать царя Дария, которая, потеряв сына и сменив царственное величие на положение пленницы, тем не менее, до этого дня не жаловалась на свою жизнь,– настолько милостив был к ней победитель,– когда услыхала о его смерти, наложила на себя руки, не потому, чтобы она врага предпочла сыну, но потому, что в том, кого она боялась как врага, она встретила сыновнюю почтительность. Напротив, македоняне радовались, как будто потеряли не согражданина своего, столь великого царя, но врага, проклиная и его чрезмерную строгость, и постоянные военные опасности. Кроме того, вожди [войска] домогались царства и власти, а рядовые воины – сокровищ и несметных запасов золота, считая их нежданной своей добычей; одни намеревались стать преемниками высшей власти, другие – наследниками огромных богатств»[86].

Какая выразительная картина! Персы, мидяне, бактрийцы и парфяне считают Александра «отцом». А соплеменники великого завоевателя считают его своим врагом и радуются его смерти. Не важно, так ли было в реальности, важно другое: так думали и писали на Востоке спустя 200 лет после того, как македонцы сожгли Персеполь. В этой ситуации Аршакиды вполне могли говорить о «восстановлении империи Кира и Александра» и не видеть никакого противоречия в этом лозунге. Борьба против македонского владычества не означала для них борьбу против «дела Александра». Наоборот, македонцы выступают как жадные и недостойные наследники великого царя. В самом деле: суть его замысла – в политике слияния эллинов и варваров в единой державе, однако македонцы оказались недостойны этого замысла, и теперь народы Азии могут принять эту миссию вместо них[87].

Здесь следует напомнить, что именно в Парфии Александр Македонский впервые надел персидскую одежду и стал позиционировать себя не только как царь македонцев, но и как царь персов. Именно после этого в окружении Александра Великого появилось много персов, которые занимали важные должности в его администрации. История сохранила их имена: Артабаз[88], Фратаферн[89], Арсак[90] и др. После смерти Александра во время войн диадохов македонцы оттеснили их даже не на второй план. Кажется, что потомки этой группы активно включились «проект Аршакидов», собственно скорее доблестный Аршак был частью этого «постахеменидского» вектора.

В данном случае нет необходимости подробно анализировать разные версии даты победы Аршака. Проблеме посвящена обширная литература[91], но для этой книги вполне допустимо ограничиться символической датой: 247 г. до н.э. – начало эры Аршакидов.

Важно обратить внимание на еще одну особенность парфянских монет – так называемый левый поворот. Дело в том, что на подавляющем большинстве этих монет правитель смотрит влево, а не вправо, как это традиционно было на греческих монетах. «Парфянский поворот», по-видимому, имел более далекоидущие претензии – демонстрировать возникновение новой политической силы, диаметрально противопоставляющей себя македонскому владычеству, выступающей против их господства в Иране… До появления левого поворота на парфянских монетах правый поворот не имел альтернативы и практиковался везде как неосознанная традиция. Определенное значение это явление приобрело именно с появлением «парфянского поворота». И только после этого феномен портретного поворота на монетах приобрел значение политического символа. А ареал его распространения был ограничен странами, прямо или косвенно входящими в сферу иранского мира[92].

Еще одной важнейшей особенностью парфянских монет, конечно, является легенда. Как известно, на монетах все цари носят тронное имя «Аршак» (ΑΡΣΑΚΟΥ). Личные имена царей первые три века встречаются эпизодически. Столетия Аршак правит на троне Парфии!

Самый вероятный аналог этого идейного послания – монеты с профилем Александра Македонского и легендой «царь Александр». Великого завоевателя не было уже два с половиной века, но в разных местах эллинистического мира продолжали чеканить его монеты. По справедливому наблюдению Г.А. Кошеленко, их можно считать так называемым посмертным чеканом. Аналогичным образом «Арсак не только добился царской власти, но и устроил свое царство, отчего стал для парфян не менее достопамятным, чем Кир для персов, Александр для македонян, Ромул для римлян. Умер Арсак в глубокой старости. Память его парфяне чтили так, что с тех пор все парфянские цари нарекались именем Арсака»[93]. Чтобы сделать свой сравнительный ряд более понятным, Помпей Трог добавляет: «Ибо, как было выше сказано, парфяне всех своих царей называли этим именем, как римляне называют [своих императоров] Цезарями и Августами»[94].

Драхма Аршака

Однако на самом деле это уточнение скорее запутывает нас (или, по крайней мере, добавляет новые нюансы). Персидские цари не называли себя Кирами, римские цари – Ромулами, а македонские – Александрами. Римские императоры действительно будут носить имя «Цезарь», но произойдет это спустя почти 250 лет после «доблестного Арсака». Иными словами, Помпей Трог (или его источник) сообщает нам, что парфяне «были первыми» и сформулировали эту концепцию раньше римлян.

Мы сталкиваемся с еще одним примером «идеологической самобытности» этой династии. Аршакиды первыми сформулировали идею божественного рода[95]. Действительно, на парфянских монетах регулярно встречаются надписи ΘΕΟΥ (божественный) и ΘΕΟΠΑΤΟΡΟΣ (сын божественного отца). Правда, надо учитывать важные обстоятельства. Во-первых, эти указания носят эпизодический характер. Они содержатся на монетах меньшинства царей, и самое главное: выдающиеся монархи, которые превратили Парфию в мировую державу – Митридат I и Митридат II – обходились без этой легенды[96]. Во-вторых, с момента прихода к власти «младших» Аршакидов упоминания о божественности Аршакидов больше не встречаются на монетах (см. ниже).

Кажется, однако, что мы сталкиваемся не только с примитивной политической пропагандой. В этом контексте стоит пояснить, что божественность Аршакидов распространялась на весь род. «Высший совет у парфян состоит из двух частей: в одну часть входят родственники царя, в другую – мудрецы и маги. Царей выбирают из обеих частей»,– сообщает Страбон[97]. Мы узнаем, что царей выбирал «сенат»[98], что в его состав входили не только воины, но также «мудрецы и маги» (и получается, маг мог оказаться царем). Кажется, самое время вспомнить про магов Евангелия от Матфея.

Здесь уместно дополнить данные нумизматики археологическими открытиями. В 30-е гг. ХХ века советские археологи[99] начали изучение знаменитой крепости Старая Ниса в Парфиене. Этот памятник находится в 18км от Ашхабада, размер городища – 17 гектаров. С 1946 по 1967 г. раскопки на территории Старой Нисы осуществляла Южно-Туркменистанская археологическая комплексная экспедиция (ЮТАКЭ) под руководством профессора М.Е. Массона и Г.А. Пугаченковой. Со второй половины 1960-х гг. в изучении памятника активно участвует Г.А. Кошеленко, обосновывая зороастрийский характер памятника, с 1979 г. и по настоящее время работами руководит В.Н. Пилипко[100] (с некоторыми перерывами). С 1991 г. в Старой Нисе начинает свои исследования итальянская археологическая миссия под руководством А. Инверницци. Наиболее значительные постройки были обнаружены в северной и южной частях городища. В самой северной части памятника располагались: так называемый Большой квадратный дом, несколько складов для вина и связанные с ними производственные помещения[101]. Южная часть застройки Старой Нисы состоит из трех различных сооружений: Сооружение с круглым залом[102], Башенное сооружение[103] и Здание с квадратным залом[104], которые, видимо, являются одним комплексом.

Традиционно считалось, что этот археологический памятник упомянут Исидором Харакским как город «Парфавниса, который эллины называют Нисой. Здесь находятся царские усыпальницы»[105]. Как известно из найденных здесь остраконов, крепость называлась Митридатокерт.

Сразу надо сказать, что интерпретация отдельных строений памятника исследователями не совпадает. Так, Большой квадратный дом Массон первоначально считал погребальным сооружением. В дальнейшем, когда выяснилось, что никаких следов погребений здесь нет, Пугаченкова рассматривала это здание как хранилище подношений умершим царям, Д. Шлюмберже предполагал, что здесь был гимнасий, Инверницци видел в этом здании зал для царских пиров[106], а Г.А. Кошеленко – царскую сокровищницу. Сам по себе впечатляющий разброс гипотез!

Храмовый комплекс в Старой Нисе

Аналогичные дискуссии касаются и других построек. Пугаченкова считала Квадратный зал местом царских приемов, потом, по ее мнению, из активно используемой резиденции он постепенно превратился в мемориальный центр («зал обожествленных предков»). Кошеленко высказывал предположение о том, что его можно определить как храм огня.

Сооружение с круглым залом Г.А. Пугаченкова считала храмом, Г.А. Кошеленко же определял Круглый храм как героон, А. Инверницци полагает, что здание имело сакральный характер, связанный с почитанием предков династии. Поддержку этому тезису он видит и в факте обнаружения при новых раскопках фрагмента глиняной статуи (нижняя часть лица) и полагает, что это остатки статуи Митридата I.

На данный момент главная «интрига» раскопок заключается в том, что, несмотря на традиционную интерпретацию Старой Нисы как «места, где находятся царские усыпальницы», погребения Аршакидов здесь пока не найдены. По мнению Пилипко, с каждым годом «все меньше остается шансов на их обнаружение – практически все относительно крупные, выделяющиеся в микрорельефе остатки древних построек уже затронуты раскопками, и на городище попросту не остается места для капитальных погребальных сооружений»[107].

Тем не менее в литературе широко распространена так называемая традиционная интерпретация Старой Нисы, которая строится на следующих утверждениях:

– Старая Ниса была местом захоронения парфянских царей или их заупокойного культа;

– отправление заупокойного культа похороненных здесь царей осуществлялось в соответствии с зороастрийскими верованиями;

– Старая Ниса одновременно являлась и местом захоронения парфянских царей, и царской резиденцией.

Все эти утверждения воспринимались как очевидные, и в литературе практически отсутствовало их детальное обоснование[108].

В.Н. Пилипко в своей итоговой монографии попытался критически переосмыслить эти утверждения. Начинает он с того, что ставит неожиданный, на первый взгляд, вопрос: были ли «старшие» Аршакиды зороастрийцами? Ведь Здание с квадратным залом и Башенное сооружение были богато украшены в эллинистическом стиле, здесь присутствовала реалистическая скульптура, а в Башенном сооружении – еще и сюжетная роспись на героическую тематику. Все это плохо согласуется с суровой простотой бесспорных зороастрийских храмов.

Конечно, есть реальные аргументы в пользу того, что зороастризм доминировал в Парфии.

Во-первых, мы знаем сообщение Исидора Харакского про «город Асаак, где Аршак впервые был провозглашен царем. Здесь же хранится вечный огонь»[109]. Конечно, культ огня заставляет искать зороастрйиский контекст. Во-вторых, сами имена Аршакидов (Митридат, Артабан и др.) также весьма красноречиво свидетельствуют о принадлежности к зороастрийской традиции.

От себя могу добавить известную цитату Помпея Трога: «Общепринятое погребение [состоит в том, что трупы отдают] на растерзание птицам или собакам и в землю зарывают только голые кости. Суеверия и почитание богов у всех [парфян] необычайно развиты»[110].

Однако, совершенно не ставя под сомнение преобладание в Иране аршакидского времени верований зороастрийского толка[111], археолог обращает внимание на то, что религиозные верования (или, точнее, идеологические декларации) самих Аршакидов могли существенно отличаться от верований основной массы их подданных. Следует помнить, что в сохранившихся зороастрийских источниках у Аршакидов не очень хорошая репутация[112].

Исследователь обращает внимание на тот очевидный факт, что греческий язык в державе Аршакидов признается официальным. Причем показательно, что даже в коренных иранских областях с преобладающим ираноязычным населением чеканят монеты только с греческими легендами[113], хотя в греко-индийской среде уже существовала практика выпуска монет с двуязычными надписями.

Кроме того, на аршакидских монетах довольно часто появляются изображения греческих божеств[114] в виде покровителей аршакидских правителей. Наиболее популярными были Зевс, Геракл, Тюхе, Деметра и Афина. Но в это же время, несомненно, существовало своеобразное понимание роли греческих богов, проводилось их сопоставление с иранскими божествами и сохранялась вера в собственных богов.

Показательно и то, что в надписях на монетах парфянские цари «усердно распинались» (термин Пилипко. – Примеч. Л.Н.) в своих чувствах к грекам и никогда не упоминали о своей приверженности к маздаяснийской вере, как делали это их иранские предшественники (Ахемениды) и преемники (Сасаниды). Не появляются на парфянских монетах и изображения иранских богов[115].

В итоге Пилипко убежден, что Старая Ниса – это остатки династического культового центра Аршакидов, созданного для пропаганды идеи божественного происхождения правящей династии или какого-то ее представителя[116]. По мнению исследователя, ко времени правления Митридата I или, скорее, во время его правления произошло оформление династического царского культа Аршакидов.

Сохранившиеся постройки Нисы. Современный вид

Подобное определение предполагает, что Аршакиды, весьма далекие по своим изначальным убеждениям от ортодоксального зороастризма, заимствовали у эллинистических правителей идею династического культа (причем не только идею, но и форму его отправления) и соорудили соответствующий комплекс (вероятно, один из многих) в подгорной полосе Копетдага, в местах, где местное (парфянское) население придерживалось зороастрийских (или близких к зороастризму) верований. Ввиду официального характера этого культа активное участие в его поддержке (и пропаганде) принимала местная царская администрация.

Поскольку поддержка культа, насаждаемого самим царем, являлась одной из форм проявления лояльности, то местное зороастрийское жречество также вынуждено было признавать и в какой-то форме поддерживать это царское начинание. Зороастрийские храмовые хозяйства «добровольно поставляли вино» в нисийский комплекс.

При недостатке источников Пилипко попытался саму Нису использовать как источник сведений о конкретном устройстве подобных культовых комплексов[117]. Городище Старая Ниса, с его точки зрения, несомненно, представляло собой единую структуру, подчиненную решению единой идеи. Архитектурным и сакральным ее центром являлся Центральный комплекс. Все остальные объекты должны были обеспечить его нормальное функционирование. Мощная фортификационная система выделяла и защищала данный объект, подчеркивала его значительность и монументальность[118].

По его предположению, культовые церемонии в комплексе были приурочены к каким-то памятным датам и праздникам, вероятно, связанным с историей династии. Участники церемоний входили в пределы комплекса через северо-западные ворота, и сразу за ними, справа, располагался вход на священный участок, соответствующий Центральному комплексу. Большинство посетителей сосредотачивалось в обширном Главном дворе. Здесь они, вероятно, становились участниками каких-то общественных церемоний (молений). Вероятно, не все, а лишь избранные лица удостаивались чести посещения главных сакральных сооружений, расположенных в южной части двора.

Важным элементом культовых церемоний были ритуальные общественные трапезы. Это явление до сих пор широко распространено на Востоке, и такие трапезы вполне могли входить в ритуал нисийских церемоний. Помимо этих общих соображений, поддержку данному предположению можно найти в присутствии в Старой Нисе крупных продовольственных складов.

Археолог предполагает, что функции Главного храма выполняло Башенное сооружение. Оно занимает центральное место в храмовом комплексе, выделяется своей монументальностью; это единственное в пределах Нисы двухэтажное здание, его декоративное убранство отличается особой пышностью, это единственное сооружение, в котором представлена сюжетная настенная роспись. По мнению Пилипко, выполненная в эллинистическом стиле, с применением пояснительных греческих надписей, она представляется совершенно чуждой зороастрийским храмам. Одна из наиболее распространенных тем данной росписи – батальные сцены, в которых, судя по всему, участвуют реальные люди, то есть вполне возможно, что это были сцены прославления героических подвигов парфянских царей или их предков, – тема скорее светская, чем религиозная (во всяком случае, с позиций зороастрийских верований). В отношении скульптуры этого сооружения ничего определенного сказать нельзя ввиду ее сильного повреждения, но представляется заслуживающим упоминания факт обнаружения при раскопках фрагментов глиняных пальцев явно меньше натуральной величины. Они определенно указывают на присутствие в этом сооружении разномасштабных глиняных статуй, и есть основания предполагать присутствие в этом святилище «семейных скульптурных портретов».

Воин в шлеме из Старой Нисы

Пилипко делает вывод: «Возможно, что Башенное сооружение было святилищем, посвященным какому-то конкретному обожествленному аршакидскому правителю». При этом он уточняет, что хотя отрицает определение Старой Нисы как некрополя парфянских царей, но не исключено, что один из парфянских царей здесь все же мог быть похоронен. С моей точки зрения, оссуарии с останками Аршакидов могли храниться на втором этаже Башенного сооружения, тогда сообщение Исидора Харакского о царских усыпальницах оказывается верным.

Опираясь на эти факты, Пилипко делает предположение, что у Аршакидов не было потребности в представлении на монетах своего зороастризма, так как они на самом деле и не разделяли этих верований[119].

Итак, Аршакиды – «скифы-лучники, которые говорят с миром по-эллинси и верят в избранность своего рода». После того как мы определили исходные контуры «парфянского кода», можно перейти к краткому рассказу о том, как формировалась и развивалась империя.

Первые монеты Аршака содержат просто легенду ΑΡΣΑΚΟΥ или ΑΡΣΑΚΟΥ/ΑΥΤΟΚΡΑΤΟΡΟΣ[120]. «В это время жил Арсак, человек неизвестного происхождения, но испытанной доблести. Обычно он занимался разбоем и грабежом»[121]. Пользуясь возможностью, в 247 г. н.э[122]. он свергает македонского (селевкидского) наместника в Парфии и захватывает власть. Первый правитель смог подчинить Гирканию, его сын Арсак[123] смог отбить наступление Селевкидов (см. ниже).

«Третьим парфянским царем был Приапатий, но тоже он назывался Арсаком… Приапатий умер, пробыв царем пятнадцать лет, и оставил двух сыновей – Митридата и Фраата. Старший из них, Фраат, по обычаю [парфянского] народа, наследовал царство и покорил могущественное племя мардов. Вскоре после этого он умер, оставив много сыновей, но, обойдя их, он предпочел передать свою власть брату своему Митридату, человеку исключительной доблести, считая, что царский сан налагает более важные обязанности, чем отцовство, и что он должен больше думать о родине, чем о своих детях»[124].

Безусловно, выбор Фраата I был очень удачным. Митридат I (171–138гг. до н.э.) сумел присоединить Мидию, Месопотамию, Вавилонию. Фактически Парфия стала мировой державой, включающей нынешнюю Туркмению, Иран, Ирак и часть Афганистана. Власти македонской династии Селевкидов нанесен решительный удар. При нем легенда меняется. Сначала – «Аршак царь» (ΑΡΣΑΚΟΥ ΒΑΣΙΛΕΩΣ[125]). Потом – «великий царь Аршак» (ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΕΓΑΛΟΥ ΑΡΣΑΚΟΥ[126]). После установления контроля над Месопотамией титул еще раз меняется, и появляется ключевое слово: «великий царь Аршак филэллин» (ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΕΓΑΛΟΥ ΑΡΣΑΚΟΥ ΦΙΛΕΛΛΗΝΟΣ (в Селевкии на Тигре)[127].

На этой последней легенде стоит остановиться подробнее. Филэллинизм становится на столетия неотъемлемой чертой официальной идеологии Аршакидов. «Код» меняется, трансформируется. Дело не только во фразе, меняется весь идеологический message. Митридат I даже сначала отказывается от традиционного изображения Аршака на своих монетах и помещает на них свой профиль. Само по себе это, безусловно, важнейшая и принципиальная инновация. На голове у царя больше нет кочевнического башлыка, только греческая диадема. Кроме того, на тетрадрахмах Митридат отказывается от «левого поворота», и его профиль, как и принято у эллинистических монархов, смотрит вправо. На реверсе «божественного Аршака» на время заменяют Геракл и Зевс.

Балахванцев обращает внимание еще на одну интересную деталь. «Корнелий Тацит в „Истории“ бросает неожиданное замечание, что мятеж Аршакидов совпал с попытками Антиоха IV насадить греческие обычаи среди иудеев. Эта точка зрения обычно игнорируется в науке, но, хотя ее источник остается неизвестным, общая высокая оценка труда Тацита требует отнестись к ней со всем вниманием»[128]. Речь идет о цитате, которая действительно редко анализируется историками: «Царь Антиох всячески стремился устранить суеверие и ввести греческие обычаи…, но ему помешала Парфянская война, так как в это время отложился Аршак»[129]. Речь идет о восточном походе Антиоха IV Эпифана, который закончился его смертью.

Все это, конечно, неслучайно – именно в это время Митридат планировал поставить под контроль всю державу Селевкидов и хотел выглядеть царем, приемлемым для эллинов. Дело в том, что в 141 г. до н.э. селевкидский царевич Деметрий, который был заложником в Риме, бежал и стал царем. Он получил от сирийцев имя «Сотер» («спаситель»), вторым после сына Селевка Никатора. «По примеру того Селевка и он пошел войной на парфян»[130] и «во многих боях уже одержал победы, но неожиданно попал в засаду, был окружен, потерял войско и был взят в плен»[131]. Митридат I, которого Помпей Трог характеризует как человека «великой и царственной души»[132], отправил Деметрия в Гирканию, где не только предоставил ему условия жизни, достойные царя, но и выдал за него замуж свою дочь[133].

Речь идет о знаменитой Родогуне. Почти семьдесят лет назад советские археологи при раскопках крепости Митридатокерт обнаружили невысокую статую (около 60см)– мраморная фигура обнаженной женщины, несомненно, была привезена в парфянскую столицу из Средиземноморья, вероятнее всего, из Александрии. Героиня изображена в канонической позе Афродиты, выжимающей мокрые волосы. «Суровое и властное лицо» навело Г.А. Пугаченкову на мысль, что скульптор изобразил здесь не греческую богиню любви, а переданную в ее облике парфянскую царевну, отважную дочь Митридата I – Родогуну[134]. По рассказу Диодора, однажды, когда принцесса мыла волосы, пришла весть, что восстало одно из покоренных племен. Кое-как скрутив узлом недомытые пряди, Родогуна надела доспехи, вскочила на коня и кинулась в бой, дав обет домыть волосы лишь после победы…

Из письменных источников мы знаем, что парфянский царь «обещал восстановить Деметрия на сирийском престоле», которым во время отсутствия Деметрия завладел узурпатор Трифон, но после смерти Митридата Деметрий потерял надежду возвратиться на родину. «Тяготясь положением пленника и скучая от жизни хоть и богатого, но частного человека, Деметрий задумал тайный побег, однако был схвачен парфянами. Когда Деметрия привели к царю, „тот обратился к нему с суровыми порицаниями и, отправив к жене в Гирканию, приказал стеречь его более строго… Спустя некоторое время, когда у Деметрия было уже несколько детей, ему стали больше доверять, и он… снова совершил попытку к бегству. Но и эта попытка была столь же неудачна. Он был схвачен у самых границ своего царства, снова приведен к царю Фраату и, став ненавистным ему, был удален с глаз его. Его опять возвратили к жене и детям, в Гирканию[135], место его ссылки, причем ему подарили золотые игральные кости как укор в ребяческом легкомыслии“». Источник Помпея Трога подчеркивает, что «столь мягкое и снисходительное отношение парфян к Деметрию происходило не от милосердия [этого] народа и не из родственных чувств, но оттого, что парфяне стремились овладеть Сирийским царством и намеревались использовать Деметрия против брата его Антиоха»[136].

Дело в том, что Антиох (брат пленного Деметрия), узнав на Родосе о его пленении, вернулся с великим трудом в родное царство (уничтожив узурпаторов) и направился в поход на Фраата, требуя возвращения брата. Первоначальное ему сопутствовал успех: «Победив в трех сражениях, заняв Вавилон, он стал именоваться Великим»[137]. В этом момент, по мнению Фраата, пришло «время Деметрия». Аршакиды направили его в Сирию с парфянским отрядом для захвата царской власти, чтобы этим способом отвлечь Антиоха от Парфии для защиты своего царства.

Мы не знаем, сопровождала ли Родогуна своего мужа в Сирию. Аппиан сообщает, что «вернувшегося на престол Деметрия убила его жена Клеопатра, коварно лишив его жизни из-за ревности к его браку с Родогуной, из-за чего она уже раньше вышла замуж за Антиоха, брата Деметрия»[138]. Кажется, что мы имеем дело со столкновением двух женских архетипов: «греко-македонская» Клеопатра и «иранская» Родогуна. Спустя эпохи, уже в XVIIв., Родогуна стала главной героиней пьесы Пьера Корнеля[139].

Ход событий изменился совершенно неожиданно: армия Антиоха была уничтожена (см. ниже), а сам царь погиб в бою. «Фраат почтил его царственными похоронами и, влюбившись в дочь Деметрия, которая находилась при Антиохе, взял ее себе в жены. Теперь Фраат стал жалеть, что отпустил Деметрия. Он поспешно послал конные отряды, чтобы захватить его, но так как Деметрий именно этого и опасался, то посланные нашли его уже в его царстве. Тщетно испытав все средства [чтобы вернуть его], они возвратились к своему царю»[140].

Подведем первые итоги. Поскольку А.С. Балахванцев справедливо сравнивает «скорость создания» Парфянского царства и «скорость создания» Римской империи, то укажем, что приход к власти Аршака I совпал с I Пунической войной. Правда, начинают они с «разного старта»: Рим контролировал всю Италию, а Аршакиды – только Парфию.

Аршак II – сын Аршака-«автократора» (214–191 гг. до н.э.), правил в «эпоху Сципиона Африканского», Антиоховой и Второй Македонской войн.

Припатрий (Аршак III) – сын «божественного Аршака» I, брат Аршака II (191–176 гг. до н.э.).

Фраат I (Аршак IV) – сын Припатрия, внук «божественного Аршака» (176–171 гг. до н.э.). Рим в это время ведет Третью Македонскую войну и укрепляется на Балканах.

Митридат I (Аршак V)– сын Припатрия, внук «божественного Аршака» (171–138гг. до н.э.), завоевал Вавилонию. Римляне в это время разрушили Карфаген и Коринф[141]. В этот момент они находились на равном удалении от Антиохии.

Наследники Митридата I не смогли продолжить его успехи. Им пришлось выдержать одновременно удары и с запада, и с востока. Парфия оказалась на грани гибели, при этом мы имеем дело не со смутой, а с ударами врагов на западе и востоке. Несмотря на успех Фраата II (138–127 гг. до н.э.) в борьбе с Антиохом Сидетом, в боях со скифами он был убит. Погиб и новый царь Артабан (127–124 гг. до н.э.), брат Митридата I. Рим в этот момент ведет Пергамскую войну и уверенно двигается на восток.

Но затем силы династии были восстановлены. К власти приходит Митридат II (123—88 гг. до н.э.) – cын Артабана I и правнук «божественного Аршака». В Риме это эпоха Гая Мария, Югуртинских войн, нашествия кимвров и тевтонов. Затем начинается Союзническая война. Последние два события затормозили движение Рима на восток.

Тетрадрахма Митридата Великого

Митридат II за свои подвиги получил прозвище Великого: «…горя желанием соревноваться в славе со своими предками, он превзошел их величием своего духа. Весьма доблестно вел он много войн с соседями и присоединил к Парфянскому царству множество народов. Несколько раз вел он и со скифами удачные войны и явился мстителем за обиды, [причиненные] его предкам… Подчинив своей власти множество народов, распространил господство парфян от Кавказских гор до реки Евфрат. Пораженный внезапной болезнью, он умер, стяжав себе к старости не меньшую славу, чем его прадед Арсак»[142]. Именно при нем меняется легенда еще раз: ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΒΑΣΙΛΕΩΝ ΜΕΓΑΛΟΥ ΑΡΣΑΚΟΥ ΕΠΙΦΑΝΟΥΣ[143] («Аршак, великий царь, царь царей, славный»). Митридат II начинает носить древний титул Ахеменидов, на монетах диадема соседствует с куллахом – древним иранским головным убором[144].

Поразительно, что мы крайне мало знаем о правлении этого правителя, который не только восстановил Парфию, но действительно превратил ее в мировую державу. Скорее всего, именно он провел военную реформу, и ядром парфянской конницы стали тяжеловооруженные всадники – катафрактарии. С этого времени сила парфянской армии – в успешном сочетании легкой конницы (конных лучников) и закованных в чешуйчатую броню всадников, вооруженных пиками длиной до 4–5м. Историки спорят о том, где и при каких обстоятельствах появились катафрактарии[145], но очевидно, что их триумфальное появление на страницах истории – заслуга Аршакидов.

Скорее всего, именно в правление этого царя стала меняться официальная идеология парфянских царей – они стали утверждать, что их род восходит к Ахеменидам: «Персы отпали от державы македонян и Антиохов, в подчинении у которых они находились со времени Александра Основателя, по следующей причине. Братья, некий Арсак и Тиридат, ведущие род от Артаксеркса, [царя] персов, были сатрапами бактрийцев при Агафокле, македонском наместнике Персиды. Как говорит Арриан, этот Агафокл испытывал вожделение к Тиридату, одному из братьев. Юноша же, относясь к этому серьезно, организовал заговор. [Агафокл] потерпел неудачу и был убит им и его братом Арсаком»[146]. За 160 лет – с момента прихода к власти доблестного Аршака – правили восемь царей, которые относились всего к четырем поколениям Аршакидов.

Посмотрим еще раз на родословие Аршакидов. Дважды власть перешла от брата к брату, один раз – от племянника к дяде, три раза – от отца к сыну.

Для сравнения: у их соперников Селевкидов за это время сменились восемнадцать царей (от Селевка II до Селевка VI), которые представляли собой семь (или восемь) поколений. Политическое единство рода Аршакидов гарантировало намного более высокий уровень политической стабильности Парфии. Что удивляться тому, что к концу этих 160 лет Аршакиды контролировали 80 % земель, которые раньше были частью Сирийского царства: Парфию, Гирканию, Мидию, Месопотамию, Персиду, Элам…

Наследники Александра не только не поняли своего великого царя, но и погубили его империю в междоусобных войнах. Сначала они после кровавой 20-летней смуты разделили ее на несколько царств (Сирия, Македония, Египет, Пергам и др.). Затем раздоры продолжались как между этими царствами, так и внутри них. Нет преступления, которое не совершали бы эллинистические правители: в борьбе за власть убивали братьев, сыновей, отцов, матерей.

После смерти Митридата в Парфии начинатеся смута. Сначала правит Готарз I (95–90гг. до н.э.)[147], затем – Ород I (90–80гг. до н.э.)[148], Аршакиды на время лишились титула «царь царей». Римляне не смогли быстро воспользоваться ситуацией, потому что началась Первая Митридатова война, а одновременно, вспыхнула гражданская война между Суллой и Марием. Возникшую «паузу» заполнил Тигран Великий, который временно взял под контроль Месопотамию и Сирию.

Во время правления Фраат III (70–57гг. до н.э.)[149] римляне ликвидировали Сертория и с трудом победили в Третьей Митридатовой войне. Армия Гнея Помпея вошла Сирию.

В Парфии Митридата III (57–54гг. до н.э.)[150] сменил Ород II (57–38гг. до н.э.)[151], при котором и произошло прямое военное столкновение, закончившееся для Рима катастрофой при Каррах.

«Избранность рода» должна подтверждаться какими-то реальными успехами. Можно, конечно, просто декларировать свою «божественность», не задумываясь об аргументации, но это редко хорошо заканчивается. Вот Деметрий Сотер тоже ведь был «спаситель отечества», и чем это закончилось? Поражение и позорный плен…

Надо признать, что доказательства избранности у Аршакидов были, и они проявлялись именно так, как и требовалось в то время, – в военных успехах. Но описание их военного искусства, которое дает Помпей Трог, не дает ответа на вопрос о конкретных причинах побед.

«Парфяне не умеют вести бой в правильном строю и брать крепости путем осады.

Сражаются они на конях, то направляя их прямо на противника, то поворачивая назад; часто они даже как будто обращаются в бегство, так как при этом преследующие обычно становятся менее осторожны и их легче ранить… Долго сражаться они не могут; поистине, они были бы неодолимы, если бы их стойкость была такой же, как сила их натиска.

По большей части в самом разгаре битвы парфяне покидают поле сражения, а немного спустя после битвы от бегства снова переходят к нападению, так что, когда ты вполне уверен, что ты уже победил, именно тогда приходится выдержать решающий бой.

Защитой для самих воинов и их коней служат чешуйчатые кольчуги, которые покрывают все тело и всадника, и коня. Золотом и серебром парфяне пользуются только для украшения оружия»[152].

Может, античный историк дает объективную оценку, но не ясно, в чем секрет успеха парфян: в меткости лучников? В силе первого натиска? В непроницаемых доспехах? В тактике (или стратегии) ложного отступления?

Почему неумение вести бой «в правильном строю» и отсутствие навыков осадного искусства не остановило победы? Могут ли тактические находки обеспечить стратегический успех?

Причем важно повторить, что Аршакидам не просто сопутствовала удача, это были победы над превосходящим по силе противником. Мы привыкли читать о героических подвигах греков, македонцев и римлян, которые уничтожают полчища варваров: персов, сирийцев, армян, армии Митридата Евпатора. В войнах Аршакидов все было наоборот: «немногочисленные дружины варваров – парфян» противостояли «полчищам цивилизованных македонцев и римлян» и регулярно одерживали убедительные победы. Без помощи высших сил так не бывает.

Начнем с «подвигов доблестного Аршака». Вскоре после того как он взял под контроль Парфиену, царю[153] пришлось сразиться с армией Селевкидов, и они одержали убедительную победу. Им удалось выдержать наступление армии Селевка II Каллиника и сохранить свое государство[154]. Как мы знаем из краткого сообщения Страбона, Аршак сначала отступил к скифам-апасиакам[155], однако затем Селевк вынужден был увести свою армию на запад, и Арсак «остался победителем»[156].

Успех «шайки разбойника» Аршака в столкновении с регулярной армией мировой державы – конечно, удача, и понятно, почему «парфяне с тех пор торжественно празднуют этот день как положивший начало их свободе»[157]. Конечно, Селевку помешали внутренние раздоры – он вел междоусобную борьбу с братом Антиохом Гиераксом[158], но это лишь подчеркивает преимущество Аршакидов: преданность друг другу братьев Аршака и Тиридата и вражду братьев Селевкидов.

Затем в 209 г. до н.э. «сын и преемник Арсака, тоже Арсак по имени, с удивительной храбростью сражался против Антиоха, сына Селевка, у которого было сто тысяч пехотинцев и двадцать тысяч всадников. В конце концов Антиох принял Арсака в союзники»[159]. Борьба с войсками Антиоха III Великого подробно описана у Полибия[160]: сирийцам сопутствовал успех, они смогли захватить ключевые пункты обороны парфян (Гекатомпил, Тимбракс, Сиринкс). Но затем по неочевидной причине Антиох III прекратил войну, признал Аршака царем и заключил с ним союз[161]. Наверное, селевкидская армия насчитывала меньше 120 тысяч (по крайней мере, Полибий не называет таких цифр), но очевидно, что и численно, и военной подготовкой сирийцы значительно превосходили парфян.

Относительно подробно мы знаем о поражении Антиоха VII Сидета в 130 г. до н.э. «Он повел на парфян войско, закаленное в частых войнах с соседями», численностью в 80 тысяч. Правда, в этой «закаленной победами» армии был не меньший запас всяких предметов роскоши, чем военного снаряжения[162]… Надо признать, что армия Антиоха, видимо, действительно была хорошо подготовлена – по крайней мере, он – единственный сирийский царь, который смог подчинить Маккавеев. «По мере того как Антиох шел вперед, к нему навстречу выходили восточные цари и переходили на его сторону со своими царствами из ненависти к парфянам за их высокомерие»[163]. Сначала царю Селевкидов удалось победить в трех сражениях и занять Вавилон, после чего он принял титул «Великий».

«Так как к Антиоху перешли все народы, у парфян не осталось ничего, кроме их отечественных земель… в то же время, не будучи в состоянии превзойти Антиоха силами, он (Фраат II, брат Родогуны.– Примеч. Л.Н.) повсюду делал попытки одолеть его путем коварства[164]. Антиох разместил свое войско вследствие его многочисленности на зимовку по разным городам. Это обстоятельство и стало причиной его гибели. Когда города увидели, что их отягощают поставками на войско, и испытали на себе насилия со стороны солдат, они перешли на сторону парфян. В заранее условленный день они коварным образом напали на расквартированные отряды, и притом напали одновременно, чтобы эти отряды не могли прийти друг к другу на помощь. Когда об этом донесли Антиоху, он выступил с тем отрядом, который зимовал в одном месте с ним, чтобы подать помощь гарнизонам, расквартированным наиболее близко. В пути он столкнулся с парфянским царем; сам Антиох сражался храбрее, чем его войско, но, хотя он и превзошел врагов храбростью, он был покинут своим трусливым войском и пал»[165].

Но слава победы Фраата II в борьбе с Антиохом VII меркнет по сравнению с успехом Орода в борьбе с римским полководцем Крассом в 54–53 гг. до н.э.

Во вступлении уже упоминался поход Красса, сейчас пришло время разобрать этот эпизод подробно. Детальный рассказ об этой войне сохранился у Плутарха, который, вероятнее всего, опирается на информацию римского полководца Кассия[166]. В войне было два театра военных действий: Месопотамия и Армения. Римляне собрали для похода на восток большую армию: семь легионов, четыре тысячи всадников и четыре тысячи легковооруженных[167]. После некоторой дискуссии главное наступление планировалось в Месопотамии, армянский царь Артавазд (союзник Рима) не смог убедить Красса нанести главный удар из Армении, поэтому свою страну он защищал сам[168].

Ород, разделив с самого начала свои силы на две части, сам наступал в Армении, а полководцу Сурене поручил борьбу против римлян – «и поступил он так отнюдь не из высокомерия, как говорят иные»[169]. Дело в том, что Сурена принадлежал к одному из самых знатных парфянских родов, он управлял правинцией Сакастан, и ему принадлежала почетная привилегия короновать парфянских царей. Считается, что он был потомком скифов – саков, которые поселились в восточных районах Парфии и признали власть Аршакидов.

Сурена руководил конным корпусом («тысяча конных латников и еще большее число легковооруженных сопровождали его особу; всех же всадников, клиентов и рабов было у него не менее десяти тысяч»)[170].

Итак, 43 тысячи против 10 тысяч – и в итоге полный разгром римлян. Конечно, успех парфян надо чем-то объяснить. Уже древние историки перечислили все возможные причины.

Версия первая: римская армия была плохо подготовлена к войне. Красс в Сирии занимался не «проверкою своих вооруженных сил… и не упражнением солдат в военных состязаниях»[171]. Римляне, по мнению Плутарха, не были готовы ни к столкновению с конными лучниками, ни к противостоянию катафрактариям: «Раньше они были уверены, что парфяне ничем не отличаются ни от армян, ни от каппадокийцев, которых Лукулл бил и грабил сколько хотел, считали, что самое трудное в этой войне – предстоящий долгий путь и преследование беглецов, ускользающих из рук, а теперь, вопреки надеждам, предвидели борьбу и большие опасности»[172].

Карта похода римской армии в Парфию и бой под Каррами в 53 году до н.э.

Но на самом деле римляне представляли себе сильные и слабые стороны тяжелой конницы[173]. Парфянские лучники действительно были для них неожиданностью, но и выиграть конным стрелкам сражение с легионерами трудно, а как покажет опыт похода Антония – невозможно. Поэтому Дельбрюк совершенно прав: «Конные стрелки из лука не могли особенно сильно противостоять сомкнутой и хорошо вооруженной для стрельбы пехоте. Жуткие описания наших источников об ужасных нападениях парфян, имевших в резерве целые караваны стрел, не должны нас вводить в заблуждение относительно того, что эти конные лучники не те, которых мы встречали в древней истории Греко-персидских войн»[174]. Иными словами, если фаланги Александра Македонского справились с этой угрозой, то что мешало легионерам?

Версия вторая: ошибочная стратегия ведения войны, которая проявилась в четырех ошибках.

Первая ошибка Красса – в начале войны, «вместо того чтобы идти вперед и занять Вавилон и Селевкию, города, неизменно враждебные парфянам, дал врагам время подготовиться». Однако современные историки находят этому довольно простое объяснение: еще не прибыла галльская конница[175], а без нее отправляться в поход было опасно.

Вторая ошибка – Красс дважды отказался от предложения армянского царя Артабаза нанести удар через его страну. «Царь убеждал Красса вторгнуться в Парфию через Армению, так как там он не только будет иметь в изобилии все необходимое для войска – об этом позаботится сам царь, но и совершит путь в безопасности, будучи защищен он врага горами, непрерывной чередой холмов, словом, местностью, неудобопроходимой для конницы – единственной силы парфян»[176]. Правда, Красс отказался по вполне ясной причине – он оставил римские гарнизоны в Месопотамии и не хотел их бросить[177]. Кроме того, он действительно рассчитывал на поддержку греков Селевкии. Скорее всего, полководец ошибся с выбором театра военных действий – в дальнейшем римлянам удавалось победить, лишь контролируя Армению. Но это не может быть причиной той катастрофы, которая произошла: легионы совсем не далеко продвинулись от Евфрата, сохранялась возможность маневра и отступления.

Драхма Орода II

Третья ошибка – Красс отказался следовать совету Кассия двигаться на Селевкию вдоль Евфрата (а спустя 170 лет Траян добьется успеха именно так). В этом случае суда, идя рядом с войском, смогли бы доставлять продовольствие, и «река защитит войско от обходов с фланга, и оно будет в постоянной готовности встретить противника лицом к лицу и вступить в бой на равных условиях»[178]. Наверное, это был хороший совет, но задним числом все умные. Красс, очевидно, рассчитывал на победу в решающем сражении. В самом деле: неужели 7 легионов, 4 тысячи галльской конницы и столько же легкой пехоты не справятся с десятитысячным отрядом варварской конницы? Как показало время – нет, не справятся. Но Красса ввел в заблуждение успех Лукулла под Тигранокертом[179].

Наконец, четвертая ошибка – римлян обманул эдесский царь Абгар. Военачальник Кассий убеждал Красса не верить ему, несмотря на то что правитель считался «другом Рима». Но что предлагал «коварный араб»? «Он был подослан военачальниками парфянского царя, с тем чтобы, сопутствуя Крассу, попытаться завлечь его как можно дальше от реки и холмов на необъятную равнину, где можно было бы его окружить, ибо парфяне решили пойти на все, лишь бы избежать встречи с римлянами лицом к лицу»[180]. На самом деле, «встретиться с парфянами лицом к лицу» хотел сам Красс, а Абгар лишь убеждал его в том, что входило в планы римского полководца. Собственно, и разгром римлян был следствием именно этой самой «встречи лицом к лицу». Никакой затяжной «скифской войны» не было. Красс именно и боялся того, что парфяне «давно только о том и помышляют, как бы, забрав наиболее ценные вещи и тех, кто им дорог, умчаться к скифам и гирканам»[181].

Второй аргумент Абгара тоже был совершенно разумным: «Следует поспешить, пока царь не собрал в одно место все свои силы, потому что теперь против вас брошены только Сурена и Силлак с наказом отвлечь на себя ваше внимание, самого же царя нигде не видно»[182]. Царь Ород, как известно, с главными силами наступал в Армении. По сути, араб был совершенно прав; как мы знаем, вскоре «Ород примирился с Артабазом Армянским и согласился на брак его сестры и своего сына Пакора»[183]. После этого примирения войска Орода присоединились бы к корпусу Сурена, и Красс потерял бы численное превосходство[184], так что «коварный Абгар» давал совершенно разумный совет.

Кажется, понимая все это, Плутарх, сам склонный к мистике, не забывает подробно пересказать все приметы того, что это «боги были на стороне Аршакидов»[185].

С моей точки зрения, поражение римлян в решающем сражении не было заранее предопределено. Первым намерением Сурены было прорваться с копьями, расстроить и оттеснить передние ряды, но, «когда они распознали глубину сомкнутого строя, стойкость и сплоченность воинов, то отступили назад и, делая вид, будто в смятении рассеиваются кто куда, незаметно для римлян охватывали каре кольцом и начали обстреливать их из луков»[186].

Почему-то Кассий считает, что в результате «положение римлян становилось бедственным: оставаясь в строю, они получали рану за раной, а пытаясь перейти в наступление, были бессильны уравнять условия боя, так как парфяне убегали, не прекращая пускать стрелы»[187]. Но, как уже говорилось, прав Дельбрюк, который считает, что «конные стрелки из лука не могли особенно успешно противостоять сомкнутой и хорошо вооруженной для стрельбы пехоте»[188]. По крайней мере, в первом бою конные лучники не могли бы привести к разгрому римскую армию.

Опасаясь окружения, Красс решил применить «прием Лукулла при Тигранокерте» в 69 г. до н.э.– атаковать катафрактариев и навязать им ближний бой[189]. Римский полководец велел своему сыну постараться заставить неприятелей принять бой раньше, чем они его окружат. Молодой Красс, взяв тысячу триста всадников, в том числе тысячу прибывших от Цезаря (галльская конница), пятьсот лучников, а из тяжеловооруженных – ближайшие восемь когорт, повел их обходным движением в атаку.

Однако атака Публия Красса закончилась неудачей; когда римский отряд отделился от основных сил, он был атакован главными силами парфян. Силы оказались неравны «ни в нападении, ни в обороне: галлы били легкими, коротенькими дротиками в панцири из сыромятной кожи или железные, а сами получали удары копьем в слабо защищенные, обнаженные тела. Публий же больше всего полагался именно на них и с ними показал чудеса храбрости. Галлы хватались за вражеские копья и, сходясь вплотную с врагами, стесненными в движениях тяжестью доспехов, сбрасывали их с коней. Многие же из них, спешившись и подлезая под брюхо неприятельским коням, поражали их в живот. Лошади вздымались на дыбы от боли и умирали, давя и седоков своих, и противников, перемешавшихся друг с другом. Но галлов жестоко мучили непривычная для них жажда и зной. Да и лошадей своих они чуть ли не всех потеряли, когда устремлялись на парфянские копья»[190]. В итоге римский отряд был полностью уничтожен: сначала конница, а потом пехота, сын Красса был убит.

Почему у Лукулла при Тигранокерте получилось успешная атака, а Публий погиб? Причин, мне кажется, две: Публий Красс (в отличие от Лукулла) не смог провести внезапную атаку, и в коалиции Тиграна не было единства, а Сурена полностью контролировал управление армией[191].

После неудачной атаки Публия Красса ночью римляне отступили к Каррам и там оказались осажденными. Красс сделал было попытку их убедить, говорил, что, проведя остаток дня в гористой, пересеченной местности, они ночью смогут двинуться в путь, указывал им дорогу и уговаривал не терять надежды, когда спасение уже близко. Полководец был совершенно прав, но римские солдаты вышли из-под контроля и силой заставили Красса начать переговоры. Во время встречи Сурены и Красса римский военачальник был убит[192], а оставшаяся без руководства армия уничтожена. Итоги: около двадцати тысяч убиты, и десять тысяч попали в плен[193].

Марк Лициний Красс. Античный бюст

Чем объяснить эту катастрофу? Мне кажется, что все объяснения находятся в области морально-политического состояния римской армии, и главное – ее командования. Если бы римляне были готовы к войне, то итог был бы совсем иной: фактически управление армией во время отступления было потеряно.

Неудача Красса была серьезным вызовом для Рима и создала возможность для активного участия парфян в гражданских войнах. Во время борьбы Помпея и Цезаря союзником парфян были помпеянцы, а после убийства Цезаря – республиканцы.

«…В Риме началась гражданская война между Цезарем и Помпеем, во время которой парфяне были на стороне помпеянцев как потому, что они во время войны с Митридатом были в дружбе с Помпеем, так и потому, что сын убитого парфянами Красса, как они слышали, находился среди приверженцев Цезаря и в случае победы Цезаря, несомненно, стал бы мстить за отца».

Как известно, Помпей, покинув Италию и отправившись собирать войска против Цезаря, фактически оставил Сирию и Азию без защиты от парфян. Он либо считал, что парфяне не станут наносить удар в тыл его армии, либо смирился c временной потерей этих провинций. После поражения при Фарсалах Помпей одно время планировал скрываться у Орода за Евфратом, но потом направился в Египет. Аппиан сообщает, что «Помпей… переправился в Митилену. Там он забрал свою жену Корнелию и на четырех кораблях, которые ему послали родосцы и тирийцы, отправился, оставив без внимания в тот момент Коркиру и Африку, где у него было другое многочисленное войско и невредимый флот, и устремился на восток, в Парфию, где собирался, опираясь на нее, восстановить утерянное. Намерение свое он долго скрывал, пока не рассказал о нем своим друзьям, будучи уже в Киликии»[194]. Как известно, друзья отговорили его от этого плана, он направился в Египет и был убит. Вполне возможно, что если бы Помпей не прислушался к мнению друзей, то остался бы жив.

После победы Цезарь планировал начало большой Парфянской войны, которая была рассчитана на три года. Сторонники императора говорили, что надо провозгласить полководца царем, потому что в пророческих книгах написано, что только царь сможет победить парфян. Мы знаем от Светония о планах императора пойти войной на парфян через Малую Армению, но не вступать в решительный бой, не познакомившись предварительно с неприятелем[195]. Историки считают, что римляне планировали пройти через Армению в Атпропатену, а оттуда в Мидию[196]. В результате связи между Двуречьем и собственно Парфиеной были бы разорваны. Стремясь защитить свою родину, Аршакиды не смогли бы осуществлять оборону Вавилонии.

После разгрома Парфии предполагалось движение вокруг Каспия и возвращение через Северное Причерноморье. Для этого была собрана огромная армия. К 6 легионам, которые уже находились в Сирии, должны были добавиться 16 легионов и 10 тысяч всадников. Как известно, Цезарь был убит за четыре дня до начала похода. Безусловно, это убийство было очень выгодно парфянам.

Римский полководец в Сирии Цестий Басс объявил себя помпеянцем и перешел на сторону парфян. Кажется, есть все основания считать, что он получил от Орода по крайней мере финансовую помощь.

Отряды парфян упоминаются в армии республиканцев Брута и Кассия (полководца Красса, участника битвы при Каррах). Первоначально к Кассию «примкнули в качестве союзников и некоторые из конных парфянских стрелков, так как он пользовался у парфян известным авторитетом, с тех пор как, будучи квестором при Крассе, оказался более благоразумным, чем сам Красс»[197]. «Парфянские лучники» были «добровольцами», но вслед за этим Кассий попытался установить военно-политический союз с Ородом. Отправив парфянских конных стрелков с почетом, он также послал к их царю послов для переговоров о доставке более значительного союзного войска. Оно прибыло уже после исхода борьбы, делало набеги на Сирию и многие соседние страны до самой Ионии, а затем возвратилось к себе[198].

Известно, что парфяне участвовали в битве при Филиппах на стороне Кассия и Брута. «Всадников было у Брута кельтов и лузитанцев 4000, фракийцев, иллирийцев, парфян и фессалийцев 2000; у Кассия же иберийцев и кельтов 2000, конных стрелков из лука, арабов, мидян и парфян 4000»[199]. Иными словами, Ород направил республиканцам около 5000 всадников.

Спустя два года армия сына Орода Пакора перешла Евфрат. Понятно, что если бы армия Брута и Кассия была усилена парфянскими войсками, то ход войны мог быть другой[200].

После разгрома республиканцы продолжили борьбу, но теперь уже решающей силой были парфяне. Полководец Вентидий был «направлен в Азию, чтобы вытеснить парфян и Лабиена, сына Лабиена, который вместе с парфянами, воспользовавшись создавшимися затруднениями, сделал набег на Сирию и дошел вплоть до Ионии»[201].

После поражения Лабиена республиканцы продолжали рассчитывать на помощь парфян. Сын Помпея отправил послов «во Фракию и в Понт к местным царям, предполагая в случае неудачи своих замыслов бежать через Понт в Армению. Отправил он послов и к парфянам, надеясь, что на будущее время, в случае войны с Антонием, они охотно примут к себе римского полководца, в особенности сына Помпея Великого»[202].

Однако на этот раз 39–38гг. до н.э. успех сопутствовал Риму, и когда парфяне под командованием царевича Пакора опустошили Сирию и Азию, то римский полководец Вентидий разгромил парфянское войско. «Вентидий притворился испуганным, долго отсиживался в лагере и в течение некоторого времени терпеливо сносил оскорбления со стороны парфян. Но, наконец, направил на них, не ожидавших нападения и торжествующих, часть своих легионов. Рассеянные этим натиском, парфяне отступили в разных направлениях. Пакор думал, что поспешно отступающие парфяне увлекли за собой римские легионы, и напал на лагерь Вентидия, который он считал незащищенным. Само по себе это была типично парфянский прием („ложное отступление и контратака“), но в данном случае они оказались в ловушке. Вентидий, выведя оставшиеся [в лагере] легионы, уничтожил весь парфянский отряд вместе с самим царевчием Пакором. Ни в одну войну парфяне не потерпели более страшного поражения»,– считает Помпей Трог[203].

Реализовать план Цезаря попытался Антоний, уже после убийства Цезаря и победы над республиканцами. Кажется, что все «ошибки 53 года» были учтены.

Во-первых, в отличие от армии Красса, которую считали плохо подготовленной, «ни один из полководцев в те времена не собирал войска крепче, выносливее и моложе. Что же касается глубокого почтения к своему императору и соединенного с любовью послушания, что касается общей для всех – знатных и незнатных, начальников и рядовых бойцов – привычки ставить благосклонность Антония и его похвалу выше собственного спасения и безопасности, то в этом его люди не уступали и древним римлянам»[204].

Во-вторых, театр военных действий. В горной Армении возможности активных действий парфянской конницы ограниченны. Кроме того, была возможность использовать в качестве союзника армянскую тяжеловооруженную конницу. Армянские катафрактарии могли помочь легионам противостоять армии Аршакидов, правда, по поводу маршрута Антония есть серьезные споры[205].

Карта похода Марка Антония

В-третьих, у римлян снова было подавляющее численное превосходство, Антоний собрал огромную армию. По справедливому утверждению Плутарха, «такая исполинская сила испугала даже индийцев за Бактрианой и повергла в трепет всю Азию»[206]. В Индии («за Бактрией») в это время индо-скифские цари Азес I и Азилес боролись с греко-индийскими царями за полный контроль над долиной Инда.

Римское войско встретилось с союзными царями, которых было великое множество, и первое место среди них принадлежало Артабазу Армянскому, римской пехоты было шестьдесят тысяч, ее поддерживала испанская и кельтская конница числом десять тысяч, всех остальных союзников – вместе с конниками и легковооруженными – набралось тридцать тысяч[207].

Армия Фраата насчитывала 40–50тыс. человек. Плутарх указывает, что в момент наибольшей концентрации сил парфяне выставили «не меньше сорока тысяч всадников, ибо царь, на этот раз твердо уверенный в победе, прислал даже тех воинов, которые несли постоянную службу при его особе; сам он ни в одной битве участия не принимал». Примерно такую же цифру называет источник Помпея Трога: «когда Антоний вел войну с парфянами и против него выступало войско в пятьдесят тысяч всадников»[208] Итак, у римлян было двухкратное превосходство.

Компания началась в 36 г. до н.э. и длилась несколько месяцев, в самом ее начале Антоний совершил ошибку, начав осаду столицы Мидии Атропатены, не дожидаясь прибытия парка с осадными машинами[209]. «Антоний начал насыпать вал, но работа шла медленно и очень трудно. Фраат с большим войском уже шел на выручку осажденным»[210]. Осадные машины прикрывал корпус Статиана с двумя легионами, который шел на соединение с главными силами римлян. «Узнав об оставленных повозках с машинами, Фраат выслал сильный отряд конницы, которая зажала Статиана в кольцо и перебила десять тысяч римских солдат. Сам Статиан тоже погиб, машины варвары изломали и разбили. Кроме машин, в их руках оказались множество пленных»[211].

Осажденные в Фрааспе (Фраатах) смело защищались, уничтожение осадного парка «привело в глубочайшее уныние Антония и его людей, а царь Армении Артабаз счел дело римлян проигранным и забрал всех своих»[212].

Марк Антоний. Античный бюст

В этой ситуации попытка Антония навязать решающее сражение парфянам десятью легионами, тремя преторскими когортами и всею конницей не привела к успеху, потому что парфяне уклонились от боя. Они сначала атаковали римлян, а потом, как обычно, обратились в притворное отступление.

Антоний, отчаявшись в успехе, попытался начать переговоры и посылал нескольких друзей с предложением вернуть знамена и пленных – чтобы его не могли упрекнуть, будто он удовольствовался одним лишь благополучным бегством. Обсуждать это требование Фраат IV отказался, но было объявлено формальное перемирие.

Выступив из лагеря под Фрааспом, римляне отступали на север к Араксу и находились в пути почти месяц. Парфяне постоянно преследовали войско Антония, а когда его армия оказалась в безопасности, полководец снова «устроил смотр своему войску и установил, что в переходе потеряны двадцать тысяч пехоты и четыре тысячи конницы. Не все пали в боях – больше половины унесли болезни»[213]. Кажется, что в данном случае имеются в виду потери за время отступления от Фрааспа – то есть без потери двух легионов Статиана[214]. Кроме того, при отступлении из Армении в Сирию римляне потеряли в пути еще восемь тысяч из-за суровой зимы и снегопадов.

Военначальник Антония Квинт Деллий (основной источник Плутарха) называет две ошибки своего императора. Одна имеет иррациональный характер – любовь Антония к Клеопатре: «Думая лишь об одном – как бы провести зиму с Клеопатрой вместе, Антоний начал поход раньше срока и далее действовал, ни в чем не соблюдая должного порядка, ибо уже не владел своим рассудком, но, во власти какого-то колдовства или же приворотного зелья, постоянно устремлял взоры к Египту и в мыслях держал не победу над врагами, но скорейшее возвращение»[215]. Что здесь можно сказать? Конечно, ход сражения при Акции показал, что Антоний действительно способен совершать странные поступки «из любви к Клеопатре».

Но более распространено другое объяснение причин поражения: «Неудачным завершением похода он (Антоний.– Примеч. Л.Н.) обязан был Артабазу Армянскому. Если бы в его распоряжении оставались те „шестнадцать тысяч всадников, которых привел из Мидии Артабаз, вооруженных почти так же, как парфяне, и привыкших бороться с ними, то римляне разбивали бы неприятеля в открытом бою, а армяне истребляли бегущих, и враги были бы уже не в силах столько раз оправляться после поражений“»[216]. В этой мысли надо сделать важное уточнение: римляне не разбивали неприятеля в открытом бою – парфяне просто использовали тактику ложного отступления. Однако, действительно, наличие сильного конного корпуса дало бы Антонию превосходство. После ухода армянских всадников силы Антония и Фраата IV оказались равны: римская пехота не может разгромить конницу Аршакидов, но и конные стрелки не могут разгромить римскую пехоту. Война неизбежно должна была принять затяжной характер, но, во-первых, такую кампанию действительно не стоило начинать зимой, а во-вторых, такая война может длиться не один год[217].

Примерно так же объясняет причину неудачи Антония и Страбон: «Антоний, пользуясь советами армянского царя, стал жертвой предательства с его стороны и потерпел неудачу на войне»[218]. С этого момента в Риме осознали, что контроль над Арменией превращается в решающий фактор успеха восточного похода (точнее, первого этапа).

Драхма Фраата IV

В целом, описание двух неудачных попыток (Красса и Антония) сокрушить Парфию требовали для римлян серьезного осмысления. Римская армия терпит поражение перед противником, который уступает ей по численности в несколько раз. Это может иметь как рациональные, так и иррациональные причины. Безусловно, римляне не считают парфян непобедимыми – Вентидий смог разгромить армию Пакора, когда она вторглась в Сирию.

К рациональным причинам следует отнести отсутствие необходимого количества конницы. Римлянам пришлось признать, что в войнах на Востоке «не работает» простой перевес в пехоте, который обеспечил им победу над Карфагеном, Македонией, Селевкидами и галлами. Иными словами, «на Востоке» семи легионов (35 тысяч отборной пехоты) недостаточно, чтобы победить 10 тысяч всадников, а шестнадцати легионов недостаточно, чтобы победить 40 тысяч всадников[219].

Но все же это кажется очень странным для римского общества. Ведь как-то Александр Великий смог совершить свой поход к границам Индии. А у него было всего 40 тысяч человек. Неужели теперь римляне не смогут победить врага, который не имеет численного превосходства? Неужели легионы не смогут разгромить государство, которое даже не имеет постоянной армии? Надо сразу сказать, что военная мысль империи, похоже, не сделала этих выводов.

Спустя столетия Вегенций в анализе римской военной тактики напишет: «Мы видим, что римский народ подчинил себе всю вселенную только благодаря военным упражнениям, благодаря искусству хорошо устраивать лагерь и своей военной выучке. В чем другом могла проявить свою силу горсть римлян против массы галлов? На что другое могли опереться низкорослые римляне в своей смелой борьбе против рослых германцев? Совершенно очевидно, что и испанцы превосходили наших не только численностью, но и телесной силой. Мы никогда не были равны африканцам ни хитростью, ни богатствами. Никто не станет оспаривать, что в военном искусстве и теоретическом знании мы уступали грекам. Зато мы всегда выигрывали тем, что умели искусно выбирать новобранцев, учить их, так сказать, законам оружия, закалять ежедневным упражнением, предварительно предвидеть во время упражнений в течение лагерной жизни все то, что может случиться в строю и во время сражения, и, наконец, сурово наказывать бездельников. 3нание военного дела питает смелость в бою: ведь никто не боится действовать, если он уверен, что хорошо знает свое дело»[220].

Обратим внимание, что римский мыслитель описывает успехи римлян в боях с галлами, германцами, нумидийцами, греками. Потом мы узнаем о тактике в борьбе с аланами, описанной Флавием Аррианом. А где осмысление войн с парфянами[221]?

После установления власти Октавиана Августа римское общество ждало от императора мести за поражение Антония. Гораций писал:

Пусть Капитолий, блескБросая вкруг, стоит, и грозныйРим покоряет парфян законам.Внушая страх, он пусть простирает властьДо граней дальних[222].Сын Сатурна! Рок поручил охрануЦезаря тебе: пусть вторым он правит,Царствуй ты первым.Все равно, триумф заслужив, кого онВ Рим введет: парфян ли смиренных, ЛацийМнивших взять, вождей ли индийцев, серовС края Востока[223].

Но Август не пошел по этому пути. Кажется, что у него было впечатление, что сила Аршакидов не только в коннице[224]. Он мог считать, что есть иррациональные причины: Тюхе (Фортуна) парфян. Именно она лишает разума и Красса с Антонием, и римских солдат. И, пока она на стороне Аршакидов, победы римлянам ждать не стоит.

Может быть, именно в это время он задумался над созданием культа божественного Цезаря…[225]

Здесь нужно немного остановиться и попытаться понять, какие реальные общественные отношения оформляла идеология «скифских лучников – филэллинов», какие отношения возникали в результате завоеваний Аршакидов. Информации у нас не очень много, для многих исследователей ключевым остается свидетельство Помпея Трога, о котором шла речь выше.

Парфянское войско «состоит не из свободных, как у большинства народов, а по большей части из рабов. Так как никому не разрешается отпускать рабов на волю, и все дети рабов тоже становятся рабами, то масса рабов растет изо дня в день. О детях рабов парфяне заботятся так же, как о своих собственных, и с большим тщанием учат их ездить верхом и стрелять из лука. Чем богаче [парфянин], тем больше всадников выставляет он [в войско] царю на время войны»[226].

В этом сообщении интересно все. Во-первых, система «вассалитета» знати по отношению к царю[227]. Во-вторых, «воины-рабы». Понятно, что речь идет не о рабах в традиционном «классическом» («аристотелевском») смысле, потому что «о детях рабов парфяне заботятся как о своих и дают им в руки оружие» (выделено мной.– Примеч. Л.Н.). Это, конечно, не римские гладиаторы. По интересному наблюдению Тойнби, возможно, именно этот прием мог продлить жизнь державе Аршакидов[228]. В-третьих, военные рабы, очевидно, имеют семью и находятся на содержании у знатных парфян.

Специфика социальных отношений в Парфянском царстве заключалась в том, что политическая и социальная структура в значительной степени совпадает с военной[229].

Характерной чертой этой эллинистической монархии Селевкидов была опора на полисы, созданные греко-македонскими завоевателями и колонистами[230], и высокий уровень централизации управления.

Приходя к власти, Аршакиды:

а) заменяли собой династию Селевкидов;

б) полисы лишались своего привилегированного положения;

в) но «глубже» системные изменения «не планировались».

По мнению отечественных историков, происходило не «замещение», а «надстраивание» парфянской знати над местной верхушкой (где-то – греко-македонской, где-то – иранской, а где-то – арабской). При этом парфяне не стремились существенно вмешиваться в сельскохозяйственное производство и жизнь городов[231] и не стремились «переустроить общественные отношения» (этим они отличались от римлян).

Очень выразителен ход этих процессов на примере одного региона – Юго-Западного Ирана. По мнению исследователей, парфянское завоевание вызвало в Сузиане экономический подъем и рост населения. Причина этого – в том, что постепенное падение привилегированного положени полисов привело к тому, что полисы замыкаются в своих границах и не оказывают серьезного социально-экономического влияния на соседние районы. Одновременно происходит укрепление экономических связей между скотоводам предгорий и земледельцами равнин. Постепенная «гармонизация» отношений между греками и македонцами, с одной стороны, и местным населением, с другой, приводит к формированию единой экономической системы региона. Парфянская власть, опираясь на переселенецв, гарантирует политическую стабильность, постепенное развитие системы ирригации и рост населения[232].

Аналогичные отношения складывались в других регионах Парфянской империи. Правители Хатры подчинялись Аршакидам в обмен на дань, регулярные подати и, вероятно, охрану караванов в Месопотамии. Религиозный центр арабов, Хатра, не испытывал особых неудобств от сюзеренитета парфян. Аршакиды показали себя добросовестным политическим партнером, держащим слово, и оставались верными договорным обязательствам[233].

Выше уже говорилось о дискуссии о том, какой социальный строй был в Парфии: «феодальный», «рабовладельческий», какой-то другой[234]. Подводя итог, следует сказать, что т.н. скифские черты власти Аршакидов сохранялись на протяжении всей истории Парфянской империи; кажется, именно это доминирование военной структуры над политическими и экономическими институтами и создавало впечталение т.н. феодализма общественных отношений[235].

Важно указать на несколько соображений, высказанных отечественными исследователями. Еще в 1987 году В.П. Никоноров высказал предположение, что в Парфии присходило возрождение древней авестийской модели четырех сословий: жрецы, воины, земледельцы, ремесленники. Это было связано с тем, что такая модель отношений была распространена у кочевников-парнов, которые сохраняли свои представления об обществе и после прихода власти в Иране и Междуречье[236].

На самом деле точнее говорить о начале перехода к раннему Средневековью.

Мы говорили, что через 15 лет после сражения при Каррах в Сирии погиб парфянский военачальник Пакор, сын царя Орода. Римляне выставляли голову царевича в мятежных городах Сирии, которые, как сообщается, были таким образом приведены к покорности[237]. «Когда весть об этом дошла до Парфии, отец Пакора, Ород, который еще недавно узнал о том, что парфянами опустошена Сирия и захвачена Азия, который гордился Пакором как победителем римлян, теперь, неожиданно услышав о смерти сына и поражении [парфянского] войска, с горя впал в безумие»[238]. Много дней он ни с кем не говорил, не принимал пищи, не издавал ни звука, так что казалось, будто он онемел. Затем, спустя долгое время, когда его скорбь несколько утихла и к нему вернулся голос, он называл только одно имя – Пакора. Ему казалось, что он видит Пакора, слышит Пакора, говорит с ним, стоит с ним рядом, порой же он горько оплакивал Пакора как погибшего.

Смерть наследника престола и тяжелая болезнь царя вызвали конфликт при дворе Аршакидов между его родственниками (у Орода было тридцать сыновей). В ходе внутренней борьбы победил Фраат IV. Плутарх и Помпей Трог убеждены, что Ород был убит своим сыном. «В Парфии по велению судеб стало как бы установленным обычаем иметь царями отцеубийц, и поэтому царем стал самый преступный из всех [сыновей Орода], по имени Фраат»[239]. «Преступным» римский историк считает Фраата, потому что тот в борьбе за власть, кроме отца, убил своих братьев и родного сына[240].

Плутарх передает детали смерти Орода: «Когда его постиг недуг, перешедший в водянку, сын его, Фраат, со злым умыслом дал отцу аконит. Но яд подействовал как лекарство и вышел вместе с водой, так что больному стало легче, и тогда Фраат, избрав самый верный путь, задушил отца»[241]. По этому поводу Дибвойз делает очень интересное замечание: «При водянке избыток крови, с которой сердце не может справиться, скапливается в конечностях, и они опухают. В малых дозах аконит усиливает и нормализует деятельность сердца, и, таким образом, возможно временное облегчение, хотя в больших количествах это лекарство смертельно. Изготовлялось оно из обычного аконита и должно было быть неочищенным, поскольку делалось в древности,– факт, который скорее свидетельствует в пользу того, что Орода лечили, а не пытались убить»[242]. Историк считает, что весь этот эпизод является поздней римской вставкой.

Может быть, поздней, а может, и нет. Следует различать время появления версии, объясняющий смерть Орода и истинность самой версии. Может, Фраат и не хотел убивать отца, но среди парфянской знати, которая его ненавидела, эта версия могла быть распространена. Мы знаем, что после прихода к власти Фраата IV «многие парфяне бежали из отечества, и среди них – Монес, человек видный и могущественный. Он искал прибежища у Антония, который уподобил его судьбу судьбе Фемистокла, а собственную власть и великодушие – великодушию и власти персидских царей»[243]. Очевидно, что они должны были быть источником информации, рисующей Фраата в черном свете, тем более что мы помним о его победе над Антонием[244].

Успех в войне с Римом сделал Фраата «еще высокомернее, и в делах правления [он] стал проявлять чрезмерную жестокость, поэтому народ изгнал его». Понятно, что речь идет не о народе – царей в Парфии избирает «сенат». Именно римская партия («партия Монеса») и «поставила царем некого Тиридата», который «желал, чтобы его восстановили на царстве, обещая, что Парфия признает свою зависимость от Рима, если он, Тиридат, получит царство в дар от римлян»[245]. После победы в гражданской войне Октавиан (Август) попытался использовать именно это оружие – провоцирование внутренних конфликтов. Собственно, он вел идеологическую борьбу, пытаясь использовать то, что, возможно, считал силой парфян, – представление о единстве божественного рода.

Среди историков нет единства по вопросу о том, когда точно и как именно разворачивалась борьба[246]. У нас есть монеты Тиридата с уникальной легендой ΦΙΛΟΡΩΜΑΙΟΥ («друг римлян»)[247]. Они датируются маем 26 г. до н.э. и мартом 25 г. до н.э. (селевкидской эры). Монеты Фраата датируются апрелем 26 г. до н.э. и маем 25 г. до н.э. Из этого можно сделать вывод, что Тиридат минимум один раз (а может, и два) брал под контроль монетный двор Селевкии. Правда, он не смог продержаться у власти: «В течение долгого времени Фраат досаждал соседним государствам, наконец, скифам просьбами и с помощью большого скифского войска был восстановлен в царских правах»[248].

В отечественной историографии хрестоматийной работой остается исследование Г.А. Кошеленко «Греческий полис на эллинистическом Востоке». По мнению историка, данные источников позволяют прийти к некоторым выводам относительно политической подоплеки этих событий. Заметно, что основной опорой проримского кандидата на престол были греческие и вавилонские города. Доказательством этому служит та легкость, с которой Тиридату удается захватывать Месопотамию. Столь же ясна и внешнеполитическая программа его сторонников: зависимость Парфии от Рима. Несомненно и прямое участие Рима в предприятиях этого претендента на престол – иначе трудно объяснить встречи Тиридата с Августом. Основной опорой противников Рима были восточные районы страны. Нумизматические данные с несомненностью свидетельствуют, что все попытки Тиридата прорваться за пределы Месопотамии в восточные, собственно иранские, районы были тщетны. Показательна решающая роль «скифских войск» в восстановлении власти Фраата. «Скифские войска» – это, по всей видимости, кочевые племена Средней Азии, связанные с Аршакидской династией (вероятнее всего, парны и дахи)[249].

Новым явлением, которое можно заметить, было участие какой-то группы парфянской знати (optimes) в предприятиях римского ставленника. Объяснение этому явлению, видимо, надо искать в факте оседания известной части парфян в Месопотамии, где они занимали высокие посты в армии и государственном аппарате. Живя бок о бок с греками, подвергаясь их влиянию, они стали смотреть на многие события глазами греков[250].

Советский историк делает вывод, что, переходя при Октавиане к новой политике на Востоке, сводившейся официально к отказу от завоеваний, римляне в то же время не отказывались от своих старых целей. Рим переходил к более гибкой политике использования внутренних противоречий в Парфии.

Следует при этом помнить, что участие Рима во внутренних конфликтах в Парфии не исключало угрозы военного давления. Когда «Цезарь, окончив войну в Испании, прибыл в Сирию для приведения в порядок дел на Востоке, Фраата охватил страх, как бы Цезарь не вздумал идти войной на Парфию»[251]. В 22 г. до н.э. военачальник Августа Агриппа готовит вторжение в Армению, для того чтобы организовать свержение Артакса (Арташеса II) и приход к власти римского ставленника Тиграна III (20—8 гг. до н.э.).

В результате в 20 г. до н.э. Фраат IV пошел на уступки: «Со всей Парфии собрали пленных из войск Красса и Антония и отослали их вместе с их военными значками к Августу… Цезарь одним величием имени своего добился большего, чем любой другой полководец смог добиться оружием»[252].

Положение Фраата IV, видимо, оставалось непрочным[253]; видимо, опасаясь новых переворотов, он пошел на беспрецедентное решение – выдал Риму «в качестве заложников четырех своих законных сыновей: Сераспадана, Родаспа, Фраата и Вонона с двумя женами и четырьмя их сыновьями; [сделал он это] из страха возмущения и покушений. Парфянский царь понимал, что никто самостоятельно не сможет успешно бороться с ним без помощи кого-нибудь из рода Аршакидов, так как парфяне исключительно преданы этому роду. Поэтому, удалив своих сыновей, он стремился отнять эту надежду у людей, злоумышлявших против него. Оставшиеся еще в живых из его детей жили на государственный счет в Риме, окруженные царскими почестями»[254].

По мнению Иосифа Флавия, это было следствием интриг новой наложницы Фраата – Музы (Формузы). «Хотя у Фраата были законные дети, однако он взял себе в наложницы итальянскую рабыню Формусу, которую прислал ему в числе прочих даров Юлий Цезарь…С течением времени, увлеченный ее красотою, женился на ней и сделал ее своею законною супругою. После того как она успела родить ему сына Фраатака, она вскоре достигла огромного влияния на царя и задумала приложить все старания, чтобы укрепить за своим сыном престол парфянский. Впрочем, она [вскоре] увидела, что достигнет этого не иначе как если коварным образом избавится от законных детей Фраата. Тогда она стала уговаривать последнего отправить законных детей в Рим в качестве заложников. Так оно и было сделано (Фраат не был в состоянии отказать Формусе в чем бы то ни было), и Фраатак, оставшись один, получал теперь подготовку к будущему правлению»[255]. Историки датируют это событие 9 г. до н.э.

После избавления от конкурентов «юноше показалось слишком долгим ждать смерти отца для получения престола, и потому он задумал умертвить отца при содействии своей матери, с которою, как гласила молва, он даже находился в преступной связи. Все это, то есть отцеубийство, равно как кровосмешение с матерью, возбудило в одинаковой мере ненависть к нему его подданных»[256]. Считается, что Фраатак продержался у власти до 2 г. до н.э.

Убийство отца и женитьба на матери – это судьба царя Эдипа. Трудно правильно однозначно оценить этот факт вне контекста. Мы знаем, что зороастрийская традиция принимала (и часто поощряла) хведодах — брак между близкими родственниками, это могут быть браки с матерью или с сестрой. Но, как справедливо говорил Пилипко, у Аршакидов сомнительная репутация в зороастрйиских источниках, для ортодоксальных зороастрийцев они выглядят как еретики. Очевидно также, что в I в. до н.э. эллинская культура была принята при парфянском дворе. Историки часто цитируют сообщение Плутарха, что Ороду «были не чужды греческий язык и литература… Когда ко двору привезли голову Красса, пир закончился и трагический актер декламировал „Вакханок“ Еврипида»[257]. Поэтому парфянская знать могла рассматривать происходящее через призму не персидской традиции, а через призму эллинской. А в эллинской традиции судьба Эдипа – это проклятие.

Голова Музы, наложницы Фраата IV

В нашем распоряжении есть монеты Фраатака и Музы. На аверсе портрет царя, богиня Ника венчает его диадемой, легенда ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΒΑΣΙΛΕΩΝ («царь царей») и легенда ΘΕΑΣ ΟΥΡΑΝΙΑΣ ΜΟΥΣΗΣ ΒΑΣΙΛΙΣΣΕΣ («Божественная госпожа Муза, царица»).

Муза, провозгласившая себя божественной! Это больше, чем насмешка. Кажется, что это смерть Идеи, которая вела Аршакидов два с половиной века. Лучше всего это видно в смене парфянских женских образов: Родогуна и Муза. На рубеже эпох героический образ Родогуны сменился интриганкой Музой, которая провозглашает себя символом парфянской избранности. Единство рода, которое было одной из причин успеха в борьбе с Селевкидами, разрушено отцеубийством. Победители Красса и Антония добровольно отдают своих принцев заложниками в Рим. Причем все происходит без военных поражений, это именно идейный и политический кризис.

Именно в этой ситуации наиболее дальновидные и духовно одаренные парфяне должны были начать искать новые ориентиры.

«…Во дни царя Ирода пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему» (Мф. 2: 1).

Краткий обзор военно-полтической истории «от Орода до Музы» (победа над Крассом, участие в римских гражданских войнах, неудача Пакора и победа над Антонием) не дает однозначного ответа на вопрос о причинах «удачливости» правителей Парфии. Очевидно, что важную роль играла способность Аршакидов к консолидации в нужный момент, и, наоборот, отсутствие единства приводило к успехам римлян.

В начале новой эры в Парфии к власти приходит ветвь младших Аршакидов. Первый представитель этой линии, Артабан, был сыном скифского вождя и парфянской принцессы[258]. Когда он родился? Артабан считал Тиберия «стариком»; с другой стороны, самого Артабана считали «стариком» уже около 30 г. н.э. Тиберий родился в 42 г. до н.э. Следовательно, Артабан должен был появиться на свет раньше, в последней трети I в. до н.э. В этот период есть событие, когда брак аршакидской принцессы и знатного скифа был очень вероятным. Как уже говорилось, около 30 г. до н.э., после победы над Антонием, Фраат на время потерял власть, но затем вернулся, опираясь на помощь «большого скифского войска». По другой версии, это случилось в 26–25 гг. до н.э. Вероятнее всего, в этих условиях одним из способов привлечь на свою сторону скифскую аристократию стал брак (браки) между знатным скифом и дочерью Фраата. В этом случае Артабан родился после 30 г. до н.э., тогда в момент смерти его деда Фраата ему было 27 лет (или 24–25).

Молодость Артабана прошла на востоке державы Аршакидов, там, где «Аршак зажег священный огонь», там, где находились могилы парфянских царей, где жила память о славном боевом прошлом династии. С другой стороны, он, вероятно, был связан с зороастрийским духовенством Атропатены и Парфиены. И хотя о родине зороастризма существует много гипотез, тем не менее, одна их традиций склонна считать колыбелью формирования этой иранской религии именно провинцию Азербайджан[259]. Как и другие парфяне, он, видимо, был не рад правлению Фраатака и, как многие, негодовал, узнав о браке Фраатака и Музы: «Отцеубийство, равно как кровосмешение с матерью, возбудило в одинаковой мере ненависть к нему его подданных», и поэтому он, не успев достигнуть совершеннолетия, потерял власть во время мятежа и был убит[260].

После свержения Фраатака парфяне оказались перед сложным выбором: «природные» Аршакиды оказались носителями римского (то есть «вражеского») влияния и не могли выступать как «наследники отеческой доблести». Очень образное описание этого кризиса приводит Тацит: «Выродились парфяне; на другом конце света вымолили они себе царя, отравленного воспитанием во вражеском стане; трон Аршакидов уже предоставляется наравне с римскими провинциями. Где слава тех, кто умертвил Красса, изгнал Антония, если раб Цезаря, на протяжении стольких лет прозябавший в неволе, повелевает парфянами?»[261]

Сначала парфянский «сенат» выбрал царем Орода III: «Наиболее родовитые парфяне пришли к заключению, что им невозможно жить без царя. Последний должен был, иначе это противоречило бы закону, происходить непременно из рода Аршакидов… Поэтому они отправили депутацию к Ороду и просили его сесть на престол»[262]. Мы не знаем, кем точно был Ород, можно предположить, что он потомок Митридата IV. Свержение Фраатака было результатом совместных усилий разных группировок парфянской знати, и дальше неизбежно вспыхнула ожесточенная борьба. Первым нанесла удар «проримская партия», которая организовала убийство Орода; «этот человек, по своей гнусности, легкой раздражительности и крайней жестокости, вскоре заслужил ненависть всего народа, хотя и принадлежал к царскому роду. Решив убить его, заговорщики привели свой план в исполнение, по мнению некоторых, во время пиршества за столом (парфяне никогда не расстаются со своими мечами), а по мнению большинства – во время охоты»[263].

«Римская партия» обратилась в Рим с просьбой отпустить одного из сыновей Фраата IV. Можно предположить, что это была часть старого окружения Фраата IV, которое потеряло свое влияние при Фраатаке. Преимущество перед прочими братьями было оказано Вонону. Противники этого клана сразу появились. «Варвары, вообще по природе своей не отличающиеся устойчивостью, быстро раскаялись в своем выборе, считая последний и неуместным, и бесславным, так как не хотели повиноваться чужеземному рабу: заложничество они признавали рабством, да и к тому же царь у них появился не в результате правильной войны, но, что было гораздо хуже, был им позорно навязан в мирное время»[264].

Лидером противников Вонона и стал Артабан II. В тот момент ему было уже за тридцать лет, источники называют его правителем Мидии[265]. Трудно сказать, когда именно Артабан стал ее правителем, но кажется, что это стало возможно только после свержения Фраатака. Вероятно, это было результатом раздела сфер влияния различных группировок парфянской знати после переворота 4 г. н.э.

Артабан принял это приглашение и явился с войском. Навстречу ему выступил Вонон, а так как первоначально парфяне еще оставались верны последнему, то в происшедшей затем битве он победил своего соперника, и Артабан вынужден был бежать к пределам Мидии.

Вскоре, впрочем, Артабан набрал новое большое войско и сразился с Вононом, которого ему удалось победить. Вонон умчался верхом в сопровождении немногих приверженцев в Селевкию. Учинив затем страшную резню среди не оправившегося еще от ужаса парфянского войска, Артабан двинулся во главе своей многочисленной рати к Ктесифону. Таким образом, он стал наконец царем парфянским, а Вонон бежал в Армению.

Опираясь на проримскую партию в Армении, он пытался вернуться в Парфию и отправил посольство к римлянам. Однако Тиберий ответил ему отказом; в самой Армении, опираясь на «могущественные, жившие около Нифаты, армянские князья» и сторонники Парфии провели переворот, к власти пришел Ород[266], сын Артабана. Вонон бежал в римскую Сирию «под покровительство сирийского претора Силана. Последний, принимая во внимание римское воспитание Вонона, оставил его у себя в Сирии»[267].

Нумизматический материал подчеркивает огромную роль Артабана в политической жизни Парфии в первое десятилетие. Его имя удивительным образом сохранилось на монетах его противника Вонона – ΒΑΣΙΛΕΥΣ / ΟΝΩΝΗΣ/ΝΕΙΚΗΣΑΣ / ΑΡΤΑΒΑΝ[ΟΝ] («царь Вонон, победитель Артабана»).

Разберем внимательно эту уникальную легенду, которая фактически не имеет аналогов в парфянской нумизматике.

Во-первых, Вонон на этой монете называет себя царем, а не царем царей[268], как это было последнее столетие, что можно объяснить его зависимостью от Рима.

Во-вторых, вопреки аршакидской традиции, он называет себя по личному имени, а не указывает родовое имя – «Аршак».

Но самое главное, в-третьих, монета содержит имя его врага Артабана. Монета выпущена, вероятно, после первой неудачи Артабана, когда «первоначально парфяне еще оставались верны» Вонону и «в происшедшей битве он победил своего соперника». Что могло заставить ставленника римлян указать имя Артабана на своей монете? Кажется, что он таким образом хотел подчеркнуть значение своей победы. Практически он оставил для нас указание на огромный политический вес Артабана в начале I в. Можно предположить, что его имя было символом политической программы возрождения великого прошлого Аршакидов. Это подтвержадают и другие источники. Тацит пишет, что первоначально Артабан жил в мире с Империей. «Из страха перед Германиком[269] он некоторое время сохранял верность римлянам и справедливо правил своими, но потом стал заноситься пред нами и свирепствовать над соотечественниками, так как преисполнился самоуверенности, проведя удачные войны с окружающими народами»[270].

Остается только догадываться, о каких удачных войнах идет речь. Поскольку на римско-парфянской границе царил мир, то мы можем предположить о войнах на Востоке (скорее всего, имеются в виду войны с кушанами или Хорезмом). Однако вернемся к «программе Артабана».

Тацит дает очень интересную характеристику: по его словам, этот парфянский царь. Мы уже знаем об этом: «пренебрежительно относился к Тиберию, считая, что тот по старости не способен к войне, и жадно добивался Армении, властителем… поставил старшего из своих сыновей, Аршака; более того, он нанес римлянам оскорбление, послав своих людей с требованием выдать сокровищницу, оставленную Вононом в Сирии и Киликии, говорил о старых границах персов и македонян, бахвалясь и угрожая вторгнуться во владения Кира и Александра»[271].

Тетрадрахма Артабана II

Артабан «говорил о старых границах» и о «владениях Кира и Александра», то есть претендовал на контроль над Сирией и Малой Азией – фактически возврат к ситуации 40–30 гг. до н.э., когда парфяне господствовали в Сирии. Захват Армении, которая находилась под контролем Рима, – первый шаг к реализации этой программы.

Кроме того, парфянин «оскорбил Империю», требуя вернуть государственную казну, которую увез ставленник Рима Вонон, а Тиберий фактически украл («Вонон, парфянский царь, изгнанный соплеменниками и с огромной казною искавший убежища в Антиохии под защитой римского народа, был им [Тиберием] вероломно ограблен и умерщвлен»[272]). Как можно понять, парфяне был убеждены в своем превосходстве над Тиберием, и политическое наступление сопровождалось пропагандистской активностью: «Артабан, парфянский царь, позорил его [Тиберия] в послании, где попрекал его убийствами близких и дальних, праздностью и развратом и предлагал ему скорее утолить величайшую и справедливую ненависть сограждан добровольной смертью»[273].

Когда началась активность Артабана? По Тациту, понятно: между 19 г. н.э. (после смерти Германика) и 34 г. н.э. (Аршак пришел к власти в Армении).

Обратим внимание: в формулировке Тацита два вопроса тесно связаны – «верность Риму» (в данном случае, видимо, имеется в виду «верность договорам с Римом») и «справедливость в управлении». Нарушение этого принципа также двойное: «заносится перед нами» (римлянами) и «свирепствовал над соотечественниками». Причем переход от одной политики к другой происходит в результате успешных войн: «проведя удачные войны с окружающими народами». Что такое «заноситься перед Римом»? Тацит поясняет. Можно предположить, что активная внешняя политика была для Артабана способом консолидации парфянской знати.

А что такое «свирепствовать над соотечественниками»? В рассказе римского историка об этом только одна фраза: «большинство из них (Аршакидов.– Примеч. Л.Н.) было истреблено Артабаном, а остальные не достигли еще возмужалости». Учитывая то, что мы знаем, к информации об этом «истреблении» надо относиться осторожно. Старшие Аршакиды – в Риме, кого Артабан может «истребить»? Скорее всего, эта фраза относится к другим линиям династии.

По свидетельству Иосифа Флавия, вскоре после прихода к власти Артабан сделал попытку в борьбе против парфянской знати опереться на поддержку иудеев. Речь идет об известной истории о двух иудейских братьях, Асинее и Анилее, которые создали при покровительстве Артабана автономное княжество в Вавилонии. «Все это царь сделал, имея в виду воспользоваться доблестью этих иудейских братьев в свою пользу, а именно думая сделать из них себе оплот против своих собственных сатрапий, которые уже возмутились или собирались возмутиться. В таком случае он думал выпустить их против сатрапий»[274].

«Иудейские братья» получили от Артабана в управление Вавилонскую область, строили там крепости. Более того у них в подчинении находились «также и парфянские полководцы, которые посылались в его распоряжение».

Политическое решение, принятое Артабаном, имело и национально-религиозный аспект. Создание иудейского княжества изменило соотношение сил между иудеями Вавилонии и вавилонянами. «Они всегда сильно ссорились вследствие разности религиозных установлений, и обе стороны старались делать друг другу неприятности»[275]. Покровительство, которое парфянский царь стал оказывать иудеям, сильно задевало вавилонян.

Кроме того, новое княжество должно было, видимо, следить за безопасностью караванов, которые шли в Иерусалим. «Уповая на укрепленность своих городов, тамошние иудеи удерживали у себя двойные драхмы, которые закон предписывает отдавать Предвечному, равно как не посылали никаких других жертвенных даров, и смотрели на свои города как на казнохранилища. Отсюда уже деньги при случае посылались в Иерусалим, причем огромные тысячные толпы людей сопровождали эту доставку денег из боязни перед грабежами парфян»[276]. Как можно понять, теперь охранять караваны должны были «иудейские братья», что позволило Артабану контролировать эти финансовые потоки. Это должно было укрепить связи между иудеями Вавилонии и Иерусалима и усилить возможности Артабана влиять на ситуацию в римской Палестине.

По словам Флавия, княжество просуществовало пятнадцать лет. Точной даты у нас нет, но можно понять, что падение княжества братьев произошло незадолго до 34 г. н.э., следовательно, самая поздняя дата возникновения – 19 г. н.э., но скорее – 15 г. н.э.

Самостоятельность и самоуправство иудеев вызвали раздражение парфянской знати, которая объединилась, чтобы уничтожить конкурентов. Княжество ослабло из-за внутренних конфликтов, Анилей захватил силой жену какого-то парфянского военачальника. Женщина сохраняла верность своим языческим богам, что вызвало возмущение иудеев и конфликт между братьями, Асиней был отравлен. Вскоре произошел еще один конфликт, с другим парфянским вельможей, Митридатом (зятем Артабана). Борьба шла с переменным успехом, но в конечном счете Митридат, собрав парфянские войска и ополчение вавилонян, разгромил войска Анилея. Вавилоняне ночью перебили остатки иудейского отряда, Анилей погиб.

Падение княжества совпало с резким обострением отношений в Месопотамии. Мы уже говорили о том, что в Вавилонии была большая иудейская диаспора, которая, вероятно, обладала не только самоуправлением, но и вооруженными отрядами.

После разгрома княжества, опасаясь дальнейшей мести вавилонян, иудеи бежали в Селевкию. Там они сначала оказались вовлечены в давний конфликт между сирийцами и греками, которые объединились против пришельцев. Иудеев «постигло страшное, необычайное бедствие, выразившееся в том, что многие из них были перерезаны так, как раньше не бывало тому примера в истории»[277]. По словам Флавия, погибли более 50 000 человек. Выжившие «беглецы направились в Ктесифон, город с греческим населением, недалеко от Селевкии. Тут царь обыкновенно проводил зиму, и здесь у него были собраны значительные запасы. Впрочем, и тут они не могли долго оставаться, потому что селевкийцы не питали никакого уважения к своему царю. Таким образом, все тамошнее иудейское население дрожало перед вавилонянами и селевкийцами, тем более что все жившие в тех местах сирийцы соединились с селевкийцами с целью истребить иудеев»[278].

Сама эта история показывает, как неустойчива была в этот момент власть Артабана в Вавилонии: между его подданными постоянно вспыхивают вооруженные конфликты, и почти никто не пытается решить их при посредничестве царя. Греки (и сирийцы) готовы перебить иудеев чуть ли не у ворот царского дворца в Ктесифоне и не боятся санкций. Иными словами, по мнению Флавия, ситуация в Вавилонии была настолько взрывоопасна, что достаточно было только искры, и стала прологом восстания в Селевкии (см. ниже).

Безусловно, важную роль в событиях играла позиция парфянских придворных Артабана. Возникновение княжества «иудейских братьев» вызвало возмущение и ревность начальника царских телохранителей Абдагеза.

Еще в самом начале событий, во время пира, на котором Артабан принял решение использовать «иудейских братьев», царь указал на Абдагеза, на Асинея и назвал его «славным героем, доблестным на войне»[279]. Трудно сказать, было ли восхищение парфянского царя искренним. Скорее, он хотел спровоцировать ревность Абдагеза и, конечно, достиг своей цели: «Абдагез просил царя разрешить ему убить этого человека и тем воздать ему за все то зло, которое он причинил стране парфянской». Тогда Артабан не прислушался к совету Абдагеза и сказал: «Я не могу дать такое разрешение по отношению к человеку, доверившемуся моему слову, человеку, которому, кроме того, я дал свою правую руку и которому поклялся именем богов». Иосиф Флавий поясняет, что протянуть «правую руку… служит у всех варваров доказательством величайшего доверия»[280]. Артабан предложил решить это вопрос Абдагезу самому: «Если ты толковый человек, то не заставишь меня прибегнуть к нарушению клятвы и сам постараешься отомстить за попранную парфянскую страну. Поэтому, когда он пойдет назад, ты напади на него и без моего ведома расправься с ним»[281]. Однако воспользоваться «советом» Артабана Абдагез не смог: желая спасти Асинея, царь отправил его в Вавилонию рано утром: «На заре царь послал за Асинеем и сказал ему: „Юноша, теперь пора тебе вернуться восвояси, уже для того чтобы не возбудить в некоторых здешних полководцах зависти и не вызывать в них желания помимо моего ведома расправиться с тобою“»[282].

Остается только догадываться, как воспринял этот ранний отъезд Абдагез; вряд ли он не понимал, что Артабан его обманул. Со временем роль и значение иудейского княжества в Вавилонии выросла, выросла и ненависть к ним парфянской знати. Следует учитывать, что около 30 г. н.э. принял иудаизм царь Адиабены Изат (см. ниже), что тоже меняло соотношение сил в Месопотамии и делало иудейское влияние более заметным. Именно около 34 г. н.э., когда братья погибли, скрытый конфликт превратился в гражданскую войну. «В консульство Гая Цестия и Марка Сервилия в Рим прибыли знатные парфяне без ведома царя Артабана»[283].

На отправлении тайного посольства к Тиберию настояли один из наиболее родовитых и богатых парфян – Синнак и близкий к нему евнух Абд… Вместе с примкнувшими к ним другими сановниками, «не имея у себя ни одного Аршакида, чтобы провозгласить его своим верховным владыкой…они просили отпустить к ним из Рима Фраата, сына царя Фраата[284]: необходимы лишь имя и поддержка – пусть потомок Аршака с согласия Цезаря покажется на берегу Евфрата»[285].

Заговор «руководителя парфянских спецслужб» Абдагеза развивался в несколько этапов. На первом этапе заговорщики выдвинули против Артабана Фраата. Тиберий «снаряжает Фраата и предоставляет ему необходимую помощь для овладения отцовским престолом, верный принятому им правилу – вести дела с чужеземными государствами посредством уловок и хитростей, избегая оружия». Как можно догадаться, у Артабана были источники информации о заговоре, и царь решил сначала обезвредить заговорщиков хитростью: «прикрывшись личиною дружелюбия, пригласить Абда на пир и обезвредить его медленно действующим ядом, а Синнака связать притворной благосклонностью, подарками и вместе с тем деловыми поручениями». Пассивность же Синнака объясняется тем, что заговорщики внезапно лишились руководителя: «Фраат, сменив в Сирии образ жизни, усвоенный за долгие годы пребывания в Риме, на непривычный парфянский уклад, заболел и умер»[286].

Однако Тиберий продолжал действовать, и вместо Фраата V он выдвигает еще одного сына Фраатa – Тиридата. При поддержке Рима отвлекающий удар по Артабану был нанесен в Армении. Около 28 г. н.э. парфяне, как говорилось выше, установили над ней свой контроль, теперь в эту страну вторгается царь иберов Фарасман с большим войском и овладевает городом Артаксатой. Его успеху способствовала измена части армянской знати; можно предположить, что иберы смогли опереться на проримскую партию среди армян. Мы ничего не знаем о дальнейшей судьбе Аршака (возможно, он погиб в Артаксате, возможно, оказался в плену). Так или иначе, дальнейшую борьбу за Армению ведет другой сын Артабана – Ород, которому отец дает войско парфян (вероятно, из Мидии), и рассылает людей для набора отрядов наемников. В данном случае имеются в виду сарматы, но и на помощь иберам также приходят сарматские наемники. В бою Фарасман ранил Орода, и парфянская конница отступила. Стремясь восстановить контроль над Арменией, Артабан собирает основные силы и двигается против иберов. Он достигает успеха, но на этом этапе Тиберий переходит ко второму этапу: наместник в Сирии Луций Виттелий собирает легионы на Евфрате и грозит перейти границу. В результате Артабан вынужден был оставить Армению и вернуться для защиты Месопотамии.

Именно в этот момент глава заговора «Синнак, о враждебности которого к Артабану я упоминал выше, склоняет к измене… своего отца Абдагеза»[287]. Абдагез, как мы помним, был начальником царских телохранителей. Тацит называет его «столпом партии» заговора. Парфянские телохранители оставляют Артабана, верность ему сохраняют только наемники[288]. Не имея сил продолжать борьбу, царь бежит на Восток, «в отдаленные и сопредельные Скифии места, в надежде на то, что там ему будет оказана помощь, так как был связан родством с гирканами и карманиями»[289].

Тиберий Юлий Цезарь Август. Античный бюст

Римские легионы переходят Евфрат, правда, Вителлий, видимо, имеет приказ Тиберия ограничиться лишь демонстрацией силы. На сторону Тиридата переходит наместник Месопотамии Орноспад, прибыл Синнак, а Абдагез доставил из Ктесифона «царские сокровищницу и облачение».

Затем на сторону Тиридата переходит Селевкия. Мы знаем о том, что его поддержали арабы и эламиты. Союзными Тиридату были новые правители Армении. Известно, что правители наиболее важных регионов Парфии Фраат и Гиерон также готовы были перейти на сторону римского ставленника. Считая, что положение его укрепилось, Тиридат дал согласие на коронацию, и «Сурена в присутствии многих и под возгласы общего одобрения повязал голову Тиридата царскою диадемой»[290].

Однако гражданская война на этом не закончилась. Если бы Тиридат немедленно отправился внутрь страны и к другим племенам, то ему таким образом удалось бы парализовать колеблющихся, и «все оказали бы ему полное повиновение». Но, пребывая в крепости, «в которой Артабан укрыл свою казну и наложниц»[291], новый царь предоставил парфянам время и тем самым возможность разорвать заключенное с ним соглашение. Фраат и Гиерон, а также другие, не присутствовавшие в назначенный день на торжестве возложения диадемы, решили, что баланс сил нарушен. Как можно понять, они не участвовали в заседании совета («парфянского сената»), который избрал Тиридата царем (до коронации). Видимо, эта часть знати решила, что Абдагез «взял на себя слишком много», и «обратили свои взоры в сторону Артабана: одни – страшась будущего, другие – из зависти к Абдагезу, подчинившему тогда своей воле нового царя и весь двор»[292]. Артабана разыскали в Гиркании. «Гиерон стал бранить чрезмерную молодость Тиридата, утверждая, что в их стране царствует не Аршакид, а только носящий это имя, изнеженный на чужбине и слабый юнец, а действительная власть – в руках Абдагеза и его родичей»[293].

Артабан, когда его нашли, был весь «покрытый грязью, оборванный, он добывал себе пропитание луком и стрелами»[294]. Лучник…

Выслушав жалобы Фраата и Гиерона на Тиридата и Абдагеза, он, «опытный в искусстве царствовать, сразу почувствовал, что, если они лгут, распинаясь в любви, то ненависть их во всяком случае непритворна». В отличие от Тиридата, он действовал быстро и решительно: «Промедлив не дольше, чем было необходимо, чтобы вызвать на помощь скифов, он торопится выступить, дабы не дать врагам применить военные хитрости, а друзьям раскаяться в принятом ими решении»[295].

Стремительным броском отряды Артабана приближались к окрестностям Селевкии, а Тиридат действовал нерешительно и терял союзников. «Абдагез считал, что нужно возвратиться в Месопотамию, дабы, находясь за рекой и подняв между тем в тылу у врага армян, элимеев и другие народы, получить подкрепление от союзников и объединиться с тем войском, которое пришлет римский военачальник, и лишь после этого попытать счастья[296]. Это мнение возобладало, так как Абдагез пользовался влиянием на молодого и не слишком смелого римского ставленника. Отступление превратилось в бегство, союзники начали дезертировать, и „Тиридат с немногими спутниками не достиг Сирии, сняв тем самым со всех бесчестье предательства“[297]. Только Селевкия осталась неподконтрольной царям Парфии еще на семь лет»[298].

Трудно сказать точно, какой вывод для себя сделал из этих событий Артабан. Он обладал железной волей и хорошим знанием людей. Стремясь вернуть себе трон, «не снял своего рубища, чтобы привлечь к себе простой народ состраданием к его участи». Мы знаем, что Артабан готов был действовать и силой, и хитростью. Когда было нужно, он стремительно наносил удар, а когда считал выгодным, готов был ждать благоприятных обстоятельств. Мог ли он верить парфянской знати после всего, что произошло? Вряд ли. По крайней мере, продолжение этих событий кажется совершенно естественным и логичным.

Вернемся к рассказу Иосифа Флавия. Он рассказывает, что царь Адиабены, Изат, принял иудаизм (подробнее ниже). Видимо, вскоре после этого Изат и способствовал укреплению власти Артабана. Уже после окончания смуты «парфянский царь Артабан узнал, что его сатрапы устроили против него заговор»[299]. О каком «заговоре» идет речь? Понятно, что ситуация продолжала быть сложной: Селевкия оставалась независимой; собственно, и на лояльность Фраата и Гиерона не стоило рассчитывать («лгут, распинаясь в любви»). Не чувствуя себя в безопасности среди них, Артабан решил уехать к царю Адиабены Изату, чтобы просить его о помощи и о восстановлении своем в царской власти, если это будет возможно. Важный нюанс заключается в том, что, как уже было сказано, царь Адиабены Изат и его мать Елена только что приняли иудаизм. Мы не знаем ничего о роли Адиабены в борьбе Артабана с мятежниками, скорее всего, потому что недавно произошла смена власти: умер царь Монобаз I, и к власти пришел его младший сын Изат.

Изат, по рассказу Флавия, однозначно принял сторону Артабана, заявив: «Или я верну тебе обратно твой парфянский трон, или предоставлю тебе свой собственный»[300]. Царь Адиабены вступил в переговоры с парфянской знатью и добился того, что Артабан вернулся на престол. Вне всякого сомнения, история эта выглядит загадочно. По рассказу Флавия, пока Артабан скрывался в Адиабене у парфян, появился новый царь Киннамон. Он отличался «добрым и благородным сердцем», был «воспитанником Артабана», поэтому он охотно и добровольно вернул царю власть. Остается только догадываться, почему парфянские заговорщики сделали такого человека царем и почему они без боя согласились на возвращение Артабана.

«Он не забывал оказанных ему Изатом благодеяний, но старался воздать ему за это тем, что у парфян считается особенно почетным, а именно он разрешил ему носить прямую тиару и спать на золотой кровати»[301]. Эти привилегии принадлежат одним только парфянским царям. Вместе с тем Артабан предоставил Изату также обширную и плодородную область, которую отнял у армянского царя. Имя этой области – Нисибис. «Таким образом, Артабан при содействии Изата вернул себе трон, которого раньше лишился благодаря своим сановникам»[302].

Для нас в этой истории сейчас интересно другое: как и в начале своего правления, Артабан ищет помощи в противостоянии парфянской знати у иудеев. Кажется, что на монетах он вместо «филэллин» должен был чеканить «друг иудеев». Понимая свое несоответствие «божественности старших Аршакидов» и чувствуя одиночество среди старой парфянской знати, Артабан пытается опереться на иудеев Месопотамии и Вавилонии.

С другой стороны, нельзя пройти мимо религиозной индифферентности самого Артабана. Все наши источники ничего не сообщают ни об участии царя в религиозных обрядах, ни о личном обращении к богам[303]. При этом и Тацит, и Флавий не упускают возможности упомянуть о религиозности современников Артабана и его потомков. Мы знаем о религиозных обрядах, в которых участвовал противник Артабана Тиридат[304], об участии в религиозных обрядах его потомков Вардана, Готараза и Вологеза[305]. Мы знаем об искренней религиозности Изата, царя Адиабены. Артабан не обращается к помощи богов даже в самые напряженные моменты своей жизни. Кажется, что такое умолчание красноречиво свидетельствует о том, что современники считали его безразличным к высшим силам.

Суммируя все, мы можем реконструировать образ Артабана: парфянский патриотизм, антиримская направленность, «друг иудеев» и религиозная индифферентность. Все это создавало опасную двойственность… Дата смерти Артабана точно не определена[306].

«Первый после Артабана». Вардан II

Наши источники смутно сообщают о том, как именно произошла передача власти после смерти Артабана Великого. Иосиф Флавий считает, что «Артабан умер и оставил царство сыну своему, Вардану»[307].

Тацит рисует этот процесс более сложно: «Готарз убивает своего брата Артабана»[308], но Вардан «в два дня преодолевает три тысячи стадиев и прогоняет пораженного неожиданностью и страхом Готарза»[309]. Кто такой Готарз? Прогоняет «откуда и куда»? По контексту понятно, что Вардан захватил Вавилонию и Месопотамию («не медлит он и с захватом ближайших префектур»). Конечно, 600км за два дня – это выдающееся достижение[310]. По справедливому замечанию Дибвойза, это действительно удивительно: «За ночь и день Тиберий проходил 184 мили по хорошим римским дорогам с тщательно разработанной системой замены лошадей. Возможно, царские почтовые дороги Персии сохранились в лучшем состоянии, чем можно ожидать, но преодолеть почти 350 миль за два дня – это до сих пор впечатляющее достижение»[311]. Откуда двигался Вардан? Если предположить, что центром окружности с радиусом в 3000 стадиев была Вавилония, то, скорее всего, Вардан находился в Мидии, ведь примерно это расстояние отделяет Ктесифон от Экбатаны.

Вслед за этим новый правитель делает попытку подавить восстание в Селевкии («только жители Селевкии не пожелали признать его своим повелителем»). Тацит считает это ошибкой: «Следуя более гневу против людей, изменивших ранее и его отцу, чем требованиям целесообразности при сложившихся обстоятельствах, он ввязался в осаду неприступного города, хорошо защищенного одновременно и рекою, и стенами и располагавшего обильными запасами продовольствия»[312]. Дибвойз объясняет для себя «ошибку Вардана» стремлением взять под контроль монетный двор Селевкии[313], но в этот момент противник наносит контрудар: «Готарз, получив помощь от дагов и гирканов, возобновляет военные действия, и Вардан, вынужденный отступить от Селевкии, переносит свой лагерь на поля Бактрии»[314].

Как можно понять, Готарз опирался на родовые земли Аршакидов в Парфии и Гиркании, а что значит «перенести свой лагерь на поля Бактрии»? Возможно, что здесь в завуалированной форме говорится о том, что Вардан опирался на индо-парфянские царства и Сакастан.

Развязка у этого столкновения была предсказуемой, если мы помним про «миссию Аршакидов». «Оба парфянских властителя, готовившиеся к решительному сражению, узнав о направленных против них кознях соотечественников, о чем сообщил брату Готарз, внезапно заключают союз»[315]. В принципе, в том, что случилось, не было ничего неожиданного: в первые два века Аршакиды часто уступали друг другу власть, руководствуясь интересами рода. Просто последнее столетие это была забытая традиция. Забытая, но теперь восстановленная. А о каких «кознях» идет речь? По тому, как дальше развивались события, есть основания предполагать, что речь идет об активизации «римской партии».

Формула союза между братьями была очень разумной: «Так как Вардан оказался сильнее, он удержал Парфянское царство, а Готарз, дабы устранить возможность соперничества, удалился в Гирканию»[316].

Восстановив контроль над державой отца, Вардан смог наконец решить «вопрос Селевкии»: по возвращении «на седьмой год после своего отпадения ему сдается Селевкия, так долго, к стыду для парфян, от них ускользавшая»[317].

Римский легионер. Барельеф колонны Траяна

Следующим шагом в планах царя была война с Римом. Об этом единодушно сообщают как Тацит, так и Иосиф Флавий: «Затем Вардан посетил важнейшие префектуры; он был полон желания отвоевать Армению»[318]. Важнейшими «префектурами» (Тацит, скорее всего, так называет сатрапии) в данном случае были, конечно, Месопотамия и Мидия. В этих обстоятельствах было совершенно естественным обращение к Изату, царю Адиабены, тем более что именно на это время приходится новый виток обострения отношений между иудеями и Римом: Калигула решил установить в Иерусалимском храме свою статую. Это могло спровоцировать восстание в Палестине и участие в войне с Римом иудеев Месопотамии (см. ниже). «Прибыв к Изату и намереваясь начать войну с римлянами, этот Вардан просил его о помощи и предложил примкнуть к нему. Однако Изат не согласился, потому что знал силу и удаль римлян и не считал возможным помериться силой с ними… Постоянными рассказами о могуществе и подвигах римлян он старался удержать Вардана от его намерения, рассчитывая таким образом запугать его и подавить в нем желание воевать с римлянами[319]. В конце концов, парфянин на все это рассердился и объявил войну самому Изату»[320].

По мнению Тацита, Вардана удержал от войны[321] страх перед легатом Сирии (если бы легат Сирии Вибий Марс не грозил ему войной)– иными словами, «удаль и доблесть римлян сохранили мир». Флавий видит в этом Промысел и рассказывает, что «парфяне, узнав характер Вардана и его решение вступить в борьбу с римлянами, умертвили его, а царство передали его брату Готарзу»[322]. Кажется очевидным, что в описанных обстоятельствах только «римская партия» была заинтересована в смерти Вардана.

Иудейский историк, рассказывая о заговоре против Вардана, пропускает целый ряд событий. Мы знаем о новом конфликте между братьями: противники Вардана в парфянской знати[323] обратились с Готарзу («призываемый знатью, для которой подчинение чужой власти особенно тяжело в мирное время, Готарз собирает войско»). Правда, и в этом столкновении Вардан победил – решающее сражение произошло у реки Эринду в Гиркании: Готарз, столкнувшись при переправе через нее с упорным сопротивлением, разгромил врагов.

Возможно, что Готарз опирался на помощь кушан, потому что сразу затем вспыхнула война между Парфией и Кушанами. Вардан после ряда удачных сражений покорил народы, обитавшие между реками Эридной и Синдом, которая отделяет дагов от ариев. В знак этой победы парфянский правитель установил «памятники и, начертав на них надписи, возвещавшие о его могуществе и о том, что ни один Аршакид до него не облагал эти племена данью»[324]. Однако, по мнению Л.А. Боровковой, кушаны победили парфянского царевича.

В принципе, это подтверждается сообщением Тацита, что «на этом закончились успехи парфян, ибо, несмотря на победы, они не желали вести войну вдалеке от родины»[325].

Так или иначе, Вардан возвращается в Парфию, «овеянный громкой славой и,– с точки зрения Тацита,– по этой причине еще более необузданный и несносный для своих подданных». Против него был составлен заговор, и во время охоты его убили, «увлеченного ею и ни о чем не подозревавшего»[326].

На столетия Варадан остался в памяти как выдающийся правитель. «Он был еще совсем молод, но его чтили бы, как немногих из старых годами царей, если бы он столько же думал о снискании любви соотечественников, сколько о внушении страха врагам»[327]. Показательно, что именно Вардан окажется мудрым собеседником философа Аполлония Тианского и символом мудрого восточного царя[328].

Парфянский правитель описан как «царь персов», который совершает жертвоприношения вместе с магами, считает своим предком Артаксеркса (и персидский царь ему снится)[329]. При этом Вардан хорошо говорит по-гречески.

Царь религиозен и считает, что совместная жертва и совместная молитва – основа дружбы. Философ Аполлоний давал царю мудрые и гуманные советы, и царь охотно их принимал. Вардану не удалось использовать ключевой прием Артабана – использовать поддержку иудеев Месопотамии и Адиабены.

Кто убил царя, подающего надежды? Историки считают, что это «заговор Готарза»[330], но внимательное прочтение источников не дает оснований так утверждать. Падение Вардана, безусловно, было успехом «римской партии», которая хотела возвести на престол потомка Фраата Мегердата, выросшего в Риме. Однако Готарз, опирающийся на гиркан и скифов, победил и Тацит считает, что жестокостью и произволом он вынудил парфян тайно обратиться к римскому принцепсу с просьбой разрешить Мегердату принять отцовский престол. Это можно объяснить так, что, победив, он начал репрессии против сторонников Рима, убивших его брата (а не против сторонников Вардана, как предполагал Бокщанин[331]).

«Второй после Артабана». Готарз II

События, развернувшиеся в правление этого царя, еще более определенно показывают нам сущность конфликта.

Мегердат был сыном Вонона, который сорок лет назад проиграл Артабану; иными словами, конфликт отцов продолжился во втором поколении. Снова старшие Аршакиды на стороне Рима, а младшие – патриоты.

Речь парфянских заговорщиков в Риме очень ясно показывает их политическую программу. «Тирания Готарза одинаково нестерпима как для знати, так и для простого народа», Рим и Парфию связывает «давняя и скрепленная договорами дружба», Аршакиды – соперники Запада в силе, «склонились перед Римом только из уважения». И кульминация программы: «Для того и отдают они нам заложниками царских детей, чтобы иметь возможность, если властитель их родины станет им в тягость, обратиться к принцепсу и сенаторам и получить от них более приемлемого и усвоившего наши нравы царя»[332].

Ответная речь Клавдия все расставляла на свои места: «Цезарь начал речь с главенства римлян и подчиненности парфян»[333]. Иными словами, речь идет не о равноправном союзе, а о подчинении: Парфии предлагалась роль одного из многочисленных «союзников Рима». Судьба этих союзников была хорошо известна на примерах Пергама, Нумидии, Египта, Иудеи и других царств. Принцепс «поставил себя рядом с божественным Августом, напомнив, что у него они также испросили себе царя»[334]. Безусловно, речь идет о Тиридате (который, правда, плохо закончил), дальше – наставления присутствовавшему римскому ставленнику, чтобы он «не считал себя господином, а всех прочих – рабами, но видел в себе лишь правителя, а в остальных – граждан, чтобы проявлял милосердие и соблюдал справедливость, которые тем желаннее для варваров, чем менее им знакомы». Затем Тиберий заявил парфянам, что «нужно терпеливо сносить властителей, и их частая смена ни к чему хорошему не ведет»[335]. Это понятно: посадив в Ктесифон «ручного» Аршакида, римляне не хотели перемен. Важно правильно понять и финал речи Клавдия: «Римское государство настолько пресыщено славою, что желает спокойствия даже чужеземным народам»[336]. Прямое военное вмешательство не предполагалось. Поэтому стоявшему во главе Сирии Гаю Кассию было отдано повеление проводить Мегердата только до Евфрата.

Для нас интересно понять состав так называемой римской партии в 50 г. н.э. Наиболее сильной и влиятельной фигурой был Карен, представитель одного из знатнейших парфянских родов. На стороне Мегердата были также Акбар Эдесский и Изат Адиабенский. Впрочем, эти правители, по мнению Тацита, лишь «коварно обманывали римлян», они поддерживали их ставленника для вида, а на самом деле сочувствовали Готарзу (см. ниже).

Дальнейший ход событий описан подробно Тацитом: наступление войск Мегердата началось через Армению, «в ту пору малодоступную, потому что начиналась зима», в результате войска противников Готарза были утомлены горами и снегом. Кажется, Тацит прав, и это было ошибкой – Антоний двигался через Армению, потому что опасался действий парфянской конницы, но для Мегердата этот фактор не имел важного значения.

Решающее сражение произошло в Ассирии. Накануне Изат и Акбар увели свои армии, и можно предположить, что теперь Готарз имел численный перевес. В решающем кровопролитном сражении, протекавшем с переменным успехом, Готарз применил обычную парфянскую тактику. Карен опрокинул противостоявших ему врагов, но увлекся их преследованием и был окружен с тыла свежими силами противника.

Тогда Мегердат, увидев, что все потеряно, доверился «клиенту своего отца Парраку, но был коварно обманут и в оковах выдан победителю. А тот, не признавая в нем ни своего родича, ни Аршакида, но именуя его чужеземцем и римлянином, велит, отрезав пленнику уши, оставить его в живых, дабы выказать этим свое милосердие и нанести нам бесчестие»[337].

Вернемся к роли царя Эдессы Акбара и царя Адиабены Изата. Мы помним, что последний убеждал Вардана отказаться от войны с Римом. Сейчас их позиция изменилась (по мнению Тацита): Акбар «коварно» задержал юношу в Эдессе на много недель, дав таким образом Готарзу время подготовиться, а потом в решающий момент бросили римского ставленника.

После провала предприятия Мегердата ситуация изменилась. В Риме Абгара и Изата должны были считать предателями. На самом деле оба правителя, скорее всего, лишь маневрировали в сложившейся ситуации. Они не хотели военного столкновения, потому что их буферные государства стали бы театром военных действий. Но, с другой стороны, они не могли прямо отказаться от сотрудничества, если Карен предлагал его. Есть «предложения, от которых невозможно отказаться»: силы Готарза далеко, а Карен и римляне близко. Кроме того, неизвестно ведь, чем закончится противостояние: Готарз, в отличие от своего брата, пока не производил впечатления успешного военачальника, а о талантах Мегердата (точнее, об их отсутствии) еще никто не знал. Да и неизвестно было, на какой степени участия остановятся римляне, поэтому Акбар, а за ним и Изат, видимо, сделали именно то, что могли в этой ситуации: демонстративно поддержали римского ставленника и тайно стали помогать Готарзу. В нужный момент они вышли из борьбы и Мегердат проиграл. Про Изата мы помним, что они принял иудаизм, а царь Эдессы Акбар – это знаменитый Акбар V Уккама, который был тяжело болен и обратился за помощью к Иисусу Христу. С его именем связано несколько апокрифических преданий, из которых наиболее известна «Переписка Авгаря с Иисусом Христом», первоначальный оригинал которой не сохранился (см. ниже).

Так или иначе, с того момента римляне считали династию Изата своими противниками. При Клавдии это не будет иметь политических последствий, но при Нероне об этом вспомнят.

При характеристике Готарза надо учитывать еще, что во-первых, мы знаем о его участии в религиозных обрядах. В то время, когда Мегердат захватил Ассирию, Готарз «приносил обеты местным богам на горе Санбул, где важнейшим был культ Геркулеса; в определенное время он напоминает жрецам, явившись им в сновидении, чтобы они привели к храму снаряженных для охоты коней. И, после того как этих коней нагружают полными стрел колчанами, они разбредаются по горным лесам и лишь поутру, сильно запыхавшись, возвращаются с пустыми колчанами. После этого бог снова является в ночном сновидении и указывает леса, в которых он побывал, и в них повсюду находят убитых зверей»[338].

Во-вторых, некоторые его монеты содержат легенду ΒΑΣΛΙΕΩΣ ΒΑΣΛΙΕΩΝ ΑΡΣΑΝΟΙ ΥΟΣΚΕΚΑΛ ΟΥΜΕΝΟΣΑ ΡΤΑΒΑΝΟΥ ΓΩΤΕΡΖΗΣ («Аршак, царь царей, названный сын Артабана Готарз»). Воспитанник Артабана! Вероятно, что в окружение Артабана входили не только его сыновья, но и воспитанники. Стоит вспомнить, что был Киннамон, которого Флавий считал воспитанником Артабана[339]. Около 51 года Готарз заболел и умер, Флавий считает, что он пал жертвой заговора[340].

Очевидно, что, сравнивая римские проекты «Тиридат» и «Мегердат», следует отметить, что степень внутренней консолидации Парфии выросла. Тиридат смог захватить Ктесифон и был коронован царем, его поддержали Месопотамия, Вавилония, Элам, арабы. Артабан смог победить лишь чудом, из-за внутренних раздоров среди его противников. Мегердат не дошел до Ктесифона, кроме Карена, его поддержали лишь Акбар и Изат, но поддержка последних была двусмысленной.

После Готарза на парфянский престол был возведен правитель Мидии Вонон II. Флавий характеризует его коротко: «На его долю не выпало ни особой удачи, ни особых бедствий – ничего, достойного упоминания; царствование его было кратковременным и бесславным, и после него Парфянское царство перешло к сыну его Вологезу». У нас нет тетрадрахм Вонона II. Но его драхмы, чеканенные в Экбатане, интересны тем, что на них правитель изображен в фас. Начинается эпоха знаменитой «парфянской фронтальности» (см. ниже). Считается, что он правил меньше года, потому что уже в 51 г. в Селевкии чеканят тетрадрахмы Вологеза[341].

Драхма Вонона II

«Третий после Артабана». Вологез I

Начать рассказ об этом царе надо с описания т.н. гирканской проблемы. Гиркания – богатая область на южном берегу Каспийского моря, на запад от Парифены. Артабан и Готарз черпают силы в борьбе с римскими ставленниками именно в Гиркании и у скифов. В 50-е гг. мы узнаем, что существует царь Гиркании, который не подчиняется парфянскому царю Вологезу и даже пытается вести самостоятельную внешнюю политику (направляет послов в Рим). Для того чтобы правильно оценить эту информацию, надо учесть, что «гирканский царь» контролирует Каспий. В этой связи важно учитывать, что в еще в I в. до н.э. активно функционировал так называемый каспийский торговый путь. Он шел из Индии вверх по Инду, далее через Бактрию в верховья Окса (Амударьи), а оттуда – по Каспийскому морю через Кавказ – либо в Черное море, либо в Каппадокию. Страбон оставил ясные указания об этом: «Река Окс, отделяющая Бактриану от Согдианы, как говорят, отличается такой судоходностью, что индийские товары, подвозимые к ней через горы, можно доставлять вниз по ее течению до Гирканского моря»[342]; «…эта река [Окс] судоходна… и много индийских товаров привозят вниз по ее течению в Гирканское море…»[343]; «…Бактриана даже находится поблизости от горного прохода в Индию…»[344]. Собственно, так это и показано на античных картах: Окс впадает в Каспийское море. Часто это считается ошибкой древних, но на самом деле здесь нет ошибки. В II–Iвв. до н.э.– I в. н.э. русло шло по Узбою, и река действительно впадала в Каспий. Для контроля за этим торговым путем у парфян была крепость Игды-кала[345]. Она была расположена на левом скалистом живописном берегу Узбоя и была, видимо, практически неприступной. Учитывая постоянные конфликты со скифами, Аршакиды должны были очень серьезно относиться к обеспечению безопасности индийской торговли. Собственно, и торговля с Китаем также могла идти по этому маршруту.

В эпоху Римской империи значение этого пути стало уменьшаться, потому что, во-первых, был открыт путь в Индию через Красное море, а во-вторых, Узбой обмелел. Тем не менее надо помнить, что в I в. н.э. Гиркания, Парфия, низовья Амударьи (Хорезм) были частями одной торговой системы, фактически одним регионом. Мне кажется, чтобы правильно оценить смысл событий, надо привлечь опыт археологов и историков, изучающих близкую страну – Хорезм.

Еще С.П. Толстов обратил внимание на некоторое сходство парфянских и хорезмийских монет. Он считал, что династии Парфии и Хорезма имеют общее происхождение и общую «политическую программу»: Аршакиды и Сиявушиды – родственные династии противников против «греческого владычества» в Средней Азии. В этой связи он проводил аналогию между отступлением Аршака к апсиакам (во время борьбы с Селевкидами) и отступлением Спитамена к хорезмийцам во время борьбы с Александром Великим. Б.И. Вайнберг показала, что нумизматический материал не позволяет говорить о близости парфянской и хорезмийской монетных систем. Скорее следует указать на то, что они опирались на разные традиции и развивались в разной культурной среде. Первая принадлежит, скорее, к эллинистической традиции, а вторая – к восточной. Тем не менее есть сходство парфянских и хорезмийских монет в деталях иранской короны (куллаха), которая появляется на монетах Митридата II – Орода II. Близкая по типу корона хорезмийского правителя есть на хорезмийских монетах I в. н.э.[346] Вайнберг связывает этот факт с возможным участием хорезмийцев во внутренних конфликтах Парфии на стороне Готарза[347]. Вообще она считает, что не следует исключать возможность Хорезмийско-парфянских войн при Аршакидах[348].

В середине I в. н.э. (но не позднее 54г.) в Хорезме была введена новая эра (так называемая хорезмийская эра). Вайнберг предполагает, что это связано с утверждением на хорезмийском престоле новой династии[349], что само по себе свидетельство политических потрясений. Серединой I в. н.э. исследователь условно датирует хорезмийский чекан. Иными словами, «гирканский царь» мог контролировать и Хорезм (низовья Амударьи). В последних работах Вайнберг указывает, что одновременно с этим в I в. н.э. в Хорезме проходила своего рода религиозная реформа, сопровождавшаяся распространением зороастрийского канона[350].

В целом можно сделать вывод, что в середине I в. Аршакиды столкнулись с серьезным вызовом, который был не только военно-политическим, но и религиозным. Вызов со стороны зороастрийской ортодоксии совпал с политической оппозицией аристократии Парфиены, которая опиралась на Гирканию[351] и, возможно, Хорезм. Последний раз «гирканский царь» в письменных источниках упомнинается около 72 г. н.э. (см. ниже).

Как уже говорилось, первые тетрадрахмы Вологеза[352] появляются с датой ΓΞΤ – 363 г. селевкидской эры (51/52 г. н.э.). По сообщению Тацита, сын Вонона родился от гречанки-наложницы и получил царскую власть по соглашению с братьями, об этом же сообщает и Флавий. Впрочем, и этот царь немного времени спустя пал жертвою заговора, и преемником ему стал его брат Вологез, и он вынужден считаться с сопротивлением в Гиркании.

В 60-е гг. правитель Парфии все время отвлекается от борьбы за Армению, потому что его руки связаны «гирканским мятежом»[353]. Царь Гиркании направляет «к римскому принцепсу посольство с просьбой о заключении с ними союза, указывая, как на залог дружбы, что они сдерживают царя Вологеза»[354].

Вологез, в свою очередь, доверил две большие части своих владений двум братьям своим, а именно: отдал область мидийскую старшему брату, Пакору, а Армению – младшему, Тиридату.

Собственно, Тацит, сочиняя его речь, практически формулирует программу. Приведем ее полностью, потому что это фактически единственная речь парфянских царей, известная нам (естественно, в изложении римского историка.

«Так как присутствующий здесь Тиридат, рожденный от того же отца, что и я, будучи моложе меня годами, уступил мне первенство, я отдал ему Армянское царство, которое в нашем роду считается третьей ступенью владычества, ибо мидян ранее принял под свою руку Пакор. Мне казалось, что, вопреки старым распрям и усобицам между братьями, я упорядочил как должно наши семейные отношения. Но римляне препятствуют этому и на погибель себе нарушают мир, посягательства на целость которого неизменно приводили их к поражениям. Не стану отрицать: я предпочитал удерживать приобретения предков, больше опираясь на справедливость, чем проливая кровь, больше основываясь на праве, чем на оружии. И если я повинен в промедлении, то я искуплю его доблестью. Ваша мощь и честь от этого нисколько не пострадали, и вы прославились теперь также и сдержанностью, которая к лицу могущественнейшим властителям и у богов в почете»[355].

Кажется, что мы имеем все элементы программы младших Аршакидов:

– восстановление «единства рода Аршакидов» («вопреки старым распрям и усобицам между братьями, я упорядочил как должно наши семейные отношения»);

– борьба с Римом, который постоянно пытается разрушить внутренний мир Парфии («нарушают мир и посягают на целостность»);

– римляне обречены на неудачу («себе на погибель» и «их посягательства неизменно приводили к поражениям»);

– мудрая сдержанность Аршакидов («я предпочитал удерживать приобретения предков, больше опираясь на справедливость, чем проливая кровь, больше основываясь на праве, чем на оружии»);

– постоянная готовность к войне («если я повинен в промедлении, то я искуплю его доблестью»).

Драхмае Вологеза

Кроме того, в этой речи Вологез утверждает: «Армянское царство… в нашем роду считается третьей ступенью владычества». Либо мы сталкиваемся с фантазиями римского историка (или его источников), либо перед нами – отзвук каких-то соглашений, которые были достигнуты после Митридата II. Мы знаем, что Тигран Великий был у него заложником, что сын великого армянского царя Тигран Младший был женат на дочери Фраата IV. Выдающийся парфянский военачальник Пакор (сын Орода) взял в жены сестру армянского царя – стал его «братом». В I в. Артабан отдал Армению сначала сыновьям Аршаку, а потом Ороду. Возможно, и это были важные, знаковые назначения.

Так или иначе, за этим решением Вологеза защитить права Тиридата большое будущее – Аршакиды будут править Арменией еще столетия, после того как в самой Парфии потеряют власть, и именно при потомках Тиридата Армения станет первой христианской страной.

Безусловно, за двадцать лет политическая консолидация Парфии выросла, а власть «младших Аршакидов» укрепилась. Компромисс 43 г. между Варданом и Готарзом был одним из признаков новых тенденций. Соглашение между братьями Вологезом, Пакором и Тиридатом стало следующим шагом в этом направлении.

Историки часто говорят о том, что Парфия постепенно вступила в период конфедерализации и распада. Мне трудно согласиться с этим выводом, перед нами скорее другой процесс – консолидация.

Повторю еще раз, что Аршакиды правили уже триста лет, если считать с легендарной «коронации Аршака», и почти двести лет, если считать с превращения в мировую державу (захват Вавилонии Митридатом I). Это практически столько, сколько правили Ахемениды, Селевкиды, Кушаны.

События первой половины I в. н.э. оказались «перезагрузкой», и империя продолжала существовать еще 175 лет. «Второе дыхание» империи Аршакидов обеспечили именно Артабан и его сыновья.

Соглашение 51 года открывало путь к возобновлению борьбы за Армению, которая «ранее находилась во владении его предков и [была] коварно захвачена иноземным царем»[356]. Более того, соглашение делало эту борьбу естественной и почти неизбежной, потому что по нему Тиридату полагалась Армения, которой пока еще владел царь иберов, поэтому Вологез «стягивает войска и готовится возвести на армянский престол брата своего Тиридата, чтобы никто из его рода не был обойден царством»[357].

Однако серьезная борьба за Армению началась не сразу. Сначала вспыхнул конфликт с Изатом. Адиабенская знать попыталась использовать Вологеза, для того чтобы свергнуть своего царя – иудейского прозелита. Аршакид решил воспользоваться случаем, чтобы усилить контроль над своим вассалом. Так как у Вологеза не было достаточного повода к конфликту, то он послал Изату требование отказаться от предоставленных ему Артабаном почетных привилегий. Изат очень смутился при этом известии; однако отречение от один раз дарованных ему прав он считал позорным и боялся этим навлечь на себя обвинение в трусости. Царь Адиабены приготовился к войне: «Он распорядился отвезти детей и женщин в наиболее безопасную крепость, собрать туда весь хлеб и сжечь все сено и подножный корм»[358]. Сделав эти приготовления, он стал ожидать врагов с шестью тысячами всадников.

Вологез двигался быстро и, «совершая непрерывные переходы, прибыл раньше, чем его ожидали, во главе огромного пешего и конного войска»[359]. Начались переговоры, в ходе которых посланный парфянским царем вестник утверждал, что владения его владыки «простираются от реки Евфрат до границ Бактрии. При этом он также перечислил всех царей, находившихся у него в зависимости»[360].

Однако Изат сохранил свою власть, потому что внезапно Вологез получил письмо с извещением, скифы собрали огромное войско, воспользовались его отсутствием и предают страну парфянскую разграблению.

Таким образом, Изат благодаря заступничеству Предвечного счастливо избавился от грозного парфянского царя. Затем у Вологеза объявился соперник – его сын Вардан; и парфяне ушли из Армении, как бы откладывая военные действия[361].

Наконец, следует обратить внимание на еще одну важную особенность правления Вологеза. Царь постоянно подчеркивает свою богобоязненность. Это звучало и в упомянутой выше речи в «парфянском сенате»: «Вы прославились теперь также и сдержанностью, которая к лицу могущественнейшим властителям и у богов в почете». На волю богов он ссылается и во время переговоров с римлянами. По его словам (конечно, в изложении Тацита), именно «боги даровали им достойную Аршакидов честь принять вместе с тем решение и о римских легионах»[362]. В другом месте римский историк пишет, что во время переговоров (уже после поражения Пета – см. ниже) «Вологез, не намерен более возвращаться к давним и столько раз возобновлявшимся спорам о том, кому обладать Арменией, ибо боги, вершители судеб даже наиболее могущественных народов, отдали владение ею в руки парфян не без позора для римлян»[363].

Статуэтка пирующего парфянского вельможи

Кроме того, таким же верующим предстает его брат, царь Армении Тиридат, который постоянно откладывал свою поездку в Рим, потому что его удерживали жреческие обязанности.

О какой религии идет речь? Кажется, что Вологез и Тиридат пытаются предстать как правоверные зороастрийцы. При этом же правителе было приказано собирать все разрозненные остатки рукописных или устных традиций Авесты[364]. Впервые на парфянских монетах появляются легенды на пехлеви в дополнение к традиционным, составленным на греческом языке, который к тому времени стал все более искаженным.

Западные историки часто называют эту войну «войной Корбулона», но, кажется, справедливее дать ей имя победителя – парфянского царя Вологеза (Валгаша). Общий ход войны подробно описан Тацитом и не вызывает сомнений: все началось с очередной междоусобицы в Закавказье. Как мы помним, во время попытке свергнуть Артабана царь иберов Фарасман организовал захват Армении, и с 34 г. этой страной управлял его младший брат, Митридат, они были союзниками, но это не помешало начаться конфликту. Сын Фарасмана, Радамист, организовал переворот и сверг своего дядю (вероятно, с санкции отца), в результате в 51 г. Митридат и его семья были убиты, а власть в стране перешла к принцу иберов.

Смута в Армении дала парфянам возможность вмешаться в войну. Повод был вполне убедительный: во-первых, страна решилась законной власти, а, во-вторых, римские сторонники были дискредитированы.

Первый этап войны. В 52 г. парфяне прогнали иберов практически без боя, города Артаксата и Тигранокерта сдались на милость победителя. Быстрота, с которой страна была занята парфянами, дает основания предположить, что армянская знать была на их стороне. Однако уход воинских контингентов Аршакидов позволил Радамисту вернуться и начать мстить армянской знати. В результате в Армении вспыхнуло восстание, и Радамист бежал[365].

Вологез, сочтя, что представился случай вступить в Армению, ранее находившуюся во владении его предков[366] и «коварно захваченную иноземным царем», стягивает войска и готовится возвести на армянский престол брата своего Тиридата, чтобы никто из его рода не был обойден царством. Очевидно, что Вологез выполнял программу Артабана – «возвращение Армении», именно эту задачу ставил перед собой, но не успел выполнить Вардан.

Летом 55 г. начались переговоры, и «Вологез, то ли чтобы беспрепятственно вести подготовку к войне, то ли чтобы удалить тех, в ком он подозревал возможных соперников, отдает в заложники виднейших из Аршакидов»[367]. Как можно понять, судьба Армении не была решена на этих переговорах; по крайней мере, среди историков нет единства мнений[368].

Одновременно Нерон начинает подготовку к войне: набирает новобранцев и собирает вспомогательные войска союзников. «Вооруженные силы на востоке распределяются таким образом, чтобы часть вспомогательных войск и два легиона [X Frentesis и XII Fulminata] оставались в Сирии, и два легиона [III Gallica и VI Ferrata] с участием зимовавших в Каппадокии когорт и конных подразделений было передано Корбулону»[369]. Вероятно, около 57 г. на восток перебрасывают легион IV Scythica. Момент для действий римлян был выбран удачно, так как, как уже говорилось, «у Вологеза объявился соперник – его сын Вардан; и парфяне ушли из Армении, как бы откладывая военные действия».

Видимо, играло роль и то, что в армянской знати продолжалась борьба проримской и антиримской партий, хотя сторонники Аршакидов преобладали: «армяне… призывали к себе и то и другое войско; по месту обитания, по сходству в нравах, наконец, из-за многочисленных смешанных браков они были ближе к парфянам и, не познав благ свободы, склонялись к тому, чтобы им подчиниться»[370]. В 55–57 гг. война в Армении шла между войсками Тиридата и союзниками Рима.

Второй этап войны. В 58 году («в третье консульство Нерона») «…с большим ожесточением разгорелась протекавшая до того вяло и нерешительно война римлян с парфянами за владычество над Арменией, ибо Вологез не мог допустить, чтобы его брат Тиридат был лишен предоставленного им царства или чтобы он владел им в качестве дара другого властителя, а Корбулон считал, что величие римского народа обязывает его к отвоеванию приобретенного некогда Лукуллом и Помпеем»,– сообщает Тацит[371]. В результате римский полководец захватил крепость Волануд и начал готовить наступление на Артаксарту.

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик. Фрагмент античного бюста

Удар был нанесен в Северной Армении, римская армия насчитывала три легиона, и двигались они так, чтобы парфянская конница не могла нанести им урон. Справа двигался легион III Gallica, слева – VI Ferrata, посередине – отборные воины X Frentesis[372]; между рядами войска помещались обозы, а тыл прикрывали тысяча всадников, получивших приказание отбивать неприятельский натиск, но не преследовать врагов, если они обратятся в бегство. Фланги обеспечивались пешими лучниками и всей остальной конницей[373].

Это построение не позволило Тиридату остановить продвижение римлян, и Артаксарта сдалась без боя, так как было известно, что Вологез двинулся в дальний поход то ли в страну мидян, то ли к альбанам и оказать помощь не сможет. Римляне сожгли Артаксарту; по этому поводу Тацит оставляет очень поучительный комментарий: «Что же касается Артаксарты, то, подожженная нами, она была разрушена до основания и сровнена с землей, ибо из-за протяженности городских укреплений удержать ее за собою без сильного гарнизона мы не могли, а малочисленность нашего войска не позволяла выделить такой гарнизон и вместе с тем продолжать войну; покинуть же ее целою и невредимою безо всякой охраны означало бы, что мы не сумели извлечь для себя из овладения ею ни пользы, ни славы»[374].

Весной 59 г. после разрушения Артаксарты Корбулон решил воспользоваться еще владевшей врагами растерянностью и захватить Тигранокерт, что удалось осуществить в этом же году. Вологез, продолжая вести войну на востоке с гирканами, и Тиридат, предоставленный сам себе, не могли ничего сделать. В том же году в Армению прибыл Тигран[375], избранный Нероном ее властителем. Тигран получил тысячу легионеров, две союзнических когорты и два отряда вспомогательной конницы, Корбулон же покинул страну и был назначен наместником в Сирию.

В 61 г. Вологез, «узнав… что после изгнания брата его Тиридата царем над Арменией поставлен чужеземец Тигран, возгорелся желанием отомстить за поруганное достоинство Аршакидов, но, принимая во внимание вновь возросшую римскую мощь и не решаясь пойти на разрыв заключенного с римлянами навечно мирного договора, колебался, медлительный от природы и к тому же связанный затяжною войной с отпавшим от него сильным народом гирканов»[376]. Трудно сказать, долго ли продолжались сомнения, но обострение спровоцировал римский ставленник Тигран, который напал на Адиабену. Кроме того, изгнанный из Армении Тиридат напоминал, что «большие государства не удерживаются бездеятельностью, настала пора помериться силами на поле сражения; тот из властителей справедливее, кто могущественнее; оберегать свое – добродетель частного человека, тогда как царская – овладевать чужим»[377].

Задетый этими словами, Вологез созвал совет, произнес свою речь и повязал диадемою голову Тиридата и, отдав под начало знатному мужу Монезу находившийся в боевой готовности сильный отряд, к которому он добавил вспомогательные войска адиабенцев, повелел ему изгнать из Армении Тиграна, между тем как сам, прекратив раздоры с гирканами, начал собирать войска к войне[378].

Появление армии Вологеза изменило ход войны. В Армению направили элитные части парфянской армии («конный отряд, который обычно сопровождал царя») под командованием Монеза, войска Монобаза и отряды Тиридата. Сам царь «стягивает основные силы и выступает в поход с этими полчищами, угрожая римским провинциям»[379], – как можно понять, угрожал Вологез именно Сирии.

В этой ситуации Корбулон отправляет на помощь Тиграну два легиона (IV и XII) а остальные три (III, VI, X)[380] размещает на берегу Евфрата. Так как местность была безводной, он разместил укрепления возле источников, а некоторые ручьи засыпал песком, к обороне привлекают отряды провинциалов.

Пока Корбулон готовится к обороне Сирии, Монез атакует Тиграна, который укрылся в Тигранокерте – городе, располагавшем многочисленными защитниками и мощными стенами. В городе находились римские воины и припасенное заранее продовольствие, и когда при его подвозе несколько подгоняемых нетерпением воинов выдвинулись вперед и были окружены внезапно налетевшим на них врагом, то остальных это происшествие больше ожесточило, чем испугало. Понятно, что конница не могла взять мощную крепость, а попытка адиабенцев взять штурмом была отбита[381].

Затем Корбулон и Вологез начинают переговоры. Они проходили в Нисибисе, который был оплотом иудеев Месопотамии и еще со времен Артабана принадлежал адиабенцам. Этот фрагмент у Тацита настолько противорчеивый, что его следует привести полностью.

Сначала римский историк описывает положение парфян как затруднительное: «Положение дел складывалось не в его пользу: осада бесплодна, Тигран обеспечен воинами и продовольствием, попытки взять город приступом отражены, в Армению направлены легионы; другие, стоящие на границах Сирии, готовы вторгнуться в его царство; к тому же появившаяся во множестве саранча истребила всю траву и листву, и его конница обессилена и небоеспособна, не имея корма». Поэтому перемирие заключается на время, пока парфяне отправят послов к императору, чтобы добиться передачи Тиридату Армении и закрепления мира. Монезу Вологез приказывает «оставить Тигранокерт, сам также отходит назад».

Сразу надо отметить важную деталь: «оставить Тигранокерт»! Но Тацит ничего не сообщал о его захвате отрядом Монеза. Наоброт, абзацем выше историк описывал успех римлян при защите Тигранокерта: «Для ведения осады у парфянина не хватает смелости в рукопашных схватках: редкими стрелами он не может устрашить находящихся за укрытиями защитников и только обманывает сам себя. А когда адиабенцы стали придвигать лестницы и стенобитные орудия, наши без труда их отогнали и затем, сделав вылазку, истребили»[382]. Но через несколько строк мы (фактически случайно!) узнаем, что римляне оставили Тигранокерт, потому что внезапно повествование Тацита прерывается, и неожиданно начинается «публицистическая полемика»: «Многие превозносили этот успех (на переговорах.– Примеч. Л.Н.), объясняя его испугом царя и угрозами Корбулона; другие, напротив, подозревали тайное соглашение, по которому после прекращения военных действий с обеих сторон и ухода Вологеза Тигран также должен будет покинуть Армению. Почему римское войско выведено из Тигранокерта? Почему оставлено то, что оно защищало во время войны? Или ему было удобнее зимовать где-то на краю Каппадокии в наскоро сложенных хижинах, чем в главном городе царства, которое оно только что отстояло? Война прервана, очевидно, ради того, чтобы Вологез сражался с кем угодно, но только не с Корбулоном и чтобы Корбулон не подвергался опасности потерять славу, которую он добывал для себя на протяжении стольких лет. Действительно, как я уже сообщил, он потребовал для защиты Армении назначить особого полководца, и говорили, что туда уже направляется Цезенний Пет»[383].

Получается, Тацит умолчал о том, что по итогам переговоров римляне и Тигран оставили Армению фактически без боя, просто отступив перед демонстрацией силы Вологеза. Историк, пытаясь реабилитировать Корбулона, перебирает версии: «мирная инициатива» или «тайное соглашение»?

Мирная инициатива («угрозы Корбулона») возможна, если у парфян перевес сил. Действительно, если Вологез закончил войну на востоке и мобилизовал все свои силы, то мог собрать 40–50 тысяч. Именно столько собрал Фраат IV, именно 40 тысяч будет готов потом выставить Вологез в 69 г. (см. ниже). В этом случае у парфян очевидный перевес – у Корбулона только III, VI и Х легионы.

А если «тайное соглашение» («договорняк»), то в чем его смысл? Версия противников Корбулона, как мы помним, заключалась в том, что это интриги римского полководца, который хотел, чтобы с царским войском сразился (и проиграл Пет), а он «не подвергался опасности потерять славу». Корбулон, как можно понять, считал нереальным вести войну сразу на двух театрах – Армения и Сирия, поэтому сам сосредоточился на защите Сирии, а защиту Армении передал Цезеннию Пету. Так или иначе, римляне оставили без боя все то, что захватили в кампанию 58–60 гг.

Как и можно было ожидать, перемирие ничем не закончилось, так как Нерон отказался заключать мир, и зимой 61/62 г. послы «возвратились ни с чем, и парфяне открыто возобновили войну. В 62 г. н.э. Нерон перебрасывает на восток легион V Macedonica, таким образом группировка выросла до шести легионов: Пет с двумя легионами (IV и XII) вступает в Армению и поспешно ведет войско через Таврские горы, чтобы вернуть, как он говорил, Тигранокерт»[384].

Были захвачены несколько крепостей, и это могло бы доставить Пету некоторую славу и добычу. Обойдя дальними походами местности, которые не могли быть удержаны, и допустив порчу захваченного продовольствия, с приближением зимы он отвел войско назад и сочинил письмо Цезарю, полное пышных слов, как если бы война была победоносно закончена, но пустое на деле. Одновременно в 62 г. Корбулон провел демонстрацию наступления на Евфрате: были захвачены переправы, установлены катапульты, но вряд ли он планировал реальное наступление тремя легионами. Иными словами, на Евфрате – активная оборона, а в Армении – имитация наступления: кажется, что единого плана войны нет.

Парфянский воин возвращает римлянину орла римского легиона. Рельеф на нагруднике статуи Августа из Прима-Порта

У Вологеза, наоборот, видимо, был план, учитывая, что уровень мобильности его армии значительно выше римской: «Парфяне, оставив намерение вторгнуться в Сирию, все свои надежды перенесли на Армению, где Пет, не подозревая о нависшей над ним угрозе… пока его не настигла внезапная весть о приближении Вологеза с огромными и готовыми к бою полчищами»[385]. Вологез «мощным ударом и угрозою нападения раздавил легионеров и устрашил всадников», затем два легиона Пета были окружены в лагере. Римское войско было деморализовано и потеряло управление. Корбулон пытался марш-броском спасти легионы Пета, но тот пошел на позорную капитуляцию. «Молва добавляла, что римские легионы были проведены под ярмом и претерпели другие унижения, начало которым было положено армянами. Так, они вошли в укрепления, прежде чем римское войско выступило из них, стояли вдоль дорог, по которым оно проходило, и, заметив некогда захваченных нами рабов или вьючных животных, опознавали их как своих и уводили с собой; они также отнимали у наших одежду, отбирали у них оружие, и запуганные воины уступали им, чтобы не подавать повода к вооруженному столкновению»[386].

Разгромив одну римскую армию, Вологез мог начать наступление и в Сирии, потому что у него оставался перевес сил, но не стал этого делать. Целью войны был контроль над Арменией, а не «восстановление границ Кира и Александра».

Ранней весной 63 г. в Рим прибыли парфянские послы с поручениями и посланием царя: «Он, Вологез, не намерен более возвращаться к давним и столько раз возобновлявшимся спорам о том, кому обладать Арменией, ибо боги, вершители судеб даже наиболее могущественных народов, отдали владение ею в руки парфян не без позора для римлян. Недавно был обложен осадой Тигран; затем он, Вологез, отпустил невредимыми Пета и его легионы, хотя мог бы их уничтожить. Его сила в достаточной мере показана; представил он и доказательства своего миролюбия. Тиридат не стал бы возражать против поездки в Рим для принятия диадемы… Он готов отправиться к римским орлам и изображениям принцепса, дабы там, в присутствии легионов, венчаться на царство».

Чтобы сохранить лицо, Нерон предпринял военную демонстрацию: на восток перебросили XV легион, и Корбулон попытался организовать наступление на Евфрате силами легионов (III, V, VI, XV)[387] и всеми вспомогательными войсками союзников. В резерве оставался Х легион, который был необходим для контроля над Иудеей. Но это была лишь прелюдия к переговорам – Рим не был готов к войне.

Подводя итог, следует подчеркнуть, что перелом в «войне Вологеза» произошел в 61 г. Успешно начатое Корбулоном наступление обернулось добровольным оставлением страны. Римские войска были разделены на две части, и одна армия разгромлена. В чем причина поражения? Правительство Нерона подозревало Корбулона в предательстве, но в тот момент этому обвинению не был дан ход[388].

Следует учитывать, что, несмотря на мирную паузу и достигнутые соглашения, Тиридат долго оттягивал путешествие в Рим, ссылаясь на необходимость участия в религиозных (зороастрийских или митраистских обрядах), и реальное мирное соглашение было заключено только спустя три года. Армянского Аршакида сопровождала огромная свита, встреча в Риме была оформлена очень торжественно. Тиридат I, облаченный в традиционные иранские одежды, явился перед Нероном, который сидел на троне в окружении своей свиты. Армянский царь преклонил колени перед императором и произнес слова верности. В ответ Нерон торжественно возложил на его голову царскую диадему, символизируя тем самым передачу власти. Этот акт стал признанием Римом Тиридата как законного правителя Армении и закрепил союз между двумя державами.

По мнению соврмененых историков, произошедшее в Риме действие нельзя считать коронацией в полном смысле слова, поскольку символом власти армянских царей, кроме диадемы, сложенной перед изображением императора и полученной назад в столице Империи, была еще и тиара, в которой Тиридат прибыл в Рим[389], что показывает, что собственно царский титул он приобрел не от римлян, а от Вологеза, короновавшего своего брата еще ранее. М.Т. Гриффин выдвинул предположение, что Тиридат мог воспринимать инвеституру как зороастрийско-митраистский обряд, а не как часть установленной римлянами процедуры, и таким образом выражал покорность Нерону как воплощению Митры, что было менее унизительно в представлении парфян[390].

Но дело было, кажется, не в личных мотивах – точнее, не только в них. Тридцать лет Рим провоцировал междоусобицы Аршакидов, и в Империи привыкли, что консолидации сил не будет (план армянской войны строился на допущении, что парфяне заняты «гирканским мятежом»). Однако начатая Артабаном программа «возрождения единства» дала свои плоды. Единой парфянской армии не могли противостоять группировки в 2–3 легиона. Понятно, что Корбулон действительно хотел, в первую очередь, избежать столкновения с главными силами Вологеза, он боялся вторжения в Сирию: Сирия важнее, чем Армения. Кажется, что по ряду причин он не верил, что в состоянии выдержать этот удар Вологеза. Возможно, что он не верил, что трех легионов достаточно, чтобы сдержать удар царя, но, скорее всего, он и не обладал тремя легионами, потому что не был уверен в своем тыле. Точнее, он не был уверен ни в положении в Иерусалиме, ни в Риме.

Здесь мы должны вернуться к гипотезе Бокщанина, выдвинутой в 1950 г., и попытаться рассмотреть роль иудеев в противостоянии на Евфрате.

Как уже говорилось, за тридцать лет до начала восстания в Иудее Ирод Агриппа донес императору Калигуле, что тетрарх Ирод Антипа готовит антиримский заговор с парфянами. В благодарность к его владениям были присоединены Галилея и Перея (владения Антипы).

Мы помним, что в правление Калигулы произошел политический кризис. Император направил наместнику Сирии Петронию приказ «воздвигнуть в храме Господнем его статую, если же они окажут сопротивление, сделать это с оружием в руках»[392]. Слух о приказе Калигулы вызвал негодование иудеев, которые готовы были сражаться за свою веру. Филон Александрийский сообщает, что «пугала Петрония и мысль о войске, стоявшем за Евфратом (выделено мной.– Примеч. Л.Н.), ибо он знал – не только из донесений, но и по опыту[393], что в Вавилоне и многих других областях множество евреев»[394]. Агриппа пытался убедить Калигулу отменить распоряжение, и ему это удалось; сейчас трудно сказать, какую позицию он занял бы, если бы вооруженный конфликт все-таки возник.

Особенно усилились позиции Агриппы после смерти его друга и благодетеля Калигулы. В 41 г. в Риме произошел государственный переворот, император был убит, и к власти пришел Клавдий. В благодарность за помощь в политической борьбе новый правитель Империи прибавил к владениям Агриппы все области, которыми правил дед Агриппы, Ирод Великий, а именно Иудею и Самарию. Эти области он отдал ему как принадлежавшие ему по праву рождения… Затем он на Форуме в Риме заключил клятвенный союз с Агриппою[395]. Приблизившись по могуществу к власти Ирода Великого, новый царь Иудеи стал проявлять подозрительную для Рима самостоятельность.

Во-первых, он начал стал укреплять стены Иерусалима со стороны Нового города. По мнению Флавия, если бы ему удалось закончить строительство, то город был бы неприступным, что еще сыграет свою роль в годы Иудейской войны. Но стройка не была закончена, так как римский наместник Сирии Марс письменно сообщил о этом императору Клавдию. «Последний, усмотрев в этом предприятии некоторое опасное новшество, приказал Агриппе немедленно приостановить постройку стен. Агриппа не считал возможным ослушаться»[396].

Во-вторых, Агриппа попытался провести с неопределенной целью совещание римских вассалов на восточной границе. К нему съехались Антиох, царь Коммагены, Сампсигерам, царь эмесский, Полемон, владетель Понта, и, наконец, его собственный брат Ирод, царь халкидский. В этот момент к Ироду прибыл наместник Марс; почему римский чиновник выбрал именно этот момент для визита, мы не знаем. Неужели он явился без предупреждения? Так или иначе, царь Агриппа выехал ему навстречу за семь стадиев от города вместе с гостями[397]. «Дурные отношения» с римским наместником возникли у Ирода Агриппы именно в тот момент, когда царь Вардан восстановил контроль над Селевкией и начал готовиться к войне с Римом. Кажется, понятно, что политическая активность вассальных царей на Востоке в этой ситуации показалась римскому наместнику подозрительной.

В это же период Агриппа решил повысить свой авторитет среди поданных, организовав гонение на христиан. Автор Деяний особенно подчеркивает, что царь Иудеи сделал это, «видя, что это приятно иудеям». «В то время царь Ирод поднял руки на некоторых из принадлежащих к церкви, чтобы сделать им зло, и убил Иакова, брата Иоаннова, мечом…вслед за тем взял и Петра, – тогда были дни опресноков» (Деян. 12. 1–3).

Особенно показательна в этом смысле смерть царя Агриппы. Лука пишет, что Ирод был раздражен на тирян и сидонян; они же, согласившись, пришли к нему и, склонив на свою сторону Власта, постельника царского, просили мира, потому что область их питалась от области царской. В назначенный день Ирод, одевшись в царскую одежду, сел на возвышенном месте и говорил к ним; а народ восклицал: это голос Бога, а не человека. Но вдруг Ангел Господень поразил его за то, что он не воздал славы Богу; и он, быв изъеден червями, умер (Деян.12. 20–23).

Аналогичный рассказ о смерти царя приводит и Флавий. По его словам, Агриппа поехал в Кесарию, где устроил игры в честь Клавдия. На эти игры стеклась масса лиц начальствующих и таких, которые занимали видное общественное положение. На второй день игр, рано утром, царь явился в театр в затканной серебром одежде, удивительным образом блиставшей и сверкавшей. Серебро дивно переливалось в лучах восходящего солнца, так что все были ослеплены и с содроганием должны были отвращать свои взоры от Агриппы. Сейчас же несколько льстецов с разных концов стали, впрочем не на благо царю, громко возносить его и называть его богом, говоря: «Будь милостив к нам! Если мы до сих пор преклонялись перед тобой, как перед человеком, то теперь мы готовы признать, что ты по природе своей выше всякого смертного».

К удивлению историка, царь не остановил кощунствующих льстецов. «Когда же он, немного погодя, поднял взор кверху, то увидал на перекладине сидящего там филина. Он немедленно признал в нем предвестника грядущих бедствий, как эта же птица некогда принесла ему счастье; скорбь обуяла сердце царя. Вскоре за тем Агриппа почувствовал, что во внутренностях его начинается сильнейшая боль». Царь не нашел ничего лучшего, как сказать: «Я рад, что прожил не как бездеятельный ленивец, но счастливо и с блеском». Лишь только Агриппа сказал это, как его охватила особенно сильная боль… затем, промучившись еще пять дней страшными болями в желудке, царь умер в возрасте пятидесяти четырех лет, на седьмом году своего правления[398].

Его сын Агриппа II получил в наследство лишь тетрархию Филиппа, а собственно Иудея и Самария вернулись под власть прокураторов, став частью римской провинции Сирия. Тем самым был сделан важный шаг на пути к началу Иудейской войны, потому что само по себе прямое столкновение иудейского населения с римской администрацией порождало постоянные конфликты. Кроме того, именно в этот период появляется партия зелотов (см. ниже). Наконец, именно после смерти Ирода начинается активная деятельность в Иерусалиме адиабенской династии, которая воспользовалась «голодом при Клавдии».

Интересно, что гонение Агриппы, кажется, было первым, которые предпринято по политическим мотивам («видя, что это приятно иудеям»), внук Ирода Великого пытается продолжить путь своего деда.

Пришло самое время внимательно рассмотреть роль царей Адиабены в нашей истории. Мы уже упоминали, что они приняли иудаизм после 30 года. Мы знаем, что Изат выступил на стороне Артабана в его конфликте с парфянской знатью около 38 г. (см. выше). Но все это – информация об участии Изата во внутренних и внешних конфликтах I в. н.э. А каковы были мотивы самого царя Адиабены?

Иосиф Флавий рассказывает, как царь Адиабены Монобаз-старший взял в жены свою сестру Елену. В этом браке у него родились сыновья. Первым родился Монобаз, затем Изат (были другие сыновья от других жен). Когда Изат еще не родился, царю Монобазу-старшему было откровение («ему показалось, будто он слышит голос»), что «дитя зачалось по особенному желанию Господа Бога и будет всю свою жизнь счастливо»[399].

Монобазу-старшему больше всего нравился принц Изат, но его привязанность вызывала зависть других детей (и их родственников), поэтому царь Адиабены решил отправить сына в безопасное место. Изат уехал в Харакену, где взял в жены принцессу Симахо, дочь царя Авенерига. Там он познакомился с иудаизмом и фактически вошел в круг «боящихся Бога».

Реконструкция дворца царицы Адиабены Елены

Перед смертью царь Монобаз вызвал сына к себе и дал ему в управление область Карры, но в день смерти отца Изата не было в столице. Тогда царица Елена, опираясь на своих сторонников при дворе, потребовала от адиабенской знати признать преемником именно младшего сына. Трудно сказать, чем она руководствовалась, но следует учитывать, что царица, как и ее младший сын, тоже симпатизировала иудейской религии. Лишение старших сыновей прав на престол прошло успешно, но адиабенские аристократы «предложили умертвить всех прочих братьев и родственников, дабы Изат был гарантирован в безопасности и прочности своей власти»[400]. Елена отказался брать на себя такую ответственность и предложила дождаться приезда Изата. Дети Монобаза были арестованы, регентом назначен Монобаз-младший. Царица «сама возложила на него диадему, вручила ему именной перстень отца (у них это называется сампсерою) и велела ему управлять государством до прибытия брата»[401].

Став полноправным царем Адиабены, Изат отказался убивать своих братьев и родственников, отправив часть их вместе с их семьями в Рим к императору Клавдию, а прочих в качестве заложников – к парфянскому царю Артабану. Кажется, однако, что Монобаз-младший остался в Адиабене.

Затем Изат принял очень сложное религиозно-политическое решение: «Так как не мог считать себя настоящим иудеем, пока не принял обрезания, то выразил готовность подвергнуться и этому»[402]. Эта идея не понравилась ни матери, ни его другу, иудейскому купцу Анании, который, собственно, и познакомил царевича с иудаизмом еще в Харакене. И Елена, и Анания справедливо предполагали, что обрезание вызовет недовольство адиабенской знати.

Однако Изат под влиянием галилейского проповедника Элеазара («пользовавшийся славою большого знатока закона»), который почему-то оказался в Адиабене, все-таки принял решение совершить обрезание.

Выше уже говорилось о безумной попытке Калигулы установить свою статую в Иерусалиме и о готовности «вавилонских иудеев» противодействовать этому с оружием в руках. Вряд ли Изат оказался в стороне от этой борьбы. Вероятно, что, именно зная о кризисе 40–41 гг., царь Парфии Вардан убеждал его принять участие в борьбе с Римом. Откуда Иосиф Флавий знает о том, что Изат сообщил римлянам о планах Вардана? Очевидно, что он получил эту информацию либо в Иерусалиме, либо в Риме. Иными словами, отказавшись помогать Вардану, Изат мог проинформировать римлян или их союзников о воинственных планах Аршакида. Его «двурушничество», возможно, было частью сложной международной интриги, ведь именно вслед за этим начинается активизация политики Ирода Агриппы (строительство третьей линии стены вокруг Иерусалима и попытка сколотить союз пограничных царей).

Чуть позже, сразу после смерти Ирода Агриппы, царица Елена решила совершить паломничество в Иерусалим. «Приезд царицы был весьма полезен для жителей, потому что в это время город страдал от голода и многие жители умирали от недостатка в съестных припасах»[403]. Царица и Изат закупили продовольствие и помогали голодающим. Считается, что это знаменитый голод при Клавдии 44–48 гг. н.э., а помощь пришла в 46 г. Царица, ее сын Монобаз и пятеро внуков поселились в городе. Известно, что она пожертвовала Храму драгоценности, о чем сообщает Талмуд (интересно, что хотя правил в это время Изат, но в Талмуде осталась память о его старшем брате Монобазе).

Гробница царей. Старинная гравюра

Политически все это важно, потому что теперь жители Иерусалима знали, что, несмотря на ликвидацию царства Агриппы и превращение Иудеи в провинцию, у них есть влиятельные цари-заступники.

В 2007 г. израильские археологи начали раскопки в городе Давида[404]. Был найден монументальный архитектурный комплекс, разрушенный в годы Иудейской войны (среди найденных в развалинах монет есть несколько, которые датированы «четвертым годом восстания» – 69/70 г.). Нижний город, где проводились эти раскопки, в I в. был местом жизни людей с очень скромным достатком, и единственные крупные постройки в этом районе – дворцы царей Адиабены в Иерусалиме.

Значительно раньше прошли раскопки так называемых могил Царей. Долгое время считалось, что это были «гробницы иудейских царей» к северу от города, но раскопки показали, что это захоронения царей Адиабены. В погребальных пещерах были обнаружены стеклянная посуда, алебастровые сосуды, золотые украшения, монеты и три резных саркофага. На одном из них имелась арамейская надпись: «Царица Адиабены»[405].

Как уже говорилось, спустя пять лет Абгар, царь Эдессы, и Изат, царь Адиабены, участвовали в конфликте Мегердата и Готарза. Выше уже цитировалось сообщение Тацита считает, что когда войска римского ставленника проходили «по земле адиабенцев, царь которых, Изат, вступив в показной союз с Мегердатом, втайне с большей преданностью склонялся к Готарзу». В критический момент «Изат, царь Адиабены, и вслед за ним царь арабов Акбар уводят свои отряды с привычным для народов тех стран своеволием, ибо, как показал опыт, варвары более склонны просить из Рима царей, чем жить под их властью»[406].

Изат правил уже почти двадцать лет; «брат Изата, Монобаз, и его родственники видели благочестие царя, его душевную чистоту и то, насколько он любим всеми. Поэтому они и сами пожелали отказаться от своей религии и принять иудаизм. Действительно, это свое намерение они и привели в исполнение»[407]. Это вызвало резкую языческую реакцию адиабенской знати: «Сановники очень рассердились на это, но, впрочем, не выказывали гнева, имея в виду выбрать удобный момент и расправиться с ними»[408]. В политической интриге участвовал арабский царь, которому заговорщики заплатили, чтобы он объявил войну Изату. «При этом они заявили ему, что в первом же сражении покинут Изата, ибо желают наказать его за его вероотступничество»[409]. Арабский царь согласился, все заговорщики покинули Изата и, «будто охваченные паническим ужасом, повернули тыл и бросились бежать»[410]. Однако Изат смог отвести основные силы в свой лагерь, раскрыл заговор и казнил виновных. На следующий день он победил арабов в сражении. Затем, преследуя Авию, царь Адиабены взял его резиденцию – крепость Арсама (Авия покончил с собой)[411].

Рельеф с изображением фигуры Готарза верхом на коне и пешей фигуры сатрапа из Сере-Поле-Зохаб

Очевидно, что Изат не смог полностью подавить сопротивление язычников, потому что вскоре, как уже говорилось, они обратились к парфянскому царю Вологезу I «с предложением умертвить Изата и дать им какого-нибудь другого правителя, хотя бы парфянина; они ссылались при этом на свою ненависть к Изату, который изменил их древней вере и ревностно предан чужим обычаям»[412].

Около 54 г. н.э. Вологез использовал этот повод, чтобы поставить под контроль самостоятельного вассала. Он потребовал, чтобы царь Адиабены добровольно отказался от тех привилегий, которые ему даровал еще Артабан. Изат отказался выполнить это требование, и обе стороны были готовы начать военные действия. Конечно, военный перевес был на стороне парфян, но Флавий убежден, что Бог спас праведного царя. Изат ответил парфянскому послу, что «он знает, насколько могущество парфян больше его собственной власти, однако он знает также и то, что Предвечный могущественнее всех в мире. Дав такой ответ, он обратился с молитвою к Богу, пал ниц, посыпал главу пеплом и стал с женами и детьми своими поститься». Как уже говорилось, Вологез внезапно отступил, столкнувшись с угрозой на Востоке.

Изат умер вскоре после этих событий – «пятидесяти пяти лет от роду, на двадцать четвертом году своего правления. Он оставил после себя 24 сына и столько же дочерей». Преемником он назначил своего брата Монобаза в благодарность за то, что он во время его отсутствия, после смерти отца их, так верно сохранил ему престол. Когда Елена узнала о смерти сына, то очень опечалилась, как и подобало матери, лишившейся столь благочестивого сына. Вместе с тем ей послужило утешением известие, что преемником ему стал старший брат его. Она немедленно поспешила к Монобазу. По прибытии своем в Адиабену Елена недолго пережила сына своего Изата, но вскоре умерла от старости и от тоски по нему. Монобаз отправил останки ее и брата в Иерусалим, где распорядился похоронить их в тех трех пирамидах, которые на расстоянии трех стадиев от города воздвигла Елена[413].

Саркофаг царицы Елены

Дальше «на страницах истории» Монобаз появится уже во время войны между Вологезом и Нероном. Тацит сообщает, что, после того как римляне захватили Армению и сделали царем своего ставленника Тиграна, последний начал разорять «соседний народ адиабенцев, и притом на большем пространстве и дольше, чем если б то был обычный разбойный набег»[414]. Судя по всему, это привело в негодование парфянскую аристократию: «Пренебрежение к ним уже дошло до того, что на них нападают не под предводительством римского полководца, а по прихоти недавнего заложника, столько лет проведшего на положении раба»[415]. Какую цель преследовал Тигран? Действовал ли он с санкции римлян? Этого мы не знаем, но объективно это лишь спровоцировало разжигание конфликта. Интересно другое: Тигран считал царя Адиабены Монобаза врагом, то есть, после того как Изат оставил Мегердата в борьбе с Готарзом, римляне перестали считать царей Адиабены потенциальными союзниками. Интересно, что недавнее прошлое учитывалось всеми участниками борьбы. Так, Монобаз, требуя помощи парфян против Тиграна («добиваясь ответа, какой помощи и от кого ему ожидать»), грозил возможностью перейти на сторону римлян и приводил совершенно убедительные аргументы: Армения уже потеряна; «если парфяне не возьмут под защиту его страну, то им следует помнить, что рабство у римлян легче для сдавшихся, чем для покоренных оружием»[416].

Фактически Монобаз действовал заодно с парфянской «партией войны», которая требовала от Вологеза защитить честь Аршакидов. В результате, как мы помним, царь Парфии, провозгласив своего брата царем Армении («повязав диадемой голову Тиридата»), «передал под командование парфянского аристократа Монеза отряд конной царской гвардии, вспомогательные войска, повелел ему изгнать из Армении Тиграна»[417]. Это позволяет предположить, что к 62 г. перед лицом римской угрозы конфликт между иудеями-монотеистами и язычниками в Парфии был прекращен, и «дружба Аршакидов и иудеев» восстановлена.

Итак в 62 г. всадники Монобаза двинулись против римлян в составе парфянской армии[418]. Царю было, вероятно, далеко за шестьдесят[419], вряд ли он сам отправился в поход (Тацит это и не сообщает)… А что в этот момент должны были делать его сыновья и племянники? Наверное, участвовать в походе… А те, которые жили в Иерусалиме? Они вообще все эти годы войны оставались там, фактически в римском тылу? На что рассчитывали этой ситуации и правители Адиабены, и «адиабенцы» в Иерусалиме? Возможно, династия Изата рассчитывала стать царями Иудеи: в конце концов, «они не хуже, чем династия Ирода». Так или иначе, но если бы в 68–69 гг. Монобаз при поддержке парфян оказался в Иерусалиме, то он мог бы рассчитывать на успех. Собственно, и потом, во время осады Иерусалима в 70 г., у иудеев сохранялась возможность переломить ход войны.

Вид на Гробницу цариц

Несколько десятилетий спустя Светоний будет вспоминать: «На Востоке распространено было давнее и твердое убеждение, что судьбой назначено в эту пору выходцам из Иудеи завладеть миром…»[420] иудеи приняли предсказание на свой счет. Здесь интересно все: и про «выходца из Иудеи», и про Судьбу, и про «планы иудеев»…

Историки по-разному описывают численность иудеев в Римской империи. Гарнак считал, что их число колебалось от 4 до 4,5 млн. Хотя есть и более высокие оценки – до 8 млн.

Стремительный рост иудеев часто объясняется их миссионерской деятельностью. «Иерусалим – столица не только Иудеи, но и большинства других стран, колонизированных иудеями, которые при разных случаях отправлялись в ближайшие области Египта, Финикии и Сирии, Келесирии, в более отдаленные Памфилии и Киликии, почти во все части Азии вплоть до Вифинии и к прибрежьям далекого Понта (Черного моря); равным образом они поселялись в Европе, в Фессалии, Беотии, Македонии, Этолии, Аттике, Аргосе, Коринфе и в лучших частях Пелопоннеса. Еврейские колонии изобилуют не только на континенте, но на значительнейших островах: Эвбее, Кипре и Крите»,– писал Агриппа Калигуле[421]. В этом списке не упомянута только столица империи – Рим, где тоже существовала богатая и влиятельная община, но об это Калигула, наверное, знал сам.

В последний год своего правления Нерон готовился к новой большой войне на Востоке. Как уже говорилось, Плиний Старший писал о том, что была «подготавливаемая императором Нероном экспедиция, которая должна была быть направлена к Каспийским воротам». Тацит также упоминает, что было «множество воинских подразделений, которые Нерон навербовал в Германии, Британии и Иллирии и, готовясь к войне с альбанами, отправил к каспийским ущельям, но вернул с дороги для подавления вспыхнувшего восстания…»[422].

Светоний утверждает, что Нерон «готовил поход к Каспийским воротам, набрал в Италии новый легион из молодых людей шести футов роста и назвал его „фалангой Александра Великого“»[423]. Дион Кассий сообщает, что «Нерон не поехал на корабле к нему [Вологезу], хотя он и сдерживал свое нерасположение к нему. Он, разумеется, не пошел также против эфиопов или к Каспийским воротам, как раньше намеревался; но, видя, что для этого требуется время и труд, он рассчитывал, что все это наладится для него само собой, и послал шпионов в оба места»[424]. Очевидно, что какая-то война на Востоке готовилась, и легион – XIV Gemina – начал передислокацию в направлении восточной границы.

А.Г. Бокщанин (как и авторы «Кембриджской истории») считает, что поход должен был быть направлен к Дарьяльскому ущелью и имел целью укрепление римских позиций на Кавказе, отражение натиска аланов и захват западного ответвления торгового пути на Восток[425]. Академик Я.А. Манандян высказал предположение, что упоминавшиеся древними авторами «Каспийские ворота» – на самом деле Хоспийские ущелья, и, следовательно, целью похода было завоевание Колхиды. Некоторые исследователи считают, что Нерон избрал не только кавказское, но и южное направление и планировал вторжение в Эфиопию. Нас сейчас интересуют не столько планы Нерона, а то, как оценивали в Парфии его намерения. Если среди римских авторов следующие двести лет не было единства о намерениях последнего императора из династии Юлиев, то что думали в Ктесифоне? Кажется, они имели все основания считать, что «легион Александра Македонского» направлен против них. Есть мнение, что слухи о «готовящемся великом походе на Восток» были нужны Нерону, чтобы подтолкнуть Вологеза и Тиридата к соблюдению условий мира[426].

Историки не могут пройти мимо одного, в каком-то смысле поразительного, факта. Уже практически через тридцать лет после появления христианство оказалось втянуто в политические конфликты – говорю о знаменитых гонениях на христиан при Нероне. Иисус прямо говорил: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18: 36), но почему римские власти заинтересовались новой верой? Кажется, что христиан было еще очень мало, большая часть их принадлежала иудеохристианам, проповедь среди язычников только начиналась.

Как хорошо известно, «все началось с пожара» Вечного города. В части римского цирка, которая примыкает к холмам Палатину и Целию, в лавках с легковоспламеняющимся товаром вспыхнул и мгновенно разгорелся огонь, гонимый ветром, он быстро распространился вдоль всего цирка…Город был не готов к противостоянию пожару: тесная застройка, кривые узкие улицы. «Раздавались крики перепуганных женщин, дряхлых стариков, беспомощных детей; и те, кто думал лишь о себе, и те, кто заботился о других, таща на себе немощных… одни медлительностью, другие торопливостью увеличивали всеобщее смятение…»[427] Пожар длился шесть дней (правда, спустя короткое время была вторая вспышка[428]). По словам Тацита, из четырнадцати концов, на которые делится Рим, четыре избежали огня, три были разрушены до основания, в семи сохранились лишь остатки обвалившихся и полусожженных строений[429]. Сгорел и Палатинский дворец.

Следует признать, что Нерон пытался помочь римлянам: «Идя навстречу изгнанному пожаром и оставшемуся без крова народу, он открыл для него Марсово поле, все связанные с именем Агриппы сооружения, а также свои собственные сады и, кроме того, спешно возвел строения, чтобы разместить в них толпы обездоленных погорельцев»[430]. Кроме того, в столицу было доставлено зерно, и цена на него была значительно снижена.

И Тацит, и Светоний утверждают, что пожар если и начался стихийно, то принял характер катастрофы в результате сознательных действий поджигателей. «Никто не решался принимать меры предосторожности, чтобы обезопасить свое жилище, вследствие угроз тех, кто запрещал бороться с пожаром; а были и такие, которые открыто кидали в еще не тронутые огнем дома горящие факелы, крича, что они выполняют приказ, либо для того чтобы беспрепятственно грабить, либо и в самом деле послушные чужой воле»[431]. Так же считает и Светоний – император «поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать»[432].

Нерон смотрит на горящий Рим. Художник К.Т. фон Пилоти

Кто эти поджигатели? Действительно ли их послал Нерон? Светоний в этом убежден: историк пишет, что император смотрел на пожар с Меценатовой башни, наслаждаясь, по его словам, великолепным пламенем, и в театральном одеянии пел «Крушение Трои»[433]. Однако «Жизнь двенадцати цезарей» носит все-таки публицистический характер.

Тацит более осторожен и пишет об этом неуверенно: «Распространился слух, будто в то самое время, когда Рим был объят пламенем, Нерон поднялся на дворцовую сцену и стал петь о гибели Трои, сравнивая постигшее Рим несчастье с бедствиями давних времен». Так же осторожно Тацит описывает и причины пожара: «Разразилось ужасное бедствие, случайное или подстроенное умыслом принцепса – не установлено (и то и другое мнение имеет опору в источниках)». Следует сразу уточнить, что среди современных историков распространено мнение о непричастности кесаря к пожару[434].

Рассказ Тацита об этом хорошо известен, но его стоит привести полностью еще раз. Сообщив о мерах Нерона по восстановлению Рима, историк пишет: «Эти меры были подсказаны человеческим разумом. Затем стали думать о том, как умилостивить богов…[435] Но ни средствами человеческими, ни щедротами принцепса, ни обращением за содействием к божествам невозможно было пресечь бесчестящую его молву, что пожар был устроен по его приказанию. И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина, и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона»[436].

На что следует обратить внимание в этом рассказе? Тацит убежден, что христианство – «зловредное суеверие». Собственно, так же и Светоний утверждает, что были «наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия»[437]. Тацит тоже не сомневается, что «на христианах лежала вина, и они заслуживали самой суровой кары». Однако по его рассказу трудно понять, уверен ли историк в вине христиан именно в поджоге. С одной стороны, Тацит прямо пишет, что Нерон искал, на кого можно направить гнев толпы, не скрывает, что показания даны под пытками, и даже выражает сочувствие жертвам. С другой стороны, историк убежден, что христиане «своими мерзостями навлекли на себя всеобщую ненависть» и «заслуживали самой суровой кары». Кроме показаний, полученных под пытками, были основания для ареста «великого множества прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому».

Что на самом деле хотел сказать римский историк? В.В. Болотов[438] провел внимательный филологический анализ этих сообщений и убежден, что общий вывод Тацита, если изложить его современным языком, «был следующий: прямых улик в поджоге судебное следствие открыло немного, но косвенные улики против подсудимых нашлись подавляющие; и суд вынес твердое нравственное убеждение, что люди столь вредного образа мыслей, столь злонамеренные, конечно, подожгли Рим»[439]. Ученый убежден, что Тацит лично не сомневается в виновности христиан в преступлении, «и немножко гуманности на подкладке республиканской гражданской скорби скорее подчеркивает, чем смягчает тон непоколебимой холодной враждебности, взятый Тацитом в отношении к христианам»[440].

Конечно, прав В.В. Болотов, утверждая, что «тот историк, для которого этот вывод не абсурд, очевидно, вынужден признать, что о древних христианах мы решительно ничего не знаем; что далее (даже.– Примеч. Л.Н.) первая строка истории христианства еще не написана»[441]. Действительно, если мы допускаем, что первые христиане могли быть причастны к поджогу столицы империи, то мы ничего не знаем об этих людях. Для большинства современных историков это абсурд, но этот абсурд – еще вовсе не абсурд, с точки зрения Тацита. Римский историк ошибался в своем суждении о характере христиан («зловредное суеверие») и потому мог допустить, что Рим подожгли действительно христиане.

В поисках выхода из этого противоречия Болотов в начале ХХ века обратил внимание на ряд важных обстоятельств. А точно ли, что в 64 г. римская толпа и римская администрация могли отличить христиан от иудеев?

Конечно, ко времени пожара христианство насчитывало уже около 30 лет существования. «Но было бы несправедливо думать, что римское правительство этим сроком уже воспользовалось, для того чтобы вызнать христиан в их отличительных особенностях. Слишком брезгливо относился римлянин к иудею, для того чтобы своевременно оказаться в курсе духовного движения, зародившегося в недрах этой презираемой superstitio (суеверия)»[442].

Ни суд над апостолом Павлом в Коринфе, ни суд в Иерусалиме не дают оснований утверждать, что провинциальная администрация при Нероне знала о христианах. Клавдий Лисий пишет наместнику Феликсу по поводу арестованного апостола Павла: «Желая узнать, в чем обвиняли его, привел его в синедрион их и нашел, что его обвиняют в спорных мнениях, касающихся их закона» (Деян. 23.28–29). Прокуратор Фест, советуясь с царем Агриппой по этому же вопросу, не скрывает своего недоумения: «Обвинители не представили ни одного из обвинений, которые я предполагал, но они имели некоторые споры с ним об их Богопочитании и о каком-то Иисусе умершем, о Котором Павел утверждал, что Он жив» (Деян. 25.19). Кажется, что Болотов совершенно прав, предполагая, что «едва ли можно допустить, что римская чернь находилась в более благоприятных условиях, чем прокуратор Фест, для выяснения различия христианства от иудейства. И конечно, непонятно, что изменилось и почему в 58 г. римская администрация еще не видит в христианстве никакой вины, а уже в 64 г. о народной ненависти к христианам знает уже сам Нерон»[443].

В этой связи российский историк начала ХХ века делает интересное сравнение: «В С.-Петербурге немцы составляют заметную часть населения; но многие ли из русских в состоянии с уверенностью ответить, евангелик, реформат или римско-католик тот или другой лично знакомый им немец? Не странно ли предполагать, что римский vulgus (толпа лат.) вероисповедными различиями римских иудеев интересовался более, чем русские в С.-Петербурге – вероисповеданием проживающих в столице иностранцев?»[444] Эта мысль высказан более чем за пятнадцать лет до начала Первой мировой войны. И мы сейчас сможем точно ответить на этот риторический вопрос Болотова.

Все-таки откуда римляне вообще узнали о христианах и смогли составить себе о них такое отрицательное впечатление?

Книга «Деяний апостольских» заканчивается описанием событий 61 г. и рисует оптимистическую перспективу. На «ненависть» римского народа к христианству – ни малейшего намека. Апостол «целых два года» проповедует о Господе Иисусе Христе «со всяким дерзновением невозбранно». Даже иудейское население столицы относится к апостолу скорее нейтрально, чем враждебно. Должно быть, какое-нибудь чрезвычайное событие «раскрыло глаза» и римскому правительству, и самой толпе и вынудило их заметить существование христиан.

Болотов допускает, что таким событием могло быть осуждение апостола Павла на смерть в 62г., что именно этот суд проинформировал римскую толпу о христианах, а заодно и изменил ее настроение[445]. Подробности суда над апостолом неизвестны, историк пытается реконструировать возможный ход суда и обвинений.

Интересно, что при этом историк внимательно анализирует возможность того, что иудеи могли обвинить Павла в мессианской проповеди. «И так ли ужасно для римлян, что Павел ведет с иудеями споры „о каком-то Иисусе умершем, о котором Павел утверждал, что Он жив“? Умерший политически не опасен, и в этом умершем, по убеждению Павла, осуществлены уже все заветные чаяния иудейского народа. Обвинители апостола этого не думали; но содержание „надежды Израилевой“, которой они сами держались, так ли было успокоительно для кесаря? Словом, иудеи сами понимали, что чем меньше говорить о Христе пред трибуналом префектов, тем лучше», – считает Болотов и в итоге отвергает предположение, что это могло стать содержанием обвинения.

Но, при всем уважении к замечательному историку, мне трудно в этом с ним согласиться. Вспомним: в Фессалониках иудеи уже обвиняли Павла в таком преступлении, когда апостол начал проповедь среди язычников и иудеев. «И некоторые из них (иудеев.– Примеч. Л.Н.) уверовали и присоединились к Павлу и Силе, как из эллинов, чтущих Бога, великое множество, так и из знатных женщин немало. Но неуверовавшие иудеи, возревновав и взяв с площади некоторых негодных людей, собрались толпой и возмущали город и, приступив к дому Иасона (где жили Павел и Сила.– Примеч. Л.Н.), домогались вывести их к народу. Не найдя же их, повлекли Иасона и некоторых братьев к городским начальникам, крича, что эти всесветные возмутители пришли и сюда, а Иасон принял их, и все они поступают против повеления кесаря, почитая другого царем, Иисуса» (Деян. 17: 4–7).

Апостол Павел объясняет догматы веры в присутствии царя Агриппы, сестры его Береники и проконсула Феста. Художник В.И. Суриков

Обратим внимание, что ситуация в Фессалонике, как в зеркале, показывает нам, что происходило и в Риме. Послания Павла, писанные во время римских уз, говорят о значительных успехах евангельской проповеди в Риме, о верующих «из дома кесарева», о той известности, которой узник за Христа пользуется «во всей претории». Иными словами, гонениям предшествовал успех миссии. Здесь же мы видим и механизм возбуждения «ненависти толпы» к апостолам. Кажется, что в Фессалонниках мог быть прецедент.

Кроме того, Болотов считает, что «психологически невозможно, чтобы кто-нибудь в августе-сентябре 64 г. сознался: да, это я поджег цирк. И наивна была бы та полиция, которая в ту пору кому-нибудь предложила такой вопрос. „Кому не люба на плечах голова?“ Кто не понимал, что за сознание помилованья ему не будет, что его ждет лютая казнь»[446]. В принципе, конечно, историк прав, но есть и еще один «исторический прецедент». Иосиф Флавий пишет, что «в то время, когда объявлена была война, а Веспасиан только что прибыл сухим путем в Сирию (то есть в начале 67г.– Примеч. Л.Н.), когда ненависть к иудеям возгорелась повсюду с ужасающей силой, выступил один из них, по имени Антиох, пользовавшийся почетом благодаря тому, что его отец состоял представителем антиохийских иудеев, и публично в театре пред собранием граждан обвинил собственного отца и других иудеев в том, что они решили между собою сжечь весь город в одну ночь; одновременно с тем он указал на некоторых иногородних иудеев как на соучастников этого замысла»[447]. Заявление Антиоха возымело ужасные последствия – тут же в театре были сожжены те, на кого указал доносчик. Вслед за этим Антиох публично сам совершил жертвоприношение по эллинскому обряду и предложил принудить остальных иудеев к принесению жертв, а отказавшихся от этого считать заговорщиками. Начались массовые казни.

Трагизм ситуации заключался в том, что, вскоре после того как в Антиохии были возбуждены эти преследования против иудеев, в городе действительно вспыхнул пожар и сгорели рынок, архив и царский дворец; только с большими усилиями удалось остановить распространение огня на весь город. «Антиох объявил виновниками пожара иудеев. Такая клевета, брошенная в ту минуту, когда все находились еще под свежим впечатлением случившегося несчастья, могла бы иметь успех даже в том случае, если бы антиохийцы не были еще раньше предубеждены против иудеев; но Антиох не преминул подтвердить свои показания ссылками на прошедшее и таким образом довел граждан до того, что они, хотя и никто не видел, чтобы иудеи подложили огонь, с бешеной яростью готовы были обрушиться на оклеветанных»[448]. Понятно, что убедительность заявлению Антиоха придавало то, что он сам иудей, да еще имеющий очень высокий статус. Донос эллина или сирийца, может быть, и не привел бы к таким последствиям. Можно только догадываться о том, что подтолкнуло сына члена городского совета к такому поступку. Очевидно, что перед нами «повтор» «пожара 64 года». Трагедия в Риме могла быть следствием чьей-то провокации.

Важно учитывать, что апостол Павел оказался в Риме в том момент, когда в политике кесаря произошел коренной перелом – завершился знаменитый пятилетний период «хорошего Нерона». Ревнитель староримской доблести Тацит, описывая репрессии Нерона против римлян, ищет и не находит ответ на вопрос «что это было?»: «Даже если бы я описывал внешние войны и говорил о павших в них за отечество, подобное однообразие обстоятельств их гибели и во мне самом породило бы пресыщение, и я бы наскучил другим, которых отвратил бы этот мрачный и непрерывный рассказ о смертях римских граждан, с каким бы мужеством и достоинством они их ни встретили; а тут – рабское долготерпение и потоки пролитой внутри страны крови угнетают душу и сковывают ее скорбью. Но у тех, кто ознакомится с этим моим трудом, я прошу снисхождения не за что другое, как только за то, что не питаю ненависти к отдавшим себя с такою покорностью на истребление. То был гнев божеств, обрушенный ими на Римское государство, и пройти мимо него, один раз упомянув, как если бы дело шло о поражениях войск или о взятии городов, невозможно»[449].

Апостол Павел оказался перед кесарем, у которого были свои, и очень своебразные, представления о добре и зле, законе и произволе. И о своих интересах. Так, Светоний пишет: когда «хвостатая звезда, по общему поверью грозящая смертью верховным властителям, стояла в небе несколько ночей подряд; встревоженный этим, он узнал от астролога Бальбилла, что обычно цари откупаются от таких бедствий какой-нибудь блистательной казнью (выделено мной.– Примеч. Л.Н.), отвращая их на головы вельмож, и тоже обрек на смерть всех знатнейших мужей государства»[450].

В этой связи следует упомянуть еще одно очень интересное свидетельство Светония: «Нерону уже давно было предсказано астрологами, что рано или поздно он будет низвергнут… Впрочем, иные обещали, что и низвергнутый он сохранит власть над Востоком – некоторые прямо называли Иерусалимское царство (выделено мной.– Примеч. Л.Н.), а многие даже сулили ему возврат к прежнему положению»[451]. Не считал ли склонный к мистике и суеверию кесарь, что Иисус Сын Давидов, Царь Иудейский – враг для его власти? А если считал, то ведь и не ошибался в этом…

Если же мы вернемся на поле политики, то, в принципе, понятно, кому мог быть выгоден пожар в Риме. Рандейский мир подписан, но не ратифицирован, а Тиридат уклоняется от поездки в Рим. Нерон готовит (или говорит, что готовит) поход на Восток. Пожар и восстановление города тяжелым грузом ложилось на римский бюджет. Провинции были истощены, надвигался финансовый кризис[452]. В Иудее надвигается восстание, и еще никто на знает, что армия Цестия будет разгромлена, парфяне и адиабенцы готовились к возможной встрече с «легионом Александра Македонского» и планировали ответный удар в римском тылу.

Кстати, возможность появления парфянской конницы к западу от Евфрата не исчезла и после заключения мира в 66 г., и после смерти Нерона (соответственно, и окончательного отказа от восточного похода).

После Нерона императором стал наместник Тараконской Испании Гальба, которого поддерживали легионы в Галлии. Спустя полгода (в январе 69 г.) германские легионы провозгласили императором Авла Виттелия, в Риме произошел переворот, Гальба был убит, новым императором стал Оттон. На его стороне были Италия, Иллирия, Греция и Восток, а Виттеллия признали императором Германия, Галлия, Испания и Британия. Оттон продержался у власти два месяца. У него были немалые силы (кроме итальянских легионов, его поддерживала дунайская армия), но после поражения при Кремоне Оттон отказался от борьбы и покончил с собой. Виттеллий продержался у власти лишь до декабря месяца.

Светоний сообщает, что «по рукам ходило в списке послание к Веспасиану с последней волей погибшего Оттона – неизвестно, настоящее или подложное, где тот завещал отомстить за него и умолял спасти государство». Летом 69 года в Александрии Веспасиан провозгласил себя императором. Вообще это было смелое решение; Тацит считает, что «самые крупные гражданские войны издавна разворачивались в Италии или в Галлии и вели их войска, расположенные в западных провинциях. Ни Помпею, ни Кассию, ни Бруту, ни Антонию – никому из тех, кто пробовал перенести гражданскую войну на восток,– не удавалось добиться здесь победы»[453]. Поэтому император, опирающийся на семь легионов восточной армии, вряд ли мог рассчитывать на быстрый успех.

Как известно, Вологез, узнав об этом событии, в следующем году отправил послов в Александрию, чтобы предложить полководцу Веспасиану использовать 40-тысячную парфянскую конницу в борьбе за власть[454].

Мог ли Веспасиан принять это предложение и использовать парфянскую конницу в начавшейся гражданской войне? Ничего невозможного в этом нет, если мы будем помнить об активном участии парфян в гражданских войнах I в. до н.э. «Два сына в расцвете сил, шестьдесят лет жизни за плечами – неужели настал день, когда все это надо отдать на волю слепого случая, воинской удачи?.. Перед тем, кто идет на борьбу за императорскую власть, один лишь выбор – подняться на вершину или сорваться в бездну»,– рассуждает Тацит[455]. Вероятность участия парфян в борьбе Веспасиана за власть была, все зависело от хода борьбы, от соотношения сил. Если бы Флавиям не сопутствовал успех, то они могли обратиться за помощью к Вологезу.

Парфянский всадник

По сути спустя сорок лет после Вознесения Христа античный мир столкнулся с серьезным социально-политическим кризисом. Совпали во времени три важных процесса: обострение противостояния двух великих держав, гражданская война в Риме и восстание иудеев, и это потрясло империю до основания.

Ключевое событие этой главы – Иудейская война, которая началась с 66 г. н.э., закончилась падением Иерусалима в 70 г. и уничтожением римлянами Второго Храма.

Нашим основным источником, характеризующим ситуацию в Иудее в I в. н.э., до сих пор считаются произведения Иосифа Флавия[456]. Биография Иосифа бен Матафия[457] говорит сама за себя: один из вождей, восставших в Галилее, руководитель обороны крепости Иотопаты, сдавшийся в плен римялнам. Иосиф заявил, что Бог на стороне римского полководца Веспасиана и сопровождал его сына Тита во время осады Иерусалима. Тит дал пленному свободу, и с тех пор Иосиф бен Матафия стал известен как Иосиф Флавий, придворный историк династии Флавиев.

Все это вместе раз и навсегда решает вопрос его «беспристрастности». Конечно, ее нет и не может быть, поэтому, пока мы не сформулируем понимание его характера и смысла его «пристрастности», анализировать источник бессмысленно. Иудейский историк – участник событий и не скрывает своей необъективности и предвзятости. Это нормально, и вопрос заключается в том, что скрывается за этой предвзятой позицией. Естественно, это понятно всем исследователям, и редко кто всерьез утверждает, что Иосиф Флавий может быть истиной в последней инстанции.

Сейчас, спустя тысячелетия, мы видим и исторический, и духовный смысл этой катастрофы, но современники смотрели на все через призму известного им прошлого.

Надо помнить, что в начале VII в. до н.э. ассирийский царь Синаххериб двинулся в египетский поход, иудейского царя Езекию он считал союзником египтян; ассирийские полководцы осадили Иерусалим. «Но ангел убил в одну ночь несметное войско, и, когда ассириянин с наступлением утра поднялся, он нашел сто восемьдесят пять тысяч мертвых, и бежал он с остатками от безоружных евреев, которые даже не преследовали его»[458].

Очевидно, что повторения этого чуда ожидали восставшие защитники Иерусалима, и, когда Иосиф Флавий, по поручению римского полководца Тита обращается к восставшим с предложением сложить оружие, он пытается разрушить эту надежду. «…Допустим, вы точно такие же благочестивые богомольцы и молитесь о Божеской помощи с такими же чистыми руками, как некогда наш царь, когда он призывал к Богу против ассирийцев и когда Бог в одну ночь уничтожил в прах ту великую армию… но… разве действия римлян можно приравнивать к тому, что сделали ассирийцы, чтобы вы могли надеяться на подобную же помощь Бога?»[459]

Мы должны научиться видеть с концепции Иосифа Флавия разные уровни интерпретации. Его работы уникальны, потому что это свидетельства очевидца. Вообще такие случаи (исторический труд пишет очевидец) редки в исторической науке.

Исторической концепции, описанной в его книгах, посвящена многочисленная литература[460].

Традиционно историки шли следующим путем: определяется направление и характер политической предвзятости Иосифа Флавия, и на это «делается поправка». Например, при описании его взаимоотношений с лидерами восстания, или шире – при характеристике восставших. Понятно, что и по отношению к своим покровителям Флавиям историк должен соблюдать необходимый пиетет.

Понимание общей концепции Иосифа Флавия не вызывает принципиальных споров историков. Причина восстания – поведение римской администрации, которая своей некомпетентностью и продажностью фактически спровоцировала мятеж. Кроме того, в 50—60-е гг. стало быстро расти число повстанческих группировок: отчасти – под влиянием мессианских идей, отчасти – под воздействием преступных наклонностей вождей заговорщиков[461].

Наиболее показательна в этом смысле характеристика, данная Иосифом Флавием правителю Альбину: «Не было того злодейства, которого он бы не совершил. Мало того, что он похищал общественные кассы, массу частных лиц лишил состояния и весь народ отягощал непосильными налогами, но он за выкуп возвращал свободу преступникам, схваченным или их непосредственным начальством, или предшествовавшими правителями, и содержавшимся в заключении, как разбойники. Только тот, который не мог платить, оставался в тюрьме. При нем опять в Иерусалиме подняли головы сторонники переворота… Богатые посредством подкупа заручились содействием Альбина настолько, что они, не встречая препятствий с его стороны, могли безбоязненно возбуждать мятеж… Каждый из этих злодеев окружал себя своей собственной кликой, а над всеми, точно разбойничий атаман или тиран, царил Альбин, употреблявший своих сообщников на ограбление благонамеренных граждан… Тогда уже было брошено семя вскоре наступившего разрушения города»[462].

Иосиф Флавий считает: правитель Флор специально провоцировал войну с иудеями, «в которой он видел единственное средство для сокрытия своих беззаконий. Ибо, пока существовал мир, он должен был быть всегда готовым к тому, что иудеи обжалуют его пред императором, но, раз ему удастся вызвать открытое восстание, тогда он мог надеяться большим злом отвлечь их от разоблачения меньшего. Так он с каждым днем все больше усугублял бедствия народа, дабы этим вынудить его к отпадению»[463].

Иосиф Флавий. Гравюра XVIII в.

Вспомним еще раз слова Светония: «На Востоке распространено было давнее и твердое убеждение, что судьбой назначено в эту пору выходцам из Иудеи завладеть миром… иудеи, приняв предсказание на свой счет, возмутились, убили наместника, обратили в бегство даже консульского легата, явившегося из Сирии с подкреплениями, и отбили у него орла»[464].

Речь идет о том, что, когда в 66 году вспыхнуло восстание в Иерусалиме, римский полководец Цестий Галл двинулся на подавление восстания. На востоке в тот момент было, как мы помним, шесть легионов, война только что закончилась, и империя имела резервы, чтобы бросить силы против мятежников. Вообще трудно отделаться от впечатления, что война закончилась очень вовремя, и кстати появляются дополнительные причины, почему Тиридат не спешил в Рим. Наверное, он неслучайно тянуд время, чего-то ждал…

Костяк армии Цестия Галла составлял XII легион и отдельные соединения VI легиона. После ожесточенных боев римляне приступили к штурму Иерусалима, но в разгар боев (на шестой день) Цестий дал приказ отступать. По мнению Флавия, это произошло на пороге неизбежного успеха: «Римляне устроили так называемую черепаху, состоявшую в том, что передовые солдаты крепко упирали свои щиты в стены, следовавшие за ними упирали свои щиты в предыдущие и т.д. Стрелы, падавшие на этот навес, скользили по поверхности, без всякого действия: солдаты могли теперь совершенно спокойно подкопать стену и сделали уже приготовления к тому, чтобы поджечь храмовые ворота»[465].

Отступление Цестия превратилось в паническое бегство, по словам Флавия, в результате разгрома римляне и их союзники потеряли 5300 пеших солдат и 380 всадников.

Победа над римской армией сделала восставших хозяевами положения в Иудее, но среди них не было единства, и даже тогда, когда римляне стояли уже лагерем под стенами Иерусалима, междоусобная война не прекращалась. Иудейский историк утверждает, что «междоусобная война уничтожила город, а римляне уничтожили междоусобицу»[466].

В Иерусалиме лидерами зелотов сначала «были Элеазар, сын Симона, славившийся в особенности своей изобретательностью и уменьем осуществлять задуманное; далее Захария, сын Фалека – оба из рода священников»[467]. Известно, что они контролировали захваченные у Цестия деньги, военную добычу и бюджет города. Преданные Элеазару бойцы взяли под контроль внутреннее пространство Храма и бросили вызов первосвященнику Анании. Как уже говорилось, «Анания хотел было прервать на короткое время военные приготовления и направил бунтовщиков и безумие так называемых зелотов в более полезную сторону».

Скорее всего, «партия Анании» смогла бы подавить зелотов, но внутри нее начались внутренние конфликты. Иоанн Гисхальский, который поддерживал первосвященника, внезапно перешел на сторону зелотов и заявил, что правительство хочет сдать Иерусалим Веспасиану: «Анан не хочет выжидать больше: уговорив народ, он отправил послов к Веспасиану с просьбой прийти как можно скорее и захватить город в свои руки». В «Иудейской войне» Флавий утверждает, что это было коварной ложью[468]. Правда, историк признает, что группа первосвященника «была склонна к римлянам» и «если бы Анан остался жив, то, во всяком случае, состоялось бы мирное соглашение»[469]. Иными словами, он считает, что клеветой было утверждение, что первосвященник уже вступил в переговоры с Веспасианом, а на самом деле он их лишь планировал.

По совету Иоанна вожди зелотов приняли решение обратиться за помощью к идумеянам. «Зелоты были уверены, что идумеяне скоро склонятся на их предложение, ибо это буйный, необузданный народ, всегда падкий к волнениям и переворотам, народ, которому стоит только сказать несколько слов, чтобы поставить его на вооруженную ногу, который идет на войну, точно на торжество». Использовав идумеян против Анании, зелоты затем смогли избавиться от них и на короткое время стали хозяевами в Иерусалиме. Флавий считает, что в этот момент их лидером стал Иоанн Гисхальский. В начавшейся междоусобице «народ» и «первосвященники» призвали в город Симона бар Гиору. «Бог направил их мысли не на добрый путь, так что они избрали средство спасения, оказавшееся хуже гибели. Чтобы ниспровергнуть Иоанна, они решили принять в город Симона и, покорно смирясь, ввести другого тирана»[470].

На этом этапе разгорелась борьба между зелотами и Симоном: «На третий год войны Симон сделался властелином Иерусалима. Иоанн же и многочисленные зелоты, для которых все выходы из храма были заперты и у которых было отнято все, чем они владели в городе (так как войско Симона уже разграбило всякую их собственность), находились в отчаянном положении. Поддерживаемый народом, Симон сделал нападение на храм. Но зелоты, расположившись на галереях и брустверах храма, отразили его»[471]. Эта борьба продолжалась до самого падения города.

Древний Иерусалим. Реконструкция

Что это за междоусобица? Почему восставшие не смогли сохранить единство, хотя перед ними был сильный враг? Попытаемся разобраться в терминах Иосифа Флавия.

Вернемся на несколько лет назад. В 58 г. апостол Павел приехал в Иерусалим и был арестован римлянами, которые фактически спасли его от расправы со стороны возмущенных иудеев. Изучение этого эпизода в деталях позволяет увидеть, как именно осуществлялась подготовка восстания. Первоначально римский легат, арестовавший апостола, считал, что перед ним смутьян, который провоцирует восстание («до тысяченачальника полка дошла весть, что весь Иерусалим возмутился»; Деян. 21: 31), и отдал приказ бичевать апостола. Но потом он с удивлением узнал, что Павел – римский гражданин, и сразу отказался от этой мысли. Так как заседание синедриона не внесло ясность, то римский чиновник решил запросить инструкции от наместника.

В этой ситуации фанатично настроенные иудеи сделали попытку радикально решить проблему. «С наступлением дня некоторые иудеи сделали умысел и заклялись не есть и не пить, доколе не убьют Павла. Было же более сорока сделавших такое заклятие. Они, придя к первосвященникам и старейшинам, сказали: мы клятвою заклялись не есть ничего, пока не убьем Павла. Итак, ныне же вы с синедрионом дайте знать тысяченачальнику, чтобы он завтра вывел его к вам, как будто вы хотите точнее рассмотреть дело о нем; мы же, прежде нежели он приблизится, готовы убить его» (Деян. 22: 12–14).

«Сорок иудеев», которые хотели убить Павла,– это, конечно, т.н. сикарии, о которых рассказывает Флавий: «Они убивали людей среди белого дня и в самом городе; преимущественно в праздничные дни они смешивались с толпой и скрытыми под платьем кинжалами закалывали своих врагов»[472].

«Многих они склонили к отпадению, воодушевляя их на войну за освобождение, другим же, подчинявшимся римскому владычеству, они грозили смертью, заявляя открыто, что те, которые добровольно предпочитают рабство, должны быть принуждены к свободе. Разделившись на группы, они рассеялись по всей стране, грабили дома облеченных властью лиц, а их самих убивали, и сжигали целые деревни. Вся Иудея была полна их насилий, и с каждым днем эта война загоралась все сильнее»[473].

Флавий, правда, обычно подчеркивает, что сикарии действовали автономно от иудейской аристократии, но в эпизоде, который приведен в «Деяниях апостолов», очевидно, что они согласовывали свои убийства с частью «первосвященников». Павел узнал об этой угрозе от своего племянника и предупредил римлян. Легат воспринял угрозу жизни Павла очень серьезно, выделил большой отряд (двести легионеров, двести стрелков и семьдесят всадников) для защиты апостола во время этапирования его из Иерусалима в Антипатриду. Иными словами, очевидно, что римляне опасались атаки крупных сил. Сейчас трудно сказать, почему были выделены такие силы: может быть, все дело было в римском гражданстве Павла, может быть, в стремлении досадить иудеям, а может быть, легат считал, что религиозные споры – лишь предлог для более важной политической информации, которой владеет этот человек.

Можно предположить, что апостол Лука специально сгущает краски, описывая связь сикариев и части первосвященников. Однако Флавий тоже рассказывает об эпизодах, которые удивительно напоминают тайное взаимодействие сикариев и первосвященников. Сначала «во время наступившего праздника сикариям удалось ночью пробраться в город, они схватили письмоводителя храмового смотрителя Элеазара, который был сыном первосвященника Анана, связали его и увели с собою. Затем они послали к Анану, обещая, что отпустят к нему письмоводителя, если Анан уговорит Альбина освободить захваченных им десять сикариев. Анан был принужден уговорить Альбина, и тот исполнил его просьбу»[474]. Итак, мы знаем о боевиках, которые пытались взять под контроль иерусалимское общество.

Одновременно с сикариями формировалось зелоты – антиримское эсхатологическое движение, лидеры которого «под видом воинственного вдохновения стремились к перевороту и мятежам, туманили народ безумными представлениями, манили его за собою в пустыни, чтобы там показать ему чудесные знамения его освобождения».

Следует признать, что термин «зелоты» в книгах Флавия имеет очень противоречивый смысл. С одной стороны, зелоты и сикарии у Флавия не синонимы. В большинстве случаев зелоты действуют в Иерусалиме, а сикарии – в Масаде[475]. С другой стороны, хотя в «Иудейских древностях» он явно различает эти группировки, зелоты иногда оказываются синонимом для сикариев. Особенно взаимозаменяемость терминов «зелот» и «сикарий» заметна при описании событий в Масаде[476].

В конце «Иудейской войны» Флавий делает отступление и пытается обобщить свое понимание духовных причин постигшей Иерусалим катастрофы. «Все старались перещеголять друг друга в нечестивых поступках пред Богом и в несправедливостях против ближних. Сильные угнетали простой народ, а масса стремилась изводить сильных; те алкали власти, а эти – насилий и ограбления зажиточных. Первый пример разнузданной жизни и жестокого обращения со своими же соплеменниками подали именно сикарии, которые не брезговали никакими постыдными словами и действиями для преследования и погибели своих жертв. Но даже эти в сравнении с Иоанном [Гисхальским.– Примеч. Л.Н.] казались еще умеренными. Иоанн не только убивал всех тех, которые проповедовали то, что было справедливо и полезно, не только с такими гражданами поступал он как с врагами, но все свое отечество наполнял он неисчислимыми злодеяниями и действовал вообще так, как только можно ожидать от человека, лишившегося уже всякого религиозного чувства… А Симон, сын Гиоры? Каких только злодейств он не творил? Разве существовало такое насилие, какого он не совершил над личностями свободных иудеев, которым вдобавок он был еще обязан достижением власти тирана? Дружба и родство только подстрекали их на беспрестанные убийства. Ибо причинять зло чужим казалось им делом низкой трусости; им хотелось, напротив, открыто похвастать жестокостью, совершаемой против близких. С их безумием соперничало еще неистовство идумеев. После того как эти нечестивцы заклали первосвященников, для того, конечно, чтобы не осталось ни следа благочестия, они уничтожили также вконец все, что еще уцелело от общественного порядка, и доставили полное торжество беззаконию. При этом положении вещей возвысилось поколение так называемых зелотов, которые своими делами оправдали свое название. Ибо они старались подражать всякой гнусности, и их рвение было направлено на то, чтобы не упустить ничего, что известно было из истории прежних злодеяний. Имя, которое они себе присвоили, должно было, конечно, по их понятию, обозначать соревнование в добродетели; но тут нужно допустить одно из двух: или они по свойственному им бесчеловечию хотели этим еще насмехаться над жертвами своих насилий, или они величайшее зло считали добродетелью. И постиг же каждого из них в отдельности достойный конец: всем им Бог воздал по заслугам…»[477]

В этом развернутом высказывании, кажется, историк разделяет, с одной стороны, конкретные политические организации и лидеров (сикарии, идумеи, сторонники Иоанна из Гисхалы, Симона бар Гиора), а с другой стороны,– зелотов. Последние – это поколение, возникшее в условиях духовного упадка и гражданской войны. Думаю, надо отказаться от попыток увидеть в термине «зелоты» политическую организацию («партию», «секту»), а скорее – умонастроение, духовное состояние. Собственно этому пониманию соответствует и значение слова зелот – «ревнитель»[478].

Специфика «ревнительства» второй половины I в. н.э. в том, что приверженцы этой секты:

– во всем прочем вполне примыкают к учению фарисеев, то есть являются ревнителями Закона;

– у них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе;

– единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога.

Иными словами, ревнители – это «фарисейство + политический радикализм». Если принять за основу эту версию, то станет понятно, почему Иосиф Флавий постоянно «путает» зелотов с другими политическими силами. «Зелоты» – не организация, а умонастроение, которое зародилось в недрах антиримского протеста, в первую очередь – среди иудейской молодежи. Суть этого радикализма – в отрицании «власти не от Бога»: власти царей и императоров. Ради этого идеала зелоты готовы «идти на смерть… лишь бы не признавать над собою главенства человека». Собственно, именно это и породило их раздоры – своевольное нежелание принять власть равных себе.

Показательно, что именно это исповедовали сикарии, которые в 70 г. пробились из восставшей Иудеи в Александрию и пытались поднять там восстание: «Не довольствуясь своим спасением, стали опять поднимать волнения и возбудили многих из оказавших им убежище восстать во имя свободы, не считать римлян лучше себя, повелителем же над собою признать одного Бога. Так как некоторые из знатных иудеев воспротивились им, то они одних убивали, а других беспрерывно подстрекали к восстанию».

Старейшины иудейской общины в Египте выдали их римлянам, которые подвергли их пыткам. «Их стойкость и безумие или сила духа – как угодно это называть – возбуждали тогда всеобщее удивление… Так сила духа превышала слабость тела»[479].

В книге Диона Кассия есть удивительное сообщение, что во время осады Иерусалима римские солдаты настолько отчаялись в успехе осады, что дезертировали и присоединились к иудейским мятежникам: «Некоторые римляне, упавшие духом, как бывает при затянувшейся осаде, и подозревавшие, что этот город действительно неприступен, как о том шла молва, стали переходить на другую сторону. А иудеи, хотя и испытывали нужду в съестных припасах, окружали их заботой, чтобы показать, что и к ним идут перебежчики»[480].

Этот поразительный факт показывает, насколько драматичной была борьба. Даже в самый разгар осады, когда была взята первая стена, среди осаждавших находились те, кто считал, что война римлянами будет проиграна. Почему они так думали? Какие шансы на победу были у иудеев?

Иерусалим был мощной крепостью, которую защищали три ряда стен. Окружность всего города достигала тридцати трех стадиев. Внешняя (первая стена) была высотой двадцать локтей, имела девяносто башен[481]; расстояние между каждыми двумя башнями измерялось двумястами локтей. Башни были четырехугольные, двадцати локтей ширины и двадцати локтей высоты каждая. Ключевым пунктом обороны первой стены была массивно построенная восьмиугольная башня Псефин, высотой семьдесят локтей. «Простираясь вверх на высоту, она открывает дальний вид на Аравию и на крайние пределы Еврейской земли до самого моря».

Как известно, первую стену начал строить Ирод Агриппа I, но не успел достроить – римляне не разрешили. Флавий считает, что, «если бы стена была окончена так, как она начата, город сделался бы поистине неприступным, ибо стена была сложена из огромных камней, которые имели по двадцати локтей длины и десяти локтей ширины каждый и которые нелегко было бы ни подкопать железными орудиями, ни сдвинуть с места машинами; самая же стена имела десять локтей в ширину, а высота ее, без сомнения, превысила бы значительно ширину»[482]. Впоследствии, во время перед осадой, стена эта была достроена до двадцати локтей, получила еще брустверы на два локтя и зубцы трех локтей вышины.

На средней стене были размещены четырнадцать башен, а на древней – шестьдесят. Древняя стена, на которой они стояли, сама же была построена на высоком холме и, подобно вершине горы, подымалась на вышину тридцати локтей, а потому башни, находившиеся на ней, выигрывали в вышине.

Луций Клавдий Кассий Дион Кокцеан. Старинная гравюра

Замок Антония был на отвесной со всех сторон скале, вышиною в пятьдесят локтей. В целом, он имел форму башни, но на своих четырех углах он опять был обставлен четырьмя башнями, из которых две были пятидесяти локтей вышины, а две другие, а именно нижняя и восточная, – семидесяти, так что с них можно было обозревать всю храмовую площадь.

Цитадель включала два пункта обороны. Первый – храм и крепость Антония, второй – царский дворец.

Храм сам по себе был мощной крепостью, которая доминировала в обороне города. Он был расположен на холме, высотой до сорока локтей, и стены храма поднимались на такую же высоту. «Внешний вид храма представлял все, что только могло восхищать глаз и душу. Покрытый со всех сторон тяжелыми золотыми листами, он блистал на утреннем солнце ярким огненным блеском, ослепительным для глаз, как солнечные лучи. Чужим, прибывавшим на поклонение в Иерусалим, он издали казался покрытым снегом, ибо там, где он не был позолочен, он был ослепительно бел»[483], – с гордостью рассказывает Иосиф Флавий.

Самостоятельным укрепленным пунктом был царский дворец, защищенный тремя башнями: Фазаель, Мариамна, Гипикова, высота их была около сорока локтей и с высотой холма достигала девяносто локтей.

Город защищала целая армия восставших, но среди иудеев не было единства. Флавий пишет, что десять тысяч человек сражались под командованием Симона бар Гиора, его поддерживали и идумеяне в числе пяти тысяч воинов.

Симон владел Верхним городом и большой стеной до Кидрона; в его власти находились также часть древней стены, которая тянулась от Силоамского источника к востоку до дворца Монобаза, равно как названный источник вместе с Акрой (Нижним городом), и вся местность до дворца Елены, матери Монобаза.

Иоанн из Гисхалы контролировал храм и руководил войском в восемь тысяч четыреста бойцов (включая иерусалимских зелотов под руководством Элеазара и Симона, сына Яира).

Римская армия состояла из четырех легионов и вспомогательных войск. Три легиона поставили два лагеря на горе Скоп, возвышающейся над городом: XII и XV легионы вместе образовывали один лагерь, а V легион расположился от них в нескольких сотнях метров и несколько дальше от стен. Вероятно, вспомогательные и союзные войска были распределены по этим двумя лагерям. Когда они заняли позиции, X легион поставил лагерь на Масличной горе. Преимущество римлян было в боевой подготовке, кроме того, они имели осадные орудия и кавалерию. Конечно, конница не могла принять участие в штурме крепостных стен, но оказалась необходима при отражении вылазок осажденных. Мы не знаем численности вспомогательных войск (по некоторым оценкам – до 80 тысяч).

Рассказ Иосифа Флавия об осаде позволяет выделить несколько ключевых моментов, когда восставшие могли переломить ход войны и добиться победы. Главным фактором успеха могло стать убийство командующего римской армией Тита Флавия, и такие возможности у иудеев были.

Первый раз, в самом начале осады, Тит решил осмотреть крепостные сооружения и в окружении телохранителей ехал по большой дороге, ведущей прямо к стене. «Когда же он возле башни Псефина, свернув с дороги, повел свою конницу в сторону, несметные враги ринулись внезапно мимо так называемых Женских башен через ворота, лежавшие против памятника Елены, прорвали линию всадников… и таким образом отрезали Тита с немногими людьми»[484]. Римский командующий оказался на пересеченной местности, потому что все пространство до стены было изрыто канавами, сделанными для плантаций, и поперечными садами, заборами, а от основной части отряда римлян отделяли многочисленные неприятели. Видя тогда, что его спасение может зависеть только от его личной храбрости, Тит поворотил своего коня назад, крикнул своей свите следовать за ним и бросился в самую толпу иудеев, чтобы силой проложить себе дорогу к своим. «Сколько ни летело стрел на Тита, который был без шлема и без щита (ибо, как уже было сказано, он выехал не как воин, а только в качестве разведчика), все-таки ни одна его не задевала, а все без всякого действия просвистели мимо, точно они с умыслом не попадали в цель»[485]. С мечами в руках римский полководец и его свита смогли проложить дорогу к своим. «Двое из самых задних пали: один был оцеплен на коне и заколот, другой, соскочивший с коня, был также убит… Но с остальными Тит благополучно спасся в лагерь. Успех иудеев при этой первой стычке внушил им сумасбродные надежды: мгновенная милость судьбы вселила им страшную самоуверенность»[486].

Второй раз очень удобный для иудеев момент возник во время внезапной вылазки против X легиона, который стоял на Масличной горе. Римляне занимались строительством лагеря и были убеждены, что иудеи не осмелятся выйти за стены. Но внезапно восставшие с воинственными криками пересекли долину и атаковали римлян, работавших над укреплениями. Легионеры были застигнуты врасплох: «Большинство из них сложили с себя оружие (они и не предполагали, чтобы иудеи осмелились на вылазку или чтобы они даже при желании могли предпринять ее ввиду царившего между ними разлада); часть, бросив работу, сейчас же отступила назад; многие побежали за своим оружием, но были убиты. К иудеям примыкали ободренные их победой подкрепления, а успех делал их в собственных глазах и в глазах римлян еще более многочисленными, чем они были на самом деле…» По мере того как масса нападающих все более возрастала, увеличивалось смятение римлян, которые наконец были отброшены от своего лагеря. Дело приняло такой оборот, что всему легиону угрожала опасность[487]. По приказу Тита на помощь X легиону пришли части из других лагерей, и первая атака иудеев была отбита. Но, как только главные силы римлян вернулись в свой лагерь, иудеи повторили атаку «с такой стремительностью, что их наступление походило на бег свирепейших зверей». Несмотря на то что легионеры были выстроены в боевой порядок, они не выдержали удара: «строевая линия, точно под напором тяжелого орудия, была прорвана»,– и римляне обратились в бегство. Тит с ближайшим окружением оказался в смертельной опасности. Его свита, которая из уважения к полководцу, пренебрегая опасностью, осталась при нем, «настойчиво умоляла его удалиться от иудеев, ищущих смерти… Но он делал вид, будто ничего не слышит, оказывал сопротивление тем, которые ринулись ему навстречу, убивал других, которые силой хотели овладеть доступом вверх, бросился по крутому склону на тесно сплотившуюся массу врагов». Однако эта отчаянная контратака римлян не имела серьезного успеха. «Но весь легион рассеялся, так как все считали, что против набега иудеев противостать невозможно и что Тит также находится в бегстве, ибо, думали они, если б он удержался на месте, то другие не бежали бы. В паническом страхе бежали они по всем направлениям, пока, наконец, некоторые не увидели полководца в самом водовороте сражения и, полные опасения за его жизнь, возвестили криками всему легиону о его опасном положении. Стыд заставил всех возвратиться: осыпая друг друга упреками за бегство, а еще больше – за то, что покинули Цезаря, они со всей силой бросились на иудеев, и, как только последние начали отступать, окончательно оттеснили их в долину»[488].

Масличная (Елеонская) гора. Современный вид

Третий раз возможность переломить ход войны возникла перед прорывом первой стены. Иудеи столкнулись с римским осадным искусством: осаждавшие построили сооружения, поставили на них артиллерию и подвели тараны. «Так как иудеи на некоторое время прекратили свои вылазки, то римляне подумали, что они из страха и усталости обратились на бездействие… Но иудеи, как только это заметили, сделали у Гиппиковой башни чрез тайные ворота вылазку…» подожгли сооружения и были уже готовы ворваться в римский лагерь. Легионеры пытались их остановить, «но быстрее римской тактики была бешеная отвага иудеев: они обратили в бегство первых встретившихся им на пути и бросились на собиравшихся». Вокруг машин завязался ожесточенный бой, в котором восставшие «со своей бешеной отвагой победили: огонь охватил сооружения». Положение спасла контратака Тита во главе отборной конницы[489].

На пятнадцатый день осады римляне овладели первой стеной. Один из таранов пробил брешь, и защитники города приняли решение не оборонять далее эти укрепления. Как уже говорилось выше, они были недавно достроены, и их защита не могла привести к успеху: было принято решение не защищать далее Новый город. Тогда Тит перенес свой лагерь внутрь стен в так называемый Ассирийский стан. Считалось, что то самое место, где погибла ассирийская армия при осаде Иерусалима Синаххерибом. «Проклятое место».

«Иудеи неоднократно делали вылазки, но каждый раз были отбиваемы за стены; ибо в стычках на близком расстоянии они, не посвященные в римское военное искусство, были побеждаемы, между тем как, сражаясь со стены, они одерживали верх. Римляне обладали силой вместе с опытностью; на стороне иудеев была смелость, усиленная отчаянием и присущая им выносливость в несчастье»[490]. Именно в этих боях иудеи четвертый раз могли убить Тита. За пять дней таран пробил брешь в одной из башен второй стены. Римский полководец прошел за стены с тысячью легионеров и отрядом телохранителей и занял в Новом городе ряд районов (шерстяной рынок, кузнечные мастерские и торговую площадь). Поначалу осаждавшие почти не встретили сопротивления, однако затем иудеи начали контратаку. Римский отряд оказался окружен, «громкий вопль поднялся среди римлян: находившиеся внутри города были оцеплены кругом врагами, а стоявшие извне были охвачены ужасом при виде опасности покинутых ими товарищей… Между тем число иудеев все больше росло; точное знакомство с улицами давало им значительный перевес: они ранили массу римлян и с неудержимой силой теснили их назад. Последние поневоле оказывали продолжительное сопротивление, так как чрез тесный проход, сделанный в стене, они не могли бежать большими массами. Все вступившие в город, несомненно, были бы перебиты, если бы им на помощь не явился Тит. Расположив стрелков на концах улиц, он сам стал в самой страшной давке и стрелами отбивал неприятеля… Продолжая без перерыва стрельбу, Цезарь этим отражал нападение иудеев, до тех пор пока его солдаты не совершили свое отступление»[491].

Иосиф Флавий вынужден был констатировать, что, таким образом, римляне, после того как они уже завоевали вторую стену, были опять отброшены от нее. «Дух иудеев, желавших войны, еще более поднялся; успех внушил им новые надежды. Римляне, думали они, уже не осмелятся ногой вступить в город, а в случае возобновления борьбы никогда не одержат победы над ними»[492].

Только на четвертый день после ожесточенных боев Тит опять овладел второй стеной и на этот раз приказал снести всю северную ее часть. В башнях южной стены он поместил гарнизон и стал готовиться к штурму третьей стены.

Сделаем здесь паузу. А что случилось бы, если бы Тит погиб во время своей неосторожной разведки у башни Псефин в начале осады? Или во время бегства Х легиона на Масличной горе? Или его поразила бы иудейская стрела в бою за машины? Или в бою за брешь во второй стене? Как развивалась бы война?

Флавий пишет, что солдаты по обе стороны фронта любили своих полководцев и гордились ими. «Иудеи всегда оспаривали друг у друга право первым броситься в опасность, чтобы отличиться пред своими начальниками. Больше, чем ко всем другим, питали они страх и уважение к Симону. Его подчиненные были ему так преданны, что по его приказу каждый с величайшей готовностью сам наложил бы на себя руки. В римлянах храбрость поддерживали привычка постоянно побеждать и непривычка быть побежденными, постоянные походы, беспрестанные военные упражнения и могущество государства, но больше всего личность самого Тита, всегда и всем являвшегося на помощь (выделено мной.– Примеч. Л.Н.)»[493].

Можно предполагать разные варианты развития событий. Смерть Тита могла быть интерпретирована как знак того, что Бог Израиля выступил против Рима, и в этой ситуации армия могла отступить от города. Иными словами, могла повториться катастрофа с армией Цестия Галла 66 г. Возможно, что, наоборот, легионеры в порыве ярости и мести бросились бы на отчаянный штурм. Но, скорее всего, римские полководцы перешли бы к блокаде города и стали (со стыдом) ждать распоряжений Веспасиана. Конечно, император сам возглавил бы армию (может быть, привел еще несколько легионов). Но, вероятнее всего, он не покинул бы Рим в этом году – слишком неустойчиво еще было его положение. В этом случае можно было ожидать, что в 70 г. блокировали бы город и попытались взять его измором. Скорее всего, большая часть армии отошла бы к морю, потому что зимовать четыре легиона под городом вряд ли могли (выше говорилось про проблемы с водой).

Обсуждение именно некоторых вариантов мы можем найти в рассказе Флавия о военном совете после удачной вылазки иудеев, в результате которой были уничтожены валы и осадные машины. «Более горячие из предводителей были того мнения, что следует всей армией сразу сделать приступ на стены: „До этих пор,– говорили они, иудеи сталкивались только с разрозненными частями войска; но если сразу нагрянуть на них всей массой, так они не выдержат такого удара: они будут засыпаны стрелами“. Из более рассудительных одни советовали опять строить валы, другие же – продолжать осаду без всяких валов, а только наблюдать за тем, чтобы жители не могли ни покидать город, ни получать припасы извне, и таким образом заставить неприятеля сдаться, голодать, но отнюдь не вступать больше с ним в бой, ибо тщетна всякая борьба с людьми, которыми руководит отчаяние и которые считают смерть от меча высшим благом для себя; их без того ожидает худшая участь»[494].

Так или иначе, в тот момент, когда римляне подошли к третьей стене, война вступала в решающую фазу. Прорвать оборону замка Антония и храма намного сложнее, чем первой и второй стены. С большими усилиями и после беспрестанной семнадцатидневной работы осаждающие окончили сооружение валов. «Они построили четыре главных вала: один, против Антонии, был проведен пятым легионом посреди так называемого Воробьиного пруда; другой, почти на двадцати локтях от первого, был воздвигнут двенадцатым легионом; десятый легион возвел свое укрепление на значительном отдалении от последнего, у так называемого Миндального пруда, на севере; наконец, на тридцати локтях дальше, у гробницы первосвященника, находились шанцевые сооружения пятнадцатого легиона. На всех этих валах были уже поставлены машины»[495]. В ответ на это Иоанн Гисхальский, защищавший крепость Антония, приказал провести изнутри под находившиеся римские укрепления подземный ход и подпереть столбами как самый ход, так и сооружения, находившиеся над ним. Затем он заложил туда дров, обмазанных смолой и асфальтом, и приказал все это поджечь. Когда подпоры сгорели, мина обвалилась, и за ней с большим грохотом обрушились сооружения. Вначале поднялся густой столб пыли, так как огонь был наполовину потушен мусором; но, когда весь свалившийся лес обрушился, огонь возгорелся ярким пламенем. «Страх объял римлян при этом неожиданном зрелище; все мужество их пропало: они уже считали себя близкими к победе и вдруг лишились этой надежды даже на будущее. Тушить огонь они считали бесполезным делом, ибо если бы и удалось прекратить пожар, то самих валов уже больше не существовало»[496].

Два дня спустя Симон со своими людьми предпринял нападение на другие валы, на которых римляне уже установили тараны и ими потрясали стену. В этой вылазке, кстати, упоминается парфянский поданный «сын Наватая из Адиабены, по прозвищу Хагейр, что значит хромой». Он и еще два его товарища схватили факелы и сделали вылазку на машины. «Словно навстречу товарищам, а не густо сплоченной вражеской массе, без страха и колебания ринулись они сквозь ряды неприятеля и начали поджигать машины». Под градом стрел и ударами мечей они не покидали своей опасной позиции, до тех пор пока огонь не охватил строений. Когда пламя вспыхнуло, римляне бросились туда на помощь из лагеря, но не смогли ничего сделать. «Когда римляне вытаскивали тараны из-под горевших уже защитных кровель, иудеи и тогда старались овладевать ими, бросались в самый огонь и не выпускали машин из рук, если даже им приходилось держаться за раскаленное железо. От машин огонь распространился дальше до валов, так что вспомогательный отряд прибыл уже поздно. Окруженные везде огнем, римляне увидели себя не в силах спасти свои сооружения и потянулись обратно в лагерь. Но иудеи, подкрепленные приливом сил изнутри и ободренные успехом, с неудержимой стремительностью бросились вперед, протеснились до лагерных шанцев и вступили в схватку с часовыми… Восставшие схватывались с каждым человеком, попадавшимся им на пути; тяжестью своей массы они опрокидывали врагов в своем порыве, не знавшем никакой осторожности, сами натыкаясь на копья; их превосходство заключалось не столько в успешных результатах, сколько в собственном своем мужестве; а римляне, если отступали, то не из-за того, чтоб они терпели значительные потери, а больше потому, что избегали их бешеной отваги…»[497]

Флавий вынужден признать: «Римляне были сильно удручены разрушением валов, так как в один час они потеряли плоды многих дней усилий и труда; многие отчаивались уже в возможности покорения города обыкновенными машинами». Более того, после того как Тит приказал восстановить валы, энтузиазм армии не вырос. Римляне понимали, что если бы и эти валы были уничтожены, то они лишились бы всякой надежды на победу, т.к. лес в округе закончился, «да кроме того, солдаты уже изнурились от постоянных напряженных трудов и приуныли духом от последовавших одна за другой неудач. Даже бедствия осажденных привели к большему упадку духа среди римлян, чем среди жителей города. Ибо последние, невзирая на самые ужасные невзгоды свои, нисколько не смягчились и каждый раз разбивали надежды врагов, с успехом противопоставляя валам хитрость, машинам – крепкие стены, а в рукопашных сражениях – бешеную отвагу. Видя эту силу духа, которой обладают иудеи и которая возвышает их над внутренним раздором, голодом, войной и другими несчастиями, римляне начали считать их жажду брани непреодолимой, а их мужество в перенесении несчастья – неисчерпаемым, и сами предлагали себе вопрос: чего бы только такие люди не могли предпринимать при счастливых условиях, когда несчастье все более и более их закаляет?»[498].

Одновременно с этими боями Тит приказал блокировать город. Были выстроены валы. Стена имела тридцать девять стадиев в окружности, снаружи к ней пристроены были тринадцать сторожевых башен, объем которых в общей сложности достигал десяти стадиев.

Блокада вызвала в Иерусалиме голод, от которого страдали десятки тысяч людей. Правда, Дион Кассий сообщает, что «римляне были сильно мучимы жаждой, в их распоряжении находилась только зловонная вода, которую к тому же приходилось еще доставлять издалека. А иудеи, напротив, были в избытке снабжены водою, которая по подземным ходам, проведенным под городскими стенами, притекала из дальних окрестностей»[499]. Иными словами, вне зависимости от жизни и смерти Тита, в первой половине осады война могла закончиться неудачей по чисто военным причинам.

Триумф Тита. Художник Л. Альма-Тадема

Но, конечно, ключевым фактором в этом противостоянии была сила духа. Иудеи отлично понимали, что должны любой ценой защитить Храм. Это не только ключевая точка обороны, но и духовное сердце Израиля, восставшие «хорошо сознавали, что с завоеванием святилища город должен пасть»[500]. Кажется, что и римский полководец сначала боялся принести вред Храму. Иосиф Флавий много пишет о человеколюбии Тита и о том, что «для него было крайне важно сохранить для себя город, а для города – Храм. Народ и раньше склонен был к уступчивости и податливости; воины же иудейские принимали его человеколюбие за бессилие: Тит, думали они, распорядился так потому, что он чувствует себя не в силах овладеть всем городом»[501]. Однако возможно, что Тит просто боялся, что разрушение Храма вызовет месть высших сил, которые до этого его хранили.

В этот момент, по мнению Флавия, в настроении защитников неожиданно произошел перелом. Очередная вылазка зелотов Иоанна с целью разрушить валы против крепости Антония не привела к результату. Бросившись с факелами в руках, иудеи, «не дойдя еще близко к валам, потеряли надежду на успех и потянулись назад. Видно было, что их план страдает, прежде всего, отсутствием единства: они выступили разрозненными партиями, робко и медленно, одним словом, совсем не в прежнем иудейском духе; недоставало всего того, что всегда отличало иудеев, а именно: смелости, быстроты натиска, общности набега и искусства в прикрытии отступления»[502]. Второй неудачей защитников стало обрушение одной из башен Антония. Причины перелома в настроении восставших Иосиф Флавий не называет, и нам остается о них только догадываться.

В результате через несколько дней римляне смогли овладеть замком и через подземный ход проникнуть во двор Храма, но здесь они были остановлены контратакой иудеев. В условиях, когда Храм стал полем боя, «принесение жертвы, называемой постоянной, по недостатку людей было приостановлено», а в святилище и в Святая Святых ходили восставшие с оружием и с руками, дымившимися еще от крови братоубийства[503]. В самый разгар схватки римский центурион, «почерневший от пыли иерусалимского боя, бросает зажженную стрелу» и поджигает Храм. Катастрофа произошла.

Почему чуда не случилось? Флавий видит в этом Промысел: «Существовало именно древнее предсказание мудрецов, что город тогда будет завоеван и Святая Святых сделается добычей пламени, как только вспыхнут волнения и руки граждан осквернят Богом освященные места. Хотя зелоты в общем верили в это пророчество, тем не менее они сами сделались его исполнителями»[504].

Все читатели и исследователи Иосифа Флавия понимают, что историк был необъективен, но обычно не ставится вопрос о том, что он может сознательно дезинформировать читателей не только при оценке поступков своих героев (и, конечно, себя самого), но при описании последовательности событий и их датировке. Конечно, только в тех случаях, когда римские читатели не могли заметить «неточности».

Первый шаг к такой постановке вопроса был сделан, когда историки обратили внимание на противоречие между информацией Иосифа Флавия и рассказом в «Деяниях апостолов».

Действительно, в XVIII книге «Иудейских древностей» Иосиф Флавий рассказывает о дате появлении «четвертой философской школы» – зелотов. При этом историк считает, что сообщает очевидные истины: «Так как в этом лично может убедиться воочию всякий желающий, то я не считаю нужным особенно распространяться о них»[505]. Однако анализ деталей заставляет усомниться в точности слова историка-мятежника. По его мнению, зелоты появились вскоре после смерти Ирода Великого, и основателем движения был Иуда Галилеянин.

Это утверждение рождает «путаницу в датах». В книге «Деяния апостолов» законоучитель Гамалиил говорит Синедриону: «…незадолго перед сим явился Февда, после него явился Иуда Галилеянин во время переписи» (Деян. 5: 36–37). Лука очевидно говорит о недавнем событии, а не о том, что было «сорок лет назад». Восстание Февды упоминается у Флавия, и оно случилось в наместничество Куспия Фада, первого прокуратора новой провинции Иудея, образованной из бывшего царства царя Агриппы I[506], то есть после 45 года. Лука, автор «Деяний», считает, что Иуда Галилеянин боролся после смерти Агриппы I в 45г.[507], а следовательно, «школа Иуды Галилеянина» появилась на сорок лет позже, чем это утверждал автор «Иудейской войны»[508].

Важно учитывать, что, в отличие от Иосифа Флавия, апостол Лука – незаинтересованный автор (имеется в виду, в этом вопросе), хотя, конечно, автор «Деяний» мог ошибиться. Однако Левинская и Рогова правильно указывают, что именно в рассказе Иосифа Флавия события плохо согласуются между собой[509]. Непонятно, почему основатель «школы» называется Галилеянином, если происходит из Гамалы, которая находится в Гавланитиде, а перепись, против которой он выступал, проводилась в Иудее, Идумее и Самарии. Версия Луки более логична, если исходить из конкретной политической ситуации: «Деяния», очевидно, имеют в виду недавнюю перепись[510].

Скорее всего, события развивались следующим образом: во время переписи 44–45 гг. появляется некий рабби Иуда из Гамалы, протестующий против подчинения римлянам; он, очевидно, действует в Галилее, население которой прежде не подчинялось Риму напрямую, за что и получает прозвище «Галилеянин». В результате его деятельности происходит восстание, подавленное римскими властями, причем сам он погибает. В организации восстания принимают участие сыновья Иуды, вскоре после подавления восстания их арестовывает и приговаривает к казни следующий прокуратор Иудеи, Тиберий Юлий Александр (46–48 гг.). Однако последователи учения Иуды продолжают существовать, возглавляет их третий сын – Менахем. Здесь тоже возникают сомнения: сын Иуды, Менахем, сражается в начале Иудейского восстания сначала в Массаде, потом в Иерусалиме (66 г.) и погибает в борьбе с Элеазаром (см. выше). Из описаний Иосифа неясно, сколько ему было лет, однако здравый смысл подсказывает, что Менахему должно было быть лет 70, а то и больше. Его деятельность никак не вяжется с образом старца, поэтому некоторые исследователи «исправляют» Иосифа в этом месте, предлагая считать Менахема внуком Иуды.

Вывод, который в данном случае напрашивается, заключается в том, что Иосиф, намеренно или ненамеренно, перенес деятельность Иуды в более ранний промежуток времени – в начало I в. н.э.[511] Мог, конечно, ошибиться, но мог и сознательно дезинформировать читателя, если хотел искусственно «состарить» зелотов.

Возможно, что «ошибка» Флавия неслучайна. Дело в том, что в результате он искусственно «старит» партию зелотов почти на полвека. По его версии, она появляется в начале I в., а не в середине столетия, когда она возникла на самом деле. В результате историк «разрывает» хронологическую связь между казнью сыновей Иуды Галилеянина и благотворительность царицы Адиабены Елены. А если те средства, которые адиабенский царский двор привез в Иерусалим, были направлены не только на религиозные, но и на политические цели? Ведь римляне ликвидировали царство Ирода Агриппы и восстановили провинциальное управление, что вызвало рост политической напряженности. Точно, что принцы из Месопотамии были равнодушны к страдланиям иудеев, не хотели им помочь?

Попытаемся понять скрытые намерения Иосифа Флавия, опираясь на его текст. В его биографии много умолчаний, притом что отдельные детали он описывает очень подробно. Почему, например, он ничего не рассказывает о целях своего путешествия в Рим накануне восстания[512]?

Мне кажется, чтобы понять позицию историка, надо рассмотреть «скрытый план»: не то, что он говорит, а то, о чем он вообще умалчивает. И здесь выясняется много интересного.

Во-первых, анализ сообщений Иосифа Флавия показывает, что историк существенно уменьшает степень и характер участия в восстании иудейской аристократии. Традиционная интерпретация его взглядов выглядит так: восстание в Иудее было следствием конфликта между народом, которым руководили радикальные партии, и римской администрацией. Аристократия и первосвященники в целом хотели избежать восстания, так как занимали либо соглашательскую, либо открыто проримскую позицию[513].

Действительно, в 66 г. н.э. значительная часть иерусалимской аристократии стремилась избежать войны. По оценке Иосифа Флавия, к этой группе относились «представители властей, первосвященники и знатнейшие фарисеи»[514]. Проримская партия в Иерусалиме при поддержке царя Агриппы пыталась не допустить восстания.

В этой ситуации сторонники независимости предприняли сразу два важных шага. «Толпа иудеев, стремившихся к войне, с особенной настойчивостью и поспешно выступила против одной крепости по имени Масада; взяв ее хитростью, они убили находившихся там римлян и поставили туда гарнизон из своих людей»[515]. В то же время Элеазар, сын первосвященника Анании, «чрезвычайно смелый юноша, занимавший тогда начальнический пост, предложил тем, которые заведовали порядком богослужения, не принимать больше никаких даров и жертв от неиудеев. Это распоряжение и было собственно началом войны с римлянами, потому что в нем заключалось отвержение жертвы за императора и римлян»[516].

В ответ проримские силы попытались стабилизировать ситуацию в Иерусалиме, используя присланные Агриппой вооруженные силы, в городе вспыхнула междоусобица; наконец, сикариям удалось проникнуть в Верхний город и взять его под контроль. Затем они совершили нападение на замок Антония, после двухдневной осады перебили весь гарнизон, а цитадель предали огню[517].

Здесь Флавий делает важное уточнение: среди «народа» (иерусалимцев.– Примеч. Л.Н.) были те, кто надеялся «тем или иным способом потушить восстание; но другие в этом случае вовсе не имели в виду прекращения войны, а скорее, напротив, возобновление ее с усиленной энергией»[518]. Обратим внимание: историк признает, что «в народе» не было единства. Лидером той части «народа», которая стремилась к войне, историк считает Элеазара. Под его руководством восставшие перебили сдавшийся римский гарнизон и сделали войну неотвратимой.

Повторюсь, что объявлением войны стало внезапное решение Элеазара, сына первосвященника Анании, не принимать в Храме больше никаких даров и жертв от неиудеев[519].

Из рассказа Иосифа Флавия очевидно, что значительная часть иудейской аристократии руководила восстанием в 66–68гг.[520]

Начнем с того, что они активно участвовали в разгроме армии наместника Сирии Цестия. После победы над римской армией сформировалось коалиционное правительство во главе с первосвященником Ананом, которое готовилось защищать город. Рогова обращает внимание на то, что с самого начала восстания «во главе восставших мы видим сплошь представителей аристократии. Поэтому… дело заключается не в том, что аристократы попытались овладеть властью после поражения Цестия, а в том, что определенная их часть изначально стояла у руля восстания».

Именно поэтому группа аристократии, оказавшаяся во главе восстания, активно готовились к обороне города зимой 66–67гг.: «В Иерусалиме первосвященник Анан и властные лица… привели в порядок стены и заготовили массу боевых орудий. Во всем городе ковали стрелы и целые доспехи. Масса молодых людей без плана и системы упражнялись в боевых приемах, и все было полно военной сутолоки». Кроме собственно группы самого Анании в коалицию входила группировка первосвященника Иисуса, сына Гамалиила, и уже к лету 67 г. Иисус был видным деятелем партии Анана. Ананию также поддерживала (в тот момент) фракция Элеазара, сына Анании. Сам Элеазар последний раз упоминается в повествовании Иосифа в эпизоде с распределением должностей – собранием в Иерусалиме. Еще одним лидером, входившим в коалицию Анана, был известный фарисей Симон бен Гамалиил, сын одного из популярнейших представителей так называемой «школы Гиллеля».

Но первосвященник Анан – не единственное имя, которое называет Флавий в этом контексте. Как уже говорилось, он был лидером коалиции, в которую входили и умеренные, и зелоты. Анан пытался (правда, безуспешно) использовать лидера (в тот момент) зелотов Элеазара бен Симона.

Во-вторых, и это самое интересное, Флавий пытается скрыть не только активную роль части иудейской аристократии в руководстве восстанием, не указывает самых важных – партию «адиабенцев». Важно подчеркнуть, что они были активными участниками борьбы с римлянами с самого начала войны. В первые дни осады Иерусалима армией Цестия восставшие «с воинственными кликами бросились беспорядочными толпами в битву, невзирая на седьмой день, который, как день отдыха и покоя, они всегда соблюдали наистрожайшим образом. Воинственная ярость, заглушившая в них чувство религиозности, была также причиной того, что они выиграли сражение. С такой неудержимой быстротой они ринулись на римлян, что прорвали их замкнутые ряды и, убивая направо и налево, протеснились сквозь них. Вся армия Цестия погибла бы тогда, если б конница и свежая еще часть пехоты не поспешили бы на помощь той части войска, которая удерживала еще поле сражения. Римлян пало 515, а именно 400 пеших, а остальное – всадников; иудеи же потеряли лишь 22 человека. Храбрее всех среди них оказались родственники адиабенского царя Монобаза – Монобаз и Кенедай; за ними – Нигер из Переи и вавилонянин Сила, служивший прежде в рядах Агриппы, но перешедший к иудеям»[521].

Кажется, что именно эти люди: Монобаз, Кенедай, Нигер Перейский и Сила – составляли ту политическую партию, с которой Иосиф Флавий связывал надежды на успех восстания.

Эти связи подтверждаются положительными оценками деятельности адиабенцев. Особенно это видно на примере Нигера Перейского, подвиги которого в борьбе с римлянами Флавий описывает с явной симпатией. «Победив Цестия, иудеи до того возгордились своим неожиданным успехом, что никак не могли умерить свой пыл и, точно воодушевленные счастливым роком, все настойчивее стояли за дальнейшее ведение войны. Кто только способен был носить оружие, бросился, недолго думая, в поход, предпринятый против Аскалона… Во главе кампании стояли три человека, выдававшиеся телесной силой и предусмотрительностью; это были: Нигер Перейский, Сила Вавилонянин и ессей Иоанн»[522].

Даже после неудачи атаки Аскалона и отступления Нигер «совершает еще много смелых подвигов». Нигер чудесным образом уцелел, когда римляне подожгли осаждавших вместе с башней (соскочив с башни в потаенное подземелье), и на третий день, когда иудеи с плачем разыскивали его труп для погребения, окликнул их снизу. Его появление наполнило сердца иудеев неожиданной радостью. Очень показателен вывод Иосифа Флавия: божественное Провидение, казалось им, сберегало им в его лице полководца для будущего.

Затем историк с ужасом говорит о его убийстве: «Даже Нигера Перейского их руки не пощадили – человека, высоко отличавшегося в битвах с римлянами: его волочили по городу, он же громко вопиял и показывал свои раны. Когда его вывели за ворота, он, не сомневаясь в своей казни, просил только о погребении; они же совершили над ним казнь лишь после того, как отказали ему в могиле, которой он так жаждал. Еще перед самой смертью Нигер призывал на их головы месть римлян, голод и чуму как спутники войны, да еще взаимную резню между ними самими»[523].

Очень симптоматично, что после первых успехов Монобаз и Кенедай таинственно исчезают из рассказа историка. Они, заметим, не единственные восставшие аристократы, о которых Флавий упоминает, а потом забывает («куда-то пропал» и Элеазар бен Анан). Исчезновение Монобаза и Кенедая можно объяснить изменившей политической ситуацией. После встречи Нерона и Тиридата в Риме в 66 г. участие адиабенцев в вооруженной борьбе с империей становилось совсем неуместным. Если мы согласимся, что Иосиф Флавий был связан с адиабенцами в Иерусалиме, то многое становится понятнее. Правда, Дион Кассий считает, что вавилонские иудеи, вероятнее всего, адиабенцы, принимали участие и в военных действиях 69–70гг.– к защитникам Иерусалима «пришло на помощь множество… единоверцев, прибывших не только из римских владений, но и из-за Евфрата»[524]. Но очевидно, что Флавий не стал бы об этом подробно говорить.

Есть еще важные детали. Кроме симпатий к представителям к партии «адиабенцев», Флавий постоянно проговаривается о своих особых отношениях с иудеями «к востоку от Евфрата». Что мы знаем о мотивах и взглядах молодого Иосифа Флавия и его сторонников? Кажется, что можно согласиться с таким предположением: планы и надежды, которые он в «Прологе» приписывает всем иудеям, на самом деле отголоски мыслей и чувств его и людей его круга.

В этом тексте он утверждает совсем удивительные вещи. Так, историк считает «недостойным умолчать о таких важных событиях, и в то время, когда парфяне, вавилоняне, отдаленные арады, наши соплеменники по ту сторону Евфрата и адиавины, благодаря моим трудам, подробно ознакомились с причинами, многочисленными превратностями и конечным исходом той войны, – чтоб рядом с ними оставить в неведении тех из греков и римлян, которые в войне не участвовали». Очень выразительное место: оказывается, в Парфии и Адиабене знали о событиях намного лучше, чем в Риме, причем благодаря «трудам Иосифа Флавия». Получается, что именно они были его первой аудиторией и именно этих читателей автор «держал в голове», создавая свой текст.

Очень выразительна и характеристика планов восставших: «Иудеи же, стремясь тогда к созданию нового положения вещей, воспользовались тогдашними беспорядками для восстания; они были так богаты боевыми силами и денежными средствами, что надеялись даже завладеть частью Востока, которую те вследствие многочисленных смут считали для себя чуть ли не потерянной». Иными словами, целью восставших были не только свобода, но и возвращение себе контроля над городами Сирии (а может, и больше – «завладеть частью Востока»), Флавий не скрывает того, что «иудеев, кроме того, окрыляла надежда, что их соплеменники из-за Евфрата примкнут массами к их восстанию»[525]. Иными словами, он сообщает о надеждах и планах по восстановлению единства Вавилонии и Сирии.

Из слов историка следует, что и в Иерусалиме (и в Адиабене, и в Вавилонии) при анализе ситуации исходили из того, что в Риме шли гражданские войны, римляне «были заняты усмирением соседних галлов, да и кельты заставляли беспокоиться. Наконец, после смерти Нерона все пришло в волнение; многие, пользуясь благоприятным случаем, пытались завладеть престолом; войско в то же время в надежде на добычу жаждало перемены в правлении».

Кажется, что взгляды партии «адиабенцев» – сторонников восстания – можно восстановить при изложении речи царя Агриппы[526]. Иосиф Флавий подробно излагает это выступление: «Или, быть может, кто-либо из вас перенесется мыслью за Евфрат и будет мечтать о том, что наши соплеменники из Адиабены поспешат к нам на помощь? Но они, во-первых, без основательного повода не дадут себя втянуть в такую войну; а если бы даже они и приняли такое безрассудное решение, то их выступлению воспрепятствуют парфяне, потому что в интересах последних лежит охранение мира с римлянами, которые всякую вылазку парфянских подданных против них будут считать нарушением мирного договора»[527]. В принципе, это верное соображение, но следует помнить, что парфяне подозревали Нерона в планах реванша (см. выше) и могли готовиться к войне.

Осада Иерусалима римлянами. Художник Д. Робертс

Подведем итог:

– у Иосифа Флавия были особые доверительные отношения с представителями адиабенской династии;

– представители адиабенцев были активными участниками группы иудейских аристократов, которые возглавили восстание на первом этапе. По мнению Иосифа Флавия, именно эта группа была достойна возглавить борьбу за свободу, но потом была сметена зелотами. Именно зелоты привели иудеев к катастрофе;

– связи с единоверцами в Парфии сохранялись у Флавия и после восстания, он продолжал их информировать о римских делах. Более того, первая редакция «Иудейской войны» была адресована именно этой аудитории. Именно они получили от него отчет, «как все прошло» и «почему все так закончилос», на что пошла «адиабенская благотворительность»;

– только после «первого» отчета (и получения «обратной связи») появилась публичная «для римлян» версия «Иуддейской войны».

Нет смысла задавать вопрос, как называют этот род деятельности.

Основные тезисы этой главы могут быть сформулированы довольно просто:

– описание Иудейской войны, которое дает Иосиф Флавий, не оставляет сомнений, что восставшие имели шансы победить;

– начало Иудейской войны невозможно объяснить без учета активной роли в событиях «партии адиабенцев», которые находились в Иерусалиме.

Оба вывода противоречат тому, что римский историк прямо декларирует: он приписывает ключевую роль зелотам и считает, что поражение восставших было предопределено. Но «второй план» его текста говорит о другом – о том, что видели участники событий. Возможно также, перед нами – следы той версии событий, которая была адресована в Парфию и которую Иосиф Флавий отредактировал для римлян.

В целом подводя итог, следует сказать, что «иудейский фактор» оказался мощным катализатором политических процессов в первые века нашей эры. Поддержка иудеев помогла младшим Аршакидам укрепить свою власть. Иудейские общины Парфии и неофиты Адиабены приняли активное участие в борьбе с Римом. Их реальную роль в начале первого восстания не надо недооценивать.

Среди историков широко распространено мнение, что время правления младших Аршакидов (середина I в. н.э.– первая четверть III в. н.э.– период постепенной дезинтеграции Парфии. «Не сила оружия, а хаос внутри самой империи открыл путь для вторжения римских легионов в Месопотамию»,– пишет Дибвойз[528]. Ему вторят отечественные историки: «Растет обособленность отдельных областей. Наиболее ярко проявляется обособление таких областей, как, например, Маргиана. В Месопотамии возникает или укрепляется целый ряд вассальных государств. Ярко проявляется вновь возрастающее влияние Запада»[529].

Так ли это на самом деле? Мне кажется, что это преувеличенное впечатление складывается из-за совпадения ряда обстоятельств:

– во-первых, у исследователей существенно меньше информации об этом периоде, чем о событиях I в. до н.э. – I в. н.э. По ряду причин римские авторы не сообщают нам о том, что происходит по ту сторону Евфрата («не знают», не «считают важным») или просто не сохранились эти работы;

– во-вторых, играет роль «ловушка ложной дедукции». Как уже говорилось, по отношению к Парфии широко применяется термин «феодальные отношения», но этот образ подталкивает исследователей «искать и находить» следы «нарастающей феодальной раздробенности». Однако Зеймаль прав, когда указывает на слабые моменты при использовании этого термина. Термин «феодализм», конечно, лучше описывает отношения в Парфии, чем термин «рабовладельческое общество», поэтому понятно стремление его использовать. Но термин рожден при описании западноевропейского Средневековья, и переносить его на другие регионы и эпохи стоит очень аккуратно и острожно.

Приведу один пример. По поздним сасанидским источникам, мы знаем, что, кроме собственно Аршакидов, существовали семь знаменитых парфянских родов, что зачастую рассматривается как свидетельство процесса «феодализации» Парфии:

род Аспахапет, из Апартватицены;

род Дахай, из Астабены;

род Карен, из Гиркании;

род Михран, из Комизены;

род Парни, из Парфены;

род Сохай, из Маргианы;

род Сурен, из Сакастана.

При этом из источников, относящихся собственно к парфянскому времени, известны только два – Сурены и Карены (о них упоминалось выше). Иными словами, по источникам мы знаем только о том, что становление феодальных кланов («домов») завершилось собственно в сасанидскую эпоху (возможно, как следствие попытки первых Сасанидов переманить парфянскую знать на свою сторону), и это не может быть доказательством «конфедерализации» в аршакидский период.

Другой пример. Выше уже упомниналась статья знаменитого отечественного археолога В.П. Пилипко о «гирканской проблеме». В этой статье он справедливо указывает, что «претензии на автономию или независимость в те времена обычно подкреплялись самостоятельным монетным чеканом. При старших Аршакидах было много монетных дворов в разных концах царства, при младших Аршакидах остается только два: в Селевкии чеканят тетрадрахмы, а в Экабатане – драхмы, большинство восточных дворов прекращают существование»[530]. Но Пилипко не делает из этого совершенно напрашивающегося предположения (не вывода, а только предположения), что вес центральной власти усилился.

Наоборот, он пишет, что при Артабане Парфия превратилась в конфедерацию. При это выдающийся историк подробно рассказывает, как возник полунезависимый монетный чекан в Партаве, связывает это с «гирканским мятежом», упоминает, что сепаратизм был подавлен Вологезом (мы обо всем этом уже знаем). Но не делает предположения, что центральная власть в Парфии усилилась. Конечно, имеет право не делать такое предположение, но оно ведь напрашивается.

На самом деле присходят другие, более сложные процессы. Давайте посмотрим на хронологию событий и попытаемся сначала просто сравнить с ходом событий римской истории (как уже было сделано для старших Аршакидов).

По письменным (римским) сообщениям мы знаем, что в Парфии c 51 г. правил Вологез (с которым был заключен Рандейский мир). Он правил 27 лет, до 78 г. н.э.[531] В Риме почти одновременно (в 54 г.) к власти пришел Нерон и правил 14 лет, а после его убийства произошли гражданская война и восстание в Иудее. В итоге у власти оказалась династия Флавиев, которая правила 27 лет. В 96 г. третий император этой династии, Домициан, был убит в ходе заговора.

Около 80 г. как царь Парфии упоминается Артабан[532], при котором появился Лже-Нерон[533].

Затем долгое время правил Пакор[534], который не воевал с Римом. Дион Кассий сообщает, что Ктесифон, который построил в древние времена Вардан, позднее царь Пакор усилил количество населения, построил стены, дал греческое имя и сделал лучшим образцом персидских городов[535]. Мы знаем, что Пакор поддерживал связи с даками, и Децебал направил ему посольство.

В 97 году китайский полководец Бань Чао вторгся в Центральную Азию. Одновременно он направил Гань Ина послом в Да Цинь (Римскую империю). Тот добрался до Месены, где моряки отговорили его от дальнейшего продвижения к римской границе, сказав, что путь в оба конца займет три месяца. Спустя четыре года, в 101 году, царь Парфии по имени Мань-цю (отождествляемый с Пакором) отправил китайскому императору из Месены дары – львов и страусов, причем последние, возможно, были привезены туда торговцами из Аравии.

Кажется, что на этом этапе политический режим в Парфии был стабильнее римского. Но затем в Риме утвердилась династия Антонинов, которые были «хорошими императорами» и правили до 198г.[536]

Римские авторы считают, что в начале II в. в Ктесифоне Парфии к власти пришел Хосрой, с которым и воевал Траян. Тогда в Парфии действительно начался период двоевластия. На престол претендовали Вологез III[537] и брат Пакора, будущий противник Траяна Хосрой (109–128 н.э.). Как можно понять, Хосрой[538] правил в западной части державы, а Вологез – на востоке, хотя это не означало формального разделения царства. Очень вероятно, что этот раскол помог Траяну победить, по крайней мере Дион Кассий прямо пишет, что «Парфянская держава истощена была внутренними распрями и тогда все еще была охвачена мятежами».

После неудачи похода 115–117гг. император Адриан заключил с Хосроем мир. Важно, что у нас нет тетрадрахм Хосроя, но есть тетрадрахмы Вологеза III[539]. Они датированы 121–123гг.[540] Большинство исследователей считают, что он правил на востоке Парфии уже с 105 г. н.э. Иными словами, Хосрой и Вологез разделили царство, хотя, повторюсь, тетрадрахм Хосроя нет (пока нет?). Вполне вероятно, что после окончания войны с Римом произошла консолидация Аршакидов, и свидетельством этого являются тетрадрахмы Вологеза III.

Скальный рельеф парфянского царя на Бехистуне

Напомню, что с 103 по 125 г. в Кушанском царстве правил знаменитый Канишка I. Царь перенес столицу из Лакши (к западу от Душанбе) в Пурушапур в Пешаваре, ввел в своей империи новое летоисчисление («эра Канишки»), вел успешную внешнюю политику. Канишка был покровителем буддизма, при нем прошел знаменитый собор, после которого оформилось разделение на хинаяну и махаяну. Формировался самстоятельный цивилизационный («греко-буддийский») центр[541].

Учитывая сложную ситуацию на востоке Парфии, вполне объяснимо, что царь царей находился там постоянно. Вероятно, что Средняя Азия требовала не менее пристального внимания Аршакидов, чем Месопотамия.

Есть гипотеза, что Вологез III и Хосрой враждовали, правда, у этой гипотезы нет убедительных подтверждений ни в письменных источниках, ни в нумизматике. Тетрадрахмы Вологеза сообщают, что он был царем царей, а Хосроя Дибвойз очено осторожно называет только «великим царем»[542]. Только в качестве иллюстрации своей мысли приведу один пример «из другой истории». В 1824 году в Санкт-Петребурге правил император Александр Павлович (Александр I), а в вассальном Царстве Польском – его младший брат, вел. кн. Константин Павлович. Известно, что когда в 1825 году Александр Павлович умер, то в столице произошли беспорядки, и заговорщики утверждали, что хотят «по справедливости» возвести на престол вел. кн. Константина. Но заговор был подавлен, и, «вопреки очередности», к власти пришел совсем молодой Николай Павлович (император Николай I). Говорят ли эти факты о «непримиримой борьбе за власть» сыновей императора Павла? Не думаю…

Современные историки также на основании изучения драхм утверждают, что после Хосроя в западной части Парфии правил Митридат IV, и мы ничего не знаем о внутренних конфликтах. В Риме это было правление Адриана, во время которого вспыхнуло третье иудейское восстание под руководством Бара-Кохбы.

Вернемся к сравнению с римской историей и взглядом римских авторов. Следующий царь, известный по римским данным Вологез IV, с которым произошла война императора Луция Вера (соправителя Марка Аврелия). Считается, что Аршакид правил с 147 г. по 191 г., то есть 44 года. Его тетрадрахмы с легендой ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΒΑΣΙΛΕΩΝ / ΑΡΣΑΚΟΥ ΟΛΑΓΑΣΟΥ / ΔΙΚΑΙΟΣ / ΕΠΙΦΑΝΟΥ ΦΙΛΕΛΛΗΝΟΣ датируются начиная с 152 г. н.э. Он часто упоминается у Диона Кассия и Капитолина.

В 191 г. в Парфии стал править царь, которого называют римские авторы, Вологез V, (правил до 208 г.) и известен войной с Септимием Севером. Мы знаем о нем из сообщений Диона Кассия, Геродиана, Спартиана. Первые известные тетрадрахмы с легендой Β] ΑΣ [ΙΛΕΩΣ ΒΑΣΙΛΕΩΝ] / [ΑΡΣΑΚΟΥ ΟΛΟΓΑΣΟΥ] / [ΔΙΚΑΙΟΣ] / [ΕΠ] ΟΦΑΝΟΥ[Σ ΦΙΛΕΛΛΗΝΟΣ] датированы 504 г. селевкидской эры, то есть 192–193 гг. нашей эры.

В Риме в этот период пала династия Антонинов и началась новая гражданская война. Септимий Север[543] сначала победил правителя Востока Нигера-императора, а потом – Альбина, правителя Британии. Именно при Вологезе вспыхнула новая война с Империей, ход ее сначала был успешным для римлян, но неудачная осада Хатры привела к тому, что результаты оказались более чем скромными.

В 208 г. к власти в Парфии пришел Вологез VI и правил минимум 15 лет[544], и после его правления действительно снова начались конфликты. Дион Кассий пишет, что «после смерти парфянского царя Вологеза сыновья умершего начали бороться за престол, так что их междоусобицу, произошедшую по воле случая, Антонин выдал за подстроенное им самим происшествие»[545]. Речь идет о конфликте Артабана IV (216–224 н.э.)[546] c братьями. Именно этим конфликтом воспользовался Каракалла и начал седьмую Римско-парфянскую войну.

Подводя первые итоги, можно сказать, что только во втором десятилетии II в. н.э. римская власть была более стабильна, чем власть Аршакидов, и военные успехи Рима можно объяснить смутами в Парфии.

Изучение парфянских монет приводит и еще к одному выводу. Царский культ в Парфии при младших Аршакидах если и остался, то отошел на второй план, а скорее всего перестал фунционировать. На монетах младших Аршакидов упоминания о божественности царя или его предков отсутствуют. Последний «божественный правитель», как мы помним,– «божественная Муза». «Лучник» на монетах сохраняется, но одновременно на монетах появляется новый элемент в легенде, которого раньше почти не было,– личное имя царя. Раньше, как мы помним, легенда содержала лишь родовое имя «Аршак». Теперь ситуация меняется, и легенды на тетрадрахмах содержат личные имена. Например, у Вологеза II в легенде ΒΑΣΙΛΕΩΣ] ΒΑΣΙΛΕ[ΩΝ] / [ΑΡΣΑΚΟΥ] ΟΛΑΓΑΣ[ΟΥ] / ΔΙΚΑΙΟΥ / ΕΠΙΦΑΝ[ΟΥΣ ΦΙΛΕΛΛΗΝΟΣ] – с датой ΘΠΤ (389 г. селевкидской эры – 77/78 г. н.э.)[547]. Аналогично на монетах Пакора II (78—105)[548], Артабана III (80–90)[549], Вологеза III (105–147)[550], Вологеза IV (147–191)[551], Вологеза V (191–208)[552].

Важно, что при младших Аршакидах исчезают упоминания о царском культе и в письменных источниках[553]. Кажется, что десятилетия «дружбы с иудеями» не прошли бесследно. Вызов монотеизма оказался сильным духовным испытанием, и младшие Аршакиды не были готовы так же уверенно говорить о божественности рода, как Митридат I и Фраат II. Вспомним конфликт Вологеза с Изатом. Несмотря на очевидный перевес сил, Бог Израиля («Предвечный») спас царя Адиабены. Накануне решающего наступления на Вологеза напали даи и саки, и Изат сохранил свою власть. Конечно, Изат, как и Иосиф Флавий, видели в этом действие Промысла. А к заступничеству каких богов обратился Вологез? Кажется, он сделал свой выбор в пользу Ахурамазды и Митры. Иными словами, конфликт Вологеза и Изата – это симптом широкой политеистической реакции на вызов монотеизма. В первую очередь, это была реакция зороастрийского духовенства, но свою роль играли и арабы Месопотамии. Так, Надиров предполагает, что арабы Хатры, которые поклонялись солнечному богу Шамашу, были противниками иудеев Адиабены[554]. В контексте «языческой реакции» на вызов монотеизма стоит рассматривать и то, что именно после 50 г. н.э. в Эдессе к власти приходят противники христианства, – это часть общей тенденции в Парфии, Армении, Адиабене. Но зороастрийская (шире – языческая) реакция на монотеизм не дает основания утверждать, что Аршакиды стали зороастрийами.

Некоторая конкретика есть в описании взглядов Артабана IV. Геродиан сообщает, что он поклонялся солнцу, что можно рассматривать и как зороастризм, и как митраизм. Римский историк рассказывает, что «на рассвете показался Артабан с огромным своим войском. Поклонившись солнцу, как это у них принято, варвары с необыкновенно зычным криком бросились в атаку на римлян, несясь на конях и стреляя из луков»[555].

Но вряд ли мы имеем дело с ортодоксальным зороастризмом, потому что дальше Геродиан упоминает выразительную деталь: парфяне «собирались возобновить бой, как только уберут и сожгут мертвых»[556] (выделено мной.– Примеч. Л.Н.). Очевидно, что перед нами описание не зороастрийского погребального обряда – поклонники огня считают, что священная стихия огня не должна соприкасаться с мертвым телом. Иными словами, впечатление, если этот эпизод не случайность, что младшие Аршакиды исповедовали не зороастризм.

Вернемся к истории военно-политического противостояния двух великих держав.

Император Траян нарушил долгий (полвека) мир на восточной границе. Поводом к войне послужила опять Армения. Парфянский царь Хосрой сместил правителя Армении и посадил на престол сына Пакора, Партамасириса. Напомню, что правитель Рима «выступил в поход против армян и парфян под тем предлогом, что армянский царь получил диадему не из его рук, а от парфянского царя, но в действительности же причина заключалась в его стремлении к славе»[557].

На самом деле, как мы увидим дальше, Траян хотел повторить поход Александра, причем, начиная наступление по «плану Цезаря» (через Армению), в дальнейшем он не собирался идти «вокруг Каспия» и покорять скифов, а рассматривал все как подготовку «броска в Индию».

Для войны были собраны огромные силы. Мы знаем, что в походе участвовали как восточные легионы, так и те, которые Траян перебросил из Дакии. Восточных легионов было восемь, потому что к шести легионам, которые участвовали в «войне Вологеза» («войне Корбулона»), добавились еще два, принявших участие в Иудейской войне. Таким образом, на востоке находились III Gallica, IV Scythica, VI Ferrata, X Fretensis, XII Fuiminata[558], XVI Flavia Firma и по крайней мере часть легионов III Cyrenaica и XXII Deiotariana.

К парфянскому походу были привлечены (полностью или отдельными когортами) и другие легионы, которые участвовали в Дакийских войнах (или были расквартированы в Египте): I Adiutrix, II Traiana Fortis, VII Claudia, XV Apollinaris[559], XXX Ulpia, XI Claudia[560]. Из Египта на театр военных действий были отправлены многочисленные вспомогательные отряды.

Парфяне, очевидно, не хотели полномасштабной войны: «Когда Траян, отправившись на войну против парфян, дошел до Афин, там его встретило посольство Хосроя, которое просило заключить мир и поднесло дары. Ведь царь, узнав о выступлении императора, испугался, потому что свои угрозы тот подтверждал делами, и, умерив гордыню, отправил посланников с просьбой не начинать войну». Однако римский император отказался от переговоров.

Впечатление, что сначала правители пограничных государств еще не понимали реальных планов Траяна и маневрировали. Так царь Осроены Абгар отправил римлянам дары и заверения в дружбе, но сам не явился, потому что, одинаково опасаясь и императора, и парфян, он не принимал ни той ни другой стороны[561]. Собственно, и парфянский правитель Армении Партамасирис сначала пытался продемонстрировать лояльность императору[562].

В этой ситуации Траян совершил быстрый маневр, начал движение в Армению и почти без сопротивления прошел до Элегайе (к западу от современного Эрзерума). Можно предположить, что в этом походе с ним были не все легионы. Здесь в римский лагерь прибыл Партамасирис[563], но Траян не только отказался признавать парфянского принца законным правителем Армении, но объявил всю страну римской провинцией (что, конечно, было нарушением условий Рандейского мира).

Сначала Траян разрешил Партамасирису с его парфянской свитой покинуть римский лагерь, но всем армянам, прибывшим с ним, повелел оставаться на месте, так как они уже являются его подданными. В тот же день римляне убили парфянского царевича.

В течение года вся страна была поставлена под римский контроль. Историки пишут, что Траян всегда шел пешим вместе со всем войском и на протяжении всего похода поддерживал порядок и боевую готовность воинов, ведя их то одним, то другим строем, и вместе с ними переходил вброд реки. Иногда он через разведчиков распространял ложные сообщения [о противнике], чтобы воины могли упражняться в тактическом искусстве и вместе с тем были готовы к любым опасностям и ничего не боялись[564].

После того как Траян захватил Армению и подчинил соседних «царей, из которых одних – тех, что добровольно покорились его власти, он принял в качестве друзей, а других, отказавшихся повиноваться, принудил к покорности без военных действий», сенат назначил ему множество обычных почестей, а кроме того, присвоил ему имя «Оптимус», то есть «Наилучший»

Весной 115 г. начались боевые действия в Месопотамии, были захвачены Нисибин и другие города[565]. Часть местных правителей перешла на сторону римлян, некоторые города были заняты легатом Лусием[566] без боя. Как следует из рассказа Диона Кассия, основное сопротивление римлянам оказал царь Адиабены Мебарсап.

Осроена была окружена римскими войсками со всех сторон, и царь Абгар добровольно перешел на сторону империи. Траян прибыл в Эдессу и там в первый раз встретился с Абгаром. Дион Кассий рисует выразительную картину обстоятельств (или условий?) примирения: «Хотя тот (Абгар.– Примеч. Л.Н.) и раньше неоднократно отправлял императору посольства и дары, но сам так и не сумел по разным причинам лично явиться к нему… Теперь же, отчасти благодаря уговорам своего сына Арбанда, который был миловидным цветущим юношей и поэтому пользовался расположением Траяна, а отчасти страшась личного присутствия [императора], он вышел навстречу, принес свои извинения и получил прощение, имея прекрасного ходатая в лице [своего] сына. Благодаря этому он сделался другом Траяна и угощал его обедом, а во время пира заставил своего сына исполнить какие-то варварские танцы»[567].

Марк Ульпий Нерва Траян. Античный бюст

Зиму 115/116 г. император провел в Антиохии и чуть не погиб во время страшного землетрясения. Картина была действительно ужасной. «Бушевали мощные грозы, и дули чудовищные ветры, но никто не мог даже предположить, что они повлекут за собой столь огромные беды. Вначале неожиданно прогремел жуткий гром, за ним последовало сильное сотрясение, вздыбилась вся земля, строения взлетели вверх, одни из них, поднятые на воздух, сразу обрушились и разбились на куски, другие же рушились, колеблемые в разные стороны, словно во время морской качки, и [их обломки] далеко разлетались на открытые места. Стоял ужасающий грохот трескающихся и ломающихся бревен, черепицы и камней; и взметнулись столь огромные тучи пыли, что невозможно было ничего увидеть, сказать и услышать. Пострадало множество людей, даже те, кто находился вне домов: их трясло и с силой подбрасывало вверх, и они ударялись о землю, словно падая с утеса; одни получали увечья, другие погибали. Даже некоторые деревья выбрасывало вверх вместе с корнями. Число же тех, кто погиб, оказавшись погребенным в домах, невозможно подсчитать, ибо многие были убиты самим обрушением обломков, великое же множество задохнулись под развалинами. Ужасные страдания претерпели те, кто был частично погребен под [обрушившимися] камнями и бревнами и не мог ни выжить, ни принять мгновенную смерть. Тем не менее и из них, учитывая их многочисленность, было спасено немало, но далеко не все они выбрались невредимыми. Многие ведь лишились ног или рук, у некоторых были разбиты головы, другие истекли кровью; одним из них был консул Педон, который тут же скончался. Говоря в целом, не было вообще такого вида страдания, которого не претерпели бы тогда эти люди. И поскольку божество продолжало сотрясать [землю] на протяжении многих дней и ночей, люди оставались без средств к существованию и без помощи, одни из них погибали под тяжестью рухнувших зданий, другие – от голода, даже если им удавалось уцелеть в каком-нибудь небольшом пространстве, образовавшемся среди завалов балок или под сводами арочных колоннад. Когда же наконец бедствие прекратилось, некий человек, отважившийся взобраться на руины, обнаружил еще живую женщину. Она была не одна, но имела при себе младенца и выжила благодаря тому, что и сама питалась, и дитя кормила собственным молоком. Ее вместе с ребенком извлекли из-под завалов и вернули к жизни, а затем обследовали и другие груды развалин, но не смогли найти в них никого, кто был бы еще жив, за исключением одного ребенка, который сосал грудь своей уже умершей матери. Извлекая же мертвые тела, они уже не могли больше радоваться собственному спасению. Такое вот великое бедствие обрушилось тогда на Антиохию… Даже сама гора Касия сотряслась настолько мощно, что казалось, будто ее вершины закачались и вот-вот оторвутся, чтобы обрушиться на город. Другие горы также осели, и появились многие источники, которых раньше не существовало, а те, что текли прежде, исчезли»[568].

Однако Фортуна хранила императора, и он прожил почти два года. Траян получил только несколько легких повреждений и с помощью человека исключительно мощного телосложения выбрался через окно комнаты. Землетрясение продолжалось в течение многих дней, и император жил под открытым небом на ипподроме.

В начале весны 116 года началась завершающая фаза борьбы в Адиабене. «Так как местность около Тигра лишена леса, пригодного для постройки кораблей, свои суда, построенные в лесах близ Нисибии, он доставил к реке на повозках: они были сделаны таким образом, что их можно было разобрать на части и [затем снова] собрать». Организовать переправу было чрезвычайно сложно, так как защитники Адиабены, заняв позиции на противоположном берегу, обстреливали легионеров. Однако римская армия имела в большом количестве корабли, «и воины, и одни суда были очень быстро соединены вместе, другие, с тяжеловооруженными пехотинцами и лучниками на борту, выставлены перед ними на якорях, а третьи перемещались то в одном, то в другом направлении, как будто намереваясь осуществить переправу. Вследствие этих маневров и того ошеломительного впечатления, какое произвело столь огромное количество кораблей, одновременно появившихся из страны, лишенной леса, варвары отступили, и римляне переправились [через реку] и овладели всей Адиабеной»[569].

Лето должно было потрачено на адиабенскую кампанию, а на позднюю осень и зиму было запланировано нападение на Вавилонию, так как летом там практически невозможно проводить военную кампанию[570]. Осенью 116 года начались активные действия на Евфрате. Армия Траяна спускалась вниз по течению Евфрата и «продвинулись вплоть до самого Вавилона, почти не встречая какого бы то ни было противодействия. Часть шла по правому берегу, часть двигалась на кораблях.

Южнее Вавилона, где Евфрат и Тигр близко сходятся, римские корабли удалось перетащить в Тигр[571], с их помощью легионы переправились через Тигр, без боя заняли Селевикию и вступили в Ктесифон.

Бокщанин пишет, что парфяне совершенно не ожидали быстрого броска; среди добычи, захваченной в Ктесифоне, были дочь Хосроя и его знаменитый золотой трон, а сам великий царь бежал.

В чем причина стремительного успеха римлян? Историки охотно цитируют сообщения Диона Кассия, что „Парфянская держава истощена была внутренними распрями и тогда все еще была охвачена мятежами“[572].

Все эти обстоятельства имеют место быть, но „истощение“ и „мятежи“ не объясняют, почему не была эвакуирована царская семья. Возможно, что речь идет о заговоре проримской партии в Парфии. Именно в этом случае мы правильно поймем сообщение о том, что через несколько месяцев аршакид Парфамаспад станет римским ставленником на царском престоле в Ктесифоне. В пользу этого фактора говорит и взятие без боя Селевкии.

Траян считал себя победителем. Монеты, выпущенные приблизительно в это же время, содержали легенду PARTHIA CAPTA („Покоренная Парфия“), на завоеванную территорию была наложена дань. Сенатом ему были назначены и другие почести, в том числе и право отпраздновать столько триумфов, сколько ему будет угодно. После этого римляне двинулись к берегам Персидского залива.

Можно предполагать, что обдумывалась экспедиция в Индию. Очевидно, что 64-летний император завидовал своему 30-летнему предшественнику. „Император достиг самого океана (в данном случае – Персидского залива.– Примеч. Л.Н.) и, поразившись его видом и увидев корабль, плывущий в Индию, сказал: „Будь я помоложе, я непременно поплыл бы и к индам““. Он ведь задумывался и об индах и внимательно изучал их дела, а Александра считал счастливцем. Впрочем, он заявлял, что продвинулся дальше него (выделено мной.– Примеч. Л.Н.), и так и написал сенату»[573]. Траян специально посетил развалины Вавилона, чтобы совершить жертвоприношение в комнате, где Александр скончался.

Однако весной 117 г. события пошли совершенно в ином направлении – иранский историк Каве Фаррох называет этот этап войны «ответным ударом Хосрова (Хосроя)»[574]. Дион Кассий рассказывает, что в тылу римской армии вспыхнули восстания: «В то время, пока он плыл к океану и возвращался оттуда назад, все (выделено мной.– Примеч. Л.Н.) ранее захваченные страны пришли в волнение и подняли восстания, и местные народы либо изгнали, либо уничтожили размещенные среди них гарнизоны»[575]. Точный размах восстаний неизвестен, но перечисляются Хатра, Нисибис, Эдесса и даже Селевкия (есть дискуссия о том, перекинулось ли восстание в Армению). Эта информация позволят считать, что коммуникации были перерезаны и римская армия в Нижнем Двуречье оказалась отрезана от Империи.

Обстоятельства, в которых начались восстания в Месопотамии, не совсем ясны. Как уже говорилось в главе «Защита Бокщанина», восстание началось в Империи.

В 115г.[576] в Египте (вероятно, пользуясь тем, что легионы в Парфии) иудеи «в Александрии, остальном Египте и еще в Кирене, словно одушевляемые каким-то страшным и мятежным духом, устремились… на греков, живших вместе с ними. Восстание разрасталось; в следующем году это была уже настоящая война… в первом сражении случилось так, что греков одолели[577].

„Тем временем иудеи, живущие в Кирене, выбрав в качестве своего предводителя некоего Андрея, стали убивать и римлян, и греков“. Очевидно, что события сопровождалось страшной резней. Бежавшие в Александрию переловили и перебили иудеев, живших в городе. Лишившись их поддержки, киренские иудеи начали… грабить Египетскую землю; опустошение номов стало их постоянным занятием» [578]. Подавление восстания заняло много времени («война была долгой и упорной»).

Траян, подозревая, что иудеи и в Месопотамии нападут на римлян и тех, кто их поддерживает, повелел Лусию Квиету очистить от них эту область. Лусий, ведя с собой войско, истребил огромное количество тамошних иудеев[579]. Эти сообщения Евсевия, конечно, подтверждают версию Бокщанина о том, что восстания в провинциях Империи (в Кирене, на Кипре) и восстания в Месопотамии были связаны.

Очевидно, что парфяне должны были воспользоваться трудностями римлян. Наиболее понятную информацию дает поздний источник – «Хроники Иоанна Малалы»[580]. По его сообщениям, Хосрой и его брат Митридат начали действия против Рима, военных возглавляли их сыновья: Санатрук, сын Митридата[581], и Парфамаспат, сын Хосроя. Кажется, что Санатрук действовал успешнее. «Волнения местных народов» и «восстания» скорее всего означали, что при появлении парфянских войск местные правители перешли на их строну и нанесли удар по оккупационным силам.

В этих условиях римлянам надо было действовать сразу по нескольким направлениям. Из сообщений Диона Кассия следует, что Траян направил в Месопотамию на подавление восстания легатов Лусия и Максима. Против Селевкии были направлены легаты Эруций Клар и Юлий Александр. Наконец, какие-то части оставались с императором.

Военные действия шли с переменным успехом. Максим был разбит в сражении и погиб[582], но Лусий отвоевал Нисибию, после осады захватил и разрушил Эдессу, была сожжена и Селевкия.

Римляне использовали агентуру в парфянской элите: «Услышав, что произошла ссора между Санатруком… и его двоюродным братом Парфамаспатом, император Траян направил послание Парфамаспату и предложил ему взятку, обещая передать ему державу персов (здесь парфян.– Примеч. Л.Н.), если он станет его союзником. Парфемаспат принял деньги и пришел к Траяну ночью. Приняв его и его войска на свою сторону, сам божественный Траян выступил против Санатрука. Многие персы погибли, и он захватил Санатрука, царя царей персов, когда он бежал, и убил его»[583].

Драхма Хосроя I

После победы над Санатруком Траян, «прибыв в Ктесифон, собрал на обширной равнине всех римлян и всех парфян, которые были там в это время, поднялся на высокий помост и, превознеся в возвышенной речи свои свершения, поставил царем над парфянами Парфамаспата, возложил на его голову диадему»[584].

Очень выразительно обоснование этого решения, которое приводит Иоанн Малала со ссылкой на Арриана: «Траян написал в сенат в Рим: „Эта страна настолько неизмеримо обширна и отделена от Рима таким неисчислимым расстоянием, что мы не можем управлять ею, но давайте предоставим им царя при условии римской власти“». Сенат написал ему из Рима, чтобы он сделал все, что он хотел, лишь бы считался с интересами Римской империи. Конечно, это кардинальная смена ситуации: трудно представить себе, что Александр Македонский пишет такое письмо матери Олимпиаде, чтобы объяснить свой отказ от продолжения похода. Трудно представить, что для него «обширность» и «отдаленность» – основание для отказа от контроля за территорией. Великий македонец три года провел в Бактрии и Согдиане, которые намного дальше и обширнее Вавилонии. Очевидно, что Александр Македонский и Траян мыслили совершенно по-разному.

Вместе с тем дело Санатрука продолжил его сын Вологез, «выстроил [свои войска] против Севера[585] и, прежде чем вступить в битву с [римлянами], попросил о перемирии и получил его, [Траян] отправил к нему послов и в обмен на мир даровал ему часть Армении». Таким образом Армения вернулась под контроль Аршакидов (союзников Траяна).

Назначив проримского правителя в Ктесифон, римский император сам двинулся на север, вероятно, прикрывая правый фланг рекой Тигр. Возможно, он хотел принять личное участие в подавлении мятежей, возможно, планировал вывести войска в Сирию для перегруппировки. Так или иначе, началась знаменитая первая осада Хатры, которая закончилась неудачей.

По сообщению Диона Кассия, город «не отличается ни величиной, ни богатством; окружающая его местность представляет собой в основном пустыню и не имеет ни воды (кроме как в очень небольшом количестве и скверного вкуса), ни леса, ни корма для скота. <…> Но само это месторасположение, делая невозможным ведение осады крупными силами, защищает [город], как и тот солнечный бог, которому он посвящен» (выделено мной.– Примеч. Л.Н.).

В начале осады римлянам удалось разрушить часть его стен. Император бросил в прорыв конницу и сам участвовал в атаке (напомню: ему шел 64-й год). На римских всадников обрушился ливень стрел защитников города. Хотя императорского эскорта не было (Траян не хотел, чтобы его узнали), но, по словам Диона Кассия, осажденные «по благородной седине и величавому облику»[586] догадались, что это может быть император. Лучники Хатры обстреляли императора, убили одного из сопровождавших его всадников, Траян повернул назад, римляне отброшены к лагерю.

По словам римского историка, казалось, что Хатру защищает бог Солнца: «Всякий раз, как римляне предпринимали атаки, на них обрушивались бури с молниями и градом, гремел гром, появлялись радуги и зарницы; а когда бы они ни пытались поесть, на их пищу и напитки слетались мухи, причиняя всяческие неудобства»[587].

Не добившись ничего, победитель Дакии и «император парфянский» отступил в Сирию. Считается, что он серьезно заболел именно во время осады Хатры. Император планировал реванш и готовился снова выступить походом в Месопотамию, судьба его была уже решена.

Сам Траян подозревал, что болезнь его вызвана подмешанным [ему] ядом, (Александра ведь тоже отравили), но, возможно, это инфекционное заболевание и ранение. Траян умер неожиданно, новым императорм стал наместник Сирии Адриан.

Дион Кассий делает неутешительный вывод: «Таким образом оказалось, что римляне, покорив Армению и большую часть Месопотамии, а также парфян, впустую прилагали усилия и превозмогали опасности, ибо даже парфяне отвергли Парфамаспата и вновь вернулись к прежнему образу правления»[588].

Траян собрал огромную армию, раза в два превосходящую македонскую, не выиграл ни одного генерального сражения, сопоставимого с Иссами или Гавгамелами, и… не смог ничего сохранить…

Идея повторить поход Александра Македонского провалилась, граница по Евфрату осталась неизменной.

Император Адриан, чтобы укрепить мир на восточных границах, вернул Хосрою семью, попавшую в плен, и обещал вернуть золотой трон. Именно при Адриане в 132 году вспыхнуло новое восстание в Иудее. Поводом стала решение императора построить на развалинах Иерусалима город, который назвал Элия Капитолина, а на месте храма Бога храм Юпитеру. В начале войны в Иудее был только Х легион, восставшие развернули партизанскую войну. «Они не отваживались вступать с римлянами в открытое сражение, но занимали выгодные пункты на местности и снабжали их подземными ходами и стенами, с тем чтобы, в том случае, если [противник] станет их одолевать, иметь убежища и скрытно сноситься друг с другом под землей, и на определенном расстоянии проделывали в этих подземных ходах лазы наружу»[589]. Вождем иудеев стал Бар-Кохба – Сын Звезды, который внушил рабам, будто он – спустившийся с неба, дабы чудом даровать им, замученным, свет. Евсевий сообщает, что восставшие преследовали христиан в Иудее за отказ присоедтиниться к борьбе против Рима.

Имперская армия несла большие потери, о чем Дион Кассий прямо сообщает: «Впрочем, на этой войне немало погибло и римлян. Поэтому Адриан в письме сенату не использовал обычного для императоров приветствия, [которое звучит так: ] „Если вы и ваши дети здоровы, хорошо; я и войско здоровы“». Считается, что в Иудее был полностью потерян XXII Дейотаров легион, переброшенный из Египта для подавления восстания.

Адриан перебросил в Иудею огромные силы, которыми командовал Секст Юлий Север, но даже при таких условиях римский полководец «ни в одном месте не рискнул в открытую напасть на противников, видя их многочисленность и отчаянную решимость, но, рассекая их на отдельные части благодаря численности своих солдат <…>, он смог <…> истощить силы врагов».

У Бар-Кохбы были десятки малых и больших крепостей (Дион Кассий сообщает про пятьдест), не считая сотен сел, где восставшие могли получить поддержку. Римялянам приходилось блокировать каждый такой пункт, лишать воды и продовольствия и уничтожать все население. Иудея была превращена в пустыню. Дольше всех держалась крепость Бетары около Иерусалима, в которой держал оборону сам Бар-Кохба.

В талмудической традиции III–VI вв. вождь восставших именуется Бар (или Бен) – Козба, что означает «сын лжи» или «лжец». Израильские ученые в 1960 году обнаружили в пещере Нахал Хебер недалеко от Мертвого моря 15 писем, отправленных Бар-Кохбой своим последователям Ионафану и Масабале. Последнее из них датируется ноябрем 135 года, прямо перед падением Бетар.

В письмах и документах, найденных в пещерах Иудейской пустыни, на монетах вождь восставших именует себя «Симон, князь Израиля», но нигде не указывает на свое мессианство. В этих свидетельствах он предстает как глубоко религиозный человек, следящий за строгим исполнением всех праздничных обрядов и ритуалов даже в период военных действий и называющий своих приверженцев братьями. В то же самое время он выступает в образе энергичного и жесткого командующего, озабоченного мобилизацией всех людских и материальных ресурсов на борьбу с Римом и угрожающего подчиненным ему военачальникам и управляющим суровыми карами за неповиновение. В условиях широко распространенных в Палестине мессианских ожиданий Бар-Кохба, помимо своей воли, стал восприниматься отдельными приверженцами как Мессия, а противниками – как лжемессия.

Римский историк сообщает, что волнения были не только в Иудее: «Иудеи волновались повсюду, собирались вместе… выказывали великую враждебность римлянам; и многие другие иноземные народы из своекорыстных побуждений присоединялись к ним, и, можно сказать, весь мир в связи с этими событиями пришел в движение»[590] (выделено мной.– Примеч. Л.Н.).

Но парфяне не стали использовать этот момент для атаки на Империю.

Мы очень мало знаем о царе Парфии Вологезе IV, при котором началась эта война[591]. Кажется, что конфликт нарастал еще при его предшественнике Митридате, и поводом мог быть отказ Антонина Пия вернуть золотой трон («парфянскому царю, требовавшему возвращения царского трона, захваченного Траяном, он решительно отказал»[592]). Вероятно, что парфяне считали, что они могут рассчитывать на уступчивость Империи, так как не стали использовать восстание Бар-Кохбы в своих целях.

Ключевым вопросом был, конечно, не золотой трон, а судьба Армении. Как уже говорилось, сразу после отступления легионов Траяна эта страна снова оказалась под властью Аршакидов. Считается, что там правил Вологез (вероятно, назначенный Траяном), но около 140 г. римляне его изгнали.

Парфянский царь готовился к войне с Римом, но началась она только после смерти императора Антонина Пия, которому наследовали Марк Аврелий и Луций Вер. В 161 году «Вологез начал войну [с того, что] окружил со всех сторон целый римский легион, размещенный под командованием Севериана в Элегейе (Эрзерум см. выше)…и, расстреляв из луков, уничтожил его полностью вместе с военачальниками»[593]. Историки предполагают, что это был IX Испанский, которым командовал наместник Каппадокии Марк Седаций Севериан.

Одержав победу в Армении, парфяне «крупными силами грозно наступали на города Сирии». На востоке (после подавления восстания Бар-Кохбы) находилось 8–9 легионов[594]. Римская армия, которой командовал наместник Сирии, потерпела поражение и обратилась в бегство[595].

Одна из причин поражения заключалась в низких боевые качества восточных легионов, которые не вступали в бой практически тридцать лет. Об этом «сохранилось письмо божественного Марка (императора Марка Аврелия.– Примеч. Л.Н.) к своему префекту: „Я поручил Авидию Кассию сирийские легионы, утопающие в роскоши и усвоившие нравы Дафны. Цезоний Вектилиан, как он сам написал мне, убедился в том, что все легионеры моются в теплых ваннах“».

Драхма Вологеза IV

Стало понятно, что нужны подкрепления, с Рейна и Дуная сняли 8–9 легионов[596]. В 162 году император Луций Вер прибыл в Антиохию[597] и разместил ставку в городе, где занимался приведением в порядок сил и сбором необходимых для войны средств. Сам Вер, прибыв в Сирию, стал проводить жизнь в наслаждениях в Антиохии и Дафне, увлекаясь гладиаторскими боями и охотами. Подготовку войск вели легаты во главе с Кассием[598], который применил «староримские» меры для наведения порядка: «Он подвергал наказанию розгами на площади или казнил посреди лагеря, отрубая голову тем, кто этого заслуживал, а многим отсекал руки. Во время походов он запрещал воину иметь при себе что-нибудь, кроме сала, солдатских сухарей и винного уксуса, а если находил что-либо другое, то подвергал роскошествовавшего тяжкому наказанию»[599].

Через каждые семь дней он осматривал вооружение и снаряжение солдат и удалил из лагеря все, что способствует изнеженности. Регулярно проводилось обучение – «через каждые семь дней происходили военные упражнения всех воинов: они пускали стрелы и производили упражнения с оружием».

Наступление римлян началось в 164 году. Можно предположить, что оно шло сразу в нескольких направлениях: в Армении наступали войска Стация Приска, взяли Артаксаты[600]. Главные силы наступали в Месопотамии под командованием Марция Вера и Авидия Кассия[601]. Сохранилось выразительное описание переправы: «Корабли, с помощью которых через реку возводится переправа, имеют плоское дно; их ставят на якорь немного выше по течению от того места, где должен быть мост. Затем, по условному знаку, сначала пускают вниз по течению один корабль, ближайший к занятому ими берегу. Когда же он подплывет к месту расположения [будущего] моста, они бросают в воду корзину, наполненную камнями и привязанную канатом, наподобие якоря, и корабль, удерживаемый таким образом, останавливается близ берега, и с помощью досок и мостков, которые в большом количестве везут на корабле, они тотчас же делают настил непосредственно в месте высадки. Потом они спускают следующий корабль на небольшое расстояние от первого, вслед за ним еще один и так далее, до тех пор пока они не доведут мост до противоположного берега. Корабль, ближайший к вражескому берегу, снабжен башнями с бойницами, лучниками и катапультами. Так как на [воинов], занятых постройкой моста в большом количестве обрушивались метательные снаряды, Кассий приказал пустить в дело катапульты и начать обстрел. И, после того как варвары, стоявшие в первых рядах, были поражены, остальные отступили»[602].

Карта похода Септимия Севера

Детали боевых действий на левом берегу Евфрата неизвестны, Лукиан сообщает о большом сражении в окрестностях Дура Европос: «Ужасная резня, конные сражения и вынужденное перемирие»[603].

Мы не знаем детали этого сражения, хотя его ход можно реконструировать по тому, как развивалось сражение с Крассом в 53 г. до н.э. и сражение при Нисибисе в 217 г. Можно предположить, что парфяне пыталсь окружить легионы, пыталсь ослабить противника, осыпая стрелами, а потом пытались прорвать строй. Вероятно, это закончилось ничем («Кассий стойко выдержал удар»), после чего было заключено перемирие. «Союзные войска» Вологеза отправились домой, и Кассий воспользовался этим, нарушил перемирие и нанес удар по парфянам.

Римляне перешли в наступление и быстро продвинудись к Селевкии и Ктесифону; Селевкию он обрек пожару, а царский дворец Вологеза в Ктесифоне разрушил до основания.

Причины разорения Селевкии неясны, потому что традиционно город симпатизировал римлянам, поэтому среди римских историков было распространено мнение, что это произошло не по вине Луция Вера, а по вине Кассия, вероломно захватившего Селевкию, которая приняла наших воинов, как своих друзей. Однако римлян оправдывает Квадрат: в «Истории Парфянской войны» он обвиняет жителей Селевкии, которые первыми нарушили клятву верности.

Так или иначе, но «Судьба покарала Римскую империю за вероломство»: во время разрушения Селевкии «войсками императора Вера… взята была со своего места статуя Комейского Аполлона и доставлена в Рим, где жрецы поместили ее в храме Аполлона Палатинского. Рассказывают, что, когда после похищения этой статуи солдаты подожгли город и обыскивали храм, они наткнулись на узкую щель. Ожидая найти какие-нибудь драгоценности, они расширили ее[604]. Тут из одного закрытого тайника халдейских таинств выскочила на свет первичная чума. Заключая в себе зародыши неисцелимых болезней, она во времена того самого Вера и Марка Антонина прошлась от самых границ Персии до Рейна и Галлии, осквернив всю землю заразой и покрыв ее трупами»[605].

Это была знаменитая «Антонинова чума», которая нанесла огромный удар по Риму. Отступая в 166 г. из Вавилонии, армия потеряла много людей из-за голода и болезней. Эпидемия быстро распространилась по всей Империи. «Было что-то роковое в том, что во все провинции, через которые он (Луций Вер.– Примеч. Л.Н.) возвращался, и в самый Рим он, казалось, приносил с собой заразу».

Римский император Луций Вер. Античный бюст

После ухода римлян, вероятно, началось быстрое наступление парфян по всей территории, подвергшейся вражескому нападению. Положение Империи было осложнено тем, что на западе Империи началась тяжелая маркоманская война. Пользуясь тем, что легионы были переброшены на восток, и граница на Дунае была ослаблена, германские племена прорвались к Северной Италии.

По мнению Надирова, граница прошла по линии Сингара – Хабур – Дура-Европос[606]. В Армении после долгой борьбы к власти пришел римский ставленник Сохем-Тигран. В 166 году Эдесса была занята парфянами и вместо царя Ману VIII на престоле оказался сторонник Аршакидов Ваэль. Затем римляне решили восстановить контроль над Осроеной, столица княжества была захвачена, и на ее престоле восстановлен ставленник Империи[607]. Позже под контроль Империи перешел Нисибис, как это следует из событий 197г.[608]

В принципе в Риме считали, что война закончилась успешно: «Полководцы – Стаций Приск, Авидий Кассий и Марций Вер – в течение четырех лет закончили Парфянскую войну, дошли до Вавилона, Мидии и завоевали Армению. Вер приобрел прозвание Армянского, Парфянского и Мидийского, и оно же было присвоено Марку Аврелию, находившемуся в это время в Риме»[609]. Правда, практических результатов было немного, хотя Империи удалось закрепиться в Месопотамии.

В 175 г. Авидий Кассий провозгласил себя императором[610], и Вологез, учитывая перспективу развития гражданской войны среди римлян, видимо, угрожал им возобновлением борьбы, но все закончилось миром[611].

Марк Аврелий умер во время чумы, и эта смерть ознаменовала окончание правления последнего из «пяти хороших императоров», и его сын Коммод заслужил дурную репутацию. Коммод объявил себя воплощением Геркулеса, сыном Юпитера-Зевса, часто являлся на публичные церемонии одетым в львиную шкуру и с палицей в руках. В начале 192 г. в ходе восстановительных работ в Риме после пожаров Коммод провозгласил себя новым Ромулом и объявил о ритуальном «реосновании» Рима, который теперь следовало переименовать в Колонию Коммода. Одновременно Карфаген приказано было переименовать в «Коммодову Александрию». Кажется, что Аршакидам («варварам-скифам», «потомкам Артаксеркса») не хватало образования, для того чтобы так себя вести.

После заговора и убийства Коммода вспыхнула гражданская война, власть в Риме захватил Септимий Север[612] и начал борьбу против своего противника на востоке, Песценния Нигера, который получил совершенно неожиданное для себя известие, что Север захватил Рим, что сенат провозгласил Севера императором и тот ведет на восток иллирийские легионы. «К царям парфян, армян и атренов Нигер отправил послов, прося их быть ему союзниками. Армянский царь[613] ответил, что он не будет союзником ни того, ни другого – с него будет довольно охранять свое, так как Север уже приближается. Атрены же по приказанию тамошнего царя Барсемия вступили в союз и прислали ему лучников»[614], которые приняли участия в боях с Септимием Севером в Киликии. Парфянский царь приказал своим сатрапам собирать силы.

Луций Септимий Север. Античный бюст

Вероятно, одновременно войска Осроены и Адиабены осадили Нисибию. Победа Севера изменила положение, и после смерти Нигера восточные цари отправили послов с дарами и «уверяли, что возвратят пленных и оставшуюся добычу. Впрочем, они не желали ни покидать захваченные крепости, ни принимать гарнизоны, но, напротив, требовали вывести из их страны остававшиеся [римские части]. Именно по этой причине и началась война»[615].

Поход к Нисибину. 195 год

Римские историки почти единодушно утверждают, что в походе против «осроенов, адиабенов и арабов» Севером руководила жажды славы[616]. Стремясь снискать славу победителя не только в междоусобной войне против римских войск (в честь этого события он даже боялся праздновать триумф), но воздвигнуть трофеи и в войне с варварами, Север предпринял поход на Восток, выставив предлогом дружбу Барсения, царя атренов, с Нигером. Причиной конфликта стала осада Нисибина местными царями (Хатры, Адиабены и возможно, Эдессы). Возможно также, в осаде участвовали и какие-то собственно парфянские отряды[617]. Основным противником был царь Хатры.

Особенность этой войны в том, что римляне двинулись по «маршруту Красса» – через Евфрат. Иными словами, они не стали обходить через Армению западную часть Месопотамии с севера. Причина, видимо, в том, что царь Армении перешел на сторону Рима, «послал… деньги, дары и заложников, умоляя о мире и обещая дружеский союз и преданность[618].

Так как в Армении все вышло согласно намерению Севера, он сразу же двинулся против атренов, к нему перебежал осроенский царь Авгар, представив в обеспечение верности заложниками своих детей и дав ему в помощь множество лучников»[619]. Дион Кассий пишет, что Север «вторгся во вражеские земли, где местность вообще крайне бедна водой, а в то время из-за жары и вовсе пересохла, что грозило ему потерей очень большого числа воинов. Изнуренные походом и солнцем, они вдобавок сильно пострадали от песчаной бури, так что уже не могли ни идти, ни даже говорить, и твердили только одно: „Воды, воды!“ Когда же она появилась, то сначала из-за ее странного вкуса она показалась им совершенно негодной; тогда Север потребовал себе чашу и, наполнив ее водой, осушил на виду у всех. После этого и некоторые другие тоже выпили ее, и силы вновь вернулись к ним». Кажется, что читатели этого текста (а может, и участники событий) должны были вспомнить, как Александр Македонский в пустыне отказался пить воду без своих солдат.

Пробившись к Нисибии, Север направил в разных направлениях легатов Латерана, Кандида и Лета…[620] «Север, присвоил Нисибии статус колонии, вверил [управление] городом всаднику; он заявлял, что присоединил [к империи] обширную территорию[621] и сделал ее оплотом Сирии. Однако на деле это завоевание стало для нас источником постоянных войн и больших расходов, ибо прибыль оно приносит совсем ничтожную, а суммы поглощает огромные; и теперь, когда мы достигли народов, которые ближе к мидянам и парфянам, [нежели к нам], мы, можно сказать, непрерывно сражаемся с ними»[622].

Поход в Ктесифон. 197 год

Император вернулся в Сирию, чтобы подготовиться и начать войну с парфянами. Были сформированы три новых легиона, которые получили название Парфянских. Мы знаем, что у кампании были два театра военных действий: вокруг Хатры и вокруг Селевкии – Ктесифона. Но так ли планировалось Севером?

В источниках цель кампании не вполне ясна. У нас есть два развернутых рассказа об этом походе, один принадлежит Диону Кассию, а второй – Геродиану. Важно понимать, что оба были современниками событий, хотя, очевидно, были информированы по-разному. Геродиану было во время войны 197 г. примерно 17 лет, а Диону Кассию – скорее всего, около 30, при Северах он занимал довольно высокое общественное положение. Его работа намного серьезнее, чем публицистический рассказ Геродиана.

По мнению Диона Кассия, создается впечатление, что главной целью Севера был бросок на Ктесифон и в целом поход носил грабительский характер, император хотел заручиться поддержкой войск, которые рассчитывали на добычу[623].

Версия Геродиана иная – он считает, что основной целью похода Севера была Хатра, а нападение на Ктесифон было случайностью: «Войско Севера, двигаясь на многих кораблях, не пристало, как предполагалось, к римским берегам, но, отнесенное течением реки на большое расстояние, приплыло к парфянскому берегу[624], который находился в нескольких днях пути от дороги на Ктесифон».

Иначе авторы описывают и последовательность событий: по мнению Диона Кассия, было две осады Хатры, и обе произошли после захвата Ктесифона. Геродиан считает, что неудачная осада Хатры предшествовала грабежу парфянской столицы (см. ниже). В целом версия Диона Кассия кажется более убедительной[625].

Чтобы правильно соединить разные логики повествования, надо помнить, что римский император собрал огромную армию и мог ОДНОВРЕМЕННО решать разные задачи. Более того, впервые за два столетия Империя опиралась на союзную Армению, и не было необходимости отвлекать несколько легионов на контроль за этой страной.

Война началась с того, что парфяне (или атрены?) захватили Месопотамию, выступив в поход с огромными силами, и чуть было не взяли Нисибию. Этот город они тоже заняли бы, если бы его не спас Лет, который выдержал там осаду[626].

Дальше совершенно неожиданно мы узнаем, что парфяне не стали дожидаться Севера и отправились восвояси (а «предводителем у них был Вологез, брат которого сопровождал Севера»[627]), что император, построив суда на Евфрате, стал продвигаться вдоль реки по суше и по воде.

Элий Спартиан уточняет даты. По его словам, «уже на исходе лета Север вторгся в Парфию и, заставив царя отступить, дошел до Ктесифона и взял его, почти уже зимой: в этих местностях лучше вести войну зимой, так как воины питаются корнями растений и причиняют себе этим разные болезни и недомогания. Поэтому, хотя он и не мог идти дальше, так как парфяне оказывали сопротивление, а воины вследствие непривычной пищи страдали поносом, он все же проявил настойчивость, взял город, обратил в бегство царя, перебил множество врагов и удостоился прозвания „Парфянского“»[628].

Успех Севера, вероятно, можно объяснить внезапностью: «Благодаря тому что построенные корабли были чрезвычайно быстроходными и хорошо снаряженными (а лес вдоль Евфрата и окрестная местность предоставили Северу запас древесины в полном изобилии), он быстро взял Селевкию и Вавилон, оставленные противником». Геродиан даже говорит о случайности, которая помогла римлянам.

Драхма Вологеза V

Здесь был дворец парфянского царя, в котором он мирно жил, считая, что битвы Севера с атренами его нисколько не касаются; поэтому он сохранял спокойствие и не ожидал ничего ужасного. Между тем войско Севера, которое против воли было прибито течением к этим берегам, высадившись, опустошало страну, угоняя для своего пропитания встречающиеся ему стада и сжигая попадающиеся на пути деревни[629]. Понемногу двигаясь вперед, они оказались у Ктесифона, где находился великий царь Артабан[630]. Римляне, напав на не ожидавших этого варваров, убивали всех без разбора, город разграбили, а детей и женщин взяли в плен[631]. Так как царь с немногими всадниками бежал, римляне завладевают его казной и, захватив все драгоценности и сокровища, возвращаются.

Возвращение римской армии шло по берегу Тигра («другим путем»), поскольку древесина и фураж для скота, обнаруженные на прежней дороге, были израсходованы полностью. Римские воины – одни шли пешком вверх по течению Тигра, а другие плыли на судах.

Здесь Севера ждало внезапное поражение у Хатры. Два слова – про историю этого города, о котором мы помним со времен неудачи Траяна. Город был создан арабскими племенами, которые пришли в Месопотамию, вероятно, из Йемена в I в. до н.э. В тот период шла активная арабизация арамейского Ирака и возник целый ряд арабских княжеств, наиболее известным из них является знаменитая Пальмира. Когда точно возникла именно Хатра, мы пока не знаем: есть версия, что это изначально была парфянская крепость, есть версия, что арабское (или ассирийское) поселение[632]. В любом случае город создавался (или очень быстро стал) религиозным центром, посвященным солнечному богу Шамашу.

Контур городских стен представлял собой неправильный многоугольник, практически близкий к кругу или скорее овалу. В стенах прорезаны четверо ворот примерно по сторонам света. Главная стена укреплена башнями. Вдоль стен тянулся ров. Периметр стен достигал 6км, а заключенная внутри городская территория – 320га. Посреди города прямоугольная каменная ограда окружала дворцово-храмовый комплекс. Уличная сеть в основном намечена прямыми линиями и прямоугольными пересечениями, и лишь кое-где улицы образуют закругленный поворот. Улицы редко шире 6м, они во многих местах упираются в городские укрепления, соединяя их с центром… Перед восточной оградой дворца, как предполагают, находилась большая площадь общенародных собраний. В городе были амфитеатр и ипподром. На перекрестках, а местами и на протяжении улиц, были небольшие площади, обычно прямоугольной формы, с отдельными каменными постройками на них. В городской черте были частные и общественные колодцы с пресной водой… Кроме того, были пруды, собиравшие дождевую воду. В городских кварталах располагались жилища горожан и дворцы вельмож. Группами и поодиночке рассеяны каменные усыпальницы[633]. Население города Надиров оценивает в 20–30тыс. человек[634].

Как уже говорилось выше, римские историки не дают единой логики событий. Геродиан считает, что осада Хатры была до похода на Ктесифон. Дион Кассий сообщает о двух неудачных (!) для римлян осадах во время похода Септимия Севера и уже после похода на Ктесифон. В целом, тем не менее, общее описание смысла событий не отличается – внезапная неудача римлян.

Легионеры, разорив много деревень и городов и опустошив страну, пришли в область атренов, расположились лагерем и осадили Атры[635]. Но император ничего не добился; напротив, его осадные машины были сожжены, погибло множество воинов, и очень многие были ранены.

По сообщению Геродиана[636], город находился на вершине очень высокой горы, окружен мощной и крепкой стеной и был силен своими многочисленными лучниками. Про лучников мы читали и в рассказе об осаде Траяна, а вот «мощная и крепкая стена» – это новая информация, по сравнению с событиями начала II в. На самом деле, как уже говорилось, город защищали две стены: внешняя и внутренняя высотой 7–8 метров. Все это, конечно, нельзя считать неразрешимой задачей для римских инженеров, тем более что до второй стены римляне и не дошли.

В отличие от событий 117 года, Север широко применял осадные машины, которые были придвинуты к стенам, «были использованы все виды осады»[637]. Однако защитники сожгли машины, кроме того, они, наполняя глиняные сосуды крылатыми мелкими ядовитыми тварями, бросали их на осаждающих. Попадая на лицо или на какую-либо другую обнаженную часть тела, эти существа, незаметно впиваясь, наносили опасные раны. Многие воины были не в состоянии переносить душного воздуха и палящего солнца и умирали от болезней, так что большая часть войска погибла по этой причине, а не от руки врагов. От всего перечисленного войско теряло мужество; осада ничуть не продвигалась вперед, и римляне больше терпели вреда, чем наносили его[638].

Вторая попытка (напомню, она есть только у Диона Кассия) Севера была более продумана. Император выступил в поход на Атру, взяв с собой большой запас продовольствия и держа наготове множество осадных машин. Его приводила в негодование мысль о том, что этот город, расположенный посреди уже покоренных областей, один еще оказывает сопротивление.

Однако и эта попытка, которая длилась двадцать дней, закончилась ничем. Однако он зря потратил огромные деньги и потерял все машины, а также множество воинов.

Римляне несли большие потери, во-первых, от действия защитников города («атрены вели стрельбу на очень дальнее расстояние, поскольку некоторые снаряды они запускали с помощью машин, так что попадали даже в телохранителей Севера, причем одним выстрелом они метали сразу по два снаряда, и в стрельбе участвовали одновременно множество рук и множество метательных приспособлений»), а, во-вторых, арабская конница уничтожала фуражные команды римлян.

Серьезные потери Север понес во время попытки штурма; защитники Хатры стали метать на них… нефть… и сожгли дотла осадные машины и всех воинов, на которых попало это вещество.

В момент решающего штурма произошло неожиданное событие. Римлянам удалось обрушить участок стены, император наблюдал за боевыми действиями с высокого помоста. «Когда внешняя стена обрушилась в одном месте и все воины устремились вперед, чтобы силой проложить себе дорогу через оставшиеся укрепления, император отдал неожиданный приказ подать сигнал к отступлению».

Историк считает, что Севера подвела банальная жадность: Хатра славилась обилием ценностей, особенно приношений богу Солнца, и Север ожидал, что арабы добровольно пойдут на соглашение, чтобы не быть захваченными силой и обращенными в рабство. Однако случилось иначе – защитники успели за ночь восстановить стены, и легионеры отказались идти на штурм. Бунт подняли т. н. европейцы – бойцы легионов, которые пришли с Севером с запада. «Сирийцы» (солдаты восточных легионов), «вынужденные идти на приступ вместо них, погибли страшной смертью».

Дион Кассий подчеркивает, что божество спасло город, вначале заставив Севера отозвать воинов, которые уже могли ворваться внутрь, а затем побудив воинов помешать Северу, когда тот вновь захотел взять Атру.

Историк сообщает выразительный эпизод: «В ответ на обещание одного из своих приближенных захватить город, если император даст ему всего пятьсот пятьдесят воинов – уроженцев Европы, при этом не подвергая опасности остальную часть войска, Север произнес во всеуслышание: „А откуда мне взять столько воинов?“ Он имел в виду, что воины ему не повинуются»[639]. Армия выдохлась…

Кажется, что император видел в своей неудаче мистический смысл. По крайней мере Дион Кассий сообщает, что Север вернулся в Палестину, где принес жертвы духу Помпея, а далее по Нилу поплыл в Верхний Египет, осмотрев всю страну… Он тщательно изучал все, даже то, что держалось в тайне, поскольку был таким человеком, который не оставит без внимания ни одной вещи – ни человеческой, ни божественной.

Потому-то он и забрал все книги, содержащие какие-то тайные знания, по крайней мере те, которые смог найти, почти изо всех святилищ страны, чтобы никто больше не мог прочитать, что в них написано. Он также запер усыпальницу Александра, чтобы никто больше не мог видеть его тело.

В самом деле: зачем римлянам видеть тело Александра Великого, если боги не дают им возможности взять даже Хатру? Странным образом этот небольшой арабский город стал непокоренной твердыней для двух Римско-парфянских войн.

Попытаемся сравнить военные действия I в. до н.э., которые Рим вел против Парфии, которой управляли старшие Аршакиды, и военные действия первых веков нашей эры, которые велись против младших Аршакидов. Как уже говорилось, современные историки склонны утверждать, что в I–II вв. н.э. нарастал процесс конфедерализации Парфянского царства, и это стало основной причиной военных успехов Римской империи. Выше указывал на свои сомнения в этой гипотезе.

В походе Красса участвовали семь легионов, четыре тысячи конницы и четыре тысячи легкой пехоты. В походе Антония участвовали шестнадцать легионов (и вспомогательные войска).

При Августе в Империи было 28 легионов, из которых на восточной границе было всего четыре: III Галльский легион, VI Железный, X Охраняющий пролив, XII Молниеносный. Для сравнения: на Рейне стояли 8 легионов, а на Дунае – 7 легионов. Это резкое уменьшение численности римской армии на восточной границе лучше всего иллюстрирует основные приоритеты внешней политики Империи в первой половине I в. н.э.: «мир на Востоке» и «наступление на Рейне». Как мы знаем, наступление на Рейне закончилось катастрофой: германцы уничтожили три легиона в сражении в Тевтобургском лесу.

В конце правления Нерона (в результате «войны Корбулона») число легионов на востоке выросло до шести: были переброшены IV Скифский и XV Аполлонов легионы.

После Иудейской войны на востоке были размещены восемь легионов. К шести легионам добавились III Киренаикский и XXII Дейотаров.

В походе Траяна, вероятно, участвовали соединения 14 легионов[640]. К семи[641] добавили I Вспомогательный, II Неустрашимый Траянов, VII Клавдиев, XI Клавдиев, XXX Победоносный Ульпиев. После войны эти легионы вернулись к местам постоянной дислокации.

XXII легион, вероятно, был уничтожен восставшими Бар-Кохбы. II Неустрашимый Траянов разместили в Египте.

В походе Луция Вера приняли участие соединения 16–17 легионов. Восемь легионов[642] были на границе: VI Железный и Х Охраняющий пролив в Иудее, III Киренаикский в Бостре («Аравия»), III Гальский в Сирии, IV Скифский на Евфрате, XVI Стойкий Флавиев на Евфрате, XII Молниеносный в Каппадокии, XV Аполлонов в Малой Армении. Еще восемь (если не девять) легионов Марк Аврелий и Луций Вер перебросили с запада: I легион Минервы с Рейна, I Вспомогательный, II Вспомогательный с Дуная, III Августов из Нумидии, V Македонский с Дуная, Х Парный с Дуная[643], II Траянов из Египта, IV Счастливый Флавиев с Дуная, VII Клавдиев.

После окончания войны к 170 г. на восточной границе оставались восемь легионов[644]. Спустя четверть века, отправляясь в поход против Хатры и Парфии, Септимий Север взял с собой I Minervia (с Рейна), I Adiutrix (с Дуная), II Aditrix (с Дуная), VII Claudia (с Дуная). Вероятно, в первом походе участвовал III Италийский легион, наконец, были дополнительно сформированы три Парфянских (I, II, III Parthica). Таким образом, потенциально в его распоряжении были 16 легионов, но возможно, что не все восточные легионы участвовали в походе. Император мог не очень доверять некоторым восточным легионам, которые раньше поддержали Нигера. С другой стороны, Септимий Север мирно решил вопросы в Армении, поэтому ему не надо было отвлекать несколько легионов на установление контроля над этой страной.

После окончания войны два из трех Парфянских легионов (I и III) остались на востоке. Таким образом, группировка на границе выросла до 10 легионов.

В целом мы видим несколько важных процессов:

– Армения действительно – ключ к Месопотамии. Если ее взять под контроль, то наступление римлян развивается успешно;

– количество легионов на восточной границе растет с четырех – шести в I в. н.э. до десяти в конце II в. Причин, очевидно, несколько – риск восстаний в Иудее приводит к тому, что в провинции размещают не один легион, а два;

– для наступления в Армении и Месопотамии надо перебрасывать с Дуная и Рейна 5–8 легионов. Только в этих условиях, обеспечив огромный численный перевес, Империя может успешно наступать, постепенно в течение 80 лет берет под контроль Месопотамию и натыкается на упорную оброну Хатры;

– трижды римская армия прорывается к Ктесифону, однако даже успешное наступление не дает долгосрочных результатов.

Стоит также обратить внимание на интересный факт: наступление Вологеза в 161 г. сначала развивается успешно, и в Риме складывается впечатление, что восемь легионов на границе не могут остановить парфян, если Аршакиды перейдут в наступление.

В целом это не позволяет согласиться с теми исследователями, которые считают, что причины успеха римлян во II веке заключаются в том, что «Парфия распадалась». Реальная причина успеха римской армии – не столько «конфедерализация» Парфии и «постоянные смуты». Как уже говорилось, внутренние конфликты в Парфии были, но их было не так много (не больше, чем в Риме). Точнее, мы не знаем об этих «постоянных смутах»

Основная причина другая: после завоевания Дакии в начале II в. Рим перенес основную тяжесть удара на Восток, где сосредотачивал для наступления двенадцать – шестнадцать легионов (не считая вспомогательных войск).

С военной точки зрения парфянская конница не имела возможности остановить такую армию в открытом столкновении. В этой ситуации единственный вариант, который оставался у Аршакидов, – это «скифская тактика»: ложное отступление, борьба на коммуникациях, изматывание противника. Собственно, это и дало результат: римляне не прошли дальше Хатры.

Римляне с трофеями из Иерусалима. Рельеф с арки Тита

Спустя столетия Карл Клаузевиц выведет знаменитую формулу: «Положение наступающего, находящегося в конце намеченного себе пути, часто бывает таково, что даже выигранное сражение может побудить его к отступлению, ибо у него нет уже ни необходимого напора, чтобы завершить и использовать победу, ни возможности восполнить понесенные потери»[645]. Причины этого в том, что:

– во-первых, осада и штурм крепостей, необходимость всюду оставлять гарнизоны уменьшают численность наступающих;

– во-вторых, отступление противника заставляет растягивать коммуникации на критически опасное расстояение.

Клаузевиц увидел эту стратегию во время войны 1812 года, в которой он, как известно, сам участвовал на стороне России. Тогда часто рассуждали о «скифском плане войны», который реализовывала русская армия, но на самом деле это парфянский план (о чем между собой говорили и в армии Наполеона). «Русские действовали против нас, как когда-то парфяне против римлян Красса»,– обменивались мнением французы[646].

Именно так Хосрой смог остановить нападение Траяна, отбить, несмотря на огромный перевес у римлян, отбить, несмотря на внутренние смуты. Именно так Вологез V остановил наступление Севера. Поход Авидия Кассия закончился бы так же, если бы не внезапно начавшаяся эпидемия.

Если смотреть на четвертую, пятую и шестую Римско-парфянские войны «глазами Клаузевица», то становится понятна роль Хатры. Эта крепость действительно превращалась в ключевой узел обороны, контроль за которым ставил под угрозу растянутые коммуникации римской армии.

Римлянин (слева), ведущий в цепях пленного парфянина во фригийском колпаке. Триумфальная арка Септимия Севера

Конечно, это не скифская стратегия против персов Дария Великого и не тактика Сурена против Красса. Это скорее стратегия борьбы с Антонием, с Траяном, Септимием Севером. Образованные французы просто используют те литературные образы, которые вошли в классический канон: Плутарха они читали, а Диона Кассия – нет.

Тем не менее спустя почти 1600 лет, после того как Аршакиды потерял власть в Иране, их стратегия оказалась востребована. Наши соотечественники называли это «скифским планом»[647]: отступление перед превосходящими силами врага, тактика выжженной земли, работа на коммуникациях, растягивание сил противника – все это классическая история приписывает тактике скифов против Дария, но в данном случае термин «парфянская стратегия» точнее, потому что ложное отступление развивалось не в пустынных степях.

Конечно, возникает вопрос, насколько осознанно использовали парфянские полководцы эту стратегию, которую в XIX веке назвали скифской, хотя правильнее было бы – парфянской. Мы понимаем, что римляне не видели никакой СТРАТЕГИИ в том, как воевали парфяне, они видели только ТАКТИКУ ложного отступления и набор случайных решений в предложенных обстоятельствах. Е. Тарле утверждал, что у Барклая-де-Толли не было никакого «скифского плана», а просто он реагировал на реальное соотношение сил. Противопоставить мнению великого историка можно только, что правильная стратегия и должна опираться на реальное соотношение сил. Если у Римской империи двукратный численный перевес, флот и осадные машины, то это и определяет стратегию противостояния.

Начнем с исторического «прецедента». Плутарх рассказывает, что в середине персидского похода Александра Македонского[648] царь Дарий предложил мир македонским завоевателям. По условиям мира Александр получил бы все земли по эту сторону Евфрата (на запад от Евфрата.– Примеч. Л.Н.), одну из дочерей Дария в жены, а также дружбу и союз. «Когда Александр сообщил об этом предложении приближенным, Парменион (один из самых опытных и пожилых полководцев.– Примеч. Л.Н.) сказал: „Будь я Александром, я принял бы эти условия. – Клянусь Зевсом, я сделал бы так же,– воскликнул Александр,– будь я Парменионом!“»[649].

Хорошо известно, что последовало за этим: грандиозная победа македонцев у Гавгамел, триумф в Вавилоне, сожженный Персеполь, тяжелая трехлетняя война в Центральной Азии, неудача в борьбе со скифами, поход в Индию и загадочная смерть через восемь лет. Возможно, история пошла бы по другому пути, если бы двадцатипятилетний завоеватель «прислушался бы к совету старших товарищей».

Почему Александр решился на безумный по смелости шаг – наступление вглубь Азии[650]? «Мир не может управляться двумя солнцами и вместить два величайших царства при неприкосновенности земель»[651], – ответил он послам Дария. Македонский царь мыслил Восточное Средиземноморье, Междуречье Тигра и Евфрата, Иран частями единого мира.

Спустя почти 550 лет, казалось, история повторилась. В начале III века cын Септимия Севера, император Антонин, по прозвищу Каракалла «захотел получить прозвание Парфянского» и спровоцировал новую войну между Римом и Парфией. Вряд ли это было спонтанное решение, потому что подготовка к походу шла несколько лет. Зимой 213/214г., до того как покинуть Рим, Каракалла вызвал к себе и арестовал царей пограничных с Парфией Осроены и Армении. Эдессу к началу 214 г. он превратил в военную колонию, низложив правителя Осроены (столицей которой была Эдесса) Абгара VIII, и включил царство в состав соседней провинции; наложил на восточные провинции обязанность создать систему пунктов для остановок[652]; в Никомедии зимой 214/215 г. вел конкретные приготовления к парфянской кампании[653]; в середине 215 г. послал военный контингент в Армению под командованием Феокрита, видимо, с целью присоединить это царство, как и Осроену, но здесь римляне потерпели поражение[654]. Вообще, планируя изначально большой завоевательный поход на Восток, император стянул сюда очень крупные воинские силы: семь легионов, императорскую гвардию и вспомогательные отряды германцев[655].

С этой целью Каракалла убедил парфянского царя Артабана IV, что хочет стать его зятем и взять в жены дочь царя. Этот династический брак должен стать основой для единства двух великих держав: «Величайшие в целом мире, объединенные же благодаря такому браку, уже не разделенные, как прежде, они образуют единую непобедимую державу»[656].

Интересно, как описывались экономическая и военно-политическая основы для этого союза, «ведь у римлян непобедимая пехота, особенно сильная в близком бою, когда в дело идут копья, а парфяне славны своей конницей и меткой стрельбой из лука. Стоит им объединиться, как в их руках окажется все, что необходимо для успеха в войнах, и под одной диадемой они без труда станут владыками всего обитаемого мира. Благоуханные травы, растущие у парфян, их знаменитые ткани, с другой же стороны, римские изделия из металла и другие превосходные произведения ремесла – все это купцы не станут, как раньше, ввозить с трудом, в малом количестве и тайно; теперь, когда будет одна земля и одна власть, пользование всем этим станет общим и беспрепятственным для обеих сторон»[657]. Единство мира «Кира и Александра» было бы наконец восстановлено браком между «новым Александром» и «потомками Артаксеркса».

Первоначально план императора не вызвал доверия у парфян, но Антонин не жалел ни подарков, ни клятв, и ему удалось сломить подозрительность Аршакидов. Римский император с армией[658] был допущен с войсками на территорию Парфии, ему всюду устраивали торжественную встречу, «повсюду для него совершали жертвоприношения, украшали венками алтари, подносили благовония и курения». Вскоре и сам царь вышел навстречу римлянам со своими придворными («варваров было много, все они были в венках из цветов, растущих в тех землях, и в одежде, расшитой золотом и пестро разукрашенной; они ликовали, в лад подпрыгивая под звуки флейты и сиринги, под удары тимпанов, – они ведь любят этот своеобразный танец», воспользовавшись тем, что никто не ожидал нападения, Север приказал напась на парфян. Царь Артабан спасся в последний момент, но значительная часть знати была перебита.

Цезарь Марк Аврелий Север Антонин Пий Август Каракалла. Античный бюст

По сообщению Диона Кассия, «благодаря внезапности своего вторжения, Антонин опустошил значительную часть прилегающих к Мидии земель, разрушил многие крепости, взял Арбелу и, разрыв погребения парфянских царей, рассеял их прах, а все потому, что парфяне тогда не вступили с ним в сражение»[659]. В биографии Каракаллы[660] говорится, что император двигался через области вавилонян и кадусиев. Если это правда, то римляне совершили глубокий рейд по территории Парфии: на юго-восток, в Вавилонию, на север или северо-восток, через Мидию.

Каракалла гордился своей победой, сообщил римскому сенату и народу весть о том, что весь Восток покорен, император оставался в Месопотамии, рассчитывая, вероятно, что нужно закрепить успех. Именно здесь он был убит заговорщиками в апреле 217 года[661], новым императором стал один из заговорщиков Макрин, именно ему пришлось выдержать последнее контрнаступление Аршакидов.

Как можно понять, вероломство Каракаллы привело к консолидации сил Парфии. Артабан шел на римскую армию, «подняв весь Восток», считая, что у него есть убедительный повод для вражды, ведь римляне вызвали его на это, нарушив договор и «разбудив войну среди глубокого мира».

Римские авторы писали: сражение началось на рассвете, когда появилось огромное конное войско, включавшее как лучников, так и катафрактариев.

Сражение было очень кровопролитным и длилось три дня, на третий день имевшие значительное превосходство парфяне предприняли попытку окружить римлян. Тогда те перестали располагать свои фаланги в глубину, а растягивали их в ширину, тем самым предотвращая окружение. «Здесь погибло столько людей и животных, что все поле было покрыто целыми горами трупов, особенно потому, что падали друг на друга верблюды. Это мешало сражающимся свободно передвигаться; невозможно было разглядеть врага, потому что посредине образовалось что-то вроде большого и непроходимого вала из тел».

Император Макрин оценивал ситуацию как критическую, хотел спасти остатки римской армии и свою жизнь. Поняв, что парфяне сражаются так отчаянно и упорно, убежденные, что должны наказать римлян за вероломство, новый император направил послов. Они сообщили, что Каракалла мертв, а Макрин не одобряет прежнее, готов выдать оставшихся у него в плену, возвратить награбленное, сменить вражду на дружбу и закрепить мир клятвами и договором.

Артабан счел, что такого наказания достаточно тому, кто нарушил договор, заключил с Римом мир и возвратился в свою страну. А Макрин вывел войско из Месопотамии и поспешил в Антиохию. Римляне заплатили огромную контрибуцию и вернули все занятые территории.

Победа Артабана лишь на время укрепила его власть; более того, после смерти брата Вологеза V, прежде называвшегося великим царем и владевшего двумя царскими венцами, смута продолжалась.

Завершился второй двухсотлетний «цикл», и фактически Парфянская держава вступила в период второй «перезагрузки», аналогичной той, которая была в начале I в. н.э. В 225 году в Рим пришло неожиданное известие, что «Артаксеркс, царь персов, сокрушив парфян и лишив их власти над Востоком, убил Артабана, покорил все соседние варварские народы и сделал их своими данниками[662]. „Артаксеркс, царь персов“ – это Ардашир Сасанид, правитель Парса, который включился в борьбу за власть в Парфии наравне с природными Аршакидами.

Кто такие Сасаниды? Официальное предание утверждает, что в конце II в. н.э. пастух (!) Сасан стал зятем правителя Парса Папака. Это произошло, после того как Папак узнал, что Сасан происходит от Ахеменидов и его предки спаслись от гибели, когда Александр Македонский захватил Персию. Эта родословная, конечно, нуждается в уточнении. По мнению В.А. Дмитриева[663], можно более или менее уверенно говорить о том, что основатель Сасанидской династии Ардашир Папакан принадлежал к третьему поколению потомков знатного парфянина (возможно, жреца) Сасана.

„Книга деяний Ардашира, сына Папака“[664] сообщает, что Ардашир получил хорошее образование и был направлен своим отцом ко двору Артабана. Первоначально он понравился парфянскому царю, его карьера складывалась успешно, но потом Ардашир поссорился с одним из сыновей Артабана и был сослан „на конюшню“. В красивого юношу влюбилась служанка Артабана и помогла ему выкрасть царские сокровища: она индийский меч, золотое седло, пояс с изображением головы барана, золотую корону, золотую чашу, наполненную драгоценными камнями, много золотых и серебряных монет, кольчугу, богато украшенную сбрую и много других вещей принесла Ардаширу». Артабан бросился в погоню, но не смог догнать влюбленную пару.

К Ардаширу стали собираться противники Аршакидов, ему удалось разбить в бою войско одного из сыновей Артабана, направленное в Парс, и захватить Стахир. Как следует из текста «Книги деяний», мятежников поддерживали на юго-востоке державы (Парс, Керман, Макуристан). Артабан опирался на север и северо-запад (Рей, Демавенд, Делман и Падишваргар). «Поскольку фарр Каянидов[665] был у Ардашира, Ардашир одержал победу. Он убил Артабана, все состояние Артабана попало в его руки. Он взял в жены дочь Артабана».

Эта легенда не объясняет, как юноша, которому скорее всего было 17 лет, смог победить Артабана, который разгромил римские легионы. Современные историки считают, что события развивались немного иначе – Ардашир сначала захватил власть в Парсе и Кермане, а потом начал переманивать на свою сторону парфянскую знать. Сначала мятежники захватили Сузиану, а около 223 г. поставили под контроль Селевкию.

Драхма Артабана IV

Ал-Табари приводит переписку между Артабаном и Ардаширом. Решающее сражение при Ормиздагане (вероятно, в Мидии), в поединке между монархами победил перс, парфянин был убит. «День, в который прекратилось царство партавов (парфян), сыновей сильного Аршака, был 27 нисана, в среду, 535 года царствования греков (28 апреля 224 года)», – пишет историк.

Дион Кассий сообщает, что Артаксеркс (Ардашир), «разгромив в трех битвах парфян и убив их царя Артабана, пошел войной на Хатру с тем, чтобы из этой крепости совершать в дальнейшем нападения на римлян. Ему удалось пробить брешь в стене, но, потеряв множество солдат, попавших в засаду, он отступил и направился в Мидию. Путем устрашения и переговоров он захватил отнюдь не малую часть как этой страны, так и Парфии»[666].

Конечно, возникает вопрос о том, как потомкам Сасана удалось свергнуть власть Аршакидов. Успех при Нисибисе мог бы укрепить военно-политический авторитет парфянской династии: удалось не только нанести поражение римской армии, но и вернуть Месопотамию. С другой стороны, и «доверчивость» Артабана, и потери в битве при Нисибисе могли нанести удар именно по тем группам парфянский аристократии, которые поддерживали Аршакидов. В.А. Дмитриев справедливо указывает, что победа Сасанидов была следствием перехода части (возможно, значительной части) аршакидской знати на сторону правителей Парса. Об этом прямо сообщают армянские источники (см. ниже).

В чем причина измены аршакидской элиты своим царям?

Во-первых, надо обратить внимание на важный факт, о котором еще в начале 1960-х писал Бокщанин, но который затем почти не анализировался исследователями. В конце II в. н.э. в Китае вспыхнуло восстание желтых повязок, которое способствовало падению империи Хань и началу периода Троецарствия. Эти события привели к постепенному кризису торговли по Великому шелковому пути, доходы с котрого были важным фактором парфянского бюджета[667]. Именно в этой ситуации между иранскими родами начался конфликт, который завершился появлением нового гегемона.

Следует учитывать, что власть новой династии была очень непрочной. Ардашир двигался из области в область, дал много боев правителям (разных областей) Эран-шахра. Но всегда, когда он наводил порядок в одной области, другая восставала и становилась неподвластной (ему), и по этой причине (Ардашир) был очень печален и задумчив, (размышляя): «Может быть, мне не предназначено богом сделать Эран-шахр (здесь Иран.– Примеч. Л.Н.) единым государством?»

После неудачной попытки захвата Хатры персидский царь «устремился в Армению. Здесь ему дали отпор некоторые мидийцы и сыновья Артабана, так что одни рассказывают, что он бежал, а другие – что отступил, дабы собрать более многочисленное войско»[668].

Мы помним, что в Армении правили Аршакиды и сохранили свою власть. В знаменитой «Истории святого Григора»[669] рассказывается о событиях III–IV вв., и повествование начниается с политической преамбулы: «С ослаблением царства Парфянского низложено было владычество Артабана, сына Вагарша, убитого Арташиром, сыном Сасана…прибывшим и вошедшим в сговор с персидским войском, которое покинуло, оставило, отвергло и пренебрегло властью парфян и с радостью дало предпочтение правлению Арташира, сына Сасана»[670].

Этот источник подтверждает сообщение Диона Кассия, что Армения, которой управляли Аршакилы, на несколько десятилетий стала центром сопротивления Сасанидам. «Когда печальная весть о смерти дошла до армянского царя Хосрова, который был вторым в Персидской державе,– ибо тот, кто был армянским царем, тот был вторым в Персидском государстве[671], – хотя до него давно дошла печальная весть, однако он ничего не смог предпринять для подготовки к войне. И после этого продолжал пребывать в великой печали из-за происшедших событий, ибо ему ничего не удавалось сделать»[672].

Историк сообщает, что более всего Хосров был разочарован тем, что парфянская знать изменила родовой солидарности Аршакидов – «был в великой печали из-за братских чувств, испытываемых к своим сородичам, ибо [они] покорились и пошли в услужение к пришедшему к власти царству [рода] Стахра и были покорны ему»[673], делал попытки возбудить у них старую преданность роду, особенно он рассчитывал на знать Восточной Персии пытался привлечь ее к борьбе. Армянский историк с грустью признает, что «парфянские роды и вожди племен, нахарары и родоначальники не вняли ему, так как приняли, приспособились и покорились власти Арташира, вместо того чтобы [предпочесть] власть своего рода и братство»[674].

Армянский историк уверенно рассказывает (преувеличивает) о победах своего царя над персами: «Хосров поднялся со своим огромным войском и теми, кто прибыл из разных мест, дабы стать в войне его соратником. И когда персидский царь увидел скопище огромного войска, которое, стремительно двигаясь, возникло перед ним, поднялся и он навстречу им, готовясь к битве. Однако он не сумел устоять и бежал. Преследуя его, [они] уничтожили все персидское войско, оставляя на полях и дорогах трупы; с остервенением [они] уничтожали [персов], наносили им тяжелые удары»[675].

По сообщению Агатангелоса, уже в начале следующего года армянский царь Хосров вновь начал набирать полки и составлять войско: он собрал албанское и иверское войска, открыл врата аланов и Чора Пахака[676], впустил войска гуннов и [стал] совершать набеги на Персию, пошел походами на Ассирию и [дошел] до врат Тизбона[677].

Агатангелос утверждает, что гражданская война были разрушительной, «опустошив всю страну, он [армянский царь] разрушил благоустроенные города и богатые поселки и, превратив обжитую страну в безлюдную и опустошенную, намеревался стереть с лица земли, разгромить, разрушить до основания и уничтожить порядки, установленные в государстве Персидском… в течение одиннадцати лет[678], постоянно разоряя, они опустошали все те пределы страны, которая находилась под… властью персов»[679]. Более того, Хосров, апеллируя к тому, что у Аршакидов «скифское происхождение», отправил посла в «исконную страну», к кочевникам Центральной Азии, дабы убедить их атаковать Арташира «со стороны кушан»[680].

Очень важно понять, как Хосров понимает религиозный аспект своей борьбы, акцентировав внимание на восстановлении культа Аршакидов. После первых побед в борьбе с персами «он повелел послать гонцов во все края, разослать указы, приказывая всем пойти на поклонение к семи храмам святилищ, принести жертвы изваяниям божеств», но особенно интересно, что Хосров «почтил место поклонения своего родного Аршакидского рода (выделено мной.– Примеч. Л.Н.), принеся в дар им белых быков и белых козлов, белых коней и белых мулов, золотые и серебряные украшения, шелковые одеяния, украшенные блестящей бахромой и ожерельями, золотые венцы и серебряные жертвенники, ласкающие взор сосуды с благородными каменьями, золото и серебро, сияющие наряды и прекрасные украшения. Из привезенной богатой добычи он пятую часть выделил жрецам и пожаловал [им] большие дары»[681]. Фактически это одно из немногих упоминаний о том, что культ Аршакидов сохранялся (точнее, был реанимирован) до начала III века, причем именно в Армении[682]. Очень вероятно, что это был ответ на попытку Сасанидов показать сакральный характер своей власти. Дмитриев утверждает, что Ардашир дополнил традционный парфянский титул «царь царей» (шахиншах) титулом «поклоняющийся Ормузду, происходящий от богов»[683]. Получается, что Сасаниды, так же как и «старшие Аршакиды», говорили об избранности своего рода, и армянский царь пытался реанимировать «старую веру».

Интересно, как сами Сасаниды понимали свою миссию. Римские авторы писали, что они считали себя наследниками Ахеменидов и Ардаршир «весь противолежащий Европе материк, отделяемый Эгейским морем и проливом Пропонтиды,– всю так называемую Азию, считая владением предков, желает вновь присоединить к Персидской державе, утверждая, что со времени Кира, который первым перенес власть от мидян к персам, вплоть до Дария, последнего персидского царя, власть которого упразднил Александр Македонский,– все, до Ионии и Карии, управлялось персидскими сатрапами; поэтому ему подобает восстановить для персов целиком всю державу, которой они ранее владели»[684].

Правда, Дмитриев считает, что истинная доктринальная основа Сасанидов была иной. Персы полагали, что в глубокой древности весь мир (точнее, его центральная и наибольшая часть – Хванирах) управлялся правителями Ирана. Один из них, Фаридун (Фредон), разделил всю землю между тремя сыновьями. В Иране правил младший Ирадж (Эрадж), запад (Рим) перешел к старшему Салму, а север и восток – к среднему Туру. Через некоторое время Салм и Тур убили Эраджа[685]. Так началась вековая борьба Ирана против враждебных ему Рима и Турана, и именно это стало идейным основанием экспансии Сасанидов[686].

Очевидно, что в этой модели Аршакиды – потомки скифов – воспринимались как «туранцы» и не имели права владеть Ираном.

Решающим фактором возвышения Сасанидов и захвата ими власти в Парсе, а затем и на территории Ирана стала поддержка зороастрийского жречества. Мы помним о титуле «поклоняющийся Ормузду», Табари сообщает, что во время походов Ардашира на восток (в Скакстан, Гуцрган, Хоросан, Мерв, Балх и Хорезм) персы казнили огромное количество людей, и головы убитых по приказу персидского царя были доставлены в храм богини Анахид – родовое святилище Сасанидов[687]. Можно предположить, что Аршакиды не считались настоящими зороастрийцами, они находились под слишком сильным влиянием греков и арабов.

Рельеф Ардашира в Накше-Раджаб сообщает: «Зороастрийская вера вымерла, но Я, царь царей, восстановил ее». Этот же лозунг, как говорилось, содержится на монетах Ардашира: «Маздаяснийский владыка Ардашир, царь царей Ирана, происходящий от язата»[688]. Иными словами, зороастрийский реванш был знаменем Сасанидов. И нам важно понять контекст, в котором развернулась эта борьба. «Маятник противостояния Запада и Востока», который, кажется, пришел в какое-то равновесие, снова качнулся на запад. Сасаниды, (как и Аршакиды), провозгласили программу восстановления границ Ахеменидов. «Артаксеркс (Ардашир.– Примеч. Л.Н.), царь персов…сделался зловещим как множеством войск, которыми он наводнил Месопотамию и Сирию, так и своими угрозами снова забрать страну, которая простиралась до Греческого моря и некогда была персидской».

При этом Дион Кассий настроен реалистично и самокритично: «Не значило, однако, что его [Ардашира] мощь была так значительна, что казалась непобедимой. Опасность же заключается не столько в серьезности его намерений, сколько в том, что войска у нас находятся в столь плачевном состоянии и что одни присоединяются к нему, другие не желают обороняться»[689].

Это верно, весь III век пройдет в Римско-персидских войнах, и регулярные успехи Сасанидов объясняются не столько их многочисленностью, сколько стремительным ослаблением Римского государства. Империя вступает в знаменитый «кризиc III века». Между 235 и 268 годами были провозглашены 29 императоров (включая узурпаторов), и лишь 1 из них умер ненасильственной смертью. Держава была ослаблена, враги наступали на Рейне, на Дунае, на Евфрате, относительную стабильность II века можно было рассматривать как ушедший «золотой век». Если бы вторая «перезагрузка» закончилась тем, что Аршакиды удержались у власти (как и после первой), то они, скорее всего, тоже перешли бы в наступление, как и Сасаниды. Но история не знает сослагательного наклонения.

Свержение власти Аршакидов в Парфии повлияло на политический расклад на Ближнем и Среднем Востоке, но не стало финалом истории Аршакидов.

Эта глава совершенно ясна профессиональным историкам, но может быть полезна тем, кто не связал свою судьбу с наукой. Именно это обстоятельство оправдывает «разговорный язык» главы.

Начать хочу с методологических вопросов. Хорошо известен биографический эпизод из жизни 17-летнего А.Н. Колмогорова, который отказался продолжать исследования ученого-историка именно потому, что не понял (скорее, не принял) самые азы нашей науки. Именно то, что сделало его великим математиком, делало плохим историком.

Андрей Николаевич неоднократно рассказывал своим ученикам о конце своей «карьеры историка». Когда студенческое исследование было доложена им на семинаре, профессор С.В. Бахрушин, одобрив результаты, заметил, однако, что выводы молодого человека пока не могут претендовать на окончательность: «Ну что вы, молодой человек! Вы же нашли пока только одно доказательство. Для историка это мало. Нужно по меньшей мере пять доказательств». В финале Колмогоров добавлял: «И тогда я окончательно ушел в математику, где достаточно одного доказательства»[690].

В этом рассказе можно увидеть специфику гуманитарного знания – нужно «много разных доказательств». Формирование навыка исторической реконструкции – ключевой элемент исторического мышления. Это умение посмотреть на события глазами историка, умение очень интересное и очень сложное. Изучение истории формирует интеллектуальные умения, которые не формируются при изучении других наук. Историк «видит то, чего больше нет и никогда не будет», чего не видят другие, – как сова, «видит в темноте».

Во-первых, мы знаем, что исторические события единичны, неповторимы, происходят один раз, и в этом смысле они отличаются от явлений природы, которые регулярно повторяются. Говоря языком биологии, историк изучает «не вид, а особь». Это, конечно, совершенно особый вид исследования.

Во-вторых, историк не может наблюдать общественные отношения, которые уже ушли в прошлое. Мы не видим и не помним (живой памятью) Цезаря, Аршака или Константина Великого. Изучение явлений природы предполагает возможность наблюдения. В этом, кстати, отличие истории от политологии, социологии, экономики, психологии – все эти науки исследуют актуальные общественные отношения[691], а «история начинается сорок лет назад».

В-третьих, при изучении истории невозможны эксперименты, которые так необходимы при изучении физики, химии, биологии. Как «действовал бы Антоний в Армении, если бы его стремление вернуться к Клеопатре было бы слабее»? Мы не можем несколько раз «повторить» сражение при Каррах и смоделировать разные результаты в зависимости от условий или поведения действующих лиц. Например, как действовал бы Сурена, если бы Публий Красс не бросился в свою обреченную атаку? В экономике, социологии, политологии, особенно в психологии возможно экспериментирование.

В-четвертых, информация «всегда субъективна», потому что прошла через сознание очевидцев. Они рассказывают то, что «хотят сказать» (или думают, что хотят); более того, очень часто это информация из «вторых, третьих, пятых рук» («с чужих слов»).

В-пятых, кроме того, мы не знаем мыслей людей («чужая душа потемки»), мы знаем только то, что люди говорят про свои мысли, мотивы, намерения. Дневниковая запись того или иного исторического лица – это информация о том, что он решил записать, но не о том, что он думал «на самом деле».

Наконец, историческое знание фрагментарно. Мы понимаем, что работаем со следами, с остатками, с деталями. По сути, историк складывает «пазл», только он понимает, что нет картинки-образца и часть деталей утеряна. Причем неизвестно, сколько потеряно: десять процентов, пятьдесят процентов, девяносто процентов? Стали бы мы собирать «пазл» в таких условиях? Как человек, в реальной жизни, лично я не стал бы. Но, как историк, сижу и собираю…

В прошлом веке получило распространение сравнение исследования историка и расследования следователя[692].

Различие в том, что следователь работает с реально существующими отношениями, расследует событие, которые было относительно недавно, ищет живых участников. Историк работает с прошлым, часто очень далеким, поэтому историку нужны инструменты, которые не нужны «Эркюлю Пуаро» или «следователю Тихонову».

Если использовать метафору «сборки пазла», то историкам помогают теоретические модели. Они выполняют роль «картинки – образца», которая предлагается в игре. Без нее собрать картинку пазла очень трудно.

Сама метафора подсказывает, что теоретическая модель скорее всего дает искаженную картину прошлого, поэтому использовать эти модели следует очень и очень осторожно. Но и других инструментов у науки нет[693].

Этот вопрос – предмет непрекращающейся профессиональной дискуссии. Со студенческой скамьи помню споры о том, нужны ли историку теоретические модели (и регулярно слышал и слышу отрицательный ответ на этот вопрос). Приведу только одну цитату из методологической дискуссии о сути феодализма. Известный ученый совершенно справедливо говорит, что есть три варианта: либо [надо] признать, что время абстракций, общих понятий и «больших нарративов», действительно, безвозвратно прошло, и настала эпоха узких специалистов и микросюжетов. Либо отбросить все обветшавшие и перегруженные противоречивыми коннотациями понятия и придумать новые. Либо задуматься над тем, можно ли приспособить старые понятия к нуждам современного уровня исследований. А если можно, то как? Каждый из трех путей имеет свои преимущества и недостатки[694].

Однако если не сформулировать точно те теоретические концепции, которые лежат в основе исследования, если предполагать, что исследователь просто изучает факты, то в реальности эти модели и/или метафоры все равно «живут» в сознании ученого. Просто он это «не замечает за собой». Достаточно точно сформулировал это С. Хантингтон: «Упрощенные парадигмы и карты необходимы для человеческого мышления и деятельности. С одной стороны, мы можем ясно формулировать теории или модели и сознательно применять их как ориентиры нашего поведения. С другой стороны, мы можем отрицать необходимость подобных ориентиров и делать вид, что мы действуем в рамках каких-то „объективных“ факторов, разбираясь каждый раз „по существу“. Однако если примем такую позицию, мы будем обманывать себя. Потому что где-то в глубине нашего сознания сидят скрытые допущения, предубеждения и предрассудки, которые определяют наше восприятие реальности, и наше видение фактов, и наше суждение об их важности и сущности. Нужны явные (эксплицитные) или неявные (имплицитные) модели, которые позволили бы нам: систематизировать и обобщать реальность; понимать причинные связи между явлениями; предчувствовать и, если повезет, предсказывать будущие события; отделять важное от неважного; показывать, каким путем двигаться, чтобы достичь наших целей»[695].

При работе над этой книгой не раз внутренне соглашался с оценкой одного из ведущих отечественных специалистов по Индии Л.Б. Алаева, что для отечественной исторический науки является проблемой «непереваренный марксизм»: «что устарело из нашего прежнего теоретического багажа, а что остается операционным? Создалась некая смесь обрывков разнообразных концепций, не увязанных друг с другом и создающих впечатление хаоса»[696]. Как преодолеть этот хаос?

В первую очередь мы нуждаемся в теоретической конструкции, которая помогает осмыслить соотношение единства и различий в ходе всемирной истории. С одной стороны, очевидно, что все люди обладают общими чертами, и это – основание для того, чтобы предположить, что есть общие закономерности общественного развития. С другой стороны, очевидно, что в реальной истории различия огромны и их надо объяснить. Используя пример (как метафору) из области педагогики, укажу на то, что ученики в рамках общего образования изучают разные языки. Один из них – язык математики – является «всеобщим» в том смысле, что это язык, на котором могут объясняться разные культуры. С другой стороны, в каждой школе изучаются родной язык, родная литература, отечественная история – они необходимы, для того чтобы понимать и принимать «культурный код» своей Родины. Очевидно, что на «всеобщем» языке математики можно сказать многое, но не передать ценности и смыслы, без которых немыслима человеческая культура. С этой точки зрения каждый человек индивидуальном образом соединяет оба языка. Вопрос: как соединить эти подходы и в своем мышлении, и в понимании истории?

Мы все помним, что историко-философские подходы многообразны, и слышим постоянные дискуссии исследователей, экспертов и «общественности»: «гегельянство», «цивилизационный подход», «исторический материализм», «теория модернизации», «теория пассионарности» и другие концепции борются в наших умах и сердцах. Совершенно не хочется без необходимости продолжать эти споры, поэтому попытаемся «выкинуть из головы» ненужную (ПОКА) «дедукцию» и выделить то, в чем эмпирически совершенно убеждены.

С моей точки зрения, очевидно, существует единство технологического развития человечества. Технические открытия появляются в конкретно-исторических условиях страны (или группы стран), но относительно быстро распространяются у других народов. Переход к производящему хозяйству, применение металлов, железный век, индустриальное производство, «цифровая революция» и т. д. – все это яркие примеры такого всемирно-исторического развития: народы должны либо заимствовать технологические изобретения, либо их независимость и безопасность оказывается под угрозой. Очевидно, что изменения в технологии влекут за собой изменения в общественных отношениях, культуре, влияют на политическое развитие, хотя в разных культурах разные механизмы этого влияния. Все это вместе создает возможность указывать на признаки всемирно-исторического единства развития человечества.

Приведу суждение знаменитого отечественного историка И.М. Дьяконова (крупного специалиста по ближневосточной древности): «Наиболее отчетливо историческое продвижение наблюдается в области технологии. [Правда] технологическое новшество не синхронизируется с изменениями в социально-экономической структуре человеческого общества в целом; результаты этих открытий сказываются очень постепенно. Есть лишь одна область технологии, где прогресс – конечно, не безвозмездный – оказывает непосредственное влияние на смену производственных отношений. Это прогресс в производстве оружия»[697]. При этом вслед за Дьяконовым подчеркну, что «изменения в военной технологии сами по себе не обусловливают смену общественных отношений (производственных отношений). Их обусловливают только такие изменения, которые сопровождаются сменой ценностной ориентации. И наоборот, перемена ценностей не приводит к коренной смене общественных отношений, если она не подкреплена наступившей или хотя бы могущей наступить революцией в технологии производства оружия»[698].

Одновременно с единством технологического развития можно говорить об устойчивости культурно-религиозных традиций. В частности, невозможно пройти мимо того факта, что религиозные традиции обладают устойчивым консервативным запасом и могут не меняться по сути в течение тысячелетий. Мы знаем об исчезновении древних языческих религий и вряд ли сможем обосновать, что причиной победы христианства и ислама стало технологическое превосходство обществ, в которых монотеизм стал государственной религией[699]. Очевидно, что индуизм существует почти 4 тыс. лет, буддизм и конфуцианство – 2,5 тыс. лет, христианство – 2 тыс. лет, ислам – 1,4 тыс. лет.

За эти века мир технологически неузнаваемо изменился, рождались и гибли огромные империи, но вера и религиозная традиция оставались живы. Конечно, какие-то изменения в религиозных традициях происходили по очень разным причинам, но вряд ли появление монастырей, разделение православных и католиков, суннитов и шиитов и т. д. объясняется технологическими вызовами. Очевидно, что у религиозных традиций своя логика развития.

В результате каждый народ (и каждый человек) оказывается перед двойным выбором: как жить в условиях современных технологий (неважно, это катапульты или огнестрельное оружие, современная химия или компьютеры, атомная энергетика или БПЛА и т. д.) и как относится к религиозно-культурным традициям. Иными словами, надо найти свое место в системе координат, где «по горизонтали» идут технологические изменения, а «по вертикали» – религиозно-культурные традиции.

Философские аксиомы должны применяться не «прямо», а посредством теоретического знания (исторических концепций). Две аксиомы – это минимум две группы теоретических подходов.

И.М. Дьяконов, которого цитировал выше, размышляет в логике т. н. формационного подхода. Периодизация в рамках этой теории относительно понятна, она построена на разных вариантах периодизации эволюции производительных сил (и/или связанных с этим отношений собственности), но в самом общем виде мы понимаем, что:

а) был период каменного века, этот «догосударственный период» можно называть по-разному («первобытно-общинный строй», «дикость», «варварство» и т. д.);

б) его сменила эпоха металла, появления городов, государств, письменности, в рамках которого можно выделить «бронзовый век» и «железный век»;

в)с конца XVIII (фактически с XIXв.) века начался период промышленного переворота, который привел к становлению индустриального общества[700].

И.М. Дьяконов

Можно (и для исследователя важно) сформулировать более детальную периодизацию. В частности, сам И.М. Дьяконов предлагает довольно сложную (часто спорную, особенно для XVI–XXI веков) периодизацию:

ПЕРВАЯ ФАЗА (первобытная);

ВТОРАЯ ФАЗА (первобытнообщинная);

ТРЕТЬЯ ФАЗА (ранняя древность);

ЧЕТВЕРТАЯ ФАЗА (имперская древность);

ПЯТАЯ ФАЗА (Средневековье);

ШЕСТАЯ ФАЗА (стабильно-абсолютистское постсредневековье);

СЕДЬМАЯ ФАЗА (капиталистическая);

ВОСЬМАЯ ФАЗА (посткапиталистическая).

Эта модель спорна, но выделение второй, третьей, четвертой и пятой фаз развития, c моей точки зрения, можно считать оправданным. В этом сказывается огромный профессиональный опыт замечательного исследователя древности. Что касается оправданности выделения шестой – восьмой фазы, то это предмет отдельного разговора[701].

С другой стороны, можно опереться на теорию цивилизационного развития Арнольда Тойнби. Он хорошо понимал, что именно религиозные традиции формируют специфику той или иной цивилизации (до него использовался термин «культурно-исторический тип»)[702].

Здесь важно сделать одно терминологическое отступление. Термин «культурно-исторический тип», предложенный Н.Я. Данилевским, лучше отражает суть явления. Речь идет о ментальности, типах мышления, системе ценностей и т.д., но не о политической воле. Очень отчетливо это видно в подходе А.В. Парибка[703]. Важно помнить, что субъектами истории являются люди, политические институты, государства, религиозные организации и т.д. Использование понятия «культурно-исторический тип» не создает искушения считать «культурно-исторический тип» субъектом развития. Использование термина «цивилизация» (особенно после политологической работы С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций») создает искушение считать цивилизации субъектами исторического процесса[704]. Мне кажется, что для такой смены содержания понятия нет оснований, и точнее было бы использовать термин «культурно-исторический тип» Н.Я. Данилевского, но в современной обществоведческой терминологии все более и более укореняется термин «цивилизация».

Вернемся к концепции Тойнби, который справедливо пишет о том, что в основе цивилизационного подхода часто лежит классификация по религиозным традициям. В частности, он утверждает, что «в настоящее время мы можем безошибочно различить наличие по крайней мере четырех других живых обществ (цивилизаций.– Примеч. Л.Н.) того же вида, что и наше (здесь у Тойнби имеется в виду западная цивилизация.– Примеч. Л.Н.):

1) православно-христианское, или византийское общество, расположенное в Юго-Восточной Европе и России;

2) исламское общество <…>;

3) индуистское общество <…>;

4) дальневосточное общество».

Добавим от себя – 5) западная цивилизация.

Мы видим, что из пяти «современных» цивилизаций[705] (Тойнби пишет в середине ХХ века) три имеют отчетливые религиозные основания (православная, исламская и индуистская[706]). А другие две?

Арнольд Тойнби

По мнению английского профессора, «западную цивилизацию»[707] надо было бы назвать «западно-христианской», если исходить из ее прошлого. «Наше собственное имя умерло для нас самих… Исторический факт забвения собственного имени – характерная черта нашего микрокосма. Однако вряд ли мы существенно продвинемся в поисках умопостигаемого поля исторического исследования, если не восстановим или не воссоздадим исторического имени нашего общества, хотя бы для того, чтобы отличать это общество от других. <…> есть смысл восстановить название „западное христианство“. Против этого можно возразить, что со времен Реформации религиозная лояльность стала не только основным мотивом разнообразных социальных, политических, экономических и культурных движений, но и признаком дифференциации. Поэтому, видимо, целесообразней опустить слово „христианство“ и говорить о „Западе“, „западном мире“ или „западном обществе“. Это географическое название, лишенное каких-либо оттенков, может без заметных натяжек служить адекватным определением как современного нам общества, так и общества времен Карла Великого»[708].

Дальневосточную цивилизацию Тойнби определяет через взаимодействие конфуцианства и буддизма[709], таким образом мы приходим к выводу, что современные цивилизации (культурно-исторические типы), по его мнению, имеют ясные религиозные корни.

Однако это касается прежде всего современных культурно-исторических типов. Если «уйти в прошлое», то Тойнби, продолжая свой анализ, выстраивает «иерархию» цивилизаций. Слово «иерархия» поставлено в кавычки, потому что речь идет скорее о «родословной», которая основана на двух основаниях: «география» и «преемственность (связь)»[710].

Очевидно, что индуистская и дальневосточная цивилизации развиваются там же, где возникли индуизм и конфуцианство. В то время как западная и русская православная цивилизации возникли не в тех регионах, где возникло христианство. Христианство возникло на Ближнем Востоке, западная цивилизация возникла в Западной Европе, а русская православная цивилизация – в Северной Евразии. Кроме того, Тойнби подчеркивает, что некоторые цивилизации связаны «сыновьими» узами с предшествующими через Вселенскую церковь.

Недостаток цивилизационного подхода очевиден для исследователей – он не нацеливает исследователя на изучение динамики[711], что совершенно естественно, потому что культурно-религиозные традиции это константы[712]. Соответственно использование категории «прогресс» в рамках цивилизационного подхода носит ограниченный характер.

Мы вынуждены интерпретировать события истории на основе диалектического единства (синтеза) двух подходов: формационного и цивилизационного. Оба подхода позволяют объяснить какие-то факты, но не объясняет другие. По сути мы сталкиваемся с аналогом «корпускулярно-волнового дуализма»: историческая деятельность несет признаки и непрерывности и дискретности. Синтез двух подходов позволяет сделать интерпретацию более полной и «объемной». Как сделать так, чтобы этот синтез стал реальностью, а не эклектикой, о которой справедливо пишет Алаев («хаотичный набор различных не связанных концепций»)?

Для этого синтез должен быть корректно осуществлен – то есть описаны границы и условия этого соединения подходов.

Во-первых, важно, что существует «интерференция во времени»[713]: две «волны» накладываются со «сдвигом». Хочу сказать, есть исторические периоды и регионы («где и когда»), при изучении которых более заметны преимущества интерпретации на основе формационного подхода, а есть регионы и периоды, («когда и где») больше дает интерпретация на основе формационного подхода. Иными словами, надо точно определять хронологические и географические рамки соединения подходов.

Во-вторых, мы помним, что есть «переходные» периоды: периоды, когда происходит переход от одной формации к другой, и периоды, когда происходит гибель одних цивилизаций и становление других. В эти «переходные» периоды «картина смешанная». Если становление цивилизации («культурно-исторического типа») уже произошло, то цивилизационный подход помогает прежде всего понять причины различий развития технологических, социально-экономических и социально-политических процессов в разных концах земного шара.

В-третьих, важно учитывать, что «цивилизации различны» по своему отношению к политическим центрам. Здесь надо упомянуть существование т.н. стержневых государств[714]. Для русской православной цивилизации и цивилизации Китая совершенно очевидна прямая связь между цивилизационным и политическим единством. Понятно, что «в истории бывает разное»: в конкретный период времени цивилизационное единство и государственные границы могут не совпадать. Однако в целом есть государство, которое гарантирует безопасное развитие культурно-исторического типа. Иная ситуация характера для западной цивилизации и исламской цивилизации. В этих случаях «культурно-исторический тип» («цивилизация») объединяет целый ряд государств, которые регулярно борются между собой за лидерство. Для западной цивилизации это, например, между Германией и Францией, Англией и Францией, Испанией и Англией и др. англо-французские и франко-германские войны. Аналогичным образом мы знаем, что правители арабских, иранских и тюркских государств регулярно борются за лидерство в исламском мире.

Как на практике осуществить «теоретический синтез» при изучении конкретной проблемы? При исследовании истории державы Аршакидов сталкиваемся с интересным вариантом «наложения» двух подходов.

Концепция И.М. Дьяконова описывает этот период как развитие четвертой фазы (имперская древность) и затем постепенный переход к пятой фазе (раннее Средневековье).

С его точки зрения, в эпоху имперской древности задачей государства стало увеличение изымаемого продукта за счет внешних ресурсов без привлечения торговли, что привело повсеместно к созданию империй. С их появлением началась новая, четвертая общественно-историческая фаза – развитого древнего общества, сопровождавшаяся переменами в технологии (прежде всего военной) в государственном устройстве, а также в области социальной психологии. Для имперского периода характерны грандиозные военные завоевания, вносившие радикальные перемены в структуру обществ, и нередко эти перемены определялись выдающимися лидерами. Такие грандиозные завоевания стали возможны вследствие громадного шага вперед в развитии военного дела, а это развитие стало возможно благодаря существенному технологическому скачку – переходу от бронзового к железному веку[715].

…С точки зрения господствующего класса складывавшейся империи речь шла об увеличении изымаемого продукта… с точки зрения общества в целом речь шла об обеспечении расширенного воспроизводства, без которого никакое развитие производительных сил невозможно. Расширенное же воспроизводство требует определенного стабильного соотношения производства средств производства и производства предметов потребления. Основные земледельческие страны были производителями прежде всего предметов потребления (хлеба, текстиля и т. п.), в то время как области горные и степные – средств производства (металла, тяглового и вьючного скота, кожи т. п.).

Население земледельческих стран этого периода потребляло крайне мало мяса, хлебом же, шерстью и текстильными изделиями могло обеспечить себя само. На строительство шли местная глина и тростник. Для правильного функционирования общественного расширенного воспроизводства в масштабах целых регионов древних цивилизаций области… (земледельческие горные и степные.– Примеч. Л.Н.) должны были быть насильственно, но надежно объединены. В этом заключалась функция империй.

Центрами образования империй стали не те области, которые и ранее были наиболее развиты, а те, которые были лучше всего стратегически расположены и имели доступ к путям, соединявшим регионы новых производств. Первой такой областью стала Ассирия на р. Тигр[716]. Такой была Персидская империя Ахеменидов, Македонская империя. С этой точки зрения Италия, контролирующая ключевые коммуникации Средиземноморья действительно идеально расположена для того, чтобы стать ядром империи. Парфия в этой логике расположена очень «правильно» с точки зрения контроля торговых путей, соединяющих Среднюю Азию и Индию, с одной стороны, и Ближний Восток с другой стороны.

По мнению Дьяконова, специфика пятой фазы в том, что основная причина перехода к ней лежала в области социальной психологии. Исключительно важное значение для будущей истории человечества имело создание этических учений, либо не сразу ставших религиозными (буддизм, конфуцианство), либо религиозных с самого начала (поздний зороастризм, иудаизм, христианство). Именно они подготовили социально-психологический переворот[717], послуживший тем механизмом, который в конечном счете привел к концу имперский период древности[718].

Переход к пятой фазе, по мнению Дьяконова, можно определить по трем признакам. Во-первых, превращение этических норм в догматические и прозелитические (а также из оппозиционных в господствующие), причем строжайшее исполнение догм обеспечивается государством и организованной межгосударственной и надгосударственной церковью, а нормативная этика теперь толкуется в смысле освящения общественного устройства, господствовавшего в тогдашнем мире (а по существу – в некоем огромном суперсоциуме).

Во-вторых, «значительного совершенствования в технологии оружия не происходит, но зато само оружие становится достоянием одного только господствующего класса, так что можно сказать, что все же происходит коренное изменение в военном деле».

В-третьих, еще одним «диагностическим признаком является, как уже упоминалось, эксплуатация главным образом (или даже исключительно) крестьянства, т. е. той самой части общества, которая в третьей и четвертой фазах поставляла массу лично свободных воинов, подчинявшихся только воинской дисциплине. Война теперь становится занятием и привилегией господствующего класса».

Обратим внимание, по Дьяконову переход к пятой фазе определяется прежде всего духовными («социально-психологическими» в терминологии исследователя) и военными факторами.

Теперь вернемся к цивилизационной теории. Тойнби описывает этот исторический период как переход от цивилизаций «второго поколения» к цивилизациям «третьего поколения»[719]. Конкретный эмпирический анализ показывает, что процесс воспроизводства цивилизаций через посредство «церкви-куколки» является специфической чертой перехода «цивилизаций второго поколения» к «цивилизациям третьего поколения».

Общая концепция Тойнби выглядит так: современные цивилизации третьего поколения – западно-христианская цивилизация (сейчас западная) и православная[720] цивилизация – возникли из эллинистической цивилизации («второго поколения») «через посредство» церкви-куколки – Вселенской православной церкви.

Аналогичным образом через посредство исламской церкви (уммы) возникла исламская цивилизация. Какая цивилизация второго поколения стала «отеческой» для исламской цивилизации? Такого же очевидного ответа, как с эллинистической цивилизацией, нет: очевидно, что держава Сасанидов «на эту роль не подходит». Поэтому Тойнби «находит» (реконструирует) неизвестную цивилизацию на Ближнем Востоке – т.н. сирийскую[721]. Подчеркну, что английский историк «находит» эту цивилизацию не в результате исследования фактов, а в путем теоретических построений[722] (что, конечно, вызывает сомнения).

Тойнби обращает внимание на то, христианские цивилизации (западная и православная) были вдохновлены церковью, родившейся на инородной («сирийской») почве. «Христианство возникло в пустынях Сирии и было занесено на эллинистическую ночву насильственно депортированными сирийцами»[723].

В целом концепцию Тойнби (как и концепцию И.М. Дьяконова) следует использовать осторожно, однако, тезис о том, что современные цивилизации («третьего поколения») возникли при распаде цивилизаций имперской древности («второго поколения») через посредство «церквей-куколок» представляется верным, опирающимся на изучение хода истории Европы, Ближнего Востока и Центральной Азии[724].

Завершая теоретическое отступление следует указать, что многие процессы, характерыне для перехода от имперской древности к раннему Средневековью (пятая фаза) в Парфии, безусловно, происходили. В частности, «революция в военном деле», о которой пишет Дьяконов,– формирование класса профессиональных воинов – это ровно тот процесс, о котором шла речь в главе «Социологическое отступление». Напомню, что в 1987 году В.П. Никоноров высказал предположение, что в Парфии присходило возрождение древней авестийской модели четырех сословий: жрецы, воины, земледельцы, ремесленники[725]. В результате складывается совпадение военной структуры общества и социально-политической.

Одновременно теория ориентирует нас на изучение духовных процессов. Концепция формационного подхода (в версии И.М. Дьяконова), и концепция цивилизационного подхода (в версии А. Тойнби) заставляют обратить внимание на духовные факторы, которые характеризуют переход от «имперской древности к раннему Средневековью» и от «цивилизаций второго поколения к цивилизациям третьего поколения».

Что мы знаем про духовную жизнь Парфии? Почти шестьдесят лет назад молодой отечественный историк написал: «Значительный культурный подъем всего Ближнего Востока в парфянское время несомненен. Это было время борьбы различных тенденций в культуре, период творческих поисков и роста, период появления многих из тех черт, которые пышно расцветают в последующее время»[726]. Последующее время – это Византия и Иран Сасанидов… Именно это и имел в виду Кошеленко: «Сквозь всю эту многокрасочную картину явственно проступают главные линии развития, создающие завтрашний день культуры, проявляясь как в культуре сасанидского Ирана, так и в поздней Римской империи и Византии»[727].

Интересно, что из одного источника вытекает две совершенно разные следствия: культура православной Византии и культура сасанидского Ирана. Попытаемся разобраться, как это могло быть.

«Важнейшим отличием культуры Парфии от культуры сасанидского Ирана и Византии является отсутствие здесь строгой регламентации, канона. Здесь все в брожении, борьбе, сосуществуют явления, на первый взгляд полностью исключающие друг друга. Это время самых тесных культурных контактов, казалось бы, чрезвычайно далеких народов. Это приводит к большой пестроте, сложности процессов»,– пишет Кошеленко[728].

Мы помним, что, по справедливому утверждению Дьяконова, раннее Средневековье начинается с доминирования в обществе военной элиты, и со становления мировых религий (оформление этических норм в учения, при этом «нормативная этика теперь толкуется в смысле освящения общественного устройства»)[729].

Традиционно считается, что победа Сасанидов в Персии была победой ортодоксального зороастризма, и факты, которые были изложены выше, свидетельствуют об этом, но первое время (!) цари проводили политику веротерпимости. В их царстве было много представителей разных религий – кроме зороастрийцев, жили христиане, иудеи, манихеи, буддисты.

Христиан было так много, что был момент, когда Арташир Сасанид мог принять христианство. Сохранился рассказ о борьбе за власть известного персидского военачальника Бахарма Чубина[730] (кстати, по происхождению парфянина) с сасанидским царем Ормиздом IV и его сыном Хосровом II Парвизом. Конфликт развивался в конце VIв., то есть спустя триста пятьдесят лет после прихода к власти Сасанидов. Сторонники Бахрама Чубина в качестве обоснования своих притязаний использовал и критику первых Сасанидов, как еретиков (с точки зрения зороастрийцев). Речь идет о предании о т.н. первых еретиках. Противники утверждали, что, как говорили о первых наших еретиках: «Ардашир не царь и Ездан – не везир», так и мы скажем: «Хормуз – не царь и Ездан Джушнас – не везир». О чем идет речь?

«Предание о первых еретиках» повествует о том, что к первому правителю династии Сасанидов Ардаширу «пришел некто из апостолов, царь послушался его и перешел в веру Христа, да благословит его Аллах! В то время присоединился к нему в этом деле его везир Ездан. Иранцы разгневались на это и вознамерились низложить Ардашира, пока он не представил им отречение от того, к чему стремился. И они утвердили его на царствование»[731].

В.В. Болотов справедливо считает, что сторонники Чубина, распуская подобную молву об Ардашире, первом царе из династии Сасанидов, желали тем дискредитировать царствующую династию Сасанидов в глазах зороастрийского жречества. Однако в основе этой истории, помимо политической пропаганды, могли лежать и исторические факты. Поднимая знамя восстания против Аршакидов, Ардашир имел нужду в преданных ему лицах. Парфяне, если и не были особенно ревностными покровителями персидской религии, то во всяком случае ее и не угнетали, и жрецы могли быть довольны и своим настоящим. С другой стороны, признание христианства государственной религией в соседнем Осроенском царстве было еще свежим фактом, который мог вызывать и на подражание себе. «А если так, то мы должны предположить, что христиане в Персии представляли уже видную общественную силу, если Ардашир I Пабакан мог мечтать о роли Константина Великого»[732].

Можно только поправить Болотова в том, что «в этой версии истории» именно Константин Великий мечтал бы о роли первого христианского правителя Востока – «нового Ардашира».

Арташир Сасанид получает от Ормузда божественный символ власти. Рельеф

Надо не забыть, что весь III век в Римской империи не прекращались массовые гонения на христиан[733]. Действительно, в то время как в Римской империи до 313 г. христианство переживало преследования, в Персии церковь могла бы мирно развиваться[734]. «Хроники Арбелы» утверждают, что еще в конце III в. сасанидский царь Ормизд (внук Арташира) начал войну с Римом, используя гонения на христиан при Диоклетиане как повод.

А что случилось бы, если Ардашир Сасанид в 226 г. н.э. попытался был стать первым христианским правителем великой державы? Конечно, историческая наука не предполагает экспериментирования, но у нас есть возможность провести мысленный эксперимент.

Для ответа на этот вопрос надо понять общий фон развития парфянской культуры, а потом понять, какую роль сыграли христианская миссия к востоку от Евфрата.

Выше уже упоминались исследования француского археолога Д. Шлюмберже. Сейчас уместно познакомиться с его пониманием специфики парфянской культуры. В книге содержится характеристика парфянского искусства на материале Пальмиры, Дура-Европос, Хатры, Ашура, Сузианы, Западного Ирана.

Он опирается на работы знаменитого археолога М. Ростовцева, который в 30-е годы ХХ века исследовал город Дура-Европос в Месопотамии. Сохранились: цитадель города, термы, фрагменты святилищ Баала, Артемиды… Атаргатис, Зевса… Митреум (святилище Митры) с росписями, а также святилище пальмирских богов. Особенно большой интерес вызвала находка раннехристианского храма («Дом собраний») III в. н.э. В храме был баптистерий, свод, потолок и стены которого украшали фрески: на стенах бассейна – Адам и Ева; над ними – Пастырь Добрый; на южной стене – Давид и Голиаф; на северной – Исцеление расслабленного, Хождение по водам; в нижнем ряду – жены-мироносицы. Все эти находки были использованы Ростовцевым для обоснования характерных черт парфянского искусства[735]. Интересно, что находки Ростовцева произошли практически синхронно с открытием Старой Нисы, получилось, что ведущие археологические открытия при изучении Парфии сделаны отечественными исследователями.

Шлюмберже присоединяется к тезису М. Ростовцева, что это искусство следует характеризовать как парфянское, что существует единство культурного поля к востоку от Евфрата, но несколько уточняет оценки исследователя Дура-Европос[736].

Французский археолог фиксирует художественное единство, которое более чем через пять веков после Александра и несмотря на все расхождения (здесь различия.– Примеч. Л.Н.), объединяло искусство цивилизованного мира от Атлантики до Индии и Центральной Азии благодаря их общему греческому происхождению.

Это единство включало три варианта:

– греко-буддистское искусство Афганистана и долины Инда. Это происходило в рамках Греко-Бактрии, а потом Кушанского царства;

– римско-греческое искусство Восточного Средиземноморья;

– парфянское искусство Месопотамии и Ирана.

Эти три варианта развивались по-разному.

Первый вариант развивался в рамках последовательно меняющихся государств – Греко-Бактрия, Греко-Индия, Индо-Скифия, Индо-Парфия, Кушанское царство. Очень ярко этот путь иллюстрирует судьба одного из царей Греко-Бактрии Менандра (Милинды), который правил из Пенджаба и воевал в долине Ганга. Менандр был буддистом и даже стал архатом (то есть достиг неполной нирваны). Кульминацией этого пути была политика кушанского царя Канишки, который организовал буддистский собор, содействующий оформлению махаяны. Этот путь в конечном счете эволюционизировал к большому классическому индуистскому искусству Гуптов[737]…

Фактически Шлюмберже говорит о распаде единого мира на три цивилизационных центра.

А третий вариант развития – главная тема этой книги – прервался в III в. н.э., с приходом власти иранской династиии Сасанидов. Именно третий вариант интересен сейчас прежде всего. Шлюмберже уточняет, что использует термин парфянское искусство в узком смысле слова, то есть не понимает под ним искусство Нисы («раннепарфянское искусство»), ни собственно иранское искусство. Речь идет об искусстве семитских и западноиранских городов Парфии между 20 г. до н.э. и 225 г. н.э.[738]

По его мнению, именно на рубеже новой эры происходит рождение парфянского искусства в Месопотамии. Характерные черты этого искусства выделил еще Ростовцев: фронтальность и спиритуализм, который противопоставляется традиционному греко-римскому иллюзионизму и натурализму. Что означают эти искусствоведческие «измы»? О чем идет речь?

Статуя парфянского вельможи из святилища в Шами в Элимаиде

Дело в том, что произведения парфянской скульптуры и живописи предстают перед нами как скопление фронтально изображенных персонажей: сотни фигур, взирающих на нас широко раскрытыми глазами,– вот что представляет собой парфянская фронтальность. По мнению исследователя, «неповторимое своеобразие парфянской культуры именно в этой односторонности»[739].

Хрестоматийный пример этого стиля – статуя из Шами. Высота бронзовой статуи почти 2 м. Мужчина показан анфас. Голова фигуры немного меньше остального тела, а лицо с орлиным носом, короткая борода, густые усы, длинные волосы. Вокруг головы он повязывает широкую ленту. На мужчине туника с V-образным вырезом спереди и широкие брюки, на шее у ожерелье.

На первый взгляд напряженная застывшесть парфянских фигур при сравнении с динамизмом классического греческого искусства кажется «отсутствием жизни». Но на самом деле перед нами «другая жизнь». Художники эпохи Аршакидов решают задачи, которых эллинские художники классической эпохи просто не ставили перед собой. Фронтальность изображения означала, что ему придавалось особое значение: такое изображение существа значило, что божественное существо принимает участие в реальной жизни[740]. Это понимание существовало и в искусстве архаической Греции, и в искусстве Древнего Востока, но в классическую эпоху было забыто. Новизна парфянского искусства заключалась в создании эффекта связи между божественным миром и реальным[741].

По мнению Шлюмберже, парфянское искусство, подобно византийскому, стремилось передать не внешнюю видимость жизни, которая может быть передана пластичностью мимолетных поз, а одухотворенность, которая отражается во взгляде. Сравнивать парфянское искусство поэтому надо не с греческо-римским образцами, а с византийскими и средневековыми последователями.

Центр этой художественной практики – столица Парфии Ктесифон, который царь Пакор превратил в «образцовый город». «Культурологический контекст» появления этого феномена: «эллинистический синтез», попытка синтеза эллинского и семитского начал.

Суммируя результаты своего исследования, французский археолог пишет, что общая характеристика исторического контекста парфянского искусства:

– эллинизированное, ее творцами являются эллины или восточные мастера, которые прошли эллинскую школу;

– новаторское, потому что преодолевает ограничения искусства эпохи империи Ахеменидов и исскуства классической Эллады;

– месопотамское (семитское население – основа городов Междуречья и Вавилонии);

– искусство возникло как придворное, но перестало быть только искусством окружения царей и стало выражать культурные и духовные потребности городов.

На первый взгляд это «возрождение архаики». Классическое искусство Эллады отказалось от характерного для архаического периода греческого искусства и искусства Востока «изображения сущности» в пользу «изображения жизни». Но парфянское искусство сделало попытку возродить поиски трансцендентного. Шлюмберже даже допускает, что парфянская фронтальность влияла на римское искусство[742].

Эти поиски были оборваны в III в. т.н. «Сасанидским Ренессансом» (имеется в виду расцвет иранской культуры при Сасанидах)[743]. Но на западе «парфянского мира» – в Месопотамии и Армении – сохранился парфянский стиль[744]. Французский историк предполагает, что в Эдессе, Вавилонии и Армении сохранилось и развивалось христианизированное парфянское искусство, или раннехристианское парфянское искусство[745]. Именно это раннехристианское парфянское искусство и стало настоящим наследием эпохи Аршакидов.

Сасанидское искусство не было уже искусством, построенным на греческом искусстве, каким было парфянское искусство и каким осталось современное ему искусство Рима и греко-буддистское искусство[746].

Шлюмбереже в исследовании 1971 г. говорит о том же, что Кошеленко в ранней работе 1966 г., – описывает переходный характер парфянской культуры, но он обращает внимание на ее важную характерную черту. Парфянское искусство о рассказывает о встрече с божественным.

Статуя Геркулеса. Парфянский период. I—II вв.

Одновременно развивается и литература месопотамской Парфии (ее чаще называют сирийской литературой). С. Аверинцев, характеризуя литературу этого периода, выделяет эту же характеристику – «изображение сущности». Литература, о которой мы говорим и с которой мы хотим познакомить читателя, поражает своей исключительной однородностью: она дидактична сверху донизу. В ее основе лежит истовая, подчас суровая поучительность. Жанров иного свойства здесь просто не найти[747]. Интересно, что собственно персидская литература того времени, вероятно, была иной. Поэма Фахриддина Гургани «Вис и Рамин»[748] – текст любовный, приключенческий и героический. Считается, что, хотя он записан в XI в., основное содержание поэмы восходит к парфянскому периоду литературы Ирана.

Вернемся к дидактической сирийской литературе, подробное исследование дано работах Е.Н. Мещерской и С.А. Аверинцева[749]. Ярким примером такой литературы можно считать знаменитую поэму – «Песнь о Жемчужине». По преданию ее пел апостол Фома, когда оказался в заключении, во время миссии в Индии.

Главный герой поэмы – Принц далекой страны («Востока»[750]), который был направлен для выполнения важной, но опасной миссии. Он должен направиться в Египет и принести оттуда Жемчужину, которую похитил Змей.

Принц получил завет, что если миссия будет выполнена, то ему вернут «сияющее одеяние и пурпурный плащ» и «с братом твоим, который второй наш (по власти) владетелем в царстве будешь ты». Иными словами, он станет наследником царства.

В дорогу принца снабдили оружием и драгоценностями, с ним идут два спутника. Пройдя через Месопотамию и Вавилонию, они достигают Египта, где герой остается один («спутники мои отступили от меня»). Парфянин поселился рядом с местом, где жил Змей, хотел дождаться, когда чудовище уснет, и тогда забрать Жемчужину.

Ожидание длилось долго, царевич переоделся в египетскую одежду, «чтобы не выделяться». Страннику было одиноко, и он подружился с юношей, который тоже был «свободным» («жителем Востока»). В какой-то момент коварные «египтяне» накормили Принца своей едой, в результате он забыл свою священную миссию и погрузился в сон.

В родной стране Востока почувствовали, что принц в беде: «цари, и главы Парфии; и все вельможи Востока составили совет для пользы моей, чтобы я в Египте не был покинут».

Здесь хочется вспомнить слова Страбона о том, что царей в Парфии выбрал совет из воинов и магов.

Послание «подобно орлу» полетело из Парфии в Египет, миновало «злых сынов Вавилона и от демонов лютых Сарбуга».

«Письмо с Родины» разбудило Принца, он вспомнил свое призвание. Парфянский царевич стал совершать тайнодействия и усыпил Змея, «назвав имя Отца моего и имя Царицы Востока». Овладев жемчужиной, он сбросил нечистую египетскую одежду и пустился в обратный путь. Письмо «Отцов» было для него путеводной нитью, указывало путь.

Интересна «священная география» этой песни. Свет – это «Восток» и «Парфия», «высоты Гиркании». Иными словами, Принц родился в той стране, откуда пришли волхвы, путешествуя за звездой. Место локализовано (в отличие от Эдема) где-то на севере Иранского нагорья – в «земле Парфянской» и на «Гирканских высотах», т. е. гоpax Эльбруса, в районе современного Мазендарана.

Место Тьмы – «море Египта» Это может ассоциироваться с образом Египта в книге Исход Ветхого Завета, где «Египет – дом рабства».

Интересно, что путь из «высот Парфии» к «морю Египта» (из мира Света в мир Тьмы («сверху вниз») пролегает в «Майшан»[752], а оттуда в «Вавилонию», и из «Вавилонии» в «Египет». Обратно Принц следует почти так же: из «Египета» в «Майшан» в низовьях Тигра, а оттуда в «Гирканию»[753].

Это несколько странно, кажется, что короче было бы идти из Гиркании в Ассирию (Адиабену), далее через Месопотамию в Сирию и Египет[754].

Но священная география отличается от реальной (или мистическая песня отражает какие-то не вполне ясные сейчас исторические факты)[755].

Трудно пройти мимо того, что герой поэмы, парфянский царевич, двигаясь в «Египет» проходит «Вавилонию», почти не останавливаясь, а на обратном пути вообще, кажется, проходит мимо. Силы Света видят опасность от «злых сынов Вавилона и от демонов лютых Сарбуга». В «Песне» четко различается «настоящая» Парфия – царство Света и место резиденции царя царей – Ктесифон. Но самое поразительно, что в песне не упоминается Иерусалим.

Семантику «Жемчужины» очень убедительно объясняет Аверинцев. Первое (самое простое) значение образа жемчужины, непосредственно вытекающее из чувственного восприятия: «жемчужина есть вещественность того самого невещественного света, который мерцает во мраке мировой пещеры. В ней свет как бы воплощен, материализован, принял плотную и твердую природу камня, оставаясь при этом светом»[756], для понимания которого уже необходимо понимать и мифологическую «биологию» эпохи. Многие тогда верили, что жемчужина зарождается в недрах раковины от удара молнии – небесного огня, сошедшего на море и на плоть раковины.

Еще одно значение было задано евангельской притчей, где жемчужина означает абсолютную ценность. «Подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее» (Мф. 13, 45).

В «Песне» жемчужина – это свет. Заброшенная на чужбину человеческая душа, которую необходимо вызволить из «пасти Змия». Душа ведь тоже дороже всего мира. Только после этого испытания Царевич – сын Царя Света – сможет стать настоящим наследником престола Востока.

Царевич, герой песни, т.е. один из «сынов света», ради искупительной миссии дают с собой драгоценности Востока – злато от земли Гелер[757], и сребро великого Гандзака, и халцедоны земли индийской, и перлы дома Кушанов…

Существует дискуссия о том, когда и в каком контексте появилась эта поэма. Как уже говорилось, это часть знаменитого христианского апокрифа «Житие Фомы» созданного во II в. н.э. Современные отечественные исследователи считают, что это может быть самой древней частью «Деяний», созданной в I веке[758].

С одной стороны, песнь вложена в уста апостола, но, конечно, далека от евангельской проповеди. Автор текста скорее гностик, который помещает свои идеи в христианскую «обложку». Вместе с тем в тексте не ощущается и греко-римское влияние. Перед нами скорее попытка осмыслить духовную миссию Востока в противостоянии… не «Западу», но «Египту».

Кажется, что здесь совершенно уместна еще одна оценка С.А. Аверинцева: «В землях и городах, лежавших на границе между Римской и Персидской державами, воля к самобытности, отталкиваясь как от греко-римского язычества, так и от иранского зороастризма, имела в христианстве желанного союзника»[759]. Иными словами, развитие в культуре семитского и арабского населения Месопотамии и Вавилонии соединялись и перемешивались два вектора: развитие культурной самобытности и распространение христианства.

Христианство появилось в размышлениях Аверинцева не случайно.

Приведу выразительный, с моей точки зрения, пример – апостол Лука в «Деяниях апостолов» рассказывает, как во время сошествия Духа Святого на апостолов пришедшие в Иерусалим на праздник Пятидесятницы паломники слышали «…каждый собственное наречие, в котором родились. Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии[760], Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, Иудеи и прозелиты, критяне и аравитяне» (Деян. 2: 8—11).

Кажется, что этот перечень стран характеризует «ойкумену христиан», в которую должны были направиться апостолы спасения. Сразу стоит обратить внимание на два обстоятельства.

Во-первых, это «мир без границ». Политическое противостояние двух великих держав того времени: Римской империи и Парфянского царства Аршакидов совершенно незаметно в этом тексте. Важнейший для того времени политический водораздел – «по Евфрату» («граница между Западом и Востоком»)– не может остановить христианство. Одним списком упоминаются и подданные Парфянской державы Аршакидов (парфяне, мидяне, еламиты, жители Месопотамии), и подданные римских кесарей[761] (Египет, Азия, Каппадокия, Киренаика, Крит, Фригия, Памфилия), и «нейтральные» аравитяне.

Во-вторых, стоит обратить внимание на то, что «Восток» («аршакидские» Парфия, Мидия, Месопотамия, Элам) перечисляется раньше, чем «Запад» (Рим, Египет, «Азия», Иудея и т.д.)[762]…

Как развивалась христианская миссия на востоке от Евфрата? Около 44 г. Иерусалимская Церковь столкнулась с гонением при царе Ироде Агриппе, мученическую смерть принял апостол Иаков Зеведеев (об этом шла речь выше), второю жертвой Ирод наметил апостола Петра, но тот накануне казни был чудесно изведен из темницы. Осведомляя апостола Иакова Брата Господня о своем отбытии, Петр, доселе предстоятельствовавший в Иерусалимской Церкви, ставил его своим преемником[763].

Апостол Павел. Икона XIV в. из монастыря Хиландар на Афоне

Так сложился строй христианской Церкви, по хронологии еп. Кассиана, характерный для 44–70гг.[764] Иерусалимская община, которой руководил Иаков, вероятно, продолжала жить коммуной, ожидая близкого Дня Господа. Одновременно она оставалась иерархическим центром христиан, это «значение открыто признавал ап. Павел, посещая Иерусалим после каждого своего путешествия». Иерархическая связь выражалась не только в материальной помощи, которую Павел собирал для иерусалимской общины. Апостол, «по всей вероятности, считал себя обязанным отчетом перед иерусалимским центром. Через Павла с Иерусалимом были связаны и основанные им Церкви»[765]. Кроме того, прямые и непосредственные связи между общинами осуществляли апостолы. Больше всего мы знаем о деятельности самого Павла, Варнавы, меньше – о других апостолах. Наконец, связующим звеном между общинами были странствующие миссионеры.

Так постепенно реализовывалось церковное понимание приближающегося Царства Божия: «Будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли».

Это система связей, которую еп. Кассиан описывает на примере церквей, возникающих в Римской империи, оставалась такой же и для христианских общин к востоку от Евфрата.

Как я уже говорил, «Восток» (аршакидские Парфия, Мидия, Месопотамия, Элам) в перечне стран, куда должна быть направлена христианская миссия перечисляются раньше, чем «Запад» (Рим, Египет, Азия и т. д.). Может быть, паломников с Востока было больше (это крайне вероятно, учитывая, что иудейская община в Вавилонии играла важнейшую роль в диаспоре).

В начале XXI века группа отечественных исследователей сосредоточилась на изучении истории христианства в Парфии[766], в советское время эту тему было изучать сложнее.

Почти все, что мы сейчас знаем про первые века христианства, известно из «Церковной истории» Евсевия Кесарийского, написанной в начале IV в. Сенсационные находки манускриптов в Палестине и Египте дали много сведений об апокрифической литературе, значительно расширили наши представления об истории ессеев, гностиков, манихеев и других течений, но для истории Церкви они содержат меньше информации, чем нам хотелось бы. Евсевий внимательно проанализировал дошедшие до него (и утерянные сейчас) разнообразные источники, и до сих пор мы анализируем, прежде всего, его сообщения.

По рассказу Евсевия Кесарийского, «святые апостолы и ученики Спасителя рассеялись по всей земле. Фоме, как повествует предание, выпала по жребию Парфия, Андрею – Скифия, Иоанну – Асия, там он жил, там в Эфесе и скончался; Петр, по-видимому, благовествовал иудеям, рассеянным по Понту, Галатии, Вифинии, Каппадокии и Асии. Под конец жизни он оказался в Риме, где и был распят головой вниз: он сам счел себя достойным такой казни»[767].

Конечно, церковный историк опирается на предание. Парфия, Азия, Понт, Галатия, Вифиния, Каппадокия, Рим…

Следует присоединиться к мнению профессора В.В. Болотова о том, что трудно разобраться в лабиринте сказаний об апостолах и выбрать из этих апокрифов тот, который представляется наиболее устойчивым. Исследователь предлагает выделить несколько групп апостолов по районам их деятельности:

– асийскую группу, в которую входят, по сказаниям, Иоанн и Филипп;

–понтийскую группу: Петр, брат его Андрей, Варфоломей[768] и Матфей;

–парфийскую группу: апостолы Фома, Симон Зилот, Иуда Иаковлев, тождественного с ап. Леввеем и с ап. Фаддеем[769]. Есть основания отнести к парфянской группе и апостола Матфея (см. ниже).

Что можно сказать, размышляя над судьбами апостолов? Безусловно, весть Спасения звучала всюду, от Рима до Индии.

По интересующему нас вопросу («миссия на Востоке) Евсевий ссылается на так называемый эдесский архив[770]. О его происхождении рассказывает Мовсес Хоренаци: „Начинаем повествовать тебе из пятой книги летописца Африкана[771], [сведения] которого подтверждают Иосиф и Ипполит[772] и многие другие из греков. Ибо он полностью переложил все, относящееся к нашим царям в свитках архива Эдессы, то есть Урхи[773], каковые книги были перенесены сюда из Мцбина, и в храмовых историях из Синопы Понтийской[774]. Пусть никто не сомневается, ибо мы сами воочию видели этот архив[775], а кроме того, тебе в этом может непосредственно быть порукой книга Евсевия Кесарийского“.

Надо признать, что текст Мовсеса Хоренаци, в той части, которая не повествует о современных армянскому историку событиях, полна фантастических подробностей, которые делают крайне сложной работу историка с этим источником. Для нас это сейчас скорее памятник культуры и общественной мысли, но Евсевий Кесарийский действительно ссылается на документы этого архива: „Имеется письменное тому свидетельство, взятое из архивов Эдессы, которая была тогда столицей. Среди государственных документов, сообщающих о событиях древних и современных Авгарю, сохраняется с того времени и доныне следующий рассказ. Нет, кажется, ничего интереснее этих писем, полученных мной из архива и переведенных слово в слово с сирийского“[776].

„Письмами“ Евсевий называет знаменитую переписку Иисуса Христа и царя Эдессы Абгара. „Царь Авгарь, славно управлявший народами по ту сторону Евфрата, но мучимый болезнью, излечить которую было не в силах человеческих, узнав об имени Иисуса и Его чудесах – о них согласно свидетельствовали все,– решил умолять Его, послав гонца с письмом и просьбой об избавлении от болезни. Спаситель не внял тогда его просьбе, но удостоил особого письма, в котором обещал прислать одного из Своих учеников излечить его болезнь и вместе спасти его и всех его близких. Обещание это было вскоре выполнено…“[777] Предание утверждает, что первым из апостолов в Эдессе оказался апостол Фаддей из семидесяти.

„В это же время исполнилось обещание Спасителя нашего, данное царю Осроены. Фома, по внушению Божию, посылает в Эдессу Фаддея проповедовать и возвещать Христово Евангелие, как сказано мною немного выше на основании найденной там рукописи.

Фаддей, прибыв на место, исцеляет Авгаря Христовым словом, а всех тамошних людей поражает удивительными чудесами. Достаточно подготовив их своими делами и приведя их к почитанию силы Христовой, он стал обучать их спасительной вере. И доныне с тех пор вся Эдесса освящена именем Христовым; она убедительно свидетельствует о милостях к ней Спасителя нашего“[778].

Интересно, что в позднем апокрифе „Деяния святого апостола Фаддея, одного из двенадцати“[779] говорится, что „после крестных страстей, воскрешения и вознесения [Христа], Фаддей пошел к Абгару и увидел его здоровым, он рассказал ему о воскрешении Христа и крестил его и весь его дом. И наставлял большое множество евреев и греков, сирийцев и армян, он крестил от имени Отца, и Сына, и Духа Святого, помазав их святыми благоуханиями; и он сообщил им о чистых тайнах святого тела и крови Господа нашего Иисуса Христа, и провозгласил им держать и соблюдать закон Моисеев (выделено мной.– Примеч. Л.Н.)[780], и рассказал о деяниях и событиях, произошедших с апостолами в Иерусалиме. Год за годом они вместе праздновали Пасху, и он передавал им Святой Дух“[781].

Для многих исследователей очевидно, что в окончательной редакции эти тексты были созданы на рубеже II–III в. Но, по справедливому замечанию Болотова, нет оснований отвергать с формою и самую основу сказания – факт сношений эдесского правителя с Христом и возможность обещания Христа послать в Эдессу на проповедь одного из апостолов[782].

Современные историки, реконструируя события, также склоняются к тому, что христианство стало проникать в Эдессу уже в I в. н.э., а достаточно широко распространилось во II в. Наличие в Эдессе памяти об апостоле Фоме и то, что он посылает сюда миссионеров, показывает, что именно он рассматривался как основатель христианства в Эдессе[783]. Следует обратить внимание на то, что Евсевий сообщает о крещении Абгара в очень общей форме.

Куда направился апостол Фома из Эдессы? Первым о том, что Фома отправился в Парфию, сообщил Ориген[784] (свидетельство III в.), затем Псевдо-Климент – „к персам, мидийцам, жителям Сузианы“[785], далее Евсевий Кесарийский (IV в.) и Сократ Схоластик[786] – „когда апостолы, по жребию, расходились к разным народам, Фома получил жребий апостольства в Парфии, Матфей – в Эфиопии, а Варфоломей – в смежной с нею Индии“[787].

Вторая версия направляет апостола Фому прямо в Индию: „В то время, когда были в Иерусалиме все: Симон Кифа, и Андрей, и Иаков, и Иоанн, и Филипп, и Варфоломей, и Фома, и Матфей-мытарь, и Иаков сын Алфея, и Симон Кананит, и Иуда сын Иакова, поделили они страны между собой, дабы каждый из них мог проповедовать в стране, которая выпала ему, и в области, в которую Господь его послал его. И выпала по жребию и по разделу Индия Иуде Фоме апостолу. И он не пожелал идти, сказав: „Не имею я сил для этого, ибо слаб я, и муж я еврейский, как индийцев могу я учить?“ И в то время как так рассуждал Иуда, явился ему Господь наш в ночном видении и сказал ему: „Не бойся, Фома, ведь благодать Моя, с тобой она“. Но он же не был убежден вполне, говоря: „Куда Ты ни захочешь, Господь наш, пошли меня, только в Индию не пойду я““[788].

Таким образом, есть две разные традиции, указывающие место миссии Фомы: Парфия и Индия. В этой ситуации Кошеленко и Гаибов предложили объединить „парфянскую“ и „индийскую“ версии, предположив, что апостол достиг владений индо-парфянского царя Гондофара. По их мнению, есть основания считать, что апостол посетил Северо-Западную Индию в правление царя Гондофара (20–46гг. н.э.). Даты его правления устанавливаются на основе нумизматики и эпиграфики. Именно при этом царе Индо-парфянское царство достигло максимального расширения и включало Систан, Дрангиану, Паропамисады, Пенджаб. Преемники Гондофара уступили значительную часть владений кушанам[789].

Апостол Фома. Художник П.-П. Рубенс

С этим выводом можно согласиться, и мы получаем относительно убедительную дату миссии апостола Фомы в Индии: между 44 г. (начало гонений в Иерусалиме) и 46 г. (конец правления Гондофара).

Возникает вопрос: как именно Фома попал в Индо-Парфию? Дело в том, что из Эдессы есть два маршрута, которыми мог следовать апостол. Один ведет через Среднюю Азию (Гирканию, Парфию, Бактрию), другой – морем – через Вавилонию, Персидский залив и Индийский океан.

В 1996 г. Бадер, Гаибов и Кошеленко считали, что апостол Фома проповедовал именно на территории Парфии, и в сферу его деятельности попала в той или иной степени и Маргиана. Они опираются на произведение „О двенадцати апостолах“, где говорилось: „Фома же по четвертому жребию должен был благовестие возгласить парфянам, мидийцам, персам, гирканцам, бактрийцам и маргианцам. В индийском городе Каламен он умер и был погребен“[790].

Спустя время в статье „Распространение христианства на Востоке“[791] эти же исследователи предложили другую версию: апостол достиг Индии по морю через Персидский залив[792]. Это вытекает, прежде всего, из самого рассказа апокрифа „Деяния Иуды Фомы апостола“, согласно которому в Индию апостол попал на корабле.

Для того чтобы определить наиболее вероятный маршрут, следует сделать ряд уточнений. Поскольку не вызывает возражений то, что первые шаги миссии были сделаны в рамках иудеохристианства, то кажется, что апостол должен был посетить иудеев Вавилонии. Вместе с тем сирийская традиция в „Деяниях Св. Мари апостола“ связывает основание церкви в Селевкии на Тигре с бар Мари[793], то есть с более поздним периодом. Получается, что если мы принимаем версию о „морском маршруте“ путешествия Фомы в Индию, то апостол миновал синагоги Селевкии и Ктесифона без остановки. Житие апостола, действительно не упоминает ничего о его проповеди среди иудеев Вавилонии[794]. Правда, следует помнить, что конфликт между Варданом и Готарзом все время тлел, кроме того, существовали парфянско-кушанские конфликты (см. выше).

Вместе с тем я бы не стал отказываться от традиции, которая приписывает апостолу Фоме „среднеазиатский путь“ в Индию. Во-первых, часть этого пути также проходит на кораблях (по Оксу и Инду). Во-вторых, апокриф конца II в. описывает очевидный для своего времени маршрут. В первой половине I в. „среднеазиатский маршрут“ был не менее популярен (о чем, например, свидетельствуют „Парфянские стоянки“ Исидора Харакского» и Страбон).

В любом случае следует обратить внимание на то, что апостол Фома не задержался в ключевых центрах иудаизма Месопотамии; согласно тексту Жития, он очень быстро миновал иудейские общины Вавилонии и Месопотамии и оказался в Индии. Что вело его на Крайний Восток? Вполне вероятно, что он помнил слова Учителя: «будете Мне свидетелями даже до края земли» (Деян. 1: 7). Чуть позже апостол Павел напишет о своем стремлении посетить Испанию (Рим. 15: 24–28). Таким образом, вся ойкумена была бы охвачена миссией.

Про других апостолов «парфянской» группы нам известно меньше. Как уже говорилось, апостол Иуда Иаковлев (Фаддей, Левий) проповедовал в Эдессе, а оттуда направился в Армению.

Миссия апостола Симона Зилота (Кананита) началась в Эдессе, дальше она известна в разных версиях. На Ближнем Востоке распространено мнение, что из Эдессы он направился в Вавилонию, где погиб[795], но могила его неизвестна. Есть сведения о проповеди в Персии и Вавилоне и споре с магами Зароэсом и Арфаксатом. На Кавказе считается, что из Эдессы апостол отправился в Трапезунд (Понт) а оттуда в Иберию, могила апостола Симона находится в Абхазии.

Мы уже говорили, что около 50 г. в Парфии началась т. н. языческая реакция. В Хорезме началось зороастрийской возрождение, которое, вероятно, передалось оттуда в Парфию. Под влиянием этих сил оказался парфянский царь Вологез.

Флавий рассказывает, что примерно в это же время иудеи Адиабены столкнулись с вызовом со стороны язычников. Сначала языческая часть адиабенской аристократии попыталась избавиться от царя Изата (который принял иудаизм). Когда это не получилось, они обратились за помощью к тому же Вологезу. Вряд ли это совпадение случайно: следует помнить, что в 50 г. н.э. разница между иудеями и иудеохристианами язычникам была не очень ясна. Для поклонников Юпитера, Белла, Исиды или Ахурамазды христиане казались течением в иудаизме.

В это же время началось «восстановлении язычества» в Эдессе после смерти Абгара. «Воцарившийся после смерти Абгара его сын не оказался наследником отцовских добродетелей; он открыл храмы идолов и признал языческие обряды»,– пишет Мовсес Хоренаци[796]. Понятно, что Абгар вряд ли «закрывал языческие храмы», но сам факт того, что, с точки зрения эдесской христианской общины III в., преемники Абгара не остались христианами, говорит сам за себя. Дата же смерти Абгара не вызывает сомнений у историков – 50 г.

«Житие и страдания святого апостола Варфоломея» сообщает, что апостол был у апостола Фомы в Индии и привез ему Евангелие, составленное апостолом Матфеем. Затем он направился в Великую Армению. По преданию, у царя этой страны Полимия была бесноватая дочь, которую апостол исцелил. После чуда исцеления Полимий «принял крещение от самого святого апостола вместе с царицей и исцелевшейся дочерью своей и со множеством вельмож и великим числом людей из народа: ибо до десяти городов и больше приняли тогда, по примеру царя, святое крещение». Проповедь христианства вызвала недовольство языческого жречества, которое опиралось на поддержку брата царя – Астиага. Тот, «улучив удобное время, схватил святого апостола и в городе Альбане распял его на кресте головой вниз». После того с апостола Варфоломея содрали кожу. Святой же апостол с радостью страдал за Христа и, вися на кресте, не переставал возвещать Слово Божие; верующих он утверждал в вере, неверующих же увещевал познать истину и от тьмы бесовской обратиться к свету Христову. Этого не мог слышать мучитель и велел с апостола содрать кожу и отсечь ему голову. Считается, что это произошло на территории нынешного Баку около 70 г. Это сообщение удивительным образом вписывается в политический контекст событий. Во второй половине I в. в Кавказской Албании к власти пришли Аршакиды – вероятно, родственники Тиридата, царя Армении. Точная дата этого события неизвестна[797], можно предположить, что конфликт между Полимием и Астиагом был следствием тех политических изменений, которые произошли в стране. Возможно, Полимий опирался на Армению, а Астиаг сопротивлялся этим процессам.

50-е годы – период, когда христиане в Римской империи также сталкивались с преследованием: мы знаем о преследованиях в Фессалониках, Коринфе и других местах, но нельзя пройти мимо одного очень важного отличия. На Западе заметную роль в борьбе против новой веры играли иудеи, именно они преследовали апостола Павла, римская администрация на Кипре, в Коринфе и Иерусалиме относилась к апостолу лояльно. Мы не знаем о конфликтах иудеев и христиан на восток от Евфрата. Мне кажется, что этот факт можно объяснить тем, что иудеи Парфии находились в иных условиях, чем иудеи Римской империи. К востоку от Евфрата их положение было более благополучным: они пользовались религиозной, культурной и политической автономией. Выше уже говорилось про «союз между Аршакидами и иудеями». В результате иудеи Вавилонии могли относиться к христианским апостолам намного терпимее, чем иудеи западной диаспоры и Иерусалима. Христиане в меньшей степени казались им «предателям» веры отцов, чем это казалось ревнителям в Иудее.

Сообщение о поклонении волхвов содержится в Евангелии от Матфея. Обратим внимание на то, что это первый в евангельской истории образ благочестивых неиудеев, принявших Христа. Потом появятся образы римских сотников, женщин (самарянка и сирофиникиянка) и др. Здесь кажется даже неуместным термин «язычники», потому что волхвы, скорее, кажутся относящимися к кругу «боящихся Бога».

Рассказ о поклонении волхвов является, вероятно, и символическим призывом вести миссию среди язычников. Восточные маги, поклонившиеся Христу, конечно, потенциально готовы принять крещение. Традиция считает, что их крестил Фома. А ученики этих волхвов? А другие маги? А если мы будем помнить слова Страбона о том, что маги входили в парфянский сенат и из них выбирали царей?

Сведения о проповеди и кончине апостола Матфея у церковных писателей почти всецело восходят к разным апокрифам. С V в. фиксируется предание о проповеди Матфея в Эфиопии. Альтернативное предание указывает на Персию как на место проповеди апостола. Иеронимов Мартиролог уточняет, что Матфей принял смерть в неизвестном по другим источникам г. Таррий. Breviarium apostolorum (созданный около 600 года) сообщает о проповеди Матфея в Иудее и Македонии, мученичестве в Персии и погребении в «парфянских горах»[798]. Согласно списку апостолов Псевдо-Епифания, Матфей проповедовал в Иудее и почил в Иераполе Парфянском.

Вопрос обстоятельств миссии Фомы на Востоке тесно связан с вопросом истории создания евангельских текстов: когда и в каких обстоятельствах был записан о волхвах? Евсевий Кесарийский сохранил важное указание, что «Матфей записал беседы Иисуса на еврейском языке, и каждый толковал их, как мог»[799]. Эта же информация сохранилась у Иринея[800], который писал: «Матфей написал также книгу Евангелия для евреев на их собственном диалекте, а Петр и Павел благовествовали в Риме и основывали Церковь»[801]. Ориген также утверждал: «Вот что из предания узнал я о четырех Евангелиях, единственных бесспорных для всей Церкви Божией, находящейся под небом: первое написано Матфеем, бывшим мытарем, а потом апостолом Христовым, предназначено для христиан из евреев и написано по-еврейски»[802].

В контексте с рассказом о создании «Логий» Матфея следует учитывать сообщение Евсевия о том, что Пантен[803] «дошел до индийцев и, говорят, нашел у местных жителей, познавших Христа, принесенное к ним еще до его прибытия Евангелие от Матфея. Христа проповедовал им Варфоломей, один из апостолов; он оставил им Евангелие от Матфея, написанное еврейскими буквами; оно сохраняется и доныне»[804].

Как видим, древняя церковь единодушна в вопросе о том, что первым Евангелием было Евангелие от Матфея и оно было составлено не на греческом, а «на еврейском языке» и апостол Варфоломей отправился с ним на Восток.

Проблема для историков заключается в том, что известный нам сейчас текст Евангелия от Матфея, по мнению многих специалистов, был написан на греческом языке. Это ставит перед нами вопрос: как понимать термин «Логии» (ta logia)– Изречения? Исследователи признают, что и «греческий вариант» Евангелия от Матфея несет явные следы «еврейского варианта» и отражает мироощущение иудеохристиан[805]. Автор и читатели ощущали себя частью иерусалимской среды[806], и в нем содержится резкая критика духовных вождей современного ему Израиля. По справедливому наблюдению еп. Кассина, в «Иудейском» Евангелии Матфея отталкивание от иудейства несравненно сильнее, чем у Марка и Луки[807].

Кажется очень важным, что именно в «иудеохристианском» Евангелии от Матфея содержится самое ранее свидетельство обращения (пока не крещения) язычников (волхвов), и это язычники Востока.

В западной библейской критике распространено убеждение, что Матфей писал после Марка, что обычно считается очевидным решением так называемой синоптической проблемы[808]. Несмотря на это, еп. Кассиан Безобразов[809] считает, что Евангелие от Матфея появилось раньше Евангелия от Марка[810]. В 2005 г. протоиреей Леонид Грилихес опубликовал работу «Археология текста. Сравнительный анализ Евангелий от Матфея и Марка в свете семитской реконструкции», который убедительно доказывает, что текст Матфея на иврите был самым древним, что полностью подтверждает церковную традицию.

Второй вопрос – дата создания именно Евангелия от Матфея. Традиционно основания о датировке опираются на информацию о гибели Храма в 70 г. Среди западных библеистов распространено мнение, что слова: «Услышав о сем, царь разгневался, и, послав войска свои, истребил убийц оных и сжег город их» (Мф. 22: 7) – свидетельствуют в пользу того, что Евангелие написано после 70 г., потому что это указание, что евангелист уже знал о разрушении Иерусалима и Храма во время Иудейской войны. Однако, по справедливому замечанию еп. Кассина, это совершенно не обязательно, если не отрицать возможность того, что Иисус говорил пророчества.

Святой Матфей и ангел. Художник М. да Караваджо

По мнению еп. Кассиана, трудно сомневаться в том, что Евангелие от Матфея было составлено до разрушения Иерусалима. Только в это время – именно тогда, когда Иерусалимская церковь была иерархическим центром христианского мира, – иудеохристианское Евангелие могло получить повсеместное распространение и стать любимым Евангелием верующих, независимо от их происхождения… Весьма вероятно, что носители Евангельского предания вспомнили предсказание Христово в напряженные 60-е гг. Мы улавливаем в этом воспоминании ту же предгрозовую атмосферу, которая чувствуется в послании Евреям и Послании Иакова. Это последнее наблюдение позволяет отнести составление Евангелия от Матфея к 60-м гг.

Евсевий Кесарийский пишет, что «люди, принадлежавшие к Иерусалимской церкви, повинуясь откровению, данному перед войной почтенным тамошним мужам, покинули Иерусалим и поселились в Перее, в городе Пелле; уверовавшие в Христа выселились из Иерусалима»[811]. Этот факт очень важен с точки зрения датировки появления Евангелия от Матфея. Апостол передает слова Христа: «Когда увидите мерзость запустения, реченную через пророка Даниила, стоящую на святом месте,– читающий да разумеет, тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы» (Мф. 24: 15–16)[812]. Однако Перея и Пелла, которые находятся в Десятиградье и на восточном берегу Иордана, это не «горы» (скорее «пустыня»). Это обстоятельство лишний раз опровергает мнение тех историков, которые считают, что и Матфей и Марк писали после разрушения Храма. Очень важное уточнение про «мерзость запустения» есть в свидетельстве Луки о словах Христа «великое будет бедствие на земле и гнев на народ сей, и падут от острия меча, и отведутся в плен во все народы; и Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников» (Лк. 21: 25). Христиане ожидали падения Иерусалима, и вслед за этим «окончатся времена язычников».

Принимая указанную выше датировку, мы получаем следующую последовательность событий:

– в первой половине 40-х гг. Фома отправился проповедовать «на Восток» (в Парфию и Индию);

–спустя некоторое время (скорее всего, во второй половине 40-х гг.) Матфей составил на арамейском текст[813] так называемых «Логий»;

–в 49/50 г. собор[814] определил порядок и условия крещения язычников, к которым, в первую очередь, относились «боящиеся Бога»;

–до своей гибели в Армении, которая произошла во второй половине 60-х гг., апостол Варфоломей совершил путешествие через Парфию в Индию и оставил там «Логии» Матфея. Это произошло, видимо, в первой половине 60-х гг.[815];

– примерно в это же время (в первой половине 60-х гг.) был создан греческий вариант Евангелия от Матфея.

Можно предположить, что рассказ о поклонении волхвов (который в исключительно положительных образах характеризует «восточных магов») мог появиться уже в начале 40-х гг. Кажется объяснимым в этой ситуации, что апостол Варфоломей с этим Евангелием совершил еще одно путешествие на Восток и оставил его христианам Индии. Но возможно, что рассказ о волхвах появился именно в 60-е. Именно тогда, в условиях нарастающей зороастрийской реакции на вызов монотеизма, обращение к событиям Рождества становилось особенно актуальным.

Во второй половине 50-х гг. появляются соборные послания, к которым Церковь относит послание апостола Иакова, два послания апостола Петра, три послания апостола Иоанна и послание апостола Иуды.

Считается, что первым написано послание апостола Иакова, которое начинается словами: «Иаков, раб Бога и Господа Иисуса Христа, двенадцати коленам, находящимся в рассеянии, – радоваться» (Иак. 1: 1).

Кто эти «двенадцать колен рассеяния»? Если послание написано христианам диаспоры, то это, может быть, христиане Месопотамии и Вавилонии.

Апостол погиб вскоре после написания этого послания. Иосиф Флавий сообщает, что в 62 г. в Иудее наместник Альбин сменил Феста, первосвященником был назначен Анан, сын Анана. «Анан же младший, о назначении которого мы только что упомянули, имел крутой и весьма неспокойный характер… Он полагал, что вследствие смерти Феста и неприбытия пока еще Альбина наступил удобный момент (для удовлетворения своей суровости). Поэтому он собрал синедрион и представил ему Иакова, брата Иисуса, именуемого Христом, равно как нескольких других лиц, обвинил их в нарушении законов и приговорил к побитию камнями»[816].

Близкую, но отличающуюся в деталях версию приводит Евсевий Кесарийский: «Когда Павел потребовал кесарева суда и Фест отправил его в Рим, иудеи, потеряв надежду на исполнение своих замыслов против него, обратились против Иакова, брата Господня, которого апостолы возвели на епископский престол в Иерусалиме. Вот на что они осмелились против него: приведя его на свое собрание, они потребовали, чтобы он перед всем народом отрекся от веры в Христа. Он же, вопреки общему ожиданию, произнес перед всей толпой смелую и свободную речь – такой они не ожидали,– исповедуя, что Спаситель и Владыка наш Иисус есть Сын Божий. Они не смогли перенести свидетельства этого человека, которого все за его совершенную жизнь, мудрую и благочестивую, считали праведником; они убили его, воспользовавшись анархией: Фест в это самое время умер в Иудее, в стране были безначалие и беспорядок»[817].

После 64г., когда Нерон обрушил на Римскую церковь жестокие гонения, апостол Петр пишет послание, которое обращено к «пришельцам, рассеянным в Понте, Галатии, Каппадокии, Асии и Вифинии»[818], в котором очевидно откликается на римские события. Если мы будем держать в голове этот страшный политический и исторический контекст, то многие фразы апостола Петра приобретают совершенно конкретный смысл:

«Первое послание есть утешение в страдании», – пишет епископ Кассиан; прочитав слова апостола, христиане восточных провинций должны были приготовиться к возможности того, что кровавый римский кошмар распространится в провинции.

Светочи христианства (Факелы Нерона). Художник Г.И. Семирадский

Мне кажется, что это этот «политический» контекст послания Петра не надо преуменьшать. Выше уже говорилось, что спустя сорок лет после Вознесения Христа античный мир столкнулся с серьезным социально-политическим кризисом. Совпали во времени три важных процесса: обострение противостояния двух великих держав, гражданская война в Риме и восстание иудеев, и это потрясло империю до основания.

Апостол пишет: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне» (1 Петр. 5: 13). Где этот «Вавилон»?

Большинство исследователей убеждены, что это шифр, и христиане Малой Азии должны были понять, что апостол пишет из Рима. Иными словами, уже в 60-е гг. столица империи была для христиан «Вавилоном», хотя реальная Вавилония (и иудеи Вавилонии) была под властью Аршакидов. Тем не менее именно Рим стал «Вавилоном» и центром богоборческих сил.

Мнение, что «Вавилон» – это Рим, обычно аргументируется несколькими соображениями.

Во-первых, «церковное предание совершенно ничего не сообщает о пребывании ап. Петра в Вавилоне или около него. Свидетельства об этом едва ли могли исчезнуть, а замолчать деятельность ап. Петра в области Вавилона предание тем более не могло, что эта деятельность очевидно должна бы быть значительной».

Во-вторых, в церковном предании сохранилось понимание того, что Петр в данном случае имеет в виду Рим. Об этом писали Блаженный Феофилакт и Иероним[819].

В-третьих, именно автор Откровения Иоанна Богослова, созданного в эту же историческую эпоху, понимает под «Вавилоном» именно Рим.

Все это очень весомые аргументы, однако попробую показать, что оба решения имеют свою логику, потому что это важно для понимания контекста послания.

Во-первых, в пользу гипотезы, что «Вавилон», откуда пишет апостол, это Вавилония на Евфрате, говорит сам текст письма, который, кажется, не содержит никаких иных прочтений, да и жанр посланий не предполагает иносказания в указании места написания послания. Для примера можно указать на то, что автор текста Откровения Иоанна Богослова (проникнутого иносказаниями) не скрывает места создания этого произведения. Странно кажется и точное указание адресатов одновременно с иносказанием при определении места отправителя.

Во-вторых, кажется естественным, что апостол совершил путешествие в Вавилонию, где, как мы помним, была большая иудейская община.

В-третьих, Ассирийская церковь Востока уверенно ведет свою историю от апостола Петра. Первый каталикос Шиммон (Симон) Кефа (кифа), апостол Петр, отправивший послание из Вавилона. (1 Петр. 1: 1 и 5: 13). Это предание известно, скорее всего, с VI в.

Мне кажется, что есть основания присоединиться к мнению Болотова, который пишет, что в науке «вопрос о Вавилонской церкви является таким, который никогда не может найти удовлетворительного решения».

В святоотеческой традиции и среди исследователей доминирует мнение, что «Вавилон» для «имеющих мудрость» означает «Рим» – речь идет о Римской империи, которая падет. Иными словами, Рим победил Ктесифон в борьбе за то, что считается «Вавилоном».

Точную дату создания Откровения установить сложно. Большинство ученых склонны датировать его временем Домициана (90-е гг.), опираясь на свидетельства св. Иринея о том, что эта книга появилась «совсем недавно, почти в наш век, перед концом Домицианова царства»[820].

Очевидно, что основной исторический контекст, в котором создавалась эта книга,– борьба императорской власти против христианской Церкви. Евсевий Кесарийский понимал это именно так: «Домициан был свиреп ко многим людям: казнил в Риме без настоящего суда немало людей видных и знатных; тысячи известных людей, ни в чем не повинных, отправил в изгнание и отобрал их имущество. Под конец он явил себя преемником Нерона в ненависти к Богу и в богоборчестве. Он был вторым поднявшим против нас гонение, хотя отец его Веспасиан не замышлял против нас ничего плохого. Тогда же, как рассказывают, апостол и евангелист Иоанн, бывший еще в живых, за свое свидетельство о Слове Божием осужден был жить на острове Патмосе»[821].

В период от Нерона до Домициана поклонение императору быстро превратилось в официальную политику, хотя не все императоры этого периода настаивали на оказание им божеских почестей (например, Веспасиан не настаивал). Однако Домициан не только претендовал на них, но даже хотел их узаконить[822]. Правда, у нас нет ни одного рескрипта или эдикта I века, который бы узаконил культ императора. Самые ранние официальные сведения об этом относятся к правлению Траяна.

Историческое толкование апокалиптических символов позволяет видеть в них исторические прообразы: «Вавилон»[823] и «Зверь»[824].

Историческим прообразом «зверя» является Нерон. Еп. Кассиан пишет, что «в народных массах Римской империи жила молва, что Нерон не кончил самоубийством, как об этом официально сообщалось, а бежал на Восток и оттуда имеет вернуться во главе парфянских полчищ». Эта молва и получила выражение в образах главы 17 Откровения. Ожидая перед мировым концом нового страшного гонителя, христиане рисовали его себе с чертами Нерона. Антихрист будет, как Нерон.

По мнению еп. Кассиана, к Нерону относится и «число зверя» (в Откр. 13: 18.). Подавляющее большинство ученых всех направлений читают в наше время 666 как гематрию, т.е. как сумму числовых значений тех букв еврейского алфавита, из которых составляются два слова: Kesar Neron[825]. Но для читателей Откровения (в большинстве своем эллинистического происхождения) оно ни в какой мере не было самоочевидным. Надо думать, что распространение книги сопровождалось устным комментарием.

Есть мнение, что знаменитая надпись Тиридата в Гарни («Гелиос! Трдат Великий, Великой Армении государь, когда властитель построил агарак царице (и) эту неприступную крепость в год одиннадцатый своего царствования…») содержит обращение к Нерону. А.Р. Панов предполагает, что под Солнцем (Гелисом) в данном случае имеется ввиду император[826].

Мы знаем, что Вологез очень серьезно относился к своему союзу с Нероном и требовал от сената уважения к его памяти: «Даже парфянский царь Вологез, отправляя в сенат послов для возобновления союза, с особенной настойчивостью просил, чтобы память Нерона оставалась в почете». Тацит пишет, что «даже парфяне, следуя за шутом, надевшим личину Нерона, готовы взяться за оружие»[827]. Видимо, именно о нем сообщает Дион Кассий, по словам которого, при Тите появился некий Теренций Максим, родом из Малой Азии. Самозванец походил на покойного императора лицом и голосом и слыл искусным кифаредом (Нерон любил этот инструмент). Теренций Максим и его сторонники пользовались поддержкой Артабана III[828], а Светоний рассказывает о том, что «двадцать лет спустя» после смерти Нерона («когда я был подростком»)– то есть в середине 80-х гг.– «явился человек неведомого звания, выдававший себя за Нерона, и имя его имело такой успех у парфян, что они деятельно его поддерживали и лишь с трудом согласились выдать»[829]. Все это и легло в основу преданий о воскресении Нерона и его возвращении.

В этой связи самое время рассмотреть, как автор Откровения видит «парфян». В девятой главе они упоминаются минимум дважды. Это упоминание про «два горя».

Первый раз – это «саранча из бездны». Трудно пройти мимо факта, что образ саранчи навеян тем, как источники описывали армию Сурены во время войны с Крассом: «Стиснутые на небольшом пространстве, они сталкивались друг с другом и, поражаемые врагами, умирали не легкою и не скорою смертью, но корчились от нестерпимой боли и, катаясь с вонзившимися в тело стрелами по земле, обламывали их в самих ранах, пытаясь же вытащить зубчатые острия, проникшие сквозь жилы и вены, рвали и терзали самих себя. Так умирали многие, но и остальные не были в состоянии защищаться»[830].

Этот же ряд образов прослеживается и при описании Сурены. «По богатству, знатности рода и славе он занимал второе место после царя, мужеством же и талантом превосходил среди парфян всех своих современников; к тому же никто не мог сравняться с ним ни ростом, ни красотою. В поход выступал он не иначе как везя за собой припасы на тысяче верблюдов и двести повозок с наложницами; тысячи конников, закованных в броню, и еще большее число легковооруженных сопровождали его особу…» Сам Сурена «огромный ростом и самый красивый из всех; его женственная красота, казалось, не соответствовала молве о его мужестве – по обычаю мидян, он притирал лицо румянами и разделял волосы пробором…» По происхождению своему он владел наследственным правом первым возложить на царя «диадему при вступлении его на престол» (ср. с текстом Откровения: «На ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее – как лица человеческие; и волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну» (Откр. 9: 7–9).

Очень показательно в этой связи, что при описании триумфального въезда Сурены в Селевкию Плутрах прямо использует образ гадюки (скиталы): «Все в целом это шествие напоминало гадюку или же скиталу: передняя и бросавшаяся в глаза его часть была схожа с диким зверем и наводила ужас своими копьями, луками и конницей, а кончалось оно – у хвоста походной колонны – блудницами, погремками, песнями и ночными оргиями с женщинами» (ср.: у саранчи «были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была – вредить людям пять месяцев» (Откр. 9: 10).

К слову сказать, облако дыма, от которого «помрачилось солнце и воздух» и из которого появилась ядовитая саранча, находит свою аналогию в облаке пыли, в котором появились парфяне: «Взрывая копытами равнину, парфянские кони подняли такое огромное облако песчаной пыли, что римляне не могли ни ясно видеть, ни свободно говорить»[831].

Второй раз – «адская конница на Евфрате, умерщвляющая третью часть людей».

Плутарх пишет: «Парфяне, воодушевляя себя перед боем, не трубят в рога и трубы, а поднимают шум, колотя в обтянутые кожей полые инструменты, которые обвешиваются кругом медными погремками. Эти инструменты издают какой-то низкий, устрашающий звук, смешанный как бы со звериным ревом и раскатами грома; парфяне хорошо знают, что из всех чувствований слух особенно легко приводит душу в замешательство, скорее всех других возбуждает в ней страсти и лишает ее способности к здравому суждению…»[832]

Устрашив римлян этими звуками, парфяне вдруг «сбросили с доспехов покровы и предстали перед неприятелем пламени подобные – сами в шлемах и латах из маргианской, ослепительно сверкавшей стали, кони же их в латах медных и железных» (ср. с текстом Откровения: «Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходили огонь, дым и сера» (Откр. 9: 17).

Такое впечатление, что историк читал эти слова евангелиста, описывая ужас римлян от парфянских катафрактариев. В целом кажется, что образы первого и второго горя в девятой главе навеяны парфянами.

Что должно было случиться? Почему в раннехристианской Церкви образ парфян изменился? Почему в 40-е гг. (или позже, в 60-е) доминирующим образом являются волхвы, несущие дары Младенцу, а спустя тридцать лет – скорпионы и адская конница? Ведь, как мы теперь знаем, как раз в это время Аршакиды отказываются от культа божественного Аршака. То есть в Риме культ императора все более укреплялся, а в Парфии события шли в другом направлении. Но, судя по Апокалипсису, христиане видели что-то другое к востоку от Евфрата. При этом рост скепсиса по отношению к парфянам сопровождался и ростом скепсиса по отношению к Риму.

Возможно, что на христиан огромное впечатление произвела готовность Аршакидов поддерживать и Нерона, и Лже-Нерона. Для Церкви стремление «клонировать» Антихриста было символом того, что забота о политической целесообразности может обернуться духовным ослеплением. Может быть, неслучайно «парфянская» (девятая) глава Откровения начинается видением «падшей звезды»: «…и увидел я звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны»[833].

Все это характеристика духовной борьбы, которая разворачивалась в Парфии, и характеристика условий, в которых разворачивалась христианская миссия.

Странным образом серьезные гонения на христиан в Римской империи совпадают с римко-парфянскими конфликтами.

Мы помним, что гонения на христин при Нероне начались сразу после окончания войны в Армении. Дальше это повторилось и при Траяне, и при Марке Аврелии, и при Септимии Севере[834]. Одновременно мы ничего не знаем о гонениях на христиан в Парфии II в. н.э.

Ассирийская Церковь Востока считает апостола Петра своим первым предстоятелем, опираясь на то, что 1-е послание Петра направлено из «Вавилона». Вторым предстоятелем она считает апостола Фому, благовествовавшего и основавшего церкви в этих странах, перед тем как отправиться в Индию. Третьим был апостол Варфоломей (Бар-Тулмаи). Четвертым – апостол Аддай (Фаддей из 70), апостол 33–45 гг.

Пятый – Аггей, ученик Аддая, апостол из числа семидесяти и мученик 45–48 гг.

Шестой – Мари, ученик Аддая, апостол из числа семидесяти 48–81 гг.

Между 79 и 116 гг. была основана первая церковь в Селевкии – Ктесифоне. Епископами были св. Мари, Абрес (90—107 гг.), Авраам (130–152 гг.), Иаков (172–190 гг.), Ахадбухи и Шахлупа (205–222 гг.).

Хроники Арбелы рассказывают, что первый епископ Пекида появился в Ассирии в 104–106 гг., его рукоположил лично апостол Аддай. Посде смерти Пекиды шесть лет не было епископов. Затем епископами были Шемшон и Исаак. В начале III века в Адиабене было не менее двадцать общин. Долгое время ключевую роль играла не Осроена, речь идет о знаменитом Эдесском центре христианской миссии.

Во II в. в Эдессе уже была церковь, существовало здание церкви. Этот факт опирается на описание большого наводнения в 201 г., когда разливом реки Дайсан был разрушен, наряду с другими зданиями, и христианский храм. В начале III в. Бар Дейсана, говорит, что христиане были в Парфии, в Мидии; в Персиде в Бактрии[835]. Исследователи готовы предположить, что в середине III века христианская община появилась и в Мерве[836].

Это значит, что к христианским общинам Востока относится та же хронология, что и к христианам Римской империи: во II веке начинается эпоха апологетов.

Траян нанесен удар по Церкви перед самой войной с Аршакидами. Был казнен Игнатий Богоносец. Предание утверждает, что именно тот мальчик, которого Господь Иисус Христос взял к себе на руки и сказал: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18,1–3). Игнатий Богоносец оставался одним из последних, кто жил во времена Спасителя. «Он был отправлен из Сирии в Рим и отдан на съедение зверям за исповедание Христа»,– писал Евсевий[837]. Историк считает, что это произошло в Риме на десятый год правления Траяна (107 г.), но есть сведения, что это случилось около 113 г. (накануне войны с Парфией).

Конная статуя Марка Аврелия

После царствования Траяна проходит полвека, прежде чем императорская власть начинает новые законодательных меры против христиан и христианства. Это происходит при императоре Марке Аврелии (161–180гг.), знаменитом философе-стоике. Гонение Марка Аврелия производилось по именному императорскому приказанию[838].

Судя по тому, что мы сейчас знаем, гонения начались в Риме, и первой жертвой был святой Иустин Философ и его ученики. Точная дата его рождения неизвестна, скорее всего, это произошло около 100 г. н.э. в римской Иудее. Обращение произошло, возможно в юности: «Сам я, когда еще услаждался учением Платона, слышал, как поносят христиан, но, видя, как они бесстрашно встречают смерть и все, что почитается страшным, почел невозможным, чтобы они были преданы пороку и распутству». Став христианином[839], Иустин продолжал вести образ жизни философа, известно о создании им школы катехизации.

Известно, что во время второго пребывания Святого Иустина Философа в Риме префектом был философ-стоик Квинт Юний Рустик. Сам император Марк Аврелий считал его своим учителем и оказывал почести. Именно по приказу префекта Иустин и шесть его учеников были арестованы. После отказа принести жертвы идолам святой и его ученики были подвергнуты бичеванию и обезглавлены. Это произошло в 165 году[840], через год после окончания войны в Парфии. Надо заметить, что гонения на христиан при «гуманном и благородном Марке Аврелии» не ограничивается казнями в Риме; известно о лионских (лугудунских) мучениках, Евсевий Кесарийский считает, что именно при Марке Аврелии погиб свщмуч. Поликарп Смирнский[841]. Для нашего исследования ключевое значение имеет судьба одного из учеников св. Иустина Философа – Татиана Ассирийца.

Он родился на территории Парфии, вероятно, вскоре после похода Траяна. Рассказывал, что «путешествовал по многим странам, сам занимался в качестве софиста… науками, изучал искусства и различные изобретения и, наконец, живя в Риме, сам видел различные статуи, туда перенесенные вами. Я не стараюсь, как обыкновенно делают многие, подтверждать свои мысли чужими мнениями, но излагаю то, что сам видел и узнал»[842]. Вероятно, обращение к христианству Татиана произошло в Риме под влиянием св. Иустина.

Христиане особенно ценили «Речь против эллинов»[843]. Татиан подчеркивал преимущество христианского мировоззрения, которое он очень интересно называл «варварской философией»: «поэтому-то я распростился и с римским высокомерием, и с холодным афинским красноречием, с различными учениями и принял нашу варварскую философию»[844].

Мы знаем, что проповедь Иустина и Татиана вызвала недовольство античных философов. Обращаясь к эллинам, Татиан пишет: «Но философы ваши так далеки от воздержания, что некоторые ежегодно получают от римского царя шестьсот золотых монет не для какого-нибудь полезного дела, но для того, чтобы они не даром носили отпущенную бороду. И Кресцент, который свил себе гнездо в великом городе, превосходил всех в педерастии и был весьма сребролюбив. Этот презритель смерти так боялся ее, что старался причинить смерть, как зло, Иустину, а также и мне, за то, что он, проповедуя истину, обличал философов в сластолюбии и лжи»[845].

Очень интересно, как именно аргументирует Татиан свой призыв: «Должен быть один и общий для всех образ жизни. А теперь, сколько городов, столько законодательств, так что одни почитают гнусным то, что, по мнению других, прекрасно. Так эллины признают незаконным брачное сожительство с матерью, а у персидских магов это почитается прекрасным установлением; педерастия осуждается варварами, но она пользуется особым преимуществом у римлян, которые стараются собирать стада мальчиков, наподобие коней пасущихся»[846].

В дальнейшем мы увидим, что Бардесан тоже обращает внимание на нравственный аспект сексульных отношений в языческом мире: его возмущали традиции инцеста в Персии, гарем парфян и погребальные обряды магов.

Выход Татиан увидел в библейской традиции: «В то время как ум мой рассматривал все лучшее, я напал на одни книги варварские, которые древнее эллинских учений и столь божественны, что не могут быть сравниваемы с их заблуждениями; и я поверил этим книгам, по простоте их речи, безыскусственности писателей, удобопонятности объяснения всего творения, предвидению будущего, превосходству правил и, наконец, по учению о едином Властителе над всем»[847].

«Речь против эллинов» написана по-гречески и обращена, как явствует из заглавия, к грекоязычной публике; но в яростных нападках автора на все греческое мы уже ощущаем не только вражду христианина к язычеству, но и неприязнь сирийца к эллинизму, когда-то навязанному его предкам. Первое служит санкцией для второго. Не приходится удивляться, что вскоре Татиан вернулся на родину и работал над арамейским сводным переводом Евангелий.

Мне кажется, что правы исследователи[848], которые считают, что Татиан понимает христианство не только как новую религию, но и как новую цивилизацию. Первым в отечественной науке обратил на это внимание Д.Е. Афиногенов[849], который показывает, что эллинов, или эллинство, Татиан понимает в самом широком смысле – как эллино-римскую цивилизацию (со всеми ее составляющими – религией, искусством, языком, системой образования, законами, обычаями и проч.). Христианство противопоставляется эллинству в таком же цивилизационном масштабе, как политейя, только с той разницей, что христианская политейя основывается на истине, эллино-римская – покоится на ложных основаниях. Этот вызов очевидно звучит в словах Татиана: «Вот что, эллины, для вас написал я, Татиан, последователь варварской философии, уроженец Ассирийской земли, следовавший первоначально нашему учению, а потом принявший то, которое теперь исповедую. Я, наконец, узнал Бога и Его творение и готов предстать пред вами для исследования учения, и не изменю своим убеждениям относительно Бога».

Для понимания контекста этого настроения надо учитывать, что учитель Татиана Ассирийца, Иустин Философ, был сторонником хилиазма. В сочинении он пишет: «У нас некто, именем Иоанн, один из апостолов Христа, в Откровении, бывшем ему, предсказал, что верующие в вашего Христа будут жить в Иерусалиме тысячу лет»[850]. Исследователи не знают, какую позицию по этому вопросу занимал сам Татиан, но предположение, что она не отличалась от позиции его учителя, кажется обоснованным.

Иустин Философ. Мастера Феофан Критский и Симеон

По мнению С. Аверинцева, христианство послужило важнейшим стимулом для внезапного высвобождения сирийской… самобытности… Оно так решительно потребовало переоценки ценностей эллинизма, что людям греко-римской цивилизации приходилось, принимая новую веру, смиряться перед восточными «варварами», идти к ним на выучку[851].

Возможно, что после казни учителя Татиан некоторое время возглавлял школу катехизации[852], но затем покинул Рим, создал христианскую школу в Эдессе. Это произошло, вероятно, около 172 года. Евсевий и Иероним говорят, что Татиан написал очень много книг[853], до нас дошла только его апология христианства, а прочие известны нам только по заглавиям или очень небольшим отрывкам. Известно, что для задач катехизации он составил свод Евангелий и дал ему имя Диатессарона[854], который представлял собой последовательное описание жизни Иисуса Христа. В основу положена хронология Евангелия от Иоанна, с вставками из синоптических Евангелий. Этим сводом пользовались не только последователи Татиана, но и православные христиане, как книгою весьма удобною. Даже в V в. бл. Феодорит нашел более 200 экземпляров его в церквах своего округа (Кира) и отобрал их, заменив каноническими Евангелиями четырех евангелистов.

Современные исследователи не могут точно сказать, где именно был составлен Диатессарон – еще в Риме или уже в Эдессе. Непонятно также, какой перевод Нового Завета на сирийский язык был первым: Диатессарон Татиана или были неизвестные переводы всех четырех Евангелий. В начале ХХ века профессор Сагарда[855] высказывал гипотезу: «Не могли ли сам Татиан и его товарищи быть первыми проповедниками Евангелия? Предпринимая этот труд, Татиан мог составить сирийскую гармонию Евангелий. В таком случае она была формой, в которой Евангелие первоначально достигло Эдессы. Я верю, что часть этого предположения соответствует действительности. Я пришел к убеждению, что Диатессарон был предшественником древнего сирийского перевода Евангелий в Эдессе»[856].

К сожалению для православных, в последние годы жизни Татиан сочувствовал еретикам и стал (возможно, помимо своего желания) основателем секты энкратитов[857].

В целом Евсевий пытается быть объективным по отношению к Татиану: «От него осталось множество сочинений; многие упоминают, как самое знаменитое, слово „К эллинам“, в котором, вспоминая времена древнейшие, он заявляет, что Моисей и еврейские пророки старше всех, кто прославлен у эллинов. Это произведение, кажется, самое лучшее и самое полезное из всех его трудов. Вот что касается этого человека»[858].

Жизнь и творчество Татиана Ассирийца стало прологом к деятельности Бардесана.

Слово «странствия» в заголовке имеет переносный смысл, мы точно знаем только о путешествии этого мыслителя по Месопотамии и в соседнюю Армению. Но если понимать «странствиями» как духовные искания, то это прояснит смысл его пути.

Как уже говорилось, в правление Абгара VIII Осроена стала христианским царством, по крайней мере очевидно, что царь симпатизировал христианам.

По свидетельству Михаила, патриарха Антиохийского, родители Бардесана переселились из Парфии в Эдессу около 144 г. Спустя десять лет у них родился сын, которого они назвали по имени реки Дейсан, протекающей через город[859]. Бардесана называли парфянином и вавилонянином, последнее, видимо, означало астролога («муж вавилонянин означает халдеянина, т.е. человека, искусного в астрологии»[860]).

Евсевий Кесарийский пишет, что «некий Бардесан, человек очень даровитый и прекрасно владевший сирийским языком, составил и написал на родном языке и родным шрифтом диалоги против последователей Маркиона и прочих ересиархов. Было у него много и других произведений. Ученики его (их было много, ибо он был сильным диалектиком) перевели их с сирийского на греческий»[861]. Примерно так же пишет о Бардесане и св. Епифаний Кипрский: «Сперва он был доблестным мужем и написал немало книг, пока был здравомыслен»[862].

Родители Бардесана, вероятно, аристократического происхождения, в Осроене были приняты при дворе. Есть предположение, что они погибли и юноша был усыновлен жрецом. Бардесан, которому было пятнадцать лет, мог стать сиротой в связи с военными и политическими конфликтами в Эдессе во время войны Луция Вера. Мы помним, что в городе боролись проримская и пропарфянская партии. Молодой аристократ воспитывался вместе с наследным принцем, будущим царем Абгаром VIII, и, по свидетельству Юлия Африкана, славился как стрелок из лука. По словам Епифания, Бардесан знал два языка – сирийский и греческий, получил «эллинское образование»[863]. Сам он рассказывает о том, что получил не столько эллинское, сколько «халдейское» («вавилонское») образование: «Я знаю людей, которые называются халдеями (здесь астрологами.– Примеч. Л.Н.), и других, кто любит знание этого искусства, как я некогда тоже лелеял его». Если мы будем помнить, что астрология – важнейшее занятие персидских магов, то станет понятно, что искания Бардесана находились на острие идейных проблем христианской миссии в Парфии.

В возрасте примерно 25 лет, т. е. в 179 г., по поручению приютившего его жреца Бардесан отправляется в Эдессу для покупки домашних вещей. Здесь ему случайно пришлось услышать проповедь православного епископа Гистаспа, объяснявшего народу Священное Писание. Мысли владыки так понравились молодому человеку, что он решил креститься, более того вскоре становится диаконом.

Что именно «зацепило» его в проповеди епископа? Мы знаем, что Бардесан, так же, как Татиан, упоминал о преимуществах нравственности христиан по сравнению с окружающим миром: «Христиане не многоженствуют в Парфии, подобно парфянам, не бросают своих мертвых собакам в Мидии; в Персиде не женятся на собственных дочерях, как персы, и среди бактрийцев и гелов не оскверняют брачные узы»[864]. Одновременно он презрительно отзывается о педофилии, принятой в римском мире.

Известно, что Бардесан сочинял стихи (потом он напишет 150 псалмов) и, по рассказам современников, был очень красноречив. Можно предположить, что проповеди талантливого аристократа имели успех. Примерно в это время царем Эдессы становится Абгар VIII Великий, с которым Бардесан вместе воспитывался; молодые люди, как мы помним, дружили. Вероятно, высокое положение при дворе также содействовало популярности христианского философа.

Известно о потенциальном (или актуальном) конфликте Бардесана с римским императором: «Он также восстал против убеждений друга Антонинова[865] Аполлония отказаться от именования себя христианином. Он едва не стал исповедником и, мужественно защищая благочестие свое, отвечал разумными словами, а именно сказал, что не боится смерти, которой быть необходимо, хотя бы он и не стал прекословить царю»[866]. Речь идет о том, что деятельность Бардесана в Эдессе была прервана в 216–217 гг., когда город захватил Каракалла. Интересно, что идейный конфликт у христианского мыслителя мог возникнуть именно с римским императором.

Центральная дорога древней Эдессы. Современный вид

Мыслитель бежал в Армению, где выступил с проповедью, и, хотя успеха не имел, все-таки пребывание его в Армении не было бесплодным: Бардесан, воспользовавшись храмовыми архивами и присоединивши свои личные наблюдения, написал историю Армении[867]. Быть может, в следующем году, т. е. в 218 г., он возвратился на родину, ибо он встречается с индийскими послами, очевидно, посещавшими Гелиогабала (218–222). Смерть его относится к 222 году.

По мнению Евсевия Кесарийского, самое известное сочинение эдесского философа посвящено Судьбе[868]. Бардесан начинает его с вопроса: «Почему Бог не создал людей (точнее – человечество) такими, чтобы они не грешили, но всегда делали добро?» В общем виде ответ Бардесана: Бог дал людям свободу, которая позволяет исполнять или преступать волю Божью. В поисках ответа философ рассуждает о том, как Природа, Судьба и Свобода влияют на жизнь человека.

Эдесский мыслитель признает, что существует Нечто, что халдеи называют Судьбой: «Люди видят объекты такими, какими они открываются им… Но они ошибаются, потому что мудрость Божия превосходит их мудрость, то есть мудрость, учредившая миры, создавшая человека, установившая порядок руководящих знаков и давшая всем вещам власть, соответствующую каждой.

Теперь я утверждаю, что эта сила во власти Бога: ангелы, правители, руководящие знаки[869], стихии, человечество и животный мир. Тем не менее ко всей этой системе я определил власть, которая не распространяется на все. Есть только Один, Кто имеет власть над всем».

Но над некоторыми вещами они (ангелы, звезды, стихии, природа и окружающие люди.– Примеч. Л.Н.) имеют власть, а над другими – нет.

Божья благость может стать утверждением того, что над чем-то они имеют власть, а над другими вещами не имеют, из чего они могут узнать, что они имеют Владыку.

Очевидно, что Бардесан предпринял попытку объединить характерное для халдеев понятие «судьба» с библейским учением о Премудрости Божией, с ее законами, посредством которой Господь основал землю и разумом Своим утвердил небеса.

Философ открыто связал Судьбу с гороскопом, из чего следует, что понятие «Судьба» в его понимании имело скорее астрологический смысл, то есть судьбу определяли звезды, а Бог если и вмешивался, то опосредованно.

Например, «Судьба (понимаемая в астрологическом смысле) не может дать детей, когда тело не имеет природной силы, чтобы получить их. Судьба также не может сохранить человеческое тело живым без пищи и питья… Эти и многие другие вещи относятся к царству природы… Возрастать и становиться взрослым является действием природы, но, помимо этого, болезни и физические дефекты определяются Судьбой… Возможность иметь детей относится к сфере природы. Однако из-за Судьбы дети иногда уродуются, иногда случаются выкидыши, и они иногда умирают преждевременно».

По мнению Бардесана, многое зависит от природных качеств человека. Например, все люди умирают, поскольку природа у нас смертна, однако именно судьба определяет время смерти. Значит, там, «где природа отклоняется от своего курса, это случается из-за судьбы, потому что ей противостоят правители и руководящие знаки, каждое изменение которых называется гороскопом».

Благодаря собственной свободе все способны выбирать между добром и злом, следовательно, в нравственном плане ни природа, ни судьба не оказывают никакого влияния, поэтому все люди будут приведены «на суд в Последний День», где каждый получит награду или наказание по своим заслугам. В противном случае Бог был бы несправедлив, наказывая людей за злые поступки, которые они совершили под влиянием Судьбы (понимаемой в астрологическом смысле). Так, Бардесан подчеркивает, что Бог позволил человеку сообразовывать свою жизнь в соответствии со своей свободной волей и делать все, что ему возможно, если он хочет, или не делать, если ему не хочется, он сам оправдает свою жизнь или станет виновным.

Исследователи справедливо указывают, что философ не только не говорит о Промысле Божием, но и не встречается и само слово. Думаю, что можно принять вывод, что хотя учение Бардесана представляется лучшим по сравнению с халдейским (астрологическим), оно противоречит православной традции, поскольку в святоотеческой традиции нет утверждений, что звезды оказывают влияние на рождение и развитие тела человека, и тем более – на его социальное положение. В этом Бардесан допускал существенную ошибку. Лишь природа может оказывать некое влияние на тело человека, однако и она не автономна, но подчиняется воле Божьей[870]. Эти оценки важны, потому что нам важно понять, в чем у Бардесана и его учеников возникли расхождения с православием.

Кажется, что именно эта двойственность и нечеткость формулировок стала одной из причин конфликта Бардесана с Церковью. Сейчас до конца не ясны обстоятельства разрыва. «Бардесан принадлежал раньше к школе Валентина[871], но, отдав себе отчет во множестве его выдумок и опровергнув их, он решил, что сам он вернулся к мыслям правоверным. Целиком, однако, он не счистил грязь старой ереси»[872], – пишет Евсевий Кесарийский.

По сообщению патриарха Михаилу Сирийскому, преемник епископ Апи отлучил от Церкви Бардесана, но Феодор бар Конай считает, что Бардесан сам оставил Церковь, когда не удалось ему сделаться епископом.

Содержание учения Бардесана после отлучения известно меньше. По сохранившимся фрагментам понятно, что философ, признавая существование верховного Бога, утверждал и существование и совечного Богу темного начала. Учение его осталось дуалистическим – правда, этот дуализм был не богословским, а космологическим[873]. В основе лежало представление о том, что мир состоял из пяти начал, или сущностей: огня, ветра, воды, света (чистые сущности) и тьмы, и каждая занимала свою область: свету принадлежал восток, ветру – запад, огонь был на юге, а вода – на севере, господин над всеми этими сущностями пребывал наверху, а их враг, тьма, находился внизу. Однажды чистые сущности пришли в движение и бросились друг на друга, и тогда тьма попыталась подняться наверх и смешаться с ними. Они побежали от тьмы и воззвали к тому, кто пребывал наверху, чтобы он помог им. Тогда послал Бог свое Слово, т.е. Мессию, и тот отделил тьму от четырех чистых сущностей и сбросил тьму обратно вниз[874]. Из субстанции, которая возникла в результате смешения четырех начал с тьмой, Мессия создал этот мир[875]

Таким образом, Бардесан, вопреки христианскому учению о Творении, верил в вечное существование материи. Можно только догадываться, что именно повлияло на взгляды философа: зороастризм, гностицизм[876] или юношеское увлечение астрологией.

Как уже говорил, свое учение Бардесан изложил в 150 псалмах, как свидетельствует св. Ефрем, и ввел их в богослужебное обращение. Поэтическая форма и ритм гимнов Вардесана увлекли народ, их стали распевать не только его ближайшие последователи, но и все эдесские христиане.

Преподобный Ефрем Сирин так сформулировал зависимость учения Мани от Бардесана (и собственно историческое место Бардесана): «Мани, хотя и не желая того, вошел через дверь, которую открыл Бардесан».

Что имел в виду один из великих учителей Церкви, богослов и поэт?

Выше уже говорилось о возможности мысленного эксперимента о том, как будут развиваться события, если Арташир Сасанид примет христианство. В центре этого мысленного эксперимента создатель манихейства еретик Мани.

Сураик (будущий Мани) родился в 216г.[877], его родителями были Патик[878] (который принадлежал к роду Аршакидов) и Мари[879], которая, вероятно, тоже принадлежала к царскому роду). Они жили в Хамадане, затем перебрались в Ктесифон. Мани родился, вероятно, уже в Ктесифоне.

Вероятно, еще до рождения сына, по свидетельству ан-Надима, Патик, получив откровение[880], оставил языческую веру и вступил в религиозную общину крестителей[881], которая обитала в низовьях Тигра и Евфрата[882]. Когда Мани пошел четвертый год, отец взял его в свою общину. Сам факт того, что представитель царственного рода был в иудеохристианской общине очень выразительно характеризует духовную атмосферу первой четверти III в.

В двенадцать лет Мани было откровение (первое), в котором его дух-советник «Двойник», наказал ему в будущем (не сейчас, поскольку он еще юн) оставить секту «крестителей» и идти своим собственным путем. Можно предположить, что после этого между руководством общины и юным Мани постоянно возникали споры по поводу самого учения и ритуальной практики «крестителей», трения, которые закончились тем, что Мани был ими просто избит[883]. После к избитому молящемуся Мани является «Двойник» и, утешая его, говорит: «Ты послан не только в эту секту, но к каждому народу, к каждому учению, в каждый город и каждое место. Ибо через тебя это учение будет объяснено и проповедано во всех краях и частях света… Уходи отсюда и отправляйся (по миру со своим учением)». Хосроев, реконструируя этот разрыв, считает, что Мани осмыслил свою миссию как «нового апостола Павла», который разрывает с иудеохристианством и идет свидетельствовать язычникам[884].

С Мани ушли два друга (и ученика), а потом и его отец Патик. В Ктесифоне в 240 г. началась самостоятельная проповедь 24-летнего пророка Мани. Языком проповеди Мани и его первых учеников, как и языком их сочинений, определенно был арамейский.

Первой страной, куда отправился Мани, была Индия, где он провел, по всей вероятности, около года. Почему Мани выбрал именно Индию в качестве начальной цели своего миссионерского путешествия, мы не знаем. Хосроев считает, что Мани подражал апостолу Фоме.

В апреле 242 года Ардашир (тот самый, которого в VI в. подозревали в том, что он тайно стал христианином) умер, к власти пришел его сын Шапур. Вероятно, у Мани были ученики при дворе Сасанидов, поэтому молодой пророк сразу возвратился из Индии и затем отправился в столицу. Шапур приблизил Мани к себе и позволил ему беспрепятственно проповедовать учение по всей империи, таким образом была официально признана новая религия. Спустя десятилетия, уже перед смертью, Мани говорил: «Царь Шапур был расположен ко мне, [он на] писал письма по поводу меня ко [всем] высоким чиновникам, в которых говорил: „Заботьтесь о нем и помогайте ему], чтобы никто не делал ему плохого“». Есть даже информация, что Шапур вначале хотел убить Мани, но, увидев его, испытал трепет и расположился к нему.

Давайте остановимся, сделаем паузу и подумаем. Мани – молод, ему 26 лет, Шапур старше и уже имеет богатый военный опыт. Что такое может сказать ему молодой пророк, чтобы убедить в своей избранности? Зачем Мани нужен царю? Откуда у молодого человека влияние при дворе?

Конечно, надо помнить про личную харизму вероучителя (см. ниже), но нужны связи. Самое простое предположение – это связи его отца (Аршакида) и это связи его друзей, бывших участников иудеохристианской секты «крестителей».

Следует учитывать и то, что по легенде, которую записал Фирдоуси, Шапур был сыном аршакидской принцессы, дочери Артабана. Эта история – скорее всего вымысел, но она – свидетельство рассказов об аршакидских связях нового царя. Ниже, когда пойдет речь о событиях в Армении, мы увидим, что Шапур активно использовал парфянскую знать в своих интересах.

Все это дает основание сделать вывод, что в Ктесифоне существовала влиятельная группа иудеохристиан, среди которых были представители парфянской аристократии.

Изображение Мани на печати. III в.

По свидетельству Александра Ликопольского, который, в свою очередь, получил информацию от учеников Мани, Мани «сопровождал Шапура (царя) персов в его военных походах». «Он принял меня, – говорит Мани, – с великой почестью и позволил мне ходить по [всей стране] и проповедовать слово жизни». Пророк нового учения странствовал по державе Сасанидов и учредил «святую церковь» и посеял «зерно жизни». В результате его учение «пошло на восток мира и во [все] части вселенной, в северном направлении». Можно предположить, что основную миссионерскую работу пророк доверил своим ученикам, а сам или оставался при царе, или совершал ближние путешествия, поддерживая контакты с миссионерами в дальних странах, а также с вновь образованными общинами через письма.

Что это было за учение? Мани опирался на построения христианских гностиков, к которым «добавил» дуализм зороастризма, метемпсихоз и астрологию. Церковь манихеев была организована по буддистскому образцу, но сам Мани считал себя апостолом Христа. Поэтому среди историков идет дискуссия о том, какой религиозной традиции манихейство обязано своим возникновением: буддизму, вавилонской религии, греческой философии, митраизму и зороастризму, христианской гностике или иудео-христианству. Так или иначе, но для всех занимавшихся проблемой происхождения манихейства было очевидным: Мани был синкретистом (хотя доминантой его учения каждый исследователь называл какую-то одну религию), и в своей религиозной системе он столь искусно соединил элементы, почерпнутые из различных религий и учений (щедро добавляя при этом и свое), что в результате возникла новая религия.

Хосроев с иронией говоит, что, видимо, Мани, рано поняв свою «избранность», нисколько не стеснялся высказываний (и у нас нет никаких оснований думать, что такие слова позднее вложили в его уста ученики), которые мы охарактеризовали бы как «брать (потенциальных адептов) нахрапом»: «Как солнце, великое светило, когда оно появляется на востоке и светит над миром, простирая лучи по всей земле (если же оно близится к закату, то [убывают] его лучи теряют силу, и оно не оставляет ни одного луча [на земле]), так и я подобен ему…»

«Последний пророк» говорил, что «это мое откровение о двух началах и мои живые писания, моя мудрость и мое знание – гораздо выше, чем в предшествующих церквах», или: «великая (моя) мудрость, такая, которая не была возвещена во всех древних поколениях».

Мы не знаем деталей жизни Мани в 50—60-е годы III в. н.э., но в апреле 273г., после более чем тридцатилетнего правления, Шапур I умер. Трон занял его младший сын (и одновременно внук[885]) Ормизд, который царствовал всего 18 месяцев, но который, как и его отец, был расположен к Мани. Ситуация резко изменилась с началом царствования старшего сына Шапура, Бахрама I. Вероятно, Мани уже знал о том, что отношение нового царя к нему будет враждебным. Бахрам, наверное, не мог простить и Шапуру, и Ормизду, что был обойден при наследовании трона, и негативное отношение к брату было перенесено и на его любимца. Кроме того, новый царь находился под сильным влиянием верховного зороастрийского жреца Кардера (Кардир). Так или иначе, но Мани не отправился ко двору, как он это делал раньше, а во избежание опасности хотел уехать к кушанам. Однако приказ царя заставил его вернуться (что само по себе не предвещало ничего хорошего), и пророк «предсказал ученикам свою смерть на кресте».

Мани предстал перед царем и безуспешно пытался оправдаться. На вопрос царя, от кого Мани получил свое учение, он ответил: «Спроси у любого человека обо [мне], (и они скажут, что) у меня не было среди людей никакого учителя или наставника, от которого я научился этой мудрости (σοφία)… Но получил я это от [Бо] га через его ангела. (Именно) от Бога было мне возвещено, чтобы я проповедовал это (учение) в [твоем] царстве. Поскольку весь мир впал в [заблуждение] и отпал от мудрости Бога [Господа] всего, то я получил это (учение) от него и открыл путь истины [миру], чтобы души этих многих смогли спастись и избежать наказания… Все, что я [возвестил], было и у предшествующих поколений, но обычно путь истины то открывается, то скрывается…»

Царь приказал заключить его в оковы и бросить в темницу, но ученикам все же было позволено его посещать и слушать его беседы, но через 26 дней после своего ареста Мани умер – вероятнее всего, от истощения.

До открытия подлинных манихейских сочинений общим мнением было (на основе свидетельств антиманихейской литературы), что Мани претерпел мученическую смерть: царь «приказал содрать с него кожу тростниковой палочкой… и до сих пор его содранная тростником кожа, набитая мякиной, находится в Персии». Есть сообщения, что Мани обещал исцелить родственника царя, но потерпел неудачу и, скованный по рукам и ногам, умер в темнице. Его голова была выставлена перед входом в царский дворец, а тело было выброшено на улицу, чтобы служить другим предостережением.

День смерти Мани стал для его учеников началом собственного летосчисления и стал для них днем их главного церковного праздника (день Бемы). За смертью Мани на манихеев в Персидской империи обрушились гонения, которые, вероятно, на время закончились со смертью Бахрама I (вероятно, в 275 или 276 г.).

Вернемся к разговору о сути учения манихеев. Уже в своем первом сочинении «Шапуракан» Мани говорил: «Мудрость и знание время от времени приносились человечеству посланцами Бога. Так, в одно время они были принесены в Индию посланцем (Бога) по имени Будда; в другое (время) в Персию Заратустрой; а в другое (время) на Запад Иисусом[886]. И вот это откровение, это пророчество в последний век пришло в Вавилон через меня, Мани, посланца Бога истины».

Таким образом, Зороастр и Будда были его предшественниками: первый был направлен к персам, а второй – к индийцам. Себя он считал новым апостолом Павлом, который направлен в Вавилон. Мани, как и буддисты, верил в переселение душ. Одновременно манихейское учение явно опиралось на зороастрйискую космогонию, признавало дуализм и астрологию. Уважение к Новому Завету сочеталось в его сознании с отрицанием Ветхого Завета.

Эта сложная эклектика, вероятно, была бы очень восстребована в наш век постмодернизма, но трудно сохранить целостность учения, собранного из столь разных элементов. Понимая риск этого, Мани еще при жизни потратил десятилетия на то, чтобы «все правильно было записано»: «Моя церковь превосходит (другие) в мудрости и […,] которые я явил вам через нее. Эту [безмерную] мудрость написал я в святых книгах: в Великом Евангелии и в других сочинениях, чтобы она [после] меня не подверглась искажению… Моя церковь и в этом пункте превосходит (все) предыдущие церкви»[887].

Мы знаем, что Мани был талантливым художником, работы которого оказали больше влияние на современников. Он сам утверждал, что «все апостолы, мои братья, которые приходили до меня, [они не записывали] свою мудрость, как ее записал я, [и не] отображали свою мудрость в картине, как ее [отобразил я]»[888].

Кроме того, «печать пророков» («последний пророк») позаботился о том, чтобы сплоченная организация сохранила его учения. Впечатление, что в организационную основу был положен буддистский образец. Церковь Мани состояла из двух категорий верующих: из «избранных» и «слушателей». «Избранные», руководили общинами манихеев, «слушатели» вели обычную жизнь, вступали в брак и материально поддерживали «избранных».

«Избранные» должны были жить по пяти заповедям, а именно: 1) не лгать, 2) не убивать, 3) не есть мяса, 4) держать себя в чистоте и 5) пребывать в бедности. С особой строгостью они постились по понедельникам (и, возможно, по воскресеньям, это помимо больших постов), по понедельникам же принимали покаяние у «слушателей» и сами исповедовались и каялись друг перед другом; семь раз в день они совершали молитву.

Став «слушателем», человек избавлялся от прошлых грехов, и ему, как и избранному, была открыта дорога к спасению (правда, через цепь перевоплощениий его души), при условии, что он будет соблюдать десять заповедей, а именно: 1) не почитать идолов, 2) не лгать, 3) не стяжать, 4) не убивать, 5) не прелюбодействовать, 6) не красть, 7) не учить обману, 8) не учить магии, 9) не иметь двух мнений (поскольку это свидетельствует о сомнении в истинности религии), 10) не быть лодырем и нерадивым в работе. «Слушатель» должен был поститься по воскресениям, исповедоваться и каяться в грехах перед «избранными» по понедельникам и четырежды в день совершать молитвы. Манихеи не признавали обрядов и таинств, бывших в ходу у церковных христиан.

Несмотря на гибель основателя, распространение учения продолжалось. В ХХ столетии были найдены манихейские сочинения; поражает их огромный географический разброс от Западной Африки до Китая. Манихейское государство в Хакасии существовало в IX–XIII вв.

Языческие и мусульманские полемисты были единодушны в том, что манихейство было не чем иным, как одной из разновидностей христианства, а христианские полемисты считали его христианской ересью. Несмотря на это, ученые Нового времени предлагали самые различные ответы на вопрос о происхождении и природе этого религиозного явления. Ответы эти не в последнюю очередь были обусловлены как определенными научными пристрастиями того или иного исследователя, так и состоянием источников.

Работа Хосроева убедительно доказывает, что манихеи были именно теми, за кого их принимали современники, – христианскими еретиками.

В науке многие десятилетия продолжалась дискуссия о том, в чем был залог столь удивительного и быстрого успеха этой новой религии из разных времен, языков и культур. По мнению Хосроева, причины успеха манихеев – в том, что новое учение было сконструировано довольно умело и оказалось относительно прочным[889]. Манихейский миф с его удивительной наглядностью и образностью производил сильное, если не сказать ошеломляющее, впечатление на широкие массы неискушенных верующих, и этому в немалой степени способствовало то обстоятельство, что манихеи умели хорошо и быстро приспосабливать свое учение к различным культурным окружениям, в которых они оказывались; не последнюю роль в этом успехе играла четкая и хорошо структурированная организация манихейской «церкви»: благодаря этому уже на ранней стадии была налажена широчайшая миссионерская и переводческая деятельность (размах ее поражает нас и поныне)[890].

Вместе с тем, мне кажется, все намного сложнее, обратил бы внимание на «особенности момента». Парфия и Иран переживали момент, когда духовные поиски могли кристаллизоваться вокруг «церкви-куколки» (по терминологии Тойнби), и произошел бы переход от «цивилизации второго поколения» к «цивилизации третьего поколения». В Римской империи этот переход начнется полтора – два столетия спустя, а на востоке от Евфрата мог начаться раньше. Эта возможность была подготовлена всем ходом исторического развития Парфии. Сирийская церковь… сама верила в свое апостольское происхождение, и Великая церковь… признавала ее права на это. Она находилась в тесном общении со всеми главными центрами христианства. Святые Сирийской церкви признавались святыми Вселенской церкви, если их слава достигала Запада[891]. Иными словами, на восток от Евфрата существовала церковная организация, которая признана Вселенской церковью.

Проповедь христианства стала ключевым фактором становления сирийского литературного языка, сирийской словесности. Формирование Эдесского христианского центра, благожелательное отношение к христианству Абгара Великого создало благоприятные предпосылки для принятия христианства политической элитой[892]. Возникла возможность для того, чтобы христианская Церковь выполнила роль «куколки» к востоку от Евфрата, так же как это произошло на Западе. Более того, на территории Парфии этот переход мог случиться даже раньше, чем в Римской империи: в III в., а не в IV в.

Мысленный эксперимент, о котором шла речь выше, позволяет представить, каким мог быть размах принятия христианства в Иране и Ираке, если бы шахиншах принял новую веру. Насление Вавилонии и Месопотамии было очевидно готово к этому шагу и быстро откликнулось на проповедь учения, которое было похоже на христианство.

Но только похоже. Деятельность Татиана и Бардесана привела к формированию богословской традиции, которая, во-первых, претендовала на развитие христианской апологетики, во-вторых, пыталась интегрировать в свое учение элементы «халдейской мудрости» (астрологии). Это направление мысли действительно проложило дорогу («открыло ворота») проповеди Мани. Когда в иудеохристианских общинах вызревает манихейское учение, «последний пророк» начинает свою проповедь и уводит духовные поиски в сторону, концентрируя часть верующих вокруг своей секты[893]. Претензии манихеев на то, что они якобы наследуют и развивают учение Христа, использование авторитета ранней христианской миссии, попытки обьявить апостолов Фому и Аддая своими предшественниками[894] принесли огромный вред. Христианская церковь, конечно, преодолела этот вызов, спустя столетие великий Ефрем Сирин сформулировал православное богословие, но исторический момент был упущен. В Иране победил ортодоксальный зороастризм, и переход к цивилизации «третьего поколения» произошел только в VII в.

В истории бывают периоды, когда богословские вопросы неожиданно оказываются важными и актуальными. Приведу цитату русского классика, описывающего, как князь Мышкин рассуждает о различиях православия и католицизма:

–Согласен, но все это известно и даже – не нужно и… принадлежит богословию…

–О нет, о нет! (– возражает князь Мышкин.– ) Не одному богословию, уверяю вас, что нет! Это гораздо ближе касается нас, чем вы думаете! В этом-то вся и ошибка наша, что мы не можем еще видеть, что это дело не исключительно одно только богословское![895]

Кажется, что II–III вв. н.э. в Месопотамии, Армении и Вавилонии был именно такой период, когда «не все понимали важность богословия».

Эта глава сочетает элементы военной хроники, античной трагедии и политического детектива. И еще это рассказ о святых христианской Церкви.

Вернемся в начало III в., когда Парфянская держава рухнула, и в Иране победили Сасаниды. Войны в Месопотамии и Армении вспыхнули с новой силой. В 242 г. римский император Гордиан начал войну с молодым преемником Ардашира, Шапуром. Ход военных действий вызывает дискуссии до сегодняшнего дня, обе стороны приписывали себе победу[896]. Война закончилась в 244г., персы утверждали, что одержали убедительную победу в решающем сражении, римляне объясняли окончание войны убийством императора заговорщиками. По сообщению Евагрия Схоластика, преемник Гордиана – император Филипп Араб[897] – «передал ее (Великую Армению.– Примеч. Л.Н.) Шапуру, римлянами удержана была так называемая Армения Малая, а вся прочая досталась персам»[898]. Из этого факта можно сделать вывод, что интерпретация итога войны персами ближе к истине (римляне оставили Армению).

Воспользовавшись тем, что римляне ушли, персидский царь решил «армянский вопрос» другим способом. Ему удалось организовать убийство армянского царя Хосрова. Заговор возглавил Анак – представитель знаменитого парфянского рода Суренов. В благодарность царь Сасанидов обещал «вернуть им исконный их дом, называвшийся Пахлав, стольный город Бахл и всю Страну кушанов, обещал и царские регалии и почести, половину Арийской страны и положение второго после него (лица)»[899]. Анак («парфянин») «под видом остатков [истребленного рода], восставшего против персидского царя», бежал в Армению, где его встретили с радостью.

На третий год после своего прибытия в Армению заговорщики находят возможность убить Хосрова, процарствовавшего сорок восемь лет[900]. Окружение и телохранители Хосрова догнали убийц и уничтожили их и весь их род, удалось спастись только двум мальчикам, одного из них – Григория – увезли в Римскую империю[901].

Гибель царя привела к тому, что сопротивление персам в Армении оказалось парализовано, и Сасаниды перешли в наступление. Большая часть этой страны оказалась под властью персов, которыми руководил сын Шапура. Сын Хосрова Тиридат скрылся в Римской империи, воспитывался и обучался в окружении кесаря Лициния[902], историк характеризует его как богатыря[903].

Григорий, сын Анака Парфянина, которого вывезли в Римскую империю и укрыли в Кесарии Каппадокийской,– это будущий святой, Просветитель Армении. Приемные родители был христианами и воспитывали «с помощью кормилиц в страхе Христовом[904]. И он, углубившись в изучение христианского учения, стал сведущим в Божьем Писании и познал страх Божий»[905].

Дальше события развиваются совершенно неожиданно: юный Григорий, узнав от близких, что он – сын убийц армянского царя, отправился к Тиридату, дабы добровольно служить ему. Молодой христианин не говорил, «чей он [сын], или откуда, или как и почему [появился]. Поставив себя на службу [Трдату], он покорно прислуживал ему»[906]. Можно предположить, что юноша таким образом хотел искупить преступление своего отца.

Военно-политический аспект событий[907] нам сейчас не нужен, достаточно коротко упомянуть, что Тиридат III стал ключевым инструментом римской политики в Армении. Около 290 года он стал правителем западной (римской) части Армении, а в восточную часть контролировали персы. «Трдат, царь Великой Армении, возвратился из греческих краев. Вступив на Армянскую землю, царь нашел здесь большое персидское войско, которое захватило, подчинило себе страну. Многих он истребил и многих, обратив в бегство, отбросил в Персию. И он овладел принадлежавшим ему по наследству царством и укрепился на его границах»[908]. Григорий, сын Анака, сопровождал своего царя во всех испытаниях, верно ему служил, был надежным помощником.

Рельеф с изображением молодого парфянина. III в.

Для целей нашего исследования значение имеет религиозная политика Тиридата. Наиболее развернуто религиозная программа армянских Аршакидов была изложена в обращениях («письмах») сына Хосрова – Тиридата, после триумфального возвращения. Обращаясь к армянской знати, он пишет об ожидании здравия и благоденствия от Ахурамазды и Анахит и точно понимает ожидаемые от них «дары»: армянская страна должна получить храбрость от отважного Вахагана, земля кесарева (Римская империя) – «мудрость греков», а сам царь – покровительство богоподобных парфян (выделено мной.– Примеч. Л.Н.) славы [наших] царей и храбрых предков[909].

В своих посланиях Хосров (точнее, его биограф) развернуто объясняет свою позицию, он убежден, что причины гибели Парфии религиозные: «Изначала, со времен наших предков, благодаря помощи богов, нам было даровано много побед и мира, и все народы были покорены и подчинены нам. А когда мы своим поклонением не сумели угодить богам, [не смогли] усладить их благоволение к нам, [они] в гневе, отринув, лишили нас великой державы»[910].

Тиридат был также готов к участию в гонениях на христиан: «Относительно секты христиан мы особо вам наказываем: если среди тысячи или тьмы найдется кто-нибудь [из них], ибо они становятся преградой поклонения богам, если найдут таких и доставят немедленно, то доставившим будут дарованы награды и почести от царского двора. Но если кто-нибудь утаит о таком или укроет, и его найдут, такой будет приговорен к смерти и на царской площади казнен, и дом его отойдет царскому двору».

Своим примером римский ставленник считал политику кесарей: «Будучи в Греческой стране, мы там увидели заботу царей, пекущихся о благоденствии своей страны, о почитании святилищ богов постройками и подношениями жертв, из коих наилучшие подносились [богам], видели мы [также] рвение в поклонении [богам], в украшении и придании [им] великолепия, в возвеличении и прославлении благородных, прекрасных, нетленных богов», – пишет Тиридат.

Воспитание в окружении кесаря Лициния сыграло свою роль, и армянский царь делает вывод, что именно «поэтому цари той страны учат, наказывая, устрашают людей, чтобы они умножали поклонение богам, [боясь того], как бы разнородная людская толпа вдруг по своему невежеству не пренебрегла [ими], или кто-нибудь по глупости не посмел пренебречь служением богам… И если кто-нибудь вдруг пренебрежет богами, гнев богов обрушит на него много бед. Такие губят себя и наносят большой вред своей стране. Поэтому и греческие цари для своих стран издали указ, наказывающий таких людей смертной казнью»[911].

Надо учитывать, что христине в Армении были. Влияние церкви постепенно распространялось в II–III вв., и уже в начале III в. Тертуллиан сообщает, что в Армении есть христианская община[912]. Во время гонения императора Деция[913] Дионисий Александрийский писал послание «О покаянии к братьям в Армении», епископом в стране был Мерузан. Царем Армении в этот период был Хосров (предок Тиридата), и возможно, что он также хотел организовать гонение на христиан, как в Империи, но в 252 был убит заговорщиком Анатом.

Именно в духовных вопросах пути царя Тиридата и его близкого друга Григория разошлись. Ближайший помощник царя, убежденный христианин, отказался принять участие в жертвоприношении в храме Анаит.

Агатангелос реконструирует их разговор. Тиридат должен был сказать: «Что ты задумал и что решил: будешь ли ты спутником моей жизни, как с детства, трудясь со мной, или [решил] понапрасну умереть из-за своих пустых мыслей, суетных желаний, которые и сейчас владеют тобой?»

Григорий ответил: «Я спешу выйти из тела и принять вечную жизнь. Но ты прикажи и предай меня какой тебе будет угодно смерти».

На это царь произнес: «Не сделаю я тебе такого подарка – возможности умереть быстрой смертью и избавиться от мучений и получить то, что ты называешь вечной жизнью. Я подвергну тебя долгим истязаниям, дабы ты не мог сразу умереть, буду долго мучить тебя и взыщу с тебя за поношение богов и за упорство в нежелании поклоняться им»[914].

Когда Тиридат узнает, что Григорий – сын Анака, убившего его отца, и подвергает его жестоким пыткам[915]. На первый взгляд, резкая реакция Тиридата III объясняется кровной местью, но царь подчеркивает религиозный аспект: «Я не пощадил своего верного любимого слугу Григориоса, которого именно из-за [отказа поклоняться богам] замучил жестокими и ужасными истязаниями»[916].

Разрыв между царем и его близким помощником произошел, вероятно, на рубеже 80—90-х гг. III в. Вслед за этим армянские историки рассказывают об уничтожении группы христианок во главе с Гаянэ, которые бежали от гонений Диоклетиана в горы, на окраины Империи. Одна из девушек, Рипсимэ, была очень красива, и Тиридат влюбился в нее и даже хотел сделать наложницей[917]. Однако молодая христианка отвергла его притязания, после жестоких пыток почти все девушки были казнены (спаслась только святая Нина, будущая просветительница Грузии).

Григорий Просветитель. Византийская мозаика

Следующие годы прошли в постоянной борьбе Тиридата с персами («во все годы своего царствования царь Трдат угрожал Персидской державе, желая отомстить ей войнами… почти тринадцать лет Трдат вел жестокую войну против персидского царя»[918]. Особенно сложной была ситуация в 296 году, когда персидский царь Нарсес вторгся в Армению и разгромил войска кесаря Галерия, которые пришли Тиридату на помощь.

Армянские хроники пишут, что царь «…однажды вышел с поля битвы с тяжелораненным конем. При оружии, взвалив себе на спину коня, он вплавь пересек реку Евфрат»[919]. Речь идет, скорее всего, о событиях 297–298 гг., когда сначала персы изгнали Тиридата из Армении, но затем император Галерий разгромил войско царя Нарсеса. После заключения между Ираном и Римом в 298 г. соглашения мир установился более чем на 30 лет.

Казалось, что для власти Тиридата наступил период стабильности, но Агатангелос рассказывает, что царь лишился внутреннего равновесия, вскоре он сошел с ума. «На него нашло бешенство, и он стал сам себя поедать. Подобно царю вавилонян Навуходоносору, потеряв человеческую природу, он в облике кабана, как один из них, отправился к ним, жить вместе с ними. Войдя в камыши, он стал травоядным и, совершенно лишенный разума, носился по полям, истязая свое нагое тело. Хотя и [люди] пытались удержать его в городе, но не смогли, во-первых, из-за [его] природной силы, и во-вторых, [так как] была еще и сила бесов, вселившихся в него»,– рассказывает церковный историк[920].

Описание фигуры царя резко меняет свою направленность[921], современные историки обращают внимание на выбор Агатангелосом для характеристики Тиридата образа кабана. Такое описание болезни показывает, что на совести Тиридата лежал грех именно необузданной похотливости. Побежденный слабой девицей, подкрепляемой свыше, Тиридат, очевидно, пришел к осознанию своего нравственного ничтожества[922]. Речь идет о жестоком убийстве молодой христианки Рипсимэ.

Григорий Просветитель крестит царя Трдата. Художник Ф. Дзуньо

Исцеление Тиридата произошло по молитве святого Григория, который чудом оставался жив все эти годы. Сестре царя приснилось, что он может помочь ее брату, исповедник был освобожден из заключения и торжественно препровожден в Вагаршапат, где собрал и предал земле мощи дев-великомучениц, а затем 66 дней проповедовал христианство царю, после чего исцелил его. Царь и все его придворные приняли крещение, а христианство было провозглашено государственной религией Армении. Это случилось в 301 году[923].

Дата имеет большое значение, потому что Армения стала первым христианским государством, а царь Тиридат – предшественником равноапостольного императора Константина,

Огромное значение имеет политический контекст – покровителем Армении была Римская империя, где правил Диоклетиан. В 303 году он начал знаменитое «Великое гонение» на христиан, которое было самым суровым и самым массовым гонением древности. Разрыв с язычеством был для Тиридата не просто разрывом с политикой своих предков и своей собственной политикой. Принятие христианства могло поставить под угрозу связи с основным союзником и защитником. Конечно, требовались огромная вера и мужество для этого шага. Только в 313 году появится знаменитый Миланский эдикт Константина о веротерпимости, и в Риме появится христианский правитель[924].

Так или иначе, в начале IV века начинается новый этап истории – началось оформление христианской цивилизации. «Путешествие за звездой» Аршакидов закончилось, они выполнили свою миссию.

Парфяне прочно вошли в нашу культуру. Каждый год накануне Рождества Иисуса Христа миллиарды людей вспоминают путешествие из Парфии волхвов, магов и астрологов, которые принесли дары Иисусу Христу и стали первыми свидетелями Благой Вести среди язычников. От этих событий, которые положили начало новой эре, шли круги во Времени и Пространстве.

Наша страна загадочным образом связана с державой парфян. Предки Аршакидов – наши соотечественники[925]: в V в. до н.э. они жили в районе Орска и двинулись на юг. Потомки Аршака отвоевали Парфиену у наследников Александра Македонского Селевкидов. Роль отечественных археологов в изучении Парфии трудно недооценить.

Десятилетия работы научили меня, что, перед тем как начинаешь что-то говорить, надо сначала понять, почему то, что говоришь, важно и почему это интересно.

На протяжении веков цивилизованный мир казался целостным. С VII в. до н.э. Вавилония и Сирия были частью единой политической системы: сначала под властью ассирийских царей, а потом вавилонских царей, регулярно власть распространялась и на Египет. Именно этот «глобальный мир» древности взяли по контроль персидские цари Ахемениды и расширили его границы. Империя Ахеменидов была единой политической системой, сатрапия управлялась из одного центра. Когда власть захватили македонцы, несмотря на постоянные войны между собой, они понимали, что это единый мир.

А дальше произошел разлом… Римляне уверенно претендовали на роль новых лидеров единого мира, но у них получилось взять под контроль только часть его. Вторую часть завоевали парфяне.

«Аршак… и его наследники… настолько усилились от постоянных завоеваний соседних областей, благодаря военным успехам, что в конце концов стали властителями всей области по эту сторону Евфрата… В настоящее время они владеют такой обширной страной и таким множеством племен, что по величине своей державы являются до некоторой степени соперниками римлян. Причина этого – их образ жизни и обычаи, во многом варварские и скифские, но еще более благоприятствующие господству и военным успехам»,– пишет Страбон[926].

Парфянин. Рельеф из провинции Хузистан, Иран, II в.

Легионы римского полководца Красса были уничтожены в Месопотамии, даже не дойдя до того места, где Александр разгромил Дария. Римские императоры от Цезаря до Каракаллы охотно примеряли воображаемую «диадему Александра Великого», но ничего не получилось…

Если использовать переговоры Александра и Дария в 331 г. до н.э. «как метафору», то начался распад глобального мира, который существовал больше 500 лет в Восточном Средиземноморье. События развивались так, будто бы «здравомыслящий» римский император Август принял «совет Пармениона» (совет, который «отверг» Александр Великий) и признал власть Аршакидов на земли к востоку от Евфрата. При римском императоре Августе римляне согласились «на всё по эту сторону Евфрата».

Конечно, в основе «римского мира» была иная экономическая реальность, они превратили Средиземное море в «римское озеро», обеспечили безопасность торговли в регионе. Но «поход Александра» они не смогли повторить: даже Вавилония им не досталась.

Важно помнить и то, что, по мнению древних авторов, персы превосходили по численности македонскую армию в десятки раз. Конечно, греческие и римские историки преувеличивали численность персов, для них это были «варварские полчища». Уже в начале ХХ века понимали, что на самом деле скорее всего у персов не было численного перевеса[927]. Но римляне ведь не знали этого, они верили, что македонцы сокрушили «варварские полчища». Сами римские авторы рассказывали о великих победах над «полчищами Митридата» (которых тоже, на самом деле, не было[928]).

Но с парфянами ситуация иная – римские авторы достаточно адекватно оценивают парфянскую армию и не говорят о численном превосходстве противника. Напротив, они признают, что численное превосходство обычно на стороне Рима.

Конечно, римлянам было трудно принять такую реальность, их неудачи унизительны, особенно с учетом того, что римские легионы оказались сильнее македонской фаланги, с учетом того, что и Македония и Эллада – провинции Рима. Почему же Рим не может повторить «поход Александра»? А античные историки все пишут и пишут про подвиги македонского царя, напоминая о великом примере. Как будто сыплют соль на раны…

Надо сказать, что воля у римлян к достижению успеха была. Империя в II веке сосредоточивала для походов в Парфию четырнадцать – шестнадать легионов, это огромные силы, которые в разы превосходили армию Александра. Траян, Авидий Кассий и Септимий Север – хорошие полководцы.

От десятилетия к десятилетию количество легионов, которые направлены против Парфии растет. Империя активно использует проримскую партию в парфянской знати, пытается опираться на эллинов Селевкии и посадить на престол Парфии своих ставленников. Почему же римляне достигли очень-очень ограниченных результатов?

На протяжении нескольких веков маятник колебался то в одну, то в другую стороны: римляне атаковали Месопотамию, парфяне прорывались в Сирию и Малую Азию. Но в целом никто не достиг стратегического успеха – «граница по Евфрату» разделила «Запад» и «Восток», разделила, по мнению римлян, «цивилизованный мир» и «мир варварства». Египет и Сирия оказались по одну сторону «линии фронта», а Ассирия и Вавилон – по другую.

В чем причина того, что «глобальный мир» древности распался? Что за невидимая стена остановила экспансию на Восток?

Уже античные авторы видели две причины этого: военные и… иррациональные.

Анализ хода военного противостояния показывает, что Аршакиды действительно оказались новаторами в военном деле. Они смогли организовать эффективное взаимодействие легкой и тяжелой конницы, чего не умела ни одна армия мира[929]. В результате им удалось:

–во-первых, резко повысить мобильность своей армии. Армия «движется со скоростью самой медленной части», наличие конницы у македонцев и римлян не увеличивало мобильности их армии в целом[930]. После реформы Митридата II армия парфян практически не включала пехоту (если не считать гарнизоны крепостей), что делало ее намного более мобильной и маневренной по сравнению и с македонской фалангой и римскими легионами;

– во-вторых, умело наносить удары на расстоянии. Их лучники создавали «зону смерти», которую трудно было преодолеть пехоте;

– в-третьих, избегать столкновения там и тогда, когда это не выгодно («ложное отступление»);

– в-четвертых, применять конных латников (катафрактариев) для прорыва строя тяжеловооруженной пехоты.

Все это, безусловно, удачные решения, которые в каком-то смысле опередили время, и следующие столетия развития военного дела пойдут именно по этому пути. В Средние века успехи арабов, византийцев, крестоносцев, турок, монголов будут успехами легкой и тяжелой конницы.

Тяжеловооруженный парфянский всадник. Граффити из Дура-Европос. III в.

Но при этом не надо забывать, что Аршакиды не имели сильной пехоты, не имели флота, не владели осадным искусством. Все это реальные и серьезные дефициты военного потенциала, и они объясняют, почему парфяне не смогли закрепиться в Сирии. А почему у римлян не получилось достичь стратегического успеха в Месопотамии и Иране?

Сейчас мы понимаем, что парфяне реализовывали стратегию, смысл которой стал понятен только спустя века. «Русские действовали против нас, как когда-то парфяне против римлян Красса», – обменивались мнением французы в 1812 году. Тогда часто говорили о «скифском плане войны», который реализовывала русская армия, но на самом деле это «парфянский план».

Важно учесть не только «неожиданную» прочность Парфянского царства, его «неожиданную» жизнеспособность – Аршакиды правили четыре столетия. На рубеже новой эры Парфянское царство могло исчезнуть: римляне могли бы захватить Месопотамию и Вавилонию, а в Мидии и Персии у власти оказались бы зависимые «варварские цари».

Исторические аналогии однозначно говорят в пользу возможности такой перспективы. Во-первых, великие империи древности (Ахеменидов и Селевкидов) не существовали более двухсот лет. Во-вторых, державы, созданные кочевниками, обычно не очень прочные, как показал опыт Кушанского царства. Каким образом Аршакидам удалось удержать власть еще на двести лет, фактически удвоив «стандартный» период жизнь империи на востоке?

Античные историки не знали ответа на эти вопросы. Римлянам часто казалось, что их останавливала невидимая сила.

Красс, узнав о гибели сына в сражении, обезумел от горя, и фактически управление римской армией было парализовано. Это привело к страшному разгрому римлян у Карр в 53 г. до н.э.

Заговорщики убили Цезаря в 44 г. до н.э., перед тем как он смог закончить подготовку к восточному походу.

Антоний в 33 г. до н.э. не проявил необходимой решительности в Армении, потому что хотел «быстрее вернуться к Клеопатре».

Война за Армению была проиграна Римом в 63 г. н.э., но парфяне согласились на «почетную ничью». Нерон готовил реванш, но был убит заговорщиками.

Траяну почти удалось добиться успеха: он захватил Армению, Месопотамию и «на мгновение» посадил на трон Ктесифона своего ставленника, но иудеи подняли восстание в его тылу, и вся кампания кончилась провалом. Граница «по Евфрату» устояла.

В 164–165 гг. полководец Авидий Кассий смог повторить успех Траяна, но добился только того, что принес в Рим страшную Антонинову чуму.

Наконец, спустя 30 лет «бог Хатры» остановил войска Септимия Севера. «А откуда мне взять столько воинов?» – ответил император. Этот эпизод с отказом легионеров идти на штурм Хатры звучит как аналогия отказа македонцев продолжать индийский поход[931].

Какая-то цепь случайностей и ошибок. Фатальное невезение? Историки имеют право верить или не верить в цепь случайностей. Размышляя над окружающими событиями, современник и активный участник этой борьбы пишет, что хочет опровергнуть «заблуждения эпикурейцев, отвергающих предопределение в жизни и уверяющих, будто Господь не заботится о делах мирских, будто вселенная не управляется верховным и стоящим выше всех превратностей Существом, и говорящих, что вселенная развивается сама собою, без определенного плана, самостоятельно, без руководителя и направителя».

Иосиф Флавий, размышляя над пророчествами Даниила и тем, как они реализовались на его собственных глазах, приходит к выводу, что «люди, которые совершенно отвергают промысел Божий в делах человеческих, кажется мне, сильно ошибаются и далеки от истины, ибо если бы все во вселенной случалось по какому-то слепому случаю, то мы не могли бы убедиться, что все произошло совершенно так, как было предсказано Даниилом»[932].

Интересно, что спустя почти 1900 лет Тойнби будет рассуждать практически именно в этих категориях[933]. Замысел Флавия интересен, он имеет прямое отношение к главной мысли этой книги. Понимая, что должна быть причина удивительной устойчивости Аршакидов, ученые рассуждали об «ответе Востока» на «вызов Запада», но в таких формулировках часто не хватает конкретики[934].

Понимая это, историки ищут ответ в «законах исторического развития». Дело в том, что в идеальном варианте законы должны формулироваться на основе обобщения большого массива данных. Экономических, социальных, социокультурных… В условиях современной статистики это возможно, но при изучении древности или раннего Средневековья возможностей меньше.

Понятно, что в условиях, когда изучается «не вид, но особь», применять дедуктивные методы следует крайне осторожно. А.С. Бокщанин прав в том, что если рассматривать процессы в рамках формационного подхода[935], то увидим неожиданный факт: к востоку от Евфрата «Средневековье» началось на два столетия раньше, чем в Риме. Говоря языком метафор, «парфянская конница помогла завершить древность и проложила путь в раннее Средневековье». Суть этой метафоры в том, что с парфян начался процесс восстановления лидирующего положения военной аристократии. Чаще всего эту систему называют феодализмом, хотя термин не очень удачен[936]. Более того, термин «феодализм» рождает ошибочные аналогии и подталкивает мысль историков в ложном направлении.

Парфянский катафракт сражается со львом

Возможно ли, что «Средневековье» началось на «Востоке» («на восток от Евфрата») раньше, чем на «Западе» («на запад от Евфрата»)? Возможны ли такие разные темпы развития социально-экономических процессов в странах, которые раньше были частью одной социально-политической системы? Понятно, если Индия или Китай, которые были самостоятельными цивилизационными центрами, могут отставать или опережать Ближний Восток. Но перед нами – процесс «разлома» цивилизационного единства, которое существовало на протяжении веков[937]!

Взгляд через увеличительное стекло теории дает возможность выдвинуть и еще одну гипотезу. Знаменитый специалист по Древнему Востоку И.М. Дьяконов считает, что переход в раннее Средневековье – это сочетание военно-политических, социальных и социально-психологических процессов.

С его точки зрения, если рассматривать развитие духовных («социально-психологических») процессов, при переходе от имперской древности (четвертая фаза) к раннему Средневековью (пятая фаза), ключевым фактором является превращение «этических норм в догматические и прозелитические религии». Практически Дьяконов предлагает свою формулировку для концепции Бокщанина, сформулированной в первой половине 1960-х.

А. Тойнби в рамках цивилизационного подхода выделяет именно это время как период перехода от цивилизаций второго поколения к цивилизациям третьего поколения. Ключевым условием этого перехода была деятельность Вселенской церкви-«куколки».

Новизна книги – в попытке поместить евангельские события и апостольскую проповедь в контекст идейно-политической борьбы I в. до н.э. – III в. н.э. Мы знаем, что иудейские политики стремились прежде всего к восстановлению политической независимости и именно под этим углом смотрели на Иисуса Христа. Если иудейские политики воспринимали Его как угрозу своим целям, то правители великих держав на Ближнем Востоке (и «спецслужбы») видели именно это. Деятельность Спасителя и его учеников оказывалась в поле пристального внимания политиков. Историки редко готовы видеть в евангельских текстах информацию о реальных политических событиях. Кажется, напрасно. Факты говорят сами за себя.

Мы видим, что убийца Иоанна Крестителя, тетрарх Ирод Антипа, одновременно с внешней лояльностью по отношению к Риму готовился к войне Парфии и Рима.

В ситуации духовного и политического кризиса рубежа тысячелетий среди парфянской элиты нарастает интерес к монотеизму. Евангельские путешествия волхвов – одно из свидетельств поиска новых ориентиров. «…Во дни царя Ирода пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему» (Мф. 2: 1–2). Миссия христиан «на восток от Евфрата» начинается еще в период земной жизни Иисуса Христа. Царь Эдессы Абгар V покровительствует христианам, апостолы Фома и Варфоломей проходят через всю Парфию и через Индо-парфянские царства достигают Малабарского побережья.

Вряд ли случайно, что первый текст Нового Завета – Евангелие от Матфея – был направлен христианам Востока: апостол Варфоломей везет его в Индию («дорогой Фомы»). Надо не забывать, что именно в этом Евангелии содержится рассказ о поклонении волхвов. В целом иудейская среда нечувствительна к свидетельствам язычников и скептически относится к зороастризму. Этот эпизод, вероятно, был обращен не к иудеохристианской, а к зороастрйиской аудитории Парфянской державы. Иными словами, «обращение к ученикам волхвов» было аналогом того обращения к эллинам, которое характерно для проповеди апостола Павла в Азии, Македонии, Элладе, Риме.

Христианская миссия в царстве Аршакидов разворачивалась совершенно в иных условиях, чем в Римской империи, и не встретила такого ожесточенного сопротивления, как на Западе. Вероятно, играло роль то, что младшие Аршакиды не рассматривали христианство как духовный вызов царской власти, потому что отказались от своего обожествления. На Востоке христиан не заставляли участвовать в культе царя, как на Западе – в культе гения императора. Иудеи для Парфии не были мятежной «пятой колонной», а в Риме христиан рассматривали как религиозное недоразумение с политически опасным обертоном: «нормальные» римляне и греки пытаются вести себя как мятежники-иудеи. Важно, что и конфликт между христианами и иудеями в Парфии не был таким острым, как на Западе: христиане Месопотамии или Мидии не могли рассматриваться иудеями в качестве противников борьбы за независимость, как это случилось в Палестине.

Следует помнить, что в условиях существования иудеохристианства первые несколько десятилетий после Воскресения Христа разница между иудеями и христианами могла быть для язычников почти незаметной. Для иранского и арамейского населения Парфии первоначально речь шла о проповедниках монотеизма.

В результате во II в. проникновение христианства в Месопотамию, Вавилонию и Иран становится все более заметным: возникает эдесский христианский центр, формируется феномен сирийского христианства. Все это происходит на фоне формирования парфянского изобразительного искусства, характерной чертой которого является стремление методами изобразительного искусства показать связь божественного мира и человека.

Когда Татиан говорит: «Вот что, эллины, для вас написал я, Татиан, последователь варварской философии, уроженец ассирийской земли, следовавший первоначально нашему учению, а потом принявший то, которое теперь исповедую. Я, наконец, узнал Бога и Его творение, и готов предстать пред вами для исследования учения, и не изменю своим убеждениям относительно Бога», – то он отчетливо прокладывает новый путь. Это даже не столько «Свет с Востока», сколько попытка найти путь между язычеством Рима и язычеством Персии (зороастризмом).

Все эти факты – признаки формирования культурно-исторического типа («цивилизации»). Уже приводил оценку С.А. Аверинцева, что христианство послужило важнейшим стимулом для внезапного высвобождения сирийской… самобытности. В землях и городах, лежавших на границе между Римской и Персидской державами, воля к самобытности, отталкиваясь как от греко-римского язычества, так и от иранского зороастризма, имела в христианстве желанного союзника[938].

Формирование христианской церкви с апостольской традицией, формирование литературы, философской школы, наличие в политической элите Парфии кругов, сочувствующих христианству, – все это свидетельствует о том, что духовные процессы в Парфии развивались в направлении принятия монотеизма и создавали условия для формирования цивилизации «третьего поколения» (в терминах Тойнби).

В какой-то момент возникает впечатление, что население Месопотамии (и Ирана?) примет христианство. В какой-то момент возникает впечатление, что держава Аршакидов станет христианской, как стала христианской Армения при Тиридате III.

Волна зороастрийской реакции блокирует эту возможность, в результате формирование цивилизации «третьего поколения» (переход к раннему Средневековью) происходит только в VII в., и уже под знаменами ислама.

В чем причины такого «зигзага истории»? На поверхности две причины:

– Аршакиды проявили слишком высокий уровень индифферентности к религиозным вопросам;

– богословские ошибки Бардесана и ересь Мани препятствовали усилиям христиан по расширению миссии. Проповедники манихейства использовали христианство как трамплин для распространения своего учения, которое вело верующих в тупик. Манихейская церковь не была «куколкой», которая формирует цивилизации третьего поколения.

По справедливому утверждению Хосроева, к моменту появления манихейства в Междуречье уже началось противостояние двух великих религий, а именно христианства и зороастризма[939].

Сейчас, из XXIв., мы видим, что путь христианства вел к созданию новых цивилизаций Запада и Востока (в терминах Тойнби – «цивилизаций третьего поколения»), а путь зороастризма и манихейства никуда не приводил. Последнее наблюдение может показаться спорным, в помощь приведу мнение Хосроева (настроенного по отношению к христианству очень и очень критично): «Никак не могу согласиться с тем, что манихейство следует называть мировой религией и ставить его в один ряд с такими мировыми религиями, как христианство, буддизм или ислам… проблема для меня заключается прежде всего в том, что буддизм, христианство и ислам стали (и остаются по сей день) действительно мировыми религиями»[940]. Очевидно, что тогда, в III в. н.э., люди не знали, чем закончится борьба между христианами и манихеями, но сейчас, из будущего, мы видим, что манихейство «никуда не вело». В истории бывают периоды, когда богословские вопросы неожиданно оказываются важными и актуальными. Кажется, что II–III вв. н.э. в Месопотамии, Армении и Вавилонии были именно таким периодом, когда «не все понимали важность богословия».

Так или иначе, сейчас в нашу культуру вошло словосочетание «парфянский выстрел» (или «парфянская стрела»), которое означает и меткое попадание в цель, неожиданный и точный аргумент в споре, и внезапный и сильный ответный ход в ситуации, которая, казалось, проиграна.

Мне кажется, что мы должны дополнить это еще двумя словосочетаниями: «парфянская стратегия» и «путешествие за звездой», которые фактически созданы Аршакидами, а теперь принадлежат всем нам.