Я не собираюсь писать историю Русско-японской войны, для этого я не чувствую себя призванным. Хочу только рассказать то, что я пережил и испытал в течение полутора лет пребывания на театре военных действий. Пребывание в столице русского царя, путешествие через всю Сибирь на Дальний Восток до вод Тихого океана и участие в походах с русскими войсками от начала до конца войны, все это вместе взятое дает достаточно материала для воспоминаний в течение всей жизни. В своих воспоминаниях я буду говорить главным образом о военных событиях. Цель, для которой нас послали, было изучение военного дела на практике, поэтому я и уделяю значительное место в этой книге военным операциям. Вполне сознаю, что моя задача нелегка. Не представляет большого труда описать победоносный поход, в котором принимаешь участие как представитель иностранной армии, но, к сожалению, этот поход таковым не был. Я лишен удовольствия говорить об успехах армии, гостеприимством которой пользовался 1½ года. Описание же военных событий имеет только тогда значение, когда о них судят беспристрастно. Только таким образом приносишь пользу тем, кто желает изучить войну. Каждая армия может потерпеть неудачу, какую потерпела русская в этом походе. Там же, где сознают причину ее и работают над устранением этой причины, вскоре следует удача. Поэтому, если я и принужден иногда говорить о вещах неприятных для русского слуха, то делаю это не для того, чтобы оскорбить кого-нибудь, а ради самого дела, которому мы, военные, служим и которому можем принести пользу только открытым и честным изложением фактов. О том, что я никого не хочу задеть, свидетельствует все мое прошлое. Я всегда стремился возбудить симпатии к русской армии и закреплять их. Нередко меня упрекали, что я в этом слишком далеко захожу, переоценивая ее достоинства. Это я должен опровергнуть. Если я прежде говорил, что преданный, самоотверженный и относящийся с доверием к своим начальникам русский солдат является в руках хороших вождей таким материалом, какой вряд ли найдется в другой армии мира, то я и теперь это подтверждаю. Что русских все-таки постигла неудача, объясняется неумелыми подготовкой и пользованием этим материалом. Привожу, однако, причину, почему русский солдат иногда не являлся таким, каким следовало ожидать: в моральном отношении он стоял ниже японского солдата; что это так, – не должно никого удивлять. Японцы сражались за святое для них дело, за будущность своего отечества; за японским солдатом стоял весь народ, вся печать. В каждом письме ему напоминали о его святом долге умереть за отечество; кто из них умирал, считался героем. Совершенно иное мы видим у русских. Никто не сочувствовал этой войне, даже в высшем обществе относились к ней равнодушно. Солдаты, в особенности из европейских войсковых частей, едва ли знали, за что они сражаются. В каждом письме с родины их спрашивали, когда они вернутся домой, чего они ищут там, в Маньчжурии. И нельзя русскому солдату ставить в вину, что при таких условиях моральная сила его ослабевала.

Надеюсь, что мой рассказ, в котором я, оставаясь верен своим симпатиям к русской армии, ничего не прикрашу, будет способствовать правильной оценке военных событий. Но не только о них я хочу говорить, так как известно, что сражения в войнах составляют исключения; в особенности в этом походе военные операции прерывались продолжительными отдыхами. Я буду рассказывать также о нашей жизни при армии в палатках, китайских фанзах и в поезде, о наших путешествиях и поездках, о странах и народах Дальнего Востока, в особенности о несчастных жителях Маньчжурии, словом, обо всем, что показалось интересным не только мне, солдату, но и каждому, кто следил за борьбой между исполинской Россией и молодой возрождающейся державой Востока, и желал бы изучить страну, в которой эта борьба происходила, и еще в будущем, вероятно, произойдет. Итак, я надеюсь, что мои воспоминания послужат для изучения борьбы за господство на Дальнем Востоке.

Автор

Осень 1906 года.

Гор. Мангейм

Для солдата, особенно при нынешнем продолжительном мирном времени, нет ничего желательнее, как воспользоваться возможностью изучить войну на опыте, приняв участие в походе чужой армии. Вот почему я был очень обрадован, когда мне в начале января 1904 года было объявлено, что я в случае возникновения войны между Японией и Россией буду прикомандирован к русской армии. Я тем более был счастлив, что только несколько месяцев тому назад мне пришлось принять участие в маневрах русских войск, и я мог надеяться, что и во время войны со стороны русских мне будет оказано то же товарищеское расположение, как и тогда. Я питал большую симпатию к русской армии, хотя ничуть не скрывал от себя ее слабых сторон. Еще на маневрах я имел полную возможность узнать, что как руководство армией, так и ее боевое воспитание оставляли желать много лучшего. Но дух был ее превосходный, и я не сомневался в том, что война окончится полной победой России. И какая это была чудная перспектива! Совершить победоносный поход в дружественной армии, изучить сибирскую железную дорогу, познакомиться с азиатскими странами и народами и вступить с победителем в Страну восходящего солнца, в ее столицу Токио! Но война еще не была объявлена. Несмотря на то, что решительно весь мир был уверен, что обостренное положение дел на Востоке неминуемо поведет к войне между Россией и Японией, русское правительство все еще продолжало надеяться на возможность путем переговоров предотвратить возникновение враждебных отношений; не допускалась и мысль о возможности того, чтобы Япония осмелилась затеять войну. Так тянулись переговоры до начала февраля. Иногда казалось, что они могли бы привести к временному соглашению; я витал между надеждой и сомнениями. Надежда эта была уже почти потеряна, как вдруг с февраля появилось известие о прекращении между Японией и Россией дальнейших переговоров и дипломатических сношений. Но даже и после этого на русской стороне еще продолжали верить в то, что войны удастся избежать, что возможно будет начать новые переговоры.

Японцы в медлительности переговоров видели лишь средство для России усовершенствовать свою боевую готовность и положили решительный конец всяким попыткам к сближению. Без предварительного официального объявления войны адмирал Того в ночь с 8 на 9 февраля напал со своими торпедными лодками на стоявшую в порт-артурском рейде русскую эскадру. Три русских броненосца были до того повреждены, что на многие месяцы стали непригодны к бою. В тот же день русские крейсера «Кореец» и «Варяг» были настигнуты у Чемульпо адмиралом Уриу и были пущены ко дну своим же экипажем. Эти первые тяжелые потери русского флота, к которым несколько дней спустя присоединилась гибель двух меньших судов, натолкнувшихся на собственные мины, имели важное влияние на весь ход войны. Русский флот должен был временно отказаться от наступления, он не был в состоянии помешать высадке на материк японцев. Последние могли беспрепятственно перевозить свои транспорты войск. Решительное сражение должно было разыграться на суше.

Известие об открытии военных действий несказанно обрадовало меня. 10 февраля приехал в Берлин обер-лейтенант Лауэнштейн, который вместе со мной был прикомандирован к русской армии. К этому же времени мы получили приказ готовиться в путь. Задача эта была довольно нелегкая, так как никто не знал, чем нужно запастись для Маньчжурии.

О Маньчжурии у нас имели очень смутное представление. Только одно нам было ясно, что там зимой холодно и что для тридцатиградусного мороза наш шлем и шинель настолько же мало пригодны, как и наш мундир для жары в сорок градусов. Мы стали запасаться, насколько это было возможно, разным меховым платьем и теплой обувью для зимы, материей хаки для лета, походными кроватями, сеткой от москитов, намереваясь закончить наши приготовления по приезде в Петербург.

Все это мы делали с большой поспешностью, боясь опоздать к началу военных действий. Мы бы значительно умерили наше рвение, если бы только могли предвидеть дальнейшее. Хотя военный министр, генерал Куропаткин, и благосклонно относился к прикомандированным от иностранных армий, но с нашим отъездом в Маньчжурию в Петербурге не торопились, что, впрочем, было совсем неудивительно, так как любопытные гости были вовсе некстати. 21 февраля, после представления его величеству, мы отправились в Петербург, надеясь выхлопотать там разрешение на скорейшее отправление на театр военных действий. 22 февраля вечером я и обер-лейтенант Лауэнштейн, с которым до самого возвращения на родину у нас сохранилась дружба, приехали в Петербург. Нам резко бросалось в глаза, что уж тогда русские офицеры, с которыми нам случалось говорить в дороге, сомневались в счастливом исходе войны. Из газет мы узнали, что главнокомандующим маньчжурской армии назначен военный министр, генерал Куропаткин. Этот выбор казался нам очень удачным. Генерал Куропаткин пользовался как в России, так и за границей репутацией искусного полководца. До войны он долго служил в Азии, в 1904 году предпринимал экспедицию в Маньчжурию – все это дало ему возможность прекрасно ознакомиться с положением дел на Дальнем Востоке. Нам лично назначение генерала Куропаткина на этот важный пост сулило много удобств, так как мы надеялись, что он ускорит наш отъезд. В Петербурге мы поселились в английской гостинице «Англия» против Исаакиевского собора, по соседству с германским посольством. Мы были первые иностранные офицеры, прибывшие на берега Невы. Наша надежда отправиться немедленно в дальнейший путь не осуществилась. Целых четыре недели мы пробыли в Петербурге. На третий день нашего приезда мы представились генералу Куропаткину, который нас встретил словами: «Вам еще долго придется ждать, так как наместник Алексеев еще не желает вашего присутствия на театре военных действий». Когда же мы его просили причислить нас к его штабу, он нам в этом категорически отказал. «Ни под каким видом! – сказал он нам. – Алексеев был бы этим крайне недоволен. Приходите тогда, когда вы для нас будете желанными гостями. Если это случится еще при мне, я буду очень рад приветствовать вас как хозяин; в данное же время ваша просьба неисполнима; до свидания, до скорого свидания!» Мы были совершенно обескуражены таким ответом. Хотя генерал Куропаткин обещал запросить телеграфно наместника Алексеева о времени нашего отъезда, нам было ясно, что, пока на Дальнем Востоке не все еще налажено, нас не желают иметь посторонними зрителями. Мы все более убеждались, что война захватила Россию врасплох. Одна высокопоставленная особа сравнивала ее со страусом, который перед угрожающей опасностью прячет голову под крыло. Во всяком случае все сознавали всю серьезность положения. Войска в Маньчжурии, уж не говоря об их численной слабости, были к тому же совершенно не подготовлены к бою. Стрелковые полки еще не имели третьих батальонов. Артиллерию же собирались только лишь преобразовывать; со скорострельными орудиями, наскоро доставленными в Маньчжурию, они еще не умели обращаться. Хотя в России и было достаточно войска для немедленной отправки на театр военных действий, но ее соединял с последним единственный одноколейный путь более 8000 километров длиною. К тому же и этот путь не был вполне закончен, так как Кругобайкальская железная дорога только что строилась. По ту сторону Байкала был большой недостаток в вагонах, почему на этой стороне скоплялись транспорты войск. На всем протяжении до Иркутска застревали третьи батальоны восточно-сибирских стрелковых полков и четвертые батареи артиллерийских бригад. Сто пятьдесят локомотивов были посланы в Иркутск для переправы по льду Байкальского озера, чтобы пополнить ощущавшийся в них недостаток по ту сторону Байкала.

Наше невольное пребывание в Петербурге мы использовали, знакомясь с его обществом. В этом нам помогли связи поручика Лауэнштейна, бывшего восемь лет военным атташе в Петербурге.

Везде нам оказывали самый радушный прием. Симпатии к Германии после объявления войны значительно возросли. Дружески ко мне расположенный генерал-майор Сухомлинов говорил: «Когда я раньше на деле собирался доказать свои симпатии к Германии, меня и слушать не хотели, теперь же только одно имя у всех на устах – это имя Вашего Императора». Вскоре после нашего приезда мы были приглашены на завтрак к великому князю Владимиру Александровичу. Из сыновей великокняжеской четы Кирилл Владимирович был уже в Порт-Артуре, а Бориса Владимировича мы за несколько дней до нашего отъезда проводили в Маньчжурию.

Особенную любезность оказал нам теперешний военный министр, а тогда еще начальник канцелярии Военного министерства, генерал-лейтенант Редигер. Вскоре был получен ответ от наместника Алексеева, что он ничего против нашего приезда не имеет, но ожидает нас не ранее конца марта. Но Военное министерство в согласии с начальником, заведовавшим отправкой войск на Дальний Восток, нашло, однако, возможным назначить наш отъезд спустя несколько дней после отъезда Куропаткина. Я никогда не забуду визита, сделанного мною генералу Драгомирову, к которому я всегда чувствовал особенное уважение. Еще летом 1903 года, во время моего пребывания в Киевском военном округе, он оказывал мне массу любезностей. Он тогда уже собирался уйти на покой и прощался со своими войсками. Больной, он тем не менее по нескольку часов проводил на лошади. Теперь я его нашел страшно изменившимся. Тотчас после объявления войны он, не обращая внимания на свою болезнь, отправился в Петербург, предполагая, что понадобятся его советы. В Петербурге Драгомиров заболел воспалением легких и слег. Он встретил меня очень радушно и очень обрадовался, узнав, что я с русскими войсками отправляюсь на войну. О самой же войне говорить не хотел. Было ли ему больно, что он сам не может вести войска, или обидно, что пренебрегли его советами, этого я не знаю. Вспомнив о моем пребывании на киевских маневрах, генерал сказал: «Благодарю вас от души за все то, что вы сказали про мои войска, но, барон, – прибавил он улыбаясь, – в одном вы только ошиблись, сказав, что русский солдат мало пьет; в этом вы заблуждаетесь. Помните одно: не военное искусство ведет к победе, но дух солдата и его доблесть. Ваш Шарнгорст в своих воспоминаниях о герцоге Брауншвейгском прекрасно выразился. Это был великий человек. А теперь ступайте с Богом!»

Впоследствии, в течение войны мне не раз приходилось слышать мнение, что драгомировская система воспитания войск потерпела крушение и что старый учитель русской армии несет на себе часть вины за исход войны. Очень может быть, что в своем пренебрежении к технике и стратегии он заходил слишком далеко, и что это привело к ошибочным выводам, но основа его учения, что «дух войск способствует победе», именно подтвердилась этой войной.

Что у русских войск на Дальнем Востоке не было этого духа, не подлежит сомнению. Но Драгомирова во всяком случае нельзя было за это винить.

На завтраке у генерала от кавалерии, генерал-адъютанта Струкова мы встретили знаменитого Василия Васильевича Верещагина, который также собирался на войну. Темой для разговоров служила, конечно, война. Верещагин порицал бездействие порт-артурского флота, не пытавшегося даже препятствовать высадке японцев в Корее. Офицеры возражали ему, говоря, что надо дать японцам высадиться, чтобы потом их разбить на суше. Так как Верещагина обошли тостом, я поднял бокал со словами: «Василий Васильевич, пью за долголетие изобразителя русской славы!» Шесть недель спустя Верещагин вместе с погибшим «Петропавловском» покоился на дне морском.

В разговорах всех чувствовалось пессимистическое отношение к войне. В конечной победе русских никто не сомневался, но говорили, что она потребует массу человеческих жизней и море крови. Говорили, что война может продлиться два или три года. Сам главнокомандующий выразился, что раньше, чем через полтора года, нельзя ожидать конца войны. Военное министерство было того мнения, что серьезные военные операции не могут начаться раньше конца августа. Одна высокопоставленная особа, знавшая все планы Куропаткина, сказала нам: «Пока очень важно сконцентрировать все войска в одном месте; мы постепенно будем отступать, не вступая в борьбу с неравным врагом. Таким образом мы к концу мая будем сплочены да еще получим подкрепление. Тогда же наступит дождевой период, длящийся два месяца, и на это время военные операции будут совершенно прекращены. А потом мы будем достаточно сильны для наступления».

Они рассчитывали на период дождей, как на своего союзника. Какое жестокое разочарование! Период дождей совсем не наступал, и в конце августа решилась судьба войны сражением под Ляояном…

Время в Петербурге прошло быстро в представлениях разным высоким особам и сношениях с германским посольством и с немецкой колонией. Мы воспользовались этим временем, чтобы пополнить все нам недостающее. Добытые здесь папаха и бурка оказали нам зимою неоценимую услугу. Когда в китайских фанзах от холода замерзала вода, я, бывало, закутывался в свою бурку и чувствовал себя, как у Христа за пазухой.

Наконец 12 марта Куропаткин отбыл на театр военных действий.

Несколько дней спустя и мы должны были отправиться. В день отъезда главнокомандующего мы собрались на вокзале. Царские покои были переполнены генералами, высокопоставленными лицами и дамами петербургского высшего общества. Куропаткин едва пробрался сквозь эту толпу; последовали бесконечные объятия, поцелуи и рукопожатия. Пожимая мне руку, генерал сказал: «Ваше желание исполнено, и мы скоро опять встретимся». Поезд тронулся при громовом «ура». В этот момент, вероятно, никто не сомневался, что Куропаткин вернется победителем. На вокзале же мы познакомились с вновь прибывшими иностранными офицерами, а именно, с одним австро-венгерским поручиком фон Ц. и капитанами графом Сцептики, Эдлундом и Нюквистом. Нас было, таким образом, шесть иностранных офицеров, которые должны были первыми отправиться на Дальний Восток. За два дня до нашего отъезда, 16 марта, поручик Лаунштейн и я имели честь представиться его величеству в Зимнем дворце. Наконец наступил давно желанный день отъезда.

18 марта вечером мы отбыли с Николаевского вокзала на Дальний Восток. Нам выдали билет 1‑го класса до станции Маньчжурии, начального пункта Восточно-китайской железной дороги. Нас провожали все посольство с графом Альвенслебеном во главе и некоторые русские офицеры. Подношения были до того обильны, что едва поместились в нашем отделении. Больше всего, вероятно, опасались, чтобы мы в Маньчжурии не умерли от жажды. Нам преподнесли две корзины пива, несколько бутылок старого коньяка и много других разных вин, так что в общем, не будь мы в военной форме, мы бы могли вполне сойти за комиссионеров от винных фирм. В Маньчжурии все эти напитки нам действительно пригодились. На следующее утро мы прибыли в Москву. После сильных петербургских морозов наступила оттепель. Так как сибирский поезд отходил только вечером, мы отправились в гостиницу «Славянский базар», а оттуда в Кремль. Древняя столица в тот серый и туманный день производила мрачное впечатление. В восемь часов вечера, купив плацкарт до Иркутска всего за 54 рубля, мы сели на сибирский поезд. Сперва нас хотели поместить вместе с скандинавцами в одном отделении. Но это было бы невозможно. Наконец, согласились предоставить это отделение нам одним.

Не стану описывать местностей, через которые нам пришлось проезжать. До Иркутска мы ехали сибирским скорым поездом. Мы прибыли туда в Вербное воскресенье 27 марта после семидневного путешествия. Вообще скажу, что местность до Иркутска, за исключением только Уральского перевала, который напоминает собою среднюю Германию, очень однообразна. Южнее Томска начинается тайга – лес, состоящий из лиственницы, сибирского кедра и березы. Однообразие тем большее, что города отстоят далеко от станции и их не видно. На больших станциях: Златоусте, Челябинске, Тайге и других царило большое оживление. Но нас интересовало нечто другое. Обгоняя воинские поезда, мы видели одну только артиллерию для восточно-сибирских стрелковых дивизий. Это были четвертые батареи из европейских корпусов. Присоединением этих батарей восточно-сибирские артиллерийские части были преобразованы в артиллерийские бригады.

В Челябинске мы встретили батарею Ровенской 32‑й артиллерийской бригады, с офицерами которой мы познакомились на маневрах в тысяча девятьсот третьем году. Солдаты носили старую форму, офицеры же имели значки новых частей, т. е. восточно-сибирских стрелковых бригад. Все предполагали, что Россия воспользуется временем переговоров для мобилизации и отправки в Маньчжурию по крайней мере сибирских войсковых частей, и мы были поэтому очень удивлены, не встретив на всем протяжении пути, кроме артиллерии, никаких других транспортов. Мы узнали от солдат сибирских резервных дивизий, которых встречали на станциях, что их полки, хотя и мобилизованы, но еще не посажены в вагоны. Мы встретили еще матросов, отправлявшихся в Порт-Артур и Владивосток, и два поезда с 800 человек рабочими в каждом, отправляемых из Петербурга в Порт-Артур для исправления поврежденных судов. Рабочие эти получали в 2½ раза больше жалованья, чем в Петербурге.

Солдаты произвели на нас прекрасное впечатление своим бодрым и веселым видом. Удивительно, что этот дальний путь не повлиял на лошадей, которые также везлись в поездах. Сперва предполагали, что кавалерийским частям по прибытии их в Маньчжурию придется дать несколько недель отдыха. Но это оказалось лишним. При последних сражениях кавалерию прямо с поезда отправляли на поле битвы. Размещали по 8 лошадей в вагон, что лишало их даже возможности лежать. Но на более значительных остановочных пунктах их на время выпускали на волю. Случаев заболевания лошадей было очень немного.

Вагоны для нижних чинов были особого устройства. Это были товарные вагоны, обитые войлоком, с железной печкой посередине. В каждом вагоне помещалось по 25 человек. У солдат были полушубки, папахи и валенки. Все время нашего пути стояла прекрасная солнечная погода, хотя ночью термометр нередко падал до 30 °Р. Солдаты большей частью имели свои походные кухни и сами готовили себе пищу. И как потом на войне пригодились эти кухни! Некоторые части войск так же, как и отдельные солдаты, получали продовольствие на определенных, так называемых продовольственных пунктах. Но так как дорога тянулась неделями и на этих продовольственных пунктах редко знали точный час прибытия поездов, то люди получали обед или ранним утром, или поздно вечером.

Ежедневно отправлялись на восток не более 4‑х военных поездов, в число которых входил и поезд с боевыми снарядами. Артиллерию перевозили по полубатарее. К концу войны настолько увеличилась провозоспособность дороги, что поездов могли отправлять в четыре-пять раз более прежнего. От Челябинска путь охранялся резервными войсками и ополченцами.

Мосты охраняла стража, помещенная в блокгаузах. Проезжая 25 марта через Енисейский мост, мы заметили на всех устоях моста фонари, которые освещали реку и не давали никому приблизиться к мосту незамеченным. Поездка до Иркутска была довольно приятна, к тому же нам удалось удержать за собой наше отделение.

Трудно было надеяться, что и дальше так будет, почему мы и старались по возможности уничтожать наши запасы. Устройство вагонов сибирского экспресса очень удобное и напоминает наши спальные вагоны. В вагоне-буфете мы получали вкусный и питательный стол. Обещанных же рекламой Сибирской железной дороги ванной, библиотеки и помещения для гимнастики я не нашел. Правда, позади кухни было какое-то маленькое помещение с ванной, там же шкаф с книгами и несколькими гирями. Но помещение это было занято поездной прислугой. К далеким путешествиям по железной дороге можно привыкнуть быстро, и позднее наши поездки из Маньчжурии во Владивосток или Хабаровск, продолжавшиеся 4–6 дней, казались нам увеселительными прогулками, вроде поездок из Берлина в Потсдам. Мы старались использовать всякий случай, чтобы доставить себе возможность двигаться; мы выходили на каждой значительной станции, и всюду нам приходилось наталкиваться на много интересного. На всех станциях мы встречали транспорты войск, по которым могли приблизительно судить о движении армии; мы, конечно, хотели обо всем быть осведомленными: куда?.. зачем?.. какой дорогой?.. надолго ли?.. и т. д., но приходилось расспрашивать очень осторожно, чтобы не быть заподозренными в чрезмерном любопытстве. Мы научились искусно скрывать нашу любознательность. Русский писатель Немирович-Данченко, который ехал с нами в одном поезде, посылая заметку в газету «Новое время» о любопытстве иностранных военных атташе, отозвался о нас, что «оба немца держали себя так, как будто были у себя дома; они ничего не спрашивали, они все знали».

Нашими спутниками были большей частью офицеры, врачи и чиновники. От Томска до Иркутска с нами ехал командир 2‑й Сибирской стрелковой дивизии. От него мы узнали, что как его дивизия, так и 3‑я Сибирская резервная дивизия не получали еще приказа выступить. В нашем вагоне находились также несколько инженеров, работавших на Кругобайкальской железной дороге. Они говорили, что путь будет окончен не позже 1 сентября. Было кроме этого в поезде несколько корреспондентов, купцов и женщин. Один морской доктор всю дорогу занимался тем, что прививал всем своим спутникам оспу.

В Вербное воскресенье 1904 года достигли мы Иркутска, конечной станции Сибирского экспресса. По ту сторону Байкала ходили только одни воинские поезда. В Петербурге нам рассказывали, что нередко на озере внезапно образуются широкие трещины во льду, и целые транспорты проваливаются; говорили, что от сильных морозов погибают люди и лошади, и трупы их привлекают собак и ворон. Возможность замерзнуть действительно существовала, так как морозы все время доходили до 30° по Р. Еще до Иркутска мы приготовили все бывшие с нами теплые вещи.

В 12½ ночи мы прибыли в Иркутск, где меня ждала телеграмма моей жены. Это была первая весточка с родины с тех пор, как мы покинули Петербург. Ночь мы провели без сна. На вокзале было до того много людей, что мы едва раздобыли себе стулья. Утром поезд доставил нас на станцию Байкал. Ангара вследствие сильного течения была частью открыта, частью загромождена льдом. Прекрасную картину представлял из себя дикий зимний ландшафт и освещенные солнцем купола и башни лежавшего в ту сторону Ангары Иркутска. К счастью, морозы уменьшились. На станции Байкал, куда мы прибыли в 8 часов утра, термометр показывал всего 12°. Вся поверхность огромного озера была покрыта льдом, блестевшим на солнце как зеркало. На юге озеро окаймляли горы, круто спускавшиеся к воде. Оба больших ледокола, «Байкал» и «Ангара», поддерживавшие сообщение между обоими берегами, теперь стояли в стороне, сдавленные ледяной громадой. Сообщение поддерживалось исключительно на санях, запряженных в одну, две и три лошади. По льду по направлению к Востоку двигались целые караваны транспортов. В январе, когда лед уже был достаточно крепок, по нему проложили рельсовый путь, соединивший станции Байкал и Танхой. Попытка пустить локомотив была неудачна: он провалился. В короткое время через озеро переправили на лошадях 150 локомотивов и до 2000 вагонов.

На станции Байкал мы получили билет на проезд в тройке через озеро. Каждая тройка назначалась для трех пассажиров; мест же было только для двоих, и, чтобы избегнуть неудобства и не брать к себе третьего пассажира на колени, нам пришлось уплатить лишних три рубля. Это были маленькие сани без сидений. Впереди мы положили наш ручной багаж, который благодаря нашим стараниям значительно уменьшился в объеме. Хотя наша тройка имела только двух лошадей, но мы тем не менее стрелой мчались по озеру, обгоняя на каждом шагу других путешественников, обозы и транспорты. Впереди нас двигалась длинная цепь пехоты, которую мы скоро обогнали. Это были третьи батальоны 10‑го и 11‑го восточно-сибирских стрелковых полков. Они, так же как и обе стрелковые бригады, были образованы из частей европейских армейских корпусов. Войска совершали расстояние в 45 километров за один переход. Солдаты были снабжены полушубками и валенками. При некоторых ротах находились их офицеры. Порядок был образцовый. Каждому солдату разрешалось иметь с собой сундучок с вещами, составлявшими все его имущество. Эти сундуки везлись на санях позади войск. На половине дороги делался привал, это место носило название «середина». Тут солдатам раздавали чай.

Тут же находилась наскоро сколоченная из досок изба – нечто вроде гостиницы, где толпились масса офицеров, сестер милосердия, священников, газетных корреспондентов, поставщиков в армии и торговцев и проч., и проч.

Подкрепившись водкой и щами, мы отправились дальше, и в полдень достигли Танхой. От этой станции до станции Маньчжурия кроме воинских поездов ежедневно отправлялся один пассажирский. Поезд этот отходил только вечером. В нем было только полвагона первого класса, в котором все места уже были заняты. Нам и обоим скандинавцам было отведено очень грязное отделение второго класса. Пришлось нам сидеть вчетвером со всем нашим ручным багажом в этой тесной конуре; нас хоть немного да утешало то обстоятельство, что мы в наших скандинавских товарищах встретили очень милых спутников. Отправив телеграмму на родину о нашем благополучном переезде через Байкал, мы в тот же день двинулись в путь по Забайкальской железной дороге. Теперь пришлось нам распрощаться с удобствами Сибирского экспресса; мы почувствовали, что находимся на войне, где подчас приходится терпеть лишения и самому о себе заботиться. Продовольственная часть была скверно поставлена; хотя в путеводителе на многих станциях и значились буфеты, но на деле их не оказалось, так как железнодорожная администрация назначила непомерно высокие арендные платы, и никто буфетов не снимал.

Петербургские подарки пришлись кстати. Окрестные крестьяне приносили хлеб, яйца, яблоки, что служило дополнением к нашему столу. Впоследствии на каждой станции были отведены особые помещения, где выдавался кипяток, что давало возможность во всякое время сварить себе чай. Такая мера оказалась очень целесообразной. На ночь наш багаж переносили в третий класс. Русские вагоны особенным образом устроены: спинки сидений на ночь поднимаются, заменяя собой постели. Оба скандинавца расположились вверху, мы же улеглись на нижних сиденьях. Таким образом, нам удалось недурно устроиться. Подушки и сиденья были до невозможности грязны, но я завернулся в свою бурку и отлично проспал ночь. Удивительно, что нас не беспокоили насекомые, три категории которых мучили почти всех остальных пассажиров. Утром обнаружились большие неудобства. Во всем вагоне была только одна страшно грязная уборная. Кому не хотелось вставать очень рано, тому приходилось становиться в очередь в коридоре вагона, так как каждый из 24 пассажиров нашего вагона старался попасть первым к крану. Состав нашего общества в общем изменился. Отсутствовали только купцы и прекрасный пол, исключая одной дамы, жены горного инженера, которая следовала за мужем во Владивосток. Нам от души ее было жаль, так как ей с мужем и еще двумя генералами пришлось поместиться в одном общем отделении.

Настроение пассажиров было довольно весело. На одной маленькой станции, где поезд долго стоял, нашелся субъект с арфой, под музыку которой был устроен импровизированный бал. Доктор, прививавший оспу, проплясал «казачка». В конце концов был исполнен по всем правилам искусства «кэк уок», в котором принял участие негр.

О событиях на театре военных действий мы знали очень мало, почти ничего. На станциях можно было купить газеты под названием «Губернские ведомости», издававшиеся в больших городах Сибири, но в них давались сведения, угодные губернским властям. Из телеграмм мы узнали, что две попытки японцев заградить вход в порт-артурский рейд брандерами потерпели неудачи. Насколько же войска подвинулись вперед на театре военных действий, мы не могли узнать. Мы знали, что западнее Байкала войска находятся еще на местах мобилизации, но мы были совершенно уверены в том, что находящиеся к востоку от Байкала резервные и казачьи войска давно уже отправлены в Маньчжурию, тем более что мобилизация их началась 10 февраля, т. е. семь недель тому назад. Каково же было наше удивление, когда мы в Верхнеудинске и Чите увидали солдат 1‑й Сибирской пехотной дивизии, которая в первую голову должна была отправиться на театр военных действий. От них мы узнали, что полки этой дивизии еще не выступили. Офицеры, к которым мы обратились за разъяснением, ответили нам то же, что пришлось уже не раз слышать в Петербурге: «Куда нам торопиться? У нас еще много времени до начала военных действий!»

Тогда только я окончательно убедился в том, что война не так скоро окончится. Забайкальские запасные казачьи полки также еще не находились в Маньчжурии, но по крайней мере собирались туда отправиться. Один есаул 2‑го Верхнеудинского-Забайкальского казачьего полка на станции Петровский Завод сказал нам, что его полк на следующий день двинется на Хайлар, где формировалась дивизия Ренненкампфа.

Местность восточнее Байкала очень красива.

Путь проходит в речной долине между лесистыми отрогами гор. Далее дорога идет в гору. Здесь виден туннель с надписями с одной стороны: к «Атлантическому океану», с другой же к «Великому океану». Начинается Забайкальская степь. На большое расстояние кругом не видно ни деревень, ни домов. Эта бесплодная степь едва в состоянии прокормить своих немногочисленных жителей. Стали встречаться буряты – предвестники желтой расы, с которой нам предстояло ближе познакомиться. Казачьи войска Забайкалья частью набирались из номадов. Впоследствии нам рассказывали в виде анекдотов о том, что эти «русские войска», чистейшего монгольского типа, не говорившие ни слова по-русски и щеголявшие к тому же в японских желтых шапках, принимались часто своими европейскими собратьями за врагов. В Страстную пятницу 1 апреля мы прибыли на станцию Маньчжурию, начальный пункт Восточно-китайской железной дороги, по которой тогда не было движения пассажирских поездов. К началу войны эта станция приобрела огромное значение. Как из земли вырос здесь город; здания частью не были еще закончены, частью же представляли из себя какие-то деревянные бараки. Вокзал также не был закончен; буфет и канцелярия начальника станции помещались в деревянном сарае. Продажа билетов и прием багажа производились в небольшой квадратной будке. Видя все это, приходилось только удивляться умению русских найтись в подобных тяжелых условиях. Нужно сказать, что мы телеграммой заранее известили о нашем приезде начальника станции, к которому имели рекомендательные письма из Петербурга. Благодаря им мы со следующим воинским поездом могли отправиться дальше, взяв билеты до Мукдена. Вещи свои мы сдали в багаж. На вокзале царило большое оживление. Оба батальона, которые мы встретили на Байкале, только что прибыли. Между солдатами шныряли китайцы и торговцы; здесь же находились сестры милосердия и офицеры всех родов оружия. Каждый заботился о том, чтобы достать себе билет на дальнейший проезд. В гостинице «Дальний Восток» нас накормили прескверным обедом. Впервые мы выпили здесь американского пива по рублю за бутылку. Когда впоследствии прекратился подвоз пива со стороны Америки, в торговле появилось мюнхенское и датское пиво. Со станции Маньчжурии нам и двум нашим скандинавским товарищам отвели купе первого класса. Наш вагон, в котором кроме нас находилось два австрийских офицера, два судейских генерала, инженер с женой, – и еще четыре вагона второго и третьего класса были прицеплены к воинскому поезду, в котором отправлялись две роты 3‑го батальона 10‑го восточно-сибирского стрелкового полка. Поездная прислуга состояла из солдат 2‑го приамурского железнодорожного батальона.

Поездка до Мукдена должна была продлиться четыре с половиною суток. Чем ближе мы подъезжали к театру военных действий, тем больше возрастало наше любопытство. Мы многое слышали о нападениях хунхузов на железную дорогу. Одна такая шайка под предводительством переодетых японских офицеров пыталась взорвать мост через Сунгари. Движение на железной дороге было безукоризненное. На всех станциях находилась пограничная стража. В мирное время подчиненная Министерству финансов, а теперь причисленная к армии, она с 1903 года постоянно увеличивалась: численность ее к началу войны доходила до 24 000 человек; она разделялась на бригады, состоявшие из конницы и пехоты. К ней же относилась и конная горная артиллерия. Теперь она охраняла Восточно-китайскую железную дорогу. Каждая сотня должна была охранять свой участок в 60 верст в обе стороны по пути железной дороги. Пехотные посты в 10 человек были расположены через каждые 5 верст, а на больших станциях они состояли из 80 человек. Мосты же были заняты солдатами всех родов оружия и даже артиллерией. Все эти посты помещались в землянках, на больших же станциях – в казармах. Так как мы ехали в воинском поезде, то не могли обгонять другие транспорты и таким образом определить, какие войска перевозились по этой дороге. Зато тем лучше мы могли изучить тех, с которыми пришлось ехать; это были бодрые безобидные парни, в глазах которых светилось добродушие. Большинство солдат состояло из добровольцев. Эти люди доверчиво шли навстречу неизвестной судьбе. Бог знает, кто из них вернулся на родину. Здесь мы наткнулись на неожиданность. Три роты этого батальона были взяты из 9‑й пехотной дивизии, одна из 31‑й дивизии, т. е. из тех дивизий 10‑го армейского корпуса, который первым из европейских корпусов был назначен на театр войны.

Для образования новой 7‑й и 8‑й восточно-сибирской стрелковой бригады были взяты отдельные роты из того же корпуса, Россия, кажется, имела достаточно войск; совершенно не было необходимости ослаблять те корпуса, которые непосредственно должны были следовать на восток. Это одна из тех многочисленных ошибок этой войны, которые обошлись России очень дорого.

Начальник транспорта пользовался всяким удобным случаем, чтобы доставить солдатам, бывшим в дороге уже более месяца, побольше движения. Недалеко от Цицикара им приказано было высадиться из вагонов. Как дети бегали взапуски и играли эти молодые воины. Во время игры один стрелок по фамилии Сухомский потерял свой кошелек с десятью рублями; дали сигнал к отъезду, и искать его не пришлось. Капитан подарил ему часть этих денег, и мы прибавили, чтобы дополнить потерю. На следующей станции офицер этой роты вернул нам деньги; оказалось, что Сухомский нашел свой кошелек.

Этот маленький случай сблизил нас с офицерами. Они произвели на нас прекрасное впечатление; большинство из них меня знало, так как видели меня с генералом Драгомировым в лагере под Чугуевом. Но не одни военные возбуждали наш интерес; начиная со станции Маньчжурия, мы ехали по стране китайцев. На всех станциях, в особенности в Цицикаре, толпились возле нашего вагона китайцы-нищие, калеки и здоровые, старики, женщины и дети. Они бросались на колени, крестились, хотя и были язычниками, и просили милостыни; это была отвратительная картина! До Харбина мы почти не видали китайских поселян, так эта страна пустынна и бедна. Ни деревни, ни селения. Только изредка попадались отдельные землянки.

2 апреля проехали мы вновь открытый и не совсем еще законченный Хинганский туннель. Он был освещен электричеством. У обоих входов стояли орудия.

Проехав Хинганское нагорье, мы опять спустились в пустынную однообразную степь. Во многих местах горела подожженная трава. По ту сторону Харбина картина меняется. Обе южные провинции Маньчжурии, Гиринская и Мукденская, по плодородию не уступают самым богатым европейским землям. Хотя на полях еще не начались работы, все-таки видно было по хорошо одетым и сытым китайцам, что мы находимся в богатой стране. Восточно-китайская железная дорога устроена прекрасно. Видно было, что для нее не жалели денег. Красивые вокзалы, выстроенные в китайском стиле, крыши, украшенные драконами и чудовищами, выложенные пестрым кирпичом. На каждой станции было много каменных зданий для чиновников и инженеров, так что иногда станция производила впечатление городка, не говоря уже о Харбине, который обратился в большой русский город. Все больше мы убеждались, что русские никогда не собирались уходить из этой страны, да и не могли уйти. Не стали бы они тратить миллионы, чтоб потом все бросить. К этому мнению мы пришли еще в Бухеду, лежавшем на полдороге к Хайлару и Цицикару. Здесь вырос город со множеством зданий, церквей, казарм и других помещений. Масса строительного материала указывала на то, что еще многое осталось достраивать. Мы точно очутились в предместье Берлина. Вокзал в Бухеду был так велик, что в буфете могло поместиться более 1000 человек. Там кормили ежедневно до 2500 солдат. Этот продовольственный пункт был выстроен еще осенью 1903 года. На этой дороге нас кормили лучше, чем на Забайкальской. На каждую большую станцию китайцы приносили яйца, орехи, плоды, сигары и т. п. Только от молока и масла нам пришлось отказаться до конца войны; с этими продуктами китайцы совершенно незнакомы. 3 апреля мы прибыли в Харбин, с которым мы впоследствии ближе ознакомились.

На вокзале нас встретил представитель немецкого торгового дома Тильман, оказавший нам такое же гостеприимство, каким мы пользовались в Петербурге. На следующий день после отъезда из Харбина нам представилась на вокзалах своеобразная картина. Мы узнали, что батальон отправляется прямо на театр военных действий к Ялу и солдатам объявили, что они не могут взять сундуки свои с собою, а должны отдать их на хранение в Харбине. Солдаты, может быть и не без основания, опасались за целость своих вещей и поэтому предпочли распродать их.

На более значительных станциях образовался род ярмарок. Смешно было видеть, как солдаты объяснялись знаками с китайцами, предлагая купить то сапоги, то носки, рубашки и т. п. Совершенно новые сапоги, в которых армия потом ощущала сильный недостаток, шли за бесценок. Китайцам они очень понравились, и к концу войны многие из них обзавелись ими.

В пасхальный понедельник мы проехали мост через Сунгари, у которого за день до этого произошло столкновение пограничной стражи с хунхузами. Мост этот охранялся одним батальоном, двумя сотнями и одной батареей. Все ближе и ближе подъезжали мы к цели нашего путешествия. 4 апреля мы на 2½ часа остановились в Гунжулине, где администрация выстроила для железнодорожных служащих большую больницу, которая во время войны оказала армии большую услугу. Что война окончится именно здесь, мы и не предполагали. Отсюда местность становилась разнообразнее. На востоке параллельно железной дороге тянулась горная цепь. Деревня за деревней, селения, пагоды мелькали перед нами, как в калейдоскопе. В Телине мы впервые увидели «рикшу», который насильно нам навязывался. Еще одна, двухчасовая остановка, и, наконец, в час ночи после восемнадцатидневного путешествия достигли мы Мукдена, столицы Маньчжурии.

Условия командования на театре военных действий были в начале войны своеобразны и не совсем понятны. Настоящим главнокомандующим был безусловно генерал-от-инфантерии, генерал-адъютант Куропаткин. Это был тот человек, на которого были обращены все взоры, от способностей и деятельности которого зависел исход войны. Для той трудной задачи, которая ему была предложена, требовалась самостоятельность и полная свобода действий. Но именно в этом он был в высшей степени ограничен, будучи подчинен наместнику на Дальнем Востоке, главнокомандующему всеми сухопутными и морскими силами, действовавшими против Японии, адмиралу Алексееву. Впоследствии на это обстоятельство пытались свалить причину поражений, утверждая, что наместник настаивал на некоторых военных операциях против воли Куропаткина, как это было при Вафангоу, или при Шахэ, когда Алексеев отказал в войсках. Это предположение не находит доказательств, оно частью даже противоречит фактам; но что подчинение адмиралу Алексееву командующего войсками давало повод к столкновениям, – это ясно.

Наместнику, вице-королю, как называли его некоторые лица, были подчинены: 1) командующий Маньчжурской армией – генерал Куропаткин, 2) командующий Уссурийской армией – генерал Линевич, 3) командующий тылом армии – генерал Волков и 4) флот под начальством адмирала Макарова. Были ли находившиеся на Квантунском полуострове в Порт-Артуре соединенные войска под начальством генерала Стесселя причислены к Маньчжурской армии, или же находились под непосредственным начальством наместника, об этом ходили в главной квартире противоречивые толки. Это обстоятельство не было вполне выяснено, по крайней мере мы вынесли такое впечатление.

В ночь с 5 на 6 апреля прибыли мы в Мукден – местопребывание главной квартиры адмирала Алексеева. Нас встретил казачий ротмистр, граф К. из штаба Алексеева, и провел до железнодорожного вагона, в котором жил наместник. Нам отвели маленькое элегантное помещение с электрическим освещением, и, о наслаждение, мы нашли там чистое постельное белье. Уже утро наступило, когда вынесли наш багаж, и нам оставалось несколько часов поспать. Зато какое удовольствие растянуться на удобном ложе после 18‑дневного путешествия и 10‑дневного пребывания вчетвером в маленьком отделении.

Странно было, что в этой войне высшее начальство так долго находилось при железной дороге, и большею частью жило в вагонах. К концу войны каждый командующий армией имел свой поезд, состоявший из салона, буфета и отдельных вагонов для всего своего штаба и канцелярии. Поезда эти стояли в стороне от станций, на особых путях. Это давало возможность по мере необходимости и не прерывая работы передвигать главную квартиру без особых приготовлений. Без сомнений очень было удобно для штаба армии помещаться в таких передвижных домах. Но такая возможность могла представиться только в этой войне, в которой главные военные операции происходили в направлении железнодорожного пути сперва при наступлении, потом и при отступлении.

На утро нашего приезда мы, шесть иностранных офицеров, были приняты наместником в его элегантном вагоне-салоне. Алексеев принял нас очень любезно и обещал свою поддержку в исполнении наших задач. Нам разрешили осматривать все, что угодно. Пока еще ничего не ожидалось, и нам предложили остаться здесь в качестве гостей наместника. Впоследствии мы могли поехать в Порт-Артур, который в данный момент нас больше всего интересовал. Адмирал производил впечатление человека очень любезного, добродушного, почти робкого.

В качестве провожатых нам назначили генерала для особых поручений Козлова, известного нам еще по Петербургу, и вышеупомянутого казачьего офицера. После приема у наместника мы представились генералам главной квартиры штаба, которые жили частью в вагонах, частью в домах.

Станция «Мукден» находится от китайского города на расстоянии получаса ходьбы. Недалеко от станции находится огромный надгробный памятник – признак близости Мукдена. Между этим памятником и вокзалом, как и около большинства значительных станций Восточно-Китайской железной дороги, образовался русский город. Он состоял большею частью из одно- или двухэтажных каменных зданий, назначенных первоначально для помещений чиновников. Они несколькими рядами замыкали большой четырехугольный плац; возле них находились большие казармы железнодорожной охраны.

В одном из больших зданий помещалось собрание, украшенное флагами национальных русских цветов, куда стекались на обед до ста офицеров штаба главной квартиры, исключая наместника и начальника штаба. Здесь мы ближе познакомились с офицерами. Начальником штаба был генерал-майор Жилинский. Остальные носили «чисто русские» фамилии: генерал-квартирмейстер генерал-майор Флуг, дежурный генерал, генерал-майор барон Клод, начальник морского штаба контр-адмирал Витгефт, генерал Нидермиллер и полковник Миллер.

От первой встречи с наместником мы вынесли впечатление, как будто нас пока не желают допустить к армии и удерживают в Мукдене, но вскоре мы убедились, что это были только любезность и гостеприимство со стороны наместника. Как мы ни были благодарны, все-таки какая-то сила тянула нас вперед на арену предстоящих событий. Поэтому мы постарались добыть разрешение наместника отправиться на второй день Пасхи в Ляоян к генералу Куропаткину, явиться ему, а затем далее в Порт-Артур. Шесть дней, оставшихся до отъезда, прошли очень приятно и многому научили нас. Главное было для нас узнать положение дел на театре военных действий. Из разговоров с офицерами узнали мы, что здесь, в главной квартире наместника, смотрят более оптимистически, чем в Петербурге и даже чем в штабе Куропаткина. Здесь высказывалось мнение, ничуть не умаляя достоинства противника, что японцы прозевали удобный момент и что теперь достаточно войск, чтобы отразить нападение в Маньчжурии. Уклонение от этого нападения или отступление на север до прибытия войск считали неправдоподобным. Здесь мы узнали, что постоянным прибытием новых войсковых частей пополнялась Уссурийская армия. Обе бригады 31‑й и 35‑й пехотных дивизий с артиллерией, 1‑я и 6‑я восточно-сибирские стрелковые бригады, кроме того, казачьи войска были доставлены железной дорогой от Владивостока через Харбин в Маньчжурскую армию. Этим же объясняется, почему западнее Байкальского озера замедлилось передвижение войск.

В течение первых дней нашего пребывания в Мукдене проследовали на юг последние три батальона стрелковых полков; за ними следовали четвертые батареи стрелковых артиллерийских бригад, которых мы обогнали западнее Байкала. В самом Мукдене находился для защиты главной квартиры 23‑й восточно-сибирский стрелковый полк (из 6‑й стрелковой дивизии). В течение последующих дней его должна была сменить первая сибирская дивизия.

В Мукдене находился также великий князь Борис Владимирович, второй сын великого князя Владимира Александровича. Мы посетили его в первый день нашего пребывания. На второй день прибытия мы были у наместника в вагоне-салоне, вместе с великим князем, всеми генералами и братом сербского короля Арсением Карагеоргиевичем и мн. др. Наместник пригласил нас завтракать. Мой сосед за столом, начальник дипломатической канцелярии Алексеева, Плансон рассказал мне, что отношения с Китаем, в особенности с китайским правительством, прекрасны и что вмешательство последнего в пользу Японии мало вероятно. В Страстную субботу (с 9 на 10 апреля) мы были вторично приглашены к наместнику. Пусть говорят про службу православной церкви что угодно, но на меня лично произвело сильное впечатление, когда священник со свечой в руках объявил прихожанам: «Христос Воскресе!» Впечатление было тем большее, что это происходило среди языческого народа далеко от родины.

После службы наместник пригласил нас со всеми офицерами главной квартиры к пасхальному столу, который был поставлен в одном доме, находящемся недалеко от поезда. Алексеев при первом же приветствии выразил свое сожаление по поводу болезни императора Вильгельма и сказал, что с радостью прочел сейчас телеграмму о том, что его величество опять курит. Хотя мы были гости наместника, но разговлялись в собрании. Обращение было простое, но дружеское. Несмотря на то, что был праздник, почти совсем не пили. В понедельник в собрании во время завтрака и обеда играла музыка. В то время еще очень любили «Гейшу» и повторяли ее беспрестанно. И только впоследствии нашли в ней что-то враждебное. Раздавались также звуки венского вальса, переносящие нас на родину. В понедельник вечером нас пригласили офицеры Генерального штаба. Произносилось много речей, в которых, между прочим, выражались симпатии германской армии. Наши любезные провожатые заботились также о том, чтобы мы успели осмотреть город Мукден и его окрестности. Первый же день после обеда мы посвятили осмотру города. Нас сопровождали прикомандированные к нам офицеры и четыре казака. Это было, вероятно, впервые, что офицеры иностранных армий, исключая русской, проезжали ворота древней столицы императоров. Приблизительно через двадцать минут езды достигли мы предместья, которое кольцом окружает город и обнесено стеною. Центр города – огромная квадратная площадь – также окружена стеною и отстоит почти на 1½ километра от наружного кольца. Со всех четырех сторон находятся высокие, но узкие ворота. О числе жителей Мукдена мнения расходятся. Русское правительство считает 400 000 человек. В общем, по внешнему виду и уличной жизни один китайский город очень похож на другой. Смешение китайского и русского элементов придавало китайским городам, в особенности Мукдену, какой-то своеобразный оттенок. Перед магазинами с огромными вывесками и бумажными фонарями, которые представляли род реклам, толпились русские офицеры и солдаты в высоких папахах. Отношения между русскими и китайцами казались хорошими. Русский солдат считал китайца равным себе, работал с ним вместе и обращался с ним по-товарищески. Мне случалось видеть, как русский солдат в драке с китайцем был им побит, а прочие солдаты с наслаждением смотрели на это зрелище, не заступаясь за своего. Тут дрались, тут же и мирились. Были ли эти отношения искренними – это другой вопрос. Китайскому земледельцу в Маньчжурии приходилось во время войны очень плохо, зато городскому жителю жаловаться было не на что. Никогда китайским купцам не удавалось столько наживать, как в течение этой войны. Они сумели воспользоваться случаем. Русские же платили наличными, и платили хорошо.

Продавцы в больших магазинах производили впечатление интеллигентных людей. Удивительно быстро китайцы изучали русский язык, хотя и получалось странное наречие из русских и китайских слов. Самым употребительным словом было «шанго», что означает «хорошо» или «шибко шанго» – очень хорошо. «Капитан шанго» – хороший капитан, кричат на улицах нищие. «Шибко шанго» приветствует китайский купец входящего к нему в магазин офицера, расхваливая свои товары. Своеобразным ругательным словом было «машинка», что по-русски означало «мошенник». Если купец запрашивал тройные цены, его ругали мошенником, а он отвечал: «Мой не машинка, мой честный человек». Второе слово, которое никем побывавшим в Маньчжурии, вероятно, не забудется – это «ломайло» – от русского: ломать. Всякая испорченная вещь, каждое существо, переставшее жить, – это «ломайло». Китаец, стоя перед своим разрушенным домом и опустошенным полем, печально говорил: «Ломайло»! – «Солдат ломайло» – это военный врач. Сражение называлось: «большой ломайло». Это слово так вкоренилось, что даже русские солдаты накануне битвы говорили: «Завтра будет большой ломайло». Возвратимся теперь к описанию Мукдена. В его узких улицах толпятся русские солдаты. Рядом с «рикшами» катятся русские тройки, провиантные повозки и пушки. Далее двигается русская пехота, впереди которой идет китайский полицейский, расчищая ей место. Из окон китайские красавицы рассматривают с любопытством солдат в папахах. Вот едет китаец на осле; ноги его почти касаются земли. Его обгоняет казак, стоя на стременах. Там лежит почти голый калека-китаец, беспрестанно ударяясь головой о землю и прося милостыни. Добродушные русские солдаты бросают ему медные монеты. Кавказец в длинном коричневом кафтане с кинжалом за поясом бреется у уличного парикмахера. Пестрая, на каждом шагу меняющаяся картина! При всем этом оглушительный шум от крика рикш, говора людей, рева ослов, команды войск, грохота телег – поистине вавилонское столпотворение.

Мукден был местопребыванием китайского генерал-губернатора, который существовал только для проформы; на самом же деле вся власть находилась в руках русского полковника Квицинского. Его же мы прежде всего и посетили. Сопровождаемые его интеллигентным толмачом, китайцем Василием Ивановичем, посетили мы замок царей Маньчжурской династии. Китайская стража отдала нам честь. Солдаты большей частью были вооружены немецкими старинными ружьями. Нас встретили дворцовые чиновники, и любезный Василий Иванович, говоривший прекрасно по-русски, служил нам переводчиком. Некогда великолепный дворец в своем полуразрушенном состоянии производил печальное впечатление. В нем находятся большие сокровища, целость которых гарантирует русское правительство. Сперва нам показали библиотеку, в которую можно пройти с опасностью для жизни через деревянную галерею. Она состоит из ценных китайских рукописей, истории Маньчжурской династии. Говорят, что во время войны ее перевезли в Пекин. Далее, в двух длинных зданиях находятся сокровищницы. Многочисленные тяжелые двери не только замкнуты, но и запечатаны. Говорят, что в этих сокровищницах хранятся огромные богатства и редкости. После долгих пререканий чиновники решились наконец открыть нам одну из дверей. Мы очутились в длинном темном помещении, стены которого были уставлены высокими и широкими шкафами. Опять начались переговоры. После того, как переводчик объяснил чиновникам, что мы иностранные офицеры, они открыли один шкаф, содержащий, вероятно, самый бесценные вещи: несколько красивых сосудов и ваз. Остальные шкафы открыть они не решались, опасаясь, вероятно, возбудить в нас алчность. Так лежали, и теперь, вероятно, лежат эти сокровища, ничей не радуя взор. При уходе из замка, впрочем, довольно любезные чиновники подарили нам по ветке, которые должны были уберечь нас от дурного взгляда и колдовства.

Вторичного нашего путешествия в город мы никогда не забудем. Тут мы узнали, какое значение имеет в Маньчжурии небольшой дождь для передвижения вообще, а для военных операций в особенности.

Наши русские проводники заказали через Василия Ивановича завтрак в китайском ресторане. К ужину мы были приглашены к русскому полковнику, жившему в центре города.

До этого дня стояла сухая, благоприятная погода. Дороги были твердо утоптаны и пыльны. Утром этого дня пошел небольшой дождь, постепенно превратившийся в сплошной ливень. В полдень мы, шестеро иностранных офицеров, разместившись в фудутунках, поехали с русскими проводниками в город. Поездка в этих гробах, где приходится сидеть с вытянутыми ногами, сама по себе не может доставить никакого удовольствия. Единственная открытая передняя сторона повозки заслоняется спиной кучера, который сидит впереди на доске, опустив ноги вниз. К тому же в тот день дождь настолько успел размыть дороги, что колеса поминутно глубоко погружались в грязь; это обстоятельство делало поездку еще более неприятной. Каждую минуту можно было ожидать, что ящик наш опрокинется. Однако мы благополучно достигли Мукдена.

Китайские обеды так часто описывались, что я не стану о них распространяться. Скажу только, что в общем нашел их отвратительными. Китайский хлеб, старые яйца, лежавшая, может быть, с год, курятина, плоды, засахаренные орехи и миндаль – вот китайские блюда. Из особенных блюд я упомяну о супе из гнезд ласточек, о жареных мозгах, о каком-то кушанье из древесных наростов, из плавников акулы и о морских улитках. Особенно отвратительными на вкус показались нам древесные наросты и улитки. Из любопытства я рискнул откусить от жирной спинки улитки, но этого уже было вполне достаточно. Недурно были приготовлены старые яйца, курятина и утка. Пить давали «ханшин», желтый напиток из хлебных злаков. Пение китайского хора во время обеда уменьшало и без того неважный аппетит, напоминая собой завывание кошек. Стоявшая недалеко от меня главная певица так возвышала голос, что совершенно отбила у меня всякую охоту есть.

Между тем дождь настолько усилился, что не было никакой возможности вернуться домой.

Некоторое время мы ходили по главным улицам и очень обрадовались, когда наступил вечер и мы могли отправиться к полковнику, где водка и борщ совершенно восстановили наши силы. Но наша радость была непродолжительна. Стало ужасно темно, а дождь не прекращался. Рикши не могли двигаться по этой грязи. Пришлось послать за фудутунками, но китайцы отказались ехать. Полковник послал за двумя двуколками, на которых мы и отправились домой. Двуколки – это открытый ящик на колесах, впереди которого подвешено сиденье; на нем сидит солдат в полной амуниции с ружьем. Поручик Лаунштейн и я должны были расположиться лежа. Восхитительное положение! На наших ногах топтался кучер, при каждом толчке нас подбрасывало вверх, сверху же обильно поливало дождем. В черте города путешествие обошлось еще без особых приключений. Несколько тусклых фонарей освещали дорогу. Но как только городские ворота закрылись за нами, нас окружила непроглядная темень. Двуколка погружалась в грязь по самую ось. Каждую минуту мы рисковали опрокинуться. Лошадь ехавшей впереди нас двуколки завязла по живот и не могла выбраться. Мы было хотели проехать мимо, но также завязли. Но помощь приближалась. Два русских офицера следовали за нами в закрытом экипаже с казаками и фонарями впереди. Наша двуколка была вытянута из грязи, вторую пришлось оставить. Мы подвинулись несколько вперед, и новое несчастье: лопнула рессора экипажа, который мы также принуждены были бросить. Пришлось отправиться пешком, рискуя ежеминутно завязнуть в грязи, и только к трем часам утра достигли мы лагеря, совершенно залитого водой. В три с половиной часа мы прошли расстояние, для которого при обыкновенных условиях требовалось не более двадцати минут. Половину наших экипажей мы потеряли, и это на главной дороге, соединяющей город с вокзалом. Таким образом мы получили некоторое понятие о состоянии дорог во время дождя. Русские же были рады тому, что подтвердилось их мнение о невозможности военных операций во время дождей.

11 апреля после шестидневного пребывания в Мукдене мы хотели двинуться дальше и явились к наместнику заявить ему об этом. Но так как прибыли военные агенты англо-индийской армии, то наместник просил нас остаться на один день и еще раз с ним отзавтракать. Прибывшие английские товарищи были генерал Герарт, истый джентльмен, который пользовался нашим глубоким уважением до своей смерти, последовавшей за два месяца до конца войны, и полковник Ватерс, состоявший много лет военным атташе в Берлине.

Последний день нашего пребывания в Мукдене мы посвятили осмотру императорской гробницы, находившейся к западу от Мукдена. Окруженная кедрами гробница – великолепнейший памятник строительного искусства в окрестностях Мукдена. Она состоит из нескольких окруженных храмами дворов, в которые ведут прекрасные ворота. В последнем дворе находится могила, лишенная всяких украшений. Другие императорские гробницы, менее величественные, лежат севернее Мукдена у Фулина. Русские уважали святость гробниц. Их охраняла китайская стража, а потом и русские солдаты. Войскам было строго запрещено брать дрова из ближайших рощ. Вблизи императорской гробницы, севернее Мукдена проходит железная дорога. Потребовалось много времени, пока китайское правительство дало свое согласие на это. Русское военное начальство так уважало религиозные чувства населения, что даже в то время, когда войска находились у Мукдена, избегали сражения вблизи этих гробниц, опасаясь, что такое нарушение покоя древних императоров может вызвать восстание в Мукдене. Когда же в марте 1905 года в сражении под Мукденом японские гранаты попадали в гробницу и бой происходил в самом святилище, китайцы совершенно равнодушно смотрели на это.

В ночь с 12 на 13 апреля после четырехчасовой езды мы прибыли в Ляоян. Каждый из нас имел по пол-отделения первого класса, которое в будущем должно было служить нам жилищем. Постельного белья, которое нам давали в Мукдене, здесь не было. Как уже сказано, нашим намерением было явиться генералу Куропаткину и испросить у него разрешение на поездку в Порт-Артур. В Ляояне мы были встречены прикомандированным к нам полковником Генерального штаба графом Игнатьевым. Наш вагон отцепили и передвинули на боковой путь. Когда мы на следующее утро, уже готовые, собирались явиться к генералу, мы услышали, что генерал только что уехал на позиции. На позиции? Ведь они могли находиться только на расстоянии больше двухсот километров от Ляояна. Но нам объяснили, что это ляоянские позиции, которые главнокомандующий объезжает. Хотя мы и не поняли, что хотели сказать «позициями у Ляояна», тогда как враг находился еще в Корее, все же были рады, что Куропаткин не поехал на Ялу и вернется через несколько часов. Он ездил на большой серой лошади, окруженный своим штабом и эскадроном казаков. Один из них держал флаг с надписью: «Главнокомандующий маньчжурской армией». Генерал Куропаткин встретил нас очень любезно, но на нашу просьбу разрешить поездку в Порт-Артур ответил просьбой остаться дня на два в Ляояне. Потом нам будет представлена полная свобода осматривать что угодно. «Надо вооружиться терпением»,– сказал генерал, так как в ближайшем будущем не предстоит ничего решительного, нужно пока выждать, двинутся ли японцы на Ялу вперед или высадятся у Инкоу. Итак, patience, patience!!![1]

Откладывание нашей поездки привело к тому, что мы совершенно не увидели Порт-Артура. В первый же день пребывания нашего в Ляояне, как только я улегся спать, меня разбудил стук в двери. Вошел граф Игнатьев, бледный от волнения. «Барон! Мне надо сообщить вам важное известие. Только что пришла телеграмма с известием, что „Петропавловск“ наткнулся на мину и вместе с адмиралом Макаровым и всем экипажем пошел ко дну; великий князь Кирилл Владимирович спасен, но ранен». Гибель флагманского броненосца «Петропавловск», а главным образом смерть Макарова, на способность и энергию которого так рассчитывали, были ужасным ударом. Мы невольно подумали: «Если бы некоторые обстоятельства не задержали нас, мы бы отправились в Порт-Артур и в день гибели „Петропавловска“ должны были явиться Макарову; наш друг Верещагин, уехавший из Петербурга за несколько дней до нас, погиб на броненосце». На следующий день в православной церкви предместья Ляояна была отслужена торжественная панихида по всем морякам, погибшим на «Петропавловске». Нас просили отложить поездку еще на несколько дней; но к этому времени прибыло много иностранных офицеров, и мы скоро заметили, что посещение всеми нами крепости было главнокомандующему нежелательно. Таким образом, пришлось отказаться от поездки в Порт-Артур. Напрасно мы старались проникнуть к впереди расположенным войскам; не было лошадей и повозок. Пришлось снова выжидать. «Терпение, терпение!» – слышали мы ежедневно по-русски и по-французски. Еще целый месяц пришлось мне пробыть при главной квартире в Ляояне. Зато мы находились на театре военных действий, и здесь можно было услышать и увидеть много поучительного. Ляоян состоял, как и все остальные станции Восточно-Китайской железной дороги, из окружающего вокзал русского предместья, в котором жили чиновники, инженеры, чины пограничной стражи и другие, и окруженного стеной китайского города. Между русским предместьем и китайским городом находилась полуразрушенная «корейская башня», построенная много веков тому назад каким-то корейским императором. Пагоду окружал сад; несколько надгробных китайских памятников указывали на то, что место это служило кладбищем. В этой безлесной местности самое незначительное деревцо радует человека. Дома в русском предместье частью были еще не закончены, и между ними двухэтажный дом вблизи вокзала, назначенный для иностранных офицеров. До окончания постройки дома мы остались жить в нашем вагоне, но вскоре для всех нас не хватило места и пришлось прицепить второй, так как сюда стекались со всех частей света военные агенты иностранных армий. Спустя несколько дней прибыл итальянский лейтенант Камперио, с которым у нас завязалась живейшая дружба. Позже прибыли французская и испанская миссии, три американских офицера, один майор англо-индийской армии, два швейцарца, один чилиец и, наконец, мой приятель, болгарский поручик Пападонов, который до своей болезни в январе 1905 года делил со мной и радости и горе. Случилось как-то, что во время прибытия французской миссии я один только был на вокзале и встретил французских товарищей, во главе которых стоял генерал Сильвестр. Впоследствии в течение войны иностранные офицеры постоянно посещали друг друга. Прибыли еще датчане, румынцы и аргентинцы. Некоторых сменили потом новые офицеры, так что до конца войны из прежних остались оба австро-венгерца, двое французских офицеров, итальянец, и нас двое немцев. Отношения между нами были самые дружеские. Особенно сошлись мы с французами. Пока мы состояли при главной квартире, мы как бы считались гостями главнокомандующего.

Покинув ее, мы должны были заботиться о себе сами. В Ляояне мы обедали вместе с французскими офицерами в железнодорожном буфете. В начале мая нам дали отдельный вагон-буфет, служивший нам до конца войны и сопровождавший нас также при обратной поездке в Петербург. Нам оказали чисто русское гостеприимство. Духовная же пища, которую нам предлагали, была довольно жалка. Нам часто не давали никаких сведений о войне, и иностранные офицеры нередко выражали по этому поводу свое неудовольствие. Я лично не могу пожаловаться, мои симпатии к русским были всем известны, и я пользовался сравнительно большим доверием. Впоследствии мне и Пападонову давали все желаемые сведения. Неприятно быть окруженными безответственными любопытными зрителями. С другой же стороны, положение военного атташе во время войны нелегкое: все узнать и никому не быть в тягость – задача довольно трудная. В общем, можно уверенно сказать, что каждый прикомандированный к иностранной армии симпатизирует последней, а раз это так, то чувствуешь благодарность за каждое проявление доверия с ее стороны.

Генерал Куропаткин жил в Ляояне в железнодорожном поезде, так же, как и начальник штаба и генерал-квартирмейстер. Около полотна железной дороги был выстроен для него дом. Туда перевели только канцелярию. Генерал же предпочел остаться в своем передвижном доме. Офицеры штаба также жили в этом поезде. Кстати замечу, что Куропаткин строго запретил три вещи: шампанское, женщин и игру. Наряду с генералом Куропаткиным, обладавшим удивительной трудоспособностью, во все самому входившему, подвижному и деятельному, все офицеры штаба как-то стушевывались. Начальником своего штаба Куропаткин избрал командира первого сибирского корпуса, генерал-лейтенанта Сахарова. В армии предполагали, что пост этот займет генерал-лейтенант Сухомлинов, командующий войсками Киевского военного округа. Но он, кажется, не согласился его занять, не будучи знаком ни с театром военных действий, ни с особенностями японцев.

Генерал-квартирмейстером был генерал Харкевич, впоследствии начальник штаба при главной квартире маньчжурской армии. По прибытии из Европейской России третьих батальонов стрелковые бригады были преобразованы в дивизии, артиллерия была также совершенно преобразована. Восточно-сибирские артиллерийские бригады, не имевшие никакой связи со стрелковыми бригадами, были упразднены; из них образовали стрелково-артиллерийские части по три батареи в каждой и присоединили к стрелковым бригадам. По прибытии из России 4‑х батарей эти части были преобразованы в стрелково-артиллерийские бригады.

Все находившиеся на Дальнем Востоке войска были распределены между двумя армиями Маньчжурской и Уссурийской. В Маньчжурии, как и на Квантунском полуострове, находилось до начала войны только 5 стрелковых дивизий. Войска эти были усилены тремя дивизиями из Уссурийской армии, а именно 1‑й и 6‑й восточно-сибирскими стрелковыми дивизиями, и бригадами, по одной из 31‑й и 35‑й пехотных дивизий.

Артиллерия вышеназванных бригад прибыла в Ляоян только в конце апреля. В Уссурийском крае оставались лишь 3 полка 2‑й и 8‑й стрелковых дивизий в качестве гарнизона Владивостока, из Забайкальского казачьего войска было призвано 4 полка второй очереди. Эта вновь образованная Забайкальская казачья дивизия была сконцентрирована в Хайларе; впоследствии ее доставили по железной дороге в Ляоян, где она оставалась до конца апреля. Затем была мобилизована 1‑я сибирская резервная бригада, вошедшая в состав 1‑й сибирской пехотной дивизии, которая, однако, до сражения при Шахэ не принимала активного участия в военных операциях – ее оставили для защиты северной Маньчжурии, заменив ею оставшиеся там части стрелковой дивизии. Если принять во внимание, что до конца апреля железные дороги были заняты передвижением находившихся уже в Восточной Азии войск, то невольно возникает вопрос, почему эти войска, расположенные южнее Владивостока в Уссурийском и Амурском краях, не были сконцентрированы у корейской границы, Забайкальская же и Восточно-китайская железные дороги не предоставлены для доставки войсковых частей из России. Можно подумать, что русские надеялись справиться с японцами без поддержки европейских корпусов. Всего было на Дальнем Востоке, до перехода японцев в наступление, 103 батальона, около 65 эскадронов и казачьих сотен и 288 полевых орудий. В каждом батальоне было 800 человек.

Таким образом, численный состав пехоты определялся в 82 500 штыков. Все эти войска были прекрасно подготовлены. Стрелковые так же, как и обе европейские бригады, имели численный состав военного времени, а потому для мобилизации их не требовалось запасных; третьи же батальоны были сформированы из лучших молодых солдат европейских войсковых частей. Менее хороша была кавалерия; исключая Приморского драгунского полка, она состояла из казаков, притом половина их принадлежала ко 2‑й очереди. Было вполне понятно, что сибирские казачьи войска были мобилизованы в первую голову, тем более что в начале войны господствовало мнение, что европейская кавалерия не приспособлена к военным действиям на Дальнем Востоке. Можно было ожидать, что казаки во всех отношениях стоят выше японской кавалерии; последнюю почти все считали неважной. Но война показала, что организация казачества отжила свой век. В особенности это можно сказать про забайкальских казаков, которые никогда никем иным не были, как простыми хлебопашцами. Этим объясняется та незначительная роль, которую играла русская кавалерия в этой войне. Однако я должен сознаться, что казачья дивизия Ренненкамфа, которую мы почти ежедневно видели под Ляояном, поразила нас своей стройностью. Офицерский состав ее был превосходный: в него большею частью входили офицеры гвардейской кавалерии, переведшиеся сюда в самом начале войны. Имя же Ренненкамфа было известно во всей Восточной Азии. Если, тем не менее, забайкальская казачья дивизия, а также и другие казачьи войска не оправдали возложенных на них надежд, то это служит лишь лишним доказательством, что даже с хорошим вождем запасные кавалерийские части не соответствуют условиям современной войны. Преобразование полевой артиллерии закончилось к началу военных действий; были образованы новые части; старые полевые орудия уже после мобилизации заменены новыми скорострельными, с которыми некоторые батареи не производили еще испытания. Недоставало только гаубиц и горной артиллерии; чувствителен был недостаток особенно последней.

Нас поразило перемещение высшего начальства и полное уничтожение связи, существовавшей между частями войск в мирное время; так, например, из трех дивизий первого армейского Сибирского корпуса одна была причислена к первому, другая к третьему, одна же осталась в Уссурийском крае. Генерал-лейтенант Засулич командовал войсками, не имевшими никакой организационной связи между собой: в мирное время они были подчинены различным начальникам. Барон Штакельберг, прибыв из Варшавы в конце апреля, принял начальство над первым армейским корпусом; но ни он, ни командир Восточного отряда граф Келлер не были знакомы со своими войсками. Вероятно, были уважительные причины, заставившие пренебречь организационной связью, существовавшей между войсковыми частями в мирное время. Однако это обстоятельство послужило причиной многих затруднений, возникших на почве командования войсками. В конце апреля Россия обладала в южной Маньчжурии силой, достаточной для отражения нападений со стороны японцев. Четыре дивизии были расположены вдоль железной дороги между Кайпингом и Ляояном, две дивизии на Квантунском полуострове и две вместе с забайкальскими казаками 1‑й очереди у реки Ялу, на Корейской границе. Этот авангард на Ялу больше всего привлекал наше внимание, так как здесь должно было произойти первое столкновение с японцами. Было известно, что первая японская армия, состоявшая из гвардии, 2‑й и 12‑й дивизии, под начальством генерала Куроки, высадилась в середине марта в Корее и находилась на пути к Ялу. Она по численности значительно превосходила корпус генерала Засулича. Что должен был делать этот корпус, тогда как очевидно было, что его не собирались поддержать? Говорят, что целью его было задержать японцев и, отступая к Ляояну, избегать решительного сражения. Это была тяжелая задача для отряда, имевшего позади себя труднопроходимые горные цепи. Для решения ее требовалась теснейшая связь между солдатами и вождем. Мы сгорали от нетерпения отправиться к Ялу, что нам вначале и было разрешено. Потом нам объявили, что ни повозок, ни лошадей нам не могут дать. Пришлось мириться с этим. В штабе главнокомандующего мы узнали о положении дела следующее: от Ляояна к Ялу ведет через горы лишь одна дорога, во время же дождя и она становится непроходимой. Незадолго до этого находившиеся на дороге к Ялу войска были застигнуты дождем; реки и речки разлились до невероятных размеров; пришлось бросить багаж; солдаты же подвигались вперед, ползая на руках. Говорили, что переход целой армии через эти горы совершенно невозможен. Это трудное дело хотели предоставить японцам, задержав их только на Ялу. Переход армии Куроки через эту реку считали затруднительным, даже невозможным, имея в виду противодействие генерала Засулича. Полагали, что японцы высадят новые войска между устьем Ялу и Догушаном для поддержки армии Куроки. Теснимый с фланга, генерал Засулич был бы принужден отступить к Фын-хуан-чену, где были прекрасные позиции. Что японцы, соединившись с вновь высадившимися войсками, двинутся на Ляоян – считали маловероятным. Потому полагали, что ближайшей целью японцев было, отрезав Порт-Артур, укрепиться в Инкоу, служившем подходящим пунктом, так как здесь протекали судоходные реки в самое сердце Маньчжурии.

Когда я одному офицеру Генерального штаба высказал предположение, что генерал Куропаткин, вероятно, сделает попытку препятствовать высадке японцев и занятию ими Инкоу, он ответил мне приблизительно следующее: «Что думает предпринять командующий армией, мы не знаем, но в штабе господствует мнение, что японцам дадут высадиться и двинуться в Маньчжурию, и чем глубже они зайдут в страну, тем лучше. Тогда можно будет разбить их здесь у нас и сразу положить конец войне. Если же мы станем препятствовать их высадке ради незначительных успехов, мы никогда не будем в состоянии их совершенно уничтожить, и война может затянуться».

Это господствовавшее в то время в штабе армии Куропаткина мнение объясняет многое, что в дальнейшем течении войны казалось непонятным. В мае должен был прибыть ІV сибирский армейский корпус и сибирская казачья дивизия; в июне и июле X и XVII европейские корпуса. Это подкрепление армии Куропаткина считали достаточным, чтобы разбить японцев. К юго-западу от Ляояна, между стеной китайского города и тянувшимися на юге горами, находился полигон, совершенно ровное место с запущенным китайским кладбищем. Здесь мы ежедневно присутствовали при учении войск. Особенно привлекала наше внимание дивизия Ренненкампфа. Почти ежедневно прибывали части этой дивизии, пока она совершенно не пополнилась; иногда присоединяли к ней Амурский казачий полк, посланный в начале мая к Ляохо для наблюдения за китайской границей, к которой стягивались войска китайского генерала Ма. Казаки Ренненкампфа, как я уже выше сказал, произвели на нас прекрасное впечатление, особенно деятельно упражнялись они в так называемой «лаве»; мы видели также передвижения целых полков сомкнутым строем. Несколько раз генерал Куропаткин производил смотр. В нем принимали участие войска всех родов оружия. На одном из таких смотров участвовала артиллерия, прибывшая накануне из Европы. Генерал-квартирмейстер сказал мне при этом, что поражен тем, как хорошо перенесли лошади такое продолжительное путешествие по железной дороге. Таким образом, предположение, что лошади, прибывшие из Европы, не будут в состоянии в первое время принимать участие в походах, не оправдалось.

Своеобразную картину представлял собой полигон: яркий солнечный свет заливал всю равнину, которая на юго-западе оканчивалась сигнальной горой. Здесь впоследствии происходила самая горячая схватка Ляоянского сражения. На севере у вокзала возвышалась корейская башня. Тогда уже мы предчувствовали, что в недалеком будущем с тех гор на юге спустится японская армия и что на этих полях, по которым теперь с музыкой и пением проходят войска мимо своего вождя, решится вопрос этой войны. Все говорило за то, что русские не двинутся дальше, а будут здесь ждать наступления японцев. Сконцентрировывание русских войск у Ляояна мы истолковали себе так: сперва станут выжидать, где японцы выдвинутся вперед, чтобы тогда со всеми силами ударить на них. Однако мы скоро убедились в том, что наше предположение неверно и что первое время Куропаткин будет держаться пассивно. Вокруг Ляояна стали возводить форты и проводить рвы для орудий. Саперы, пехота и тысячи китайцев работали днем и ночью над укреплением Ляояна. Положение позиций тогда уже казалось нам невыгодным: около 4 километров южнее их тянулись северные отроги гор, откуда можно было открыть по ним огонь. Во время одной поездки на эти возвышенности, лежащие на правом берегу реки Тай-дзы-хэ, наш проводник сказал нам, что это те позиции, под прикрытием которых совершится отступление русского авангарда к Ляояну. Несколько дней спустя начались работы по их укреплению. Вторая позиция, протяжением в 12 км находилась на 28 км юго-западнее Ляояна и должна была препятствовать или по крайней мере задержать наступление японцев на Ляоян с этой стороны. Позиции эти были сильно укреплены; рвы были частью выбиты в скалах. Но мне казалось, что эта позиция не стоила затраченных на ее укрепление трудов. Японцы могли западнее удобно обойти ее. Однажды мы отправились по железной дороге в Ай-сан-дзян, где была расположена 5‑я стрелковая дивизия. Мы застали ее на учебном плацу. По нашей просьбе нам показали примерное сражение. Стрелки в один ряд безостановочно надвигались на врага; за ними следовали резервы двойным строем. Здесь же мы впервые увидели конно-охотничью команду. В каждом восточно-сибирском стрелковом полку было 144 охотника. При нас происходило учение этих команд двух стрелковых полков в блестящем порядке. Но они едва ли могли заменить собою дивизионную кавалерию, а так как они были вооружены только ружьями, то их можно было рассматривать, как посаженную на лошади пехоту. В горной войне эти команды принесли впоследствии значительную пользу.

Характер гор мы изучили во время поездки по дороге, ведущей к Ялу. Мы доехали до прохода через Ванбатай, находящейся на 20 километров южнее Ляояна. Средняя высота этих гор не превышает 300 метров, лишь отдельные вершины поднимаются на 500 метров. Подъем на горы в большинстве случаев крут и лишен растительности.

Почти во всей Маньчжурии лес уничтожен китайцами. В сухое время горные ручьи почти совсем высыхают и становятся легко проходимыми, но в период дождей они образуются в бурные и стремительные потоки. Вблизи упомянутого перевала старая китайская дорога круто поднимается в гору, затем опять опускается в долину. Русские провели новую дорогу, которая зигзагами вела к перевалу. Она была так узка, что двум повозкам с трудом можно было разъехаться. Китайские арбы, нанятые интендантством и Красным Крестом, с трудом поднимались к перевалу. Это и была та дорога, которую русские офицеры Генерального штаба считали единственной между Ляояном и позициями на реке Ялу. Для тяжеловесных китайских арб, пожалуй, и не было другой дороги, русские же легкие двуколки свободно могли бы двигаться и по другим горным дорожкам. Для армии, не стесненной обозом, каковой была японская, переход через эти горы не мог представлять особых затруднений.

Возвышенности по обеим сторонам перевала предполагалось укрепить. С этих позиций можно было обстреливать дорогу по направлению к югу, на расстоянии приблизительно трех верст. Но не было основания предполагать, что неприятель появится именно на этом месте, так как хотя подъемы в других местах и были круты, однако пехота могла их перейти и, таким образом, обойти эти позиции.

Для наших официальных разъездов, вместе с назначенными состоять при нас русскими офицерами, нам давали артиллерийских лошадей; для других наших надобностей нам приходилось самим заботиться, чтобы добыть их. Один казачий офицер из штаба командующего армией был послан в Цицикар для закупки лошадей. До его возвращения нам приходилось сидеть на месте, если только мы не хотели путешествовать пешком. Мы совершали прогулки в окруженном высокими стенами китайском городе, не представлявшем для нас ничего интересного. Жизнь на улицах, где толпились русские и китайцы, была очень похожа на таковую же в Мукдене. Множество русских торговцев расположилось между китайскими. Съестные припасы были тогда во всех городах в изобилии. Постоянно подвозились японские и американские товары, только напитки страшно вздорожали; очень посредственное по качеству японское пиво стоило 1–1½ руб. бутылка.

В одну из наших прогулок мы достигли сигнальной горы у Майетуня. На вершине ее возвышалась китайская сторожевая башня, у которой стояла русская стража.

Отсюда открывался вид далеко на юг и запад. Впоследствии здесь была поставлена подзорная труба, подаренная Академией Генерального штаба Куропаткину. Во время сражения под Ляояном здесь находился штаб Куропаткина. Мы также познакомились с приготовлениями, сделанными интендантством для продовольствия армии.

Известно, что оно никогда в предыдущих войнах не справлялось со своей задачей, условия же этой войны были еще более неблагоприятны. Но скоро мы поняли, что урок предыдущих войн не пропал даром. Благодаря заботам генералов Губера и Куропаткина о благосостоянии войск интендантство в Маньчжурской войне работало превосходно. Сама Маньчжурия, хотя и плодородная страна, для армии могла дать очень немного, так как потребности китайцев и европейцев совершенно различны. По всей густозаселенной стране разводился исключительно гаолян и чумиза. Гаолян, о котором речь еще впереди, так как он играл значительную роль в военных действиях, составляет для китайцев все. Это род маиса вышиной до трех метров, зерна его употребляются в пищу; зеленая солома служит кормом для скота, сухая для покрытия крыш и приготовления циновок, корни же идут на топливо. Для содержания лошади китайцу, кроме гаоляна, ничего не нужно. Овец и рогатого скота в Маньчжурии совсем нет. Мы видели только в деревнях множество полудиких свиней. Из хлебных злаков разводился лишь только ячмень для винокуренных заводов. Рожь, пшеницу, овес и картофель китайцы не возделывают. Эти продукты пришлось для армии привозить из Сибири и Европы. Несмотря на все это, в течение всей войны войска не голодали. Разнообразия в пище, понятно, не могло быть, но русский солдат не требователен; если у него есть чай, борщ и каша, ему ничего больше не нужно. Большим подспорьем служило изобилие рогатого скота в соседней Монголии. Один подрядчик взял на себя доставку рогатого скота для продовольствия всей армии. Недостаток в мясе наступил только в конце войны, когда Монголия на расстоянии 500 километров от границы уже не имела больше скота.

Пришлось довольствоваться местным мерзлым мясом и сушеной рыбой, все остальное и, главным образом, муку, овес и прессованное сено доставляла железная дорога. Не стану далее распространяться о деятельности интендантства, скажу только, что продовольственная часть армии была поставлена превосходно. Иногда даже казалось мне, что в этом отношении делалось слишком много. В Ляояне был устроен большой провиантный склад. К концу апреля здесь находилось 180 000 пуд. овса, 200 000 пуд. муки, много сухарей, консервов, чаю, сахару и т. п. Хлебопекарни были устроены вдоль железной дороги. Подвоз провианта, за недостатком средств передвижения, был сопряжен с большими затруднениями. К концу апреля прекратилась доставка войск. В Ляоян ежедневно прибывало только несколько поездов с мукой и овсом. Даже после сражения при Ялу доставка продовольствия не прекращалась, хотя и тогда уже говорили, что может быть придется сжечь эти запасы, чтобы они не достались японцам. Мы несколько раз высказывали мнение, что было бы гораздо лучше, если бы вместо мешков с мукой доставлялись солдаты. Но этим я вовсе не хочу сказать, что абсолютно прав, так как одной из главных забот Куропаткина должно было быть обеспечение армии продовольствием.

Тут же кстати упомяну о деятельности Красного Креста под руководством главного уполномоченного камергера Александровского. Обладая огромными средствами, Красный Крест в этой войне принес большую пользу. Его походные лазареты были расположены на всем протяжении до реки Ялу. Скажу еще несколько слов об устройстве полевой почты и телеграфа. Нас лично почта еще интересовала с точки зрения общения с родиной. Задача почты была нелегкая, так как в ее распоряжении находился всего один железнодорожный путь, а в главном почтамте в Ляояне производилась разборка корреспонденции, которая затем уже развозилась полевой почтой по частям армии. Помещение главного почтамта было незначительно, и чувствовался недостаток рабочих рук. Напрасно мы справлялись о нашей корреспонденции; груды писем и газет лежали на полу; немногочисленные чиновники беспомощно стояли перед ними.

Впоследствии положение улучшилось, и я постепенно получил все свои письма; несмотря на то, что я довольно часто писал на родину, ни одно из моих писем не затерялось. До Германии почта шла приблизительно месяц, иногда только 25 дней. Здесь же находилась и китайская почта под русской цензурой. Она шла через Син-мин-ин в Пекин. Письма, которые я отправлял этой почтой, приходили на родину через 1½ месяца.

Телеграф был поставлен хуже. Телеграмма до Петербурга шла 8 дней, некоторые депеши вовсе не доходили. Но это не удивительно; помимо правительственных телеграмм, посылалась такая масса частных, особенно перед праздниками и после сражения, что не было никакой возможности справиться. Телеграммы, направляемые за границу, доставлялись быстрее, так как для таковых имелось особое проволочное соединение. На главной телеграфной станции принимались и отправлялись телеграммы и на немецком языке. Все заграничные депеши проходили через цензуру. Существовал также полевой телеграф, соединенный с главной телеграфной станцией.

Вечером 26 апреля нам сообщили, что три японские колонны пытались перейти Ялу. Говорили много о подвигах одной охотничьей команды, которая, заняв один из островов, с единственным старым китайским орудием надолго задержала японцев. Более подробного мы ничего не могли узнать, 28‑го прошел слух о том, что несколько японских колонн перешли Ялу. На наши вопросы нам отвечали, что известий никаких нет. Первого мая официально сообщили, что левое крыло «авангарда на Ялу» отошло назад, что позиции на Ялу, вероятно, будут уступлены и что наступление японцев на Ляоян возможно. Это известие касалось артиллерийского сражения 30 апреля.

Расположенная на северном берегу реки артиллерия была уничтожена японской, почему переход армии Куроки через Ялу сделался возможным. Об этом сражении до 3 мая мы ничего больше не узнали, хотя и ходили разные зловещие слухи. Русские офицеры спрашивали нас, правда ли, что японцы захватили русские батареи. Мы сами ничего не знали, но считали эти слухи маловероятными. На наши же вопросы офицеры Генерального штаба отвечали, что тоже ничего не знают.

Но я далек от мысли упрекать кого бы то ни было в скрытности, а в особенности же любезного генерал-квартирмейстера. Но нам показалось странным, когда однажды 2 мая мы получили перепечатанный циркуляр в ответ на одно наше сообщение на родину, которое заканчивалось словами: «Военный агент знает все, что интересно, все отмечает, но пишет историю войны только после ее окончания».

Наконец 3 мая было объявлено, что в 11 часов утра будет отслужена панихида по всем павшим на реке Ялу. В парадной форме и в касках мы отправились в церковь. Куропаткин со своим штабом был тут же.

По строгому выражению лиц и зловещему молчанию мы догадались, что получены неблагоприятные вести. После панихиды генерал-квартирмейстер собрал всех иностранных офицеров и сообщил о сражении 1 мая. Чего мы всегда опасались – случилось. Авангард Засулича вступил в бой с неприятелем и был разбит; 22 орудия достались японцам. Потери русских определялись в две тысячи человек; потери же японцев были более значительны. В этом сражении пали один полковой, два батальонных и девять ротных командиров.

11‑й стрелковый полк, с музыкой и со священником во главе, штыками пробил себе дорогу сквозь ряды неприятеля, причем понес огромные потери.

Мы были глубоко потрясены этими известиями, и невольно возникал вопрос, были ли нужны эти жертвы? Не даром ли погиб авангард на Ялу?

В своих воспоминаниях я решил говорить лишь о том, что я сам пережил, но так как, спустя несколько дней, я отправился к Восточному отряду и жил с офицерами, которые сражались на Ялу, я так много услышал об этой битве, что мне кажется, будто я сам в ней участвовал.

В этой первой битве Маньчжурской войны столько поучительного, что я позволяю себе отступить от принятого мною ранее намерения излагать здесь только те факты, свидетелем которых я был сам, и поделиться с моими читателями впечатлениями, которые я вынес, слушая рассказы очевидцев и участников этой битвы.

Авангард на Ялу, состоявший первоначально только из 3‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии и казаков, был усилен в начале апреля 6‑й восточно-сибирской стрелковой дивизией[2]. Генерал-лейтенанту Засуличу, назначенному начальником Восточного отряда, было поручено затруднять японцам переход через Ялу, задерживать их по мере возможности, избегая, однако, вступать в решительный бой, и постепенно отступая для этого на новые позиции по направлению к Ляояну. Для выполнения этой задачи в его распоряжение были даны 24 батальона, 22 сотни, 8 батарей пешей артиллерии (64 орудия), одна батарея конной артиллерии и одна конно-горная батарея (в каждой по 6 орудий).

Но в действительности, когда начались сражения на Ялу, эти войска находились налицо далеко не в полном составе. Один из стрелковых полков 6‑й дивизии (23‑й), занимавший гарнизон в Мукдене, еще не прибыл – пока его не сменил полк 1‑й сибирской пехотной дивизии, а четвертые батареи 3‑й и 6‑й стрелковой артиллерийской бригады, прибывшие из Европейской России, были еще в пути, недавно только выступив из Ляояна.

Кроме того, так как отряд составлял до некоторой степени оборону границы, выдвинутую далеко вперед, то возложенная на него задача вынуждала выделять от себя части и посылать их в разные стороны. Появление флотилии японских канонерских лодок на Ялу заставляло предполагать, что к западу от устья реки готовится высадка, и вызвало выделение новых отрядов для защиты правого фланга, которому, как предполагали, угрожала опасность.

В начале апреля[3] передовые части 1‑й японской армии (гвардия, 2‑я и 12‑я дивизия) достигли уже реки Ялу. Казаки отступили на другой берег.

Генерал Мищенко принял на себя обязанность прикрывать своей бригадой правый фланг, по направлению к Такушану (Дугушань), тогда как полковник Карцев с 1‑м Аргунским и Уссурийским казачьими полками обеспечивал левый, вверх по течению реки.

К концу апреля 1‑я японская армия развернулась по берегу Ялу – к северу и к югу от Ви-чжу (И-чжу). Русский восточный отряд занимал главными силами позиции на северном берегу Ялу против Ви-чжу, выставив сильные отряды дальше, вниз по течению реки. После целого ряда мелких стычек японцам удалось укрепиться на островах посредине Ялу; 30 апреля они начали обстреливать русские позиции на северном берегу реки соединенными силами полевой артиллерии гвардии и 2‑й дивизии (72 орудия), а также из 20 двенадцатисантиметровых гаубиц Круппа[4].

Слабая русская артиллерия очень скоро вынуждена была замолчать. Расположенные на восточном берегу реки Ай-хо (Эйхо) южнее Лизавена передовые части отошли к главной позиции на западном берегу реки.

В ночь с 30 апреля на 1 мая японцы перешли по понтонным мостам Ялу. Гвардия и 2‑я дивизия перешли реку севернее Ви-чжу, 12‑я дивизия – выше, вблизи Суку-чина.

Распределение Восточного отряда вечером 30 апреля и вплоть до начала сражения 1 мая было следующее:

A) Штаб восточного отряда, генерал-лейтенант Засулич – при главном резерве в Сан-чане (Тан-шань-чен).

B) Войска передней линии – на позициях у западного берега реки Ай-хо; начальник: генерал-майор Кашталинский, командир 3‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии.

Позиция имела выгодное естественное расположение. На западном берегу реки Ай-хо поднимаются горы на 100 метров выше долины реки. Ружейный обстрел был превосходный. Слабая артиллерия находилась в скверном положении; она не могла состязаться с дальнобойными японскими гаубицами и была тотчас же побеждаема, как только вступала в бой. Нецелесообразно устроенные укрепления только еще более этому способствовали; состоя только из стрелковых окопов для стрельбы стоя и полевых батарей, они, как и все русские укрепления первого периода войны, были высокой профили, располагались по гребням высот и поэтому были видны издали и представляли для неприятельской артиллерии прекрасную цель. Опорных пунктов не было, а также не было ничего сделано для устройства позиционных дорог внутри расположения отряда, что впоследствии давало себя очень неприятно чувствовать.

Позиции состояли из нескольких совершенно разъединенных друг от друга участков:

1)На главной позиции у Тюренчена находились 16 рот, одна батарея (7 орудий)[5], одна пулеметная рота и охотничьи команды трех стрелковых полков. Эти войска, которым 1 мая пришлось выдержать главный напор японцев, в свою очередь были разделены на две части.

Севернее с. Тюренчен у «Телеграфной горы» находились под начальством командира 12‑го восточно-сибирского стрелкового полка 6 рот в окопах; за ними, в качестве резерва, 2 роты 12‑го восточно-сибирского стрелкового полка, 2‑е батареи 6‑й стрелковой артиллерийской бригады, ставшие в интервалах между окопами, были отведены назад.

Южнее Тюренчена находились в окопах под начальством командира 11‑го стрелкового полка 1 рота и пешая охотничья команда этого полка и 1 рота 24‑го восточно-сибирского стрелкового полка. 2 роты 11‑го восточно-сибирского стрелкового полка составляли резерв.

В общем резерве Тюренченской позиции находились: 1, 5, 10 и 11‑я роты 12‑го стрелкового полка; конные пешие охотничьи команды 10‑го и 12‑го стрелковых полков и одна пулеметная рота. При резерве находился ген. Кашталинский со своим штабом.

2)Прикрытие левого фланга составляли 13 рот и 3‑я батарея 6‑й артиллерийской бригады (8 орудий) под начальством командира 22‑го стрелкового полка[6]. Эти войска, задача которых была препятствовать обходу Тюренченской главной позиции со стороны японцев вверх по реке, также распадались на две части.

На позиции у По-тэ-тынзы находились: одна рота 11‑го стрелкового полка, 9 рот 22‑го стрелкового полка, 6 орудий 3‑й батареи 6‑й артиллерийской бригады.

На позиции у Чингоу – 3 роты 22‑го стрелкового полка при двух орудиях 3‑й батареи 6‑й артиллерийской бригады.

C) Для обеспечения позиции у Ай-хо против высадки японцев, а также против переправы через Ялу в других пунктах были посланы и не участвовали непосредственно в сражении первого мая следующие части:

1. Вниз по течению Ялу:

У Антуна (Шахедзы) 10‑й стрелковый полк и 2‑я часть 1‑й батареи 3‑й стрелковой артиллерийской бригады, между Антуном и устьем реки Ялу – 2 роты 24‑го стрелкового полка и часть 1‑й батареи 3‑й артил. бригады.

Западнее устья Ялу при Такушане стояли Забайкальская казачья бригада, 21‑й стрелковый полк и 1 батарея 6‑й артиллерийской бригады.

2. Вверх по течению Ялу:

В долине реки Амбихэ, в северо-западном направлении к проходящей здесь дороге – 1 батальон 24‑го стрелкового полка, горная батарея, 1‑й Аргунский-Забайкальский казачий и Уссурийский казачий полк.

D) В главном резерве восточного отряда находились 5¼ батальонов, 8 орудий и 2 роты сапер; образовался он из 9‑го стрелкового полка, 1‑го и 3‑го батальона 11‑го стрелкового полка, одной роты 24‑го стрелкового полка, 3‑й бат. 3‑й артиллерийской бригады и 2‑х саперных рот. Резерв был сосредоточен на пути отступления по дороге на Фын-хуан-чен, у Тензы, в 10–12 километрах от позиции у Ай-хэ и с нею сообщался только по двум дорогам через тесные и узкие ущелья.

В начале сражения численность восточного отряда была следующая:

* Из этого числа, впрочем, 3 батал. и 1½ батареи (при Антуне) были от поля сражения всего в 10 километрах.

Так как численный состав русского батальона составлял 800 чел., то на позициях у Ай-хо, фронт которых растянулся на 12 км, от Тюренчена до Чингоу, к началу сражения находилось самое большее 5600 штыков при 15 орудиях; у японцев же 36 000 шт. при 108 полевых орудиях и 20 тяжелых гаубиц.

На случай отступления войскам, расположенным на позиции Тюренчен – Чингоу, было приказано отходить через Лишигоу (Лауфангоу) – Вондьятынь, а войскам, стоявшим у Айтуну, – по этапной дороге через Тензы.

Генерал Кашталинский, контуженный в голову во время обстреливания японцами 30 апреля Тюренченских высот, сознавал, что ввиду численного превосходства неприятеля, попытка отстоять позиции у Ай-хо должна привести лишь к бесполезным потерям. Вечером 30 апреля он донес начальнику отряда, что японцы, по всей вероятности, в течение ночи переместят свои батареи на острова и с рассветом начнут обстреливание позиций, а так как при этом роль его отряда совершенно пассивная и придется нести большие потери, то он предполагал бы ночью очистить позиции и отойти пока на высоты, расположенные западнее Хан-ту-хо-джи и севернее Тучензы. На это донесение генерал-лейтенант Засулич прислал ген. Кашталинскому приказание оставаться на занимаемых позициях и с указанием, что с началом обстреливания войска могут, в видах укрытия, отойти на 200–400 метров, но что оставление позиции он допустить не может. Когда же, однако, начальник штаба восточного отряда полковник Орановский, находившийся во время обстреливания 30 апреля на Тюренченской позиции, поздно вечером вернулся к Засуличу и сообщил ему, что не только генерал Кашталинский, но и все остальные высшие начальники придерживаются того мнения, что необходимо ночью без боя оставить позиции у Ай-хо, то генерал Засулич рано утром 1 мая отправился из своей штаб-квартиры у Санчана к Тюренчену, чтобы своим личным присутствием ободрить войска и убедить их в необходимости не отдавать позиции без боя.

Начиная с полуночи на Тюренченских позициях был слышен грохот колес и шум переправляющейся через Ялу японской армии. На рассвете 1 мая три японские дивизии стояли, укрепившись на восточном берегу реки Ай-хо, в расстоянии 1–1½ км от русских позиций.

Вскоре неприятельская артиллерия открыла шрапнельный огонь, прекратившийся, однако, на ½ часа после 50 выстрелов и причинивший вначале мало вреда. После того начался одновременный огонь из 120 японских орудий против позиции у Тюренчена и Потетынзы. Немногочисленная русская артиллерия пыталась отвечать, но тотчас же была приведена к молчанию.

В 7 часов утра под прикрытием этого артиллерийского огня начала наступление японская пехота; густыми цепями, с резервами в сомкнутом строю, она перешла против русского центра легко проходимую здесь Ай-хо и с расстояния 800 метров открыла сильный огонь. Перейдя Ай-хо, она открыла оживленный огонь. Русские отвечали залпами, от которых японцы, наступавшие густыми линиями, понесли, как казалось, значительные потери. Но потери русских у Телеграфной горы были еще значительнее. Из резерва уже были выдвинуты в передовую линию три роты 12‑го стрелкового полка, и там оставалась только 1‑я рота со знаменем. Потери увеличивались. Уже начали отходить сначала отдельные нестроевые, а потом целые группы в 20–30 человек. Было приблизительно около 7½ часов утра.

Тут генерал Засулич понял, что удержать за собой Тюренченские позиции против неприятеля, в несколько раз превосходного в силах, становится невозможным. Поэтому он отдал приказ выслать из главного резерва оба батальона 11‑го стрелкового полка и 3‑ю батарею 3‑й артиллерийской бригады, чтобы прикрыть, таким образом, отступление отряда. Антунскому отряду было приказано немедленно начать отступление к главному резерву, чтобы не быть отрезанным от последнего. Этот отряд прибыл в Санчан в 10 часов утра, между тем как выступление 11‑го полка и батареи из резерва было замедлено тем, что посланный с приказанием офицер долгое время не мог найти начальника резерва. Тогда генерал Засулич лично отправился к резерву; на пути он встретил командира 11‑го стрелкового полка и повторил ему раньше отданный приказ занять позицию для прикрытия Тюренченского отряда. В полдень генерал Засулич начал отступление с главным резервом и Антунским отрядом по дороге на Фын-хуан-чен. Кашталинскому же был послан приказ отступать через Тензы-Вондьятынь, образуя, таким образом, арьергард отряда. Он был уверен, что путь для войск ген. Кашталинского был свободен, так как получил извещение, что японцы, заняв Тюренченские позиции, дальше не двинулись.

Между тем 12‑й стрелковый полк попал в высшей степени критическое положение. Чтобы прикрыть отступление полка с позиций у Ай-хо на возвышенности западнее долины реки Хан-ту-хо-дзы (Тасаходзы), полковник Цибульский, командир 12‑го стрелкового полка, выставил на высотах, севернее Тучензы, 4 орудия 2‑й батареи 6‑й артиллерийской бригады и пулеметную роту, правее их 7‑ю и 8‑ю роты, левее – три другие из рот, ранее в порядке отошедших с передовой позиции. Три орудия должны были обстреливать долину Хан-ту-хо-дзы, чтобы воспрепятствовать наступлению японцев этой лощиной к Ялу. Под этим прикрытием стали постепенно отходить остальные шесть совершенно расстроенных боем рот полка и 1‑я рота со знаменем, оставшаяся в резерве. Генерал Кашталинский сам руководил размещением войск на вновь занятой позиции. Около 10 часов утра 4 роты собрались позади левого фланга, на Хаматанской дороге. Сильным огнем батареи и пулеметов здесь, в центре, было остановлено дальнейшее наступление японцев, утвердившихся на Тюренченских позициях.

Против правого фланга позиции у Тюренчена, южнее деревни, наступление японской пехоты началось приблизительно тоже около 7 часов утра. Но эта часть позиции меньше потерпела от артиллерийского огня неприятеля, так что здесь находившимся в передовых окопах удалось задержать японцев до 8 часов. В это время подполковник 11‑го стрелкового полка получил известие, что правое крыло расположенных севернее Тюренчена войск начало отступление. Согласно раньше полученному распоряжению, он роты передовой линии отодвинул назад и, по полученной в 9¼ утра просьбе полковника Цибульского прикрыть отступление 12‑го стрелкового полка, развернул 6‑ю роту, назначив ей в резерв 5‑ю. Между тем японцы уже заняли высоты севернее Тюренчена. Около 25 минут 6‑я рота упорно держалась под сильнейшим неприятельским огнем. Подполковник И., ротный командир и два других офицера были ранены или убиты. После того, как 6‑я рота исполнила свою задачу и 12‑й полк отступил, пехота подполковника И., не получив дальнейших инструкций, отошла назад на Тензы.

Но беда грозила 12‑му стрелковому полку со стороны левого фланга, для защиты которого, как мы знаем, от Потетынзы и Чингоу был поставлен 22‑й стрелковый полк с 3‑й батареей 6‑й артиллерийской бригады. У Потетынзы, против батареи и стрелковых окопов, японцы открыли в 5 часов утра сильный огонь шрапнелью из орудий, размещенных ночью на соседних островах. 3‑я батарея отвечала лишь короткое время. Когда японские колонны сходили с высот севернее Хушана, роты передовой линии открыли по ним огонь, но очень скоро он прекратился. Не ожидая наступления японцев, роты 22‑го стрелкового полка отошли на запад, в горы. 6 орудий попали в руки японцам. Приблизительно то же разыгралось и у Чингоу. Находившиеся там три роты и два орудия оказались в очень невыгодном положении, так что не могли даже обстреливать северный берег Ай-хо. О наступлении же японской колонны на Цуан-зан-дзы их, по-видимому, не известили, и с восходом солнца неприятельская пехота открыла по ним огонь с левого берега. Едва эти роты 22‑го стрелкового полка успели ответить, как были сбиты и принуждены быстро отступить к югу по Хаматанской дороге; за ними последовали и оба орудия. В горах они встретили роты, отходившие в беспорядке от Потетынзы в западном направлении. Это поспешное отступление 22‑го стрелкового полка, о котором генерал Кашталинский не был извещен, дало японцам возможность беспрепятственно обойти левый фланг Тюренченской позиции. Последствия такого отступления могли быть гораздо худшими, если бы обходная японская колонна, не вступая в сражение при Тюренчене, двинулась бы прямо и безостановочно на Хаматан. Но, вероятно, сами японцы были поражены своим быстрым успехом, или же наступавшая из Цуан-зан-дзы колонна была слишком слаба, чтобы самостоятельно двинуться в тыл русским: артиллерии, во всяком случае, у них не было.

Генерал Кашталинский к 11 часам утра наметил высоту 192 для размещения на ней обоих батальонов 11‑го стрелкового полка, которые к этому времени, однако, еще не прибыли. В это время прискакавший фельдшер сообщил ему, что 22‑й полк уничтожен, артиллерия и знамя потеряны[7]. Одновременно охотники донесли ему, что японская колонна, силою около полка пехоты и трех эскадронов, наступает из Чин-гоу на Лау-фан-гоу.

Начавшуюся после того последнюю часть сражения можно описать только в общих чертах. 12‑й стрелковый полк и подоспевшая к нему на поддержку часть 11‑го стрелкового полка геройски сражались с в 10 раз сильнейшим врагом, окружившим их со всех сторон.

Получив такие неблагоприятные известия, генерал Кашталинский отдал приказание начальнику своего штаба, полковнику Линда, отвести назад войска с позиций, расположенных севернее Тутшендзы. Полковник Линда двинул по направлению к Хаматану сперва находившиеся в резерве роты 12‑го стрелкового полка, затем пулеметную роту и 2‑ю батарею 6‑й артиллерийской бригады и, наконец, оставшиеся роты того же 12‑го полка. На позициях были оставлены, в качестве арьергарда, для обстреливания долины реки Хантуходзы два орудия и при них 1½ роты с приказанием держаться до последней минуты и умереть у орудий.

Между тем, оба батальона 11‑го стрелкового полка, с 3‑й батареей 3‑й артиллерийской бригады, достигли местности юго-восточнее высоты 192. Генерал Кашталинский, желая избежать напрасных жертв, отдал приказ батарее вернуться обратно к резерву, но было уже поздно. Хаматанская дорога обстреливалась японской пехотой, прибывшей из Лау-фан-гоу. Храбрый командир 11‑го стрелкового полка, полковник Лайминг, когда ему указывали на необходимость отступить, ввиду того, что Антунский отряд был давно в безопасности, ответил: «Мне приказано прикрыть отступление всего отряда, за это я отвечаю головой!»

В то время как японцы продолжали совершать обход и держали под огнем лощину как западнее, так и восточнее высоты 192, последнюю заняли оба батальона 11‑го стрелкового полка, фронтом на северо-восток, север и северо-запад, чтобы, таким образом, дать возможность пройти 12‑му стрелковому полку.

Пулеметная рота, достигшая в походной колонне высоты 192 и хотевшая спуститься в долину, была встречена сильным огнем со стороны японских цепей, которые уже заняли дорогу на Хаматан. Тотчас же пулеметы были поставлены для стрельбы по дороге; налево от них высоту южнее дороги заняла 8 рота 11‑го стрелкового полка, направо же развернулся 1‑й батальон того же полка.

За пулеметной ротой следовала 3‑я батарея 3‑й артиллерийской бригады. Зарядные ящики через долину пронеслись вскачь; орудия пытались сделать то же самое, но лошади были перебиты; тут же были убиты командир батареи и половина прислуги при орудиях. Батарея принуждена была остановиться и с этого места открыть огонь.

Было 2 часа пополудни, когда наконец последние роты 12‑го стрелкового полка и 2‑я батарея 6‑й артиллерийской бригады достигли долины юго-восточнее высоты 192. В это время получилось известие, что сильный японский отряд наступает из Тюренчена на Антун; таким образом и с юга угрожал обход. Между тем японцы совершенно загородили выход к Хаматану, и дорога южнее высоты 192 с запада и севера оказалась под перекрестным огнем неприятеля. Каждую минуту можно было ожидать, что неприятель нагрянет со стороны Тюренчена. В этот критический момент решились на отчаянную, но геройскую попытку пробить себе дорогу штыками. Пока пулеметная рота и 1‑й батальон засыпали находившихся в теснине японцев[8], 3‑й батальон приготовился к рукопашному бою. За 3‑м батальоном следовали музыка, 1‑я рота с полковым знаменем, и, наконец, нестроевая рота с главного перевязочного пункта. Полковой священник осенил батальон крестом и после того под звуки музыки началась атака. При каждом шаге вперед, под убийственным огнем неприятеля, падали мертвые и раненые.

Этим случаем хотел воспользоваться начальник штаба 3‑й стрелковой дивизии, чтобы вывести на горную тропинку, южнее большой дороги, 2‑ю батарею 6‑й артиллерийской бригады. Запряженные 4 лошадьми, орудия достигли гор без дальнейших потерь, но, пройдя не более версты, застряли, так как лошади не были в состоянии перетащить их через горы. Батарея возвратилась и с высоты 192 поддерживала штыковую атаку 11‑го стрелкового полка, пока не вышли все снаряды. За этот промежуток времени батарея потеряла 3‑х офицеров, 71 нижнего чина и 76 лошадей.

Между тем 3‑й батальон 11‑го стрелк. полка, несмотря на страшные потери, под звуки музыки, как будто на учебном плацу, продвинулся в штыковой атаке шагов на 1000. 4 раза ряды приходили в замешательство, но снова наступали. Из 32 человек музыкантский хор потерял 16, но, несмотря на это, следовал за батальоном, беспрерывно играя. Японцы не приняли атаки, очистили проход и отступили к северу, чтобы его обстреливать издали. Этим моментом воспользовались русские и заняли Хаматанскую дорогу. Бравые стрелки не оставили своих раненых товарищей: под градом неприятельских пуль их доставили в безопасное место. Обе батареи и пулеметный отряд, потеряв почти всех лошадей, были принуждены оставить в руках неприятеля свои орудия, вынув предварительно замки.

Этим закончилось сражение; дальше японцы не преследовали.

Один из батальонов 10‑го стрелкового полка, отступавшего по направлению к Фын-хуан-чену, в 5 часов вечера подобрал остатки 11‑го и 12‑го стрелковых полков и соединился с главным отрядом у Фын-хуан-чена.

Потери русских были огромны. Из 6000 человек, принимавших участие в сражении, было более 2300 убитых и раненых, не считая 70 офицеров. 11‑й и 12‑й полки потеряли половину своих офицеров[9]. Самые большие потери понесли батареи: 75 % офицеров; 67–77 % прислуги и 84 % лошадей, не считая орудий. Патронов было расстреляно до 800 000 шт.

Я описал здесь только фактический ход сражения, воздерживаясь от критики; да и очень трудно судить о действиях начальников, когда не знаешь точно тех приказов и указаний, которые служили руководящей нитью этих действий. Так, например, русские главную причину поражения приписывают поведению 22‑го стрелкового полка; действительно, безосновательным, ранним и поспешным отступлением полка отряд был поставлен в очень скверное положение; также ничем нельзя оправдать отдачу орудий. Но не следует забывать, что вечером 30 апреля почти все командиры держались того мнения, что необходимо без боя очистить позиции, и что утром 1 мая мнение это несколько раз менялось. Знал ли об этих переменах в воззрениях командир 22‑го полка и получал ли он вообще после 30‑го какие-либо приказания? Все это не выяснено, но оно очень важно для правильного суждения о поведении 22‑го полка.

Из всего происшедшего беспорядка явствует, что не было ни единого общего руководства боем, ни ясной отдачи приказаний; по-видимому, не было также связи между 22‑м стрелковым полком и войсками, расположенными на Тюренченских позициях. Позиция у Потетынзы находилась в 3–4км от Тюренчена, однако генерал Кашталинский узнал об очищении ее впервые спустя 4–5 часов от беглого фельдшера. Если бы передача приказаний и извещений 22‑му полку была бы каким-либо образом организована[10], то об отступлении его было бы давно известно, даже если бы командир и не отправил бы столь важного донесения.

Непонятно, почему разведочное дело в этом сражении было поставлено так несовершенно, хотя для этой цели было достаточно войск: кроме 12 сотен Забайкальской казачьей бригады, выдвинутых далеко вперед, к противоположному флангу, оставались еще 10 сотен казаков и конные и пешие охотничьи команды стрелковых полков для обеспечения с фронта и левого фланга от всяких неприятных неожиданностей. Именно в этой горной, изрезанной лощинами местности охотничьи команды представляли прекрасное средство для разведочной службы и для связи между отдельными участками расположения, но где они были? Из 4‑х охотничьих команд 3‑й стрелковой дивизии команда 11‑го полка находилась в передовой линии, южнее Тюренчена; команды 10‑го и 12‑го полков были при общем резерве. Как была использована охотничья команда 22‑го полка, остается невыясненным. Двигавшиеся вверх по Ялу казаки были, кажется, оттеснены на север перешедшей через реку 12‑й японской дивизией. Таким образом, случилось, что русские узнали о переходе в ночь с 30 апреля на 1 мая японцев через Ялу лишь по грохоту переправляемых орудий и повозок; об обходе же неприятелем левого фланга остались неосведомленными.

Задача Восточного отряда была бесспорно очень трудная. Выдвинутый на 220 км вперед, предоставленный только своим собственным силам, он должен был задержать неприятеля, в несколько раз его превосходившего своей численностью, избегая, однако, решительного сражения, и притом в местности, имевшей всего два неудобных и узких пути на случай отступления. Для такой задачи необходима была самая живая связь начальника отряда со своими войсками и этих последних между собою. Недостатки свежего формирования войск чувствовались в значительной степени. Ощущался также недостаток для такой задачи легкой подвижной артиллерии; на месте здесь были бы горные батареи и пулеметные роты.

Новые русские полевые орудия оказались слишком тяжелыми для войны в горах. Поставленные раз на позиции, они с большим трудом могли быть увезены обратно под огнем противника. Трудность движения по горным дорогам преодолевалась с очень большими усилиями. Артиллеристы не умели обращаться с новыми скорострельными орудиями, и после сражения многократно высказывали желание, чтобы им возвратили их старые пушки. Немногочисленные батареи располагались высоко на горах, за высокими закрытиями, и были видны издали, а превосходная в числе японская артиллерия очень скоро приводила их к молчанию. Русские не пустили даже в ход всего состава своей артиллерии. Две батареи, расположенные в трех различных местах, не могли даже временно задержать наступления японцев, и эта задача легла всецело на пехоту. Таким образом, всю тяжесть сражения должны были вынести на себе 11‑й и 12‑й стрелковые полки, и эти войска, несмотря на неблагоприятные условия, сражались храбро.

Штыковую же атаку 11‑го полка можно назвать прямо геройской. Но является вопрос, нельзя ли было достигнуть той же цели с гораздо меньшими жертвами, подготовив атаку ружейным огнем. Сила японских войск, посланных в обход, была, как кажется, не очень значительна, иначе они при штыковой атаке не отступили бы так скоро. Если бы посланные японцы для этого обхода были сильнее, Восточному отряду грозила бы неминуемая катастрофа.

Генерал Засулич собрал свои войска у Фын-хуан-чэна. Японцы стали продолжать наступление только с 3 мая; когда они 5 мая приблизились к Фын-хуан-чэну, Засулич отступил далее на север, в горные проходы. Собранные в Фын-хуан-чэне огромные провиантные запасы были преданы огню.

В главном штабе армии вначале господствовало мнение, что японцы воспользуются своей победой и безостановочно двинутся на Ляоян, тем более что 6 мая пришло известие о высадке в Бидзево второй японской армии генерала Оку (1, 3, 4‑я дивизии; 1 кавалерийская и 1 артиллерийская бригады). Мы, иностранные офицеры, часто обсуждали вопрос о наступлении к Бидзево I и III армейских корпусов и 5‑й стрелковой дивизии. Когда состоявший при нас офицер Генерального штаба сообщил об этом нашем мнении генералу Куропаткину, последний ответил: «Чем больше японцы высадят войск севернее Порт-Артура, тем лучше, и не следует им мешать в этом». Нам рассказывали, что Куропаткин намеревается уступить японцам всю южную Маньчжурию, чтобы оттянуть их как можно дальше от их базы и этим постепенно обессилить и разорить в финансовом отношении. К нашему ужасу, поговаривали об отступлении даже до Харбина.

4 мая генерал Ренненкампф отправился с двумя своими полками[11] и одной батареей по северной горной дороге в Сай-ма-дзы, чтобы обеспечить от наступления противника на Ляоян по этой дороге и одновременно служить прикрытием отрезанной от восточного отряда кавалерии полковника Карцева[12]. Однако 1‑я японская армия не проследовала через Фынхуанчэн. Генерал Засулич занял лежащие против нее горные проходы; казаки генерала Ренненкампфа, соединившись с кавалерией полковника Карцева, прикрыли на дороге между Си-хе-яном – Сай-ма-дзы левый, а казаки Мищенко у Сюяня правый фланг.

Русские не препятствовали высадке у Бидзево второй японской армии. 6 мая в Ляоян прибыл проездом из Порт-Артура в Мукден наместник, лично принявший после смерти Макарова командование флотом. Во время продолжительной беседы между Куропаткиным и наместником в его салон-вагоне офицеры его штаба рассказали нам о неудачной попытке японцев в ночь со 2 на 3 мая загородить брандерами вход в Порт-Артурскую гавань. Картина, говорят, была «феерическая». О сражении на Ялу не говорили. Лишь немногие офицеры, казалось, понимали всю серьезность положения. Поезд наместника был одним из последних, беспрепятственно дошедших из Порт-Артура. Уже 7 мая в Ляоян прибыл поезд с ранеными порт-артурцами, подвергшийся западнее Бидзево обстрелу со стороны японской пехоты. 12 мая было окончательно прервано железнодорожное и телеграфное сообщение между Ляояном и Порт-Артуром.

Между тем постепенно увеличивались признаки того, что командующий армией приходил к решению оказать дальнейшему движению японцев у Ляояна сопротивление. Каждый из таких признаков мы с радостью приветствовали, тем более что не переставали ходить неприятные слухи об отходе к Харбину. Днем и ночью без устали работали над укреплением Ляояна, и кольцо земляных укреплений все плотнее и теснее обхватывало город. В некоторое волнение привел нас приход с юга поезда с 12‑ю крепостными орудиями находившихся до этого для вооружения береговых батарей в Инкоу, до очищения последнего. Так как это были первые тяжелые орудия на театре военных действий, то места их назначения имели большую важность для определения дальнейших видов главнокомандующего. Сначала предположено было отправить их в Харбин – и, действительно, мы видели, к нашему сожалению, как их увозили на север; однако они скоро вернулись и, в конце концов, их выгрузили в Ляояне; значит в Ляояне решено было оставаться!

5‑я стрелковая дивизия, исключая одного полка, оставленная в Ай-шан-чане (Айсандзян), была стянута южнее Ляояна, и, таким образом, здесь оказался весь 2‑й Сибирский корпус; кроме того, в Ляоян прибыл один полк 1‑й Сибирской пехотной дивизии. Но никакие другие новые войска пока не прибывали. Говорили, что IV Сибирский корпус был доставлен 30 апреля в Харбин. Но где он остался?

По железной дороге по-прежнему перевозились, вместо солдат, жизненные продукты, но только на север, потому что начали очищать огромные запасы их в магазинах Ляояна. Огромные горы мешков с мукой виднелись из окон нашего вагона. Сотни китайцев были вновь заняты нагрузкой в вагоны. Это было подозрительной приметой! Семейства офицеров и чиновников, проживавшие до сих пор в Ляояне, после сражения при Ялу получили приказание в течение 8 дней покинуть город.

Сам командующий армией не терял своего спокойствия. 6 мая, в день тезоименитства Государыни, было совершено торжественное богослужение и произведен, как и в мирное время, парад роты почетного караула. Из иностранных офицеров старших от каждой армии Куропаткин пригласил к завтраку, так как к этому времени нас съехалось так много, что не было возможности разместить всех в вагоне-столовой. Генерал выставлял напоказ полное спокойствие и равнодушие. Он выражал полное восхищение храбрости японцев; в особенности удивлялся их поведению при попытке брандеров загородить вход в порт-артурскую гавань, что показывало высшее самопожертвование и патриотизм. Обращаясь к иностранным офицерам, генерал Куропаткин в шутку сказал: «Если кто-нибудь имеет намерение покупать себе дом в Ляояне, то я не советую; в Мукдене можете арендовать на короткое время, в Харбине же можно покупать, не раздумывая». Далее он прибавил: «Некоторые желали отправиться в Порт-Артур, чтобы присутствовать при бомбардировке; теперь они могут получить это удовольствие здесь!»

Мы, остальные, не приглашенные к командующему армией, праздновали в этот день освящение нашего вагона-столовой. За два дня перед этим мы переселились из нашего вагона в дом для иностранных офицеров вблизи станции. Это было массивное двухэтажное здание, первоначально, вероятно, предназначенное для железнодорожных служащих. В нем было 16 комнат. Молодые офицеры должны были жить по двое в комнате. Мне дали отдельную небольшую комнатку. Какое наслаждение иметь возможность снова немного расправить свои члены после двухмесячного проживания в тесном купе вагона! В каждой комнате были кровать, стол, умывальник и даже мягкое кресло.

Этот дом должен был служить во время войны жилищем «Buen retiro» для иностранных офицеров. Еще переселяясь, мы предчувствовали, что это удовольствие долго не протянется. До сих пор мы обедали в железнодорожном буфете, теперь же в нашем распоряжении был элегантный вагон-столовая, в котором мы обедали в качестве гостей командующего армией, пока были при главной квартире; продовольствие здесь было превосходное; вообще о наших материальных удобствах в главной квартире выказывали достойную всякой благодарности заботливость.

Погода в апреле и в начале мая стояла такая же, какая обыкновенно бывает и у нас в Европе – солнечная погода и дождь постоянно менялись. Только от дождя почва настолько размокала, что сообщение между нашим домом и вагоном возможно было лишь по наскоро проложенным мосткам. Иногда разражался вихрь, поднимая такую массу песка и мелкого камня, что на расстоянии 20 шагов ничего не было видно. В такую погоду не было возможности выходить из дому. В общем же, погода стояла довольно приятная. Немногочисленные кусты и деревья стали покрываться зеленью.

Сражение при Тюренчене основательно разбило предположение высших русских военачальников, будто до осени нельзя ожидать какого-либо решительного сражения. Первый значительный бой уже произошел. Можно было ежедневно ожидать дальнейших, если бы японцы двинулись на Ляоян. Нашему терпению, к которому так часто нас призывали, приходил конец. Какая-то сила тянула нас из главной квартиры туда, к расположенным вблизи неприятеля войскам. Мы еще раз попросили разрешения уехать и делали необходимые приготовления.

Прежде всего, у нас недоставало еще лошадей. Посланный для закупки их в Цицикар казачий офицер все еще не возвращался; было также ясно, что двух лошадей недостаточно, так как приходилось брать с собою багаж; казенной прислуги у нас тоже еще не было. Многие иностранные офицеры или привезли с собою прислугу, или наняли китайцев. Благодаря этому, люди всех племен и национальностей проживали в нашем доме в качестве прислуги. Тут были китайцы и негры, индусы и кавказцы, венгерцы и русские, испанцы и малайцы и др.

Подполковник Лауенштейн и я поверили данному нам в Петербурге обещанию, что мы не будем нуждаться в прислуге, и хорошо сделали. Впоследствии я получил двух солдат-денщиков и казака в качестве конного ординарца.

Вначале же дело обстояло довольно плачевно. Иностранным офицерам всем вместе назначили всего-навсего несколько ординарцев из нестроевых рот, состоявших при главной квартире. Нам, немцам, дали прекрасного человека по прозванию «Горчица». Этот Горчица, работавший одно время на фабрике в Берлине, был мастер на все руки. «Горчица, достань мне лошадь!» – сказал я ему однажды, и через четверть часа маленькая серая лошадь с владельцем ее, китайцем, ждала меня. Я купил ее за 130 рублей. На следующий день прибыл казачий офицер с купленными для нас в Забайкалье лошадьми. Перед нашим домом, окрещенном нами «Международная гостиница», произошел дележ маленьких, большею частью серых монгольских лошадей. Каждый получил по лошади от главной квартиры; вторую можно было прикупить. Мне досталась пара серых лошадей, которых мой денщик прозвал одну «Китом», другую «Котом». За Кита, которого я взял для себя под верх, мне пришлось уплатить 260 рублей; в мирное время он не стоил более 40 рублей; тем не менее, эта лошадь оказала мне во время войны неоценимые услуги. Лошади не были выезжены и шли, задрав высоко головы, зато обладали двумя великолепными качествами: замечательной выносливостью и нетребовательностью; для них не было непроходимых мест: свободно проходили они через каждый брод и, как кошки, сползали с крутых гор. Кит был иноходец, и рысью бежал не медленнее больших европейских лошадей. Быстроту его бега я испытал в Мукденском сражении. Мой друг Пападопов прозвал его «Крокодилом». Правда, красотой он не отличался, зато это было превосходное животное.

Таким образом, мы отделались от заботы о лошадях; седло (английское) и вьюк я привез с собою из Германии; денщику купил в Ляояне китайское седло. Денщиком у меня был солдат нестроевой роты по фамилии Тычинин, сибиряк, уроженец Томской губернии, честный и преданный малый. Красотой и он не отличался со своими коротко остриженными ершом волосами и лицом цвета пергамента. Он был единственный из наших солдат «грамотный». В длинные осенние и зимние вечера он несколько часов сряду, при огарке свечи монотонным голосом читал Библию внимательно слушавшим его прочим денщикам. Его жена и дети, как и прочих сибирских солдат, были дома. Впоследствии, когда война тянулась уже больше года, он получил с родины письмо. На мой вопрос, как поживают его дети, Тычинин добродушно ответил: «Бог еще четвертого послал». Отпущенный по болезни в конце войны, он мне несколько раз писал, хвалил меня, но не забывал и о своих заслугах: «Я заботился о вашем теле, как мужик о своей скотинушке», – писал Тычинин, и в этом он был прав.

Не было еще вполне средств для перевозки нашего багажа. Хотели купить для нас китайские грузовые повозки, но они требовали для запряжки не менее трех лошадей; в конце концов, нам дали двуколки, но без лошадей.

9 мая нам сообщили, что генерал Куропаткин разрешил каждому из нас избрать себе корпус или дивизию и немедленно отправиться к ним, с тем лишь условием, чтобы мы оставались при избранных частях до конца войны. Последнее условие мне не особенно понравилось, так как я намеревался присоединиться впоследствии к одному из европейских корпусов и вообще не хотел быть связанным с определенным местом. Назначенный состоять при нас офицер Генерального штаба граф Игнатьев передал Куропаткину о моем неудовольствии, на что последний ответил ему: «Не пугайте барона; он может спокойно ехать и возвращаться, когда ему угодно». Все было теперь в порядке.

Мы условились с подполковником Лауенштейном, что он останется пока при главной квартире, я же отправлюсь к Восточному отряду. Здесь ежедневно ожидались новые бои, так как мы и мысли не допускали, чтобы японцы не воспользовались своей победой для того, чтобы через горы двинуться на Ляоян; даже больше, мы боялись опоздать, так как в Ляояне со дня на день ждали появления неприятеля.

К Восточному отряду отправлялся вместе со мною и болгарский подполковник Пападопов. В течение 8 месяцев, пока болезнь не заставила его возвратиться на родину, он был мне верным товарищем. В разговоре с ним я не чувствовал, что он для меня иностранец, чему отчасти способствовало его великолепное знание немецкого языка. Кроме Пападопова к нам присоединился еще и итальянский моряк, лейтенант Камперио. А вначале еще капитан шведско-норвежской армии; первый из них отправлялся к генералу Ренненкампфу, а последний – к 6‑й стрелковой дивизии.

Наскоро нами были сделаны последние приготовления к отъезду. Так как мы предвидели, что одной лошади для перевозки багажа через горы будет недостаточно, то мы с подполковником Пападоповым решили взять одну двуколку и каждый должен был купить по лошади. Один денщик должен был отправиться с багажом, а другой с нагруженной лошадью сопровождать нас.

Мы уже совершенно приготовились к отъезду, как в Ляоян прибыл из России генерал-майор граф Келлер, назначенный командующим армией на место генерала Засулича начальником Восточного отряда. Мы представились графу, и он предложил нам сопровождать его 16 мая к Восточному отряду.

В течение последних дней моего пребывания в Ляояне нас, т. е. меня и подполковника Лауенштейна, несколько раз приглашали к великому князю Борису, жившему в Ляояне в железнодорожном поезде. У великого князя мы встретили принца Хаиме Бурбонского, который служил раньше в гвардейском гусарском полку в Варшаве. Принц поддерживал оживленные сношения с иностранными офицерами.

В Ляояне в первых числах мая стояла сильная жара; температура в нашем вагоне стояла невыносимая. Над поездами великого князя и командующего войсками были сделаны огромные крыши для защиты от палящих лучей солнца, возбуждавшие в нас зависть. Между прочим, эти крыши свидетельствовали о том, что в Ляояне намереваются прожить еще продолжительное время.

Между тем о японцах ничего не было слышно. Казалось, что они приостановили наступательное движение на Ляоян; зато хунхузы давали о себе знать. Несколько сот из этого разбойничьего сброда напали 14 мая на железнодорожную станцию в 30 км севернее Ляояна. Пришлось послать туда две роты при двух орудиях.

Наконец, приближался день нашего отъезда. Когда мы прощались с Куропаткиным и благодарили его за оказанное нам в Ляояне гостеприимство, генерал попросил меня сообщать ему некоторые свои мнения, говоря, что это его очень порадует.

Генерал-квартирмейстер сделал мне при прощании драгоценный подарок в виде карты южной Маньчжурии от Ляояна до Ялу и до Квантунского полуострова, изданной Генеральным штабом. Карты этой южной части Маньчжурии были прекрасно сделаны, в масштабе 1: 84 000. С северной же и восточной части Маньчжурии были сделаны лишь поверхностные маршрутные съемки с указанием дорог. Точные съемки были произведены уже во время военных действий, осенью и зимой.

Теперь мы были снабжены всем необходимым.

Я никогда не забуду день нашего отъезда. Будь мы суеверны, мы, наверное, сочли бы его недобрым предзнаменованием. Граф Келлер, посетивший меня накануне, назначил отъезд на 16 мая утром. Всю ночь и утром шел проливной дождь. Приятная перспектива для нашей поездки, особенно в виду какие ужасы нам рассказывали про горные дороги во время дождей.

К 9 часам должны были приготовить багаж. Хотя мы брали с собой только самое необходимое на шесть недель, оставляя остальное в Ляояне, тем не менее, нам едва достаточно было одной повозки, нагруженной нашими палатками, походными кроватями и т. п. Самое необходимое я положил во вьюк, которым мы нагрузили мою китайскую лошадь «Ваську». В двуколку запрягли моего «Кита» и мула, которого мой друг Пападопов приобрел накануне отъезда. Может быть этот мул обладал самыми прекрасными качествами, только сегодня он показал себя с дурной стороны. Он ясно нам показал, что не имеет ни малейшей охоты отправляться на войну. Все время лягаясь, он не позволял надеть на себя упряжь. С трудом удалось надеть на него хомут, после того как два солдата стали держать его за длинные уши. В оглобли же он ни за что не хотел войти.

Между тем настало время отъезда; граф Келлер со своим штабом уже ожидали нас. Мы были в отчаянии; наконец, удалось перехитрить мула. Полдюжины солдат сзади придвинули к нему двуколку и впрягли в нее мула. Мы сели на лошадей. Нагруженного Ваську вывели из конюшни, но едва он очутился на свободе, как сделал два огромных прыжка, ремни лопнули и багаж упал в грязь. Опять задержка. Дольше ждать мы не могли. Граф Келлер в ожидании сидел уже на лошади. Мой вьюк бросили на повозку норвежского капитана, так как наша двуколка и без того уже была перегружена. Наконец, наш конный отряд тронулся в путь, сопровождаемый добрыми пожеланиями оставшихся.

Великолепную и живописную картину представляла собой свита нового командира Восточного отряда. Три пехотных полковника[13], один казачий, отправлявшийся к генералу Ренненкампфу, и нас 5 иностранных офицеров. Полсотни казаков в качестве конвоя и 30 конных черногорцев и осетин в своих живописных нарядах. Последних собрал один пехотный полковник – черногорский уроженец; полагали, что в гористой местности они сослужат добрую службу. Действительно, они принесли немало пользы, но позднее стали до того распущенными, что их пришлось отправить обратно на родину.

Между тем, от железнодорожной станции мы проехали весь Ляоян к юго-восточной его опушке до начала этапной дороги, наступил уже полдень. Дождь немного перестал, зато дороги превратились в сплошное болото. По ту сторону Ляояна граф велел сделать привал. Мы сошли с лошадей и стали ждать своего обоза. Прошел час – 1½, мы уже проголодались, а обоз все еще не появлялся. Может быть, они сбились с дороги? Смутное подозрение закрадывалось во мне. Послали казаков разыскивать. Наконец, они вернулись с известием, что «обоз идет, все в порядке». Я было уже вздохнул свободно, как казак на вопрос графа, что их задержало, прибавил: «Там позади идет мул: окаянная скотина, не понимает по-русски, делает все наоборот». Вот так сюрприз! Из-за этого упрямого животного пришлось командиру стоявшего вблизи неприятеля корпуса прождать несколько часов. Нам уже казалось, что на нашу совесть из-за мула ляжет проигранное сражение. Но любезный граф ждал терпеливо. Когда, наконец, повозки прибыли, мул в решительной форме показал, что дальше не пойдет. К счастью, нас настиг отряд Красного Креста, отправлявшийся с пустыми повозками к Восточному отряду. На них переложили наш багаж. Мул успокоился, так как теперь ему приходилось тащить пустую двуколку. Добрый Пападопов так разозлился на упрямство мула, что готов был заколоть его. Как будто бы почуя это, мул дальше вел себя совсем разумно. Последствием нашей задержки было, однако, то, что мы не успели дойти до первого этапного пункта в Лиан-диа-зан (Ляндясань), а должны были остановиться на полпути Сиао-лин-чи (Сяолинцзы) в 20 км южнее Ляояна. Здесь же, довольно сносно пообедав за 6½ руб. в русском «ресторане», мы расположились на ночлег. Тут мне пришлось впервые переночевать в китайской фанзе на «кане».

Для размещения войск китайские деревни очень удобны. В каждой деревне имеются большие крытые дворы, в которых свободно могут разместиться целые роты. Каждая фанза состоит из сеней, в которых находятся кухня и очаги, и из двух более или менее обширных помещений вправо и влево от сеней. Вдоль стен этих помещений тянутся «каны», каменные лежанки в 1 метр вышины и 2 метра ширины, покрытые соломенными циновками, служащие одновременно и как постели и для нагревания фанзы. Топка производится из очагов в сенях, откуда пламя проходит по канам и выходит в трубу, возвышающуюся над коньком крыши.

Тепловое действие кан таково, что той части тела, на которой лежат, страшно горячо, между тем как на усах образуются ледяные сосульки, а нос замораживается ветром через окна с разорванной бумагой вместо стекол.

В больших фанзах в одном помещении на одном кане можно поместить более полувзвода. Поэтому является странным, что русские во время зимы деревни назначали для штабов, лазаретов и пр., а остальные дома разрушали.

Ночью шел еще сильный дождь. На следующий же день 17 мая мы продолжали наш путь при прекрасной солнечной погоде. Мы ехали по той же дороге, по которой однажды уже совершили прогулку из Ляояна к Ван-ба-тайскому проходу. Она тянется вдоль речных долин по песчаной и каменистой почве, пересекая часто горные ручьи. Искусственно дорога проложена только при подъемах и спусках к горным проходам. По обе стороны ее поднимаются горы (до 500 м вышины), круто спускающиеся в долины; часто виднеются отвесные скалы. Эту местность можно было назвать живописной, если бы не были уничтожены леса. Среди оставленных торчащих иней кое-где поднимался низкий кустарник.

В полдень 17 мая мы достигли первого этапа Лиан-диа-зана, где, к нашему удивлению, встретили штаб Восточного отряда, тогда как по нашему расчету он должен был находиться значительно дальше. Тут же стояла большая часть 3‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии. Мы представились генералу Засуличу, от которого в этот же день граф принял начальство над Восточным отрядом. Засулич же, назначенный командиром II сибирского корпуса, на следующий день отправился в Ляоян. 17‑го после полудня благополучно прибыл наш багаж. Так как все постройки небольшой деревушки были заняты этапом и лазаретом, то нам пришлось разбить свои палатки на поляне, окруженной каменной стеной. Вскоре флаг из черного, белого и красного цветов развивался над моей палаткой, которая должна была служить моим летним жилищем. Направо от меня расположился болгарин, налево же скандинавец, еще несколько дней остававшийся с нами. Граф Келлер, начальник и офицеры штаба и итальянец также разбили свои палатки вблизи нас. Я лично предпочитал летом жить в палатке, хотя и были другие свободные помещения, так как все-таки имеешь свой собственный небольшой, зато чистый уголок, да и мухи меньше беспокоили. Походная кровать, маленький стол и стул – вот все убранство моего шалаша. Мой денщик поместился в маленькой палатке, которую я привез из Петербурга. Конюшня была устроена около стены, против наших палаток.

Начальствование над Восточным отрядом принял граф Келлер. Он должен был с потерпевшими поражение войсками дальше продолжать дело, с которым его предшественник не справился. Ни с войсками, ни с театром военных действий Келлер не был знаком. Был ли граф подходящим человеком для выполнения этой трудной задачи? Как человек – несомненно, но в отношении опытности – менее! Ко многим непонятным явлениям этой войны относится и то, что на ответственные должности назначали людей без должной подготовки. Казалось, как будто для японцев не считали нужным делать более тщательного выбора.

Граф Келлер происходил из прусской семьи и не делал из этого тайны. Как человек, он был выдающейся личностью с рыцарской душой, и этим он заслужил всеобщее уважение и любовь. Очень любезный и благородный по характеру, он был неустрашимый и храбрый солдат, полный инициативы и мужества, и, имей он немного больше практики, вероятно, был бы и прекрасным военачальником. В возрасте около 28 лет он участвовал в Русско-турецкой войне. Сперва начальник штаба болгарской милиции, потом он был назначен, когда ранили Куропаткина, начальником штаба 16‑й пехотной дивизии Скобелева. С тех пор Келлер не командовал ни одной более или менее значительной войсковой частью. Долгое время он был директором Пажеского корпуса, а последние 7 лет – гражданским губернатором.

С началом военных действий граф просил себе отдельную войсковую часть, но сам не думал, что ему дадут корпус. Он уверял меня, что не подготовлен к такой должности (то же самое, что он уже говорил генералу Куропаткину), но что считает своим долгом приложить все свое уменье. Вероятно, неуверенность в себе по командованию войсками и была причиной того, что он постоянно находился в самой передовой линии. Вместо того, чтобы держать корпус в руках, он думал действовать на войска личным примером. Все это, в конце концов, привело 31 июля графа к геройской смерти, а его корпус к поражению. Но не он ответствен за это. До последней минуты доблестный граф стоял на своем посту, и геройской смертью запечатлел свою любовь к отечеству.

Начальником штаба графа Келлера был назначен зять генерала Линевича, полковник Орановский, который в конце войны уже в чине генерал-майора был назначен генерал-квартирмейстером маньчжурских армий. Подвижной, франтоватый, любезный, полковник Орановский был одним из способнейших офицеров Генерального штаба на театре военных действий.

После занятия Фын-хуан-чэна Восточный отряд отошел дальше в горы и занял все ведущие к Ляояну дороги. Он растянулся по местности от Симучэна, примыкая здесь к 5‑й стрелковой дивизии, до реки Тай-дзы-хе у Си-хе-яна. Длина фронта равнялась 90 километрам, но и в глубину обе стрелк. дивизии занимали до 50 км. Сношения между отдельными частями велись по узким горным дорогам с чрезвычайно трудными перевалами. Само расположение Восточного отряда исключало всякую активную деятельность его; от этого, как казалось, и отказались. Выдвинутые вперед, части отряда должны были [находиться] на заранее укрепленных позициях и затем, по возможности, задерживая японцев, отступить к Лиан-диан-зану. Там находилась главная позиция; отсюда уже хотели оказать неприятелю серьезное сопротивление, чтобы потом отступить к Ляояну.

Эта до сих пор пассивная роль Восточного отряда привела к тому, что было совершенно не выяснено местонахождение и сил противника. Находилась ли первая японская армия все еще у Фын-хуан-чэна, или, может быть, там оставались только слабые отряды для маскирования движения ее на восток, чтобы, соединившись с 2‑й армией, двинуться на Хайчен; об этом известия расходились. Генерал Келлер понял, что только нападение с его стороны на противника может выяснить положение дела и лишить его возможности беспрепятственно передвигать свои войска, но на это требовалось разрешение командующего армией. А кроме того, новому начальнику отряда предварительно важно было познакомиться со своими войсками и их расположением.

После Тюренченского боя Восточный отряд был усилен 23‑м стрелковым полком и 4‑мя батареями 3‑й и 6‑й стрелковых артиллерийских бригад.

11‑й и 12‑й стрелковые полки, переформированные ко времени нашего приезда, ввиду больших потерь, в двухбатальонные, были к концу мая пополнены до своего первоначального состава вновь прибывшими из Европы войсками и запасным батальоном одного из сибирских пехотных полков; не было только еще новых орудий вместо 22 потерянных.

В Лиан-диа-зане, главной квартире корпуса, стояли 8 батальонов и 1½ батареи; кроме того, по одному батальону от двух европейских пехотных бригад, посланные из Ляояна сейчас же после Тюренченского боя для укрепления позиций в Лиан-диа-зане. План этих позиций, как и всех позиций южнее Ляояна, составлял инженерный генерал Величко. Когда мы в середине мая прибыли в Лиан-диа-зан, там на позициях работало ежедневно более тысячи пехотных солдат и саперов. Приблизительно 14 дней пробыл Келлер со своим штабом в Лиан-диа-зане. В течение первых дней нашего там пребывания мы сопровождали вместе с генералом Кашталинским и бригадными командирами графа в его поездках для ознакомления с позициями.

Позиции эти были расположены на северо-запад от Лиан-диа-зана на крутых скатах горного хребта в восточном направлении от Кофиндзы, обходя с севера Татендзы до дороги на Ляндянсань; обоими флангами они упирались в речные долины, командуя над ними и идущими по ним с юга дорогами. Удивительно, какая масса работы была выполнена в такое короткое время. Широкие подъемы вели зигзагами на гору вышиною до 300 метров; на вершине ее находились окопы и батареи, частью высеченные в скалах; за ними был устроен второй ряд позиций. Все это объехал и осмотрел вместе с нами граф Келлер. Открытую пригодную для стрельбы местность представляли обе речные долины; только на флангах перед фронтом в расстоянии 1–2 км от них тянулась другая горная цепь, могущая совершенно скрыть приближение неприятеля. Если даже на самом деле эти позиции были бы достаточно сильными, то все-таки оставалось непонятным, почему японцы должны были во что бы то ни стало брать ее, тогда как направо и налево было достаточно проходов, чтобы обойти позиции. Все еще считали, что горы эти непроходимы, и что неприятель может двинуться вперед лишь по указанным на карте дорогам. Это свое соображение я высказал графу Келлеру, и он согласился со мной, прибавив, что все эти укрепления возведены лишь для того, чтобы связать действия войск и лишить их всякой инициативы. Что горы не были непроходимы, в этом мы лично убедились, предприняв поездку в западном направлении от Кофиндзы и к горному хребту, расположенному на 2 км севернее Хаотая. Как кошки, ползли наши лошадки по крутым склонам; лишь изредка приходилось слезать и вести их. Нам стало ясно, что переход через горы в хорошую погоду не может представить затруднений ни для пехоты, ни для вьючных животных.

Эта и позднейшие поездки наши со штабом Восточного отряда для рекогносцировок, разъездов и экспедиций вносили много оживления и привлекательности не только из-за обмена мыслями с остроумным графом, его любезным начальником штаба, а также храбрым командиром 3‑й стрелк. дивизии и ее начальником штаба полка Линда, которые оба много рассказывали о сражении на Ялу, но и благодаря чудной окружающей природе.

Стояли чудные майские дни. Местность напоминала собою Саксонскую Швейцарию, только формы гор казались более резкими, а речные долины шире. Леса и здесь были вырублены, но благодаря благоприятной почве вырос до того густой кустарник, что мы с трудом пробирались вперед. Различные породы молодого дуба указывали на то, что здесь некогда стояли великолепные леса. Однако, чтобы не возникло ложного представления, нужно добавить, что за все время моего полуторагодового пребывания в Маньчжурии только в эти майские и июньские дни мы вполне наслаждались природой; несмотря на опустошения, эта горная местность была великолепна.

В общем же, Маньчжурия представляет собою для любителя природы пустынную страну. Каждый вершок плодородной почвы заботливо обрабатывается местными жителями, но во всем чувствуется здесь недостаток. Здесь птицы не поют, цветы не благоухают; здесь нет тенистых лесов, нет ни одного красивого личика, которое могло бы посмотреть на вас; нет овощей, нет плодов, нет вообще свежих продуктов в этой по-своему богатой стране. Китайцы не в состоянии понять всего того, что нравится и приятно нам. Вместе с лесами исчезли и животные. В горах обитают лишь бесчисленное множество сарыг и коршунов, в долинах воробьи и вороны. Последними постоянно возмущался мой друг Пападопов, уверяя, что они не умеют даже каркать прилично.

Так как я только что говорил о жизненных продуктах Маньчжурии, то кстати скажу, что довольствие, как наше, так и наших лошадей, доставляло нам много забот и затруднений, и мы, вероятно, умерли бы с голоду, если бы нас не выручил практичный итальянский моряк, лейтенант Камперио.

Общие обеды в штабе еще не были устроены, и каждый должен был сам о себе заботиться, что доставило бы много неудобств, так как нам ничего не поставляли; но друг Камперио выручил нас из беды, предложив себя в качестве хозяйки. Он привез с собою из Китая, куда был командирован еще до войны, двух слуг-китайцев. При их помощи он выстроил перед своей палаткой нечто вроде плиты; их же он посылал в соседние деревни за покупкой продуктов. Столом служила нам положенная на два камня доска, к которой мы все собирались, каждый с своей тарелкой. Особенного разнообразия в пище не было: курица, яйца, рис и томаты; последние особенно любил Камперио, – вот все, что можно было достать; но мы были довольны и тем, что имели. На одной из наших прогулок мы встретили рыболовов китайцев; Камперио купил у них весь улов и наполнил им свой вьюк.

Чай с лимоном составлял наш главный напиток. В начале войны лимоны можно было доставать у всех русских торговцев и маркитантов. Чай с лимоном или с очень распространенным в России клюквенным экстрактом представляет собой, в особенности во время сильных жаров, очень приятный и прохладительный напиток. Общее состояние здоровья людей во все время войны, несмотря на то, что китайцы в гигиеническом отношении не принимали никаких мер, было прекрасное. Это я приписываю исключительно тому, что русский солдат не может жить без чая. В самом начале войны Куропаткин прекратил выдачу солдатам водки, зато значительно увеличил порции выдаваемого чая. Чай у солдат в котелках был постоянно; надо удивляться, с какой ловкостью и быстротой умеет русский человек приготовить кипяток. Маленькие огоньки, на которых кипятилась вода, виднелись даже при переходах, во время более продолжительных привалов.

Впоследствии в штабе стали устраивать общие обеды. Посуду привезли из Ляояна; наняли даже эконома. Перед нашими палатками разбили большую палатку, куда к обеду собирались все офицеры штаба. Обед стоил дорого, но зато был хорош; бутылка пива стоила тогда около 5 марок, крымское вино от 6 до 8 мар.; но теперь, по крайней мере, мы вошли в состав, прокормление которого лежало на обязанности начальника главной квартиры корпуса. К штабу принадлежали также офицеры Генерального штаба, адъютанты, несколько топографов и трое переводчиков, студентов института восточных языков во Владивостоке, каждый отдельно для японского, китайского и корейского языков.

Прокормление лошадей вначале было еще затруднительнее нашего собственного. Нам ничего не доставляли; купить же, кроме прошлогоднего гаоляна, питательность которого была не больше питательности опилок, ничего нельзя было. Мы приказывали разрезать его мелко и посыпать солью; наши монгольские лошади, привыкшие к такому корму, были вполне довольны им. Выдачи корма за плату из полевых магазинов мы добились лишь впоследствии. И для войск прокормление лошадей доставляло немало забот, так как на театре военных действий в весеннее время корма совершенно не было, подвоз же, ввиду неудобства горных дорог и за недостатком средств передвижения, был очень ограничен. Недостатком продовольственных средств частью объясняется также бездеятельность казаков, так как они принуждены были, чтобы кое-как прокормить своих лошадей, держаться вблизи магазинов. Большим неудобством служило и то, что война велась в «нейтральной» стране, где запрещались реквизиционные поездки. Граф Келлер строго следил за тем, чтобы у китайцев ничего не отнимали, а за все, что они отдавали добровольно, расплачивались бы наличными. Последствием этого приказания, делающего лишь честь графу, было то, что китайцы без зазрения совести спрашивали за все неимоверно высокие цены. За сухой гаолян мы платили 25 марок; за 30 килограммов ячменя, который наш денщик раздобыл у китайца, – 12 марок. Потом, летом, с нейтралитетом Маньчжурии считались уже не так строго.

Большая часть жителей, забрав свои пожитки, покидала деревни и скрывалась в горах; оставались лишь немногие мужчины; женщин же нигде не было видно, с чем, впрочем, можно было легко мириться, так как «прекрасный пол» в Китае не представляет ничего особенно приятного для глаз.

Во время нашего непродолжительного пребывания в Лиан-диа-зане мы присутствовали по крайней мере на трех парадах с богослужениями: в день рождения государя (19 мая), в день коронации (27 мая) и по случаю приезда ген. Куропаткина 22 мая. Нам казалось, что подобные празднования, отнимавшие каждое целых полдня, были непроизводительной тратой времени. Ген. Куропаткин приезжал в Лиан-диа-зан, чтобы осмотреть позиции и раздать Георгиевские кресты нижним чинам 11‑го и 12‑го стрелковых полков за их храбрость и стойкость в бою при Тюренчене. Вблизи наших палаток, у этапа, была выстроена рота почетного караула от 11‑го полка, с остатком его музыкантского хора в 16 человек и с прямыми начальниками. Несмотря на сильную жару, солдаты были в папахах, в которых участвовали в бою. Граф Келлер поехал навстречу командующему армией, чтобы сопровождать его при объезде позиции. Вдоль дороги, по которой должен был прибыть генерал Куропаткин, его ожидали остальные войска. Мы издалека слышали, как до его приезда в течение целых часов солдаты добросовестно разучивали приветствие: «Здравия желаем вашему высокопревосходительству» и «Рады стараться, ваше высокопревосходительство».

В то время, как войска таким образом упражнялись, нас, иностранных офицеров, передвигали с левого фланга почетного караула на правый и обратно, так как начальство не могло прийти к соглашению, куда нас лучше поставить.

Наконец, прибыл генерал Куропаткин с графом Келлером. Расположение позиции командующего армией, так же как и нас, не удовлетворило, особенно из-за так называемого «мертвого пространства» в сфере обстрела для артиллерии, расположенной на крутых горных скатах. Генерал Куропаткин приказал спустить артиллерию насколько возможно в долину. Нас, как всегда, он встретил очень любезно. В шесть часов граф Келлер дал в честь Куропаткина обед, устроенный в разукрашенной зеленью и флагами палатке, к которому были приглашены генералитет, офицеры штаба и мы, трое иностранных офицера. Я сидел вблизи Куропаткина, который был в серьезном, но хорошем настроении духа. Он рассказал нам, что со времени нашего отъезда из Ляояна 16 мая туда прибыли IV сибирский корпус и сибирская казачья дивизия. Ежедневно прибывало до 4000 человек. Прибывшая почти в полном составе 2‑я сибирская пехотная дивизия производила впечатление «настоящей гвардии»; у сибирских казаков лошади были значительно лучше, чем у забайкальских. Далее Куропаткин сообщил нам, что два военных японских корабля затонули, наскочив у Порт-Артура на мины; «Но и мы скорбим об этом, – прибавил генерал, – так как у нас доблестный и храбрый противник». На это я ответил ему, и он согласился со мной, что почтение к врагу – одно из верных условий для достижения победы. Генерал Куропаткин перевел затем разговор на то, что многие офицеры ожидают получить награды за Тюренченский бой. «При Плевне, – продолжал генерал, – мы потеряли 17 000 человек, но ни один офицер не получил Георгиевского креста; не сомневаюсь, что и при Тюренчене храбро сражались, но потеряли орудия».

После обеда генерал Куропаткин пригласил нас посмотреть с ним раненых 11‑го стрелкового полка. Все оставшиеся в строю раненые унтер-офицеры и рядовые продефилировали мимо нас и после того получили по 10, 5 или 3 руб денежной награды. Это было особенно странное установление ген. Куропаткина – выдавать каждому раненому в течение войны, офицеру или солдату, определенное денежное вознаграждение. Сверх того, каждый раненый унтер-офицер и рядовой, по собственному желанию оставшиеся в строю, согласно уставу, получали солдатские Георгиевские кресты. Такое награждение всегда казалось мне несправедливостью. Нет никакого особенного геройского подвига оставаться в строю, если рана позволяет это; между тем тяжелораненые, не имевшие возможности, при всем своем желании, оставаться в строю, останутся не награжденными.

На следующий день состоялся парад, в котором принимали участие 9 батальонов[14], горная артиллерия (5 орудий), 1½ батареи полевой артиллерии и две конные охотничьи команды. После молебствия генерал Куропаткин роздал 60 Георгиевских крестов солдатам 11‑го и 12‑го стрелковых полков, несмотря на свои раны оставшимся в строю. После различных обращений к войскам Куропаткин лично провел участвовавшие в параде войска мимо новых «георгиевских кавалеров». Стрелков генерал похвалил за их бодрый вид, и надо сознаться, что своим видом они не производили впечатления войск, потерпевших поражение. Тут мы впервые заметили, и это позднее часто замечалось, что русский солдат быстро стряхивает с себя следы и влияние поражения. Он обладает способностью быстро вновь ободряться и, может быть, поэтому их и называют толстокожими. Уже неделю спустя после проигранного сражения все шло обычным порядком, как будто бы ничего и не случилось. Этому отчасти способствовали, быть может, сами японцы; они так мало использовали свою победу, что спустя короткое время русские могли даже сомневаться, действительно ли они потерпели поражение. Противник и теперь продолжал бездействовать, благодаря чему постепенно опять вернулись спокойствие и уверенность.

Мы начинали надеяться, что война скоро примет благоприятный для русских оборот. Это были естественные и приятные чувства, особенно когда мы, бывало, вечерами сидели у наших палаток под усеянным звездами небом. Со всех сторон из лагеря раздавалось хоровое пение и потом после звуков народного гимна и молитв все погружалось в глубокую тишину. Сколько тысяч мыслей переносились в эти минуты в далекую от нас родину!

Днем после парада, когда генерал Куропаткин покинул нас, мы поехали с графом и начальником его штаба на осмотр стоявших у Тхавуана и Лан-зан-гуана войск. Погода и окружающая местность были великолепные. У Ян-зелинского прохода встретил нас начальник 6‑й стрелковой дивизии генерал Романов, недавно переведенный из 5‑й дивизии. Севернее Тхавуана, недалеко от какой-то корейской башни, дорога спускается в котловину, в которой войска и расположились лагерем. Перед отъездом из лагеря граф обратился к 22‑му стрелковому полку с речью, в которой высказал надежду, что в будущем полк будет храбро сражаться, что поведение полка при Тюренчене не может служить показателем господствующего духа в полку и что полк, как только пойдет на врага, сумеет вполне исполнить свой долг. Речь эта, многократно прерываемая криками «ура» и «рады стараться», казалось, сильно подняла дух полка. После обеда у начальника дивизии нас, иностранцев, пригласил к себе командир 22‑го полка, мною уже упоминавшийся черногорец. Под открытым небом был накрыт длинный стол, за которым заняли места командир бригады и все офицеры полка; вокруг стояли черногорцы в своих живописных нарядах. Играла полковая музыка. Было произнесено бесконечно много речей и, само собой разумеется, много выпито, главным образом красного вина. Яркий солнечный день и прекрасная окружающая местность дополняли картину и способствовали общему оживлению.

Нас окружил весь полк, начались песни и танцы. Командир старался воодушевить солдат и по нашему адресу раздавалось несмолкаемое «ура»; в доказательство своих к нам симпатий и высокого уважения солдаты стали «качать» нас, что, в особенности после обеда, доставило нам не очень большое удовольствие. В заключение мы прошли под руку с офицерами, в сопровождении полковой музыки и всего полка, через весь лагерь до этапного двора, в котором графу и нам было отведено помещение. Однако гр. Келлер не был особенно доволен таким неожиданным праздничным настроением полка, какое вызвали его речи.

Тхавуанский этап показывал, как хорошо и уютно могут быть приспособлены под военный постой китайские хижины. Окна были аккуратно заклеены белой пергаментной бумагой; каны и пол устланы свежими соломенными циновками; словом, этот этап представлял прекрасное помещение. В более значительных китайских деревнях находились обширные дворы, окруженные высокими каменными стенами, часто увенчанными зубцами. Такие дворы служили местом торговых и банковых операций и для жительства богатых купцов, которые через такую приспособленную к обороне постройку находили себе здесь защиту от нападения хунхузов.

На следующее утро мы отправились дальше к Лан-зан-гуан. Стояла великолепная майская погода. Местность между Тхавуаном и Лан-зан-гуаном одна из красивейших, какую я когда-либо видел. Часто на этой дороге встречались великолепные пагоды, которые мы попутно осматривали и которые были оставлены китайцами, принужденными скрываться в окружающих лесах. Между отвесными скалами и по горным склонам с чудными буковыми рощами протекали горные потоки с прозрачной серебристой водой. Впоследствии этот прекраснейший уголок земной поверхности сделался местом кровопролитных сражений.

В Лан-зан-гуане, третьем этапном пункте от Ляояна, нам дали свежих лошадей из конной охотничьей команды 9‑го стрелкового полка, и мы тотчас же отправились дальше, к Фен-шуй-линскому проходу, который занимали 2 батальона 9‑го полка и ½ батареи. По обеим сторонам прохода расположена была позиция, у левого фланга которой на горе Татинза, вышиною в 727 метров, была поставлена эта ½ батареи. Офицеры первой роты пригласили нас к обеду; щи и каша – вот весь обед; все ели из общего котла; единственная водочная рюмка переходила из рук в руки. Не скажу, чтобы все это было аппетитно, но офицеры радушно разделили с нами все, что имели.

Кстати, коснусь здесь очень распространенного предположения, что русские офицеры злоупотребляли во время войны спиртными напитками. Только в полковые и другие празднества пили действительно много; выпивали все, что можно было достать. В дальнейшем течении войны, в тылу армии, особенно в Харбине, жизнь велась, действительно, прямо разгульная; но это были пороки, которые во всякой войне такой долгой продолжительности неизбежны и которым способствовали еще длинные промежутки бездействия воюющих. Нужно также принять во внимание и то, что находившиеся в строю офицеры в течение многих месяцев жили в палатках и землянках, без всяких удобств и развлечений, поэтому понятно, если они пользовались с этой целью всяким подходящим случаем. Но в общем жизнь преобладала безусловно основательная, в особенности в штабах; да почти что и нечего было пить. Пиво и вино были недоступно дороги, водку же также часто трудно было достать. В штабе Восточного отряда гостеприимный граф угощал за столом весь свой штаб красным вином. Выпивали по одному, два стакана, но многие, особенно офицеры Генерального штаба, пили только чай. Исключения, понятно, бывали. Но в общем в русской армии пили не больше, чем пили бы в любой другой, поставленной в такие же условия.

На обратном пути в Тхавуан, куда мы прибыли к вечеру того же дня, граф Келлер сообщил нам, что японцы, по-видимому, начинают движение вперед; перед фронтом Восточного отряда показывались различные небольшие войсковые части, а генерал Мищенко сообщал, что у Сю-яна против него стоит японская дивизия с 50 орудиями. Высказывалось предположение, что 1‑я японская армия двинулась на Запад, чтобы выйти против Хайчена, а для того, чтобы скрыть это движение, производили демонстрацию слабыми частями против фронта Восточного отряда. Граф Келлер был того мнения, что Восточному отряду следует произвести наступление, чтобы в случае движения 1‑й армии на Хайчен напасть на нее с фланга; если же она все еще оставалась у Фын-хуан-чена, задержать ее там: «Мы должны наконец сами взять инициативу, не всегда же уступать ее японцам». Это были правильные, мужественные и живые взгляды и слова!

На самом деле армия Куроки оставалась у Фын-хуан-чена. Войска, о которых сообщал Мищенко, были 10‑й дивизией, которая высадилась у Да-гу-шана в конце мая и должна была служить соединительным звеном между армией Куроки и 2‑й армией Оку. В начале июня эта дивизия и ½ гвардейской дивизии заняли Сю-ян.

На следующий день, 25 мая, мы вновь прибыли в Лиан-диа-зан. Мой маленький «Кит» прекрасно держался; ни на шаг не отставал он от больших лошадей графа, привезенных из Европы, несмотря на то, что граф ездил очень крупной рысью. Единственный неприятный недостаток «Кита» был тот, что он постоянно испытывал жажду. У каждого брода, через которые мы бесчисленное число раз в течение дня переезжали, он останавливался по крайней мере на пять минут. Ни ласки, ни удары кнута не могли заставить его идти дальше; когда же он, наконец, утолял жажду, граф успевал уже скрыться из виду и приходилось догонять его галопом.

При возвращении нашем в Лиан-диа-зан граф в тот же день сообщил мне, что через 2–3 дня мы двинемся вперед, что нужно японцев пощекотать и прорвать их завесу; только ранее надо подождать одобрения командующего армией. В принципе ген. Куропаткин был с его предложением согласен, но в предположении, что не будет никаких напрасных жертв.

Между тем прошел слух, что ген. Фок, командир 4‑й стрелковой дивизии, имел победоносное сражение севернее Кин-чжоу с четырьмя японскими дивизиями, причем две из них совершенно уничтожены. Вскоре пришло официальное подтверждение этого слуха с добавлением, что японцы потеряли 12 000—15 000 человек. К сожалению, этот слух оказался не совсем правильным. На самом деле, между второй японской армией и генералом Фоком произошла в 15 километрах к северу от Кин-чжоу горячая схватка, но последний был отброшен к Кин-чжоу. 26 мая генерал Оку напал со своими, более чем вдвое превосходными силами, на русских, занявших сильные позиции на Наншанской горе, у Кин-чжоу[15]. Несколько раз атаки японцев были отбиты, но после того как в атаке приняли участие канонерские лодки, начавшие обстреливать позиции с фланга, русские принуждены были отойти к Порт-Артуру, оставив на позиции 55 орудий.

Полковник Лауенштейн сообщил мне из Ляояна, что в штабе армии господствует заметное волнение. Не собирались ли, не выжидая дальнейших подкреплений, двинуться на выручку Порт-Артура?

28 мая в Лиан-диа-зане стало известным, что выступление должно последовать на следующий день. Генерал Куропаткин поставил некоторые условия, но дал свое согласие на наступательный образ действий. Граф Келлер говорил мне, что он будет находиться около отряда впереди его, но что раньше ему самому надо выдвинуться дальше вперед, чтобы знать, что предпринять сообразно обстоятельствам. Поэтому 29 мая мы должны двинуться: штаб Восточного отряда – в Лан-зан-гуан; в Лан-зан-гуан и к Фен-шуй-линскому проходу – 10‑й стрелковый полк; в Тхавуан – 11‑й и 12‑й полки; из Тхавуана к Цун-ван-ли-хо (Модулинский проход) – 22‑й стрелковый полк, и, наконец, 23‑й полк – из Си-хе-яна на Сай-ма-цзы.

10‑й стрелковый полк должен был, однако, выждать еще в Лиан-диа-зане прибытия 1‑й бригады, 2‑й сибирской пехотной дивизии (IV сибирского армейского корпуса), которую командующий армией временно присоединил к Восточному отряду с непременным условием оставить ее в качестве резерва в Лиан-диа-зане. После всех этих передвижений 1‑я бригада 3‑й стрелковой дивизии стала восточнее Лан-зан-гуана, 2‑я бригада – у Тхавуана, а 2 полка 6‑й стрелковой дивизии – у Модулинского прохода.

Генерал Куропаткин не был доволен выбором Лан-зан-гуана как местопребыванием штаба корпуса и желал, чтобы он оставался в Тхавуане. Гр. Келлер, однако, высказался, что это его дело, куда передвинуть свою квартиру. Он полагал, что, будучи впереди отряда, лучше можно им управлять.

Лиан-диа-зан мы покинули 29 мая в сильную жару. Погода начала изменяться; время от времени шел сильный проливной дождь; барометр падал. Мы полагали, что в скором времени должен наступить период дождей, начинавшийся обыкновенно 15 июня. Мысль об этом была очень неприятна, так как, по рассказам местных жителей, горные долины превращались тогда в бурные потоки. Мы готовились быть отрезанными в течение целых недель от всякого сообщения и от подвоза, и к возможности умереть с голоду или утонуть. Принадлежали ли все эти рассказы к числу небылиц или только, действительно, случайно не наступали в течение двухлетней войны эти периоды дождей, на которых многие русские строили свои стратегические планы, я так и не мог узнать.

10‑й стрелковый полк, которого должна была сменить 1‑я бригада 2‑й сибирской пехотной дивизии, в день нашего выступления в поход праздновал свой полковой праздник с парадом, молебствием и завтраком.

Граф Келлер обратился к полку с речью, в которой сообщил о полученном им приказании как можно ближе подойти к противнику; граф высказал надежду, что полк исполнит свой долг и что при ближайшей встрече с врагом мы будем говорить если не о больших победах, то по крайней мере о «хороших делах». В Лан-зан-гуан мы выступили в 12 часов дня, – после завтрака у офицеров 10‑го полка при + 40 °Р. Дорогой граф еще раз объяснил мне свой взгляд на задачу своего отряда; хотя ему и придется избегать сражения с значительно превосходящим его силы врагом, но он будет тревожить его маленькими стычками, будет стараться прорвать завесу, которую он протянул, затруднять сосредоточение его сил, а при случае предпринять и что-нибудь большее.

Лан-зан-гуан, которого мы достигли вечером, лежит в узкой речной долине, переходящей к востоку от дороги в котловину. Через деревню протекает горный ручей с прозрачной серебристой водой; на западном берегу поднимались покрытые густым кустарником скалы. Так как здесь не предполагалось долго оставаться, то мы заняли вблизи этапа большой китайский двор и разместились в боковом здании с несколькими офицерами-ординарцами. По случаю праздника Троицы все здание было украшено зеленью. В общем же здесь было не особенно приятное местопребывание: ничем не устланный пол был сырой, разбитые окна были закрыты соломенными циновками и только маленькое, заделанное стеклом отверстие пропускало свет.

На следующее утро, 30 мая, пришло известие, что генерал Ренненкампф после столкновений с неприятелем 25 и 27 мая восточнее Сай-ма-цзы, по дороге в Куан-дань-сян (при Шаого), ввиду наступления значительных сил неприятельской пехоты, отступил к Цян-чану[16] под прикрытием оставленного в Сай-ма-цзы 1‑го Аргунского казачьего полка. Одновременно пришло донесение от полковника Карцева, командира вышеназванного полка, что 3000 человек японской пехоты при 12 орудиях заняли Сай-ма-цзы и что он сам стоит со своим полком и одним батальоном 23‑го стрелкового полка у Фэн-шуй-линского прохода, по дороге в Си-хе-ян. По дальнейшим известиям, большие неприятельские силы должны были стоять у Ай-ян-ямыня, восточнее Сай-ма-цзы. Граф Келлер составил тотчас же план произвести наступление на Сай-ма-цзы и напасть на стоявших там японцев. Подполковник Генерального штаба Хростицкий был послан с 60 конными охотниками к Сай-ма-цзы на разведку.

На следующий день, утром 31 мая, получилось согласие командующего армией на предполагаемое наступление. Немедленно был отдан приказ собрать к вечеру 31 мая у Чао-хо-гоу (Цха-хе-гоу) все имевшиеся в распоряжении войска, т. е. 3‑ю восточно-сибирскую стрелковую дивизию, 22‑й стрелковый полк, возвращенный с пути к Модулинскому перевалу, и три батареи 3‑й восточно-сибирской стрелковой артиллерийской бригады, с тем чтобы на следующее утро двинуться оттуда к Сай-ма-цзы.

От южной опушки деревни Чао-хо-гоу идет в восточном направлении дорога в Сай-ма-цзы; дорога эта до тех пор ни на одной карте не была обозначена, но была достаточно исследована; она тянется в долинах и руслах маленьких рек; дважды приходится переходить через тянущиеся с севера на юг горные хребты, между которыми лежит долина реки Чао-хо (Цао-хэ). Эта долина и долина реки Бадао-хе у Сай-ма-цзы ведет к Фын-ху-ан-чену, где находились главные силы 1‑й японской армии; передовые ее части находились в расстоянии одного перехода от Чао-хо-гоу.

От дороги Цха-хо-гоу – Сай-ма-цзы не было, как о том имелись сведения, никакой другой обходной дороги к северу через горы; таким образом приходилось при наступлении на Сай-ма-цзы совершать фланговый марш по одной узкой дороге, выход которой в Сай-ма-цзы японцы держали в своих руках. Держись они там и двинув одновременно более значительные силы из Тумензы (Тиндяпуза) на Цха-хо-гоу, они закрыли бы, что называется, клапан. К счастью для нас, они не догадывались совсем о задуманном предприятии. Вечером 31 мая была отдана диспозиция. Для занятия Сай-ма-цзы, а в случае, если там неприятеля не окажется, то для дальнейшего движения на Ай-ян-ямынь, было назначено 6 батальонов с 2 батареями, которые начальник отряда пожелал лично вести. Два других батальона должны были для обеспечения правого фланга двинуться долинами рек Чао-хо и Бадао-хо по направлению к Фын-хуан-чену. Начальник 6‑й стрелковой дивизии генерал Романов получить приказ с 6 батальонами, одной батареи и пятью сотнями охранять дорогу на Сай-ма-цзы на случай отступления; кроме того, один батальон должен был занять Фен-шуй-линский проход. Остальные войска должны были двигаться в южном направлении на Фын-хуан-чен. Не совсем ясна была только задача генерала Романова; как мне сказал граф Келлер, ген. Романов должен был, в случае наступления со стороны Тумензы значительного японского отряда, занять позицию у Фен-шуй-линского прохода; но эта позиция лежала западнее начала дороги на Сай-ма-цзы и таким образом не могла ее удерживать за собой. Судя по карте, расстояние между Чао-хо-гоу и Сай-ма-цзы не превышало 30 километров; на самом деле оно было по крайней мере 42 км, так как дорога тянется вдоль извилистых речных русел и долин.

Граф Келлер намеревался продвинуться 1 июня к Сай-ма-цзы, не доходя до него 8 км и утром 2 июня атаковать там японцев, причем 23‑й стрелковый полк должен был содействовать этому, выдвинувшись на дорогу Си-хе-ян – Сай-ма-цзы.

В течение 31 мая были сделаны все приготовления к наступлению. 10, 11 и 12‑й стрелковые полки выступили через Лан-зань-гуан к сборному пункту в Чао-хо-гоу. Состав последних двух полков очень изменился за это время. Для пополнения потерь после Тюренченского сражения к ним были назначены запасные, частью очень старых годов, а именно 39‑летн. возраста; поэтому нет ничего удивительного, что многие скоро утомлялись и отставали.

Граф Келлер предоставил нам или остаться с генералом Романовым, или присоединиться к нему. Мы выбрали последнее, хотя нам представлялось странным, что начальник отряда сам предпринял с 6 батальонами усиленную разведку с возможностью быть отрезанным от своего корпуса.

Граф Келлер предупредил нас, что нам самим придется заботиться о прокормлении себя и своих лошадей, и чтобы мы в дороге на него не рассчитывали. Брать с собой двуколку по таким тяжелым дорогам нам казалось невозможным. Поэтому Пападопов и я решили взять с собой Тычинина, верхом на лошади болгарина и двух вьючных животных: мула и мою серую лошадь с вьюками и запасом овса на 4 дня.

Штаб должен был выехать из Лан-зан-гуана в 6 часов утра 1 июня. Всю ночь шел проливной дождь, неприятно дребезжа в заделанные бумагой окна нашей фанзы. Утром густые тучи висели над долинами; дождь все еще не переставал лить как из ведра. Когда я собирался привязать к седлу свой вьюк, куда накануне вечером вложил остатки подарков из Петербурга, провизию и жестянки с консервами, оттуда выскочили мыши; провизия, как оказалось, была попорчена. Расположение духа у нас было не очень радужное. Мы посылали японцев ко всем чертям! Только вид нашего милого итальянца немного развеселил нас. Весь свой багаж он нес при себе. Свою лошадь он нагрузил овсом; через плечо у него висела сумка с провизией; вилка, нож и ложка нашли себе место в сапогах. Мы смеялись, но ему пришлось потом посмеяться последнему.

Когда мы прибыли в Чао-хо-гоу, главные силы стояли еще на сборном пункте; так как отдельные части только вчера утром выступили из Тхавуана и прибыли в Чха-хо-гоу поздно вечером после 40км перехода, то выступление авангарда было отложено на 1½ часа, главных же сил – на один час[17]. Граф приветствовал войска, поздравил их с походом и разъяснил им задачу отряда: «дать японцам в морду», после чего, может быть, опять возвратиться, так как ген. Куропаткин не имеет еще достаточно войск, чтобы со всей армией произвести наступление, но что это время уже не очень далеко! Все мы чувствовали, что завтра произойдет серьезный бой.

Сперва мы ехали с главными силами, потом отправились к авангарду. Первый перевал перешли без затруднений. В полдень отдыхали и завтракали в долине реки Чао-хо, у полуразрушенной пагоды. Всем понравилась моя колбаса, несмотря на то, что мыши ее отведали. Дождь все еще шел. Войска утомились главным образом частыми переходами бродов с каменистым дном. Вода нередко доходила до пояса, проникая, таким образом, через голенища в сапоги. Часть солдат снимала обувь и продолжала идти босиком.

После того как главные силы достигли долины реки Чао-хо, был выделен батальон 22‑го полка в прикрытие с юга. Не успели мы двинуться в путь, как от подполковника Хростицкого было получено донесение, что он достиг Сай-ма-цзы с юга, пройдя долину реки Бадао-хе, и что Сай-ма-цзы не заняты японцами; он видел здесь только сторожевые посты неприятеля, которые отошли назад. В донесении говорилось, что генерал Ренненкампф и полковник Карцов (1‑й Аргунский полк) об этом извещены. Получение такого донесения от охотничьей пехотной команды не говорило в пользу разведочной службы казаков. Граф Келлер, ввиду полученного сообщения, решил еще сегодня дойти со всем отрядом до Сай-ма-цзы, выдвинув авангард еще дальше вперед, и на другой же день двинуться на Ай-ян-ямынь, где должны были, согласно прежним донесениям, находиться значительные японские силы.

Около четырех с половиной часов пополудни главные силы достигли прохода восточнее Чао-хо. Дорога здесь имела изрядно большой подъем и делала крутой поворот. Вначале показалось невозможным перевезти орудия, особенно ввиду огромных торчащих из земли камней, за которые низкие оси орудий стали бы задевать; но, в конце концов, с помощью пехоты в полтора часа удалось обе батареи переправить через проход. Сами по себе уже нелегкие орудия были, как и зарядные ящики, еще нагружены каждое 7 пудами овса и разными другими принадлежностями. И если бы отряд был атакован на марше, артиллерия не была бы в состоянии принять участие в бою.

В 6 час. вечера мы от перевала отправились дальше, чтобы нагнать авангард, который в продолжение этой полуторачасовой задержки главных сил спокойно шел дальше и благодаря этому отошел по крайней мере километров на 12. До Сай-ма-цзы оставалось еще около 20 верст. Между тем стало темнеть. Штаб ехал один. Авангарда все еще не было видно. Положение было не очень завидное, так как хотя в Сай-ма-цзы и не должно было быть неприятеля, но было получено донесение от 1‑го Аргунского полка о нападении японцев вчера вблизи Сай-ма-цзы на сотню казаков, причем было убито 57 лошадей. Таким образом, неприятель находился вблизи и каждую минуту можно было ожидать, что он откроет огонь с окружающих долину горных, покрытых лесом, вершин. Тем более что граф всегда с собой возил с казаком свой белый флаг начальника отряда и японцы могли знать о его присутствии.

Постепенно наступила непроглядная темень. Шел все еще небольшой дождик. Два казака ехали впереди, отыскивая дорогу, с которой постоянно сбивались. Приходилось переезжать много бродов с каменистым дном. На расстоянии протянутой руки нельзя было ничего различить перед собою; мы ехали гуськом, изредка перекликаясь, чтобы не потерять друг друга. Лошади клали свои морды на круп впереди идущей. Мой славный «Кит», которому я предоставил полную свободу, шел уверенно и перевозил меня через все броды; и только качание лошади и журчание воды, которая мочила сапоги, показывали, что мы опять находимся в русле реки и переправляемся вброд. Наконец, к 10 час. вечера, по многочисленным отсталым, которых мы обгоняли, мы узнали, что находимся вблизи авангарда, который дошел уже до Сай-ма-цзы. Мы думали уже, что достигли своей цели, как вдруг заметили, что нет с нами графа и выехавшего нам навстречу проводника. Еще целых 2 часа мы, три иностранных офицера и несколько офицеров штаба, блуждали впотьмах, ведя за поводья лошадей, вдоль каменного русла реки, пока, наконец, на противоположном берегу не замелькал свет и маленькие бивачные огоньки. Были ли это наши, или японцы? Наконец, ответили на наши оклики. Оказалось, что это были Сай-ма-цзы, занятые нашим авангардом. Еще раз нам пришлось переправиться через разлившуюся реку, пока, наконец, порядочно изнуренные, мы достигли цели. В китайской фанзе нашли мы вместе с переводчиками приют. Наши вьючные животные остались при главных силах и на их прибытие нельзя было рассчитывать. У практичного же итальянца, над которым еще сегодня утром мы смеялись, оказалось самое необходимое при себе. Провизии ни у кого не было, даже у графа, которого мы сейчас же отыскали, чтобы узнать о его дальнейших намерениях.

Мы застали графа не в духе; он только что получил телеграмму от генерала Куропаткина, в которой тот не соглашался на предположенное на завтра движение на Ай-ян-я-мынь; разведка туда – дело кавалерии; граф же Келлер должен был немедленно вернуться и занять проходы, так как японцы намереваются двинуться к Модулинскому проходу и далее на запад. Согласно этому распоряжению, завтра же нужно было выступить в обратный путь и совершить его в 2 перехода.

Далее граф сообщил, что главные силы остановились в 8 верстах западнее Сай-ма-цзы, ввиду того, что люди устали от вчерашнего большого перехода и сегодняшнего, достигающего 40 километров, чему еще способствовали скверные, каменистые дороги, броды через многочисленные реки и подтаскиванье орудий.

О первом Аргунском полку ничего не было слышно. Оба же полка дивизии Ренненкампфа, напротив, прибыли сегодня вечером в Сай-ма-цзы. Находясь в расстоянии 2 верст от Сай-ма-цзы, они еще не знали, занята ли она японцами или нет.

После чаю, который сварил нам старый китаец, и поделившись остатками нашего завтрака, мы расположились спать на жестком кане и в промокшей одежде, положив под головы седла. Рано утром прибыл Тычинин, блуждавший с вьючными животными всю ночь. Теперь мы могли утолить свой голод какао и мясом.

Незадолго до нашего отъезда прибыл генерал Ренненкампф в сопровождении австрийского капитана графа Шептицкого.

Генерал снова отправлялся в сторону Ай-ян-я-мыня на разведки. Находились ли японские войска, как это предполагалось, восточнее Сай-ма-цзы и в движении на Мукден, установить к тому времени не удалось.

Обратное движение мы совершили при более благоприятных условиях; дождь перестал; с орудий овес был снят.

У деревни Чао-хо-цзы главные силы расположились биваком. Так как мы не взяли с собой палаток, нам пришлось для приюта отыскивать себе фанзу. Итальянец и здесь позаботился о нашем пропитании, купив у китайцев несколько отвратительных поросят. Была уморительная картина смотреть на вырвавшихся из рук поросят и гоняющегося за ними с ножом итальянца; во дворе происходила дикая гонка, пока поросята не были, наконец, пойманы. Вскоре они уже жарились на плите, распространяя страшный чад. Каждый из нас получил свою порцию поросенка, на которой местами видны были остатки черной щетины.

В Чао-хо-дзы нас встретил адъютант генерала Куропаткина граф Бобринский; казалось, как будто командующий армией опасался за участь отряда, так как он послал первую бригаду 2‑й сибирской пехотной дивизии в Тхавуан и одну бригаду 5‑й стрелковой дивизии двинул по направлению к Лиан-диа-зану. Граф Бобринский рассказал нам, что занятие японцами 26 мая Кин-чжоу произошло неожиданно и что хотя Кин-чжоу открывает доступ к укрепленному району Порт-Артура, тем не менее генерал Куропаткин, даже при опасности, что Порт-Артур должен пасть, двинется на выручку его не раньше, чем соберет все войска.

Третьего июня при прекрасной погоде закончился обратный поход в Лан-зан-гуан. Граф Келлер опять обратился с речью к войскам, в которой им объяснял, что поход не был безрезультатным, так как «победа в ногах».

Несомненно, что войска, при такой неблагоприятной погоде и тяжелом состоянии дорог, выполнили поход великолепно. Генерал Кашталинский действительно уверял, что единственным последствием экспедиции было 8000 негодных сапог.

Мы были тем более рады и счастливы возвращению в Лан-зан-гуан, что в полевой почте нас уже ждали письма от наших родных и близких.

Так как командующий армией согласился теперь с выбором Лан-зан-гуана как местопребыванием штаба корпуса, а граф Келлер высказал предположение остаться пока здесь, то мы разбили свои палатки в идиллическом местечке на противоположном берегу реки, у подножия покрытой кустарником скалы. Недалеко от моего шалаша я открыл каменный грот в скале, который превратил в свой рабочий кабинет.

Обедали мы совместно с графом и его штабом. Изредка появлялся эконом, но вообще о нашем пропитании заботились офицер штаба с помощью итальянца.

Не будь японцы так неприятно близко, что каждую минуту можно было ожидать нарушения нашей идиллии грохотом орудий, мы чувствовали бы себя как на даче. Какая большая разница по сравнению с пыльной, безлесной равниной у Ляояна! Горная речка с прозрачной водой, зеленые горы и долины, чистый горный воздух – все это было прямо чудесно! Только пребывание днем в палатке было невозможно вследствие сильной жары и бесчисленного количества мух. Тогда я удалялся в свой грот, или на вершину скалы, где мы располагались под цветущим терновником. Погода в общем стояла великолепная, хотя днем было очень жарко, а ночью прохладно. Период дождей все еще не наступал! Хотя время от времени шел сильный дождь с грозой, но не было и речи о постоянном дожде. Какая страшная сила этих дождей здесь в горах, показала нам непродолжительная гроза 11 июня; один из провиантских транспортов, состоявший из китайских арб, был застигнут грозой в узкой долине по дороге из Тхавуана в Лан-зан-гуан; вода нахлынула с такой силой и быстротой, что не успели даже выпрячь лошадей; сопровождавшие обоз люди могли только спастись на вершине горы, а 21 лошадь утонула; телеги были разбиты, а провиант большею частью унесен потоком.

Едва мы вернулись из безрезультатной экспедиции, как снова пришло известие, что вблизи Сай-ма-цзы расположился сильный японский отряд. Генерал Ренненкампф 5 июля с двумя сотнями имел небольшую стычку с японской ротой по дороге в Ай-ян-ямынь. Других сведений о расположении, численности и намерениях неприятеля кавалерии добыть не удалось. Узкие лощины и крутые скалистые горы представляли для разведочной службы большие трудности. Могла ли, однако, их преодолеть лучше организованная и обученная кавалерия – представлялось сомнительным. Стоило только отдельному разъезду или эскадрону продвинуться вперед для разведки, как они наталкивались на занятые пехотой проходы или попадали в засаду. Если надлежащее разведывание было затруднительно для находившихся на обоих флангах Восточного отряда казаков (Ренненкампф и Мищенко), то оно было тем более трудным для кавалерии, выдвинутой впереди фронта. Здесь два казачьих полка с 9 сотнями должны были освещать и наблюдать местность на протяжении 100 километров по фронту: 2‑й Читинский полк с 4 сотнями[18] – по этапной дороге на Фын-хуан-чен и у Модулинского прохода; одна из трех сотен Уссурийского и две сотни Верхнеудинского полков, образовавшие сводный полк – по дороге Лиан-диа-зань-Сюян. Так как кавалерия не могла доставлять сведения, то граф приказал при каждом стрелковом полку образовать одну или две разведочные команды из вызванных из строя желающих, численностью от 40 до 80 человек, которые вместе с конными охотничьими командами своих полков должны были собирать сведения. Японская кавалерия была много осторожней русской; она оставалась в горах, вблизи своей пехоты, что было совершенно правильно, так как конница одна ничего не могла осветить. Раз японская кавалерия выдвигалась вперед, за ней всегда по пятам следовала пехота.

3‑я стрелковая дивизия и три батареи остались между Лан-зан-гуаном и позицией у Фин-шуй-линского прохода. 7 рот было выдвинуто до 4‑го этапного пункта, Ту-ин-пу. Из 6‑й стрелковой дивизии штаб, 24‑й стрелковый полк и одна батарея находились при Цун-ван-ли-хо у Модулинского прохода; 22‑й стрелковый полк с двумя орудиями – у Четулинского и Сандолинского проходов.

23‑й стрелковый полк вместе с 1‑м Аргунским полком и горной батареей (7 старых орудий)[19] выдвинулись до Сай-ма-цзы; между тем как 21‑й стрелковый полк (вместе с 18‑м стрелк. полком 5‑й стрелковой дивизии) занял Далинский проход и служил таким образом поддержкой для бригады Мищенко. Из 1‑й бригады 2‑й сибирской пехотной дивизии 5 батальонов стояли в качестве резерва отряда в Тхавуане, 3 же батальона – в Лиан-диа-зане, с выдвинутыми вперед наблюдательными частями на дорогах к Си-му-чэну и Ва-идзя-линскому проходу.

7 и 8 июня началось общее движение японцев вперед. 23‑й стрелковый полк был атакован при Сай-ма-цзы – по донесению, одной пехотной бригадой – и, потеряв 100 человек, отступил к Фин-шуй-линскому проходу, к дороге, ведущей в Си-хе-ян[20]; японский авангард стоял между Сай-ма-цзы и Чао-хо, а одна рота заняла Чао-хо-цзы.

Одновременно японцы выдвинулись и против фронта Восточного отряда. 6 июня граф Келлер отправился в Линд-ятай к 2‑му Читинскому казачьему полку для раздачи, по поручению командующего армией, казакам Георгиевских крестов. Для празднования торжественного случая полк пригласил из Ляояна ресторатора и устроил завтрак с музыкой. Об этих приготовлениях японцы, очевидно, были отлично осведомлены через своих китайских шпионов. Во время завтрака казак привез донесение, что с юга подходит японская пехота; этому не поверили и продолжали завтракать; пришло второе донесение, которому также не поверили, но завтрак становился уже неприятным. Когда же примчавшийся в карьер казак сообщил, что неприятельская пехота появилась на окружавших долину Лин-диа-тайских высотах, в верности сообщения нельзя было более сомневаться. Теперь только казаки сели на лошадей – их было 1–2 сотни – и «рассыпавшись лавой», медленным шагом стали отходить к северу. С гор раздались частые выстрелы. Один казак и одна лошадь были ранены, одна лошадь убита. Граф ехал с величайшим хладнокровием шагом; вокруг беспрерывно свистели с гор пули. Спустя полчаса, когда расстояние от японцев настолько увеличилось, что не угрожала больше опасность, граф, обращаясь к своей свите, сказал: «Я надеюсь, что нас не обвинят в трусости, если мы теперь поедем рысью».

На следующий день японская пехота двинулась в Туинпу и в направлении к Модулинскому проходу до Ва-лиун-ди.

На обеих дорогах произошли небольшие стычки[21]. Выдвинутая к Та-ин-пу пехота отошла за Фин-шуй-линский проход; Читинский казачий полк отступил к Чао-хо-гоу.

Не было еще ясно, намеревались ли японцы атаковать перевалы или этим движением преследовали цель отвлечь внимание от других пунктов. Гр. Келлер придерживался последнего мнения, тем более что было получено известие о движении сильного неприятельского отряда против генерала Мищенко, Сю-яна. Граф Келлер полагал, что японцы двинутся через «западный» Фен-шуй-линский проход против Лиан-диа-зана и Ляояна.

Ввиду этого 1‑я бригада 2‑й Сибирской пехотной дивизии была переведена назад в Лиан-диа-зан; 2 батальона переведены к Сиао-хуан-лину и 1 батальон к западному Вандзялинскому проходу; 12‑й стрелковый полк был отослан обратно в Тхавуан, за ним туда же должен был последовать штаб Восточного отряда и 11‑й стрелковый полк.

8 июня японцы так близко подошли к среднему Фен-шуй-линскому проходу у Лан-зан-гуана, что ожидалось нападение и были отправлены назад обозы трех находившихся на позиции стрелковых полков[22]. На следующее утро – мы убрали уже свои палатки, так как граф собирался со своим штабом в Тхавуан – все опять стало спокойным. Наш отъезд был отложен; обозы тоже вернулись обратно. Граф лично хотел убедиться в положении дела и вместе со мной и двумя офицерами-ординарцами поехал после полудня к 2‑му Читинскому казачьему полку, который стоял недалеко от японцев у Чао-хо-гоу.

Нас сопровождали только казак с флагом, который держался в неприятной близости около меня, и три казака, из которых двое ехали далеко впереди. Дорогой мы вспомнили, что ни у одного из нас нет револьвера, так что ружье казака служило единственным оружием нашей защиты. Я упомянул об этом только для того, чтобы показать, как граф был беспечен в отношении себя, а также как все мы были беспечны, вследствие проявления малой инициативы японскими постами и кавалерией.

В Читинском полку, офицеры которого угощали нас чаем и ананасами, нам показали горный хребет на полудороге от Ту-ин-пу в Чао-хо-гоу, на котором стояли японские передовые посты; но о силах неприятеля положительно ничего не было известно. От казаков нельзя было большего и требовать уже и потому, что их истощенные лошади представляли собой кожу и кости. Больше месяца стоял полк в передовой линии, в постоянном соприкосновении с неприятелем, и офицерам, и солдатам, и лошадям пришлось переносить много лишений.

Сведения, которых не могла добыть кавалерия, были сообщены отряду 10 июня командующим армией. Особенностью в этой войне было то, что войска передовых линий важные для себя сведения о неприятеле не могли добыть своими разведочными средствами, а большей частью получали их из главной квартиры.

Генерал Куропаткин сообщил, что против Восточного отряда находятся:

12‑я японская дивизия – у Сай-ма-цзы и к юго-востоку от него.

2‑я и гвардейская дивизии – у Фын-хуан-чена.

10‑я дивизия – к юго-востоку от Сюяна, против генерала Мищенко.

Далее пришло из штаба армии неожиданное известие о том, что генерал Штакельберг с 1‑м сибирским армейским корпусом находится в Ва-фан-дьяне, к северо-западу от Бицзыво. Эта весть совпадала с полученным мною в тот же день от подполковника Лауенштейна из Ляояна сообщением о том, что 1‑й сибирский армейский корпус, вторые бригады 31‑й—35‑й пехотных дивизий и IV армейский корпус[23] стоят вдоль железной дороги от Ва-фан-гоу до Хай-чена, между Ляояном же и Ай-сян-дзяном находится 5‑я восточно-сибирская стрелковая дивизия и один полк 1‑й сибирской пехотной дивизии.

Что должно было обозначать такое расположение армии, нам было совершенно неясно. Не отступил ли ген. Куропаткин от ясно выраженного намерения дождаться сосредоточения армии, и не хочет ли уже теперь идти на выручку Порт-Артура? Но если это так, то все имеющиеся войска должны были бы быть стянуты с этою целью. Но что должен был делать один ген. Штакельберг со своим корпусом? Не следовало ли опасаться, что он, как это было с генералом Засуличем на Ялу, тоже потерпит поражение?.. Граф Келлер, которому я сообщил о своих сомнениях, задумчиво покачал головой.

Со времени высадки 2‑й японской армии, состоявшейся в первых числах мая, положение для японцев значительно улучшилось. Если тогда русские не считали для себя возможным наступательный образ действий, то теперь условия стали еще более неблагоприятными. С тех пор японская армия на театре войны увеличилась на 6 пехотных дивизий[24], в то время как русская армия – только на две. В то время как две японские дивизии (1 и 11‑я) образовали 3‑ю армию под начальством генерала барона Ноги и предприняли обложение Порт-Артура, три других дивизии (3, 4 и 5‑я), образовав вторую армию, под начальством генерала Оку, были сосредоточены на линии Бицзыво – Адамс, чтобы начать движение на север. 10‑я японская дивизия, служившая соединительным звеном между первой и второй армиями, вытеснила 8 июня генерала Мищенко из Сю-яна. Опасаясь, вероятно, наступления японцев от Сю-яна на Хай-чен, грозившего отрезать путь отступления генерала Штакельберга, главные силы ІV Сибирского корпуса были оставлены в Хай-чене.

Очень много спорили и теперь еще не совсем выяснено, было ли решение ген. Куропаткина двинуть корпус Штакельберга принято по его собственной инициативе или он – как это многократно утверждалось – был вынужден к этому влиянием свыше.

В то время как все это подготовлялось в южной части театра военных действий, отряд графа Келлера не оставался в бездействии. Согласно вышеупомянутым известиям, он имел перед собою 4 японских дивизии между Сай-ма-цзы и Сю-яном. Стараться вступить с ними в серьезный бой он не мог. Напротив того, он видел свою задачу в том, чтобы постоянными небольшими стычками и нападениями привлечь эти неприятельские силы на себя и помешать их движению на запад.

Прежде всего, 11 июня должен был быть снова предпринят поход на Сай-ма-цзы.

Произведенные охотничьими командами стрелковых полков[25] разведки несомненно установили, что Сай-ма-цзы занят японцами[26], что значительный японский отряд стоит у Ай-ян-ямына и что Чао-хо-цзы не занят врагом, но в его руках находится проход, лежащий к востоку от этой местности. Граф Келлер хотел снова лично с 6‑ю батальонами[27] и полубатареей предпринять усиленную рекогносцировку. Один батальон в качестве прикрытия с правого фланга был назначен в долину реки Чао-хо; таким образом, у графа оставалось 5 батальонов и 4 орудия. Для прикрытия пути отступления 11‑й стрелковый полк (2½ батальона) должен был занять Фен-шуй-линский проход у Лан-зан-гуана. Все это дело нам представлялось бесцельным; оно бы имело скверный конец, если бы японцы действительно со значительными силами стояли еще против нашего фронта. Но едва мы выступили 11 июня, как посланная два дня тому назад на Сай-ма-цзы конная охотничья команда 12‑го стрелкового полка донесла, что Сай-ма-цзы уже 9 июня очищен японцами.

Рекогносцировка сделалась бесцельной, но войска были уже собраны, почему граф приказал двум батальонам двинуться на юг через Ту-ин-пу, вновь занятому накануне 2‑м Читинским полком.

Присоединенные к этим батальонам охотничьи команды дошли до Тхумензы, нигде не встретив неприятеля. Полагали, что японцы отошли к 5‑му этапному пункту в Сели-джан. Мне казалось сомнительным, чтобы перед нами стояли значительные японские силы; из донесений же кавалерии ничего нельзя было понять. Так, например, в тот самый день, когда гр. Келлер двигался на Сай-ма-цзы и отказался затем от разведки, туда, вследствие известия об его очищении, отряд генерала Грекова (23‑й стрелковый полк и 1‑й Аргунский) сообщал, что севернее этой деревни правый его фланг обойден японским отрядом в 15 000 чел. и что он отступает на Си-хе-ян.

13 июня в Тхавуан вернулись штабы Восточного отряда и 11‑го восточно-сибирского стрелкового полка[28]. Гр. Келлер с двумя ординарцами и с нами, мной и болгарином, отправились через Тит-хо, Фан-магоу в Цун-Вань-ли-хо, где в прекрасной горной лощине расположился лагерем генерал Романов.

Расположенные всего в нескольких километрах друг от друга Модулинский и Четулинский проходы были заняты 24‑м стрелковым полком, одним батальоном 22‑го стрелкового полка и одной батареей. На высотах, по обеим сторонам проходов, стояли орудия и пехота в окопах. Была своеобразно причудливая картина, когда мы, после осмотра войск и позиции, завтракали внизу в долине, в палатке – столовой дивизионного штаба; лагерь штаба был разбит на берегу прозрачного, шумящего горного потока; около него по приказанию ген. Романова были проложены правильные дорожки для прогулок[29]; кругом нас окружали горы, покрытые лиственным лесом, который здесь еще был нетронутым; вверху, на перевале, виднелись дула орудий, направленные на юг, между тем как внизу играла музыка 24‑го стрелк. полка и мы освежались прохладным вином. После завтрака граф и я выкупались. Родник, пробивавшийся из скалы, приводил нас в восторг. Нас постоянно предупреждали не пить сырую воду, но здесь можно было хоть раз ею полакомиться! Через Лахо-линский проход вечером того же дня мы прибыли в Тхавуан по относительно хорошей дороге, которая только у названного прохода представляла трудности для проезда. Здесь находились старые китайские окопы, возведенные еще во время японско-китайской кампании.

Первую ночь в Тхавуане мы спали в здании этапа, так как наши денщики не могли найти подходящего места для палаток. Весь штаб скучился в одном тесном помещении. Моя походная кровать стояла изголовьем к столу начальника штаба. Можно было предполагать, что пришли важные известия, так как полковник Орановский всю ночь просидел над картами при тусклом освещении и что-то писал. Не предполагался ли новый поход на Сай-ма-цзы?

На следующий день мы отыскивали место для лагеря штаба, что было, впрочем, нелегко сделать, так как вся местность, в особенности берега реки, были до невозможности загажены стоявшей здесь в течение нескольких недель сибирской пехотной бригадой. Я упоминаю об этом только для того, чтобы удостоверить, что отличное санитарное состояние войск было не благодаря гигиеническим мероприятиям. Полдня работала целая рота, пока небольшое возвышенное место среди долины было настолько очищено, что можно было разбить лагерь штаба отряда. Вкопанные в землю сосны образовали между палатками аллеи.

Спокойствие продолжалось здесь, однако, недолго. На юге театра военных действий предстояли решительные события. Генерал Штакельберг, усиленный одной бригадой 35‑й пехотной дивизии и Сибирской казачьей дивизией, 13 июня, т.е. в день нашего переселения из Лан-зан-гуана в Тхавуан, под напором наступавшей японской армии оттянул назад свой авангард из Ва-фан-дьяна к Ва-фан-гоу, где находились его главные силы. Численность японцев не превышала по числу батальонов численности отряда Штакельберга, но они значительно превосходили артиллерией[30]. 14 июня неприятель двинул 3‑ю и 5‑ю дивизии вдоль полотна железной дороги и остановился в восьми километрах от Ва-фан-гоу. 4‑я японская дивизия обходила правый русский фланг западнее железной дороги и достигла Фу-чжоу.

Командующий армией уже к этому дню опасался, по-видимому, за путь отступления генерала Штакельберга, на что указывает его телеграмма графу Келлеру немедленно отправить в Хайчен 6 батальонов и одну батарею. Граф Келлер назначил туда 7‑й и половину 8‑го Сибирского пехотного полка (от 2‑й бригады 2‑й сибирской пехотной дивизии) и одну батарею, которые до тех пор прикрывали при Лиан-диан-зане тыл Восточного отряда охранением ведущей к нему дороги. В Тха-зе-лине оставалось и охраняло западный Фэн-шуй-линский проход теперь только два батальона (без одной роты) с двумя орудиями, в Лиан-диа-зане же осталась только одна рота при шести орудиях.

15 июня произошло сражение при Ва-фан-гоу. Генерал Штакельберг был атакован с фронта двумя японскими дивизиями; план его обойти 1‑й сибирской стрелковой дивизией японский правый фланг рушился. Перед громадным превосходством японской артиллерии – столько же в отношении ее численности, как и в тактическом ее употреблении, русские не могли удержаться. Когда около полудня подоспевшая сюда из Фу-тжоу половина 4‑й японской дивизии[31] появилась на русском правом фланге, исход сражения был предрешен. Ген. Штакельберг в 3 часа пополудни отдал приказ об общем отступлении к северу, которое сопровождалось большими потерями, в том числе и орудий.

В этот день мы ничего не подозревали о случившемся. Навряд ли отдавали себе ясный отчет и в главной квартире о громадности поражения. После обеда пришла телеграмма от ген. Куропаткина о том, что ген. Штакельберг под напором неприятельских сил отступает от Ва-фан-гоу; одновременно обнаружилось движение японских войск от Сю-яна на путь отступления I сибирского корпуса. От Восточного отряда поэтому должны быть немедленно отправлены 11‑й и 12‑й стрелковые полки в Ай-сян-дзянь; с остальными войсками отряд гр. Келлера должен предпринять «демонстративное наступление» на Фын-хуан-чен.

В Восточном отряде оставалось по два полка из 3‑й и 6‑й стрелковых дивизий[32], 2 батальона второй Сибирской пехотной дивизии и несколько батарей полевой артиллерии; по бывшему опыту, последние были непригодны для похода в горной местности. Поэтому граф Келлер обе батареи, стоявшие в Тхавуане, отослал в Лиан-диа-зан. Из названных 14 батальонов пришлось часть оставить для защиты перевалов с целью обеспечения отряду пути отступления. Это особенно касалось правого фланга, так как японцы наступали от Сю-яна.

Стоявшие до сих пор в Тхавуане и Лиан-диа-зане для прикрытия тыла резервы были отозваны командующим армией. Ведущие отсюда на юг дороги были заняты еще только у Тха-зе-лина двумя батальонами 8‑го сибирского пехотного полка, и у Сандолинского прохода – двумя батальонами 22‑го стрелкового полка.

Граф Келлер считал предписанную ему демонстрацию бесполезной. Три дня тому назад у него для наступательных действий было 20 батальонов, теперь же у него почти все отобрали. Если бы отряду удалось даже занять Фын-хуан-чен, ему все же пришлось бы вернуться за недостатком продовольствия; и неизвестно притом, останется ли свободным путь отступления, особенно если опять сообщат о значительных неприятельских силах у Сай-ма-цзы.

Граф Келлер решил на следующий день с 7¾ батальонами и 1 батареей начать наступление, а именно: с 3 батальонами и 8 орудиями через Модулинский и с 4¾ батальонами через средний Фен-шуй-линский (у Лан-зан-гуана) проходы. Западный Фен-шуй-линский проход, южнее Тха-селина и Сандолинский проход остались занятыми каждый двумя батальонами. Для занятия лежащих по пути наступления проходов «Модулинский» и «Средний Фен-шуй-линский» признавалось достаточным по одному батальону.

15‑го вечером был отдан приказ по войскам отряда. Долго говорил со мною граф в этот вечер. Он предоставлял нам отправиться с ним, причем указывал на возможность неудачного исхода экспедиции. О поражении отряда ген. Штакельберга гр. Келлер еще ничего не знал.

16 июня обе колонны начали движение: правая, под начальством ген. Романова – 2 бат. 24‑го, 1 бат. 22 стрелк. полков, 4 бат. 6‑й стрелк. арт. бригады, конно-охотничья команда 24‑го стрелкового полка, ½ роты сапер – от Модулинского прохода на Хен-диа-пуза; левая, под начальством ген. Кашталинского – 2 бат. 9‑го и 2¾ бат. 10‑го стрелк. полков и конно-охотничьи команды этих полков – от Фен-шуй-линского прохода на Лин-дья-тай. От 2‑го Читинского казачьего полка при каждой колонне находилось по одной сотне[33]. Штаб отряда, к которому присоединились и мы, выехал рано утром из Тхавуана под прикрытием конно-охотничьей команды 11‑го стрелкового полка. При штабе находился переводчик Василий Иванович, так называемый «баба-казак».

«Она», или «он» прибыла однажды с донесением из Забайкальской казачьей бригады Ренненкампфа, к которой она первоначально присоединилась, и попросила графа оставить ее у себя. Это была кавказская еврейка: как она попала к забайкальским казакам – я не знаю, но она в качестве переводчика принимала участие уже в последнем китайском походе. Она носила форму забайкальских казаков, а также шашку. Как переводчик, она оказывала немаловажные услуги; впоследствии она сделалась официальным переводчиком и тем более была полезна отряду, так как знала наречие маньчжурского простонародья. Она была, как у нас говорят, «ein schneidiges Frauenzimmer»; в то время как действительные переводчики с началом похода приводили всевозможные доводы, чтобы остаться, она тотчас же решилась идти с отрядом[34]. При сильной жаре мы проехали 50–60 километров по дороге, которая проходила через многочисленные горные проходы. Переводчица на своей казачьей лошади неутомимо ехала рысью позади графа. Большой привал мы сделали у Валиунди. Граф Келлер, не знаю каким уже образом, получил известие, что у Модулинского прохода, где кончался полевой телеграф, его ждет телеграмма от Куропаткина. Пришлось ожидать целых два часа, пока наконец казак не привез ее. Оптического телеграфа, который здесь, в горах, был бы очень на месте,– не было. Генерал Куропаткин пересылал телеграфное донесение ген. Штакельберга о вчерашнем, 15 июня, в полдень, сражении при Вафангоу. Напряженно, затаив дыхание, слушали мы, как полковник Орановский читал вслух депешу. Штакельберг сообщал, что 14 июня 1‑й сибирский армейский корпус отразил у Вафангоу нападение японцев; 15 июня они возобновили атаку более значительными силами, а именно двумя дивизиями. «Резерв 1‑го сибирского армейского корпуса предпринял контратаку, когда около полудня свежие японские силы начали обходить наш правый фланг…» На этих словах прерывалась телеграмма, посланная ген. Штакельбергом командующему армией. Делались всевозможные предположения и догадки. В победе русских никто не хотел сомневаться, тем более что начальник этапа из Ляояна телеграфировал, что вернувшиеся с юга китайцы рассказывали, что «японцы потерпели большое поражение». Говорили также, что произошло большое морское сражение и что будто бы Владивостокская эскадра соединилась с Порт-Артурской.

К вечеру мы достигли Хен-диа-пузы, где застали уже отряд ген. Романова. Наш штаб разместился вместе со штабом 1‑й стрелковой дивизии в одной весьма грязной фанзе. Погода целый день стояла прекрасная; местность носила дикий, но живописный характер. Я со своим приятелем Пападоповым пробрались к горному ручью, чтобы в уютном местечке, за скалой уничтожить ананас, захваченный мною с собой в седельной кобуре. Кроме чаю, мы целый день ничего не ели. На войне будешь эгоистом; нас ананас подкрепил, а если бы мы его разделили бы между всеми, никто почти ничего не почувствовал бы; таким соображением успокоили мы свою совесть! Когда мы вернулись в деревню, чтобы предложить итальянцу оставшегося у нас ананаса, мы нашли его в невероятно грязной фанзе, окруженного толпой болтливых китайцев. Он стоял у плиты и жарил откуда-то добытое мясо. Камперио любезно предложил нам разделить с ним трапезу. Его дружеским предложением мы, однако, могли воспользоваться только самое короткое время, так как запах от дюжины китайцев был до того отвратительный, что надо было не обладать чувством обоняния, чтобы не потерять аппетита.

Ночью надвинулась сильная гроза. Сильные раскаты грома разбудили меня; ослепительная молния осветила ночную темноту; раскаты грома следовали один за другим; вокруг меня на кане лежали офицеры штаба, завернулись в плащи; на полу громко храпела переводчица. В одном из углов фанзы при слабом свете, наклонившись над картой, сидели офицеры Генерального штаба и с ними полковник Закржевский, командир 2‑го Читинского казачьего полка, прибывший сюда ночью, чтобы сообщить о расположении неприятеля. Я стал прислушиваться, но услышал лишь отрывки фраз – «…неприятель одной ротой занял проход южнее Вафантуна, более сильный отряд занимает Чанзалинский проход у Селиджана…». Японцы, следовательно, стояли прямо против нас, завтра должно произойти сражение. Усталость, однако, пересилила мою любознательность, и я вновь заснул, натянув на голову бурку.

Когда мы на следующее утро проснулись, гроза еще не утихала. Умывшись у реки, под дождем и при непрерывных раскатах грома, мы подкрепились затем какао и свежими яйцами, добытыми у китайцев. Граф Келлер решил двигаться дальше на Селиджан, чтобы там напасть на противника. Колонна 3‑й стрелковой дивизии должна была по этапной дороге, через Вафантунский проход, выйти прямой на Селиджан; колонна уже 6‑й стрелковой дивизии, оставившая для защиты правого фланга две роты в долине, ведущей к Тафангоу, должна была через Чимузан зайти в тыл японским позициям у Чанзалинского прохода. Хотя в отряде и была лишь одна батарея при правой колонне, но предыдущий день показал, что и она служит только обузой при движении вперед; опасались, однако, чтобы она, отосланная обратно, не попала в руки японцам, поэтому полубатарея была отправлена к Модулинскому проходу; другая же половина (4 орудия) присоединена к левой колонне, к которой в Тхумензе присоединился также и штаб отряда. В 10 часов утра отсюда и от Та-диан-цзы должно было начаться наступление.

Войскам было приказано облегчить себя по возможности от излишних тяжестей; 3‑я дивизия оставила поэтому в Тхумензе свои палатки. Мы ехали с графом при авангарде левой колонны из двух батальонов 9‑го стрелкового полка, одной сотни читинских казаков, конных охотничьих команд 9‑го и 10‑го стрелковых полков и 4‑х орудий; две роты были выдвинуты в передовой отряд.

Шел непрерывный дождь; дорога, по которой приходилось переходить много бродов и перевалов, была очень тяжелая. Движение было начато поздно и производилось очень медленно, с продолжительными приостановками, в то время как для успеха предприятия требовалось безостановочное быстрое наступление. Но, очевидно, царило, главным образом, у младших начальников, большое нерасположение к экспедиции, так что гр. Келлеру приходилось несколько раз отдавать очень энергичные распоряжения, чтобы поддерживать движение в порядке.

Один из штаб-офицеров высказал мне, что не было охоты принимать участие в деле, в котором не видишь цели, и что он не понимает, чего хотят достигнуть этим движением. Вафатунский проход был занят нашим передовым отрядом, прежде чем японские роты, о движении которых сообщили казаки, его достигли. Здесь произошла новая задержка: дорога к проходу оказалась крутой и каменистой и шла короткими зигзагами; начальник колонны сообщил, что переправить артиллерию нет возможности. Но граф Келлер твердо держался своего приказа продолжать движение на Селиджан со всеми силами. С большими трудностями и потеряв много времени, удалось в конце концов перевезти орудия через перевал.

Во время дальнейшего движения мы по дороге встретили раненого казака с простреленной голенью, спокойно сидевшего на лошади. Он сообщил, что Чанзалинский перевал занят неприятелем.

Мы не сомневались больше в том, что произойдет сражение, но японцы[35] очистили проход и отошли в направлении к Эрдагоу. Когда мы с головой авангарда достигли вершины перевала, то увидели, что к югу, в долине, наш передовой отряд уже рассыпал цепь и наступает на Селиджан – к бывшему 5‑му этапу. Граф Келлер велел поставить на перевале 2 орудия и произвести примерно 12 выстрелов в направлении по Эрдагоу, куда должны были отступить японцы. Мы видели, как рвалась шрапнель в месте, где дорога севернее Эрдагоу поднимается из долины опять в горы. Мы ожидали, что японцы будут отвечать на наши выстрелы, но все оставалось безмолвным; японцев не было ни видно, ни слышно! Что же теперь делать? Мы находились приблизительно в 15 километрах от Фен-хуан-чена, где должен был стоять Куроки с своей армией. Идти прямо туда с 8‑ю батальонами было бы безрассудно. Между тем наступал вечер; солдаты промокли и были без продовольствия и палаток. Не оставалось ничего другого, как вернуться в Тхумензу, где находились продовольственные запасы и палаточный лагерь 3‑й дивизии. Дождь перестал. Из-за туч выглянуло заходящее солнце. Двинувшись в обратный путь, заметили, что нет переводчицы. Она, оказалось, вместе с кавалерийским разъездом погналась за японцами и вернулась только поздно ночью. Она, вероятно, ожидала для себя за это особой награды, но получила от гр. Келлера только выговор с угрозой удаления из отряда. Обратный путь был с такими же трудностями, как и туда. Орудия с трудом перевозились у перевалов с помощью пехоты и с припряжкой лошадей. Во время дальнейшего пути пришла телеграмма от генерала Куропаткина. Серьезные лица графа и начальника штаба не предвещали ничего хорошего. Полученное известие быстро распространилось между офицерами штаба; они шептались между офицерами штаба, они шептались между собой и уклонялись от наших вопросов. Однако и без этого мы скоро узнали, что телеграмма извещала о поражении Штакельберга. Становилось уже темно. Я подъехал к графу и спросил про телеграмму.

Вздохнув, он ответил: «Штакельберг разбит. 21 орудие потеряно!»

Шесть недель я пробыл при Восточном отряде. Ожидаемые сражения не произошли, но я видел и пережил много интересного. И прежде всего здесь я встретил со стороны любезного и мужественного графа и всего его штаба такой чисто товарищеский прием, о котором буду всегда вспоминать с удовольствием и признательностью.

Моим намерением с самого начала было остаться при Восточном отряде только до прибытия одного из европейских корпусов. Уже две недели перед этим я написал генерал-квартирмейстеру и просил его прикомандировать меня к X армейскому корпусу, прибытие которого ожидалось первым. К моей просьбе присоединился и подполковник Пападопов. Я избрал X корпус еще и потому, что во время моего пребывания в 1903 г. на маневрах в Киевском округе я видел его в Чугуевском лагере близ Харькова и знал многих его старших начальников и офицеров.

После поражения при Вафангоу и нашей безрезультатной экспедиции к Фын-хуан-чену мы чувствовали, что здесь, в горах, нельзя было ожидать серьезных сражений, что новые события произойдут к юго-западу от Ляояна, по линии железной дороги. Наше предположение подтвердилось телеграммой генерала Куропаткина с уведомлением, что он двигается в Хай-чен и с приказанием Восточному отряду держаться оборонительного образа действий и прикрывать левый фланг армии.

Одновременно мы узнали, что X корпус начал прибывать в Ляоян. Мы сообщили поэтому графу Келлеру о своем намерении его покинуть и вернуться в Ляоян.

Он одобрил наше решение, тем более что и сам сознавал, что задача его отряда будет малоблагодарной. Из Тхумензы, куда мы прибыли поздно вечером, мы отправились на следующий день в Лан-зан-гуан, через Ту-ин-пу; здесь мы переночевали и отправились в Тхавуан. В Лан-зан-гуане, где нам пришлось еще раз разбить свою палатку[36] на берегу реки, мы почувствовали, расставаясь, сердечную грусть. Из прелестной горной местности со свежим, чистым воздухом мы возвращались снова в безлесную жаркую равнину. В Тхавуане мы распрощались со штабом и с любезным графом, не подозревая, что больше его не увидим!

Лейтенант Камперио также присоединился к нам. Мы ускорили наш отъезд, так как грозы и дожди угрожали разливом рек, что могло нас отрезать от Ляояна. Так как в этой местности часто появлялись хунхузы, то нам пришлось держаться своего обоза. Обратный путь мы совершали благополучно. Дождь перестал; броды, хотя и были глубоки, но везде проходимы. Сопровождавшие нас патрули ехали впереди, но хунхузов нигде не было видно. Китайское население было всюду мирно и добродушно настроено. В одной деревне, в 15 километрах от Тхавуана, мы сделали привал для завтрака. Итальянец, говоривший немного по-китайски, раздобыл яиц и тотчас же испек их на очаге в фанзе. Хозяева фанзы достали нам все необходимое и прогоняли от нас любопытных, которые массами нас окружили. Чрезвычайно счастливы они были, получив от нас в уплату серебряный рубль. Добродушный, почти как дети, слабый народ, совершенно неспособный к энергичному подъему, китайцы как дети же и слабохарактерны. Точно так, как малочисленные хунхузы опустошали беспрепятственно целые деревни, этот многомиллионный народ оставался спокойным и теперь, когда сотнями тысяч русские и японцы дрались на их территории, опустошали ее и уничтожали ее благосостояние. Следы опустошений были видны уже и теперь в виде разоренных деревень, разрушенных храмов, потоптанных полей. Печально стоял китаец перед разоренным своим жилищем,– «ломайло», – жаловался он и покорялся своей участи.

У Чин-эртуна мы встретили 2‑ю бригаду 3‑й стрелковой дивизии, стоявшую на биваке; генерал Куропаткин вернул ее из Ай-сян-дзяна,– признак того, что отступлению ген. Штакельбергу не грозила больше опасность. 21 июня мы прибыли в Ляоян, где узнали, что ген. Куропаткин выехал на юг, в Ташичао. Находившиеся при штабе армии иностранные офицеры отправлялись туда в тот же день вечером.

Подполковник Пападопов и я получили разрешение присоединиться к X армейскому корпусу, нужно было только выждать прибытия штаба корпуса с корпусным командиром, ожидавшихся через несколько дней; мы должны были отправиться вместе с ними.

Приятно было после шестинедельных скитаний и житья в палатках очутиться опять под настоящим кровом и иметь возможность оправиться и отдохнуть. Даже отчаянные вопли локомотивов, когда они вблизи нашего здания по ночам исполняли на стрелках настоящие концерты, казались нам как бы приветом культуры.

Но, вместе с тем, мы чувствовали себя все-таки не вполне хорошо. Спешили мы сюда потому, что к югу от Ляояна ежедневно ожидались новые сражения и мы рассчитывали, что сможем сейчас же присоединиться к прибывающему уже 10‑му армейскому корпусу. Теперь же узнали, что нам придется выжидать здесь еще немало дней, пока прибудет корпусное начальство.

В нашем здании царила оживленная деятельность, так как большинство иностранных офицеров готовились к отъезду на юг. Во время нашего отсутствия было установлено, что старшие офицеры главных армий: Австро-Венгрии, Франции, Англии, Испании, Соединенных Штатов и Германии могут остаться при главной квартире, остальные же должны избрать себе корпуса. Часть иностранных офицеров выбрали сибирские корпуса и находились уже на юге. Старшие офицеры упомянутых выше армий, «1е noyau», как они себя называли, в том числе и подполковник Лауенштейн, вечером в день нашего прибытия в Ляоян вместе со штабом армии уехали в Ташичао. В нашем здании в Ляояне остались, кроме болгарина, итальянца и меня, только несколько офицеров и среди них майор англо-индийской армии Гоме (Home), который также прикомандировывался к 10‑му армейскому корпусу.

Войска этого корпуса, как упомянуто, уже прибывали. 1‑я бригада 31 пехотной дивизии с 31‑й артиллерийской бригадой проехала через Ляоян прямо в Хайчен, где собралась вся дивизия[37]. От 9‑й пехотной дивизии, начавшей 25 июня прибывать в Ляоян, 1‑я бригада отправилась также далее к югу, но через 8 дней вернулась обратно в Ляоян, где к тому времени сосредоточилась вся дивизия. Но о корпусном начальстве, к которому мы должны были присоединиться, ничего не было слышно.

Точных сведений о времени его прибытия никто нам дать не мог. Было только известно одно, что командир корпуса и корпусный штаб прибудут последними, после всех войск корпуса.

Удивительным было, между прочим, то, что в войсках никто из офицеров точно не знал, кто именно командовал корпусом. До отправления на театр войны 10‑м корпусом командовал генерал-лейтенант Случевский, прослуживший до получения корпуса всю свою службу в инженерных войсках, под конец – в качестве начальника саперной бригады. Я знал генерала со времени маневров в Чугуевском лагере под г. Харьковом. Уже тогда здоровье часто заставляло его предпочитать ездить в коляске, а не верхом. Общее мнение было, что ему поход будет не по силам и что во время войны он не будет командовать корпусом; гр. Келлер также определенно утверждал, что вместо него будет назначен другой генерал.

Такой взгляд, по-видимому, держался еще и при отправлении корпуса; и только от начальника прибывшей в Ляоян 9‑й пехотной дивизии, генерал-майора Гершельмана я узнал, что генерал-лейтенант Случевский был в Петербурге и что там решили, что во время войны он должен командовать своим корпусом.

Пришлось ожидать прибытия корпусного начальства, так как просьба наша телеграммой об отправлении нас в Ташичао до этого времени генерал-квартирмейстером была решительно отклонена. Это было прямо мучительно, так как там ежедневно ожидалось сражение!

Японская армия спустя 8 дней после сражения при Вафангоу опять пришла в движение. По всей линии японских войск начиналось наступление. Наша экспедиция с отрядом гр. Келлера на Фын-хуан-чен оказала на японцев такое же действие, как если растревожить осиное гнездо. Едва мы покинули отряд, как генерал Куроки с 1‑й японской армией выступил из Фын-хуан-чена по дорогам на Сай-ма-цзы, Лан-зан-гуан и к Модулинскому проходу[38]. На первой дороге японцы через Сай-ма-цзы двинулись к Сигулинскому проходу, который и заняли. Генерал Ренненкампф своротил на Сихоян против Тай-той-хо, где находился отряд генерала Грекова[39].

После непродолжительного боя японцами были заняты средний Феншуйлинский (у Лан-зан-гуана) и Модулинский проходы. Устроенные здесь с большими трудностями «позиции» были японцами легко обойдены; они продвинулись до Тхавуана, граф же Келлер отошел на половинное расстояние между Тхавуаном и Лиан-диа-заном; его передовые посты стояли у корейской башни западнее Тхавуана, японские же – значительно восточнее этого места. Граф Келлер не мог оказать серьезного сопротивления, так как его и без того уже немногочисленный отряд был в это время еще более ослаблен.

Одновременно с генералом Куроки 10‑я японская дивизия двинулась от Сюяна к Далинскому проходу, а 2‑я японская армия – от Вафангоу на Гай-чжоу. Опасаясь за отступление своих войск, выдвинутых к Гай-чжоу, командующий армией взял из отряда графа Келлера два стрелковых полка (12‑й и 9‑й) как раз в то время, когда отряду угрожала армия Куроки.

Мы были очень поражены, когда 30 июня в Ляоян прибыли 12‑й, а на следующий день 9‑й восточно-сибирские стрелковые полки. Мы было подумали, что это означает уже отступление отряда гр. Келлера на Ляоянские позиции. От офицеров узнали, в чем было дело!

12‑й стрелковый полк[40] 26 июня получил приказание от гр. Келлера выступить немедленно в Тхавуан, так как сообщено было о движении японцев к проходам; дорогой было получено новое приказание – вернуться тотчас же обратно. В час ночи полк достиг опять места своей прежней стоянки у Чинертуна, где его ждало уже распоряжение генерала Куропаткина двигаться форсированным маршем в Хайчен; в 4 часа утра полк, оставив часть своего обоза, двинулся дальше, следующую ночь провел на одном из перевалов под проливным дождем и в глубокой грязи, 28‑го прибыл в Хайчен, а 29‑го рано утром был отправлен по железной дороге в Ляоян; отсюда вместе с 9‑м стрелковым полком он должен был возвратиться опять к графу Келлеру. 9‑й стрелковый полк от Лан-зан-гуана, где он с 10‑м стрелковым полком занимал проходы, также был назначен в Хайчен, но дорогой получил приказание идти в Ай-шан-чжан (Айсандзянь), откуда 1 июля был отправлен в Ляоян.

Офицеры жаловались на эти постоянные передвижения туда и сюда, цель которых войска не могли себе уяснить; все время войска думали встретиться с врагом, но с Тюренчена никто не видел еще ни одного японца.

Между тем армия Куроки заняла проходы западнее Сай-ма-цзы, средний Феншуйлинский и Модулинский. Не встретив серьезного сопротивления, 1‑я японская армия продвинулась к юго-востоку на расстояние двух переходов до ляоянских укреплений; соединившись с 10‑й японской дивизией, занявшей проходы по дороге в Хайчен и Ташичао, в особенности Далинский проход, она угрожала отступлению войск генерала Куропаткина, выдвинутых к Гай-Чжоу.

2‑я японская армия придвинулась к Гай-Чжоу на расстояние одного перехода южнее его[41]; Гай-Чжоу она заняла только 9 июля, после отступления русских.

В Ляоян тем временем проникали и держались самые невероятные слухи. Так, охотно верили тому, что русский флот 24 июня вышел из Порт-Артура, атаковал и уничтожил японский флот, что только что японский главнокомандующий маршал Ойяма погиб на транспортном корабле. Это – понятно, так как родоначальником таких слухов тут всегда является соответственное желание. По этой же причине также вполне понятно, что в течение всей войны генерал Куроки умирал по меньшей мере один раз в каждые четыре недели; не было такой болезни, которой бы не болел несчастный полководец; иногда он, впрочем, умирал и геройской смертью на поле битвы. Таким же образом мог держаться целыми неделями ничем не объяснимый слух, будто на одном японском транспортном корабле погибло семь иностранных офицеров, прикомандированных к японской армии и что из них спасся только «капитан фон Кеер».

После недельного отсутствия в Ляоян вернулись опять наши «Noyau», находившиеся при главной квартире в Ташичао. Они рассказывали, что генерал Куропаткин, по-видимому, хотел 27 июня произвести наступление, но что, вероятно, вследствие известия о занятии японцами проходов отказался от своего намерения; что 1‑й Сибирский корпус (Штакельберга) получил приказание очистить Гай-чжоу, оставив там арьергард, и отходит в направлении к Хайчену.

В конце июня 1904 года расположение русской армии было следующее:

1‑й Сибирский корпус (1‑я и 9‑я восточно-сибирские стрелковые дивизии) с 10 примерно сотнями Сибирской казачьей дивизии и 6 сотнями Пограничной стражи – южнее Ташичао; авангард – в Гай-чжоу.

* Два батальона находились еще в Инкоу.

** Забайкальская бригада Мищенко (1‑й Читинский и 1‑й Верхнеудинский забайкальские казачьи полки) была усилена 7‑м Сибирским казачьим полком (3 очередн.) и вновь прибывшими 11‑м и 12‑м Оренбургскими казачьими полками (2 очередн.).

От X армейского корпуса:

31‑я пехотная дивизия[42] – у Хайчена.

9‑я пехотная дивизия – высаживалась у Ляояна.

Восточный отряд со своими силами (3‑я стрелковая дивизия[43], два полка 6‑й стрелковой дивизии и два казачьих полка) – между Лиан-диа-заном и Тхавуаном; один стрелковый полк (23‑й) с 1‑м Аргунским казачьим полком – у Сихояна.

1‑я бригада дивизии Ренненкампфа[44] (2‑й Нерчинский и 2‑й Аргунский казачьи полки) – севернее Саймацзы.

Гарнизон Порт-Артура (4‑я и 7‑я восточно-сибирские стрелковые дивизии) армией Ноги (III армия; вблизи 1‑я и 11‑я японские дивизии) был окончательно отрезан. Однако, несмотря на это, время от времени прибывали в главную квартиру офицеры из штаба генерала Стесселя. Они проходили переодетыми через японские посты или ночью выходили из гавани Порт-Артура на миноносках и китайских джонках. Эти офицеры высказывались очень уверенно, что флот снова способен к бою, что крепость имеет достаточное количество боевых припасов и что она останется неприступной до тех пор, пока японский флот не достигнет полного господства на море.

Дни, которые были еще в нашем распоряжении до прибытия командира 10‑го армейского корпуса, мы употребили на пополнение нашего снаряжения. По опыту мы уже знали, что, при невозможных дорогах, одной двуколки на двоих недостаточно; а прежде всего, что один вестовой не может заботиться одновременно о нас, наших лошадях и нашем багаже. Благодаря содействию хорошо знакомого со мной «дежурного генерала» штаба армии генерал-майора Благовещенского, мне удалось выхлопотать для себя и подполковника Паподопова по отдельной двуколке, а также второго денщика; последний был назначен из нестроевой роты главной квартиры. Этот новый денщик, Лука Плотников, представлял полную противоположность моему бравому Тычинину; украшая себя постоянно разноцветными шарфами и цветами, он производил впечатление деревенского мальчишки; однако позднее, особенно в сражениях при Мукдене, он оказался весьма храбрым.

В Ляояне в то время все было совершенно распродано; сахару, какао и других припасов первой необходимости нельзя было больше достать; тем большей была моя радость, когда русский фельдъегерь привез присланные мне с родины три посылки. Мой приятель Паподопов, который не мог жить без папирос, также был крайне обрадован, получивши через того же фельдъегеря присланные ему из Петербурга 10 000 папирос; он просто сиял, рассчитывал мне, сколько он сам может выкуривать ежедневно и сколько в продолжение всей войны ежедневно давать мне; но в тот же самый день, когда он получил это свое богатство, оно бесследно исчезло из комнаты; никогда потом, во всю войну, я не видел доброго Паподопова таким опечаленным!

Жара в нашем здании и особенно в вагоне-столовой, а также мучения от мух были невыносимы. Я захватил с собой из Берлина сетку от москитов, но во время нашего пребывания в Восточном отряде все оставленные нами в Ляояне вещи были предусмотрительно, для безопасности, отправлены в Харбин, а с ними и эта сетка.

Время от времени проходили сильные грозы, от которых до того размокала почва, что, по рассказам вернувшихся с юга офицеров, солдаты тонули прямо у них на глазах. Но обыкновенно за дождем вскоре вновь показывалось солнце. «Период дождей», однако, все еще не хотел наступать. По вечерам мы часто находили себе прохладу в устроенном около китайской пагоды «Biergarten». Между деревьями были проложены дорожки; открыто в саду и в легких киосках и на верандах стояли накрытые столики; играла военная музыка; недоставало только кинематографа. Можно было бы подумать, что находишься в каком-нибудь немецком «Biergarten», если бы почтенные пагоды и китайские надгробные памятники не поражали бы так своими своеобразными особенностями и если бы пиво не было бы так ужасно скверно и так дорого[45].

В это же время вышел первый номер «Вестника Маньчжурской Армии», военной газеты, издававшейся при штабе армии. Это являлось своеобразным предприятием, не практиковавшимся, вероятно, еще ни в одной войне. Газета печаталась в железнодорожном вагоне, сначала выходила два, три раза в неделю, а потом стала выходить и ежедневно. Само собой разумеется, что она велась в духе, желательном для штаба армии, и поэтому о военных событиях сообщала только благоприятные известия. Но ввиду того, что европейские газеты здесь получались только раз в месяц, то для нас было очень радостно иметь возможность читать ежедневно хоть главнейшие телеграммы телеграфного агентства. Во время мукденских боев газета печатала ежедневно пять, шесть и более выпусков, которые казаки тотчас же развозили в передовые линии сражающихся войск и таким образом извещали их о малейшем успехе в других пунктах поля сражения.

4 июля прибыл в Ляоян из Берлина от Большого Генерального штаба майор фон Рункель в качестве третьего немецкого представителя. Из нас троих подполковник Лауенштейн оставался при штабе армии, я уже присоединился к X армейскому корпусу, майор же ф. Рункель, пока не заболел в феврале месяце, принимал участие в кампании при XVII и I европейском армейских корпусах; в последнем он главным образом состоял при Выборгском пехотном Его Величества Императора Германского полку. От майора Рункеля, который поместился у меня в комнате, я получил непосредственные сведения о своих родных и близких.

Четырнадцать дней мы таким образом прождали в нетерпении в Ляояне, когда, наконец, в ночь с 5 на 6 июля, к концу прибытия войск X корпуса, прибыли его командир и корпусный штаб. До последнего момента не было известно, высадятся ли они в Ляояне, как 9‑я пехотная дивизия, или проследуют дальше на юг. Только 6‑го числа утром, когда мы в вагоне-столовой садились за кофе, нам сообщили, что ночью наш штаб прибыл и что он сейчас отправляется дальше в Хайчен. Быстро были нагружены на поезд наши (болгарина, английского майора и мои) лошади и обоз, которых мы приготовили уже за несколько дней. Мы же явились к командиру корпуса и начальнику его штаба, которые оба, как знакомые уже со мной с маневров в 1903 году, встретили меня очень любезно.

Генерал-лейтенант Случевский во все время, пока командовал корпусом, относился ко мне с большой любезностью и всячески старался облегчить мне мою задачу. Он часто беседовал с подполковником Паподоповым и со мною целыми часами о положении дел и высказывал нам свои взгляды и мнения. Он долгое время служил в Петербурге, благосклонно был принимаем при Высочайшем дворе и обладал приятными светскими манерами. Что же касается до его военных способностей, то я судить о них не берусь. Можно отметить только, что так как он до командования, в течение последних нескольких лет, корпусом[46], в предыдущую свою службу командовал только инженерными частями, то весьма понятно, что он придавал большое значение окопному делу и позиционной войне, а также всяким техническим вспомогательным средствам. Здоровье не позволяло ему быстро ездить верхом и поэтому, даже во время войны, он нередко вынужден был пользоваться экипажем, привезенным с собой из Европы.

К штабу корпуса принадлежали, кроме начальника штаба, офицеров Генерального штаба, офицеров-ординарцев, топографов и т. д., еще 60‑летний начальник артиллерии генерал Кузьмин, еще очень бодрый и крепкий, затем 65‑летний корпусный врач и совершенно дряхлый интендант.

Душой штаба был его начальник, генерал-майор Цуриков, живая, очень симпатичная личность, энергичный солдат и способный офицер Генерального штаба. Он был из кавалерийских офицеров и обладал большой инициативой; к сожалению, она, в силу обстоятельств, т. е. из-за господствовавших у высших начальников воззрений, не могла была быть как следует применена. Удивительно было его спокойствие, которое он умел так благотворно сообщать всем окружающим; оно его не покидало в самых опасных положениях. Впоследствии бывали нередко моменты, когда мне казалось, что все пропало, но я вполне успокаивался, как только взглядывал на генерала Цурикова и видел, как он без всякого волнения, спокойным голосом, отдавал свои приказания. Состоявшие в штабе корпуса четыре офицера Генерального штаба все были серьезные и трудолюбивые офицеры, скромные и без хвастовства.

Жизнь в штабе текла очень обыденно. Товарищеского общения, которым мы наслаждались в таких широких размерах в Восточном отряде, здесь, к сожалению, не было; общего стола также не было. Командир корпуса обедал у себя отдельно, тоже и начальник штаба, офицеры Генерального штаба, адъютанты и т. д., каждый в своей палатке или квартире. Так как нас, иностранных офицеров, особенно в первое время, располагали в стороне от штаба, то мы всегда были предоставлены самим себе.

Так же, как и войска, корпусный штаб имел свою походную кухню[47], в которой для всего штаба готовились обед и ужин. К обеду давали русский суп (борщ) или бульон и на второе блюдо обыкновенно мясо из свеже-убойного скота и гречневую кашу; изредка давали птицу и еще реже овощи или картофель. Ужин состоял опять из мясного блюда. Когда пища была готова, трубач подавал сигнал и каждый посылал на кухню своего вестового и получал свою «порцию». Продовольствие это имело то преимущество, что было дешево; мы платили около рубля в день.

Чрезвычайно целесообразно было, кроме того, устройство имевшегося при штабе «походного буфета»; он состоял из огромного самовара, из которого можно было получать кипяток в течение целого дня, как при стоянке на квартирах или в лагере, так и во время похода; кроме самовара, буфетная повозка имела ящик с несколькими отделениями, в которых находились стаканы, тарелки, ложки и т. п.; как только из этой буфетной двуколки выпрягали лошадь, на оглобли можно было выдвинуть доску, которая служила столом. В «буфете» возились запасы чая, сахара и т. п. и впоследствии он часто доставлял нам наслаждение и подкреплял нас во время походов и даже в бою.

Местность около Хайчена ровная, представляет низину и во время дождей затопляется; единственные здесь возвышенные места на северном берегу Хай-чен-хэ[48] были заняты биваками 31‑й пехотной дивизии, которая занимала позицию на горах восточнее города. Вследствие этого штаб расположился лагерем на узкой возвышенности западнее железной дороги; командир корпуса остался в своем вагоне. Нам, троим иностранным офицерам, указали места для палаток немного в стороне, между старыми китайскими могилами. Это кладбище имело то преимущество, что занимало более возвышенное положение, но в остальном место это было не из приятных; вечером в палатке, когда я зажигал огонь, начинали кругом меня жужжать большие черные жуки, которые, очевидно, выползали из могил.

На следующий день в этой, лишенной всякой тени равнине, стояла невыносимая жара. Командир корпуса уехал с начальником штаба в Ташичао к командующему армией для получения инструкций. Мы лежали на солнцепеке в наших палатках и довольствовались чаем с лимоном; что-либо другое пить или есть было невозможно.

Вечером вернулся командир корпуса с известием, что мы завтра, 8 июля, возвращаемся в Ляоян.

По этому поводу генерал Случевский сообщил мне следующее: он провел у генерала Куропаткина в его вагоне два часа, чтобы добиться от него разрешения собрать весь X корпус в Ляояне. Он и его начальник штаба были того мнения, что японцы заняли проходы, чтобы иметь возможность передвигать как угодно свою армию позади горного хребта. После того, как японская армия упустила возможность атаковать генерала Куропаткина при его выдвинутом вперед расположении и устроить ему «Седан», как этого очень опасались, теперь можно было только предположить, что против него стоят еще лишь незначительные силы, а что большая часть японской армии – приблизительно шесть, а может быть и восемь дивизий – стягивается к Фын-хуан-чену и оттуда пойдет на Ляоян и на Мукден[49].

Он, генерал Случевский, считает поэтому необходимым для армии опереться в первой линии на Ляоян, а затем дальше также и на Мукден; последняя задача должна упасть на прибывающий в скором времени XVII армейский корпус; X же корпус должен занять Ляоян, познакомиться с его укреплениями и их обороной, разделить ее на участки и т. д.

Генерал Куропаткин согласился в конце концов с предложением и разрешил сосредоточить X корпус в Ляояне, за исключением 2‑й бригады 31‑й пехотной дивизии и одного артиллерийского дивизиона, которые должны были пока еще остаться в Хайчене со II сибирским корпусом. Теперь прошла всякая опасность для войск, выдвинутых к югу; японцы упустили удобный момент, чтобы их уничтожить.

На следующий день, 8 июля, корпусный штаб вернулся в Ляоян; возвратились также по железной дороге из Хайчена в Ляоян 1‑я бригада 31‑й пехотной дивизии с 1‑м и 3‑м дивизионами 31‑й артиллерийской бригады. Корпусный штаб расположился в самом Ляояне, в вытянувшихся в одну линию постройках бывшего здесь монастыря; мы же, трое иностранных офицеров, нашли себе пристанище на прежнем месте, в здании у вокзала; последнее было довольно трудно, так как почти все иностранные офицеры вернулись в Ляоян и наше здание было заполнено до последнего места.

Я был очень доволен согласием, выраженным генералом Случевским на мое присоединение к его корпусу; наконец-то нам предстоит возможность ознакомиться с боевым употреблением больших войсковых масс!

На следующий день после обеда генерал Случевский пригласил нас с собой на рекогносцировку «Ляоянских позиций». Внушительная свита присоединилась к генералу при этой поездке: корпусный штаб, штабы 31‑й походной дивизии и ее 1‑й бригады, 31‑й артиллерийской бригады, Оренбургского казачьего полка, 6‑го саперного батальона и т.д. Кроме того, конвой из ½ сотни оренбургских казаков; здесь это было несколько иначе, чем в отряде гр. Келлера, где нас редко сопровождало более двух, трех казаков. Но как я был изумлен, когда генерал Случевский сообщил мне, что тут весь его корпус, что, кроме этой ½ сотни казаков, он не имеет в своем распоряжении ни одного человека.

Опасаясь за участь гр. Келлера, который 3 июля имел ночной бой у Тхавуана, командующий армией послал в горы 9‑ю пехотную дивизию, как только она высадилась в Ляояне. 1‑я бригада этой дивизии с артиллерийским дивизионом, под начальством начальника дивизии генерал-майора Гершельмана, была отправлена в распоряжение самого графа Келлера; 2‑я же бригада этой дивизии, также с артиллерийским дивизионом, была выдвинута на северную дорогу в Сихоян и вошла вместе с 1‑м Аргунским казачьим полком и горной батареей в состав отряда генерала Ренненкамфа, который должен был охранять дорогу Сай-ма-цзы – Ляоян; 23‑й же стрелковый полк, бывший с Аргунским полком, примкнул в Лиан-диа-зане к гр. Келлеру.

Из 31‑й пехотной дивизии 2‑я бригада с одним артиллерийским дивизионом находилась в Хайчене с войсками II сибирского корпуса, а что касается 1‑й бригады, то она хотя и была в Ляояне, но ее взял в свое распоряжение командующий армией. От 1‑го Оренбургского казачьего полка прибыло только две сотни, из которых одна была послана в Хайчен с понтонным парком, а ½ сотни назначено к великому князю Борису, который намеревался отправиться к отряду гр. Келлера. Генерал Случевский, таким образом, оказался королем без королевства. В утешение командующий армией приказал ему передать, что генерал Ренненкампф, хотя и совершенно самостоятелен в своих операциях, но что «в командном отношении» он подчинен генералу Случевскому. Генерал Случевский просил в штабе армии разъяснить ему, что нужно понимать под словами «в командном отношении» и с какими войсками он должен разрешить поставленную ему задачу – препятствовать движению японцев от Сай-ма-цзы на Ляоян и Мукден?

Следует отметить, что в то время на театре военных действий не было ни одного русского высшего строевого начальника, который имел бы под своим непосредственным начальством все свои войсковые части. Все было беспорядочно разбросано. Каждая прибывающая по железной дороге войсковая часть употреблялась сейчас же для заполнения какого-либо перерыва или промежутка, образовавшегося при первоначальном расположении армии или обнаруженного вновь.

Приблизительно 12 дней, до 20 июля, тянулось такое положение, что командир X корпуса был без своих войск. Прибывшие около этого времени по железной дороге в Ляоян части XVII армейского корпуса (1‑я бригада 35‑й пехотной дивизии с 31‑й артиллерийской бригадой[50]) отправились дальше в Хайчен. После очищения 9 июля Гайчжоу корпус генерала Штакельберга с частью ІV Сибирского армейского корпуса (3‑я Сибирская пехотная дивизия) расположился южнее Ташичао – Танчи; главные же силы армии: 2‑я Сибирская пехотная дивизия, 5‑я Сибирская стрелковая дивизия, 35‑я пехотная дивизия и половина 31‑й пехотной дивизии были сосредоточены генералом Куропаткиным на линии Хайчен – Симучен. В этом южном районе Хайчен – Ташичао командующий армией с прибытием 1‑й бригады 35‑й пехотной дивизии располагал 92 батальонами или по нормальному составу 73 000 штыков[51]. Против него стояли 5 японских дивизий; 4 (II армия)– южнее Ташичао и одна (10‑я)– юго-восточнее Симучена; число штыков было почти такое же, как и у русских. Так же точно и 3 дивизии Куроки почти равнялись силам Восточного отряда и 1½ дивизии X армейского корпуса[52]. Таким образом, к тому времени обе армии стояли друг против друга приблизительно с одинаковыми силами.

В штабе X корпуса теперь, как и перед тем, держались того мнения, что японцы используют благоприятные для них обстоятельства, сосредоточат все свои силы южнее проходов и оттуда пойдут на Ляоян и Мукден.

В течение двухнедельного пребывания в Ляояне мы ежедневно сопровождали корпусного командира и его штаб при осмотре и рекогносцировке ими укреплений Ляояна и впередилежащей местности. Район, который был укреплен, рекой Тай-цзы-хе делился на два участка. На левом (южном) берегу город был окружен полукругом фортами, промежуточными укреплениями, батареями и окопами, которые тянулись от Цзинершуня, через Сюиванцзы, южнее Ченьдзялинцзы и Юйхуамяно до местности южнее Эфы. Это были земляные постройки с блиндажами, безопасными от осколков, с проволочными сетями и волчьими ямами у подошвы рвов и перед гласисом. Все укрепления имели высокую профиль и были видны издали; правда, впереди лежащая местность была покрыта уже высоким гаоляном, маскировавшим постройки, но его пришлось скосить на несколько сот метров от линии огня, чтобы получить свободный обстрел.

Перед южным фронтом, в расстоянии 4–5 километров, поднимались из равнины северные отроги горной цепи, представляя для нападающего прекрасные артиллерийские позиции. При рекогносцировках мы побывали также на высотах южнее Эмицвана, севернее Цофантуна, у Фандзятуня и Шушанпу; отовсюду укрепления были хорошо видны, и неприятельская артиллерия могла, расположившись незаметно, обстреливать «позицию» сильным дальним огнем.

С правым берегом Тай-цзы-хе этот укрепленный лагерь сообщался посредством 6 мостов: одним железнодорожным и южнее его 5 мостами, построенными саперами и понтонерами[53]. Так как окружающая город Ляоян стенка представляла значительное препятствие для сообщения между обоими берегами реки, то генерал Куропаткин приказал пробить в стенках в разных местах проходы, особенно против мостов, несмотря на протест китайского губернатора, утверждавшего, что это разрушение священной стены будет стоить ему головы.

На правом берегу не было никакой общей линии укреплений. На высотах севернее Мутшана и далее на горном хребте от Фанхе до местности севернее Сиамайо было расположено множество батарей, фронтом на юг и юго-восток, которые должны были фланкировать японцев при наступлении их на южный берег реки против Ляояна. Эти батареи, видные издали, помещались на самых вершинах гор и окружались в расстоянии 50 шагов окопами, которые также резко выделялись на горных высотах. Лежащие далее к северу высоты, особенно обе двойные вершины северо-восточнее Цучинцзы, а также горного хребта севернее Цафангоу, были укреплены окопами и укреплениями.

Генерал Случевский, опытный инженер, казалось, не вполне был согласен с расположением укреплений. Кроме того, он мне высказал следующее: «Вся позиция, в которую вложена такая масса труда, имеет лишь двадцатую долю своего значения, раз здесь, в Ляояне, нет никакого резерва, и если она должна будет заниматься войсками, потерпевшими поражение в горах и преследуемыми японцами». Жаловался он также на недостаточное снабжение армии техническими вспомогательными средствами; нет ни полевого воздухоплавательного парка[54], ни беспроволочного телеграфа, ни оптической сигнализации. Артиллерия не имела ни полевых гаубиц, ни горных орудий. Только с началом войны было заказано 108 скорострельных горных орудий (18 батарей). Пулеметов, которые очень необходимы именно в горной войне, в наличности не имелось.

16 июля прибыл в Ляоян по Тай-цзы-хе в сопровождении шведского капитана Эдлунда генерал Ренненкампф, раненный в ногу во время рекогносцировки.

Два дня спустя в госпитале Красного Креста служили панихиду по одном молодом офицере, раненом одновременно с генералом Ренненкампфом и умершем от ран. Генерал Ренненкампф, присутствовавший, лежа на своей кровати, на панихиде, рассказал мне, что пуля раздробила ему кость; боли он не чувствует никакой, но ему досадно, что придется пролежать несколько недель как раз теперь, когда прибывают подкрепления и хотят перейти в наступление. Другие офицеры, прибывшие на панихиду, рассказывали, что генерал гр. Келлер произвел вчера, 17 июля, ночное нападение на японцев и потерял более 1000 человек. В Красном Кресте об этом не было никаких известий, и этому слуху не верили.

Когда я после обеда в этот же день, 18 июля, сопровождал корпусного командира при рекогносцировке им высот севернее Шичецзы (на правом берегу Тай-цзы-хе), от него я узнал, что известие о деле в Восточном отряде было достоверное. 17 июля, перед рассветом, граф Келлер с 18 батальонами (в том числе 1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии) и двумя батареями выступил тремя колоннами из Тхавуана в восточном направлении, чтобы определить, производились ли неприятелем передвижения войск перед его фронтом. Это была опять одна из излюбленных им усиленных разведок, подобно производившейся и в июне месяце против Саймацзы и Фенхуанчена, в которой принимал участие и я. Но на этот раз граф натолкнулся на превосходные силы японцев. У пагод восточнее Тхавуана утром загорелся горячий бой, причем войска графа Келлера потеряли более 1000 человек. Уже около 9 часов утра граф вынужден был отдать приказ об отступлении на Тхавуан. Японцы следовали за ним до Ланхо.

Из X армейского корпуса были посланы Восточному отряду один полевой лазарет, две роты санитаров и 100 приспособленных для перевозки раненых повозок. В штабе корпуса отзывались неодобрительно об этом столкновении графа Келлера, которым, несмотря на большие жертвы, ничего не достигнуто. Командующий армией выслал на подкрепление Восточному отряду из Ляояна 121‑й Пензенский пехотный полк, вследствие чего в качестве гарнизона ляоянских укреплений, кроме сапер, остался один только 122‑й Тамбовский пехотный полк. С 20 июля, впрочем, в Ляояне начала высаживаться 3‑я пехотная дивизия (XVII армейского корпуса), первые эшелоны которой отправлялись дальше в Хайчен.

18 июля после полудня мы с корпусным командиром и его штабом, разговаривая о бое в Восточном отряде, взобрались пешком на крутую высоту севернее Цоучинцзы, на которой находилось полевое укрепление; вдруг – это могло быть около 6 часов вечера – до нас донеслась с далекого расстояния, с юго-восточной стороны, орудийная канонада, сперва едва слышная. Мы прислушивались, затаив дыхание и прикладывая уши к скалам. Пушечная пальба становилась все оживленней; одно время казалось, что она раздается с близкого расстояния. Что там могло происходить? Мы терялись в догадках; я готов был положительно утверждать, что стрельба раздается в направлении к Сихояну.

На следующий день мы узнали причину. 12‑я японская дивизия атаковала и отбросила 1‑ю бригаду 9‑й пехотной дивизии[55], которая под начальством начальника дивизии генерала Гершельмана стояла западнее Сихояна и после того, как генерал Ренненкампф был ранен, пошла на соединение со своей 2‑й бригадой. 19 июля бригада отошла назад до Кицзяцзы. Бои последних трех дней обошлись русским в 1500 с лишком человек и 50 офицеров.

1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии получила теперь приказание двигаться тотчас ко 2‑й бригаде через Анпин; дивизия снова поступила под начальство корпусного командира, но последний, по-видимому, должен был остаться еще некоторое время в Ляояне. Поэтому подполковник Паподопов и я испросили разрешение отправиться одним к генералу Гершельману. Корпусный командир согласился, и о нашем прибытии генерал Гершельман был извещен телеграммой.

Мы были уже готовы к отъезду, как нас попросили еще немного обождать ввиду возможности выступления и всего корпусного штаба.

Бои последних дней, казалось, вызвали беспокойство у командующего армией насчет Ляояна и за отступление войск, выдвинутых к югу. Генерал Куропаткин 17 июля вечером, следовательно, в день боя у Сихояна, по окончании его, – прибыл из Ташичао в Ляоян, совещался с генералом Случевским и на следующий день своим поездом поехал в Мукден, как нам сказали, чтобы условиться с наместником относительно дальнейших операций и плана действий.

Когда мы 20 июля в последний раз осматривали укрепления, из гор прибыл длинный поезд раненых из отряда гр. Келлера. Офицеров привезли в лазаретных фургонах, нижних чинов – в китайских «арбах». На одной из лазаретных линеек сидел за кучера князь Ширинский-Шахматов, начальник летучего отряда Красного Креста при Восточном отряде. Князь Ширинский рассказывал, что бригада X корпуса при отряде Келлера храбро сражалась. «Плохое утешение, к чему эти жертвы!» – воскликнул на это генерал Цуриков.

В этот день в Ляояне высадился штаб XVII армейского корпуса с генералом от кавалерии бар. Бильдерлингом; туда также прибыли несколько батальонов из 3‑й пехотной дивизии, стоявшие к северу от Ляояна. По-видимому, вся 3‑я пехотная дивизия должна была быть собранной в Ляояне.

21 июля, в полдень, вернулся из Мукдена генерал Куропаткин. Мы с подполковником Пападоповым после обеда отправились в корпусный штаб. Командир корпуса и начальник штаба были у командующего армией. С нетерпением ждали мы их возвращения. Наконец они прибыли с извещением: «Весь X корпус[56]завтра выступает, чтобы атаковать Сихоян». Это известие возбудило всеобщую радость. В первый раз за это время войны мне пришлось услышать слово атака, что подействовало электризующим образом. Наконец, хоть раз мы должны принять участие в бодром движении вперед; и я не сомневался в том, что целесообразное, энергичное наступление должно повести к успеху. Очень скоро, впрочем, мне пришлось узнать, что взгляды русских военачальников на выполнение этого нападения очень мало соответствовали тем основным правилам, на которых воспитаны мы.

Выступление было отсрочено еще на один день, т. е. до 23 июля, так как необходимо было выждать, пока войска XVII корпуса сменят гарнизоны, караулы и проч. в укреплениях Ляояна, бывшие там от X корпуса. Между тем наступлению корпуса командующий армией, видимо, придавал большое значение, так как генерал Куропаткин хотел сам со всем штабом армии сопровождать корпус.

Я был прямо рад выбраться из невыносимо жаркого Ляояна; в нашем помещении никуда нельзя было деться от мух, несмотря на то что все столы, стулья и оконные рамы были покрыты бумагой «tangle foot». Один из наших коллег обложил себе этой бумагой всю свою сетку от москитов, но от жары клейкий состав на бумаге распустился, и он наутро оказался крепко приклеенным к своей постели.

Нельзя описать, что за температура царила в нашем вагоне-столовой, который стоял в продолжение нескольких недель под знойными лучами солнца, без всякой защитной от него крыши и без вентиляции. Что же касается продовольствия, которое было передано штабом армии кавказскому ресторатору, то оно, как я уже упоминал, было прекрасное. Утром – чай или кофе, завтрак из двух, обед из трех блюд; перед завтраком и обедом подавалась разнообразная закуска и водка, за обедом пиво, красное и белое вино, – смотря по желанию! И если нас впоследствии, во время долгих перерывов в военных действиях, тянуло из войск в главную квартиру, то это был больше голос желудка, чем сердечное влечение!

К нам, иностранным офицерам, прикомандированным к X корпусу, присоединился еще один, совсем молодой испанский поручик Евенуа (Jevenois), который до отозвания его в ноябре месяце 1904 года оставался моим и Пападопова спутником; английский же майор Гоме (Ноmе) уже после сражения при Лагоулине вернулся к себе на родину.

23 июля выступил корпусный штаб. Хотя штаб, т. е. генерал-майор Цуриков, с офицерами Генерального штаба, к которым присоединились и мы, иностранные офицеры, выехал в 5 часов утра, на этот раз мы были готовы вовремя, так как теперь у нас у каждого было по два денщика и по одной двуколке для вещей. В последние дни в Ляояне я купил себе за 150 руб. мула, и я имел таким образом 4 животных; из них «Кот» и мул в горах запрягались в повозку, а на четвертую садился сопровождавший меня верхом Тычинин; при хорошей дороге мул брался с вьюком, как подручная лошадь.

Штаб корпуса выехал один, без корпусного командира, который следовал в сопровождении конвоя в экипаже и отдельно от корпуса, собранного далее в горах. Под начальством корпусного командира снова был весь его корпус, за исключением 2‑й бригады 31‑й пехотной дивизии со 2‑м дивизионом 31‑й артиллерийской бригады; из этих войск 2‑я бригада 9‑й пехотной дивизии стояла уже в Ку-тсиа-цзы, куда направлялся корпусный штаб; первая же бригада этой дивизии и Пензенский пехотный полк из отряда графа Келлера двинулись сюда на соединение с корпусом через Анпин. Из Ляояна, таким образом, должны были выступить только еще Тамбовский пехотный полк и Оренбургский казачий. Кроме того, к корпусу были присоединены 1‑й Аргунский казачий полк с горной батареей, а также Терско-Кубанский конный полк.

Последний полк принадлежал вместе с Дагестанским конным полком к Кавказской конной бригаде, сформированной в начале войны из добровольцев кавказских горных племен. Офицеры, почти все исключительно кавказские князья и дворяне, перешли в эту бригаду большею частью из гвардейской кавалерии.

Нижние чины были дикие люди, из числа которых немало до службы занимались разбоями и грабежами. Впоследствии они доставляли порядочно затруднений до такой степени, что части были бы рады, если б можно было бы их распустить. Это были сильные, гордо смотревшие в своих живописных костюмах люди, одинаково ловко владевшие как винтовкой, так и саблей и кинжалом; в горной войне их можно было хорошо использовать как конными, так и пешими.

Терско-Кубанский полк, высадившись севернее Ляояна, пришел туда походным порядком несколькими днями раньше, но стал биваком у Сио-тун-дзы, далеко от города. После боя у Сихояна он был передвинут в Ку-тсиа-цзы на подкрепление генералу Гершельману.

Таким образом, в состав X корпуса входили 3 кавалерийских полка. Кроме того, дорогу от Сихояна на Мукден прикрывал генерал-майор Любавин со 2‑й бригадой казачьей дивизии Ренненкамфа[57]. Следовательно, против правого японского фланга у Сихояна стояло 5 кавалерийских полков[58] или 30 сотен, благодаря чему можно было ожидать, что расположение неприятеля выяснится вполне и наискорейшим образом.

Моя надежда, что мы выступили для открытого, настоящего наступления, была уже почти погашена, когда генерал Цуриков сообщил мне, что общая атака не имеется в виду, пока не будет собран весь ХVІIармейский корпус; командующий армией сопровождает корпус только для того, чтобы предварительно ознакомиться с обстановкой.

Старательно было приготовлено продовольствие для корпуса. Уже чуть ли не за неделю были сложены запасы его в Ку-тсиа-цзы и Анпине; кроме того, сами войска возили в своем обозе и в «транспортах» (провиантских) продовольствия на восемь дней.

Корпусный штаб уже в полдень должен был бы достигнуть Ку-тсиа-цзы, но мы подвигались вперед медленно, так как войска, обозы и транспорты загородили дорогу. Мы обогнали 1‑й Оренбургский казачий полк и Тамбовский пехотный.

Первому генерал Цуриков, поздоровавшись, указал на важность выяснения обстановки; «Вы – глаза и уши армии», – сказал он; японцы – хитры и лукавы, поэтому казакам следует действовать не боязливо, но осторожно.

Когда в 10½ часов утра мы вступили в Анпин, было получено приказание генерала Куропаткина корпусному штабу остаться в этой деревне. До Анпина дорога тянется в широкой долине Тан-хо, которая в жаркое время года проходима во многих местах вброд; восточнее Анпина она проходит через котловину, окруженную горами; здесь она разветвляется и входит в узкие горные долины; восточная ветвь, через Сан-диа-цзын и Ку-тсиа-цзы, ведет в Сихоян; юго-восточная же, через Цегоу – в направлении на Тхавуан. Обе дороги с их проходами позднее, в сражении при Анпине, играли большую роль.

В Анпине, с которым мы позже должны были еще к своему удовольствию ознакомиться, все более обширные помещения были заняты для штаба армии, который ожидался сюда сегодня. Вследствие этого наш штаб, вслед за которым скоро прибыл в своем экипаже и командир корпуса, проехал через деревню, чтобы выбрать себе место для бивака. В этот и последующие дни стояла невыносимая жара; в долинах, запертых со всех сторон скалистыми стенами, не было ни дуновения ветерка. Горы были совершенно обнажены или покрыты низким кустарником.

Мы расположились восточнее Анпина на гаоляновом поле; не было ни одного деревца, ни строения, где бы можно было укрыться от палящих лучей солнца. В котловине перед нами теснились войска, обозы и транспорты; часть из них тут же стала на бивак, а часть прошла далее на восток. Обозы проходили мимо один за другим, только не было все еще обоза корпусного штаба. Я прилег под кустарником у подошвы скалы. Корпусный командир, возивший с собой в экипаже самовар, угостил меня чаем; в это время внезапно солнце скрылось и разразилась сильная гроза. Редко в своей жизни я ощущал такое освежающее и укрепляющее действие, какое произвел ливший на нас дождевой поток; я чувствовал себя как бы перерожденным! Спустя около получаса ливень перестал, снова показалось солнце. Затем донесся неожиданный шум – это долинами от Цегоу и Сан-диа-цзы неслись с гор водяные потоки, которые в короткое время превратили всю котловину в озеро. Маленькие, до того почти высохшие ручьи, которые стекали в эти долины, теперь превратились в быстрые речки, непроходимые для обозов. Некоторое время мы были совершенно отрезаны от Анпина.

Но как быстро масса воды притекла, так же быстро она опять и унеслась. Штаб армии все-таки прибыл в Анпин; корпусный командир и начальник штаба отправились к генералу Куропаткину на обед. Начало уже темнеть, а нашего обоза все еще не было; кроме чая и немного шоколада, мы целый день ничего не ели. Ночевать на сырой земле, без палаток и в промокшей одежде представлялось нам далеко не полезным. Корпусный командир и генерал Цуриков остались в главной квартире в Анпине; туда же отправились и остальные офицеры штаба. Мы, трое иностранцев[59], решили тогда тоже искать пристанища в деревне; наступила уже темнота; вода, которая собралась в долине и устремилась в Тан-хо, доходила нашим лошадям по брюхо.

В маленькой фанзе, где помещалась военная хлебопекарня, в грязном, соседнем с нею помещении, куда проникал дым из пекарни, и где кишели мухи и другие паразиты, нашли мы себе в конце концов пристанище. У горячей печи пекарни можно было высушить платье. Поручик Евенуа отправился на поиски за провизией и вскоре вернулся с бутылкой марсалы и американским corned beef, которые он раздобыл у маркитанта; у хлебопеков мы достали чаю и свежего хлеба, так что имели возможность кое-чем подкрепиться. Подложив, вместо подушки, под голову сумку для карт, улегся я спать на грязном кане. Обоз наш прибыл только ночью; он находился в хвосте обоза всего отряда и был задержан внезапной прибылью воды в реках.

На следующее утро, 24 июля, штаб армии с нашим корпусным штабом направился через Анпилин в Тун-диа-пу, деревню, лежащую в широкой долине, западнее реки Лан-хо.

Окружающая местность носила всюду один и тот же характер: горная страна, прорезанная широкими речными долинами, с обнаженными склонами, круто спускающимися к этим долинам. Наибольшая высота гор доходит до 500–600 метров. Реки в сухое время года проходимы вброд во многих местах.

В Тун-диа-пу генерал Куропаткин расположился лагерем на южном, а наш штаб на северном склонах окружающих долину гор. Одиноко растущие, жалкие деревья давали здесь очень немного тени. В обширной долине перед нами расположились на биваке все главные силы корпуса, который, наконец, теперь был собран (не считая 2‑й бригады 31‑й пехотной дивизии).

«Передовая позиция», на которой авангард корпуса должен был отражать неприятельскую атаку, осмотренная генералом Куропаткиным (к которому и мы присоединились), находилась восточнее Лан-хо, на высотах между Ку-тсиа-дзы и Лагоулином; на высотах западнее Лан-хо была расположена «главная позиция». Передовые посты авангарда стояли на «позиции» по обе стороны Юшулинского прохода.

Надежды мои, которые я возлагал на это «наступление», еще более погасли, когда я услыхал, что мы останемся несколько дней в Тун-диа-пу, ввиду необходимости произвести сперва разведки о неприятеле.

В действительности наше здесь пребывание продлилось до 29‑го, т. е. целых 5 дней. Благодаря этому японцы имели достаточно времени, чтобы сделать все необходимые распоряжения против предполагаемого наступления.

Задержка в начатом движении вперед отчасти была вызвана событиями, которые в это же время разыгрались на южном театре войны, у Ташичао. Спустя день после нашего прибытия в Тун-диа-пу, 15 июля, рассказывали, что у Ташичао идет бой. На следующий день генерал Куропаткин со всем своим штабом уехал в Ляоян, чтобы оттуда отправиться в Хайчен. Мы узнали, что Ташичао будет очищено. Генерал Оку 24‑го атаковал 1‑й и половину 4‑го сибирских корпусов южнее Ташичао; атака, однако, не удалась благодаря хорошему действию русской артиллерии; одна разрозненная атака японской пехоты, таким образом, была отражена; но также была отражена и контратака русских, предпринятая ими со своих позиций; говорили, что русские потеряли около 900 человек, японцы – около 1000.

В ночь на 25‑е генерал Зарубаев (командир IV сибирского армейского корпуса), начальствовавший войсками у Ташичао, отошел назад к южной части Хайчена. Генерал Случевский сказал мне: «При Ташичао мы имеем тактический успех и стратегическую неудачу»; генерал Зарубаев не только мог отбросить назад японцев, но еще и занять далеко впереди лежащую позицию. Но т. к. одновременно, у Симучена, был атакован генерал Засулич (командир II сибирского армейского корпуса), то, опасаясь быть отрезанным, он отошел назад на Хайчен.

Вместе с оставлением Ташичао был покинут и очень важный для сношения морем Инкоу; его начинали уже очищать за несколько месяцев перед тем, но до сих пор крепко держались. Громадная часть продовольственных припасов для русской армии до сих пор доставлялась через Инкоу и далее по Ляо-хе. Еще гораздо большее значение имел Инкоу для японцев как базис для их подкреплений.

26 июля вечером Терско-Кубанский полк и 1‑й Оренбургский казачий с горной батареей под начальством генерал-майора Грекова[60] двинулись – в Ли-пи-ю, чтобы на следующее утро произвести разведку через Пелинский проход в направлении на Сихоян. Была живописная картина, когда кавказцы и казаки с песенниками, бубнами и тарелками впереди покидали лагерь.

В тот день, когда производилась эта разведка, мы с генералом Цуриковым поехали в Лагоулин к авангарду, который составляла 1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии под начальством генерал-майора Рябинкина. С бригадным командиром мы поехали на правый фланг расположения передовых постов, на высоте южнее Юшулинского прохода. Отсюда можно было обозревать всю долину Си-хо, т. е. дорогу в Сихоян. На длинных низких горных хребтах, в 4–5 километрах к западу от нас, около деревни Гоцзяпуцзы должна была находиться главная позиция японцев. На высоте, скрытой от нас, на другом берегу реки, у Юшулинцзы стояли японские передовые посты. Русские передовые посты находились на высотах к северу и к югу от Юшулинского прохода, простираясь еще почти на 1 километр севернее реки Си-хо. Генерал-майор Рябинкин считал свое расположение весьма опасным, так как, с наступлением периода дождей и прибылью воды, его оба батальона, стоявшие севернее Си-хо, могли оказаться отрезанными; кроме того, река Лан-хо могла сделать невозможным как его поддержку, так и отступление.

Когда я возвратился с генералом Цуриковым в Тун-диа-пу, туда привезли из Ляояна привязной воздушный шар, который, по желанию генерала Случевского, был придан корпусу для разведочных целей. В то время это был единственный воздушный шар на театре войны. Позже, в особенности на Шахе и перед сражением под Мукденом, воздушные шары применялись широко. Но я никогда не слышал, чтобы они приносили бы много пользы; во время сражений японцы обстреливали их с расстояния 6 и более километров, заставляя этим держаться в значительном удалении, а через это – сильно затруднялось наблюдение.

Разведка кавалерии показала, что у Сихояна стояло 5000 японцев с 30 орудиями, а между Сихояном и Бенсихо, – однако, более отодвинутыми назад – около одной дивизии с артиллерией и кавалерией. Из этого известия, которое исходило больше от местных жителей, склонны были заключить, что у Сихояна стояли лишь слабые силы, под прикрытием которых главные силы выступили через Бенсихо к Мукдену.

Во время моих поездок, при посещении войсковых биваков, мне бросалось в глаза большое количество среди пехоты пожилых солдат; большая часть людей была свыше 30 лет, многие от 35 до 39 лет; большинство из них носили длинные бороды. Я высказал генералу Случевскому свое удивление, что эти полки, которых я видел в прошлом году в Чугуевском лагере, теперь так изменились на вид. Генерал объяснил мне, что для образования третьих батальонов в восточно-сибирских стрелковых полках пехотные полки корпуса уже перед мобилизацией должны были отдать своих лучших людей. Следствием этого было то, что роты мобилизовались, имея только по 40 обученных старослужащих и по 30 необученных молодых солдат. Для ускорения же мобилизации всем уездным воинским начальникам Главным штабом было отдано распоряжение зачислять на службу всех запасных, явившихся первыми, независимо от их сроков службы. Отсюда и произошло то, что было принято на службу так много пожилых нижних чинов; последние находили несправедливым, что запасные более молодых сроков, явившиеся позже или совсем неявившиеся, совершенно не были взяты. Ничего нет удивительного, что эти пожилые люди, бросившие на родине свои семьи без кормильцев, не с слишком большим воодушевлением сражались за Маньчжурию.

29 июля нас, в наших палатках, разбитых несколько в стороне от штаба корпуса[61], денщики разбудили известием, что штаб собирается уже выступать. Мы были вначале очень удивлены, что нас не известили, но потом от начальника штаба узнали, что вчера в 12 часов ночи было принято решение дойти до Лагоулина. Быстро были сняты палатки и уложен обоз. Так как корпусный командир выехал немного позже, то нам удалось еще к нему присоединиться.

У Лагоулина генерал Случевский сел на лошадь, чтобы отправиться к передовым постам, стоявшим в 3 километрах восточнее Лагоулина, у Юшулинского прохода. Я ехал рядом с генералом, который, с обычной своей любезностью и сообщительностью, знакомил меня со своими планами и намерениями. Он был вполне согласен с генералом Куропаткиным, что наступление на Сихоян необходимо вести осторожно и совершенно методически.

По полученным донесениям, силы японцев у Сихояна колеблются между 3000 человек и одной дивизией; он сам вчера производил наблюдения с шара и убежден, что против нас стоят не особенно большие силы. Но генерал Куропаткин напоминал ему об осторожности; по сведениям штаба армии, корпус может натолкнуться на значительные силы. Командующий армией определенно высказался, что необходимо избегать новой неудачи, так как она произведет весьма дурное впечатление на войска и всю Россию.

Это «обдуманное, методическое движение вперед» будет состоять в том, что днем или ночью наметят и займут новое расположение в небольшом расстоянии впереди прежней «позиции», и там окопаются; затем, укрепившись на этой позиции, продвинутся дальше вперед на новую позицию, ее опять укрепят и т.д. Кроме того, необходимо обрекогносцировать и исправить дороги, чтобы возможно было произвести обход флангов. Это методическое движение вперед ограничивалось, конечно, временем; очень легко могло случиться, что генерал Куроки, прикрывшись выставленным против нас заслоном, двигается на Мукден, который сейчас оставлен почти без войск; в таком случае необходимо было бы быстро идти на Сихоян и ударить ему во фланг и в тыл. Не исключалась также возможность, что Куроки двигался против графа Келлера; тогда корпус должен быть готовым поддержать этого последнего.

В качестве стратегического резерва генерал Куропаткин располагает XVII армейским корпусом, который, за исключением одной бригады[62], собран при Ляояне. Он, генерал Случевский, просил оставить этот корпус в Ляояне, так как тогда X корпус будет в полной готовности к действиям.

В соответствии со своим намерением постепенно и методично наступать на Сихоян, он приказал следующее: 1‑я бригада 31‑й пехотной дивизии заступает место 1‑й бригады 9‑й пехотной дивизии в передовой линии и располагается на «позиции» у Юшулинского перевала, где до тех пор стояли передовые посты этой последней бригады. Позицию сейчас же укрепить возведением окопов и батарей; передовые посты выдвигаются версты на две вперед. В то время, как 1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии отходит к Лагоулину, 2‑й бригаде, находящейся еще в Тун-диа-пу, приказывается прикрывать правый фланг корпуса и озаботиться исправлением дороги Ли-пи-ю – Тинкан, чтобы ею можно было воспользоваться для обхода неприятеля при дальнейшем движении на Сихоян. Левый фланг прикрывает генерал Греков с одним батальоном и 7 сотнями у Лиу-дзиа-ла-цзы; он поддерживает связь с отрядом Любавина, находящимся у Бенсихо.

Эти распоряжения командовавшего генерала отняли у меня последнюю надежду, которую я еще возлагал на это так называемое «наступление». Ни в этих соображениях, ни в отданном в ближайшие дни приказе я не мог найти ни малейших помышлений о нападении.

Между тем мы прибыли на позицию, где застали начальника штаба. 1‑я бригада 31‑й пехотной дивизии уже заняла позицию: 121‑й пехотный Пензенский полк – справа, впереди прохода, южнее Си-хо, а 122‑й Тамбовский полк – севернее реки; с занятием позиции и приступили к ее укреплению. Обе батареи 1‑го дивизиона 31‑й артиллерийской бригады были размещены на позиции так: одна полубатарея 1‑й батареи (4 орудия) поставлена на горном хребте южнее прохода, причем орудия втаскивались туда по крутым скатам десятью лошадьми; другая полубатарея этой батареи – на вершине, несколько левее и сзади первой; 2‑я батарея – на высоте севернее прохода. С места расположения второй полубатареи, где мы находились, нам видно было, как слева от нас Тамбовский полк 2–4 ротами наступал на высоты, занятые японскими передовыми постами. Завязался бой, но мы не могли сперва различить японцев, так как гора была покрыта густым кустарником. Наконец мы их увидели, когда они выходили из деревни Юшулинцзы и отходили назад по долине Си-хо, в направлении на Хо-тсия-пу-цзы; Тамбовский полк занял своими передовыми постами оставленные японцами высоты.

В этот и в следующий день (30 июля) мы оставались в Лагоулине. Продолжались работы по усилению позиции. Войска заняли места, указанные в приказе по корпусу.

От правого бокового отряда генерала Мартсона, стоявшего восточнее Ли-пи-ю, 30‑го числа были посланы к Пелинскому проходу 35‑й пехотный Брянский полк с 1‑й батареей 9‑й артиллерийской бригады, двумя горными орудиями и саперной ротой для исправления дороги. По сведениям, полученным в штабе корпуса, этот проход в ночь с 29‑го на 30‑е должен был быть занят одним японским пехотным полком[63]. Проход был занят Брянским полком в 3 часа пополудни; японцы очистили его без боя, отойдя назад к востоку около километра. Поставить полевую батарею по обеим сторонам прохода оказалось невозможным вследствие значительной крутизны скатов, а также и потому, что сама дорога первоначально нуждалась в основательном исправлении. Батарея поэтому была отослана обратно в Ли-пи‑ю и там оставлена с прикрытием из двух рот 31‑го полка. Две другие роты этого же полка были посланы в Тангиа-пу-цзы, чтобы там войти в соприкосновение с отрядом графа Келлера, левый фланг которого находился у Циу-цоу.

Относительно дальнейшего образа действий в корпусном штабе, по-видимому, не имелось еще никакого решения. Сообщения о неприятеле были противоречивы; так, 29‑го пришло известие, что японцы очистили Сихоян, а на следующий день – что он еще занят. 30‑го числа в штабе нам сообщили, что на следующий день предполагается движение вперед, хотя нет еще ничего определенного.

Меня охватила большая радость, когда в Лагоулин вступил маленький отряд Красного Креста, на повозках которого была надпись: «Е. F.L.» – «Evangelisches Feld – Lazarett». Это был отряд, снаряженный немецкой больницей в Петербурге, который позднее, в Гунчжулине, проявил успешную деятельность. Начальником отряда был доктор Ланге; его сопровождали 3 или 4 немецких сестры милосердия.

Мы, иностранные офицеры, решили расположиться в фанзе, приспособленной под этапное помещение[64], где в наше распоряжение было предоставлено достаточно свободного места. В стоявшие ужасно жаркие дни помещаться в палатках было просто мучением. Кроме того, и нельзя было быть уверенным, дадут ли японцы возможность вовремя снять их. В фанзе было прохладно и продувало, но, несмотря на это, нас все-таки чуть не заели мухи, а ночью по нашим головам поднимали веселую возню крысы. Так как снова прибыл майор Гоме, то в этом помещении нас было четверо; спали мы на расставленных в нем своих походных кроватях.

Я спал плохо. Было около 6 часов утра 31 июля. Кроме всяких других беспокойств, меня более часа тревожил какой-то беспрестанный шум, как будто от проезжавшего мимо обоза. Я собирался уже, покрывши голову сеткой от мух, еще немного вздремнуть, как услышал со двора слова одного из наших денщиков: «Перестрелка идет». Быстро повскакали мы с кроватей и узнали, что уже с 4½ часов утра с «позиции» слышен ружейный огонь.

Генерал Куроки, не дожидаясь нападения русских, утром 31 июля сам перешел в наступление против X корпуса и Восточного отряда графа Келлера. Атака на X корп.[65] была начата в 4½ часа утра стремительным натиском на 122‑й пехотный Тамбовский полк. Как я уже упоминал, полк этот занял высоту севернее Си-хо, бывшую ранее в руках японцев, и выставил там 3‑й свой батальон в передовые посты. Остальные три батальона полка в ночь на 31 июля расположились биваком в палатках в лощине западнее этой высоты, также на северном берегу Си-хо, не представлявшей в это жаркое время никакого препятствия[66].

3‑й батальон атакой был застигнут совершенно врасплох и был отброшен назад с большими потерями. Нападению способствовала укрытая местность; высота, занятая 3‑м батальоном, была покрыта кустарником в человеческий рост.

Тамбовский полк был собран по тревоге. Лежавшая перед ним высота была уже в руках неприятеля и с нее открыт огонь по палаткам. Под прикрытием двух рот (8‑й и 15‑й), которые заняли вместе небольшой холм у самого лагеря, полк отошел назад на горный хребет западнее лощины. Развертывание на этой новой позиции происходило под огнем неприятеля, сильно наседавшего, чтобы использовать свой успех. С целью воспрепятствовать японцам прорваться, командир 2‑го батальона подполковник Липован по собственному почину перешел в контратаку. Хотя батальон понес большие потери и был вынужден отступить, причем батальонный командир был смертельно ранен, но цель атаки была достигнута. Движение японцев вперед было приостановлено, и Тамбовский полк мог развернуться и укрепиться на своей новой позиции.

Около 6 часов утра вступил в бой стоявший у Юшулинского прохода 1‑й дивизион 31‑й артиллерийской бригады, чем значительно облегчилось положение Тамбовского полка. Местность, на которой разыгрался бой в эти утренние часы, была покрыта настолько густым кустарником, что с артиллерийской позиции оказалось возможным только тогда отличить своих от неприятеля и открыть огонь, когда получены были через офицера Тамбовского полка точные сведения о месторасположении японской пехоты.

С величайшей поспешностью мы оделись. Умываясь в садике за фанзой, мы слышали беспрестанные раскаты ружейного огня, что я раньше принимал за шум колес. Вдруг начал раздаваться орудийный огонь. Подполковник Пападопов, испанец и я повскакали на своих лошадей и помчались через Мун-тсиа-пу на поле битвы. Мы полагали, что корпусное начальство давно уже там, и спешили его отыскать. Уже при нашем отъезде во двор нашей фанзы, где был устроен лазарет, въезжали фургоны с ранеными Тамбовского полка. Вся дорога к полю сражения была покрыта ранеными, часть которых везли или несли, а часть сама, без посторонней помощи, плелась к перевязочному пункту.

Никто нам не мог дать сведения, где находится корпусное начальство. У подножия горных отрогов, южнее прохода, сошли мы с коней, оставив их под присмотром Тычинина, а сами взобрались пешком на гору. К югу от дороги через проход тянется в южном направлении плоский длинный горный хребет, который в расстоянии около 100 метров переходит в круто поднимающуюся вершину. На этом хребте стояла полубатарея 1‑й батареи 31‑й артиллерийской бригады, орудия в окопах наверху, на самом гребне, а передки и зарядные ящики укрытыми сзади. Батарея стреляла и была обстреливаема сама неприятельской артиллерией. Первоначально мы беспечно стали на высоте 300 метров, как раз за серединой батареи, как неожиданно японцы начали обсыпать огнем эту местность позади батареи, и несколько гранат разорвались вблизи нас. С большой поспешностью, невзирая на стоявшую с раннего утра жару, перебрались мы на крутую возвышенность справа от батареи. Едва мы очутились в безопасности, над местом, где мы раньше стояли, уже поднимались черные клубы дыма от разорвавшихся бризантных гранат. Сверху, с горы, покрытой кустарниками и отдельными жалкими деревцами, служившими нам укрытием от взоров, мы могли наблюдать все поле сражения. Так как мы теперь находились справа и сзади батареи, и примерно на 50 метров выше ее, то нельзя было опасаться, чтобы разрывающиеся за батареей снаряды достигали бы нас.

Горный хребет справа и впереди нас и батареи был занят 121‑м пехотным Пензенским полком под начальством полковника Маркова[67]. Полк растянулся почти до Пелинского перевала на протяжении около 4 километров. Одна полурота этого полка до утра 31‑го занимала высоту севернее Пелинского прохода, командовавшую над ним; затем она была заменена тремя ротами 35‑го Брянского полка с двумя горными орудиями из отряда генерала Мартсона. Три роты Пензенского полка были посланы начальником авангарда генерал-лейтенантом May на левый фланг для поддержки Тамбовского полка.

Там, севернее Сихо, происходил главный бой. Противники стояли друг против друга в расстоянии 600–800 метров. Японцы заняли взятую ими сегодня утром высоту и гористую местность далее к северу, а 122‑й Тамбовский полк расположился на горном хребте, почти севернее нашей левофланговой батареи. За правым его флангом находились в резерве едва две роты. В лощине между высотами, занятыми противниками, находился оставленный с неснятыми палатками бивак полка. Тут было возвышенное пространство, занятое вначале двумя русскими ротами, но около 9 часов утра оно уже было ими очищено. Теперь мы видели густые стрелковые цепи японцев, выбегавшие из кустарника занятой высоты, чтобы овладеть этим пространством. От Тамбовского полка они, по-видимому, были укрыты, так как скоро перешли в шаг. Но с правофланговой русской батареи они могли быть взяты совсем во фланг. Мы, полные тревоги и возбуждения, ждали, что батарея, стрелявшая в тот момент против артиллерии, перенесет свой огонь на неприятельских стрелков. Эти последние уже достигли возвышенного пространства, и мы подумали уже, что батарея их не заметила, но вот над японскими стрелками спустилось белое облачко, за ним другое, третье; это была рвущаяся шрапнель; батарея открыла скорый огонь по японским стрелкам; так же скоро, как появились, они опять скрылись в кустарник высоты.

Левее Тамбовского полка[68], от нас, понятно, невидимым, у Лиу-дзиа-ла-цзы стоял отряд Грекова. Перевал Лиу-дзиа-ла-цзы был занят батальоном 34‑го Севского полка. От кавалерии была послана в Ян-чше-чуан одна сотня 1‑го Оренбургского казачьего полка с поручением войти там через Тай-цзы-хе в связь с генералом Любавиным. Так как генерал Греков считал деревню Ян-чше-чуан особенно пригодной, как опорный пункт для высылавшихся разведывательных частей, то он уже за день перед тем просил у корпусного командира для занятия ее еще один батальон Севского полка; этот батальон ему был назначен и к началу боя находился у Лиу-дзиа-ла-цзы. Но около 10 часов утра этот батальон, по приказанию командира корпуса, занял – «для образования опорного пункта» – лежавшую позади левого фланга Тамбовского полка «Гелиографную высоту». Кроме того, уже перед тем генерал Греков послал на подкрепление этому полку две сотни 1‑го Оренбургского казачьего полка, которые в течение этого дня также приняли участие в перестрелке на левом фланге полка.

Между позициями Пензенского и Тамбовского полков, непосредственно за гребнем высот, по обе стороны прохода стоял 1‑й дивизион 31‑й артиллерийской бригады, причем 1‑я батарея, по полубатарейно, слева и справа дороги через перевал, а 2‑я батарея на высоте далее к северу. 2‑я батарея была замаскирована кустарником, первая же полубатарея 1‑й батареи была совершенно открытой. Из 88 полевых орудий корпуса в бою приняли участие только эти 16 орудий; остальные 72 орудия[69]были отосланы обратно в Тун-диа-пу – Ли-пию[70], так как, по мнению штаба корпуса, для расположения артиллерии «не было подходящих позиций». Я полагаю, однако, что, судя по обстановке, можно было бы очень хорошо выставить большее число орудий, особенно отрешившись от обыкновения ставить орудия на гребнях высот; выставление же большего числа батарей могло бы, может быть, дать другой оборот сражению.

Когда мы около 6 часов утра подошли сзади к 1‑й батарее, она направила свой огонь на японскую полевую батарею, стоявшую севернее реки Си-хо и обстреливавшую позицию Тамбовского полка. Так как расположения этой батареи не было видно, то наша артиллерия засыпала огнем всю площадь, где она предполагалась[71]. Успех получился, так как японцы перенесли огонь на нашу батарею, оставив обстреливание Тамбовского полка. Вскоре за тем вступили в состязание с русской артиллерией другие японские батареи.

В корпусном штабе утверждали, что наши две батареи действовали против 6 японских, а именно: «трех шрапнельных, двух лидитных и одной горной». Я в этом сомневаюсь, так как для такого числа японский огонь был недостаточно сильным; что же касается определения сорта батарей, то русские, стрелявшие только шрапнелью, выводили их из того, что японцы, по их мнению, имели особые батареи для стрельбы гранатами[72]. Во всяком случае, японцы в этот день стреляли преимущественно гранатами; по временам как батареи, так и вся местность позади их прямо засыпались гранатами; некоторые долетали до Лагоулина. Но я думаю, что они стреляли не из гаубиц, а из полевых орудий; очень возможно, что расстояние для дистанционной трубки шрапнели было слишком велико. Мы могли определить только три или четыре батареи, из них одну или две на северном берегу Си-хо, одну против позиции Пензенского полка и одну, по-видимому, горную, на высоте примерно в 3 километрах перед нами.

Но видеть с японских батарей ничего нельзя было. Хотя они и хорошо пристрелялись и их гранаты беспрестанно попадали между орудиями, передками и зарядными ящиками, но действие гранат было незначительное. Обе батареи, бывшие под огнем более 12 часов, понесли потери: 1‑я батарея – 2 убитых и 7 раненых, а 2‑я, которая была лучше маскирована, – только четырех раненых.

Я приписываю это обстоятельство слабому действию гранатного огня по живым целям, что замечалось в продолжение всей войны. Нередко батареи до такой степени окутывались черным дымом от падавших гранат, что ничего не было видно, и можно было думать, что они окончательно выведены из строя, но рассеивался дым, и узнавали, что не было причинено никакого вреда.

В то время, как 1‑й дивизион 31‑й артиллерийской бригады под начальством своего командира полковника Коссинского с большим спокойствием и, как казалось, с успехом вел бой с неприятельской артиллерией, перенося временами огонь и против пехоты, Тамбовский полк на левом фланге позиции был сильно тесним; японцы выдвигали против него все новые войска.

Около 10 часов утра для поддержки тамбовцев был выслан из резерва 4‑й батальон 33‑го Елецкого полка[73]; с прибытием этого подкрепления положение Тамбовского полка заметно улучшилось.

Около полудня бой почти совсем затих; сначала мы думали, что японцы отказались от нападения и отступили. До сих пор они, после первоначального своего успеха рано утром, не продвинулись дальше вперед ни на шаг. Тамбовскому полку возвращалась уверенность в победе. Корпусному штабу было сообщено, что полк с прибывшими подкреплениями надеется вновь занять оставленные высоты.

Я также не сомневался в счастливом исходе боя, но полагал, что это произойдет благодаря боковому отряду генерала Мартсона. Мы считали, что 2‑я бригада 9‑й дивизии двигается от Ли-пи‑ю на Тинкан, и каждую минуту ожидали, что врежется японцам в левый фланг и в тыл. От энергичного движения вперед генерала Мартсона зависела судьба дня. Причину, по которой в полдень произошла приостановка боя, я видел в том, что наступление нашего правого бокового отряда дает себя чувствовать. Но в действительности происшедший перерыв был только последствием утомления войск; невыносимая жара действовала ослабляющим образом, ощущался сильный недостаток в воде[74].

Время от времени артиллерия выпускала по несколько орудийных залпов, в остальном же царило почти полное спокойствие. С тем большим жаром разгорелся бой около 3 часов пополудни. Японцы повели атаку по всей линии. Треск разрывавшихся бризантных гранат был оглушительный и беспрестанный. Все время раздавались перекаты ружейного огня. С позиции Тамбовского полка потащились назад в Лагоулин раненые; мы даже думали, что на самой позиции заметно отступательное движение. Наше собственное положение стало становиться неприятным, особенно когда несколько гранат разорвались у подошвы нашей высоты и вблизи наших лошадей. Десять часов мы уже находились на поле сражения, но все еще не видали никого из корпусного штаба; теперь мы решили его отыскать.

Через густой, низкий кустарник спустились мы с горы и нашли Тычинина с лошадьми, который рассказал, что одна граната разорвалась совсем около него. В долине мы встретили 2‑й батальон 34‑го Севского полка, который двигался из резерва на поддержку Тамбовского полка. Как только японцы в 3 часа пополудни возобновили атаку, командир Тамбовского полка полковник Клембовский послал в корпусный штаб адъютанта со следующим донесением: «До сих пор я не отдал ни одной пяди земли из занятой сегодня утром позиции. Но я веду бой уже десять часов. Люди падают от усталости. Отступать не могу и не хочу. Прошу два батальона». Вследствие этого, в распоряжение полковника Клембовского был послан еще 2‑й батальон 34‑го полка. От офицеров мы узнали, что корпусный штаб находился в Лагоулине.

Наша фанза оказалась занятой под лазарет, обоз был отправлен в Ку-тсиа-цзы. Корпусный штаб мы нашли в его штаб-квартире, которую корпусный командир не покидал в течение всего дня. Начальник штаба был на поле сражения рано утром, после чего также вернулся в штаб-квартиру, откуда происходило руководство боем. Ставка командовавшего войсками генерала была соединена телеграфом, телефоном и гелиографом со всеми частями поля сражения[75]. Передача приказаний производилась, таким образом, совершенно новым способом, вне влияния впечатлений от боя, посредством разнообразных технических вспомогательных средств; пристрастие к последним было у генерала Случевского настолько определенным, что во все время боя он не покинул своей Ставки.

Он хотел доказать, что с одними этими вспомогательными средствами можно руководить сражением, не видя войск; ему казалось также за правильное считать, что военачальник должен держаться совершенно вдали от впечатлений боя. В некоторых случаях, особенно для начальника больших соединений войск, это имеет свое оправдание. Командующий армией не может обозревать всего поля сражения, ибо он может очень легко поддаться влиянию впечатлений, полученных им при той части войск, непосредственно около которой он находится; вот почему, говорят, один японский командующий армией – я думаю, генерал Ноги – управлял таким образом своей армией в сражении при Мукдене, как это делал здесь генерал Случевский. Но при Лагоулине случай был другого рода; здесь поле сражения было на таком необширном пространстве, что можно было, – по крайней мере его центральную часть, – очень хорошо обозревать с одного пункта. В подобном случае имеет важное значение то, что начальник лично убеждается в положении дела.

Для соединения с удаленной от поля сражения колонной генерала Мартсона должны были быть, во всяком случае, применены такие вспомогательные средства. Но тут как раз они, по-видимому, совершенно не действовали.

На дворе главной квартиры, куда мы прибыли около 6 часов пополудни, царило большое оживление. Собралось много офицеров от всех штабов, между ними командир кавказцев князь Орбелиани. Ординарцы въезжали галопом с донесениями, отправлялись приказания. Из фанзы, бумажные окна которой были открыты, слышно было стуканье телеграфа и вызовы в телефон.

Мы были совсем истощены. До обеда была еще походная кухня, но когда корпусный штаб позавтракал, ее отправили с обозом в Тун-диа-пу. Мы целый день еще ничего не ели и были поэтому очень признательны начальнику штаба, когда он угостил нас чаем с печеньями.

Хотя в общем в корпусном штабе царило большое спокойствие, но мне бросились в глаза серьезные лица у всех, даже и после того, как из авангарда пришло донесение, что с прибытием 2‑го батальона Севского полка дальнейшие атаки японцев начали быть отбиваемы и ослабевать. Также мне сказали, что потери были небольшие, не более 600 человек.

Командир корпуса послал донесение командующему армией о положении боя и просил ускорить движение бригады 3‑й пехотной дивизии (ХVІIкорпуса), которая была выслана ему на подкрепление из Ляояна.

Из Восточного отряда графа Келлера пришло телеграфное сообщение, что отряд с 5 часов утра также находится в бою и что все атаки японцев отбиты.

Вследствие всего этого казалось, что все обстоит хорошо, и я не понимал, почему не обнаруживалось никакой радости по поводу этого первого успеха. Но как только я разузнал про колонну генерала Мартсона, которая, по моему расчету, должна была уже теперь достигнуть Сихояна, я понял причину этой обнаруженной малой уверенности в себе. Генерал Мартсон был атакован на Пелинском перевале и, по-видимому, без вынужденного основания, отошел назад на Тун-диа-пу, обнажив через это правый фланг корпуса.

В 4 часа утра японцы уже начали атаку Пелинского прохода и лежащую севернее его, командующую над ним, высоту. Из пулеметов, подвезенных ночью к подошве этой высоты, они засыпали огнем расположенные там три роты 35‑го Брянского полка. При этом также понес большие потери правый фланг 121‑го Пензенского полка и должен был отступить.

Генерал Мартсон занял позицию по обе стороны Пелинского прохода двумя батальонами 35‑го Брянского и одиннадцатью ротами 36‑го Орловского полков. В резерве находились один батальон 35‑го и пять рот 36‑го полков[76].

Одновременно с атакой на высоту севернее прохода одна японская колонна начала обходить правый фланг генерала Мартсона; здесь находились один батальон 35‑го и две роты 36‑го полков.

Войска генерала Мартсона оказали сопротивление только в течение короткого времени; не понеся значительных потерь, они уже в 6½  часов утра очистили командующую над Пелинским проходом высоту. В то же время японская артиллерия начала обстреливать правый фланг позиции. Генерал Мартсон ввел теперь в бой весь свой резерв, а именно: для поддержки левого фланга – батальон 35‑го; для поддержки правого – 5 рот 36‑го полка.

В начале боя на Пелинском перевале, до оставления этой командующей высоты, присутствовал начальник штаба генерал-майор Цуриков, который случайно направился туда рано утром с целью обозреть перевал. Около 8 часов утра он прибыл обратно в штаб-квартиру в Лагоулине. По его докладу о положении дела на перевале для поддержки генерала Мартсона были посланы через Ли-пи‑ю из резерва четыре сотни Терско-Кубанского конного полка. Корпусный командир считал эту войсковую часть особенно пригодной для такой задачи, так как она могла быстро прибыть к Пелинскому проходу, а ее люди были особенно способны для боя в горах.

Когда Терско-Кубанский полк в 11½ часов утра прибыл к отряду Мартсона, он застал его уже в полном отступлении по долине на Ли-пи-ю. Тогда три сотни изменили свое направление, заняли позицию восточнее Ли-пи-ю, установив там свои пулеметы; одна же сотня была послана в долину, чтобы вывезти из сферы огня раненых.

Донесение генерала Мартсона о том, что его правый фланг обойден значительными японскими силами и что поэтому он решил отступить за Ли-пи-ю, было получено корпусным штабом в Лагоулине первоначально в 2½ часа пополудни.

Отступление генерала Мартсона давало возможность японцам обойти правый фланг корпуса и угрожать его пути отступления. Поэтому корпусный командир в 2¾ часа пополудни послал генералу Мартсону следующее приказание: «Ваше отступление на Ли-пи‑ю ставит корпус в тяжелое положение; займите тотчас же высоты справа и слева от Ли-пи‑ю и сообщите об этом решении на правый фланг Пензенского полка. Исполните это немедленно и во что бы то ни стало». С этим приказанием был послан к генералу Мартсону капитан Генерального штаба Скибин.

В 3 часа дня начальник авангарда генерал-лейтенант May сообщил, что колонна Мартсона отходит на Ли-пи-ю, через что правый фланг Пензенского полка совершенно обнажен. Ввиду этого, из корпусного резерва был выслан один батальон 33‑го Елецкого полка с поручением прикрыть правый фланг Пензенского полка и войти в связь с колонной генерала Мартсона[77].

Существовала еще уверенность, что генерал Мартсон вернется и помешает движению японцев в тыл корпусу. Но около 4½ часов дня капитан Скибин сообщил по телефону, что он нашел генерала Мартсона в Тун-диа-пу, куда отходит весь его отряд, что он передал генералу Мартсону приказание корпусного командира, но что последний просит передать, что силы его отряда совершенно истощены.

Чтобы вывести корпус из опасного положения, в котором он оказался благодаря отступлению генерала Мартсона, находившимся еще в корпусном резерве обоим батальонам 33‑го Елецкого полка было приказано тотчас же двигаться в Ли-пи-ю; они должны были прикрыть правый фланг корпуса и броситься навстречу обходу. Оба эти батальона заняли около полуночи высоты севернее и только около двух часов ночи и юго-восточнее деревни Ли-пи-ю. Самая деревня была свободной от неприятеля, который остался стоять далее к востоку. К счастью, японцы не воспользовались своим успехом против генерала Мартсона; сделай они это, отступление X корпусу было бы отрезано.

Так как резерв корпуса теперь был совершенно израсходован, то генерал Мартсон получил приказание выступить со своей бригадой к проходу из Лагоулина.

В 7 часов вечера японцы произвели последнюю атаку на Тамбовский полк, которая была, однако, отражена пехотой совместно с 1‑м дивизионом 31‑й артиллерийской бригады. Еще раз вся позиция окуталась дымом от сыпавшихся гранат; без умолку грохотали русские орудия, открывавшие скорый огонь по наступавшей японской пехоте; затаив дыхание прислушивались и всматривались мы в сторону позиции. Затем по телефону пришло донесение, что японская атака победоносно отбита.

В то же время, однако, генерал Греков переслал из Лиу-тсиа-ла-цзы донесение, полученное им от одного из разъездов, бывших между правым флангом японцев из Таи-цзы-хе. Это донесение гласило, «что японцы с артиллерией обходили русский левый фланг и что орудия сопровождались сомкнутой колонной». Посланная на Ян-чше-чуан сотня 1‑го Оренбургского казачьего полка, не поддержанная, отступила на отряд и переправилась на правый берег Тай-цзы-хе.

Опасность быть обойденным ночью с обоих флангов, а также телеграмма командира XVII корпуса, что X корпус не может рассчитывать на его поддержку, так как бригада 3‑й пехотной дивизии ночью прибывала только еще в Анпин, побудили генерала Случевского начать со своим корпусом отступление на «главную позицию» за Лан-хо.

Во дворе штаб-квартиры корпуса генерал-майор Цуриков диктовал адъютантам приказ об отступлении. Согласно этому приказу, на «главную позицию» на западном берегу Лан-хо должны были отойти обе батареи 31‑й артиллерийской бригады и Тамбовский полк, которые вынесли на себе всю тяжесть боя, а также отряд генерала Грекова. Генерал-майор Рябинкин (командир 1‑й бригады 9‑й пехотной дивизии) со всеми остальными введенными в бой войсками (кроме бригады Мартсона) и с двумя батареями 9‑й артиллерийской бригады, которые прибудут из Тун-диа-пу, должен прикрывать это отступление, а после того, как будет очищена позиция у Юшулинского прохода, занять прежнюю авангардную позицию у Лагоулинского прохода. Главная позиция у Тан-диа-пу должна быть занята: южнее дороги Лагоулин – Анпин – бригадой Мартсона (2‑я бригада 9‑й пехотной дивизии) и 16 орудиями 9‑й артиллерийской бригады, а севернее этой дороги – 122‑м Тамбовским полком, двумя батальонами 34‑го Севского полка[78] и 24 орудиями.

Командующему армией генерал Случевский послал следующее телеграфное донесение: «Корпус в течение целого дня выдерживал жестокий бой с не менее как двумя неприятельскими дивизиями. Отступление 2‑й бригады 9‑й пехотной дивизии от Пелина и Ли-пи‑ю на главную позицию, донесение генерала Грекова о производящемся и к утру могущему быть выполненным обходе моего левого фланга и, наконец, невозможность из 11 батарей корпуса выставить на позиции более двух, заставили меня отойти на главную позицию».

Отступление корпуса совершилось в полном порядке в течение ночи на 1 августа. Был поздний вечер, когда мы с другими иностранными офицерами[79] ехали из Лагоулина в Тан-диа-пу. Над нами было великолепное звездное небо; только отдельные выстрелы то тут, то там раздавались с позиции. Вся дорога была покрыта пехотными частями, орудиями, зарядными ящиками и обозом; навстречу из Тан-диа-пу двигались обе батареи 9‑й артиллерийской бригады, назначенные в арьергард генерала Рябинкина. Временами, особенно в проходе из Лагоулина, благодаря этому происходили задержки. Но в общем на пути отступления царил отличный порядок. Мы, разумеется, немного озабоченно от времени до времени оглядывались в левую сторону, к югу; каждую минуту мы ожидали увидеть оттуда сверкание от выстрелов. Последуй японцы за генералом Мартсоном через Ли-пи-ю, отступление не совершалось бы так методически!

В Ку-тсиа-цзы мы нашли наш обоз, который все время стоял здесь и готовился переправляться через реку. В полночь мы достигли нашего прежнего лагеря в Тун-диа-пу и расставили наши походные кровати прямо под открытым небом, около своих повозок. К нашей радости, тут была уже походная кухня, ждавшая нас с ужином.

За ночь 122‑й Тамбовский полк и отряд Грекова отошли на западный берег Лан-хо. Главная позиция была занята, согласно приказу по корпусу.

Генерал Рябинкин расположил свой арьергард на высотах по обе стороны Лагоулинского прохода; к утру он соединился с батальонами 33‑го Елецкого полка, которые были посланы в деревню Ли-пи‑ю для прикрытия правого фланга корпуса и были ему подчинены. Севернее Лагоулинского прохода стали 2‑й и 4‑й батальоны 34‑го Севского и 4‑й батальон 33‑го Елецкого полков, т. е. те три батальона 1‑й бригады 9‑й пехотной дивизии, которые во время боя 31 июля были посланы из резерва на поддержку Тамбовскому полку; на самом перевале расположились 121‑й пехотный Пензенский полк и две батареи 9‑й артиллерийской бригады; южнее прохода, на высотах севернее и восточнее деревни Ли-пи-ю – три батальона 33‑го Елецкого полка.

1 августа в 5 часов утра японцы открыли орудийный и ружейный огонь против правого фланга расположения арьергарда. Так как к этому времени все войска главных сил уже окончили переход через Лан-хо, то генерал Рябинкин очень искусным и методическим образом также начал отступление со своими войсками.

В 11 часов утра арьергард перешел Лан-хо под прикрытием оставленного восточнее Ку-тсиа-цзы отряда из двух батальонов (121‑го и 34‑го полков) и двух орудий 1‑й батареи 9‑й артиллерийской бригады под начальством подполковника Стасюка (34‑го пехотного Севского полка).

Во время отхода отряда Стасюка японская пехота пыталась преследовать, но была отброшена огнем двух орудий, а также 6‑й батареей 9‑й артиллерийской бригады, расположенной на «главной позиции» корпуса на западном берегу Лан-хо. В 12 часов дня этот отряд, совершенно нетревожимый, также был уже на западном берегу Лан-хо.

1 августа мы уже в 4 часа утра повскакали со своих походных кроватей ввиду ожидавшейся японской атаки. Сейчас же мы отправились к штабу, где узнали, что «главная позиция» удерживаться не будет, что скорее корпус, после отступления арьергарда, еще в течение дня отойдет на «промежуточную позицию», до Анпинлина. Поводом к этому решению была полученная ночью телеграмма из «Восточного отряда»[80] следующего содержания: «Бой на позиции у Тхавуана в общем для нас неудачен. Отряд отходит на позицию у Лиан-диа-заня».

Вследствие отхода Восточного отряда, положение X корпуса за Лан-хо становилось непрочным, так как его можно было обойти с правого фланга через Тан-гиа-пу-дзы или Хуан-ьи-гу.

В то же время мы получили известие, которое глубоко меня потрясло. Мужественный начальник Восточного отряда, граф Келлер погиб. Как всегда, не обращая внимания на опасность и выставляя себя, он, в сопровождении казака с флагом въехал верхом на находившуюся в огне на Янзелинском перевале батарею и здесь был ранен 37 шрапнельными пулями, из которых только пять не были смертельными. Русская армия потеряла с ним военачальника, полного инициативы, который проникнут воззрением, что только смелый риск дает победу.

Как я впоследствии узнал, отступление Восточного отряда было вызвано такой же причиной, как и в X корпусе. Здесь бой велся 6‑й стрелковой дивизией на Янзелинском перевале. После смерти графа Келлера в командование вступил генерал Кашталинский (начальник 3‑й стрелковой дивизии). Все атаки японцев, с громадными потерями для них, были отбиты, когда пришло донесение, что отряд, находившийся на левом фланге для прикрытия боковой дороги, отошел назад. Благодаря этому левый фланг Восточного отряда был обойден и принужден был, с потерей двух орудий, отступать на Лиан-диа-зань.

В штабе X корпуса держались того мнения, что отступление корпуса было вызвано непременно стратегическим положением. Без сомнения, после того, как потерпели поражение у Лагоулина, отступление Восточного отряда принудило к дальнейшему отходу назад; для оборонительного образа действий можно было не оставаться за Лан-хо, далеко выдвинутыми вперед, а к наступательным действиям войска не были более способны.

Но если бы при Лагоулине была одержана победа, то стратегическое положение ни в каком случае не вызвало бы отступления. Вместе с высланными на подкрепление войсками ХVІIкорпуса можно было бы очень скоро остановить движение японцев на «Восточный отряд» и дать делу другой оборот.

О том, была ли бы достигнута победа, я не хочу позволить себе никакого суждения. Численность X корпуса[81], по официальным сведениям корпусного штаба, определялась в день боя в 417 офицеров и 23 159 нижних чинов с 88 полевыми и 7 старыми горными орудиями. Терско-Кубанский полк (около 800 человек) в это число не входит; таким образом, круглым числом боевые силы были в 24 000 человек.

Силы японцев мне неизвестны; против X корпуса стояли: 12‑я японская дивизия[82] и боковой отряд от 2‑й дивизии, который выступил против правого фланга X корпуса. Очень сильным этот отряд не мог быть, так как сама 2‑я дивизия вместе с гвардией участвовала в бою с Восточным отрядом. Во всяком случае, X корпус своими боевыми силами никоим образом не уступал стоящему против него неприятелю; напротив, вся вероятность за то, что он даже его значительно превосходил.

Если же, несмотря на это, японцы на решающем пункте оказались сильнее[83], то произошло это оттого, что русские, имевшие первоначально в виду наступательный образ действий, ударились снова в свою позиционную тактику и растянули свои войска на 10 километров по фронту; через это оказалась невозможной поддержка одного фланга другим.

Японцы же, которым предоставили инициативу, в имевшую успех атаку ввели на решающем пункте все свои силы. Но возможно также, что Тамбовский полк мог бы взять обратно свою потерянную позицию и повернуть победу на русскую сторону, если бы с самого начала был сильно поддержан из резерва; но подкрепления прибывали к нему по капле; последний из трех посланных ему батальонов (2‑й батальон 34‑го полка) прибыл на позицию только около 5 часов пополудни. На решающем пункте боя из 24 батальонов корпуса до вечера были введены только 7, из 88 орудий – только 16. Эти войска выдающимся образом дрались, их командиры еще до полудня были одушевлены желанием перейти в наступление, но несчастная позиционная тактика обессилила такие намерения.

Решающим поводом для отступления корпуса было поведение бригады Мартсона; что обходивший ее боковой отряд от 2‑й японской дивизии не мог быть сильным, доказывает то обстоятельство, что японцы генерала Мартсона совершенно не преследовали. Этот совершенно неосновательный отход назад отряда Мартсона[84], благодаря чему X корпус попал в большую опасность, кажется на первый взгляд непонятным. Но я убежден в том, что генерал Мартсон не отошел бы, если бы не знал, что у Тун-диа-пу находится «главная позиция» и что по дороге в Ляоян, где, по общему мнению, командующий армией хотел дать решительное сражение, не находилось еще много «передовых», «главных», «промежуточных» и «тыловых» позиций.

Бой у Лагоулина дает отличный пример вредного влияния позиционной войны на разрешение всевозможных боевых задач.

Как только отряд Рябинкина до обеда 1 августа перешел Лан-хо, он отошел к проходу из Анпинлина; артиллерия, кроме двух батарей, оставленных предварительно у Тун-диа-пу, была уже отослана вперед в Анпинлин. Остальные части корпуса присоединились к отступающим войскам вечером.

Генерал-лейтенант Случевский намеревался с войсками корпуса занять в Анпинлинском проходе новую позицию, так называемую «промежуточную». От Анпинлинского прохода тянется как на север, так и на юг, через проходы Папанлинский, Цепанлинский и Кунчжинлинский до высоты 640, горный хребет. Высота 640 была занята левым флангом Восточного отряда, а в Цегоу и Кунчжинлинском проходе была бригада 3‑й пехотной дивизии (XVII корпуса), высланная с одним артиллерийским дивизионом в распоряжение X корпуса. Корпус должен был занять позицию к северу и к югу от Анпинлинского прохода и войти в связь с бригадой 3‑й пехотной дивизии у Цегоу. Позиция действительно 2 августа была занята и укреплена, однако 5 августа вновь оставлена, когда стоявшая у Цегоу бригада 3‑й пехотной дивизии, по приказанию штаба армии, была оттянута на северный берег Тай-цзы-хе и этим был обнажен правый фланг позиции корпуса.

Отступление на Анпинлин совершилось в полном порядке. Мы разговаривали с артиллеристами обеих батарей, которые вчера целый день были в огне; они отвечали бодро и весело. Орудия также получили лишь совсем незначительные повреждения.

Эти три дня, что мы оставались в Анпинлине, будут для меня памятны. Жара достигла своей высшей точки; никакое дерево, никакой куст не давали тени. Настроение было унылое, временами нервное, как это только свойственно влиянию первого проигранного сражения. Каждую минуту ждали нового нападения японцев, но они остановились, однако, восточнее Лян-хо, у Кут-сиа-дзы и Ли-пи-ю, и не воспользовались своей победой.

В послеобеденное время 1 августа мы с генералом Случевским поехали на выбранную позицию в Анпилинском проходе, которая была занята 1‑й бригадой 9‑й пехотной дивизии. Перед проходом были отрыты для трех батарей орудийные окопы; долина расширялась здесь к востоку, до Лан-хо, и была шириной от одного километра и более; обстрел хотя был ограничен выступающими отрогами гор, но все-таки был хороший. Намерение корпусного командира в случае неприятельского нападения выставить более трех батарей[85]встретило противодействие со стороны начальника артиллерии, который боялся потерять свои батареи в случае обхода японцами фланга. Со времени сражения при Тюренчене постоянно опасались потерять орудия; только позднее постепенно проник взгляд, что неудачи в большой мере следует приписать старательному сбережению артиллерии.

Постоянно боялись быть обойденными. Пока еще не установилось соприкосновение с бригадой 3‑й пехотной дивизии у Цегоу, фланг с севера был совершенно открыт. Маленькая деревушка Анпинлин лежит восточнее прохода; в нескольких стах метров восточнее деревни, в долине, находилась маленькая роща; тут в ночь с 1 на 2 августа разбил свой лагерь штаб корпуса. Мы, трое иностранных офицеров, расположились в стороне, на сжатом поле, расставив свои походные кровати прямо под открытым небом. Мы очутились между нашими передовыми постами, расположенными западнее Лан-хо и «позицией» корпуса. Жаркий день сменила чудная ночь. На горах, окружающих с юга долину, время от времени сверкал свет. Под восхитительным звездным небом спали мы отлично до трех часов утра, когда я проснулся от звука поспешных шагов, приближавшихся к моей кровати. Полковник Шовский, комендант штаб-квартиры корпуса, это был он, напугал меня словами: «Скорей, скорей, мы должны очень торопиться, японцы уже нас обошли». Немалое было мое смущение, когда я заметил, что корпусный штаб уже уехал, и мы, трое иностранных офицеров, остались на поле одни со своими повозками и лошадьми. Никогда еще так быстро я не вскакивал с своей постели и никогда еще так быстро наши денщики не укладывали обоза.

К счастью, дело было не так плохо, как показалось в первый момент. Мы нашли корпусный штаб в фанзе в деревне Анпилине; только обоз был отправлен назад; здесь мы узнали причину тревоги. На большом японском биваке у Ли-пи‑ю вчера в 11 часов вечера были потушены огни; вечером на горах, в стороне нашего правого фланга подавались световые сигналы, а ночью оттуда слышен был грохот едущих орудий; считали поэтому за достоверное, что японцы обошли наш правый фланг.

Для обеспечения туда был послан 121‑й Пензенский полк. На рассвете начальник штаба поехал на лежащие на правом фланге высоты. Он возвратился около 8 часов утра с озабоченным выражением; на вопрос корпусного командира, как обстояло дело, он ответил по-французски, чтобы не напугать стоявших вблизи нижних чинов; «Маl, ils nous tournent», – он сам видел две роты. Впоследствии оказалось, что эти две роты были Пензенского полка.

После сражения при Ляояне генерал Случевский держал как-то речь к нижним чинам, в которой им объяснял, что в горах против них сражался «горный дух»; этот дух устраивал так, что им всюду чудились японцы и они постоянно считали себя обойденными. Теперь во время отступления, казалось, этот «горный дух» действительно действовал; всюду предполагали японцев. Я упомянул об этом факте для того, чтобы показать, каких больших успехов могли бы достигнуть японцы, если бы они производили энергичное преследование.

Так как сообщения об отходе со стороны японцев оказались неверными или преувеличенными, то мы остались еще два дня у Анпинлина; штаб выбрал себе место для бивака западнее деревни, сзади артиллерийской позиции. Под единственным деревом разбил себе палатку корпусный командир; обоз был опять приведен, но мы не рискнули выгружать из него наши палатки, так как каждую минуту он мог быть снова отправлен назад. Чтобы не беспокоить корпусного командира, мы расположились в открытом поле, на солнцепеке; позднее мы устроили себе из гаоляновых стеблей навес. Поле, на котором мы находились, было засеяно картофелем; денщики копали картофель и пекли его в огне; отличная еда, особенно после того, как мы в боковой лощине открыли горный ключ с превосходной водой. Мясо при этой тропической жаре было негодно в пищу.

«Позиция у Анпинлина» была в эти дни окончательно занята и укреплена; севернее дороги Анпинлин – Анпин была одна бригада, южнее – другая и одна бригада в резерве у Сандиадзы. Левый фланг прикрывался кавалерией генерала Грекова, поддерживавшей связь с расположенным севернее Тай-цзы-хе отрядом XVII армейского корпуса под начальством полковника Грулева[86]; на правом фланге у Цегоу 3‑я пехотная дивизия связывала корпус с «Восточным отрядом», главные силы которого стояли у Лиандиазана.

Со стороны японцев, по отданному 4 августа для занятия позиции приказу по корпусу, должна была стоять «по меньшей мере» одна дивизия при Ли-пи‑ю и около 1½ дивизии в долине реки Сихо между Юшулинским проходом и деревней Фан-тсиа-пу-дзы.

Северный берег Тай-тцы-хе был свободен от неприятеля. Против Восточного отряда должны были находиться значительные неприятельские силы при Хо-лан-гоу и Хуаньига.

Силы стоявшего против X корпуса неприятеля были очень переоценены. На самом деле генерал Куроки только позднее, в сражении при Анпине, свою главную атаку на X корпус производил со 2‑й и 12‑й дивизией, и одна резервная бригада охраняла его правый фланг южнее Бенсихо.

В тот же момент, непосредственно после боя у Лагоулина, X корпус имел против себя лишь только 12‑ю и часть 2‑й японских дивизий.

На позиции у Анпинлина день и ночь производились работы; войска при невыносимой жаре, на гребнях высоких, лишенных всякой растительности горных хребтах испытывали большие лишения и тягости; все продовольствие, каждая капля воды должны были доставляться по крутым, часто в несколько сот метров высоты, горным скатам. Позднее, когда мы находились в Анпине, все роты обзавелись большим числом осликов, которыми богата Маньчжурия; на них доставлялись к расположенным на горах позициям жизненные и боевые припасы и вода.

Генерал-лейтенант Случевский, с которым мы частью пешком, частью верхом осматривали позиции, дал мне и подполковнику Паподопову следующее объяснение насчет положения дела.

Одновременно с наступлением армии Куроки против X корпуса и Восточного отряда 10‑я японская дивизия, поддержанная одной дивизией II армии, атаковала 31 июля русское расположение западнее Симучена.

В ночь на 1 августа русские войска получили приказание отойти на Хайчен; русские части войск, стоявшие к юго-западу от этого места, также, вследствие движения II армии, отступили на Хайчен. 2 августа генерал Куропаткин очистил Хайчен, который на следующий день был занят японцами, и с I, II и IV сибирскими корпусами отошел на позицию у Айсандзяна.

Одновременно он разделил свою армию на две части: «войска Южного фронта» из I, II и IV сибирских корпусов, под начальством генерал-лейтенанта Зарубаева[87], и «войска Восточного фронта» из III сибирского корпуса (до тех пор Восточный отряд), 10‑го и 17‑го[88] армейских корпусов, под начальством генерала от кавалерии барона Бильдерлинга. Отмечаю при этом тотчас, что это деление на корпусные группы существовало только в названии; в действительности генерал Куропаткин по-прежнему оказывал непосредственно свое влияние на операции корпусов.

Генерал Случевский считал, что выдвижение X корпуса на Сихоян было большой ошибкой; он протестовал против этого, так же как вначале против высылки вперед 2‑й бригады 9‑й пехотной дивизии.

Следовало оставить корпус сосредоточенным в Мукдене или Ляояне. Последствием беспрестанных отступлений было то, что войска начали частью деморализоваться. По его мнению, теперь необходимо постепенно стянуть всю армию к Ляояну. Там, в равнине, обнаружится превосходство русских, особенно их артиллерии. При непривычке сражаться в горах недоставало еще всего для ведения горной войны; не было горных орудий, не было транспортов для перевозки тяжестей, не было воздушных шаров и прожекторов для освещения местности и т. д. Русский солдат привык сражаться в равнине; там, у Ляояна, он будет иметь хорошее продовольствие и покой, там опять поднимется дух войск.

Армия должна выждать прибытия 1‑го европейского, 5‑го и 6‑го сибирских корпусов, горной артиллерии, Балтийского флота, – и только после этого перейти в наступление и быстро привести войну к окончанию. Это его личный взгляд. Порт-Артур должен держаться, иначе это не стоило бы тех денег, которые потрачены на его укрепление.

Мне было не совсем понятным, каким образом генерал представлял себе, что армия должна спокойно дожидаться прибытия подкреплений; он, по-видимому, полагал, что японцы не отважатся атаковать Ляоян.

Генерал Случевский все время был того мнения, что часть японской армии двинулась от Саймацзы или Сихояна на Мукден; он поэтому считал существенной ошибкой, что Мукден не занят; по его мнению, генерал Куропаткин должен был отослать в Мукден один корпус из Айсаньдзяна; тогда можно было бы спокойно ожидать всего дальнейшего!

Ранее я уже упоминал, как беззаботно относились русские к населению этой «нейтральной» страны. Китайцы беспрепятственно переходили линии постов как в нашу сторону, так и к неприятелю. С обеих сторон ими пользовались, как шпионами. Разведочная служба была организована выдающимся образом. Большая часть сведений о неприятеле русской организацией получалась через китайских шпионов. Но без сомнения японцы этим средством гораздо лучше пользовались, чем русские, так как симпатии китайцев были на их стороне, и они помогали японским войскам столько же разведываньем, как и подачей световых сигналов и сигнализацией флагами, особенно во время сражений. Было также большой неосторожностью употреблять китайцев тысячами на постройку укреплений Ляояна; нельзя сомневаться в том, что японцы имели среди них своих шпионов и были подробно осведомлены о расположении укреплений.

Как беспечны были русские в этом отношении, показывает случай, который я видел в Анпинлине. Спустя два дня после боя у Лагоулина шесть китайцев принесли тяжело раненного, но, впрочем, хорошо перевязанного русского солдата, которого они, по их словам, нашли в кустарнике у Лагоулина. Китайцы с любопытством осматривались во все стороны, получили высокую запрошенную плату за находку раненого и отправились обратно в свою родную деревню, т.е. к японцам, после того, как имели полную возможность высмотреть русское расположение. Раненый же русский солдат не мог уже говорить и через несколько часов умер. Только после того как китайцы со своими 60 рублями платы в кармане появились на всех горах, зародилось подозрение, что это могли быть японские шпионы.

Вечером 4 августа штаб корпуса покинул Анпинлин, чтобы возвратиться в Анпин (Таампин). Сообщение о том, что стоявшая у Цегоу бригада 3‑й пехотной дивизии, бывшая в распоряжении командира X корпуса, отозвана и выслана на северный берег Тайтцзыхе, заставило и проход у Цегоу (Кунч-жинлин) занять войсками X корпуса, и этим еще более удлинить его фронт. Было нежелательно покидать сейчас же проходы, но нельзя было, при увеличившемся фронте позиции, рассчитывать удержать их против серьезного нападения. Проходы поэтому должны остаться занятыми, но только как арьергардная позиция, чтобы представить неприятелю задержку при его наступлении.

Сначала защита проходов Цегоу, Цепанлин и Папанлин была поручена 9‑й пехотной дивизии, проходов Анпинлин и Миаоерлин – 31‑й дивизии. Резервы заняли позицию у Сандиадцзы и Анпина, корпусный штаб перешел в Анпин. Так как в Анпинлине оставалось еще в магазине 6000 пудов овса, то до очищения магазина деревня должна была оставаться занятой батальоном 121‑го пехотного полка.

В совершенной темноте прибыли мы вечером 4 августа в Сандиадзы; обозы прибыли уже перед тем. Нам, троим иностранным офицерам, отвели невыразимо грязную фанзу, где, кроме того, расположился еще один маркитант со своей лавочкой; мы поэтому отказались от своего помещения и расставили свои походные кровати в палисаднике одной из полуразрушенных хижин. Ночи, при восхитительном звездном небе, были всегда прохладные и приносили прохладу после невыносимо жарких дней. Но превосходно было то, что в Сандиадзы было много больших тенистых деревьев; наши походные кровати стояли в саду под кустами и высокими подсолнечниками. Наше благополучие еще более увеличилось, когда Паподопов к завтраку принес булку, купленную им за рубль у маркитанта.

На следующее утро мы с начальником штаба поехали к Миаоерлинскому проходу; юго-восточнее прохода в маленькой деревушке (Садзиапудза) расположился штаб 31‑й пехотной дивизии. Начальник дивизии генерал-лейтенант May упал с лошадью и тяжело ушибся; вместо него командование дивизией принял начальник Оренбургской казачьей дивизии генерал-майор Греков. Опять та же странность; ни в какой другой армии высшие подразделения войск не подчиняются начальнику, которому войска и их начальники совершенно незнакомы.

Генерал Цуриков высказал мнение, что мы против себя имели три японских дивизии; наступление X корпуса имело тот стратегический успех, что притянуло их на себя и помешало движению их на Мукден. В этом начальник штаба был бесспорно прав; если бы оставались в Ляояне, японцы могли передвигать свои войска по своему желанию и были бы теперь уже в походе на Мукден.

После полудня 5 августа достигли мы Анпина. Все мы думали, что пробудем здесь лишь короткое время. Наступление японцев ожидалось ежедневно; оказывать серьезное сопротивление не намеревались; дальнейший отход к Ляояну было решенное дело. Мы так были уверены в непосредственно предстоящем нападении японцев, что подполковник Паподопов и я даже спрашивали начальника штаба, начинать ли, ввиду этого, разгружать свои повозки с вещами. Никому и в голову не приходило, что мы будем сидеть здесь в продолжение трех недель, не тревожимые неприятелем.

Штаб корпуса расположился в большой, прекрасной таможне, окруженной прочной стеной с зубцами наверху для обороны. Вдоль всей стены была устроена широкая платформа, служившая нам часто местом прогулок и с которой открывался обширный кругозор к юго-востоку на Цегоу и к юго-западу и северу – в долину реки Танхо. Во дворе фанзы находился миниатюрный садик с копией Ляоянской башни с маленькой пагодой и идолами всяких видов; редкостные цветы, фруктовые деревья – карлики с плодами, даже виноградные кусты с виноградными гроздьями украшали двор и свидетельствовали о культурности владельца. Для нас, иностранцев, не нашлось вблизи помещения. Тогда мы, не желая отделяться от корпусного штаба, чтобы еще раз «не быть забытыми», расположились в двух тесных, устроенных под платформой у стены камерах, служивших нам местом ночлега. Я имел отдельное помещение; в нем в одном углу были нагромождены плуги и другие земледельческие орудия; для меня все-таки оказалось еще достаточно места, чтобы поставить кровать и походный столик; подполковник Паподопов и испанец заняли другую камеру. Наше жилище укрывало нас от дождя и непогоды и имело ту приятную сторону, что мы оставались вблизи корпусного штаба и осведомленными о положении дел.

В первую ночь, это могло быть около двух часов, я был разбужен громким разговором, раздававшимся из фанзы на дворе. Офицер-кавказец привез донесение, что японцы двигаются к Анпинлинскому проходу; деревня очищена, провиантский магазин в огне, самый Анпинлинский проход не занят. Если бы это донесение подтвердилось, то положение было бы прямо критическое; стоящие южнее Анпинлинского прохода войска могли быть отрезанными от своего пути отступления.

И, действительно, донесение в одном отношении было правильное. Анпинлинский проход, по недоразумению, не был занят. Находившийся в Анпинлине батальон, предполагая наступление японцев, очистил деревню и поджег магазин. К счастью, японцы не двигались; весьма вероятно, что эту тревогу произвел какой-либо разведочный отряд.

В эту ночь я восхищался генералом Цуриковым. Взволнованный, я вскочил со своей постели. В этот критический момент спокойствие не покинуло начальника штаба; ясно и определенно, без всякого признака возбуждения, отдавал он свои приказания. По телефону он приказал стоявшему в Сандиадзы 36‑му пехотному Орловскому полку тотчас двигаться к Анпинлинскому проходу и занять его. Находившемуся в Анпине в резерве 33‑му пехотному Елецкому полку выдвинуться в Сандиадзы; 121‑му Пензенскому полку тотчас же вновь занять Анпинлин. Слыша, с каким спокойствием и ясностью генерал отдавал приказания, я почувствовал, что все находится в полном порядке; повернувшись на другой бок, я опять заснул.

На следующий день мы увидели Анпинлинский проход, теперь уже занятый также и батареей; перед нами был пылающий магазин; по ту сторону деревни стояли японские посты.

Все еще ожидалось, как непосредственно предстоящее, нападение японцев. 6 августа утром мы были готовы к походу уже задолго до рассвета, так как предполагалось продолжать отступление. Был вызван интендант и получил приказание относительно вывоза сосредоточенных в Анпине громадных запасов; еще в этот день должны были быть погружены на продовольственный транспорт запасы в трехдневном количестве.

Перед обедом в Анпин прибыл генерал барон Бильдерлинг и составил здесь военный совет, к которому прибыл также от III сибирского корпуса генерал Орановский.

О занятии позиции X корпуса 6 августа был отдан новый приказ по корпусу. Согласно этому приказу, генерал-майор-Гершельман с девятью батальонами своей дивизии должен был защищать проходы от Цепанлина до Миаоерлина, в то время как один полк 9‑й же дивизии в качестве правого бокового отряда – занимать проход у Цегоу, а 122‑й Тамбовский полк, составляя такой же левый боковой отряд, – у Пегоу. Примкнутый до того к реке Тайтцыхе левый фланг был вместе с тем оттянут назад, через что протяжение позиции немного укоротилось; но все-таки удаление правого фланга у Цегоу до левого у Пегоу составляло еще около 16 километров. Резервы были поставлены у Сандиадзы и у Анпина. Всем участникам позиции была придана артиллерия с указанием употребить для защиты проходов столько орудий, сколько возможно, отослав остальные в Анпин.

Установка артиллерии производилась опять с чрезвычайными трудностями. В первый день нашего пребывания в Анпине мы с корпусным командиром и начальником штаба поехали к Кунчжинлинскому проходу; уже до перевала дорога была настолько крута и камениста, что едва ли была удобна для проезда полевой артиллерии. Несмотря на это, по обе стороны прохода, на горном хребте, возвышающемся на 80 метров над дорогой с крутым скатом, было установлено два орудия; они были втянуты туда с помощью канатов. Было несомненно, что эти орудия с оставлением позиции должны будут быть потерянными.

Такое же положение и в проходе у Пегоу. По скалистым, живописным ущельям дорога тянулась от Кузаоцина в Пегоу; последний подымающийся вверх участок дороги от этой деревни к проходу был настолько крут и каменист, что мы должны были сойти с лошадей и дальше идти пешком. Позиция была уже занята 122‑м Тамбовским полком; вместо палаточного лагеря и походных кухонь, попавших при Лагоулине в руки японцев, полк устроил себе шалаши из китайских циновок. Наверху, по обе стороны прохода, откуда открывался далекий кругозор по реке Ланхо до впадения ее в Тайтцыхе, вначале были поставлены две батареи 31‑й артиллерийской бригады; орудия туда были втянуты также с помощью канатов. Одна батарея, однако, скоро была увезена назад, так что осталось только восемь орудий. Командир батареи уже тогда возражал против постановки здесь артиллерии, считая ее положение крайне опасным; он заранее считал, что в бою при Анпине батарея сделается добычей японцев.

Между тем положение X корпуса становилось прямо опасным. 7 августа начал идти дождь; уже на следующий день находившаяся в тылу позиции корпуса река Танхо так поднялась и разлилась, что через нее уже нельзя было переправляться; казачий патруль, пытавшийся ее переплыть, был унесен потоком; шесть лошадей потонули и только с большим трудом спаслись люди. После трех дней ливень перестал, и вода опять быстро спала.

Корпусный командир не испытывал ни малейшего желания в этом «кордонном расположении» корпуса, как он его называл, и с разлившейся Танхо в тылу выжидать нападения японцев; он был того мнения, что это должно повести только к бесполезным потерям, утрате орудий и ослаблению морального элемента. Мы тоже чувствовали, что неприятельское нападение при этих обстоятельствах должно было кончиться катастрофой.

Бывшее до того отличное санитарное состояние войск начало также ухудшаться. Появилось много случаев дизентерии. По словам корпусного командира, забота о людях в санитарном отношении была почти невозможна; врачи должны были лазить с одной горы на другую и не могли добираться ко всем больным; поэтому эти последние с 40‑градусной лихорадкой лежали кругом на позиции без всякой помощи.

По всем этим основаниям, генерал Случевский просил у командующего армией разрешения отступить со своим корпусом к Ляояну, и генерал Куропаткин, казалось, действительно склонен был согласиться на это желание.

12 августа были сделаны все приготовления к отступлению. Левый фланг главной позиции в проходе Миаоерлин, который подвергался наибольшей опасности при движении японцев от Анпинлина, был оттянут назад к краю горы, продолжение которой шло от Анпина в северо-восточном направлении к проходу у Пегоу[89]. На горном хребте непосредственно к северо-востоку от Анпина были поставлены две батареи; правая из них могла обстреливать долину на Сандиадзы. В проходах от Кунчжунлина до Анпинлина должны были остаться лишь слабые отряды, которые при неприятельском нападении должны были отойти назад под прикрытием позиции Анпин – Пегоу; находившаяся в опасном положении в Кунчжунлинском проходе батарее была убрана и заменена несколькими старыми горными орудиями. Одна полевая батарея поставлена в долине у Цегоу; вся остальная артиллерия и пехота получила приказание отходить до Кузаоциу, где был построен через Танхо мост. Время для начала отступательного марша на Ляоян зависело, по словам генерала Цурикова, от отхода Восточного отряда и очищения магазина в Анпине.

Однако желательное для всех отступление не было приведено в исполнение; совершенная бездеятельность японцев породила предположение, что они приостановили свое дальнейшее движение вперед; начальник штаба по этому поводу высказал мне, что поведение японцев оставляет такое впечатление, что они как бы хотели перейти к оборонительному образу действий.

Только очищение магазина в Анпине продолжалось с большою поспешностью; ежедневно нагружались 500 повозок и отправлялись в Сиотунтзы, где был построен мост через Тайтцыхе. Когда, наконец, 14 августа последние запасы муки и фуража были отосланы, начался опять дождь, продолжавшийся с короткими промежутками около четырех дней; на следующий день река уже настолько поднялась, что ее можно было переезжать только на понтонах[90]; мост, который строился у Кузаоцина, был снесен быстрым течением; также оказались неудачными все попытки навести мост через Тайтцыхе, выше впадения Танхо. X корпус был и остался бы отрезанным от своего пути отступления, если бы, как можно было предполагать, теперь наступил обычный период дождей.

Эта мысль была в высшей степени беспокойной, тем более что японцы, по последним известиям, сосредоточивали значительные силы против «войск Восточного фронта». По этим известиям, со стороны японцев должны были стоять: против X корпуса – одна пехотная бригада с артиллерией у Ланхо между Цаопуза, Кутсиатцзы и Лагоулином; другая бригада с артиллерией при Тангиапудзы и Липиу; сильный резерв – восточнее Юшулинского прохода; перед правым флангом Х и левым флангом III сибирского корпуса – 18 000 отряд на линии Хедиапуза – высота 540. Против III сибирского корпуса[91] – 15 000 отряд между Холангоу и Пианшуинчжаном; 25 000 отряд – у Тсанчшана – Цинчшуана.

Эти известия относительно распределения японских сил шли от китайских шпионов, которыми пользовались в широком размере обе стороны; часто на двор нашей фанзы приводили закованных китайцев, которые были заподозрены в шпионстве. Сообщения подобного шпиона были всегда не очень достоверны, но в данном случае они довольно близко соответствовали действительному положению вещей. На самом деле стояли: на Ланхо между Цаопуза и Липиу – 12‑я японская дивизия, при Хедиапуза и южнее – 2‑я дивизия, восточнее Юшулинского прохода – вероятно, резервная бригада; против III сибирского корпуса у Холангоу – Тианшуичшан находилась гвардейская дивизия. Собранные у Тсанчшана войска принадлежали правому флангу ІV японской армии[92]; эта армия образовала связующее звено между I армией Куроки и стоявшей по обе стороны железной дороги ІIармией Оку; она могла быть использована так же хорошо против правого фланга «Лиандиазанской позиции», как и против левого крыла находившейся у Айсандзяна «Южной группы» русской Маньчжурской армии.

Во всяком случае положение Х и III сибирских корпусов было весьма критическим; что японцы, на наше счастье, им не воспользовались, произошло от того, что они также, благодаря поднятию воды в реках, были затруднены в своих передвижениях и были отрезаны от сообщений со своим тылом.

У нас стало ощущаться большое затруднение в том, что при начале дождя магазин в Анпине как раз был уже очищен и теперь продовольственные припасы приходилось доставлять обратно из Сиотунцзы. Это сопряжено было с большими трудностями, так как не только нельзя было перебраться через реку, но дорога севернее Сицуитзы,– там, где Танхо подходит к самым горам,– также превратилась в быстро текущее речное русло. Вероятно, мы остались бы совсем без продовольствия, если бы не позаботилась об этом милостивая судьба; как раз в эти критические дни прибыл новый корпусный интендант полковник Эрдман. Этому предусмотрительному и энергичному интенданту войска корпуса были обязаны тем, что почти никогда не терпели голода, даже во время многодневных боев и отступлений; также и о нас, иностранных офицерах, он всячески заботился. Полковник Эрдман тотчас же устроил транспорты на вьючных животных (лошадях, мулах, ослах), с которыми он доставлял хлеб и другие необходимые продовольственные припасы от Сиотунцзы через горные хребты западнее Сицуитзы к Танхо у Киндиатуна; отсюда они на понтонах перевозились через бурную Танхо и там принимались на войсковые обозы.

Мы все облегченно вздохнули, когда по истечении четырех дней дождь опять прекратился и вода настолько спала, что 18 августа вечером можно было навести через Танхо понтонный мост между Шуншвианцзы и Киндиятунем. После этих дождливых дней, которые в действительности дали понятие о том, какие затруднительные обстоятельства могут быть во время продолжительного дождевого периода, мы в продолжение всей войны не испытывали более большого числа дней непрерывного дождя. Период дождей, который всеми ожидался, на который рассчитывали и которого опасались, не наступил ни в этом, ни в следующем году.

Отступление к Ляояну было пока отложено; мы свыклись с мыслью о необходимости остаться еще несколько дней в Анпине. Вторая бригада 31‑й пехотной дивизии была, наконец, возвращена к своему корпусу, но это не принесло никакого усиления, так как главнокомандующий оставил ее в своем распоряжении. Напротив того, корпус был еще ослаблен, так как по распоряжению командующего армией 34‑й пехотный Елецкий полк должен был быть выслан в Ляоян для работ по его укреплению. В штабе армии, при окончательном рассмотрении, пришли к тому, что ляоянские укрепления не были годны для энергичного сопротивления; генерал Куропаткин поэтому решил принять атаку японцев на «передовой позиции», на горном хребте, тянущемся от Хутуай, севернее Яючи и Миндиафана к Цыфонтуню и на высотах севернее Синьлитуня, Сяоянсы и Маетуня; для укрепления этой позиции X, ХVІІ, III и ІV Сибирские корпуса должны были выслать каждый по одному полку.

В то время как здесь, в Маньчжурии, армии в продолжение трех недель стояли друг против друга и готовились к большому решительному сражению, господство на море окончательно перешло к японцам. 7 августа войскам в Анпине для поднятия их боевого настроения приказом по корпусу было объявлено, что японцы при Лагоулине потеряли свыше 2000 человек[93] и что с успехом отбит трехдневный штурм неприятелем Порт-Артура. К сожалению, последнее известие не подтвердилось; после трехдневной атаки японцы 9 августа овладели последней внешней позицией Порт-Артура, холмом Такушан; вместе с тем судьба преследовала русский флот; в гавани он подвергался опасности и не мог более там держаться; при попытке прорваться, предпринятой адмиралом Витгефтом 10 августа, вся эскадра после того, как адмирал был убит, флотом адмирала Того была разорвана; большая часть судов достигли нейтральных гаваней и там были разоружены; только пять сильно поврежденных вернулись обратно в Порт-Артур. Одновременно крейсерская эскадра во Владивостоке под начальством адмирала Йессена покинула свою гавань, чтобы выйти навстречу порт-артурской эскадре; в Корейском проливе она была атакована японской эскадрой адмирала Камимуры; большой крейсер «Рюрик» получил в бою такие тяжелые повреждения, что не мог уже уйти и был потоплен собственным экипажем; оба другие крейсера возвратились во Владивосток с многочисленными пробоинами.

Эти злополучные известия мы первоначально исподволь узнали из «Известий Маньчжурской Армии», которые ежедневно доставлялись из Ляояна по полевой почте и читались также много солдатами; я не могу утверждать, чтобы они способствовали подъему духа.

Наше трехнедельное пребывание в Анпине в моих воспоминаниях принадлежит к самым безотрадным периодам всей войны. Всякая мысль о наступлении исчезла; все были уверены, что нужно отходить дальше назад, и страстно желали этого отступления, чем скорее, тем лучше. Здесь, в горах, на какой-либо успех более не рассчитывали; но там, у Ляояна, в равнине должно обнаружиться превосходство русских войск; также и я был до тех пор в этом крепко уверен! Но продолжительное стояние здесь на месте у Анпина могло принести новое поражение еще перед тем, как будет достигнута страстно желаемая равнина. А если опять пойдет поражение, то такое может повести к истреблению.

Как, впрочем, выглядывала теперь равнина, можно было наблюдать при прогулках в долине севернее Анпина. Гаолян, которым были покрыты все поля, достиг в последний месяц высоты около трех метров, так что в нем совершенно скрывалась кавалерийская часть. Между прочим, это растение было большим подспорьем для прокормления наших лошадей; они его в зеленом состоянии ели очень охотно, так что можно было совсем почти обходиться без зернового фуража.

Погода в это время чередовалась между страшной жарой и ливнями. Во время последних все окрестности кругом Анпина были в воде. Мы же чувствовали себя прекрасно под прочной крышей, защищавшей нас как от солнечных лучей, так и от водных потоков.

Не было только спасения от мух, которые с каждым днем становились невыносимей.

Наши обеды состояли ежедневно, не считая по большей части очень хорошего супа (борща), из рубленого парного мяса, сжаренного, за недостатком настоящего масла, на растительном. Воротило желудок при виде мяса на столе; последний остаток аппетита пропадал от мух, тысячами сидевших на кушаньях. Мы питались главным образом какао, чаем и консервами.

Почту с родины, письма и газеты, мы получали довольно регулярно, приблизительно через шесть недель; даже во время нашего отступления от Лагоулина казак доставил мне письмо, полученное по полевой почте из Анпина. Когда перестал дождь и дороги стали опять проходимыми, я послал Тычинина в Ляоян за оставленными мною в нашем доме вещами и за имевшейся там для меня посылкой; кроме того, он должен был купить для нас разных припасов. Известия, привезенные Тычининым, были малоутешительны; казалось, что как будто бы в Ляояне готовились к общему отступлению; так же как и раньше, когда мы были в Восточном отряде, оставленные нами вещи были отосланы для безопасности в Гунчжулин. Большею частью русская торговля была прекращена; торговцы отправляли свои товары на север; даже русско-французский «парикмахер», всегда осведомленный о положении дел, переносил свое заведение в Харбин. Все это были подозрительные признаки!

Тычинин сделал очень мало покупок; но я был вознагражден привезенной им посылкой моей жены с разнообразными питательными и десертными припасами, переданной ему подполковником Лауенштейном.

22 августа мы с подполковником Паподоповым навестили в Сандиадзы начальника 9‑й пехотной дивизии генерал-майора Гершельмана и у него завтракали. Во все время войны мы оба всегда встречали в штабе 9‑й пехотной дивизии самый сердечный прием и величайшее гостеприимство. Генерал Гершельман был столько же энергичный начальник и храбрый солдат, как и достойный любви товарищ. Он жил вместе с офицерами своего штаба, делил с ними жилище и стол. Мы всегда чувствовали себя очень приятно в кругу скромных и веселых офицеров, которые питали к своему командиру любовь и уважение и окружали его точным исполнением своих обязанностей. Стоило только посмотреть на генерала, на его энергичное, почти суровое лицо с добрыми, благожелательными глазами под густыми бровями, чтобы почувствовать к нему доверие! Всегда в штабе за столом собиралось много офицеров и гостей; среди них в этот раз были начальник резерва князь Орбелиани, командир Терско-Кубанского казачьего полка и др. Перед квартирой генерала пели и танцевали кавказцы.

Когда мы после полудня возвращались в Анпин, то встретили корпусного командира со всем штабом, направляющихся на левый фланг позиции, к проходу у Пегоу. Должна была состояться «артиллерийская разведка». Неприятельская артиллерия, стоявшая приблизительно в 6 километрах против батареи на перевале Пегоу и отчетливо видимая до того через зрительное стекло, теперь исчезла; была ли она замаскирована или отведена назад, это и должна была установить наша батарея, стоявшая на перевале. Мы присоединились к генералу; батарея сделала 50 выстрелов, которые только с ударной трубкой могли достигнуть цели; одно эхо было ответом, гремя с горных вершин – японцы ничем не обнаружили себя. Этим окончилась «артиллерийская разведка»!

На обратном пути корпусный командир рассказал мне, что он получил от генерала Бильдерлинга приказание протянуть правый фланг корпуса до высоты 300 (640) и тем освободить стоявшие там войска III сибирского корпуса. Корпус теперь оборонял фронт протяжением свыше 20 верст; этого он не в состоянии сделать. 9‑я пехотная дивизия вследствие потерь и болезней с 16 000 человек уменьшилась уже до 11 000; 122‑й Тамбовский полк имеет не более половины своего штатного состава; пополнение не прибывает. Он поэтому просил командующего армией или вернуть ему 33‑й Елецкий полк и 2‑ю бригаду 31‑й пехотной дивизии, или разрешить ему отойти за Танхо и укоротить фронт корпуса. Но генерал Куропаткин не хотел оставлять позиции восточнее Танхо, так как это вызвало бы отход назад III сибирского корпуса и потом очищение позиции у Айсандзяна войсками Южной группы. Положение корпуса поэтому, как и раньше, было очень опасным.

На следующий день, 23 августа, корпусным командиром производилась у Сандиадзы раздача Георгиевских крестов нижним чинам Брянского и Орловского полков, Оренбургскому казачьему полку, артиллерии и Кавказскому конному полку. На левом фланге участвовавших в параде войск стал отряд моряков с кормовым флагом с потопленной русскими при очищении Инкоу канонерской лодки «Сивуч».

Несмотря на близость неприятеля и напряженное положение, раздаче знаков отличия предшествовало, как обыкновенно, продолжительное молебствие. После церемониального марша было угощение новых георгиевских кавалеров. В середине устроенного на земле грандиозного Георгиевского креста, украшенного зеленью и окруженного для сиденья за ним отрытыми канавами, стоял стол для командира корпуса; когда только георгиевские кавалеры стали вокруг креста, генерал Случевский по установившемуся обычаю с чаркой водки провозгласил тост за государя, армию, генерала Куропаткина, георгиевских кавалеров и т.д. и в конце концов за родных, жен и детей. После того новые георгиевские кавалеры разместились в канавах для разнообразного праздничного обеда, за которым каждому из них, не в пример прочим, было дано по стакану водки.

Подполковник Паподопов и я по окончании церемонии были приглашены командиром Терско-Кубанского полка на завтрак к кавказским офицерам, где были также генерал Гершельман и генерал князь Орбелиани. Здесь также из положенных на землю скатертей устроили обеденный стол, а для сиденья прямоугольным четырехугольником отрыли канавы. Одиноко стоящие жалкие сосенки должны были в палящую жару давать тень. Подавались кавказское кушанье (шашлык) и крепкие напитки. Водка и кавказское красное вино, которого мы вынуждены были много пить, при невыносимой жаре было не очень полезно. Но наши любезные хозяева угощали нас с таким искренним радушием, что мы пили с ними, как будто бы нам было хорошо. Также и в тостах здесь были выражены симпатии к нашим армиям. Вблизи места нашего завтрака собрались нижние чины полка, которые под аккомпанемент барабана и других туземных инструментов, а также под хлопанье в ладоши кругом стоящих зрителей танцевали свои кавказские танцы. Приняли в них участие и несколько офицеров, в том числе и сам бригадный командир князь Орбелиани.

Когда мы в сопровождении двух великолепных кавказцев в качестве почетного конвоя прибыли после обеда в Анпин, там узнали, что прибывает 33‑й Елецкий полк и что также 2‑я бригада 31‑й пехотной дивизии присоединяется, наконец, к корпусу; прибытие их ожидалось назавтра. Вместе с прибытием этих подкреплений изменялась и задача корпуса. В то время как до сих пор она состояла в том, чтобы на теперешней позиции только задержать неприятеля с тем, чтобы отойти на подготовленную у Ляояна позицию, теперь корпусный командир получил по телеграфу приказание генерала Куропаткина «энергично подготовлять переход к наступлению».

Хотя я не имел большого доверия к этому наступлению, но все-таки был очень рад, так как так или иначе нашему пребыванию в Анпине наступал конец. Также в отношении здоровья я чувствовал себя здесь не совсем хорошо; это единственный раз во все время войны. Как раз в те дождливые дни, когда поднявшаяся Танхо отрезала нас от всякого сообщения, я лежал в жестокой лихорадке в своей узкой камере, докучаемый мухами; добрый Паподопов и преданный Тычинин заботились обо мне. Когда я однажды вечером внезапно проснулся от беспокойного сна, я услышал звуки национального гимна и неперестававшие крики «ура», доносившиеся из лагеря войск.

Пришло и было сообщено войскам известие о рождении наследника престола. Весть эта отозвалась радостно также и во мне; для России это радостное событие – первое с начала войны, – не будет ли оно провозвестником дальнейшего счастья!

23 августа после обеда в корпусном штабе была получена следующая телеграмма генерала Куропаткина:

«После того, как к вам прибудет 33‑й Елецкий полк и 3‑я бригада 31‑й пехотной дивизии, корпус будет в полном составе.

Тотчас по сосредоточении ХVІI армейского корпуса[94] у Ляояна и прибытия значительной части V сибирского корпуса[95] к армии, я располагаю в „Общем резерве армии“ почти двумя корпусами. При этих обстоятельствах считаю возможным не ограничиваться арьергардными делами на позициях, занятых X и III сибирским корпусами, так же как и корпусами южного фронта. Я решаю на этих позициях, со всеми назначенными для их обороны силами, принять бой с целью отбросить неприятеля и при благоприятном случае перейти в наступление. Для поддержки III сибирского и X корпусов назначаю ХVІI армейский корпус. – Генерал Бильдерлинг получил от меня необходимые указания, от него получите приказания».

24 августа прибыла в Анпин так долго ожидавшаяся 2‑я бригада 31‑й пехотной дивизии; только теперь все войска X корпуса были в сборе.

На основании вышеуказанной телеграммы командующего армией уже вечером 23 августа был отдан новый приказ по корпусу о занятии и обороне позиции.

Согласно этому приказу, оборона «правого боевого участка» возложена была на 97‑ю пехотную дивизию генерал-майора Гершельмана. Участок этот простирался от высоты 300 (которая, по распоряжению «начальника войск Восточного фронта», с прибытием 2‑й бригады 31‑й пехотной дивизии была занята X корпусом[96]) до Анпинлинского прохода включительно. Кроме того, в распоряжение генерала Гершельмана поступила артиллерия, поставленная на «тыловой позиции», юго-восточнее деревень Антин – Юдиагоу. В приказе генералу Гершельману было подробно указано распределение его войск на позиции. Мы видели в этом недопустимое вмешательство в самостоятельность частного начальника, но генерал Случевский считал необходимым это сделать, вследствие того, что ему казалось, что правому флангу корпуса угрожала опасность. Опасение за этот фланг вызывалось тем, что, по последним разведочным сведениям, в стороне Циуцоую – Хедиапуза – Хуаньига было сосредоточено более 30 000 японцев с 40 полевыми и горными орудиями и что ежедневно сюда прибывали новые подкрепления от Тианшуитшана[97].

Генерал Гершельман позицию своей дивизии, растянувшуюся почти на 14 километров, разделил в свою очередь также на 2 участка: правый – от высоты 300 до высоты 286 (Цепанлинский проход) под начальством генерал-майора Рябинкина (командир 1‑й бригады 9‑й пехотной дивизии) и левый – до Анпилинского прохода включительно – под начальством генерал-майора князя Орбелиани.

Оборона «левого боевого участка» по обеим сторонам прохода у Пегоу, охранявшего путь отступления корпуса через долину Танхо на Ляоян, была поручена командиру 122‑го пехотного Тамбовского полка.

Общий резерв под начальством временно командовавшего 31‑й пехотной дивизией генерал-майора Васильева[98], расположился: 121‑й пехотный Пензенский полк – у деревни Анпин, а 2‑я бригада 31‑й пехотной дивизии (123‑й Козловский и 124‑й Воронежский пехотные полки) с артиллерией (60 орудий) у деревни Шуншвиандзы.

Хотя упорная оборона проходов предписывалась командующим армией, «чтобы при удобном случае перейти в наступление», но уже теперь в штабе X корпуса были проникнуты убеждением, что, при соответственно слабых силах и отсутствии горной артиллерии, продолжительное удержание растянутой передовой позиции было бы невозможным. Поэтому отказались даже от постановки артиллерии в проходах и подготовили к обороне «тыловую позицию», которая должна была быть занятой отходящими с проходов войсками. Эта «тыловая позиция» была расположена на тянущемся от высоты 300 в Анпин гребне возвышенностей и отсюда далее по горному хребту, спускающемуся за проходом Пегоу (южнее высоты 273) к Тайтцзыхе. Две батареи были уже поставлены северо-восточнее Анпина на горном склоне, чтобы обстреливать долину в направлении Сандиадзы и чтобы взять под огонь «передовую позицию», когда она будет очищена войсками. С такой же целью две другие батареи поставлены в долине, ведущей в Цегоу.

На этой позиции X корпус принял бой 26 августа. Однако, прежде чем приступить к описанию сражения, необходимо еще раз кратко припомнить расположение всей Маньчжурской армии к его началу.

Левее X корпуса на северном берегу реки Тайтцзыхе находились: у Бенсихо – отряд Грулева[99] и далее вверх по реке – отряд Любавина.

Правее X корпуса – III сибирский корпус с 6‑й стрелковой дивизией занял горный хребет, тянущийся от высоты 300 к северу мимо Тадендзы, на Кофинцы и далее на Тшандиаопу[100].

От 3‑й стрелковой дивизии один батальон 11‑го восточно-сибирского стрелкового полка стоял на «передовом пункте», восточнее деревни Тасинтуня, в то время как десять батальонов составляли резерв. Отряд генерал-майора Грекова из одного батальона 12‑го стрелкового полка, двенадцати сотен казаков и горной полубатареи был выдвинут на дорогу в Тсанчшан для прикрытия правого фланга и чтобы поддерживать связь с отрядом генерал-майора Толмачова[101].

Этот отряд – из 2‑й бригады Оренбургской казачьей дивизии и одного батальона 19‑го восточно-сибирского стрелкового полка, – охранял левый фланг «Южной группы» Маньчжурской армии в Миаолинском проходе.

Сама же «Южная группа», из I, II[102]и ІV Сибирских корпусов, казачьей дивизии Мищенко и т. д., стояла на «Айсяньдзяньской позиции», по обе стороны железной дороги, с отдельным, выдвинутым к западу отрядом против обхода позиции от Ньючжуана.

В резерве у Ляояна находились ХVІIармейский корпус, предназначенный для поддержки «корпусов Восточной группы», и часть V сибирского корпуса.

Стоявшие напротив японцы имели: I армию Куроки – на линии Цаопуза – Хедиапуза – Холангоу; ІV армию Нодзу (5‑ю, 10‑ю дивизии и т.д.) вблизи Тсанчшан – Вантсиапудзы и II армию Оку (3, 4, 6‑ю дивизии и т. д.) – по обе стороны железной дороги между Хайченом и Айсяньдзяном.

Уже 24 августа в южном направлении, от Лиандиазана, время от времени был слышен орудийный огонь. 25 августа, рано утром, я проснулся от глухих, доносившихся издалека орудийных выстрелов. Мы узнали, что у III сибирского корпуса шел бой и что уже вчера японцы произвели нападение, только, как казалось, слабыми силами. Сегодня бой должен был быть серьезней, так как беспрерывно гремели орудия. После полудня из III сибирского корпуса пришло известие, что передовой пункт у Тасинтуня очищен. Для поддержки III сибирского корпуса была выдвинута в Сиаолиндзы одна бригада ХVІIармейского корпуса (вторая 35‑й пехотной дивизии).

В полдень 25‑го в штабе X корпуса получен приказ «командующего войсками Восточного фронта». Согласно ему, вся 35‑я пехотная дивизия пошла на поддержку III сибирского корпуса, а от 3‑й пехотной дивизии одна бригада (9‑й и 12‑й пехотные полки) поставлена у моста через Тайтцзыхе при Сиотундзы, чтобы ее можно было свободно двинуть как на правый, так и на левый берег реки; только один полк (10‑й) должен был быть выдвинут в направлении на Анпин, в Киндиатунь. Весьма замечательным в отношении командования было то, что в то время как генерал Куропаткин в своей директиве корпусу говорил о «переходе в наступление», генерал Вильдерлинг указывал на расположение, какое корпус должен был занять после своего отступления на Ляоян; это указание было во всяком случае неподходящим, так как само по себе подчеркивало малую уверенность в названный наступательный образ действий.

Между тем, так как ни 24‑го, ни 25 августа не было заметно никаких признаков, из которых можно было бы заключить, что японцы намереваются атаковать X корпус, явилась мысль перейти с частью корпуса в наступление, чтобы облегчить положение III сибирского корпуса. В 8 часов вечера 25 августа получено приказание генерала Бильдерлинга произвести энергичное наступление в направлении Хедиапуза с целью поддержать III сибирский корпус и оттянуть от него часть неприятельских сил.

Для выполнения этой задачи был назначен отряд из корпусного резерва под начальством генерал-майора Васильева, состоявший из 121‑го Пензенского и 123‑го Козловского пехотных полков, трех батарей 31‑й артиллерийской бригады и одной сотни 1‑го Оренбургского казачьего полка, в общем из восьми батальонов, двадцати четырех орудий и одной сотни. Отряд должен был собраться с рассветом 26 августа у деревни Цегоу и в 6 часов утра начать движение в направлении Хедиапуза.

Это предположенное нападение отряда Васильева не было приведено, однако, в исполнение, так как японцы сами перешли в наступление против X корпуса. Генерал Случевский на следующий день сказал мне: «Как хорошо, что Васильев еще не двинулся, а то он атаковал бы японцев на пути, где у нас не было бы никакой позиции!» Это суждение, характерное среди тогдашних взглядов значительной части русских военачальников на наступательный образ действий.

Уже в 11 часов вечера 25 августа японцы перешли в наступление и именно почти одновременно против проходов Кунчжинлинского, Папанлинского и Анпинлинского. После оживленной перестрелки стоявшие восточнее проходов русские передовые посты и высланные на ночь вперед охотничьи команды были оттеснены назад.

В течение ночи в корпусной Ставке царила кипучая жизнь; приходили донесения, отсылались приказания, не переставая работал телеграф. 121‑й Пензенский полк, который продвинулся уже до Цегоу, получил приказание оставаться там до выяснения положения дела, а 123‑й Козловский полк с артиллерией был задержан у Анпина.

Между тем японцы с беспримерной энергией продолжали по всему фронту атаку на передовое расположение войск корпуса; густыми цепями и колоннами они в темноте доходили до самых окопов, неоднократно переходили в штыковой бой. С рассветом уже «передовая позиция» была очищена занимавшими ее войсками.

Отошли назад: войска генерал-майора Рябинкина от Кунчжинлинского прохода в направлении на высоту 300 и на Цегоу, а войска генерал-майора князя Орбелиани – на высоты по обе стороны этапной дороги, западнее деревни Сандиадзы.

Это было в 5½ часов утра; день только что наступил. Штаб корпуса находился на платформе вдоль стены, под которой было наше жилище и откуда открывался далекий кругозор над расположением корпуса. В это время стоявшие на горном хребте северо-восточнее Анпина батареи открыли огонь против очищенных нашими войсками Анпинлинского прохода и соседних высот; также и поставленные в долине от Цегоу обе батареи против японцев, занявших горный хребет юго-восточнее этой деревни. Огонь батарей мешал неприятелю утвердиться на оставленных нами позициях.

В 7 часов утра вся выдвинутая вперед позиция правого боевого участка, от Кунчжинлинского прохода до Анпинлинского, была очищена; только высота 300 оставалась еще в руках русских.

В это время в корпусном резерве оставался всего только еще один батальон. Во время боя были отданы из резерва в распоряжение генерал-майора Рябинкина для передовой позиции сначала один, а затем и другой батальон 121‑го пехотного Пензенского полка; генерал-майор князь Орбелиани был сперва поддержан батальоном 35‑го Брянского полка, служившим прикрытием артиллерии на «тыловой позиции», а затем, вследствие настоятельной просьбы генерал-майора Гершельмана, одним батальоном 123‑го пехотного Козловского полка.

Далее необходимо было занять резервом позицию для прикрытия войск, отходящих с передовой линии на «тыловую позицию». Горный хребет, тянущийся от высоты 300 в направлении на Анпин, был занят двумя батальонами 121‑го Пензенского полка и 3‑й и 4‑й батареями 9‑й артиллерийской бригады, затем деревня Анпин первоначально была занята одним батальоном 123‑го Козловского полка. По горному гребню северо-восточнее Анпина были расположены три остальные батальона этого полка.

Но в результате уже утром потребовалась поддержка также и левому боевому участку в проходе у Пегоу, занятому 122‑м Тамбовским пехотным полком. Здесь также японцы уже в 1 час ночи начали атаку. С рассветом выдвинувшиеся японские колонны были замечены в долине, тянущейся от Сакана на Хоую, т. е. в тылу позиции. В 7 часов 40 мин. утра полковник Клембовский доносил: «В 6 часов утра японцы открыли огонь против моего левого фланга и тыла из одной горной батареи с высоты северо-восточнее Хоую. В 7 часов моя батарея была обстреляна с восточного направления лидитными гранатами. В 7 часов 15 мин. артиллерийский огонь прекратился. Японцы тотчас же быстро бросились вперед в долину от деревни Сакан».

Для поддержки Тамбовского полка были высланы два батальона 124‑го Воронежского полка. Одновременно с этим генералу от кавалерии Бильдерлингу было послано вышеозначенное донесение со следующим добавлением: «Ввиду важного значения моего левого фланга прошу распоряжения бригаду 3‑й пехотной дивизии направить через Пеизему на Хоую».

Положение корпуса было во всяком случае чрезвычайно критическим; если бы японцам удалось отбросить левый фланг, отступление по долине Танхо стало бы невозможным. Однако тамбовцы, усиленные двумя батальонами Воронежского полка, до полудня отбивали все атаки и попытки японцев к обходу и удерживались на своих позициях.

Опасаясь за свой левый фланг, генерал-лейтенант Случевский уже 25‑го, как только узнал о движении бригады Янжула (9‑й и 12‑й полки 3‑й пехотной дивизии) в Сиотундзы, просил генерала Бильдерлинга перевести эту бригаду на правый берег Танхо, чтобы она в случае надобности могла послужить поддержкой левому крылу X корпуса. Эта просьба в течение 26 августа несколько раз повторялась, по мере того как положение Тамбовского полка становилось тяжелее. На первую просьбу было отказано, остальные же, как мне говорил генерал Случевский 26‑го вечером, оставались без ответа.

Около полудня войска, отошедшие с «передовой позиции», нашли себе прикрытие в «тыловой (теперь „главной“) позиции» и частью там остановились.

Во внутренних строениях нашей корпусной квартиры был устроен главный перевязочный пункт; тут же был госпиталь Красного Креста. Целыми толпами устремлялись сюда раненые – их несли, везли, вели, сами они ехали верхом и шли пешком. Здесь, как и в последующих боях мне бросалось в глаза громадное количество солдат, сопровождавших раненых, потерянных, вследствие этого, для боя; тяжелораненые переносились четырьмя человеками и при них шло сзади по меньшей мере еще двое, «чтобы перенести в безопасное место оружие носильщиков и раненого»; каждого раненного в ногу вели не меньше двух человек и еще один опять нес оружие. Таким образом, масса здоровых солдат устремлялась назад, и, естественно, они особенно не торопились возвращаться к своим частям. Это явление отчасти можно приписать несовершенной организации службы по доставке больных и раненых с поля сражения, хотя в боях с большими потерями и особенно в горах или труднопроходимой местности санитаров и носильщиков всегда будет не хватать. Здесь же присоединялось еще и то, что войска отступали и не хотели оставлять своих раненых.

Вообще же при отступательных движениях пренебрегали всеми другими соображениями ради необходимости отвести войска в порядке и возможно более способными к бою. Раненые должны были оставаться в руках и на попечении неприятеля. Здесь дело было, впрочем, в том, что войска переходили на новую позицию на короткое расстояние, и раненые при отступлении, как это отчасти и случилось, в течение целого дня оставались лежать без ухода на пространстве между двумя противниками. Это кажется жестоким – но в этом случае должны умолкнуть соображения гуманности.

Прием, применявшийся русскими при транспортировании раненых с поля сражения, ведет к деморализации и порче всех войск. Комендант корпусной квартиры, полковник Шовский стоял на дороге у Анпина, встречал транспорты раненых и задерживал всех людей, которые не нужны были как носильщики; раз двенадцать в течение дня он составлял из этих людей отряды силою в взвод и более и отсылал их к своим частям.

Около полудня расположение корпуса на «главной позиции» было следующее.

На высоте 300 и на прилегающей к ней части горного хребта, тянущегося в направлении на Анпин, – 1‑я бригада 9‑й пехотной дивизии; далее на горном хребте к северу – 121‑й Пензенский пехотный полк, 3‑я и 4‑я батареи 9‑й артиллерийской бригады и один батальон 124‑го Воронежского пехотного полка; в долине южнее Анпина, между деревней и северной оконечностью горного хребта, были поставлены три батареи 31‑й артиллерийской бригады; на гребне высоты северо-восточнее Анпина – 123‑й Козловский полк с двумя батареями, и, наконец, на левом фланге, у Пегоу, как и до сих пор, 122‑й Тамбовский полк с одной батареей, усиленный двумя батальонами 124‑го Воронежского пехотного полка.

Так как в «общем резерве» между Анпином и Юдиагоу, под командой генерал-майора Грекова, остался только один батальон Воронежского пехотного полка с 42 орудиями и две сотни, то в течение дня в резерв была отведена 2‑я бригада 9‑й пехотной дивизии.

С отходом на «главную позицию» изменены были командные отношения. Генерал-майор Гершельман с 21 батальоном[103], 16 орудиями и 8 сотнями должен был упорно оборонять участок от высоты 300 до деревни Анпин, а генерал-майор Васильев с 10 батальонами, 48 орудиями и двумя сотнями – участок от Анпина, включая стоявшие в долине западнее этой деревни три батареи, до реки Тайтцзыхе.

Неприятель продвинулся со своей пехотой на действительную дальность ружейного выстрела и занял впередилежащие высоты, но все попытки выдвинуться еще дальше были неуспешны; везде они были отбиты с большими потерями. В первой линии этому способствовала русская артиллерия, которая своим огнем помешала противнику поставить его батареи на позицию на впередилежащих высотах. Из 14 батарей корпуса в бою приняли участие восемь; не было бы затруднительным поставить их в большем числе в долине у Анпина и на гребне высоты, полого спускающейся к самой деревне; но очень возможно, что в резерве оставили сильную артиллерию, для того чтобы ее можно было употребить на другом берегу Танхо в случае могущего быть прорыва неприятеля на левом русском фланге.

С платформы нашей корпусной квартиры корпусный штаб наблюдал и руководил сражением. Спокойно отдавались приказания, которые сообщались войскам офицерами штаба, телеграфом, телефоном и гелиографом. Гелиографом подавались сигналы на высоту 300, откуда сверкали ответы. По всем видимостям, движение японцев было задержано и можно было надеяться, что сегодняшний день закончится успехом. На левом фланге также Тамбовский полк еще после полудня отбивался от всех атак с фронта, фланга и тыла; его положение должно было скоро улучшиться, так как должна была наконец прибыть на поддержку бригада XVII корпуса.

С занятием «тыловой позиции» потери стали меньше; теперь раненые возвращались разрозненно.

Бой за «передовую позицию» стоил огромных жертв и не принес никакой пользы.

Около полудня наш обоз отправлялся через Танхо в Киндиатунь. Сначала следовала кухня, после того как мы позавтракали и напились чаю; после обеда, около трех часов дня, небо неожиданно затемнилось, начала сверкать молния и с грохотом орудий смешались раскаты грома. Разразился страшный ливень. В течение короткого времени вода с гор начала поднимать воду в Танхо; явилась опасность за понтонный мост у Киндиатуня; если бы его снесло, мы были бы отрезаны от сообщения с Ляояном.

Одновременно приходили неутешительные известия с нашего левого крыла. Тамбовский полк, окруженный с фланга, был сильно тесним; командир полка полковник Клембовский был ранен. Вскоре после того пришло сообщение, что полк отходил назад и что орудия потеряны. Сперва мы не хотели верить этому известию, но скоро оно подтвердилось.

Тамбовский полк, после того как его командир был ранен, держался недолго и отступил на Кузаоциу. Шесть орудий 7‑й батареи 31‑й артиллерийской бригады, после вынутия у них замков, были оставлены на позиции в проходе Пегоу.

Известие это подействовало подавляющим образом; однако не была еще брошена надежда взять орудия назад. По всему видно было, что японцы не последовали за тамбовским полком; перевозка орудий при трудной доступности прохода и по непроходимым после грозового дождя дорогам была для них так скоро невозможной; поздно вечером, по сообщению патрулей, батарея стояла еще на своем старом месте.

Известие об отступлении 122‑го полка и потере орудий было получено в корпусном штабе незадолго перед наступлением темноты. На донесение об этом генералу Бильдерлингу им была выслана, наконец, в 8 часов вечера на поддержку бригада генерала Янжула[104].

Генерал Янжул теперь получил приказание тотчас же перейти на правый берег Танхо, двинуться на линию Хоую – Пегоу и охранять левый фланг корпуса до Тайтцзыхе[105]. Для поддержки ему были назначены те войска, которые сражались до того на левом фланге, а именно четыре батальона 122‑го Тамбовского и два батальона Воронежского пехотных полков и, кроме того, Терско-Кубанский конный полк.

Мы облегчено вздохнули. С наступлением темноты бой затих по всей линии. Опасность нашему левому крылу была предотвращена, на фронте везде неприятель был отбит с большими потерями. III сибирский корпус также удержался на своих позициях. На следующий день с рассветом наше усиленное левое крыло должно было перейти в наступление, к которому должен был присоединиться затем весь корпус.

Вечером около 10 часов мы с Паподоповым сидели у начальника штаба за чаем и закуской, когда генерал Цуриков был позван командующим армией к телефону. Генерал Куропаткин потребовал сведений о положении дела и после того отдал приказание о том, что «генерал Янжул должен еще ночью, во что бы то ни стало, занять оставленную Тамбовским полком позицию и взять обратно орудия».

Мы радостно приветствовали это приказание; оно казалось действительным началом наступательного образа действий! Но, увы, дело не дошло до исполнения!

Была очень темная ночь; медленно все еще шел дождь. Так как нашего обоза не было, то я улегся спать на скамейке в штабной фанзе; около меня на ящике расположился подполковник Паподопов. В 1час ночи мы были разбужены казаком, пришедшим за нашими седлами, которые мы приспособили как подушки; было отдано приказание тотчас же седлать лошадей и приготовить все к выступлению. Что означало это? Сначала мы ничего не понимали.

Должны ли мы уже ночью перейти в наступление?

Велико было наше разочарование, когда генерал Цуриков сообщил нам, что в корпусном штабе сейчас после полуночи была получена телеграмма генерала Куропаткина с приказанием[106]тотчас же отвести корпус на левый берег Танхо и его упорно оборонять. Потерянные орудия остались в руках неприятеля. Что могло побудить командующего армией изменить свое решение об энергичном наступлении, принятое за два часа перед тем? На нас это известие подействовало удручающе. Но насколько больше оно подействовало на русских начальников и солдат, которых одушевляло чувство достигнутого с трудом успеха и которые не понимали, зачем нужны были громадные жертвы, если все равно опять придется отходить назад?

Начать и произвести методически отступление корпуса было нелегко, тем более что Танхо, хотя вода в ней и спала, ночью не была еще проходима вброд, а единственный мост у Киндиатуня приходилось временами отводить из опасения, что его снесет течением.

В эту критическую ночь мне опять пришлось удивляться тому хладнокровию и спокойствию, с какими генерал Цуриков отдавал свои приказания и распоряжения.

Сначала были передвинуты на левый берег Танхо артиллерийские парки с боевыми припасами, санитарные транспорты и патронные двуколки частей войск[107]. Батареи, не находившиеся на позиции, тотчас с получением приказа об отступлении получили непосредственно через ординарцев распоряжение немедленно после переправы двигаться тем берегом Танхо далее в Сиотундзы.

В 3 часа утра 27 августа вызванным начальником дивизий и т.д. был сообщен приказ об отступлении и даны словесные указания.

К этому времени была получена копия телеграммы командующего армией генералу Вильдерлингу о том, что он отдал приказ об отступлении как X, так и III сибирского корпусов.

Согласно приказу по корпусу, отступление должен был начать «Общий резерв»[108], чтобы занять позицию для обеспечения отступления на линию Сундиазай – Сангомиао и Цандиаю – Киндиатунсигоу; 36‑му Орловскому полку, который имел [приказ] оборонять последний участок, были приданы две батареи: они должны были быть поставленными на оконечности горы, выдавшейся к реке южнее Киндиатунсигоу, чтобы помешать движению неприятеля к лежащему на дороге Киндиатунь – Шуншвиандзы понтонному мосту.

Войска отряда генерала Гершельмана[109], отославшего сейчас же свою артиллерию под прикрытием батальона 124‑го Воронежского полка по понтонному мосту в Киндиатунь и далее в Сиотундзы, должны были двинуться на линию Таншан – Сангомиао, как только уровень воды в Танхо позволит переходить вброд.

Отряд Васильева[110] должен был начать отступление после перехода войск генерала Гершельмана.

Отряд Янжула[111] остался при порученной ему накануне задаче прикрывать левый фланг корпуса на линии Хоую – Пегоу; после перехода реки отрядом Васильева он также должен был начать отступление через Пензему и Тидиатунь, после чего двигаться на правый берег Тайцзыхе через построенный севернее Сиотундзы мост, чтобы там, согласно приказанию генерала Куропаткина, опять присоединиться к ХVІIкорпусу, имевшему [приказ] занять укрепленную позицию на северном берегу.

Дополнительным приказом было урегулировано время перехода; генерал Васильев должен был переправиться через мост в 7 часов вечера, генерал Янжул перейти реку после него, также у Киндиатуня. 124‑й пехотный Воронежский полк, поступивши опять под начальство генерала Васильева[112], должен был прикрыть отступление бригады Янжула и остальных войск отряда Васильева, а также разводку понтонного моста.

Дальнейшим путем отступления для отряда Гершельмана была выбрана дорога от Сундиазай в северо-западном направлении на Суию, кончавшаяся, однако, судя по карте, у главного горного гребня. Восемь батальонов, выделенных генералом Гершельманом в резерв, должны были исправить и сделать проходимым для артиллерии этот путь сообщения через горный хребет.

Было 5 часов утра (27 августа), когда корпусной штаб, сделав все распоряжения, покинул Анпин, чтобы первоначально направиться в Шуншвиандзы. Начало рассветать; наступил серенький туманный день, совсем подходящий к нашему настроению. Три недели пробыли мы в Анпине, и теперь пришлось вновь пятиться назад. Когда же, наконец, должно кончиться это вечное движение назад? Там, в долине, говорили нам! Я начинал в этом сомневаться.

На дороге, занятой обозом и артиллерией отряда Гершельмана, которые должны были переходить по понтонному мосту, царствовал, однако, большой порядок. После небольшой остановки в Шуншвиандзы мы поехали верхом дальше в Киндиатунь. Хотя все еще падал мелкий дождик, но вода в реке быстро опять спала, так что понтонный мост был использован самым удачным образом.

У моста мы встретили переправлявшийся Тамбовский полк[113], заступивший[114] место командира, который должен был сделать корпусному командиру доклад относительно потери орудий. Преобладало общее мнение, что батареи удалось бы взять обратно, если бы было произведено предполагавшееся наступление бригады Янжула.

В расстоянии примерно 200 метров от моста, на выдавшейся оконечности горы южнее Киндиатунсигоу стояли в окопах обе батареи, готовые встретить японцев огнем при всякой попытке их двинуться против моста.

С этого горного хребта мы, иностранные офицеры, наблюдали дальнейший ход отступления, в то время как корпусный штаб направился в Киндиатунь.

Так как река быстро спала, то переправа происходила значительно скорее, чем это было предположено. Отряд Гершельмана мог уже утром начать переправу у Сундиазай и Таншаня по находившимся там бродам. Отступление, прикрытое горным хребтом, тянущимся от высоты 300 на Анпин, совершалось почти не тревожимое неприятелем и лишь с незначительными потерями. Японцы, должно быть, были настолько сами поражены отступлением, что не предприняли ничего, чтобы ему помешать.

Взамен этого неприятель продвинулся против отряда Васильева на гребень высот юго-восточнее Юдиагоу. Он должен был иметь сведение о мосте у Киндиатуня и, по-видимому, хотел произвести удар против него.

С нашего наблюдательного пункта видно было по ту сторону Танхо, в лощине, ведущей в Пегоу, лагерь бригады Янжула; люди весело варили себе пищу. Против этого отряда, занявшего высоты западнее Пегоу, неприятель находился в полном спокойствии; в проходе Пегоу время от времени показывались всадники, в остальном же не было ничего заметно о занятии оставленной Тамбовским полком позиции. Только у Анпина, на позиции 123‑го Козловского пехотного полка, юго-восточнее Юдиагоу шел бой; батареи, стоявшие на горном хребте северо-восточнее Анпина, а также батареи в долине южнее Анпина стреляли по долине на Сандиадзы и против гребня высот западнее дороги Цегоу – Анпин, на котором японцы старались укрепиться после отхода отряда Гершельмана.

В 2 часа 40 минут пополудни генерал-майор Васильев донес корпусному штабу, что войска генерала Гершельмана окончили переправу, вследствие чего он приказал своему отряду также начать отходить. Козловский полк начал постепенно отходить на Юдиагоу – Шуншвиандзы. Скоро батареи взяли орудия на передки и поехали в направлении на понтонный мост. Едва только позиция была очищена, как японская пехота пыталась уже там утвердиться и оттеснить Козловский полк в лощину восточнее Юдиагоу. Тотчас же наши обе стоявшие южнее Киндиатуня батареи открыли оживленный шрапнельный огонь по гребню высот восточнее Юдиагоу. Японцы преследовали Козловский полк беглым огнем, полк отвечал залпами.

Было около 4 часов пополудни; Козловский полк подошел к мосту, когда наши вестовые сообщили нам, что корпусный командир отправляется из Киндиатуня; корпусный штаб отправлялся на ночлег в Сиотундзы, куда уже был выслан обоз.

Мы встретили генерала Случевского в Киндиатуне, когда он только что сел на лошадь, чтобы отправиться со своим штабом к мосту и там лично руководить переправой корпуса.

В этот вечер я восхищался старым генералом; положение было в высшей степени критическое. У места переправы теснились войска; Козловский полк переправился только частью; артиллерия отряда Васильева переезжала еще мост, как к тому берегу прибыли уже полки бригады Янжула. Благодаря этому на том берегу образовалось скопление войск; ожидавшая переправы пехота стояла густыми массами у моста, а войска все более прибывали. Восточнее Танхо русские не имели более артиллерии; переправу у Шуншвиандзы прикрывали только шесть рот 124‑го Воронежского полка; японская пехота перестреливалась с ними со всех сторон. Напряженно следили мы за высотами противоположного берега, бывшими только в двух километрах от места переправы и за горным хребтом северо-восточнее Анпина. Каждую минуту мы ожидали, что оттуда японская артиллерия откроет огонь против скопившихся густыми массами у моста войск. Время от времени на высотах показывались всадники; получалось впечатление, что производится разведка артиллерийской позиции, но наши обе батареи брали все время гребень высот под шрапнельный огонь. Как скоро показывались всадники, открывался скорый огонь, чтобы помешать взъезду неприятельских батарей.

Мне все-таки непонятно, как японцы, несмотря на все попытки, не поставили хотя бы одной батареи на позицию и не обстреляли место переправы. Успех был бы необычайный!

Если бы бригада Янжула совершила бы свое отступление, как это первоначально предполагалось, по правому берегу Танхо через Тидиатунь, то X корпус не очутился бы в таком опасном положении; затем тогда были бы обеспечены как перемена берега, так и отходящие по левому берегу Танхо на Сиотундзы войска, обозы и т. д. Вероятно, высокое стояние воды в Танхо дало повод бригаде идти через мост у Киндиатуня вместо перехода реки вброд у Тидиатуня или Сванмиаодзы.

Благодаря совершенной бездеятельности японцев, переправа прошла в большом порядке. Способствовало этому прежде всего присутствие корпусного командира, который хранил спокойствие и хладнокровие, приветствовал каждую переходившую роту, выражая войскам благодарность за их храбрую стойкость. Постепенно распутывались массы людей на противоположном берегу, пока окончательно последние не перешли мост. Обе батареи, огонь которых помешал неприятельской артиллерии стать на позицию и держал на таком почтительном расстоянии пехоту, что ее направленный против переправы огонь не принес никаких потерь, теперь также сели на передки и отправились в направлении Сиотундзы. В это время зашло солнце. Теперь только корпусный командир отдал приказание разводить мост; одна рота и охотничья команда Воронежского полка прикрывали на том берегу работу, продолжавшуюся ½ часа. Корпусный командир со штабом на месте наводки моста оставался до последней минуты; по окончании разводки рота на понтонах была перевезена с другого берега. Генерал Случевский поблагодарил людей, на что раздался громкий ответ: «Рады стараться, ваше превосходительство!»

После того как последняя повозка с мостовым материалом двинулась в путь, и последний человек покинул место переправы, понтоны в сопровождении нижних чинов охотничьей команды Воронежского полка спустились вниз по Танхо к Тайтцзыхе. Только тогда отправился и корпусный штаб. Было совсем темно, когда мы покинули место переправы и двинулись вслед за войсками в направлении Киндиатунь – Сиотундзы.

С переправой Танхо не окончилось, однако, тяжелое положение корпуса. Дороги, не просохшие еще вполне от ливней в середине августа, теперь от грозовых дождей обоих последних дней сделались опять совершенно непроходимыми. Особенно скверным был участок дороги юго-восточнее деревни Сиотундзы, где высоты левого берега подходили непосредственно к Танхо и образовали узкое дефиле; в этом узком месте дорога была на значительном расстоянии под водой, глубина которой достигала двух и более футов.

Хотя обозы 2‑го и 3‑го разрядов были отправлены уже 26‑го на Сиотундзы, а обоз с боевыми запасами и мелкими грузами – рано утром 27‑го, но не рассчитывали на такое состояние дорог. Когда мы поздно вечером прибыли к дефиле, нам представилось зрелище, которое я никогда не забуду. Почти четыре ряда обозных повозок, транспортов с боевыми припасами, орудий совершенно плыли по высоко покрытой водой иловатой узкой дороге. Беспорядочные крики и оклики обозных оглашали ночную темноту. Невольно озирались мы на высоты севернее Пейзему, откуда ожидали каждый момент сверкания выстрела. Если бы японцы следовали по тому берегу и открыли с тех высот против дефиле огонь из своих горных орудий, то батареи и обозы, которые не успели еще переехать этот узкий участок дороги, были бы потеряны, так как другой проезжей дороги через горы не было. Но все оставалось спокойным; японцы не сделали ни малейшей попытки помешать отступлению корпуса.

Начальник штаба генерал-майор Цуриков оставался до поздней ночи то в одном, то в другом месте, чтобы лично распутать клубок из повозок и переправить через дефиле обозы и артиллерию. Утром 28‑го прошли его последние повозки; ни одной не было оставлено назади.

Поздно вечером 27‑го добрались мы до Сиотундзы, где мы, трое чужестранцев, расположились в прекрасной фанзе; старый любезный китаец приготовил нам чаю, после чего мы, усталые от всех лишений и треволнений последних двух дней, спокойно и крепко заснули.

Генерал Куропаткин решил принять решительный бой на «передовой позиции Ляояна», т.е. на гребне высот, тянущемся от Сиапу у Тайтцзыхе через Миндиафан до высоты около Масетуня (Сигнальная гора), у железной дороги. III сибирский корпус отошел на Сиаолиндзы. Корпуса южного фронта не приняли атаки, которую повели против них 26 августа выдвинувшиеся против «Айсяньдзянской позиции» II и ІV японская армии, и отошли за реку Шахо. Отступление на позицию происходило мало-помалу, настолько, что мы беспрестанно меняли свою квартиру. По всей вероятности, нужно было задержать противника, чтобы выиграть время для устройства позиции, потому что уже в 4 часа пополудни 27 августа, когда мы находились еще в Киндиатуне, в корпусном штабе было получено приказание генерала Куропаткина выслать тотчас же по одному полку в Сиапу и в Кавлицунь для продолжения начатых две недели перед тем 33‑м Елецким полком работ по укреплению участка позиции, предназначенного X корпусу, от высоты 148 западнее Яютши до Сиапу. Это приказание было признано невыполнимым, так как отряд Васильева еще только отходил с боем, а отряд Гершельмана, перейдя Танхо, был от названных мест еще в расстоянии 15–20 километров. Поэтому генерал Гершельман получил приказ выслать оба полка 28‑го; он назначил для этого 121‑й Пензенский полк – в Сиапу и 34‑й Севский – в Кавлицунь; в его отряде осталось только восемь батальонов[115].

Вечером 27‑го был получен приказ командующего армией о том, что X корпус должен «возможно дольше держаться на левом берегу Танхо и особенно на позиции у Сицуидзы». Так как расположение на левом берегу Танхо от Таншана до Сиотундзы было бы для сил корпуса растянутым, то корпусный штаб намеревался расположить главную оборонительную позицию на гребне высоты, тянущейся от Сицуидзы в несколько южном направлении к высоте 243.

По отданному рано утром 28‑го в Сиотундзы приказу по корпусу, генерал Гершельман должен был со своими 8 батальонами, 8 орудиями, 2 сотнями оренбургских казаков стать на линии Таншан – Цандиаю, заняв горный хребет от высоты 243 до высоты севернее линии Яютши – Кузаоцин и вступив справа в связь с III сибирским корпусом. Генерал Васильев с 8 батальонами[116] и 7 батареями[117] должен был занять горный хребет, примыкая к отряду Гершельмана до устья Танхо и особенно упорно оборонять участок Суию – Сицуидзы, «так как по указаниям командующего армией этот участок позиции должен быть удерживаем возможно дольше и при отступлении корпуса на Сиапу». Резерв (36‑й Орловский полк с двумя батареями и 122‑й Тамбовский полк с Терско-Кубанским полком) располагался у Суию между этой деревней и Сиотундзы. Корпусный штаб должен был вечером перейти в Хутуай.

Но уже в 11 часов утра 28‑го корпусный штаб получил донесение генерала Гершельмана, что путь отступления III сибирского корпуса, от Сиаолиндзы до Ванбатая, совершенно запружен обозами и что командир этого корпуса просил его вследствие этого продержаться еще один день на позиции у Танхо. На этой позиции генерал Гершельман 28‑го выдержал шестичасовой тяжелый бой. Японцы атаковали его и арьергард III сибирского корпуса превосходными силами.

Особенно тяжелым было положение батареи (4‑я батарея 9‑й артиллерийской бригады). Чтобы освободить отряд от всех лишних повозок при переходе через поднявшуюся реку и сделавшийся непроходимым перевал, повозки с боевыми припасами 27‑го вместе с обозом были отправлены на Сиотундзы, откуда они должны были выйти навстречу отряду через Суию; при переходе через перевал боевые припасы должны были быть перегружены на вьючных животных. Но атаку японцы начали раньше, чем все это могло быть приведено в исполнение; батарея, располагавшая только снарядами своих передков, должна была вести бой с тремя японскими батареями: одной горной батареей, ставшей на правом берегу Танхо против Сундиазай и двух полевых – на высотах южнее Анпина. Скоро батарея расстреляла все свои снаряды и сделалась безоружной для неприятельского огня. Так как, по полученным сведениям, проход на дороге Сундиазай – Суию был для артиллерии непроходим, то генерал Гершельман отослал батарею под прикрытием 6‑й сотни 1‑го Оренбургского казачьего полка и одной роты по лощине севернее Сундиазай, тянущейся к западу, с тем, чтобы по ней достигнуть этапной дороги Сиаолиндзы – Ванбатай. С невероятными трудностями орудийной прислугой и людьми прикрытия были перетянуты орудия через пересекавший эту лощину перевал и батарея достигла, наконец, с помощью войсковых частей III сибирского корпуса этапной дороги; с этим корпусом она закончила отступление.

Как только батарея уехала, японцы открыли сильный огонь бризантными гранатами по расположению 35‑го Брянского пехотного полка, занимавшего исходящий угол между Сундиазай и Сангомиао. Здесь был смертельно ранен командир 2‑й бригады 9‑й пехотной дивизии генерал Мартсон, у начальника дивизии была убита в живот лошадь. Брянский полк понес большие потери; с фронта и от Анпина с фланга от жестокого обстреливания японской артиллерией нельзя было более держаться, почему он начал отступать.

Генерал Гершельман через это вынужден был отвести весь свой отряд на главный горный хребет (севернее высоты 243), что было достигнуто в 3 часа пополудни; однако он не смог со своими слабыми силами занять весь указанный участок, почему между ним и отрядом Васильева остался свободный промежуток. Просьбы генерала Гершельмана о подкреплении должны были оставаться неудовлетворенными, так как отступление на «передовую позицию» у Ляояна было решено и корпусный командир не хотел втягивать еще более войск в богатый потерями арьергардный бой. Но когда в 6 часов вечера в корпусном штабе было получено донесение генерала Гершельмана, что японцы силами по меньшей мере в одну дивизию перешли через реку и приступили к обходу его левого фланга, пришлось принять меры против этого охватывания фланга для прикрытия генерала Гершельмана.

В то время как генерал Васильев получил приказ упорно защищать позицию Сицуитзы – Суию, горный хребет юго-восточнее Хутуайя был занят находившимся в резерве 36‑м Орловским полком с тремя батареями; командирам 121‑го Пензенского и 34‑го Севского полков было приказано быть готовыми занять укрепляемую ими позицию между высотой 148 и Сиапу. Генералу Гершельману было предписано отходить назад, соприкасаясь с III сибирским корпусом.

В то время как при таких тяжелых обстоятельствах отряд Гершельмана приводил в исполнение свое отступление, на левом крыле корпуса отряд Васильева 28 августа не был почти беспокоим на занятых им позициях. Мы с подполковником Паподоповым отправились на высоты западнее Сицуидзы, которые были заняты 2‑й бригадой 31‑й пехотной дивизии с тремя батареями. Отсюда открывался обзор на далекое расстояние; к западу – на Ляоян и обширную долину, где, как все надеялись, должно было повернуться счастье войны, на север – на позиции севернее Тайтцзыхе, которые были заняты войсками XVII армейского корпуса[118], к востоку – на горное пространство по ту сторону Танхо; через понтонный мост севернее Сиотундзы все еще тянулись войска и обозы.

Орудия до половины подъема горы были доставляемы с помощью десяти лошадей, а потом втягиваемы пехотой на канатах; скаты местами были настолько круты, что одно орудие при первом выстреле скатилось вниз обратно с горы.

Напряженно наблюдали мы в бинокль за высотами того берега Танхо; от прохода Пегоу поутру спускалась и скрылась в долине колонна из вьючных животных, по-видимому горная батарея; их появления с высот другого берега ожидали; как скоро появлялись там отдельные люди или лошади, наши батареи начинали стрелять.

Перед обедом от нас отделился наш маленький, жизнерадостный испанец, чтобы одному произвести разведку. Через несколько часов он вернулся обратно, мало добыв из своей экскурсии. На одном посту его, не понимавшего ни слова по-русски, приняли за японца и арестовали, заставили слезть с лошади и протащиться несколько километров через гору к соответственной части войск, где недоразумение разъяснилось. Эта ошибочная отсылка назад нередко случалась и с другими иностранными офицерами. Мы, немцы, имели большое преимущество оттого, что знали язык и наша форма одежды очень схожа с русской; я никогда не возил с собой удостоверения о моей личности и меня о нем никогда не спрашивали; лучшим пропускным свидетельством нам служили широкие красные лампасы у шаровар, какие в России носят только генералы.

Под вечер мы поехали в Хутуай, где должен был расположиться корпусный штаб. В грязной фанзе с большим китайским семейством нашли мы себе приют; этому не помешали даже женщины – «madami», как китайцы называли их на своем тарабарском языке, и бесчисленное количество детей. Они с любопытством окружили нас, но были очень любезны, как все китайцы; они принесли нам свежих яиц, отказываясь от платы со словами «podalilli, podalilli» («подарили, подарили»).

Так как в корпусном штабе нам сказали, что Хутуай будет нашей конечной стоянкой, то мы распаковали наши вещи; но после того сейчас же узнали, что ночью она переносится дальше в Эмицван. Получилось приказание генерала Куропаткина тотчас же занять главную позицию, т.е. «передовую ляоянскую позицию». Южная группа, имевшая сегодня арьергардный бой с большими потерями у реки Шахо, отступила на Ляоян.

В полночь мы выехали; дорогой встретили шествие с носилками; несли в Ляоян смертельно раненного генерала Мартсона; он не мог уже говорить и через несколько дней скончался. Свою вину под Лагоулином он искупил геройской смертью!

Но и в Эмицване мы оставались только несколько часов. Уже на следующее утро, 29 августа, мы переехали в Хинхвацин, где корпусный штаб находился во время ляоянского сражения. Здесь мы услышали, что в 10 часов вечера 28‑го к корпусному командиру пришла следующая телеграмма командующего армией:

«Как сегодня выяснилось, неприятель в значительных силах как армии Куроки, так и армии Нодзу развернулся против центра нашего расположения в направлении Тишлиндзы – Вейднагоу. Войска южного фронта отошли от реки Шахо на передовую ляоянскую позицию; при этом II сибирский корпус не удержался на позиции восточнее деревни Интауюян[119]. Вследствие этого, далеко выдвинутое вперед расположение X корпуса представляется сейчас ненужным, так как через это он лишается возможности оказать поддержку при отбитии главной атаки неприятеля».

«На основании этих данных прошу вас отвести еще сегодня корпус на уже предназначенную ему позицию на линию Сиапу – высота 148, западнее Яютши, но при этом по возможности удерживать позицию при Сицуидзы».

«III сибирский корпус получил приказание отойти на позицию Миндиафан – Кудиадзы».

Отданные, согласно этому приказу, корпусным штабом распоряжения я пропускаю, так как они не приводились в исполнение. Отданной 29 августа диспозиции по Маньчжурской армии было окончательно определено занятие позиции у Ляояна.

По полученной утром 29 августа диспозиции по армии для занятия Ляоянской позиции X корпусу был назначен для обороны участок между дорогой Ситшанью – Миндиафан и деревней Сиапу. Терско-Кубанский полк выделялся из состава корпуса – генерал-майор Греков получил другое назначение; к корпусу были присоединены 1‑я и 2‑я восточно-сибирские мортирные батареи[120].

Левый фланг корпуса примыкал к Тайтцзыхе и был, кроме того, обеспечен XVII корпусом, занимавшим укрепления на северном берегу реки. Мост у Сиотутундзы был снова разведен, и ХVІIкорпус сообщался с остальной армией только по мосту у Ляояна, южнее его.

Справа X корпуса находился III сибирский корпус, оборонявший участок от лощины севернее Миндиафана до высоты севернее Кудиадзы. Далее вправо была позиция I сибирского корпуса, севернее Синлитуня, Сиаоянзы, Маоетуня, правым флангом на сигнальной горе у железной дороги. Западнее железной дороги фланг охранялся смешанной Казачьей дивизией Мищенко.

Между I и III сибирскими корпусами находилось пустое пространство, вследствие чего оба корпуса получили приказание охранять протекающий здесь ручей от Сандиадзы на Таси.

В резерве у Ляояна командующий армией имел IV сибирский корпус, 5‑ю восточно-сибирскую стрелковую дивизию (II сибирского корпуса), часть V сибирского корпуса (11½ батальона и 24 орудия 71‑й пехотной дивизии) и Сибирскую казачью дивизию.

Всего для обороны «Ляоянской позиции» имелось в распоряжении 166½ батальона пехоты, 95 эскадронов и сотен, 538 полевых и горных орудий, 16 пулеметов и 6 саперных батальонов.

V сибирский корпус прибыл еще не в полном составе, вследствие того, что его части были высажены далеко к северу; бригада 54‑й пехотной дивизии под начальством генерала Орлова стояла у Шахопу; она была в расстоянии около 35 километров от Ляояна и была притянута только 2 сентября. Другие маленькие отряды были для обеспечения флангов так далеко отосланы, что для сражения не были приняты во внимание. Если бы к решительному бою было притянуто все, то можно было бы располагать свыше чем 200 батальонами[121].

I (европейский) армейский корпус ожидался ежедневно; его передовые части достигли уже Харбина.

Против такой огромной войсковой мощи японцы имели в бою 8 действующих дивизий, около 3 резервных бригад, 2 артиллерийских и 1 кавалерийскую бригады, всего 118 батальонов[122], 33 эскадрона и 86 батарей[123]. Хотя численный состав японских батальонов был много больше, чем русских, но это не могло, однако, уравнять те 48 лишних батальонов, которые имели русские; число штыков на японской стороне было несомненно меньше. Японская кавалерия составляла лишь около трети русской. Только в артиллерии японцы имели превосходство; последнее вследствие того, что они, кроме 520 полевых орудий, располагали еще 10 батареями мортир и 15см гаубиц и еще несколькими взятыми у русских под Порт-Артуром 10,5см орудиями[124]. Можно принять, что силы японцев составляли приблизительно 120 000 человек, в то время как русские для обороны ляоянской позиции 30 и 31 августа имели в распоряжении приблизительно 140 000 человек, а 2 сентября были усилены еще 10 000чел.[125]

Укрепление русских позиций было начато уже две недели тому назад, во время нашего пребывания в Анпине; 28 августа работы на участке X корпуса продолжались 34‑м и 121‑м пехотными полками, а 29‑го войска боевых участков должны были закончить усиление местности. Усиление состояло из полевых укреплений и окопов, возведенных частью в несколько ярусов на открытых, круто спускающихся к югу горных склонах и из закрытий для артиллерии позади гребня высот. Перед укреплениями и окопами в разных местах были устроены искусственные препятствия из проволоки и волчьи ямы. 29 августа окопы, кроме того, были снабжены легкими покрытиями от шрапнельного огня.

Обстрел для пехоты был хороший, для артиллерии – очень ограниченный.

Несмотря на свою меньшую численность, японцы решили не только атаковать сильную русскую позицию, но даже смело решились удержать часть своих сил, чтобы употребить для обхода русских позиций – на северном берегу Тайтцзыхе. Уже 28‑го, когда X и III сибирские корпуса отходили от Танхо на Ляоян, за ними следовали от армии Куроки только гвардия и половина 2‑й дивизии; 12‑я же и другая половина 2‑й дивизии остановились на Тайтцзыхе у Сакана, чтобы подготовиться к переходу реки, а одна резервная бригада (гвардейская) уже с середины августа стояла против русского отряда у Бенсихо. Поистине было отважным предприятием делить и совершенно разъединять свои и без того слабые силы против превосходного в силах неприятеля; это возможно только с противником, в отношении которого предвидели, что он не выйдет из своего пассивного состояния.

На русской стороне ничего не догадывались о таком умысле японцев; напротив того, считали, что они со всеми силами следуют за отходящей к Ляояну армией.

На основании выясненного диспозицией по армии положения, штаб X корпуса считал более ненужным удерживать на левом фланге выдвинутую вперед позицию Суию – Сицуидзы; весь корпус поэтому отошел на назначенный ему участок Миндиафан – Сиапу. Согласно диспозиции по корпусу, отданной утром 29 августа, для обороны правого боевого участка, от дороги Ситшанью – Миндиафан до этапной дороги Ляоян – Сиаолиндзы, назначалось два полка 9‑й пехотной дивизии (34‑й и 36‑й) под начальством генерала Гершельмана, на левый участок — также два полка 31‑й пехотной дивизии (121‑й и 123‑й) под начальством генерала Васильева.

Резерв был собран в две группы: два полка 9‑й пехотной дивизии (33‑й и 35‑й) под начальством генерал-майора Рябинкина – у Ситшанью и два полка 31‑й дивизии (122‑й и 124‑й) под начальством генерал-майора Чижевича – у Кавлицуна.

Начальники участков получили приказание озаботиться немедленной постановкой на позиции батарей принадлежащих к их дивизиям артиллерийских бригад; при этом им предоставлялось установить столько батарей, сколько они по обстоятельствам места сочтут возможным и выгодным. К войскам каждого участка и к обеим группам резерва было придано по одной сотне Оренбургского казачьего полка.

Мортирные батареи предварительно, до нахождения для них соответственной боевой позиции, были поставлены у деревни Хинхванцин; там же 29 августа утром расположился корпусный штаб.

Нам, троим иностранным офицерам, в Хинхванцине была отведена маленькая веселая фанза, в которой с нами разместились еще командированный от III сибирского корпуса для сношений с ним казачий офицер и писатель Краснов, причисленный к штабу как офицер резерва. В полдень прибыл шведский капитан Эдлунд, желавший проехать от Ляояна через Сиотундзы к своему ХVІIкорпусу, но заставший мост уже разведенным. Он привез мне письмо от подполковника Лауенштейна, где тот писал, что генерал Куропаткин решил принять у Ляояна решительный бой.

Мы были этому весьма обрадованы. События последних недель действовали угнетающе на настроение. Теперь должен наступить конец продолжительному отхождению назад. Мы пришли в долину, решение должно было упасть; мы положительно надеялись, что оно будет благоприятным для русских.

С высоты, вблизи нашей квартиры, западнее Татсиина открывался далекий кругозор на позиции армии от Сигнальной горы у Маытуня до левого фланга XVII корпуса у Сыквантуна. В течение 29‑го позиция была занята согласно диспозиции по армии. На высоты севернее Синлитуня въехали на позиции батареи I сибирского корпуса, а высоты южнее Цофантуна – Сытшанью были увенчаны артиллерией III сибирского корпуса. На участке от дороги Сытшанью – Миндиафан до высоты 148, который первоначально назначался III сибирскому корпусу и им подготовлялся к обороне, к вечеру 29‑го все еще находился 11‑й восточно-сибирский стрелковый полк[126]. 36‑й Орловский полк, назначенный для его замены, еще не прибыл, находясь на левом фланге X корпуса, приблизительно в 12 километрах от этого места. Да даже к началу сражения, рано утром 30 августа, 11‑й стрелковый полк не был еще сменен. В штабе X корпуса это объясняли тем, что войска были сильно утомлены маршами и боями последних дней. Но мне все-таки остается непонятным, что отданный в 3 часа 30 мин. утра 29‑го приказ 30‑го утром еще не был исполнен.

После полудня 29‑го начался сильный орудийный огонь на высотах северо-западнее Миндиафана; над артиллерийской позицией III сибирского корпуса рвалась японская шрапнель; казалось, будто японцы затрудняли войскам III сибирского корпуса отступление на свою позицию. Скоро, однако, настала опять полная тишина, прерываемая только то тут, то там одиночными пушечными выстрелами.

Вечером в штаб X корпуса прибыл полковник Орановский[127], чтобы условиться о взаимной поддержке обоих корпусов. Он также сообщил о нахождении японской батареи южнее деревни Мидиафан, которая с позиции III сибирского корпуса обстреливалась с фронта, а X корпусом с высоты 148 могла быть взята во фланг; вследствие этого было решено с рассветом 30 августа сбить эту батарею артиллерией обоих корпусов.

Впрочем, нам не верилось, что непосредственно предстояло японское нападение. Мы считали невозможным, чтобы японская армия, которая должна была также устать от боев и маршей предыдущих дней и понесшая большие потери, была бы уже теперь в состоянии атаковать русскую позицию. Мы рассчитывали, что останемся в Хинхванцине в течение нескольких дней в спокойствии. Подполковник Лауенштейн мне сообщил, что наш багаж был вновь прислан в Ляоян из Гунджулина. Мы с подполковником Пападоповым хотели поэтому поехать 30‑го в Ляоян, чтобы оставить там наши чемоданы.

Здесь я еще должен упомянуть об одном обстоятельстве, которое может показаться несущественным, но которое, однако, в высокой степени было определяющим для тогдашних командных отношений. 29 августа, поздно вечером, генерал Куропаткин по телефону обращал внимание корпусного штаба на то, что горная вершина между Яютши и Кавлицуном составляет «ключ» позиции X корпуса, вследствие чего ее следует занять по меньшей мере двумя батальонами. Таким образом, командующий армией не только отдавал каждому корпусу и отряду своей армии подробные приказания (подразделение армии на отдельные группы было уже вновь уничтожено), но даже беспокоился за расположение отдельных батальонов и старался при всяком случае влиять на распоряжения подчиненных ему начальников. Такая опека могла неблагоприятно отражаться на инициативе начальников. Генерал Куропаткин мог, однако, иметь на это свои основания; во всяком случае русскому главнокомандующему нельзя отказать в недостатке работоспособности и Arbeitsfreudigkeit.

Рано утром 30 августа мы были разбужены громом жестокой канонады. Мы устремились тотчас же на высоту у Татзыина, чтобы посмотреть, в чем было дело. По всей линии, казалось, загорелся бой. Вся линия западнее лощины от Миндиафано до Сигнальной горы у Маытуня была в артиллерийском огне.

Свое наступление японцы начали сильным артиллерийским обстреливанием участков I и III сибирских корпусов. В то время как II японская армия двинулась против I сибирского корпуса и пыталась в течение дня охватить с запада его расположение, части ІV армии перед рассветом произвели стремительный натиск на правый фланг III сибирского корпуса. Стоявший на высоте севернее Кудиатзы полк 6‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии был атакован в штыки и отступил на ближайшие высоты; стоявшая там батарея также должна была уехать. По приказанию командующего армией, на поддержку III сибирского корпуса был выслан в Цофантун от X корпуса находившийся в резерве у Сытшанью 33‑й пехотный Елецкий полк; полк поступил в распоряжение командира III сибирского корпуса и присоединился к своему корпусу только вечером 31 августа. В Цофантун был выслан также из резерва армии один полк V сибирского корпуса.

На левом крыле III сибирского и правом Х корпусов в утренние часы шел только сильный артиллерийский бой, в то время как на левом участке последнего корпуса, восточнее этапной дороги в Ванбатай, вообще атаки не было.

Японцы в течение ночи установили сильную артиллерию на высотах против позиции III сибирского корпуса и правого участка позиции X корпуса, в расстоянии около 2½ километра; были установлены 24 орудия – юго-восточнее деревни Кудиатзы (А), 12 орудий – приблизительно в 2 километрах восточнее Шихуотзы (С) и еще 12 орудий – южнее деревни Миндиафан (В); эти батареи с рассветом открыли огонь против 4‑й батареи 3‑й восточно-сибирской стрелковой артиллерийской бригады, стоявшей на высоте западнее идущей от Миндиафана лощины.

Для преодоления неприятельских батарей были назначены от X корпуса 1‑я и 2‑я батареи 9‑й артиллерийской бригады, которые ночью прибыли на позицию южнее Сытшанью у северного входа в лощину и там окопались. Под руководством командира дивизиона полковника Слюсаренко они решили свою задачу блестящим образом. В то время как батареи стояли совершенно скрытыми в долине, он руководил их огнем посредством сигнальных флагов с наблюдательного пункта, расположенного на сопке примерно в 800 метрах с правой стороны впереди.

Первые две группы японских батарей (А и С) сверканием выстрелов и клубившимся дымом были настолько заметны, что можно было посчитать каждое орудие. Полковник Слюсаренко сначала направил огонь обеих батарей против группы А, которая уже по истечении 35 минут была почти совершенно приведена к молчанию. Затем он перенес огонь 2‑й батареи на группу С, в то время как 1‑я батарея препятствовала всякой попытке группы А вновь открыть огонь. В 9 часов утра и группа С была побеждена. Группа В, которую можно было узнать только по направлению выстрелов и отдельным клубкам дыма, была взята с успехом под огонь 4‑й батареи 3‑й восточно-сибирской стрелковой артиллерийской бригады.

На всякую попытку японской артиллерии в течение дня открыть снова огонь обе батареи полковника Слюсаренко отвечали скорым огнем и приводили неприятельские орудия к молчанию[128]. Около полудня обе батареи направили огонь и против неприятельской пехоты, которая скопилась в гаоляновом поле по ту сторону горного ската почти в 500 метрах расстояния от окопов 10‑го и 12‑го восточно-сибирских стрелковых полков. Выбитая из высокого гаоляна живым шрапнельным огнем, японская пехота очутилась в сфере действительного огня орудий и понесла громадные потери.

В течение 30 августа 1‑я и 2‑я батареи 9‑й артиллерийской бригады сделали около 600 выстрелов. Японцы не могли открыть место стояния батарей; они засыпали гранатами северный склон горы по обе стороны лощины, но в батареи не попадали. Потери обеих батарей заключались в двух солдатах раненых и трех убитых лошадях, причем и то и другое произошло не от артиллерийских снарядов, а от пехотных пуль, перелетавших через гребень горы.

В то время как в утренние часы происходило артиллерийское состязание, около полудня японская гвардия пошла в атаку против лощины у Миндиафана. Высоты западнее лощины были заняты 12‑м и 10‑м восточно-сибирскими стрелковыми полками; 36‑й Орловский полк, который должен был вместо 11‑го восточно-сибирского стрелкового полка оборонять упомянутый выше участок восточнее лощины до высоты 148, только что прибыл, после того, как бой уже загорелся; смена 11‑го стрелкового полка, поэтому, не могла уже состояться; 36‑й полк теперь усилил его позицию и частью 12‑го стрелкового полка западнее лощины; по обе стороны лощины были, таким образом, перемешаны части III сибирского и X корпусов.

Генерал Гершельман, прибывший около полудня на позицию южнее Сытшанью, условился с генералом Кашталинским, руководившим боем своей дивизии от скалистого выступа у северного входа в лощину, что оборона лощины у Миндиафана и высот по обе ее стороны должна оставаться в руках генерала Кашталинского[129].

Был почти полдень, когда мы встретили обоих генералов с их офицерами Генерального штаба у того выступа, что лежал немного правее и сзади позиции 1‑й и 2‑й батарей 9‑й артиллерийской бригады. Японские гранаты, направленные на наши батареи, рвались вблизи; мы должны были сесть на корточки на скале, чтобы не быть видимыми и не привлекать на себя огня.

Между тем пехотный бой сильно разгорелся. Пользуясь гористой местностью и гаоляновыми полями, пошла японская гвардия густыми цепями в атаку против обеих сторон лощины. Перебежками, офицеры далеко впереди, японцы, мужественно пренебрегая смертью, устремлялись вперед. Все ряды были сражены русскими пулями. Нагромождались валы из трупов, но новые густые цепи следовали за первыми и заполняли промежутки. В котловинах и мертвых пространствах они делали остановки, чтобы снова двигаться вперед под прикрытием огня частей, оставшихся лежащими сзади. В 1час пополудни японские цепи продвинулись к русским позициям почти на расстояние 600 метров; каждая дальнейшая попытка продвинуться еще вперед парализовалась огнем русской пехоты, но и эта последняя несла большие потери, особенно от японской артиллерии, которая, не будучи открытой, обстреливала стрелковые окопы гранатами[130].

Уже в 12 часов дня был выдвинут из правой группы корпусного резерва у Сытшанью 35‑й пехотный Брянский полк под командой генерал-майора Рябинкина для поддержки сражавшихся восточнее лощины 36‑го и 11‑го стрелкового полков. С этим уже в полдень правая группа корпусного резерва была израсходована.

Так как на левом крыле корпуса, восточнее этапной дороги, атаки вообще не производилось, и противник ограничивался больше артиллерийским огнем, то одновременно был выдвинут из резерва этого крыла 124‑й пехотный Воронежский полк с одной батареей и послан в Сутшанью для сделавшейся необходимой поддержки сильно теснимого правого крыла.

Ввиду того, что японская батарея северо-восточнее дороги Миндиафан – Тсуидиагоу, фланкировавшая позицию III сибирского корпуса, не была приведена к молчанию, то генерал Гершельман приказал левому флангу батарей 9‑й артиллерийской бригады, которые не могли действовать, пройти через лощину восточнее высоты 148 и, ставши за «передовой позицией» Севского полка, открыть оттуда огонь.

А неприятель, между тем, около 12 часов пополудни энергично атаковал эту «передовую позицию» юго-восточнее высоты 148, занятую 1‑м батальоном 34‑го Севского полка. Батальон приходил в колебание, но был своевременно поддержан находившимся в резерве ІV батальоном[131], в то время как оба другие батальона, занимавшие горный массив северо-западнее Яютши, не могли принять участия в бою.

В 2 часа 10 минут дня просил о дальнейшей поддержке для 34‑го Севского полка, сильно теснимого и оставшегося без резерва. Около 3 часов дня с этою целью был выслан из Кавлицуна один батальон 122‑го Тамбовского полка. Кроме того, приказано выехать на позицию 1‑й восточно-сибирской мортирной батарее и стать в лощине западнее Яютши – между «главной» и «передовой» позициями.

Однако, прежде еще, чем батальон Тамбовского полка прибыл на позицию, генерал Гершельман выслал уже своею властью на поддержку Севскому полку один батальон 124‑го Воронежского полка из Сытшанью; на «передовой позиции» Севского полка находились благодаря этому четыре батальона от трех разных полков, которым удалось окончательно удержать позицию и отбить все атаки неприятеля с громадными для него потерями. Весьма характерно для значения «передовых позиций» то, что оба батальона, занимавшие «главную позицию» – «ключ позиций», как указывал командующий армией, – не могли совсем принять участие в бою, тогда как части полка, находившиеся на «передовой позиции», предохранили себя от поражения только получением значительных подкреплений.

В то время как у Севского полка бой временами колебался, на правом фланге у Миндиафанской лощины [в] один момент наступило опасное колебание. Двигавшийся на поддержку 35‑й Брянский полк только что взобрался в ротных колоннах на крутую высоту южнее Сытшанью, к востоку от лощины, как был встречен жестоким обстреливанием гранатами и повернул обратно. Усилиями генерала Гершельмана удалось полк опять двинуть вперед и этим доставить 36‑му Орловскому полку крайне необходимую помощь. С прибытием 124‑го Воронежского полка к Сытшанью генерал Кашталинский, кроме того, тотчас же послал один батальон этого полка на поддержку стрелковой цепи восточнее лощины[132]. Теперь здесь сражались, перемешавшись друг с другом, 11‑й стрелковый, 36‑й, 35‑й и один батальон 124‑го полков. Хотя храбрый противник пытался все снова продвинуться вперед и вводил свои резервы, а его артиллерия все время обстреливала высоты по обе стороны лощины, но ему не удалось подвинуться ни на шаг.

Левый боевой участок корпуса в течение дня не был атакован стоявшей против него половиной 2‑й японской дивизии; оба пехотных полка (121‑й Пензенский и 123‑й Козловский), занимавшие участок, должны были оставаться в бездействии. Артиллерия этого участка[133], насколько возможно, поддерживала своим огнем правый участок; кроме того, она вместе с артиллерией ХVII корпуса обстреливала деревню Сиотунтзы и заставила японцев ее очистить.

Когда в послеполуденные часы на правом фланге корпуса бушевал жестокий бой, всеми войсковыми начальниками был получен следующий приказ командира X корпуса:

«Командующий армией приказал поставить в известность все войска, до войск передовых линий включительно, что гарнизон Порт-Артура блестяще отбил последний штурм японцев на крепость. Японцы понесли большие потери; они, как выражается командующий армией, совсем „осеклись“ и прекратили бомбардировку»[134].

До наступления темноты артиллерийский бой и ружейный огонь продолжались без какого-либо изменения в положении. С заходом солнца огонь умолк. Ни с японской, ни с русской стороны не было сделано какой-либо попытки под защитой темноты отбросить назад непосредственно против стоящего неприятеля. Как на фабрике с заходом солнца кончается дневная работа, так и здесь после кровавой борьбы вдруг наступило полное спокойствие. Японцы за ночь свободно себе распутались и отошли, сверх того, на позади лежащую позицию.

В X корпусе всю тяжесть боя пришлось выдержать 36‑му Орловскому (поддерживает 11‑й восточно-сибирский стрелковый полк) и 34‑му Севскому полкам, а также присланному на поддержку последнего батальону 122‑го Тамбовского полка; остальные войсковые части или совсем не принимали участия или вступили в дело, когда японцы уже приостановили атаку. Из артиллерии в непрерывном артиллерийском бою с рассвета до захода солнца находились 1‑я и 2‑я батареи 9‑й артиллерийской бригады; каждое орудие сделало средним числом по 375 выстрелов; остальные батареи могли принять мало участия в бою, вследствие неблагоприятного обстрела и укрытого расположения японской артиллерии[135].

Вечером из приходивших со всех сторон известий ощущалось, что, если и с большими жертвами, но был достигнут первый успех.

Наиболее горячий бой шел на правом крыле армии, в I сибирском корпусе, позиции которого были атакованы охватывающей II японской армией и целый день обстреливались тяжелой артиллерией. В то время как 3‑я японская дивизия наступала против фронта Синлитун – Датцыин, 6‑я и 4‑я дивизии пытались обойти правый фланг позиции у Маетуня западнее железной дороги. Для поддержки I сибирского корпуса генерал Куропаткин выдвинул ІV сибирский корпус и постепенно удлинил правый фланг позиции к северу. С большими потерями пробилась японская пехота в гаоляне на расстояние приблизительно 1000 метров от русских позиций. Но каждая попытка двинуться дальше не удавалась, так как гаолян перед русскими окопами был скошен и выходившие на это пространство японские цепи рассеивались русским огнем.

III сибирский корпус также победоносно отбил все атаки ІV японской армии и взял обратно потерянные утром позиции. Очень характерна для господствовавшего вечером 30 августа настроения следующая телеграмма, присланная после захода солнца в штаб X корпуса от корпусного командира III сибирского корпуса:

«Передовая высота, взятая сегодня рано утром японцами, очищена неприятелем. На левом фланге бесчисленные атаки японцев отбиты. Потери велики, но бодрость духа еще больше.

Все убеждены, что мы никогда не отступим. Всем на позиции прочитана телеграмма генерала Куропаткина – Все кричат ура, я также кричу ура!»

Настроение было приподнятое; царствовало общее мнение, что завтрашний день довершит поражение японцев. Разумеется, войска были ослаблены и уставшие от прошедших боев, но большая часть армии, как весь ХVII корпус и почти половина V сибирского корпуса, еще не вводилась в дело, а утомление японцев должно было быть еще гораздо большим.

Господствующему настроению отвечал некоторым образом также отданный в главной квартире в Ляояне в 11 часов 50мин. вечера приказ по армии:

«Благодаря самоотверженному мужеству войск неприятель везде отбит с громадными потерями.– Завтра, 31 августа продолжать удерживание позиции. При этом не ограничиваться пассивной обороной, а больше переходить в наступление всюду там, где по соображениям корпусных командиров это окажется возможным и необходимым. – Невзирая на утомление войск, в течение ночи беспрестанно тревожить противника».

Это не был непосредственно приказ об общем наступлении, но он выражал все-таки мысль о наступательном образе действий, а это также было отрадным и вселяло надежду на скорый конечный и действительный успех.

К вечеру корпусный командир, согласно приказу генерала Куропаткина, сообщил всем войсковым начальникам, что завтра, 31 августа, день рождения микадо; поэтому нужно рассчитывать, что японцы завтра, а возможно, что и уже сегодня ночью поведут новую энергичную атаку[136]. Полагали, что они пожертвуют всем, чтобы в день рождения своего императора положить к его ногам завоеванный Ляоян.

Чтобы предупредить неожиданные ночные нападения, на ночь были выставлены секреты и высланы на разведку охотничьи команды. Кроме того, были выдвинуты в ущелье у Миндиафана один батальон 124‑го Воронежского и в ущелье у Яютши один батальон 122‑го Тамбовского полков.

Так как начальник 31‑й пехотной дивизии генерал-майор Васильев донес вечером, что японцы «массами двигаются перед его фронтом по долинам и гребням высот в направлении к Тайтцзыхе» и что он поэтому опасается атаки на свой левый фланг, то за этот фланг, восточнее Эмицвана, где поросшая гаоляном долина и крутой берег реки благоприятствовали скрытому приближению неприятеля, были передвинуты находившиеся еще в резерве у Кавлицуна два батальона 122‑го Тамбовского полка.

С III сибирским корпусом было условлено, что и на следующий день 11‑й восточно-сибирский стрелковый полк должен остаться в участке Х, а 33‑й Елецкий полк в распоряжении III сибирского корпуса. Оборона ущелья у Миндиафана и высот по обе его стороны и впредь поручалась генерал-майору Кашталинскому.

На посланную в штаб армии просьбу прислать на подкрепление корпусу бригаду ввиду того, что израсходован последний резерв, был получен отказ; пришлось выделять в резерв войска из боевой линии. Ввиду безуспешности атаки японцев против правого крыла корпуса, предполагали, что они завтра будут атаковать левое, а потому в течение ночи с правого участка было перетянуто шесть батальонов в Ситшанью и Кавлицун, к которым на следующее утро должны были еще присоединиться оба батальона, выдвинутые на ночь в ущелья; благодаря этому, рано утром 31 августа корпусный командир располагал резервом в 10 слабых батальонов, включая в это число и два батальона Тамбовского полка, стоявшие у Эмицвана[137].

Глубокая тишина, царившая 30‑го с наступления темноты, была в 11 часов вечера еще раз прервана; с позиции 34‑го Севского полка у Яютши раздался сильный ружейный огонь; скоро к нему присоединился грохот орудий 1‑й батареи 31‑й артиллерийской бригады, стоявшей восточнее этапной дороги, на позиции 121‑го Пензенского полка. Огонь продолжался полчаса, после чего все опять смолкло. По полученным донесениям, неприятель будто бы произвел нападение на «передовую позицию» Севского полка и был отбит. Патрули и секреты 31‑й дивизии заметили будто бы приближение неприятеля со стороны Ванбатая и, согласно условию, открыли огонь, чтобы дать об этом знать. Правофланговая батарея, стоявшая у самой этапной дороги, выждала 25 минут, чтобы дать возможность патрулям и выдвинутому в ущелье батальону отойти назад и очистить фронт; после того она открыла скорый огонь картечью – т.е. шрапнелью с нулевой установкой трубки.– Сначала считали, что все дело основано на недоразумении. Но что японцы действительно находились перед фронтом, указывали несколько раненых на русской стороне и один пленный японец!

По показанию этого пленного, против X корпуса стояла будто бы вся армия Куроки – 12‑я и 2‑я гвардейская дивизии и одна резервная бригада; в действительности же была только гвардейская дивизия и половина 2‑й дивизии (3‑я бригада[138]).

Я должен еще отметить, что в течение боя 30 августа сделано все возможное для продовольствия войск. Корпусный интендант полковник Эрдман лично доставил после полудня провиантские повозки к войскам и под неприятельским огнем приказал раздавать хлеб; с наступлением же темноты на передовые позиции были доставлены походные кухни. Вплоть до стрелковых линий людям роздана была горячая пища; раздавались также консервы. Благодаря походным кухням, войска сохраняли силы и здоровье, несмотря на тянувшиеся по целым дням бои. Я убежден, что ни одна европейская армия не в состоянии будет более обойтись во время войны без походных кухонь, особенно в стране с высокой культурой. То же, что японцы их не имели, ничего не доказывает против, так как их потребности совсем другие, чем у европейцев.

После полудня 30 августа распространились слухи, что две японские дивизии переправлялись на правый берег Тайтцзыхе, далеко выше по течению; этим слухам придавали, однако, мало значения, так как такое дробление своих сил являлось для японцев в этот решительный момент крайне опасным, а для русских могло быть только желательным.

Ночь прошла довольно беспокойно; беспрестанно нас тревожили ружейным огнем. Стоявшая против I сибирского корпуса II японская армия под прикрытием ночи пыталась достигнуть того, что ей не удалось днем. 6‑я японская дивизия перешла в наступление с запада против Сигнальной горы, вытеснила русские передовые посты из Гудядзы, но через железную дорогу не перешла; японские роты, наступавшие густыми линиями, были рассеиваемы огнем русских пулеметов. Японцы вынуждены были остановиться у железной дороги перед устроенными у Сигнальной горы искусственными препятствиями и здесь окопались. На следующее утро неприятельские стрелковые линии оказались расположенными едва в 300–400 метрах друг от друга и с этого близкого расстояния в течение целого дня вели из своих окопов стрелковый бой.

3‑я японская дивизия под утро выступила своим левым крылом на Датзыин; одному полку посчастливилось достигнуть выступа горы северо-восточнее деревни, но он был, однако, отброшен назад русской контратакой в штыки; правое же крыло протеснилось почти к Синлитуну и там окопалось.

Вскоре после 4 часов утра в непосредственной близости от нас снова возгорелся бой. За быстро, друг за другом, раздававшимися ружейными залпами скоро последовал и орудийный огонь. Японцы[139]пытались прорваться в незанятый промежуток между I и III сибирскими корпусами; они уже заняли Шандзиапу и Тази. Был отдан приказ отбросить их назад, с каковою целью командующий армией прислал на поддержку два батальона 18‑го восточно-сибирского стрелкового полка[140].

С рассветом мы поспешили взобраться на высоты у Татзыина. Батареи III сибирского корпуса, стоявшие на западных отрогах этих высот, как и батареи I сибирского корпуса, с высот у Синлитуна беспрерывно стреляли по японцам, занявшим деревни и возведенные ими ночью окопы. Около полудня Тази и Шандзиапу были японцами очищены и опять заняты III сибирским корпусом.

Против левого крыла III сибирского корпуса и против позиции X армейского корпуса противник утром 31 августа не предпринимал ничего серьезного. Японская пехота ночью отошла дальше назад. Русская артиллерия не переставая обстреливала их позиции[141], но неприятель отвечал только слабым огнем; против левого фланга X корпуса делалось заметным отступление противника в восточном направлении.

Между тем слухи, что японцы переправлялись большими силами на северный берег Тайтцзыхе у Сакана и выше по течению, делались все настойчивей, но им все еще не хотели верить. На самом же деле генерал Куроки уже 30‑го отдал приказ о переправе через Тайтцзыхе 12‑й, половины 2‑й дивизии и стоявшей против Бенсиху резервной бригады. 12‑я дивизия окончила переправу у Сакана 31 августа и заняла позицию у Квинтуна, чтобы прикрыть переправу половины 2‑й дивизии, происходившей 31 августа и в ночь на 1 сентября. Резервная бригада переправилась у Бенсиху и оттеснила стоявший там русский отряд.

Представляется непостижимым, каким образом русский главнокомандующий, имея в своем распоряжении сильную кавалерию, еще до после полудня 31 августа не имел точного сведения о переправе японцев через реку. Нужно было думать, что с первыми донесениями об этом находившиеся на северном берегу Тайтцзыхе русские войска тотчас же двинутся вперед, чтобы атаковать неприятеля во время переправы и отбросить его назад. Но ничего подобного не произошло; японцам позволили спокойно переправиться и ограничились тем, что приказали 35‑й дивизии ХVІIкорпуса занять оборонительную позицию на Сыквантунских высотах.

Подобную смелую операцию, какую совершила армия Куроки, имея перед собой превосходного в силах неприятеля, мог только полководец, знавший осторожность своего противника и который сам был проникнут убеждением, что только смелый риск ведет к победе[142].

Имей генерал Куропаткин подобное убеждение, решительная победа была бы ему обеспечена. Для него представлялся случай наброситься со всеми силами на одну из частей разделившегося неприятеля и разбить ее.

Разумеется, было бы более трудно, но более симпатично и обещало больший успех, если бы русский главнокомандующий, допустив японцев спокойно переправиться через Тайтцзыхе и поручив отпор их здесь 35‑й пехотной дивизии и стоящим у Шахэпу частям V сибирского корпуса, сам бы со всеми силами, введя все свои резервы, в том числе и 3‑ю пехотную дивизию, продолжал бы наступательный бой на западном берегу Тайтцзыхе. Неприятель был ослаблен своей неудачной атакой; собственные войска были наилучшим образом воодушевлены и горели желанием перейти в наступление. Разумеется, тут был бы смелый риск; успех дал бы войне решительный поворот; неудача же решала судьбу маньчжурской армии, так как отступление для нее было бы более невозможным. Генерал Куропаткин, должно быть, имел причину сомневаться в успешности такого предприятия. Не следует также забывать, что русские начальники не имели точных и ясных сведений о силах стоявшего против них неприятеля; а вообще преобладало мнение, что японцы превосходят в силах. Поэтому нельзя осуждать русского главнокомандующего, если он принял решение, которое обещало если не столь решительный, то более надежный успех.

31 августа утром вышел приказ по армии №3, который предусматривал случай, если «переход значительных неприятельских сил на правый берег Тайтцзыхе оказался бы верным». В этом случае генерал Куропаткин желал держаться оборонительного образа действий на западном берегу Тайтцзыхе, но не на занятой растянутой позиции, а на лежащей позади, значительно более короткой, линии фортов; ІV сибирский корпус, 5‑я восточно-сибирская стрелковая дивизия и сборная бригада X армейского корпуса назначались для обороны этих фортов, вся же остальная армия должна была быть готовой на правом берегу Тайтцзыхе, чтобы атаковать уже переправившиеся части неприятельской армии. Эти распоряжения должны были быть, однако, выполнены только по особому приказанию, т. е. после того как будет действительно установлена переправа через реку значительных японских сил.

И это решение должно было кончиться если не решительным, то прекрасным успехом, если бы оно было проведено с энергией. Но оно имело и свою сомнительную сторону – оно не считалось с моральными факторами. Приказ об отходе назад на восточный берег реки, после того как еще накануне вечером оповещалось о громадных успехах, должен был подействовать на начальников и нижних чинов удручающим образом. Теперь никто более не верил в намерение произвести энергичную атаку. Каждый чувствовал, что армия хочет только избежать грозившего охвата, и прежняя уверенность сменилась упадком духа.

Согласно приказу по армии, из X корпуса должна была быть выделена одна пехотная бригада с тремя батареями в распоряжение командира IV сибирского корпуса для занятия восточной части южного фронта Ляояна, от форта № 1‑й, южнее Эфа и до половины пути к железной дороге. Остальные войска корпуса должны были через мост у Эфа и в северо-восточном углу городской стены перейти на правый берег Тайтцзыхе и у деревни Синтчен образовать часть «общего резерва» армии.

Хотя для начала отхождения назад надо было ожидать особого приказания, но уже утром 31 августа все приготовления к этому были сделаны. Обозам 2‑го разряда приказано немедленно переходить на правый берег Тайтцзыхе и двигаться в Тапу.

Для прикрытия отступления отряд из шести батальонов и трех батарей должен был занять «промежуточную укрепленную позицию» Эмицван – Хинхвацин. Для самого отступления 31‑й пехотной дивизии был назначен понтонный мост, построенный между Хваэ и Мутшаном после снятия моста севернее Сиотундзы, а для 9‑й пехотной дивизии – мост у Эфа. На дорогах к местам переправ были расставлены казаки и нижние чины охотничьих команд для указания дороги с наступлением темноты.

Для занятия укрепленной линии Ляояна были назначены 122‑й Тамбовский и 124‑й Воронежский пехотные полки и 2‑й дивизион 31‑й артиллерийской бригады (всего 8 батальонов и 10 орудий). Кроме того, начальник корпусного штаба в 3 часа дня получил лично от командующего армией приказание выделить еще один отряд силой в два батальона и две батареи для занятия укрепленной позиции северо-восточнее деревни Мутшан; сюда были назначены два батальона 34‑го Севского полка и 4‑я и 5‑я батареи 9‑й артиллерийской бригады под начальством командира дивизиона полковника Смоленского; этот отряд к вечеру занял указанную ему позицию.

В то время как принимались все эти меры для отступления в порядке назад, японцы перед X корпусом тоже, казалось, отступали; их пехота совершенно прекратила атаки и артиллерийский огонь также стал значительно слабее, чем накануне. Было очевидным, что они по крайней мере с частью своих сил отходят назад.

Вследствие этого, уже рано утром начальник левого участка генерал-майор Васильев принял правильное и ценное решение двигаться вперед и атаковать отходившего неприятеля. Об этом он доносил корпусному командиру и просил дать ему в распоряжение с этою целью оба батальона 122‑го Тамбовского полка, стоявшие у Эмицвана.

Но корпусный командир не захотел брать на себя ответственность и о намерении генерала Васильева донес по телефону командующему армией; этот же не дал своего согласия на какое-либо движение вперед!

Между тем пришло новое донесение генерала Васильева, что он занял деревни Татундзы и Хутуай, выбил артиллерийским огнем японцев из Сиотунзы и теперь предполагает атаковать высоты Сицуидзы – Суйю. В своем донесении он прибавлял: «Занятие этого хребта не представляет никакого риска; ожидаю на это разрешения, присылки одной батареи и оставления в моем распоряжении обоих батальонов Тамбовского полка».

Ответ начальника штаба генералу Васильеву гласил: «Наступление левого фланга для занятия высоты западнее Суйю не желательно, так как этим удлиняется фронт вашего расположения и вообще вы были бы ослаблены. Батальонов Тамбовского полка командир корпуса приказал не расходовать; они остаются в корпусном резерве южнее Эмицвана. Командующий армией просил в случае, если против вас не находится значительных сил, возможно больше войск оттянуть в резерв, чтобы иметь в руках большие силы для предстоящих нам активных операций. Я донес командующему армией о вашем намерении наступать, но его превосходительство не одобрил, однако, этого плана и приказал поступить, как указано выше».

С получением этого приказания генерал Васильев отвел свои войска снова назад; родившаяся мысль о наступлении была задушена в своем зародыше.

В течение дня все более подтверждалось, что неприятельская атака ослабела вследствие того, что стоявшие против X корпуса силы отходили к северо-востоку для переправы через Тайтцзыхе.

Около 4 часов дня охотники Брянского и Воронежского полков пробрались к стрелковым окопам, которые накануне вечером были заняты японцами. Оставленные в окопах трупы были только слегка присыпаны землей, среди них нашли, также уже прикрытых землей, двух раненых японцев, охотники взяли их с собой и доставили в госпиталь. Оставленные ружья, патроны и снаряжение указывали на то, что окопы были покинуты с большой поспешностью.

В это же время разъезды 1‑го Оренбургского казачьего полка с высоты у Сыцуидзы донесли, что длинная колонна японских обозов двигается восточнее Танхэ, от Анпина через Кузаоцин на Хоую; в то время как голова колонны скрылась в ущелье севернее Кузаоцына, хвост ее еще не вышел из Анпина.

Этим донесением подтверждалось известие о переходе значительных японских сил через Тайтцзыхе. В бездействии, не имея перед собой сколько-нибудь значительных сил, оставался X корпус прикованным к своей позиции.

Но и соседний слева корпус, ХVII, оставался, как и накануне, немым зрителем производящегося перед его глазами неприятельского обхода. Около полудня гелиографная станция этого корпуса сообщила, что видно, как японцы переправлялись на правый берег Тайтцзыхе по понтонному мосту южнее Квинтуна[143]. После полудня XVII корпус сообщил, что неприятель силою около дивизии переправился через Тайцзыхе между Канквантуном и Квинтуном; с Сыквантуна артиллерия 3‑й пехотной дивизии обстреливала неприятельскую кавалерию, которая отошла на Хванкуфен.

В III сибирском корпусе день прошел также спокойно, если не считать артиллерийского боя, благодаря которому японцы около полудня вынуждены были очистить деревни, занятые ими на рассвете; было настолько спокойно, что оказалось возможным произвести с X корпусом обратный обмен полками, данными друг другу в распоряжение. В 5 часов пополудни Елецкий полк прибыл в Сытшанью; к тому же времени туда был оттянут в распоряжение III сибирского корпуса 11‑й восточно-сибирский стрелковый полк.

В 7 часов 20 минут вечера штаб корпуса получил по телефону приказание командующего армией привести в исполнение отданный утром приказ по армии; одновременно было установлено, что отступление с позиций под прикрытием арьергардов начнется с наступлением темноты.

Отступление произведено в течение ночи в полном порядке, согласно принятым уже перед тем мерам. Части 31‑й пехотной дивизии перешли по мосту, наведенному восточно-сибирским понтонным батальоном у деревни Мутшан, а 9‑я пехотная дивизия воспользовалась мостом у деревни Эфа.

Со стороны противника не было сделано никакой попытки затруднить отступление; по всей вероятности, очищение позиции было замечено лишь на следующее утро. Последние части корпуса прибыли на бивак у Синтчена только 1 сентября в 9 часов утра. Это запоздание произошло вследствие того, что надо было забрать с собой большое количество шанцевого инструмента. По распоряжению инспектора инженеров армии генерала Величко, на восточном склоне высоты 148, между ней и «передовой позицией» было устроено большое депо шанцевого инструмента, который, за недостатком перевозочных средств, нельзя было увезти. Генерал Куропаткин отдал тогда приказание взять этот инструмент с собой нижним чинам при уходе с позиции, чтобы он в качестве «трофея» не достался в руки неприятелю. Чтобы не сделать нижних чинов еще более унылыми, генерал Случевский обещал выдать по 25 коп. за каждую унесенную штуку инструмента; это назначенное вознаграждение оказало свое действие и почти 2500 штук большого шанцевого инструмента было унесено.

Мы, трое иностранных офицеров, не сопровождали корпус при отступлении. После обеда, в то время как на нашем фланге бой почти совсем затих, мы обратили все внимание на северо-восток, куда японцы направили свою главную атаку против I и выдвинутого ему на поддержку ІV сибирских корпусов. Беспрерывная пальба и грохот указывали на то, что там, по обе стороны железной дороги, велся решающий для этого дня бой. Заходящее солнце совершенно было закрыто дымом рвущейся шрапнели и гранат и дымом горящих деревень. К вечеру, как только стало достоверно известно об отступлении нашего корпуса на Синтчен, мы поспешили в Ляоян, куда вперед отправили наши повозки, чтобы взять находившиеся там в нашем доме сундуки. Наступили уже сумерки, когда мы прибыли к вокзалу, но бой все еще бушевал; генерал Куропаткин только что ввел в дела к западу от железной дороги свой последний резерв, бригаду 5‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии, для контратаки против атакующих японцев.

Первый, кого мы встретили, был капитан граф Игнатьев, который рассказал нам, что на правом фланге все обстоит хорошо; японцы три раза атаковали в штыки позицию I сибирского корпуса, но каждый раз были отбиты с громадными потерями. Камергер Александровский, главный уполномоченный Красного Креста, только что возвратившийся с позиции I сибирского корпуса, передавал, что стрелковые окопы доверху были наполнены трупами, особенно японцев, которые неоднократно врывались в линию русских укреплений. Штурмующие японцы, достигнув окопов, падали как мухи от усталости, и были перекалываемы.

Учебный плац между городом и Сигнальной горой у Шушанпу, на котором весной войска производили под музыку учения, был окутан черным дымом разрывавшихся бризантных гранат. Но солнце уже зашло, быстро наступала темнота, и шум и грохот боя сменился снова глубокой тишиной; только видно было еще то здесь, то там, как высоко в воздухе, подобно светящейся ракете, разрывалась одиночная шрапнель. Восхитительное звездное небо мирно высилось над полем сражения, где тысячи храбрых бойцов вдали от родины покоились вечным сном смерти.

К нам присоединились несколько иностранных офицеров, которые наблюдали за сражением с высокой городской стены; мы отправились в вагон-столовую, все еще стоявший на запасном пути вблизи нашего дома и где нас и в этот вечер ожидал обед. Никогда в жизни он не казался таким вкусным, как после этих дней лишений и напряжения. Все мы были полны впечатлениями последних дней; мы были убеждены, что армия добилась успеха, но только не постигали, для чего должны очищаться позиции, оборонявшиеся с такими громадными жертвами. Пришли еще другие иностранные офицеры, которые были во время сражения при I сибирском корпусе – стали обмениваться пережитыми впечатлениями дня.

Японцы, занявшие на рассвете позиции в несколько сот метров от позиции I сибирского корпуса, не только с беспримерным упорством держались в течение целого дня, но и несколько раз с настоящим фанатизмом ходили на штурм на русские укрепления; японская пехота была здесь деятельно поддерживаема своей артиллерией, особенно тяжелыми батареями, которые все время осыпали русские стрелковые окопы бризантными гранатами; но все атаки, частью штыками, были отбиты.

В то время как 6‑я и 4‑я японские дивизии охватывали высоту у Маетуня, на которой находился генерал Штакельберг со своим штабом, 3‑я дивизия, усиленная резервной бригадой, наступала против высот юго-западнее Синлитуня; после полудня японская пехота взобралась на склоны этих высот; неприятельские стрелковые линии оказались едва в 50 метрах друг от друга; но все дальнейшие попытки японцев овладеть высотами им не удались.

До самого вечера русская армия удержалась на всех позициях; но в то время как большая часть армии совсем не участвовала в бою, а другая имела против себя лишь слабые силы, I сибирскому корпусу только с трудом удалось отбить нападения превосходного в силах противника. Совсем другой мог бы получиться результат, если бы вся армия целиком была привлечена к атаке на решающем участь сражения месте.

Когда мы вечером еще сидели в нашем вагоне за обедом, неожиданно разразилась небольшая, но очень сильная гроза. Замечательно, что в обыкновенное время сухую погоду, все дни более значительных сражений летом 1904 года, как то при Анпине, Ляояне, позднее при Шахе, – все сопровождались грозой. По общему мнению, это явление стояло в непосредственной зависимости от сотрясения атмосферы артиллерийской пальбой. Не знаю, имеет ли за собой этот взгляд научное основание, но факт был налицо.

Мы расположились ночевать в нашем доме с чувством, что это будет в последний раз; я спал в своей прежней комнате, где к моей радости нашел опять и мой сундук. В полночь меня вспугнули со сна два солдата, вломившиеся в комнату и которые со словами: «умеете ли вы читать по-русски?» держали перед моими глазами фонарь и лист бумаги. Это был приказ по главной квартире армии о том, что представители иностранных армий еще сегодня ночью должны покинуть Ляоян и отправиться по железной дороге на станцию Янтай, для чего в их распоряжение предоставлен вагон 1‑го класса. Приказ этот, очевидно, относился только к офицерам, состоявшим при главной квартире, но то, что так поспешно хотели удалить иностранных офицеров в безопасное место, не возбуждало большого доверия. Не ожидали ли уже сегодня ночью или завтра рано утром начала бомбардировки Ляояна? Мысль была не особенно успокоительного свойства, так как наш дом, лежавший у самой станционной водокачки, послужил бы прежде всего мишенью для стрельбы.

Однако ночь прошла спокойно, и утром сначала все также оставалось спокойным; японцы, по-видимому, нуждались в покое. В 8 часов утра, отправляясь к нашему корпусу в Сантчен, подполковник Паподопов, испанец и я сказали последнее прости нашему «buen retiro»[144]. Незадолго перед нашим отъездом генерал Куропаткин выехал со своим штабом из русского предместья города в направлении к мостам. Он выглядел очень серьезным, но, как всегда, приветливо ответил на наши поклоны.

Накануне вечером на центральной станции полевой почты я еще получил несколько писем с родины; сегодня почта была закрыта; ночью она, а также и главная телеграфная контора были отправлены на север. Все указывало на то, что уже имелась в виду возможность очищения Ляояна.

В городе все русские лавки и магазины были закрыты; лишь китайцы продолжали беззаботно торговать и старались до закрытия ворот заполучить от русских возможно больше денег. Они как будто чувствовали, что таких хороших покупателей опять нескоро найдут. Мы также купили немного красного вина, по 6 рублей за бутылку.

В городе не царило того оживления, как прежде; как бывало раньше, когда офицер появлялся в городе, на всех перекрестках улиц собиралась китайская детвора, чтобы построившись, с деревянными ружьями, отдавать честь по русским командам; и даже раздавалось комично выкрикиваемое китайскими карапузами: «здравия желаем, ваше высокоблагородье» и «рады стараться». Сегодня этих изъявлений почета не было; больше не стоило; вероятно, милая молодежь уже подготовлялась к учению по японским командам. Когда мы прибыли к мосту через Тайцзыхе у восточного выхода из города, сотни китайцев покидали Ляоян, спасая свое уложенное на арбы и рикши добро и пожитки от грозившей бомбардировки.

Мы нашли войска нашего корпуса на биваке к югу от Ситшена. 122‑й Тамбовский и 124‑й Воронежский пехотные полки со II дивизионом 31‑й артиллерийской бригады были оставлены в Ляояне для обороны восточного участка русского фронта. Отряд на высотах северо-восточнее Мутшана был усилен по особому распоряжению командующего армией еще одним батальоном Севского полка и одной батареей 9‑й артиллерийской бригады, так что он теперь состоял из трех батальонов и 24 орудий. Генерал Куропаткин придавал этому отряду особенное значение, так как он мог не только фланкировать наступление японцев по другому берегу на Ляоян, но и прикрывать с фланга наступательные действия своего корпуса на северном берегу. Главные силы корпуса, оставшиеся в Синтшене в качестве резерва армии, состояли поэтому всего только из 21 батальона, 4 сотен, 58 полевых орудий, 8 горных и 12 полевых мортир; из первоначальной боевой численности корпуса приблизительно в 26 000 штыков, благодаря этим многочисленным выделениям (11 батальонов) и понесенным потерям, осталось только 12 000 штыков.

О предположенном наступлении ничего не было слышно; без сомнения, войска были утомлены и нуждались в отдыхе. Командующий армией хотел сначала спокойно собрать на правом берегу и привести в порядок свои резервы. Но драгоценный день был потерян; японцам дали время закончить переправу их 2‑й дивизии и стать в готовность к атаке.

Так как бивак корпуса был в расстоянии лишь 5 километров от высот южнее Эмицвана и оттуда был совершенно ясно виден, то штаб корпуса просил о перемещении его в Шанвадодзы; командующий армией ответил, что не беда, если несколько случайных выстрелов попали бы в корпус. Но далеко более опасным было то, что японцам предоставили полную возможность проникнуть в русские планы. По большому биваку у Сантшена, где мирно готовилась пища, они могли отлично вывести заключение, что им сегодня, 1 сентября, на правом берегу Тайтцзыхе не угрожает никакая опасность, но что они должны поторопиться для предупреждения намерений русских.

Подобно тому как и X корпус, I сибирский корпус (в Лиутсиатшуане) и обе казачьи дивизии также совершили в течение ночи переправу через Тайтцзыхе. III сибирский корпус сосредоточился к северу от Ляояна. Остальные войска отошли на линию ляоянских укреплений и заняли их, согласно приказу по армии.

Отступление с передовых позиций произошло незаметно для японцев; только на правом фланге, где японцы снова предприняли ночную атаку на позиции I сибирского корпуса, они натолкнулись еще на слабые арьергарды. К рассвету вся позиция оказалась очищенной русскими.

Японский главнокомандующий отдал теперь приказ II и ІV армиям окружить и атаковать Ляоян. Но и японцы сначала нуждались в отдыхе, чтобы снова привести себя в порядок; часть артиллерии, особенно тяжелые орудия, уже после обеда с оставленных русскими позиций начала обстреливать форты и русский квартал города, с наступлением же темноты и пехота перешла в наступление против укреплений.

I японская армия Куроки должна была продолжать переправу через Тайтцзыхе, уже произведенную 1½ дивизии и одной резервной бригадой; но 1 сентября это могла сделать только оставшаяся часть 2‑й дивизии (3‑я бригада), которая 30 и 31 августа была только в роли наблюдающей на правом фланге японской армии. Гвардейская же дивизия, которая была разбросана и ослаблена большими потерями, употребила этот день, чтобы привести себя в порядок и сосредоточиться на южном берегу Тайтцзыхе в районе Сиотундзы. Так как переправиться здесь на виду у 3‑й русской пехотной дивизии, занимавшей высоты противоположного берега, оказалось 2 сентября невозможным, то поэтому гвардейской дивизии не пришлось более принять участие в решительных делах на северном берегу Тайтцзыхе.

Штаб нашего корпуса расположился в Синтшене, где нам, иностранным офицерам, была отведена фанза. Синтшен – маленький городок, окруженный высокой стеной с воротами в каждую сторону света. Отдельные дворы с постройками также обнесены каменными стенками. Городская стена была частью разрушена, а также почти сравнена с землей большая часть указанных отдельных усадеб. Нам говорили, что это произошло во время боксерского восстания. Весьма возможно, хотя позднее я видел много китайских поселений в таком же положении, в разрушении которых «боксеры» были не при чем.

После обеда неожиданно с противоположного берега реки раздалась сильная канонада. Мы поспешили на песчаный холм восточнее Ситшена, с которого можно было видеть через город до Сигнальной горы. Японцы, видимо с бывших позиций I сибирского корпуса, открыли бомбардировку; пунктом обстреливания в первую очередь, казалось, служили вокзал и примыкавшая к нему русская часть города. Над станционным зданием и по обе стороны корейской башни спускались белые облачка рвавшейся шрапнели; время от времени мы видели поднимающиеся кверху облака густого черного дыма, за которым вскоре следовал глухой треск. Там, у вокзала, который японцы обстреливали бризантными гранатами, находились многочисленные лазареты и госпитали Красного Креста. Впоследствии мы узнали, что вокзальная крыша была разрушена попавшими снарядами и что на платформе одной сестре милосердия гранатой оторвало ногу, а другая была тяжело ушиблена. Бывшее здание почты, как говорили, разрушено, а наш дом, где мы отдыхали за несколько часов перед тем, – поврежден. И к северу от городской стены, где были расположены громадные продовольственные магазины, все чаще попадали гранаты.

Постепенно огонь начал направляться также и на линию русских окопов и батарей. Русские батареи отвечали[145]; загорелся оживленный артиллерийский бой. Хотя русские укрепления представляли для совершенно укрытых японских батарей отличную цель, но потери были лишь незначительные; на участке бригады X корпуса было всего двое раненых нижних чина Тамбовского полка.

Китайская часть Ляояна осталась бомбардировкой пощажена.

В течение дня мы неоднократно слышали орудийную стрельбу, доносившуюся с восточного направления. Причину узнать мы не могли; мы принимали, что это батареи XVII корпуса обстреливают наступающих по южному берегу реки японцев.– В действительности же это японцы, пользуясь совершенной пассивностью русских, начали уже подготовлять атаку на северном берегу Тайтцзыхе. Половина 2‑й дивизии (15‑я бригада), не дожидаясь переправы 3‑й бригады, перешла в наступление против позиции XVII корпуса южнее Сахетуня, чтобы занять лежащие перед этой позицией высоты, особенно холм («сопку») северо-восточнее Сыквантуня; эта сопка была укреплена XVII корпусом посредством ярусных, одни над другими, окопов и занята 137‑м Нежинским пехотным полком[146]; покрывавший всю сопку гаолян к востоку был срублен на протяжении примерно 1000 метров. Благодаря этому японская пехота, двигавшаяся густыми цепями, могла продвигаться вперед только медленно и с большими потерями; до вечера она подошла на расстояние действительного выстрела, после чего в темноте начала самоокапываться.

В штабе армий, которому должно было быть известно о наступательном характере движения японцев против «передовой позиции» XVII корпуса, очевидно, были того мнения, что 35‑я пехотная дивизия будет в состоянии отразить нападение, поэтому в течение дня ничего не предпринималось для ее поддержки.

Мы уселись в своей фанзе за ужин, как с наступлением темноты затихший на другом берегу артиллерийский бой возгорелся с новой силой. В непроглядную темень поспешили мы на наш наблюдательный пункт, с которого нам представился грозно прекрасный вид. Как светящиеся ракеты во время фейерверка, рвались над станцией и русской частью города шрапнели, с грохотом ударялись гранаты. С русских батарей юго-западнее вокзала сверкали выстрелы.

В северо-западном углу городской стены пылал, отражаясь на небе, пожар. Через некоторое время мы услышали раскаты оживленного ружейного огня и отрывистые залпы; казалось, что японцы под прикрытием темноты хотели овладеть каким-либо укреплением. Однако скоро опять наступила тишина; японская атака, очевидно, была отражена.

Только поздно ночью улеглись мы спать; так как наша фанза кишела насекомыми, особенно тараканами, то мы расставили наши походные кровати на дворе. Как нам сказали в штабе, корпус завтра в 7 часов утра должен выступить в Шанвагодзы.

Когда мы проснулись, со стороны Ляояна раздавался сильный ружейный огонь, за которым вскоре последовал грохот канонады. Мы только хотели собираться к назначенному в 7 часов выступлению, как узнали, что корпусный штаб уже в 5 часов утра выехал в направлении на Сахетунь и что весь корпус также уже находится в движении. Про нас снова «забыли»!

Тотчас же мы повскакали на своих лошадей, чтобы догонять штаб. Вся дорога была покрыта различными войсками корпуса. Мы скоро обогнали главные силы, только незадолго перед тем оставившие Синтшен, и, наконец, настигли авангард; у авангарда, вблизи Цоунчиндзы, мы нашли наш штаб, который, слезши с коней, расположился у гаолянового поля. Здесь мы узнали о положении дела.

Накануне вечером штаб корпуса получил от командующего армией телефонограмму, что ночью выйдет приказ по армии, по которому X корпус имеет выступить 2 сентября в 5 часов утра в направлении Цоунчиндзы – Сахетунь; для этого должны быть сделаны все приготовления.

Вследствие этого распоряжения, уже вечером 1 сентября был отдан приказ о наступлении корпуса, по которому авангард под начальством генерал-майора Васильева должен был выступить в 5 часов утра из Синтшена в Сахетунь, главные силы, под начальством генерал-майора Гершельмана, – следовать за ним в 6 час. 30 мин. утра. Так как при отдаче приказа по корпусу не были известны ни намерения командующего армией, ни вообще положение вещей, то движение корпуса объяснялось необходимостью поддержать ХVІIкорпус, который 1 сентября имел бой восточнее Сахетуня.

Такое понимание своей задачи подтвердилось полученной к утру 2‑го числа следующей телеграммой командира ХVII корпуса: «35 пехотная дивизия выдержала тяжелую ночную атаку японцев. Ввиду совершенного израсходования моего резерва, прошу вас возможно скорее выслать мне на поддержку один полк в направлении на Сахетунь».

Что это была за «тяжелая ночная атака» японцев, мы узнали только в 9 часов утра от адъютанта командующего армией, полковника гр. Бобринского. Японцы около полуночи пошли на штурм передовой позиции XVII корпуса на сопке севернее Саквантуня; после упорного штыкового боя русские были отброшены назад; попытки взять сопку обратно не удались; японцы крепко на ней утвердились прямо против расположенной западнее Сыквантуня главной позиции 35‑й пехотной дивизии.

X корпус был давно уже в движении, как в 6час. 40мин. утра в штабе корпуса получена была «диспозиция маньчжурской армии №4‑й», выяснявшая намерения командующего армией. Генерал Куропаткин решил «с одной частью армии, а именно 64 батальонами и приблизительно 130 полевыми орудиями, держаться оборонительного образа действий на ляоянской укрепленной позиции, с другой же, большею частью на правом берегу Тайтцзыхе, наступать против переправившихся неприятельских войск и их атаковать».

Наконец-то! Упавшая у всех уверенность снова поднялась, войска приветствовали приказ с радостью. Было ясно как день, что решение командующего армией должно повести к успеху. Мы ликовали; японцы на этот раз плохо рассчитали; они жестоко обманулись, рассчитывая на нерешительность своего противника.

116 батальонов, около 100 эскадронов и 436 орудий имел генерал Куропаткин собранными на северном берегу Тайтцзыхе, чтобы наказать переправившегося неприятеля за его смелость[147].

Правда, ⅕ части пехоты и ¼ части артиллерии употреблялись для прикрытия флангов и тыла; сомнительно, было ли необходимо располагать 16 батальонов с 76 орудиями на высотах севернее Мутшана и Хандиафена; совершенно было достаточно небольших сил, особенно пехоты, чтобы воспрепятствовать наступлению неприятельских войск через Тайтцзыхе с линии Сиотундзы – Эмийван. Впрочем, это фланговое прикрытие выполнило свою цель, так как японская гвардейская дивизия, ввиду сильной позиции 3‑й пехотной дивизии, не отважилась переправиться через реку. Менее основательным представляется оставление тылового прикрытия из 6 батальонов и 8 орудий у деревни Лютсятшуан; эти войска для решительного боя были совершенно потерянными.

Несмотря, однако, на то, что как и в предшествовавших боях, слишком много прилагалось забот о флангах и тыле, все же для атаки оставалось в распоряжении 93 батальона, 77 эскадронов и 330 орудий; поистине внушительное число, позволявшее рассчитывать на прекрасный успех. Что могли японцы противопоставить? В нашем корпусном штабе полагали – «самое большее 60 батальонов» и при этом переоценивали неприятеля вдвое; на северном берегу Тайтцзыхе находилось не более 30 японских батальонов[148].

В то время как ХVІIкорпус, усиленный одним полком V сибирского корпуса и только что прибывшим из Европейской России 85‑м пехотным Выборгским Его Величества Императора Германского полком, оборонял позицию западнее Сыквантуня, X корпус был направлен из Синтшена через Цоутшиндзы на Сахетунь, а I сибирский корпус из Лютсятшуана через Лотатай и Сиаомиаодзы, против неприятельского правого крыла; в то же время отряд Орлова наступал через Янтайские каменноугольные копи против правого фланга противника. III сибирский корпус в качестве резерва был оттянут от Ляояна в Тшансутунь.

Успех наступления должен был быть тем большим, чем быстрее и энергичнее это наступление велось бы. Неприятелю и без того дали уже слишком много времени, чтобы принять против этого свои меры и усилиться. Но этой быстроты и вообще энергичного выполнения плана нападения было заметно мало.

Уже читая содержание приказа по армии, в то время нам неизвестного, бросается в глаза то, что (не говоря уже о высказанных вначале общих соображений о нападении) ни одной колонне не было прямо приказано атаковать. Генерал Бильдерлинг должен «задержать противника»; I сибирский и X корпуса должны «продвинуться до высоты Сахетуня»; генерал Орлов должен свое наступление «согласовать» с генералом Штакельбергом; наконец III сибирский корпус – «ждать дальнейших приказаний» у Тшансутуня.

Совсем странными были распоряжения для кавалерии, особенно для дивизии Мищенко. Вместо того, чтобы эту кавалерийскую массу, почти в 100 сотен, выслать вперед во фланг и в тыл неприятельского правого крыла, где ей открывалось широкое поле для работы, – где она могла содействовать победе и довершить ее полным уничтожением противника, большая часть кавалерии употребляется для обеспечения флангов и тыла, а дивизия Мищенко получает приказ стать у Сиайдиатуня и ожидать дальнейших приказаний. Получается почти такое впечатление, как будто бы с самого начала генерал Куропаткин не был серьезно за наступление, что он решился на это лишь с неохотой и сомневается в успешности его выполнения.

Уже когда мы ехали в Цоутчиндзы, мы слышали со стороны Сыквантуна орудийный и ружейный огонь. ХVII корпус уже находился в бою с находившимся против него противником. Когда голова главных сил, где находились и мы со штабом корпуса, достигла около 9 часов утра перекрестка дороги с дорогой Чансутунь – Лудиафан, корпусный командир получил приказание, подписанное начальником штаба армии, что корпус на этот день подчиняется командиру XVII корпуса.

Штаб корпуса тотчас же послал генералу Бильдерлингу донесение о полученном приказании, равно как и о боевой численности (12 000 штыков) и месте расположения корпуса. Очень показательным для совершенного отсутствия в этот день связи между командовавшими начальниками является то, что X корпус до 1ч. 15мин. пополудни не получил ни одного приказания от генерала Бильдерлинга; в это время этот последний сообщал, что X корпус ему подчинен, и запрашивал, где корпус находится[149]. Отсюда вытекает, что генерал Бильдерлинг совсем не получил донесение X корпуса.

Отсутствие приказания для X корпуса в данном случае не имело никаких последствий, так как к тому времени, когда пришло указанное сообщение генерала Бильдерлинга, уже давно последовало изменение относительно подчинения корпуса.

Как раз когда в 9 часов 30мин. утра голова главных сил нашего корпуса пересекала дорогу Фандиатунь – Лудиафан, на высоту западнее Фандиатуня прибыл генерал Куропаткин со своим штабом. Он вызвал к себе командира корпуса и приказал ему поддержать генерала Бильдерлинга только своим авангардом[150] под начальством генерал-майора Васильева, а главные силы оставить в его, командующего армией, распоряжении в качестве резерва.

Генерал-майору Васильеву было приказано двигаться дальше вперед на Сахетунь для подкрепления ХVІIкорпуса; в 9 час. 50 мин. утра об этом контрприказании генералу Бильдерлингу было послано извещение; но и оно к 11 час. 10 мин. утра еще до него не дошло.

Генерал-майор Гершельман получил приказание вести главные силы корпуса, как резерв армии, к югу от высоты у Фандиатуня, однако небольшими частями, чтобы не притянуть на себя неприятельский огонь; кроме того ему было приказано подвести походные кухни и дать людям отдых.

Таким образом, в наступлении X корпуса произошла уже остановка – войска были изъяты из подчинения корпусному командиру. Корпусный штаб остался при командующем армией на высоте западнее Фандиатуня.

С этого холма перед нами был отличный кругозор на все поле сражения, и особенно к северо-востоку, в направлении на Танчин, где шел бой в отряде Орлова и ожидалось вступление I сибирского корпуса.

Прямо в восточном направлении от месторасположения командующего армией, приблизительно в 6 километрах расстояния, находилась отнятая японцами ночью у XVII корпуса сопка[151], продолговатый холм, довольно круто поднимающийся над окружающей местностью; склон ее по эту сторону, как и вообще большая часть поля сражения, были покрыты высоким гаоляном в 3 метра высотой, вследствие чего не было совсем заметно, что высота занята. Артиллерия XVII корпуса, стоявшая на гребне западнее Сыквантуня и в долине севернее Эрдагоу, беспрерывно обстреливала высоту шрапнелью; батареи в долине были усилены артиллерией генерала Васильева, прибывшего со своим авангардом на поддержку левого крыла 35‑й пехотной дивизии. Японская артиллерия, по-видимому, стоявшая укрытой восточнее сопки, лишь слабо отвечала на русский огонь. Пехотной атаки с русской стороны пока не было; в полученном в 1 час 15 минут сообщении генерала Бильдерлинга (см. выше) было прибавлено, что смешанная бригада займет восточный гребень высоты 131 и должна будет обстрелять сильным огнем деревню Сыквантун и сопку; к вечеру же он с 35‑й дивизией будет штурмовать сопку.

Около 1 часу дня к Чансутуню прибыл и III сибирский корпус и расположился южнее этой деревни в качестве резерва командующего армией. Но никакого приказа об атаке все еще не отдавалось!

В то время как здесь на правом фланге 2½ корпуса стояли, как пригвожденные, перед сопкой, на северо-востоке к югу от каменноугольных копей свирепствовал жестокий бой, генерал Орлов атаковал неприятельский правый фланг. До полудня казалось, что все обстоит хорошо; нам представлялось, что мы отчетливо могли различать движение вперед отряда Орлова; временами его осыпали сильным шрапнельным огнем и он как будто приостанавливался. Но I сибирский корпус еще не принимал участия; его вступление в бой ожидалось каждую минуту и должно было произвести в нем решительный поворот.

И в штабе армии было уверенное настроение; хотя мне представляется сомнительным, был ли он вполне осведомлен о ходе сражения; у меня получилось впечатление, что связь между штабом армии и корпусными командирами была очень слабая; во всяком случае относительно положения боя в XVII корпусе там (особенно в штабе армии) царило до послеобеденного времени совершенно неясное представление. В штабе командующего армией временами определенно утверждали, что сопка севернее Сыквантуня японцами очищена, потом опять были на этот счет в неизвестности и, наконец, склонялись к тому мнению, что она еще занята неприятелем.

Но в общем, на положение смотрели очень оптимистически; да и не было никакой причины беспокоиться, так как 2½ корпуса еще не были введены в бой. Также и приходившие известия из Ляояна были благоприятного свойства; японцы, после того как их пехота окопалась ночью в расстоянии действительного ружейного выстрела перед укреплением, повели атаку с присущей им энергией; они пытались овладеть укреплениями атакой открытой силой. Штабом армии было получено донесение, что штурм японцев на форт № 4 был отбит с громадными для них потерями: японцы потеряли 800 человек, русские же имели всего 6 раненых. Позднее в штабе командующего армией даже распространился слух, что японцы отступают от Ляояна на Хайчен; этому слуху, впрочем, не верили, но уже из того, что он появился, можно видеть, в каком розовом свете представляли себе положение вещей.

Все мы были того мнения, что сегодняшний день должен закончиться большим успехом; считали, что близок конец войны; мы с подполковником Лауенштейном строили уже планы об отъезде, предполагая ехать через Порт-Артур и через Японию.

Около полудня наступила обычная пауза в боевых действиях; японская артиллерия едва отвечала на огонь русских батарей; только с северо-востока слышен был непрерывный грохот орудий. Пришло донесение, что I сибирский корпус прибыл наконец в район Сиаомиаодзы и двигается на поддержку генерала Орлова. Благодаря этому все обстояло хорошо; теперь для полного уничтожения противника было только необходимо, чтобы также 9‑я дивизия и III сибирский корпус энергично наступали с целью пресечь отступление неприятеля через Тайцзыхе.

Были подвезены походная кухня и «походный буфет» корпусного штаба, прибыла также повозка с завтраком для штаба армии. Буфет был покрыт скатертью, были расставлены тарелки, ножи и вилки, даже были салфетки; на поле сражения был подан горячий завтрак, чай наливался из самовара. Так как на нашем голом холме стояла опять невыносимая жара, то на нем были построены навесы от солнца.

Наши взоры все время были направлены на северо-восток. Местность восточнее линии Ханзиапуза – Янтайские копи, на которой происходил бой отряда Орлова против правого японского крыла (12‑я дивизия), – холмистая, и в то же время, кроме того, была покрыта в большей части высоким гаоляном. От этого даже в хороший бинокль ничего нельзя было разобрать, кроме разрыва шрапнели, да время от времени сверкание орудийного выстрела. Во всяком случае в послеобеденные часы у нас по временам получалось впечатление, что бой переходил далее на север, но ведь это было невозможно! А если даже отряд Орлова действительно отступал, то прибытие I сибирского корпуса должно было остановить наступление японцев. В районе Саншуана мы рассчитывали увидеть развертывание I сибирского корпуса для атаки.

На нашем фланге все оставалось по-старому. Приказания об ожидавшейся нами атаке не было. Впрочем, в 2 часа пополудни, по личному приказанию генерала Куропаткина, из резерва Х корпуса были высланы 33‑й Елецкий полк и несколько позднее 1‑й дивизион 9‑й артиллерийской бригады на поддержку генерал-майора Васильева; но об энергичной атаке не помышляли. Вводили по каплям; в бездействии в резерве оставались еще остаток 9‑й пехотной дивизии и три бригады III сибирского корпуса; таким образом, по меньшей мере один корпус, и кроме того влево около нас у Сиайдиатуня находилась казачья дивизия Мищенко[152].

Около десяти батарей стояли теперь перед нами в равнине, севернее Эрдагоу, и направляли огонь на гребень «сопки» и на местности сзади ее. Холм осыпался тысячью шрапнелей; нам казалось невозможным, чтобы неприятель мог еще его занимать, тем более что японцы едва отвечали на этот огонь. Сомневался в этом также генерал Куропаткин и его начальник штаба. Как нам позднее рассказывал генерал Случевский, командующий армией до 3‑х часов пополудни был в полной неизвестности относительно положения дела против фронта 35‑й пехотной дивизии.

Так стояли до позднего послеобеденного времени, как пригвожденные к «сопке», 62 батальона с 230 орудиями из-за того, что не могли решиться на атаку. Конечно, не были известны силы неприятеля, но нельзя было сомневаться, что он в этих силах значительно уступает. На это указывал уже очень слабый артиллерийский огонь противника. И даже если допускали, что вся армия Куроки уже переправилась через Тайтцзыхе, то было известно, что значительная часть этих войск находится далеко к северу в бою с генералом Орловым; также и наступление II сибирского корпуса должно было притянуть к себе значительные неприятельские силы. И каким бы сильным ни считали неприятеля, его, во всяком случае, превосходили в этом! На самом же деле, против атаки указанных 62 батальонов японцы могли выставить не более как только свою 2‑ю пехотную дивизию, поддержанную разве слабыми частями 12‑й дивизии.

В 4 часа 30мин. пополудни к командующему армией пришло известие, что генерал Орлов отходит на Янтай; отряд, составленный преимущественно из вновь сформированных резервных частей[153], отступил после того, как два батальона авангарда наткнулись в высоком гаоляне на неприятеля, пришли в расстройство и были отброшены. Но и привычный к боям I сибирский корпус, на участие которого возлагались такие большие надежды, в этот день совершенно бездействовал. Ослабленный тяжелыми боями последних дней, угнетенный, быть может, морально отступлением с геройски обороняемой позиции южнее Ляояна, он подошел к полю сражения, когда отряд Орлова уже отхлынул назад. Это заставило I сибирский корпус отказаться от подготовленной уже атаки и остаться стоять в районе Сиаомиаодзы. Командир корпуса донес, что корпус не в состоянии перейти в наступление. Мне неизвестно, по какой причине I сибирский корпус, который должен был выступить из Людзиатшуана с рассветом, прибыл так поздно к полю сражения. Последуй его атака одновременно с атакой отряда Орлова, бой на левом русском фланге, несомненно, имел бы другой исход.

Теперь, после отступления отряда Орлова и бездействия I сибирского корпуса явилась опасность, что японцы могут окружить левый фланг русской армии и оттеснить его от пути отступления. Но еще не все было потеряно; командующий армией располагал еще сильным резервом; теперь только нужно было его, наконец, ввести в дело, чтобы исправить упущенное и энергичной атакой всеми имевшимися в распоряжении силами повернуть победу на русскую сторону.

Это намерение как будто и было у командующего армией; но меры, которые были с этою целью предприняты, опять были только полумерами. Для достижения победы не рискнули всеми силами!

В 5 часов пополудни генерал Куропаткин получил донесение, что и «сопка» еще в руках японцев; одновременно, по-видимому, генерал Бильдерлинг донес, что он в это время предполагает атаковать высоту. Немного позже 5 часов командующий армией приказал генерал-майору Гершельману двигаться с оставшимися у него войсками[154] на Сыквантунь, чтобы «в случае надобности» поддержать севернее Сыквантуня назначенную на 5 часов атаку на «сопку».

Генерал Гершельман только что получил это приказание, как в 5час. 30мин. пополудни командующий армией руководство атакой на «сопку» передал командиру X корпуса; с этой целью генералу Случевскому были подчинены все находившиеся уже в бою войсковые части, а именно три полка 35‑й пехотной дивизии и три полка генерал-майора Васильева[155] и, кроме того, остаток дивизии Гершельмана. Но как недостаточно серьезно думалось о выполнении атаки, показывает то, что командующий армией приказал генералу Случевскому по окончании боя отвести войска X корпуса обратно назад, так как они на завтрашний день назначены в резерв. Вся атака имела, кажется, только целью предоставить себе свободу, чтобы иметь возможность отступить без неприятельского натиска. III сибирский корпус оставался в резерве.

В распоряжении командира X корпуса было, таким образом, 33 батальона. Пожалуй, это число было отличное, если бы они были поведены в атаку в совокупности, все вместе. Но как это должно было произойти? Все введенные в бой войска были до того подчинены генералу от кавалерии Бильдерлингу; неожиданно начальствование атакой должен принять генерал-лейтенант Случевский, находившийся в 5 километрах позади боевой линии; при этом было уже 5½ часа, солнце склонялось к закату, а атака должна была уже начаться в 5 часов. Через эту смену начальников поневоле должны были возникнуть новые затруднения и трения в отношении единства в управлении боем, чего и без того не было в наличности.

О приказании командующего армией было сообщено командиру XVII корпуса. Это донесение показывает, как было запутано все ведение боя; в нем генерал-лейтенант Случевский устанавливает, какие именно войска из находившихся до того в подчинении у генерала от кавалерии Бильдерлинга остаются в его непосредственном распоряжении; он даже указывает XVII корпусу задачу и в заключение подчиняет себя «для выполнения этой задачи» старшему в чине командиру этого корпуса.

Я с полковником Паподоповым присоединился к генералу Случевскому, выехавшему со своим штабом вдоль северного склона через Тудангоу на Эрдагоу, откуда мы вновь свернули к северо-востоку на дорогу в Сахутунь. Так как нас сопровождал сильный конвой, и ехали мы посредине горного ската, то японцы, должно быть, нас заметили, потому что едва мы свернули от Эрдагоу на север, на только что оставленный нами склон стали падать гранаты; они должны были быть выпущены под очень большим углом возвышения, так как звук выстрела доходил до нас на несколько секунд ранее, чем падал снаряд. Было какое-то особенное ощущение, когда сначала слышался выстрел и после того, через некоторый момент, с быстротою ветра приближался в воздухе свист и внезапно затем с грохотом ударялась граната, подымая черное облако дыма.

Начало темнеть, когда наш штаб достиг разветвления дорог северо-восточнее Эрдагоу. С песнями двигалась вперед 9‑я пехотная дивизия по дороге от Цоучиндзы.

Между тем атака на «сопку» уже началась раньше, чем генерал Случевский был в состоянии уяснить себе положение дела и дать указания непосредственным руководителям боя генералам Добржинскому (начальнику 35‑й пехотной дивизии) и Васильеву. Уже по дороге в Эрдагоу мы слышали со стороны Сыквантуня сильный ружейный огонь.

Считая для себя невозможным, до выяснения обстановки, как-либо влиять на ход боя, генерал Случевский приказал генералу Гершельману остановиться на линии Эрдагоу – Сахутунь. Сам он остался со своим штабом у разветвления дороги северо-восточнее Эрдагоу и выслал ординарцев разыскать генералов Добржинского и Васильева и получить от них сведения о положении боя.

Между тем стало совсем темно; все еще были слышны живой ружейный огонь и залпы. Генерала Добржинского не нашли, от генерала же Васильева пришло донесение, что атака не удалась; не удалась потому, что не было одного общего управления боем. Ни назначенные для атаки войска не были под одним общим начальством, ни вообще не было установлено согласованности в действиях между соседними частями XVII корпуса и генерал-майора Васильева.

От этого произошло то, что когда войска 35‑й дивизии пошли в атаку, артиллерия X корпуса все еще обстреливала высоту и своим огнем угрожала собственной пехоте.

Японская пехота до вечера, не стреляя, держалась укрытой в высоком гаоляне на западном склоне «сопки» и в глубоких стрелковых окопах, возведенных за ночь: и, несмотря на непрерывный огонь, из 40–80 русских орудий понесла лишь незначительные потери. С близкого расстояния они встречали русскую наступающую пехоту учащенным огнем.

После неудавшейся атаки 35‑й пехотной дивизий, вследствие огня с близкого расстояния неожиданно появившегося неприятеля, с наступлением темноты пошли в атаку полки генерала Васильева. В высоком гаоляне они потеряли направление пути и пошли врозь друг от друга; неожиданно они были атакованы с близкого расстояния; местами доходило до ожесточенных штыковых схваток. Наконец удалось, с большими жертвами, добраться до склона высоты; но приблизясь к вершине, штурмующие войска были встречены с расстояния в несколько шагов ужасным огнем из окопов. Гаолян производил разлагающее действие; разрывались все связи, начальники утрачивали всякое влияние на свои войска. Атакованные также во фланг, войска генерала Васильева, пришедшие в расстройство, отступили; только 33‑й Елецкий полк держался еще некоторое время, но потом также вынужден был присоединиться к отступлению.

С нашего пункта стояния северо-восточнее Эрдагоу мы скоро стали свидетелями деморализующего действия боя. Едва наступила темнота, как на дороге из Сахутуня начали появляться первые раненые, сначала поодиночке, затем все больше и больше и наконец целыми группами. Здесь повторилась та же картина, какую я описывал при сражении у Анпина; каждого тяжелораненого сопровождало 4–6 здоровых, которые несли его самого и его ружье. По-видимому, не последовало никаких распоряжений об устройстве перевязочного пункта вблизи поля сражения; на протяжении нескольких километров тянулись назад раненые и здоровые без надзора и руководства.

Около 9 часов к нашему месту расположения прибыл генерал Васильев и доложил корпусному командиру, что, несмотря на ряд энергичных атак, «сопка» осталась в руках японцев; его полки понесли большие потери и отошли назад[156].

При этих обстоятельствах генерал Случевский считал нецелесообразным вводить в бой последний резерв своего корпуса, 2‑ю бригаду 9‑й пехотной дивизии; поэтому он послал своего начальника штаба в деревню Чансутунь, чтобы доложить находившемуся там командующему армией о положении дела и просить дальнейших приказаний.

Между тем делалась все более заметной полная деморализация войск; целые толпы нераненых вовсе солдат тянулись мимо в темноте в западном направлении. Вскоре за ними последовали отходившие назад роты, даже целые батальоны 121‑го и 123‑го пехотных полков, командиры которых были ранены, а также части войск XVII корпуса. Сначала генерал Случевский пытался задержать эти войска; адъютантам он приказал спрашивать у проходивших мимо в темноте колонн имя начальника и передавать старшему офицеру приказание остановиться. Скоро, однако, он должен был увидеть бесполезность этих усилий; оказалось невозможным с этими войсками возобновить бой ночью. Поэтому корпусный командир дал приказание отступать до Цоунчиндзы и там собраться.

Была полночь, когда генерал Случевский отдал приказание генералу Гершельману прикрыть со 2‑й бригадой 9‑й пехотной дивизии отступление войск, участвовавших в атаке.

Между тем вернулся начальник штаба с новыми указаниями командующего армией; корпусный командир отправился с ним в Цоучиндзы, чтобы условиться с командиром XVII корпуса относительно дальнейших операций.

В то время как корпусный командир поехал в Цоучиндзы, мы с подполковником Паподоповым отправились в Тудаогоу, где, по отданному раньше распоряжению, штаб корпуса должен был остаться на ночлег. Мы все еще были того мнения, что на следующее утро атака возобновится. В непроглядной темноте мы с трудом нашли нашу квартиру, где нашли уже и наши вещи; тотчас же хотели располагаться на отдых на кане нашей фанзы, как около 1½ часа ночи получилось приказание корпусного штаба, чтобы обозу тотчас же выступить в Шитшодзы. Это без сомнения представлялось подозрительной прелюдией к отступлению!

Таким образом, двинулись далее в ночной темноте. Когда мы с подполковником Паподоповым выезжали из Тудаогоу, из гаолянового поля раздался выстрел; мы слышали, как мимо нас просвистела пуля. Возможно, что этот привет нам посылал какой-нибудь китаец! В сопровождении командира конвойной сотни на рассвете достигли мы Шитшодзы, где встретились снова с корпусным командиром, прибывшим из Цоучиндзы.

Было около 4 часов утра 3 сентября, когда я проезжал с генералом Случевским через Шитшодзы и у западной опушки деревни в гаоляновом поле слезли с лошадей.

Было прохладное утро, мы все прозябли. Начальник штаба, усталый, улегся в гаоляне и тотчас же заснул. Я уселся на земле около престарелого корпусного командира, которому дал завернуться в свою бурку, захваченную моим казаком[157]; мы не могли спать.

Ничего еще не было известно относительно дальнейших намерений командующего армией. Корпусный командир рассказал, что генерал Цуриков передал приказание, что корпус с рассветом должен сделать фланговый марш от Шитшодзы за левый фланг армии; поэтому генералу Гершельману уже послано приказание тотчас же со своей бригадой начать отступление на Шитшодзы; здесь будет сперва собран весь корпус. На мой вопрос, был ли этот фланговый марш подготовкой к отступлению или предполагалось атаковать правый неприятельский фланг, генерал Случевский не умел ответить. «Я еще не расспросил начальника штаба о поводах и дальнейших намерениях; он расстроен и устал, я не хотел его беспокоить».

Генерал Случевский находился весь под «ужасным впечатлением», какое произвела на него деморализация войск вчера вечером; причину этого он видел в том, что войска не приучены сражаться в гаоляне.

Результатом вчерашнего широко задуманного сражения было поражение. Японцы не только удержались на всех своих позициях и отбили все атаки русских с большими для них потерями, но даже на своем правом фланге значительно продвинулись вперед и овладели Янтайскими каменноугольными копями. Из опасения принести в жертву армию в случае неудачи генерал Куропаткин медлил быстро и решительно ввести в бой все свои силы и через это выпустил из рук верную и решительную победу.

Уже с рассвета слышали мы раздававшийся со стороны Ляояна сильный ружейный огонь; без перерыва перекатывался гром канонады. Японцы, пехота которых за ночь приблизилась к укреплениям на расстояние 300 метров, старалась привести русские батареи к молчанию, чтобы затем штурмовать форты.

В 7 часов 30 минут утра получился за подписью начальника штаба генерал-лейтенанта Сахарова приказ по армии, предписывавший сосредоточение армии к левому флангу.

X корпус должен был выступить в 5 часов утра и двигаться через Лотатай в Бахатшу. III сибирский корпус, к которому отправился командующий армией, должен был собраться у Хунайтай; I сибирский корпус – далее к северо-востоку, чтобы поддержать отряд Орлова и задержать неприятеля. ХVІIкорпус совместно с дивизией Мищенко, прикрывавший промежуток между XVII и III сибирским корпусами, должен был замаскировать это передвижение армии влево. Приказ кончался указанием на намерение командующего армией «атаковать неприятеля нашим левым флангом». Вчера приказ об атаке был приветствован с радостью, сегодня же никто более не верил в серьезное намерение атаковать; да и дух войск после событий вчерашнего дня не обнадеживал на успех.

Выступление нашего корпуса из Шитшодзы пришлось отсрочить до 9 часов утра, потому что люди разбитых полков 31‑й пехотной дивизии лишь постепенно подходили к своим частям. Был страшно жаркий день; войска, не спавшие ночью и частью оставшиеся без продовольствия, были страшно утомлены; марш совершался среди гаолянных полей, где не было совершенно никакой тяги воздуха; часто он прерывался, так как высланный вперед обоз не мог двинуться дальше; приходилось делать продолжительные остановки.

Только в 3 часа пополудни мы достигли Бахатшу, куда направлялся корпус. Будет ли произведена еще сегодня атака, никто не знал; приказания об этом еще не получалось. Было уже поздно, и войска совсем выбились из сил!

К тому же распространились плохие слухи относительно положения в Ляояне. Генерал Зарубаев будто бы для контратаки вышел из линии укреплений и потерял 1400 человек. Из этого выводили, что Ляоян будет брошен. Эти известия отнимали последнюю надежду на благоприятный исход.

Деятельный интендант корпуса ожидал войска в Бахатшу с продовольствием; нас он пригласил к завтраку, показавшемуся нам чрезвычайно вкусным, из сгущенного молока, намазанного на черный хлеб, и воды с лимонным соком.

В 5 часов пополудни в Бахатшу прибыл генерал Гершельман, прикрывавший со своей 2‑й бригадой отступление отходивших войск. Неприятель преследовал отступающие войска лишь только артиллерийским огнем; но так как большая часть снарядов не разрывалась, то удаление от неприятеля совершилось без потерь.

Предполагавшаяся атака левым крылом армии не произошла. Пришло приказание корпусу оставаться в Бахатшу. Прибыли обозы и кухни, для штабов были указаны квартиры, войска разбили свои биваки, и все отдалось заслуженному отдыху.

И в остальных войсках на северном берегу Тайцзыхе день прошел без особенных событий. Японцы были слишком слабыми, чтобы препятствовать передвижениям армии. На правом русском берегу у Сыквантуня ХVІIкорпус ночью на 3 сентября пытался еще несколько раз тщетно штурмовать «сопку»; днем же он поддерживал только слабый артиллерийский бой, чтобы прикрыть передвижение армии влево. Против русского левого фланга у Таншина оставались 12‑я японская дивизия и резервная бригада. Гвардейская дивизия 3 сентября находилась еще на южном берегу, но выступила в Канквантун, чтобы там в ночь на 4 сентября совершить переправу.

Утром 4 сентября сначала царило спокойствие. До полудня корпус оставался в Бахатшу. Настроение было унылое; от наших вопросов офицеры Генерального штаба уклонялись. Наконец, от генерала Случевского мы узнали, что Ляоян после неудачной атаки оставляется и сегодня ночью будет очищен. Армии приказано начать отступление к северу.

В 11 часов 30 мин. утра в северо-восточном направлении раздалась канонада. Обозы были запряжены, но корпус только в 3 часа дня начал движение вместе с обозами. Полагали, что японцы делали попытку движением на Янтай отрезать армии путь отступления. До полудня прибыла также с отрядом из Мутшана сводная бригада, оставленная для обороны Ляояна, благодаря чему опять собрались все части корпуса, заметно поредевшие.

Перед выступлением из Бахатшу я и подполковник Паподопов сидели с корпусным командиром в деревне под деревом. Генерал Случевский высказывал свой взгляд на руководительство сражением и на причины, почему войска частью оказались не на высоте задачи. «Пойдемте, я хочу поговорить с солдатами и объяснить им причины».

Вблизи нас, составив ружья, стоял Орловский полк. Генерал собрал около себя солдат и держал к ним речь, начинавшуюся словами: «Братцы, нам нужно себе уяснить, почему это происходит, что нас все бьют; я хочу вам это сейчас рассказать. Видите, у вас явилось два новых врага,– при этих словах солдаты немного изумленно и испуганно вытаращили глаза, а генерал Случевский продолжал: – Я подразумеваю не настоящих, а воображаемых врагов, это – горный дух и гаолян!»

Тут генерал объяснил, как раньше, в горах, шутил «горный дух»; японцы – большею частью горные жители, русские же солдаты непривычны к горным боям. Поэтому всюду, в каждой лощине, за каждым холмом мерещился неприятель, всегда считали себя обойденными, словом, горный дух сражался на стороне японцев. Этого врага надо просто устранить; нужно всегда помнить о том, что против обходов имеются резервы и что тот, кто обходит, сам может быть обойден. Здесь, в равнине, теперь появился другой враг – гаолян, который также до сих пор не был известен русскому солдату. Противник прятался в нем, внезапно открывал стрельбу и производил нечаянное нападение на наши войска; последние приходили в гаоляне в расстройство, благодаря чему 2 сентября пропала таким образом целая бригада. Генерал дал затем указания, как проходить гаолян разомкнутыми линиями, не теряя связи, как нужно самим пользоваться им для скрытого приближения и т.д., и заключил свою речь словами: «Горный дух гоните к черту, а гаолян сделайте своим союзником!»

Несомненно, генерал был во многом прав, но бросалось в глаза, что японцы, не знавшие также ранее гаоляна, с самого начала сделали его своим союзником.

Между тем пришло время выступать; войска двинулись. Корпусный командир пропускал их мимо себя и здоровался с каждой частью. Ни в одном батальоне не было в среднем более 400 человек, в ротах самое большее по одному офицеру. С самого начала войны войска не пополнялись, их запасные батальоны находились в России.

X корпусу для отступления на Мукден приказом по армии была указана Мандаринская дорога. 4 сентября корпус должен был дойти до местности – деревни Янтай, Ванбаоцяо, Яоцзятунь.

Восточнее Мандаринской дороги, ближе к неприятелю, находились казачья дивизия Самсонова и I сибирский корпус; далее III сибирский корпус и дивизия Мищенко. XVII корпус двигался за Х по Мандаринской дороге.

Вдоль железной дороги и западнее ее двигались войска, составлявшие гарнизон Ляояна.

У Сандепу мы достигли Мандаринской дороги, по которой корпус продолжал движение на Янтай. Эта многократно упоминаемая дорога представляет собой широкую, в 50–60 метров ширины, глинистую грунтовую дорогу, без боковых канав, пролегающую по прямой линии среди гаоляновых полей; через ручьи переходят по мостам, через реки, как Шахе – переправа вброд. Хотя в продолжение нескольких дней стояла сухая и жаркая погода, на дороге местами были глубокие выбоины с водой и топкие места; на остальном же протяжении дорога была настолько ухабистая, что для повозок пригодны были только [участки с] двумя глубоко прорезанными колеями.

Вся дорога была покрыта обозами, зарядными ящиками и колонками; теперь же подошли еще войска, вследствие чего местами повозки ехали в три ряда; по обе стороны дороги двигалась пехота.

Во все время марша мы слышали в северо-восточном направлении все усиливавшиеся орудийный и ружейный огонь. К вечеру мы пришли к большой деревне, лежащей у Мандаринской дороги восточнее вокзала станции Янтай и которую мы приняли за деревню Янтай; но это мог быть только поселок, обозначенный на новых картах названием Мутоуссо. 31‑й пехотной дивизии было приказано остановиться на Янтайских высотах по обе стороны Мандаринской дороги, а 9‑й дивизии расположиться биваком восточнее этой дороги, у Ванбаоцяо.

Корпусный штаб расположился у северной опушки поселка, в большом торговом доме ханшинного завода и ломбарда; мы с подполковником Паподоповым поместились в заднем здании на окружающем усадьбу дворе вместе с адъютантами и офицерами-ординарцами, а также с вступившим вместо заболевшего генерала Васильева в командование 31‑й пехотной дивизией генерал-майором Рябинкиным. Здесь в первый раз в Маньчжурии я натолкнулся на недружелюбное и даже враждебное отношение к русским китайцев.

Тем временем мимо нашей квартиры по Мандаринской дороге тянулись бесконечными рядами войска, обозы и зарядные ящики. Так как в деревне дорога сужалась, то происходили остановки и скопление повозок настолько, что часто казалось, что их не распутать. У входных ворот нашей квартиры был зажжен костер для освещения дороги; возле него стоял генерал Цуриков и старался спокойно и энергично водворить порядок в этом необозримом хаосе.

Было 11 часов вечера; наши вещи еще не прибыли. В нашей фанзе мы осмотрели места для отдыха; кан настолько кишел насекомыми, что мы побоялись там располагаться; я нашел два низеньких китайских столика, из которых я устроил себе кровать. Подложив под голову пальто, я скоро уснул от усталости, хотя ложе было очень твердое и кусали насекомые.

Ночь на 5 сентября я никогда не забуду. В нашей фанзе царила беспокойная жизнь. Все бегали взад и вперед. Мой друг Паподопов также не хотел ложиться спать, так как ему ничто в мире не внушало такого непреодолимого отвращения, как паразиты; он даже напустился на меня за то, что я был в состоянии спать.

В полночь прибыли наши вещи; но так как на другое утро рано мы должны были двигаться дальше, мы не распаковывались, хотя с утра ничего не ели. К этому времени ружейный огонь, было почти совсем затихший, стал усиливаться и именно совсем отчетливо раздавался с северо-восточного направления. Очевидно, японцы наступали севернее Мутоуссо на Мандаринскую дорогу с целью отрезать путь отступления: мысль малоутешительная. Но я все-таки хотел предварительно попытаться уснуть. Однако вскоре я снова был поднят от тревожного сна; разразилась сильная гроза, полил дождь, блистала яркая молния и между раскатами грома слышен был непрерывный ружейный огонь на пути нашего отступления. Часть офицеров легла, намереваясь, как и я, использовать оставшееся короткое время для отдыха; другие были заняты службой, спешили в разные места с приказаниями или писали донесения при тусклом мерцании маленьких огарков.

Еще раз я попробовал уснуть, когда около 2½ часа ночи явился от начальника штаба ординарец, получивший приказание разбудить всех офицеров и тотчас же запрягать обоз. Ружейный огонь на востоке и северо-востоке становился все сильней.

Была совершенно темная ночь, освещаемая только временами молнией удалявшейся грозы. Я отправился к офицерам Генерального штаба; здесь узнал, что уже в полночь получилось два приказания, от начальника штаба и от командующего армией; в них сообщалось, что в 7 часов 50мин. вечера три стрелковых полка 9‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии (генерал-лейтенант Кондратович) и Сибирская казачья дивизия (генерал-лейтенант Самсонов), занимавшие гребень высот у Тумынзы, были атакованы японцами. X корпус должен был поддержать эти части в случае надобности, а если неприятель одержит успех, быть готовым атаковать его всеми силами с целью обеспечить беспрепятственное отступление на Мукден остальным войскам и обозам.

Положение было в высшей степени критическое, так как вся Мандаринская дорога до самого Мукдена была покрыта отходящими обозами и колоннами; и если бы японцам удалось прорваться у Тумынзы, должна была произойти ужасная сумятица.

После того, как были отправлены в Тумынзы конные охотничьи команды и офицерские разъезды от Оренбургского казачьего полка для выяснения положения дела, начальник 9‑й пехотной дивизии генерал Гершельман в 1½ часа ночи получил приказание выдвинуть 2‑ю бригаду с одним артиллерийским дивизионом в Сакопу для поддержки, в случае надобности, войск I сибирского корпуса. С рассветом бригада должна была двинуться на высоту у Хуанди и здесь образовать фланговое прикрытие для прохождения корпуса.

Но так как стоявшая у Ванбаоцяо бригада не могла так скоро поспеть, а все усиливавшийся ружейный огонь требовал поспешности, то в 2 часа ночи командовавший 31‑й дивизией генерал Рябинкин получил поручение выдвинуть свою 27‑ю бригаду с двумя дивизионами артиллерии для немедленного выполнения задачи, возложенной на бригаду 9‑й дивизии, и с тем, чтобы по прибытии этой бригады в Сакопу он принял командование над всеми собравшимися там войсками.

Обозам войсковых частей корпуса, кроме патронных и санитарных двуколок, приказано безостановочно двигаться на Шахепу.

Корпусный штаб выехал из Мутоуссо только в 5 часов утра, когда начало светать. Все еще лил дождь. Мы отправились вместе со штабом в Хуанди, где обе бригады только что собирались занимать позицию на высоте. Неприятеля совсем не было видно, только с востока доносилась канонада. Прибыл командующий армией со своим штабом и сообщил, что 9‑я стрелковая дивизия вместе с сибирскими казаками отбили неприятельскую атаку и что теперь им поддержки не нужно больше. X корпус получил приказание начать дальнейший марш на Мукден и сегодня дойти до Шахепу.

Казалось, что отступлению более не грозит серьезная опасность. И это было большим счастьем, так как поход был крайне тяжелый. На Мандаринскую дорогу постепенно вышли, вероятно, под напором неприятельского нападения, обозы и зарядные ящики всех корпусов, которым была указана как самая эта дорога, так и дорога восточнее ее. В несколько рядов теснились повозки друг около друга. У каждого моста, при прохождении каждой деревни происходили длившиеся часами задержки и происходила невыразимая сумятица. К тому же дорога, накануне еще твердая как камень, после грозы превратилась в болото, в котором повозки погружались по ступицу и застревали. Неоднократно лошади падали замертво от изнеможения.

После полудня корпусный штаб прибыл в Шахепу, где Мандаринская дорога пересекает Шахе бродом. Позднее, во время сражения на Шахе, это место должно было играть важную роль. В Шахепу штаб корпуса оставался до полудня следующего дня; в продолжение этих 24 часов через это место беспрерывно тянулись войска и обозы по меньшей мере четырех корпусов. Наши вещи пришли лишь только на следующее утро; для перехода приблизительно в 20 километров они употребили 30 часов.

Японцы движению не мешали; только временами слышен был ружейный огонь с юга.

Более суток мы ничего не ели, поэтому были очень счастливы, когда к нам опять явился, как ангел-спаситель, интендант и подарил мне с подполковником Паподоповым мешочек с сухарями. Позже мы нашли себе приют у дружелюбных китайцев, которые доставили нам со своего огорода картофелю и даже свежих яиц и кур; так что мы приготовили себе прекрасный обед и могли отдохнуть от тягостей последних дней.

На следующий день, 6 сентября, достигли мы без дальнейших приключений деревни Хунхепу, расположенной у Мандаринской дороги на южном берегу реки Хунхе. X корпус должен был здесь остаться для занятия возведенных на южном берегу реки укреплений и для прикрытия прохождения остальных войск. Еще не было известно, останемся ли мы у Мукдена или отступление продолжится далее на север; это зависело от образа действий японцев.

7 сентября к Мукдену прибыли последние войска и обозы. Армия произвела отступление при самых тяжелых условиях, не потеряв ни одной повозки.

Что отступление произошло так счастливо, надо приписать тому, что японцы не преследовали. Но им нельзя сделать за это никакого упрека. Откуда им было взять силы для преследования? Целыми днями они сражались против превосходного в силах неприятеля, добились победы напряжением и употреблением всех сил; с чем же они должны были преследовать противника, который не был вовсе уничтожен и имел еще достаточно большие и в полной готовности силы для прикрытия своего отступления? Кавалерией же в сражении при Ляояне японцы располагали в количестве приблизительно 35 эскадронов, что составляло одну треть численности русской кавалерии. Будь соотношение сил обратное, отступление не имело бы такого счастливого исхода. Появись хотя бы одна неприятельская кавалерийская дивизия с конным дивизионом артиллерии на пути отступления русской армии, она могла бы повести к решающему успеху для всей кампании.

Совершенно неверно, когда из Русско-японской войны хотят вывести поучение, что кавалерия потеряла свое значение. Причина же, что японцы не использовали своего успеха, лежит только в том, что они не имели кавалерии вовсе или по крайней мере имели ее в совершенно недостаточном числе.

Сражение при Ляояне, включая сюда бои, происходившие с 25 августа, стоили русским свыше 15 000 и японцам 17 000 человек. Разбитая армия отнюдь не была уничтожена и победителю сражение не принесло ни одного трофея. И все-таки сражение у Ляояна было решающим для всей войны.

С точки зрения солдата, было совершенно понятно, что с русской стороны не хотели закончить войну, не восстановив честь оружия. Но с этой разбитой армией нельзя было и думать завоевать обратно Ляоян и всю южную Маньчжурию, отданную такой дешевой ценой и все же с такими громадными жертвами. Если же продолжать войну, то участь Порт-Артура становилась решенной! Мы, иностранные офицеры, бывшие беспристрастными зрителями, все без исключения высказывали тогда взгляд, что эта компания для России потеряна, что ей надо начинать новую войну, если она хочет одолеть Японию.

Настоящий выпуск, заключающий в себе описание последнего периода Русско-японской войны, был напечатан нынешним летом в виде ряда статей в «Militar-Wochenblatt» и представляет собой прямое дополнение и окончание труда барона фон Теттау «Куропаткин и его помощники». Нам казалось необходимым дать перевод этой части на русский язык как ввиду интереса, представляемого содержанием этого последнего труда барона Теттау, так и для достижения большей полноты и цельности обращающихся уже в русском переводе двух частей труда того же автора «Куропаткин и его помощники».

М. Грулев.

Ницца (Франция), июнь 1914 г.

После десятидневного сражения под Мукденом русская армия в беспорядке отступила на север, направляясь вдоль железной дороги. Потери армии простирались до 90 000 чел.; 32 орудия и около 6000 разных повозок достались в руки неприятеля. После трехдневной остановки у Телина, где произошли незначительные бои в прикрывающих войсках, маньчжурские армии продолжали свое отступление далее на север еще на протяжении 120 километров и остановились на высоте Сыпингая, где заняли новую позицию, которую сильно укрепили, и здесь выжидали прибытия из Европейской России сильных подкреплений.

Для каждого непредубежденного человека было ясно, что после сражения под Мукденом исключалась всякая вероятность поворота уже определившегося исхода войны. Правда, русские имели полную возможность пополнить свои потери в людях и оружии; они имели также возможность получить из дому гораздо больше подкреплений, чем на это могли надеяться японцы, но нельзя было пополнить потерю в упадке нравственного духа войск, их готовность к самопожертвованию, веру в собственные силы, а самое главное – доверие войсковым начальникам.

При всем том в личном составе личного командования русскими армиями сделаны были некоторые перемены. Во время отступления армий Куропаткин был отчислен от должности главнокомандующего и заменен командующим 1‑й армией генералом от инфантерии Линевичем, который, хотя и пользовался репутацией «старого рубаки», но во время своего главного начальствования над армиями ничем не проявил способностей полководца. Куропаткину предоставлено было командование 1‑й армией вместо ген. Линевича. Таким образом, получилась в результате только некоторая перемена личного состава без всякого вливания новой жизни в высшее командование. Все осталось по-старому.

Весьма понятно, что руководители действующими армиями никак не хотели признать себя побежденными, зная хорошо, что дома, в России, имеются еще неисчерпаемые источники непочатых сил. Но силы эти представляли собой мертвую массу, которой недоставало двигательного импульса – самоотверженной готовности и непреклонной воли победить или погибнуть.

Без преследования со стороны противника маньчжурские армии 23 марта 1905 года достигли позиции у Сыпингая, находящейся у железной дороги в расстоянии около 200 километров к северу от Мукдена. Еще в 1903 году позиция эта была указана офицерами Генерального штаба пригодной для обороны. Тем не менее ген. Линевич колебался – остановиться ли на этой позиции или продолжать дальше отступление на север, и только после получения от командующих армиями соответствующих донесений, в которых изложены были их взгляды по этому вопросу, ген. Линевич отдал 26 марта приказ о занятии этой позиции.

К западу от железной дороги, как и на всем театре войны, местность представляла собой открытую равнину. Этот участок позиции и далее на северном, возвышенном берегу реки Таоцзыхе заняла 2‑я армия, имея на правом фланге кавалерийский корпус ген. Мищенко, для которого опорным пунктом служила река Чжаосытайхе.

К востоку от железной дороги местность постепенно возвышалась и далее на восток принимала вое более гористый характер. Здесь расположилась 1‑я армия, которая заняла позицию в нескольких километрах восточнее Мандаринской дороги, направляющейся на Гирин. Чтобы прикрыть левый фланг позиции этой армии, который не имел опорных пунктов, назначен был отряд ген. Ренненкампфа, впоследствии VII сибирский корпус, расположившийся в 100 километрах, который был выдвинут вперед и в сторону на расстояние около 100 километров в горы, по направлению на Хайлунчен для того, чтобы прикрыть пути, ведущие из верхнего течения Хуньхе на Гирин и далее в тыл армии. 3‑я армия в виде общего резерва расположилась за серединой фронта позиции по обе стороны железной дороги.

Японцы продолжали свое наступление до высот Каюяня. Левый фланг японских армий простирался до Даляохе; правый фланг несколько был загнут назад, следуя направлению железной дороги. Против отряда ген. Ренненкампфа, на верхнем Хуньхе, расположился отряд Кавамуры.

То обстоятельство, что русские армии имели возможность остановиться у Сыпингая, надо приписать только тому, что победоносные японцы, точно так же, как это было после сражения под Ляояном, не располагали достаточными силами, чтобы продолжать преследование отступающей русской армии. Несмотря на то, что японские войска по численности уступали русским, им удалось после десятидневного упорного сражения одержать блестящую победу, но, чтобы использовать результаты этого сражения, японцам необходимо было еще иметь какие-нибудь свежие силы, а самое главное, у них не было достаточно сильной и работоспособной конницы. Хотя во все время этой войны мы видим у обеих воюющих сторон, что конница вообще не играла выдающейся роли и при решительных сражениях не проявляла ни малейшего влияния на исход боя, тем не менее нельзя на этом основании вывести заключения, что боевое значение кавалерии теперь низводится к нулю. Напротив, в этой же войне мы находим косвенные доказательства боевого значения конницы в бою. Если бы японцы располагали достаточно сильной кавалерией, то после сражения под Ляояном, вероятно, не было бы никакого Мукдена, а после сражения под Мукденом японцам удалось бы наверное захватить всю Маньчжурию до Сунгари, – вся война, быть может, была бы закончена уже осенью 1904 года. Такая кавалерия сэкономила бы японцам огромные жертвы кровью и деньгами. Следовательно, и в будущем никакая армия не в состоянии будет обойтись без сильной кавалерии. Но конница только тогда в состоянии выполнить свои боевые задачи, если она вполне подготовлена для такой роли, если она преисполнена жажды деятельности и готовности к самопожертвованию. Вот этих-то качеств недоставало русской коннице, значительно превосходившей численностью своих противников.

Русские армии достигли Сыпингайских позиций с надломленными силами в физическом и нравственном отношениях, что видно из следующего донесения временно командовавшего 2‑й армией ген. Бильдерлинга на имя главнокомандующего от 17 марта.

«Настроение и нравственный дух армии в настоящую минуту не дают нам права рассчитывать даже на частичный успех, который мог бы изменить обстановку в нашу пользу; материальные силы армии исчерпаны, нравственные силы надломлены, целые части войск точно прекратили свое существование, многие части войск лишены своих начальников-офицеров. Необходимо посмотреть на вещи открытыми глазами и видеть их таковыми, какими они есть на самом деле, и не предаваться обманчивым надеждам. Упорная оборона теперь представляется невозможной»…

Против штатного состава русских армий, составлявшего 455 470 чел., к 23 марта недоставало 160 000 чел. Недостаток офицеров простирался в среднем до 35½ % штатного состава; в пехоте этот недостаток достигал 43½ %, тогда как в кавалерии он не превышал 1 %.

Ввиду сказанного важнейшую заботу главнокомандующего после занятия позиций составляла прежде всего необходимость пополнить некомплект в армии и притянуть из Европейской России дальнейшие подкрепления. Все соответствующее этим желаниям главнокомандующего было в пределах возможного исполнено Военным министерством. Но при значительной отдаленности театра войны от базы прошло все-таки около 2 месяцев до тех пор, пока прибыли первые пополнения, но затем дальнейшее прибывание следовало уже безостановочно до перехода армии на мирное положение.

Сначала для пополнения армии потребовано было 24 марта 160 000 чел. Но так как опыт этой войны указал, что прибывавшие на укомплектование запасные, в особенности старших возрастов, оказались непригодными, то по требованию главнокомандующего взято было для укомплектования пехоты 125 000 чел. из частей войск, состоящих на действительной службе в Европейской России, а именно: 80 000 взято было из срока службы 1905 года и 45 000 из старших сроков. Кроме того, отправлено было на театр войны 23 запасных батальона численностью в 37 000 чел. к 18 500 чел. из состоявших на действительной службе для укомплектования разных других родов оружия. Всего, следовательно, отправлено было 181 000 чел.

В начале мая ген. Линевич получил разрешение находившиеся при армии стрелковые полки до 2‑х и 3‑батальонного состава преобразовать в 4‑батальонные полки. Это преобразование потребовало новых 60 батальонов, для формирования которых отправлено было из Европейской России 55 000 чел., состоявших на действительной службе срока 1905 года.

В середине июня главнокомандующий выразил желание получить еще 50 000 чел. для того, чтобы довести боевой состав стрелковых батальонов до 1000 чел., но военный министр не признал возможным удовлетворить это требование «из опасения окончательного расстройства всей организации войск Европейской России». Ввиду этого для упомянутой цели назначены были последние запасные батальоны Европейской России – 30 000 чел., к которым предполагалось присоединить еще 20 000 чел. запасных, предназначенных для мобилизации XXI армейского корпуса.

Таким образом, для пополнения войск, участвовавших в сражении под Мукденом, всего назначено было 280 000 чел., из которых 218 000 прибыли в армию до заключения мира; в том числе имелось всего только 34 000 чел. запасных.

Более значительные затруднения встречены были для пополнения офицерского состава. Для пехоты, в которой к 23 марта недоставало 3586 офицеров, до заключения мира прибыло только 2522 чел., из которых 1898 были командированы из состава войск Европейской России, но из числа этих офицеров пришлось 476 отправить на Амур, так что пополнение некомплекта действующей армии возможно было только наполовину.

Для замещения незанятых офицерских должностей лучшие из нижних чинов, получившие лучшую школьную подготовку, назначены были фельдфебелями, а также для замещения офицерских должностей и произведены были в офицеры. Число этих последних в 3‑х армиях от начала июля простиралось до 2‑х тысяч. Качества этих вновь произведенных офицеров разными войсковыми начальниками оценивались весьма различно. Ген. Куропаткин признавал этих офицеров «превосходным материалом во всех отношениях». Напротив, дежурный генерал полевого штаба армии был совершенно иного мнения и формулировал это мнение в своем заключении следующими словами: «Не подлежит сомнению, что с предоставлением офицерского мундира многим нижним чинам, совершенно необразованным и невоспитанным, честь и значение этого мундира отдавались в полную зависимость от взглядов, привычек и поведения этих людей. И нельзя не сказать полную правду: никогда честь мундира не страдала больше, чем в эту войну».

Кроме пополнений для частей войск, находившихся уже на театре войны, до заключения мира все время подвозились новые части в виде подкреплений. И при всем том главнокомандующему весь этот период войны силы его армий не казались достаточно значительными для принятия решительного сражения и до конца войны он настаивал на высылке свежих войск на театр войны. На одну телеграмму военному министру, в которой генерал Линевич жаловался на медленную перевозку войск, ему ответили из Петербурга 12 июля:

«Что касается вашего указания на замедление в высылке свежих войск и подкреплений, то я лично слежу на основании представленных мне планов за порядком и точностью перевозок и не могу согласиться, принимая в расчет наличный подвижной состав железных дорог, чтобы в отправлении войск происходило какое-либо промедление. Напротив, отправляют больше, чем железные дороги в состоянии перевезти, вследствие чего происходит огромное скопление вагонов в пути, чем в свою очередь объясняется временный перерыв в перевозке. На вашу откровенность, которую я очень ценю, отвечаю вам: не сомневайтесь, что все, что возможно, делается и будет делаться для того, чтобы обеспечить успех и облегчить вам вашу тяжелую задачу. Вполне доверяю вам и славным войскам и убежден, что вы в конце концов с Божьей помощью преодолеете все трудности и доведете войну до счастливого для России окончания».

В период времени между сражением под Мукденом и заключением мира, кроме войск для пополнения действующей армии, из России на театр войны было отправлено 194 батальона, 48 сотен, 916 орудий, 496 пулеметов и 12½ батальона инженерных войск; из числа этих войск до заключения перемирия успело прибыть к началу сентября 1905 года 130 батальонов, 48 сотен, 468 орудий, 332 пулемета и 10½ инженерного батальона. Таким образом, к началу перемирия во всех трех маньчжурских армиях насчитывалось около 560 батальонов, 180 эскадронов и сотен, 1700 орудий и 400 пулеметов. На продовольствии 7 сентября состояло 788 046чел. Кроме того, в Амурском крае находилось еще 112 298чел., в этапных войсках состояло 41 800чел. и несколько тысяч чел. находилось на Сахалине. Поэтому можно считать, что при заключении мира, считая и войска, находившиеся в пути, на Дальнем Востоке находилось около 1 миллиона русских войск.

Крайне важно уяснить себе положение дел к этому моменту в Европейской России, что не будет лишено исторического и политического интереса. Главные силы России были отправлены для восстановления ее военного престижа на Дальний Восток. Туда было послано 13 армейских корпусов и 5 стрелковых бригад, взятых с германско-австрийской границы. Оставшиеся в России войска представляли собой лишь слабые кадры ввиду того, что с объявления мобилизации они беспрерывно выделяли офицеров и нижних чинов, состоявших на действительной службе, для образования новых формирований на театре войны и для пополнения огромных потерь. Пригодного артиллерийского материала почти не осталось вовсе в Европейской России, так как некоторые части войск, преимущественно из стоявших на западной границе, только в начале войны были вооружены скорострельными батареями, которые почти все были приданы корпусам, отправленным на театр войны. Поэтому войска, оставшиеся в Европейской России, были большей частью все дезорганизованы. К этому присоединилось еще революционное движение внутри страны. Это был тяжелый кризис, который переживала тогда Россия, и пережить этот кризис ей удалось только благодаря доброжелательному нейтралитету своих западных соседей.

Сведения о численности японских армий, имевшиеся в последний период войны в русской главной квартире, базировались исключительно на донесениях агентов, а также на том, что было добыто от пленных и местных жителей, из перехваченных документов и т. д., поэтому сведения эти не отличались точностью.

Установить место нахождения японских армий после сражения под Мукденом оказалось очень затруднительным, ввиду того, что при поспешном отступлении русской армии от Телина к Сыпингаю было утеряно даже соприкосновение с выдвинутыми вперед неприятельскими войсками. Затем последние события произвели такое впечатление на китайское население, что почти все шпионы скрылись и даже за большие деньги оказалось затруднительным заручиться новыми. Кроме того японцам попала в руки часть обоза русской главной квартиры с делами разведочного отделения, чем положение некоторых агентов в Японии подверглось большой опасности и пришлось их отозвать.

Только по истечении двух месяцев, путем многочисленных усиленных рекогносцировок, удалось восстановить более или менее ясную картину расположения неприятельских армий. Выяснилось, что сначала в центре, у Чжантуфу, находилась 4‑я армия Нодзу; на левом фланге к северу от Факумына 3‑я армия Ноги; на правом фланге против ген. Ренненкампфа удалось установить присутствие 5‑й армии Кавамура. Впоследствии в первую линию передвинулась и 1‑я армия Куроки и 2‑я армия Оку, которые первоначально оставались у Телина и расположились вправо, т. е. левее 4‑й армии.

Результаты разведки кавалерией были, как и в течение всей войны, особенно мало удовлетворительны в период занятия позиций у Сыпингая. В июне же совершенно прекратились разведки, производимые войсками, исключая отрядов ген. Мищенко и Ренненкампфа. Задача разведки о противнике должна была быть выполнена вновь принятыми на службу китайскими разведчиками. Как неверны были сведения, добываемые этим путем, доказывает то обстоятельство, что в течение двух месяцев в полевом штабе русской армии существовало предположение, что армия Нодзу выбыла с фронта и перешла на крайний правый фланг или даже совсем выбыла в Корею. Лишь 12 августа после произведенной японцами к западу от железной дороги усиленной рекогносцировки, по погонам павших японцев и из перехваченных бумаг узнали, что армия Нодзу находится на своей первоначальной позиции. Все донесения китайцев оказались просто вымышленными.

Особенно трудно было установить прибытие к японцам новых подкреплений. В японскую печать никогда не проникали никакие сведения относительно этого вопроса; в перехваченных бумагах также не имелось даже и намека об этом. Присутствие 3 новых японских дивизий (14, 15 и 16‑й) на театре войны было установлено только в начале сентября, т. е. после окончания войны, по бумагам, отобранным в 1‑й армии у пленного японского офицера.

Во всяком случае, в русской главной квартире не могло существовать никакого сомнения относительно собственного превосходства над силами японцев. В то время как к русским войскам на театре войны прибывали новые корпуса, а потери пополнялись людьми, состоящими на действительной службе, японцам приходилось довольствоваться для новых формирований и пополнений людьми, получившими только поверхностное военное обучение.

Все расчеты, сделанные русскими, по которым выходило, что к окончанию войны у японцев было будто бы 378 000 штыков, были произвольны и не имели никакого основания. Численность русских войск во всякое время давала им возможность перейти к наступательному образу действий. Но даже при наличности превосходства русской армии в сотни тысяч, при окончании войны, нельзя было все же рассчитывать на успех. Все, в чем нуждалась русская армия, было доставлено из России; по числу штыков и по количеству военного материала русские далеко превосходили неприятеля. Но нравственный дух, который только и дает победу, нельзя было возместить, а он-то и был потерян безвозвратно.

На полях сражений Маньчжурии народилось поучение нашего устава – что организация прикрытия войск не должна парализовать их порыва к неудержимой атаке, чтобы позиции не стали могилой наступательной идеи. Позиции, покрывавшие всю Маньчжурию, от Ялу до Мукдена, с самого начала войны приковывали русские войска к местности неудержимой силой, связывали их операции и роковым образом влияли на решения начальников. У Ляояна, на Шахе, у Сандепу и Мукдена идея наступательного образа действий была парализована существованием этих позиций, а у Сыпингая эта идея нашла себе окончательную могилу.

Конечно, необходимо было, чтобы русские армии, когда они приостановили свое отступление у Сыпингая, немедленно приступили к укреплению мест расположения своего. Нужно было создать сильную позицию, чтобы под ее прикрытием привести себя в порядок и укрепиться для новых боев. Но все устройство этих позиций вскоре указало, что новый главнокомандующий и не помышляет заменить прежнее пассивное ведение боевых действий смелым наступательным порывом вперед. Возникали все новые позиции, позади передовых, которые все вместе указывали путь не вперед, навстречу противнику, а назад в тыл.

Нельзя не сказать, что русские войска приобрели большое умение в устройстве полевых укреплений. Весь приобретенный в этом отношении опыт в течение предшествующего времени был применен при устройстве укрепленных позиций под Сыпингаем, а так как противник в течение полугода почти не мешал укреплять и строить, то возникли такие полевые укрепления, которые не имеют примера в истории военного искусства в смысле количества и силы отдельных укреплений.

Так как на этой позиции не разыгралось никаких боев, то обстоятельное их рассмотрение для нас не представляет никакого значения. Но для суждения об общем положении военных дел на театре войны необходимо бросить общий взгляд на эти позиции и указать на некоторые характерные их признаки.

Главная оборонительная линия на возвышенном северном берегу Тайдзыхе состояла из ряда опорных пунктов (редуты, полевые укрепления разной профили с закрытиями для пулеметов, деревни, приведенные в оборонительное состояние, и т. п.), связанных между собой стрелковыми окопами; перед фронтом тянулись искусственные препятствия из целого лабиринта проволочных заграждений, волчьих ям, засек и мин. Ходы сообщения вели в тыл к батареям и укреплениям второй и третьей линий, из которых далее на север были проведены колонные дороги для движения войск.

Значение укреплений на задней линии казалось более чем сомнительным. Если бы передовая линия была прорвана японцами, то тыловые укрепления вряд ли в состоянии были бы удержать неприятеля, в особенности если принять во внимание, что они находились всего в расстоянии 600 до 800 метров позади главных позиций и не имели достаточного обстрела. Но самое важное было то, что существование тыловых укреплений указывало войскам, что была принята в расчет возможность потери главной позиции. Такое сознание не могло будить в войсках дух наступательных порывов.

Чтобы судить о количестве укреплений, достаточно сказать, что только на участке 2‑й армии – между железной дорогой и Чжаосытайхе – было возведено 95 полевых укреплений, 60 деревень было приведено в оборонительное состояние, свыше 350 000 квадратных метров было покрыто искусственными препятствиями; построено 100 мостов и 450 километров дорог и т. д.

С фронта этот участок, ввиду превосходного обстрела, благодаря ровной впереди лежащей местности, едва ли мог быть атакован японцами, поэтому в русской главной квартире существовало предположение, что японцы попытаются совершить охват правого фланга между Даляохе и Чжаосытайхе; к западу от Даляохе до границ «нейтральной» Монголии местность считалась неблагоприятной для развертывания больших масс войск. Но ведь японцы неоднократно уже доказывали, что для них не существовало трудных условий местности, раз нужно добиться успеха. Кроме того, они вряд ли стали бы очень деликатно относиться к «нейтралитету» Монголии: если бы успех был на их стороне, то им нечего было бы опасаться нарушения этого нейтралитета. Следовательно, обход по местности, стесненной между двумя реками, был бы только желателен для русских, 3‑я резервная армия которых стояла готовой, чтобы энергичной контратакой наказать японцев за такую смелость.

Но верховному командному составу русских армий и в голову не приходила мысль о каком бы то ни было наступательном образе действий. 4 июня резервной армии был дан приказ «подготовить местность» на правом фланге 2‑й армии к пассивному отражению обхода противника путем укреплений нескольких позиций, расположенных уступами позади правого фланга. Прежде всего, следовало укрепить позицию, с которой возможно было бы оказать поддержку в случае отступления правого фланга (образующего правый фланг 2‑й армии) Х армейского корпуса. Это не внушало войскам много доверия к своим позициям. Таким образом, между Даляохе и Чжаосытайхе возникли уступами за правым флангом не менее шести укрепленных позиций, которые должны были занять войска армейского резерва в случае неприятельского охвата.

Участок 1‑й армии был устроен таким же образом. Включая позиции передовых постов, но не считая позиций за левым флангом, которых коснемся ниже, здесь было устроено 83 полевых укрепления, 16 деревень приведено в оборонительное состояние, возведены стрелковые окопы, искусственные препятствия и прикрытия с общим протяжением в 16 километров.

Перед фронтом этого участка находились широкие долины, пересеченные маленькими речками; гористый характер местности к востоку от железной дороги был, однако, причиной того, что в иных местах поле обстрела было сужено. Кроме того, здесь, в горах, еще больше существовала опасность обхода левого фланга.

Для предотвращения глубокого обхода со стороны верхнего Хуньхе, по направлению на Гирин, был выдвинут уступами по направлению на Хайлунчен отряд ген. Ренненкампфа, и здесь им была возведена целая система укрепленных позиций: 26 полевых укреплений, а также стрелковые окопы с общим протяжением в 65 километров. Но эта позиция находилась в расстоянии 100 километров от левого фланга 1‑й армии и не могла поэтому предохранить его самого от охвата. Только энергичное наступление вперед могло бы успешно предотвратить такой охват. В средине мая с целью отражения обхода стояли наготове два армейских корпуса 1‑й армии (I армейский и I сибирский) в виде резерва позади ее левого фланга. Носились также с мыслью отразить неприятельский обход активными мерами, но и эта мысль подобно тому, как мы это видим на правом фланге на Даляохе, скоро нашла свою могилу в большом числе новых позиций, которые служили прикрытием одна для другой и в конце концов были рассчитаны для пассивной обороны.

Сначала была выбрана позиция несколько впереди уступами от левого фланга 1‑й армии у Ямусыса для двух армейских корпусов; позиция эта была укреплена 10‑ю маскированными полевыми укреплениями, окруженными искусственными препятствиями, – свыше 12½ километра стрелковых окопов, – которая должна была служить исходной позицией резервов при наступательном движении. Но очень скоро возникли новые сомнения, так как и эта позиция могла быть обойдена со стороны Такада. Во избежание этой опасности в расстоянии 12 километров позади, уступами у Эрдагоза, была возведена новая позиция (8 полевых укреплений и т. д.), которая снова была предназначена служить базой для атаки против неприятеля, предпринимающего охват позиций у Ямусыса.

Насколько несерьезно было намерение русских начальников предпринять активные действия, указывает возведение новой позиции у Мохулиана, на пути, ведущем из Такада в Ямусысу, так как опасались, что «противник, наступающий из Такада, может охватить позицию у Сыпингая, оставив против войск на позиции у Эрдагоза только небольшое прикрытие», но это возможно только в том случае, если бы войска у Эрдагоза держались пассивно.

Так, и в возведении этой позиции не видно намерения перейти к наступательному образу действий: всегда одна позиция должна была прикрывать другую. Но этими позициями не исчерпывается еще возведение укреплений. Все упомянутые позиции имели целью служить для отражения фронтальной атаки и неглубокого охвата или обхода. Но тут возникло новое опасение, что японская армия Кавамуры может оттеснить генерала Ренненкампфа от Хайлунчена по направлению на Гирин и произвести глубокий обход в тылу 1‑й армии по направлению на Иншенза и Итуншау, поэтому 22 мая главнокомандующий приказал штабу 1‑й армии произвести разведку местности между Хайлунченом и Итуншау, выбрать там «ряд новых позиций и подготовить их к упорнейшему сопротивлению»…

Для характеристики работоспособности русских войск при возведении полевых укреплений привожу еще некоторые данные относительно позиции у Итуншау, находившейся в расстоянии 50 километров позади главной позиции и поэтому в случае отступления могущей служить только для принятия отступающих войск. Позиция эта имела протяжение в 20 километров; перед ее фронтом в долине, в 3 или 4 километра шириною, протекал Итунхе. Для укрепления этой позиции было возведено 42 крытых полевых укрепления для гарнизона в 1–2 роты каждое, которые были окружены искусственными препятствиями общей длиной в 8¼ километра. Между укреплениями была построена целая сеть стрелковых окопов; линия огня в укреплениях и окопах имела протяжение в 25 000 шагов. Для 8500 чел. были построены блиндажи, служившие закрытием отчасти против поражений неприятеля, отчасти для помещения войск. Небольшая позиция у Иншенза имела опять-таки задачей прикрывать от обхода с востока.

Несмотря на то, что было сделано все, что только было возможно и даже невозможно, для того, чтобы обороноспособность позиции у Сыпингая довести до полной уверенности выдержать на ней всякий штурм, все-таки надежда успешно отстоять эту позицию, по-видимому, была невелика. С первого момента расположения этой позиции взоры главнокомандующего были постоянно обращены к тылу. Ближайшая большая оборонительная линия, река Сунгари, находилась в расстоянии не менее 200 километров к северу. И вот русским начальникам казалось, что только там можно было питать уверенность, что противник ничем не угрожает. Для того чтобы обеспечить армиям отступление туда в полном порядке, нужно было создать бесчисленные колонные пути и, кроме того, промежуточные позиции. Выбор остановился на позициях у Гунчжулина и Куанчензы, которые и были укреплены. Так как представлялось затруднительным найти китайцев-рабочих, то в Гунчжулин было командировано по одному полку от 1‑й и 2‑й армий, а в Куанчензы два полка 3‑й армии для производства работ.

Позиция у Гунчжулина пересекала железную дорогу в 6 километрах севернее станции того же названия. По фронту она имела протяжение в 35 километров. Для укрепления этой позиции было приведено в оборонительное состояние 24 деревни, построено 77 полевых укреплений,– стрелковые окопы общей длиною в 55 километров,– искусственные препятствия, колонные пути, многочисленные колодцы и 73 моста. На участке только одной 1‑й армии, восточнее железной дороги, был выкопан 91 колодец, возобновлены 85 колодцев и построено 40 километров колонных путей.

Далее к северу позиция у Куанчензы пересекала еще железную дорогу и магистральную дорогу, ведущую в Харбин; кроме того позиция прикрывала большой китайский город Куанчензы, где соединяются дороги в Телин, Гирин и Харбин. Здесь было возведено 79 полевых укреплений, много блиндажей и построек на 14 000 чел., а также 130 километров путей для сообщений внутри позиции и с тылом, с многочисленными мостами через овраги и речки.

Отступление на Сунгари уже неоднократно играло известную роль в русских операционных планах. Река эта принималась за крайний предел, до которого русские армии могли отступить, так как она представляла собой последнюю оборонительную линию для лежащего в расстоянии 125 километров к северу города Харбина, а также для железной дороги, которая здесь разветвлялась на восток к Владивостоку и на запад в Европейскую Россию. При ширине в 200–400 метров в своем среднем течении и около 1 километра после соединения у Бодуне с рекой Нонни, Сунгари пересекала все тыловые сообщения русских армий. Во время отступления от Мукдена река была скована льдом, но вскрытия можно было ожидать со дня на день. Кроме железнодорожного моста реку можно было перейти еще вброд в нескольких местах, но только при малой воде.

Ввиду того, что после сражения под Мукденом русские серьезно подумывали об отступлении за Сунгари, генерал Надаров, начальник тыла маньчжурских армий, получил уже 13 марта указание приступить энергично к постройке мостов через Сунгари.

На Сунгари имелось три особенно важных пункта: прежде всего переправа на железнодорожном пути, затем 100 километров западнее, на правом фланге позиции на Сунгари, город Бодуне при слиянии реки Нонни, где пролегает магистральный путь через реку из южной Маньчжурии в Цицикар; удержание этого участка казалось необходимым для охраны железнодорожного пути Харбин – Цицикар, лежащего в расстоянии 120 километров. Подобное значение придавалось еще на верхнем течении Сунгари находящемуся в расстоянии 130 километров к юго-востоку городу Гирину, главному городу провинции того же названия. Владение этим пунктом обеспечивало железнодорожную ветвь, ведущую во Владивосток. Сюда вели тыловые сообщения отряда корпуса ген. Ренненкампфа.

Ввиду сказанного было приступлено к постройке через Сунгари 22 мостов, из коих к заключению мира было готово 17. Все переходы через реку необходимо было укрепить постройкой тет-де-понов. Высшее руководство всеми работами было поручено генерал-лейтенанту Сахарову, отчисленному от должности начальника штаба армий. Фортификационные работы велись наемными китайцами, которыми руководили 7 рот сапер. Работы были закончены к концу июля.

Из обзора трудов русского Генерального штаба можно составить представление о массе исполненных здесь работ. На местах переходов между двумя фланговыми пунктами позиции было построено 100 полевых укреплений. 25 километров стрелковых окопов, 39 километров ходов сообщения, 3 километра крытых путей, 14 километров искусственных препятствий и свыше 130 километров дорог, связывавших разные участки позиции.

К югу от Гирина была устроена беспрерывная позиция на протяжении по фронту в 46 километров. Общая длина всех укрепленных позиций у Гирина составляла 78 километров.

Но наиболее обширной предполагалась постройка укреплений у Бодуне. Здесь был устроен укрепленный лагерь протяжением по окружности свыше 100 километров; для сообщений только внутри лагеря требовалось провести путей протяжением свыше 200 километров с гатями через болота и мостами через многочисленные речки. Но ввиду того, что требовалось очень много времени для выполнения подготовительных работ, ко времени перемирия была выполнена только ¼ части всех предположенных здесь работ.

Затем в расстоянии 130 километров к северу, у Харбина, было приступлено к постройке еще другого укрепленного лагеря, который также не был вполне готов при заключении мира. Если подвести итог всему сказанному выше, то нельзя не поражаться суммой тех грандиозных работ, которые были выполнены в течение полугода. Это только было возможно благодаря необычайным обстоятельствам – полнейшему затишью военных действий и неисчерпаемому количеству работоспособных рук, которое имелось среди местного населения.

Японцы также укрепили свои стоянки. На основании весьма недостоверных сведений, в русской главной квартире об этих укреплениях могли составить лишь общее представление. По-видимому, средние участки японского расположения по обе стороны железной дороги и Мандаринской дороги были сильно укреплены, а на флангах слабее, между тем у русских было обращено особенное внимание именно на обеспечение флангов путем многочисленных укрепленных позиций. Из этого можно вывести заключение, что японцы собирались повторить свой образ действий, так успешно выполненный под Мукденом, т. е. они собирались атаковать противника обходом, оставив на фронте возможно меньшее количество сил.

Русский главнокомандующий был, пожалуй, прав, когда, осматривая сильные позиции своих армий, он гордо сказал: «Пусть японцы придут, они расшибут себе лоб о наши позиции». Но японцы и не думали расшибать себе голову; если бы они считали нужным продолжать свое наступление, то они, не считаясь ни с трудными условиями местности, ни с «нейтральной» полосой, – как это было под Ляояном и Мукденом, – обошли бы один из русских флангов, а русский полководец вряд ли бы решился прибегнуть к единственному средству – двинуться навстречу такому обходу путем смелой контратаки. Это мы увидим из сказанного ниже. Оставаясь пассивно на своих местах, армии, наверное, очистили бы свои «неприступные» позиции, если бы им угрожал обход противника.

Но, по-видимому, японцам и не было расчета наступать и ставить на карту все уже добытое. Они достигли, чего желали, и даже больше. Им прежде всего было важно наложить руку на занятое и завоеванное и удержать все это до заключения мира.

Русским оставалась единственная возможность изменить неблагоприятный для них ход войны только посредством наступательных действий, а для того, чтобы вызвать наступательный импульс, не было надобности в укрепленных позициях, лежащих одна за другою, которые взаимно друг друга прикрывали только для пассивной обороны. Эти позиции влияли на решение начальников и стали могилой для всякой наступательной идеи.

Для нас не представляет никакого интереса подробное рассмотрение русских операционных планов в период между сражением под Мукденом и заключением мира, тем более что все дело ограничивалось соображениями, совещаниями и памятными записками, но ни один из планов не был приведен в исполнение. Поэтому ограничусь только изложением того, что является характерным в этих планах и достойным внимания для познания руководства русскими войсками, для характеристики их духа и стратегических взглядов их вождей, вообще – что представляет интерес для всего положения дел на войне, которое привело к необходимости Портсмутского мира.

Как уже упомянуто, назначение нового главнокомандующего не внесло никакой перемены в способ ведения войны. Генерал Линевич, на котором сосредоточились надежды всей России, разочаровал возлагавшиеся на него упования. В течение полугода своего командования армиями он не мог прийти к какому-нибудь решению, и когда, наконец, под давлением политических соображений он в августе 1905 года решился принять какие-нибудь меры к переходу в наступление, то оказалось, что его армиям не хватает необходимой материальной части для обеспечения резервами и подкреплениями; поэтому выяснилось, что переход в наступление не может начаться раньше ноября 1905 года.

Весь образ действий главнокомандующего указывал на его стремление свалить с себя ответственность. Поэтому ничего не предпринималось без предварительных бесконечных совещаний с командующими армиями, а так как в отзывах командующих армиями возникали разногласия, то эти совещания ни к какому результату не приводили.

После того, как 13 марта, при кратковременной остановке русских армий у Телина при отступлении от Мукдена, генерал Линевич был назначен «главнокомандующим всеми морскими и сухопутными силами на Дальнем Востоке», он прежде всего пожелал узнать «откровенное мнение» бывшего начальника штаба главной квартиры генерала Сахарова о возможности продолжения военных действий.

Ответ генерала Сахарова не внушал больших упований. Он держался того мнения, что такой возможности, с надеждой на успех, не существует. Вот причины, которые он приводил в доказательство:

1. «С неподготовленной армией нельзя вести войны. Наша армия не была подготовлена к войне с японцами, поэтому мы не могли вести этой войны, и вовсе не следовало ее начинать».

Конечно, армия могла быть более успешно подготовлена к войне, но не в этом причина русских поражений. Недостаток боевой готовности генерал Сахаров видел, между прочим, в том, что «не было организованной системы местных разведчиков и шпионов». Если бы многочисленная русская кавалерия лучше выполняла свою задачу в деле разведок, то этот недостаток был бы в значительной мере искуплен.

2. «Наши войска оказались слабо обученными и снабженными всем необходимым. В командовании войсками обнаружились значительные недочеты, взаимная поддержка различных частей войск и родов оружия вовсе не практиковалась, – почти нигде не видно в войсках стремления к взаимной поддержке. Большей частью случалось так, что одни части вели бой, а другие оставались праздными зрителями. При наступательных действиях обнаруживалось мало умения, а еще менее энергии. Хотя войска не всегда достаточно энергично оборонялись, все же при обороне видна стойкость, но мы почти исключительно оборонялись, а при таком способе действий нельзя рассчитывать на успех».

Это верно; но ответственность в этом случае падает и на начальника штаба армий, так как вся деятельность русской армии, с самого начала войны, состояла исключительно в пассивной обороне, почему и нельзя было рассчитывать на успех.

Далее генерал Сахаров приводит излюбленное неосновательное утверждение генерала Куропаткина.

3. «Мы превосходили противника только числом батальонов, но по числу штыков японцы, по-видимому, всегда были сильнее нас».

Нет надобности опровергать это, после того как история русского Генерального штаба признала, что во всех решительных сражениях численное превосходство, часто весьма значительное, было на стороне русских.

Далее в отчете начальника штаба армий говорится:

4. «Тем не менее мы до сего времени не падали духом и надеялись побороть противника. Но теперь, когда после целого ряда неудач в течение всей войны и без того слабый дух войск подвергся тяжелому испытанию под Мукденом, нравственные силы армии настолько упали, что у всех чинов не только не имеется никакого стремления наступать вперед с целью разбить неприятеля, но нет даже простого желания воевать с ним. Можно сказать даже, что в войсках возник страх перед противником, вкоренилась вера в его искусство, силу и превосходство над нами, а также и недоверие к собственным силам»…

Затем, указав на существующее в данное время полное расстройство материальной части, в особенности в артиллерии, генерал Сахаров приходит к такому заключению, «что при таких обстоятельствах нельзя рассчитывать на возможность успешной борьбы с противником, а принимая во внимание наличность наших сил физических, моральных и материальных, мы не в состоянии перейти в наступление ни теперь, ни в близком будущем. От нас не зависит решение вопроса о продолжении войны, поэтому, мне кажется, что мы прежде всего должны решить не вопрос о наступлении, а только то, где и каким образом мы можем оказать сопротивление неприятелю»…

Ввиду того, что в Петербурге считали необходимым произвести полную перемену всего высшего командного состава, вскоре и генерал Сахаров был смещен со своей должности и назначен к генералу Линевичу для особых поручений; вместо него был назначен генерал Харкевич, который до того времени состоял начальником штаба 1‑й армии. По-видимому, для генерала Харкевича уроки войны не пропали даром, потому что, будучи вначале генерал-квартирмейстером у Куропаткина, он считался главным защитником его отступательной стратегии, а теперь настоятельно требовал более энергичного ведения войны, но не мог убедить в этом генерала Линевича. На должность генерал-квартирмейстера генерал Линевич привез с собой из 1‑й армии своего зятя генерала Орановского.

В Петербурге сначала, после поражения у Мукдена, не верили в успешное продолжение войны. Все заботы там были направлены не к тому, чтобы победить противника, а лишь к тому, чтобы обеспечить армии пути сообщения с Европ. Россией и с Владивостоком. В телеграмме от 22 марта из Петербурга в штаб главнокомандующего главные задачи армии были определены следующим образом:

1) Обеспечение Владивостока всем необходимым для продолжительного сопротивления в случае его осады.

2) Удержание в своих руках железной дороги, связывающей армию с Россией.

3) Обеспечение сообщений с Владивостоком, если и не посредством прямого железнодорожного пути, то хотя бы водного пути по Сунгари и Амуру до Хабаровска и оттуда по Уссурийской железной дороге.

В Петербурге, следовательно, считались уже с возможностью потери железной дороги от Харбина до Владивостока.

Генерал Линевич, которому 20 марта из Петербурга было приказано остановиться на позиции у Сыпингая, снова был поколеблен в своем решении этой телеграммой. По получении телеграммы он обратился письменно ко всем командующим армиями, прося их дать свое заключение по вопросу о том, насколько позиция у Сыпингая пригодна для успешного сопротивления. Что он сам сильно сомневался в возможности ее удержания, ясно из постановки вопроса: «Не лучше ли нам отойти своевременно, дабы не подвергать себя случайностям». По-видимому, генерал Линевич был не прочь, чтобы командующие армиями высказались за дальнейшее отступление.

Самое решительное мнение высказал командующий 2‑й армией генерал от кавалерии барон Каульбарс. Не веря особенно в успешное удержание позиции, он, тем не менее, считал необходимым держаться на ней до последней крайности, а для отражения обхода предложил выделить одну из армий в резерв. «Отступление за Сунгари считалось бы началом позорного мира. Пленение всей нашей армии не могло бы повлечь за собой худшего положения».

Командующий 1‑й армией ген. Куропаткин также считал необходимым держаться у Сыпингая, причем он напирал на то, что армии должны быть готовы не только к пассивной, но и к активной обороне. Психологически очень характерным является тот факт, что ген. Куропаткин теперь, когда с него была снята ответственность, становится поборником активного образа действий; наоборот, ген. Линевич, который во главе 1‑й «непобедимой» армии пользовался репутацией лихого наступателя, теперь, когда вся ответственность падала на него, не мог остановиться на каком-нибудь решении.

Командующий 3‑й армией генерал от кавалерии барон Бильдерлинг считал позицию у Сыпингая в стратегическом отношении совершенно непригодной. Он признавал ее только «как промежуточную позицию по пути на север, на которой можно оказать сопротивление неприятельским авангардам, но нельзя допустить тактического соприкосновения с неприятельскими главными силами».

Замечательно то, что начальник штаба 2‑й армии генерал Рузский не был согласен с мнением своего командующего армией и рекомендовал немедленное отступление за Сунгари. На его докладе по этому поводу генерал Каульбарс положил следующую резолюцию:

«Никоим образом не согласен. Если мы станем думать о том, чтобы ставить ширмы по всем направлениям, по которым противник может наступать, то такие ширмы легко может опрокинуть простой сквозняк. Нужно энергично действовать наступательно, прорвав длинную линию смелого неприятеля, тогда он невольно приостановит свои обходы. Но для этого мы должны свернуться в кулак до последнего солдата и не разбрасываться»… Если бы ген. Каульбарс действовал согласно таким принципам под Мукденом, то русская армия не стояла бы теперь, быть может, у Сыпингая.

Генерал Линевич последовал, быть может, скрепя сердце, совету большинства и отдал приказ 26 марта о занятии и укреплении позиции, чтобы оказать на ней «самое сильное сопротивление неприятелю». Но вопрос о том, каким образом оказывать это сопротивление, оставался неразрешенным и составил в течение всего лета предмет многократных совещаний главнокомандующего с командующими армиями. Прежде всего, задача 3‑й (резервной) армии оставалась до конца неясной и неопределенной. В вышеупомянутом приказе от 26 марта ее задача была формулирована так:

«1) Отражение обхода правого фланга совместно со 2‑й армией. 2) Подкрепление 2‑й и 1‑й армий на их фронте, если бы противник повел атаку против них с превосходными силами. 3) Подкрепление левого фланга 1‑й армии и отражение охвата нашего левого фланга».

Ясно, что и теперь все еще существовало желание покрывать все резервами, ими же затыкать всякую дыру, как это делалось в течение всей войны, вместо того, чтобы резервы применять в дело без дробления и активным образом. Причина неясно формулированной и часто меняемой задачи резервной армии заключается в том, что главнокомандующий часто обращался ко всем за советами, и его советчики придерживались различного мнения. В то время, как ген. Куропаткин считал, что его левому флангу угрожает наибольшая опасность, и требовал подкрепления его фланга резервной армией, командующие 2‑й и 3‑й армиями были того мнения, что японцы поведут атаку в обход правого фланга позиции у Сыпингая, и поэтому считали необходимым оставление 3‑й армии позади ее правого фланга.

Как упомянуто выше, новый начальник штаба в главной квартире ген. Харкевич стал поборником активного образа действий. В памятной записке, поданной главнокомандующему 4 мая, он подробно мотивирует свой взгляд.

«Единственным средством, – пишет он, – успешной обороны я считаю необходимость захватить в свои руки инициативу, что может быть осуществлено только тогда, когда мы будем сильнее японцев в наиболее угрожаемых пунктах. Для этого необходимо укоротить по возможности фронт нашего расположения, занять его необходимыми только силами, а большее число войск оставить в резерве. Только таким образом мы будем в состоянии маневрировать и не только отражать удары, но и наносить их японцам». Начальник штаба испрашивал поэтому разрешение отвести в резерв еще два или три корпуса 2‑й армии, которые, смотря по положению дел, могли бы служить для подкрепления фронта или же, в случае надобности, послужить сильным кулаком с целью нанести удар переходом в атаку. «Существование сильного армейского резерва даст нам возможность не подчиняться исключительно планам противника, не ограничиваться только пассивным отражением его атак, но действовать так, как для нас является более выгодным».

Весьма характерными для стратегических взглядов генерала Линевича, да и всего высшего русского командного состава в эту войну, являются примечания главнокомандующего на этой памятной записке. На полях против тех мест, где говорится о необходимости активного образа действий, ген. Линевич поставил вопросительные знаки. После того, как он в своей резолюции развил мнение, что в резерв могут быть отведены только те войска, которые не могут быть расположены на оборонительных позициях, он заканчивает свое мнение следующим примечанием: «Оборона и атака – два разных понятия; их нельзя смешивать, так как это два различных действия. Если нельзя переходить в атаку, то не следует и пытаться это делать, потому что можно по легкомыслию все потерять»…

Так как первое совещание у главнокомандующего 4 апреля не привело ни к какому положительному результату о способе оборонительных действий, то 17 мая произошло второе совещание, в котором участвовали командующие армиями со своими начальниками штабов. Тем временем в командование 3‑й армией вступил прибывший из России генерал от инфантерии Батьянов.

Снова генералом Линевичем был поставлен вопрос: «Можем ли мы оказать противнику сопротивление на наших позициях или же мы должны отступить далее на север?» Целых два месяца спустя после занятия этой позиции он все еще не пришел ни к какому решению. Мнения членов совещания опять, конечно, разделились. За принятие на этой позиции решительного сражения высказались генералы Каульбарс, Харкевич и Куропаткин; последний из них считал это необходимым потому, что «у нас в тылу ничего не готово и мы должны выиграть время, чтобы не быть припертыми к Сунгари». В остальном Куропаткин сильно обвинял «Петербург», который в течение двух месяцев ничем не помог армии; армия будто бы могла быть сильнее на 70 000–100 000 человек, если бы подкрепления были посланы немедленно после сражения под Мукденом – «непростительная ошибка».

Опираясь на большинство, генерал Линевич решил, что «нужно сражаться; мы достаточно сильны для этого». Но неясность задач армий оставалась все та же. Даже те генералы, которые стояли за принятие решительного сражения, отнюдь не были проникнуты убеждением, что удастся отразить японцев. Не может не поразить факт, что генерал Каульбарс и его начальник штаба ген. Рузский по-прежнему сильно расходились во взглядах относительно планов предстоящих операций: такие отношения, если бы дело дошло до серьезного испытания, могли повлечь за собой весьма серьезные последствия.

Об активном способе обороны или даже о предпринятии самостоятельной атаки до сих пор не было и речи. В своих донесениях в Петербург ген. Линевич время от времени считал необходимым сказать всегда что-нибудь для успокоения, несколько общих мест о наступательных намерениях, которые он ставил в зависимость от всевозможных условий. Так, в его донесении в Петербург от 30 мая говорится:

«Предполагаю, когда противник перейдет в наступление, оказать ему самое упорное сопротивление на позиции у Сыпингая. Если мы удержимся на своих позициях и обстоятельства будут благоприятствовать, то, может быть, будет более целесообразным немедленно после отражения штурма перейти в атаку… Отступление с позиции у Сыпингая на Харбин предприму только в том случае, если бы у японцев оказалось огромное превосходство войск, какое они имели во всех предшествующих сражениях».

Так как в действительности такого превосходства не было ни в одном из предшествовавших сражений на стороне японцев и русский главнокомандующий снова склонен был переоценивать их силы, то можно, пожалуй, вывести заключение, что отступление от Сыпингая было бы начато немедленно, как только японцы, «как это было во всех предшествующих сражениях», стали бы энергично действовать с их меньшими силами.

В течение мая русские боевые силы значительно возросли численно ввиду прибытия подкреплений на укомплектование войск; сформированы были новые войсковые единицы, стрелковые полки из 3‑батальонных были переформированы в 4‑батальонные. Численное превосходство было уже несомненно на стороне русских. Но в это время, в конце мая, стали приходить первые неопределенные сведения о морском сражении у Цусимы, а 3 июня стало известно об уничтожении эскадры адмирала Рожественского. В этот день главнокомандующий получил следующую телеграмму из Петербурга:

«Сообщите совершенно откровенно, какое впечатление на армию произвела гибель эскадры в Тихом океане; какие изменения это известие вызовет в дальнейших военных действиях; обеспечена ли у нас оборона Владивостока, Сахалина и всей нашей прибрежной полосы, если мы примем в расчет возможность довольно продолжительного перерыва железнодорожного сообщения».

По получении этой телеграммы в главную квартиру были созваны командующие армиями с их начальниками штабов, чтобы совместно с ними обсудить ответ на эту телеграмму.

Прежде всего ген. Линевич поставил вопрос: какое впечатление произвела гибель эскадры на войска? В общем преобладало мнение, что хотя впечатление на войска произведено потрясающее, но оно их не подавило и вскоре изгладится. Ген. Куропаткин выразил это словами: «Мы не привыкли рассчитывать на поддержку флота. Флот для нас никогда не являлся помощником. Настроение теперь не будешь хуже, чем было, так как морское сражение для армии не имело решающего значения».

Совершенно правильно, что известие о гибели флота не произвело на армию потрясающего впечатления, но это объясняется только тем, что вообще постепенно притупились впечатления к таким несчастным вестям и давно уже перестали ожидать поворота военного счастья.

На дальнейший вопрос главнокомандующего: «Что нам теперь делать? Оставаться ли нам на позиции у Сыпингая?» – только ген. Батьянов высказался за отступление за Сунгари, с целью выждать там прибытия подкреплений и там какой бы то ни было ценой оказать сопротивление. Это он мотивировал необходимостью отправить подкрепления во Владивосток и Приморскую область, против которых японцы теперь направят свою атаку.

Тут ген. Куропаткин снова высказался за наступательную идею, которая впрочем, как и все подобные побуждения, выказываемые им время от времени, была чисто платонического характера. Он был того мнения, что «если наша штатная численность пополнена уже, то на поражение адм. Рожественского следует ответить решительным наступлением». Он находил, что, правда, в данный момент армия «несколько напугана», а то «было бы возможно наступать и сейчас».

Конечно, было бы действительно правильно ответить общей атакой на уничтожение эскадры. Для этого была налицо достаточная численность войск, но не хватало моральной силы и твердой воли начальников.

Выслушав все мнения, ген. Линевич остановился на решении: армиям оставаться на позиции у Сыпингая. Не нашли особой надобности произвести какое-нибудь изменение в расположении и распределении войск, а также относительно увеличения гарнизона Владивостока. Ген. Линевич сообщил, что комендант Владивостокской крепости ген. Казбек донес, что крепость готова выдержать осаду; там находилось 40 батальонов, 1200 орудий и продовольствия на 15 месяцев. Для действий вне крепости имеется в распоряжении коменданта от 20 до 24 батальонов.

Ответ главнокомандующего в Петербург был составлен так, чтобы успокоить петербургские круги. Но этот «спокойный тон», как говорит история русского Генерального штаба, едва ли действительно находится в той телеграмме, которую ген. Линевич отправил вслед за получением злосчастного известия о Цусиме, в которой он требует немедленного подкрепления армии 6 дивизиями и 80 000 чел. для укомплектований. В конце донесения сказано: «После потери флота мы переживаем такое тяжелое время, что в наступление мы можем перейти только тогда, когда нам будет обеспечен полнейший успех, но для этого необходимо выждать прибытия дальнейших подкреплений».

Как мы видим, не было никакой надобности рекомендовать главнокомандующему осторожность, что мы находим в следующей телеграмме из Петербурга:

«Не желая ограничивать вас в ваших решениях относительно руководства вверенными вам армиями, признается необходимым указать вам, что при теперешних обстоятельствах каждый значительный неуспех может сделаться роковым. Поэтому следует воздержаться не только от наступательных предприятий в большом масштабе, но до того момента, пока не явится полная уверенность в успехе, следует даже в обороне принимать полную предосторожность для того, чтобы не потерпеть неудачи, могущей повести к расстройству армий. Предпочитается уступить противнику некоторые местности, но зато сохранить армии в полном порядке и не рисковать решительным сражением, пока нет полной уверенности в победе».

В своем ответе от 16 июня ген. Линевич снова высказывает большую уверенность: «Японцам придется придумать нечто особенно хитрое и новое, чтобы заставить нас очистить позицию у Сыпингая». В конце телеграммы говорится: «Позволю себе доложить, что после прибытия подкреплений мои армии будут так сильны, что сочту себя обязанным представить на усмотрение мои соображения о переходе в наступление».

Из такой формы изложения о наступательных намерениях видно, что их осуществление не принималось вовсе всерьез. В действительности ничего и не было сделано для подготовки наступления, так что когда в конце концов положение вещей в августе требовало перехода в наступление, оно оказалось невыполнимым…

В середине июня японцы зашевелились в Корее, что вызвало у ген. Линевича опасения за Уссурийский край. Но еще больше забот причинили ему сведения, которые к этому времени беспрерывно получались от китайских лазутчиков о предстоящем всеобщем наступлении японцев. Недавняя уверенность ген. Линевича, которую он так афишировал, совершенно исчезла. В телеграмме, отправленной им в Петербург 30 июня, он выражает свое неудовольствие главным штабом, который допустил перерыв в высылке комплектований, и прибавляет:

«Если наступление японцев, которое началось вчера по всему фронту, поведет к общей атаке, то лишение армии недостающих 80 000 чел. может иметь опять роковые последствия. Если в обществе и печати обвиняют наших генералов в отсутствии талантов, то я смею уверить, что никакие таланты не могут заменить недостающих 80 000 штыков. Если при таких условиях, вследствие наступления японцев, над нашими армиями разразится несчастье, то я попрошу снять ответственность с наших генералов и возложить ее на тех, кто без моего ведома ограбил нашу армию на 80 000 чел.».

В ожидании наступления японцев генерал Линевич дал войскам тактические указания, им собственноручно составленные, в которых указывалось войскам, как вести себя при отражении неприятельской атаки. В виде характеристики этих поучений приведем только пункт 1‑й:

«По какому пути японцы бы ни наступали, повсюду они должны найти наши войска на своевременно укрепленных позициях; для этого необходимо возвести также и на флангах наших армий столько укрепленных позиций, чтобы японцы при каком угодно дальнем и глубоком обходе натолкнулись на наши войска, расположенные на укрепленных позициях. Отразить атаки на укрепленной позиции всегда легче, чем вести борьбу на совершенно открытой местности».

Об активном ведении обороны не говорится ни слова. Напротив, указывается на то, что специальный резерв только и существует для того, чтобы усилить линию огня, и что после отражения атаки он должен быть отведен назад, на свои места.

Итак, в принципах руководства войсками все в русской армии осталось по-старому. Увлеклись всякими детальными распоряжениями, упуская из виду главную цель.

Относительно стратегических задач и планов при отражении атаки японцев все еще пребывали в полном тумане. По временам раздавались голоса за активное применение резервной армии. Но из опасения производства японцами удара с тыла главнокомандующий никак не мог решиться дать резервной армии недвусмысленную наступательную задачу; он готовился встретить охват одной только пассивной обороной. Так как по ходу всего дела на театре войны русские считались с обходом правого фланга, то 3‑й армии была дана задача расположиться уступом за правым флангом 2‑й армии между Чжаосытайцзы и Даляохе, укрепить там несколько позиций и приготовиться к их пассивной обороне.

Этот отказ от наступательного образа действий имел последствием полное подчинение собственных намерений ожидаемой деятельности противника и должен был неизбежно расстроить все планы, как только противник станет действовать не так, как это предполагалось.

Военные разведки прекратились с июня. Несмотря на горький опыт, предпочитали собирать все сведения о противнике исключительно через китайских лазутчиков. От них в конце июня беспрерывно получались донесения о передвижениях японских войск, в особенности 4‑й армии Нодзу, с запада на восток, а также о значительном усилении 5‑й армии Кавамуры. Говорилось даже о том, что армия Хасегавы прибыла из Кореи на Маньчжурский театр военных действий в составе 60 000 штыков и находится перед фронтом корпуса Ренненкампфа, соединившись с армией Кавамуры.

Все эти донесения были лишены всякого основания, но тем не менее их было достаточно, чтобы произвести полную перемену мнений о предполагаемых планах японцев. Теперь казалось уже ясным, что японцы собираются охватить не правый, а левый русский фланг, предварительно отбросив корпус ген. Ренненкампфа. Это вызвало новую перемену во взглядах на применение резервной армии, решив, однако, по-прежнему ограничиться пассивной обороной.

У ген. Харкевича снова появилась мысль о необходимости перейти в наступление. Базируясь на донесениях китайцев, ген. Харкевич в памятной записке от 23 июня предложил: пользуясь вытянутым расположением японских армий и большим удалением их правого фланга, атаковать неприятельский левый фланг резервной армией и всеми имеющимися в распоряжении силами, как только японцы начнут свое наступление по направлению на Хейлунчен. Это, конечно, была бы самая целесообразная мера для отражения угрожающего обхода. Но так как ген. Харкевич знал о нежелании главнокомандующего прибегнуть к какому-нибудь рискованному шагу, то он предложил еще два плана: один из них заключался в передвижении резервов на русский левый фланг и атаке неприятельских сил, сосредоточенных против Хейлунчена, а другой – в пассивном отражении обхода на «своевременно избранных и укрепленных позициях».

На эти предложения со стороны ген. Линевича не последовало никакой резолюции; только 1‑й армии было пока приказано выбрать на своем левом фланге позиции для расположения войск против обходящих неприятельских колонн. При этом главнокомандующий указывал, что нельзя ограничиться выбором одной только позиции, а следует наметить целый ряд таковых.

Вскоре после этого ген. Линевич созвал 4 июля командующих армиями и их начальников штабов для четвертого совещания в главной квартире. На этом совещании главнокомандующий поставил вопрос: что следует предпринять ввиду предположенного передвижения неприятельских войск к востоку. Хотя на этот раз и ген. Каульбарс, который постоянно стоял за оставление 3‑й армии за правым флангом для воспрепятствования обхода, теперь был того мнения, что эту армию придется применить на левом фланге, все же совещание не пришло ни к какому решению, потому что оказалось, что своевременно не было принято никаких мер к движению больших масс войск в труднопроходимой местности на левом фланге 1‑й армии, где никаких дорог не имелось.

Так как в конце концов возникли сомнения и относительно достоверности полученных сведений, то ген. Линевич поставил на обсуждение вопрос, – не будет ли уместным возобновить по всему фронту армий усиленные разведки. Казалось бы, что при такой близости неприятеля постоянные и частые разведки являлись сами по себе необходимой мерой. Но командующие армиями были иного мнения.

Ген. Батьянов высказался против всяких разведок, даже предпринимаемых для практики охотничьих команд; он сказал: «Жаль, что при этом теряешь лучших людей». На это ген. Куропаткин возразил, что остальные зато обучаются бою, на что ген. Батьянов сказал, что «войска, не бывавшие еще в бою, лучше идут в огонь».

Барон Каульбарс тоже был против производства разведок, ввиду того что противник после каждого обнаружения нами его слабых пунктов приступал к их укреплению. Только ген. Куропаткин считал необходимым произвести рекогносцировки, по крайней мере, в наименее ясных местах между армиями Куроки и Кавамуры. Вместе с тем бывший главнокомандующий указал на то, что следует продолжать вести частые боевые разведки. С этим согласился ген. Линевич.

Наиболее важного вопроса, который все еще не был решен, а именно: какого образа действий должна держаться резервная армия при неприятельской атаке – на этом совещании не коснулись вовсе. Даже история русского Генерального штаба считает «странным», что ни единым словом об этом не было упомянуто и в памятной записке ген. Харкевича, в которой приводятся разные предложения относительно образа действий на случай обхода русского левого фланга.

Вопрос об активной обороне, соединенной с наступательным образом действий, казался русским начальникам настолько деликатным, что они предпочитали лучше вовсе его не затрагивать. Действительно, на совещании 4 июля впервые было указано на возможность общего наступления, не ожидая еще атаки японцев. Поставленный ген. Линевичем вопрос: «не будет ли своевременным по получении всех укомплектований перейти в наступление или же следует выждать сперва прибытие VIII и XXI армейских корпусов», – имел, по выражению истории русского Генерального штаба, скорее «платонический характер». Барон Каульбарс не высказал никакого определенного мнения. Генерал-квартирмейстер ген. Орановский сказал, что после прибытия всех укомплектований можно располагать приблизительно полумиллионом штыков, и тогда можно перейти в наступление. Ген. Батьянов и его начальник штаба Мартсон считали рискованным вслед за получением укомплектований переходить в наступление. Куропаткин вообще поддерживает переход в наступление, но поставил это опять в зависимость от всевозможных условий, – между прочим таких, которые не могли быть выполнены в близком будущем, – как, например, образование запаса в 150 000 чел. для пополнения потерь.

В конце концов решение этого вопроса было отложено на неопределенное время, так как ген. Линевич объявил, что после прибытия укомплектований – «если климатические условия позволят – снова можно будет поднять вопрос о переходе в наступление»…

Единственное, на что главнокомандующий изъявил согласие, было то, что штабам армии было поручено представить соображения о производстве встречного удара после успешного отражения японской атаки, причем штабам предложено было выработать соответствующее планы. Во всех высших штабах стали неимоверно много писать и проектировать, но дальше «соображений» и «предложений» не пошли, так как скоро, к тому же, был заключен мир.

Более поучительным, чем все эти операционные планы, в которых, между прочим, особенно изощрялась 1‑я армия ген. Куропаткина, – является доклад генерал-квартирмейстера 3‑й армии, генерал-майора Алексеева, с которым, как исключением из ряда этих письменностей, можно хоть раз вполне согласиться. Генерал Алексеев вообще не сочувствовал мысли вести наступление только после отражения неприятельской атаки и считал бессмыслицей вырабатывать план во всех подробностях на основании такого предположения. Приблизительное предположение может быть выработано, если предписываешь противнику свою волю, если предполагаешь поставить его в зависимость от собственных поступков. Если же наступление откладывается до того, вполне неопределенного и зависящего от обстоятельств момента, когда противник потерпит неудачу в своем наступлении, то невозможно предусмотреть условия, при которых придется переходить в наступление, – прежде всего хотя бы потому, что неизвестно, в каком положении и на каких позициях нас застигнет окончание борьбы. А ведь эти данные являются главной базой для соображений при выработке плана. «Будем ли к началу контратаки находиться только на левом берегу Даляохе или же часть наших боевых сил будет переброшена на правый берег. Положение дел ни в коем случае не будет одинаковым, поэтому и ближайшая задача при переходе в наступление будет не одна и та же». Подробный план, по мнению ген. Алексеева, «еще потому не может быть выработан, что на этот план существенно будут влиять распределение и численность боевых сил, которые противник сосредоточит в течение боя на том или ином участке, а также где он окажет наиболее сильное сопротивление».

В этих словах генерал-квартирмейстера 3‑й армии заключается осуждение заблаговременного руководства боем, которого еще нет. Со времени сражения под Ляояном до заключения мира высшие русские штабы изощрялись в составлении «соображений», «предположений», «памятных записок» и «планов», в которых принимались во внимание всевозможные случаи, но никогда эти случаи не соответствовали, конечно, тому, что оказывалось в действительности. Подлинная обстановка всегда требовала от начальников таких решений, которые раньше не обсуждались вовсе; для решения таких внезапных задач существовал только один способ: принять соответствующее решение, вытекающее из данного положения, и осуществить его на деле путем сильной воли и надлежащего умения. Но этих-то талантов у русских начальников и не имелось. А всякие письменные предположения и проекты, которые разрабатывались в течение многих месяцев, конечно, не могли закалить их в решимости.

Особенно интересен план, который был выработан, по указанию генерала Линевича, и. д. генерал-квартирмейстера 2‑й армии полковником Бабиковым; план этот был представлен главнокомандующему только 7 сентября, т. е. после заключения перемирия. Этот план, делающий честь его автору, совершенно не согласовался с мнениями, исходившими до сего времени из штаба 2‑й армии. Среди бесчисленных памятных записок и проектов, занимавшихся вопросом о контратаках, здесь впервые – и притом единственный раз – было выражено вполне ясное и определенное мнение.

До сих пор во всех планах авторы исходили из того мнения, что резервы должны быть введены на том участке, против которого неприятель поведет главный удар, вследствие чего задача резервов, смотря по различным мнениям, ставилась весьма разнообразная и постоянно менялась; между тем полк. Бабиков исходил в своем плане из той мысли, что резервам нужно указать такое место, из которого они непосредственно энергичными действиями могут парировать всякие случайности. Поэтому, по его предложению, следовало сосредоточить за правым флангом 2‑й армии пять армейских корпусов 3‑й армии, с целью энергично атаковать противника между границей Монголии и Чжаосытайхе, где бы он ни повел атаку – на правом фланге, левом фланге или против центра. Для поддержания этой атаки 1‑я армия должна была расположить свои два резервных корпуса за серединой всей позиции, у железной дороги. В худшем случае, а именно если противник направит атаку на левый фланг, то для встречного удара имелось бы, включая и правофланговый корпус 2‑й армии, 15 дивизий, т. е. такие силы, которых было бы вполне достаточно для быстрого и решительного удара. Победа здесь отрезала бы почти все неприятельские войска от их важнейших путей сообщений, после чего они были бы вынуждены базироваться только на Корею.

Главнокомандующий не высказался относительно этого операционного плана, предложенного штабом 2‑й армии. Он сделал только на нем отметку: «Генералу Орановскому для сведения, и как материал для составления общего наступательного плана, который разработать по возможности скорее»…

Теперь именно, после нескольких месяцев колебаний и промедлений, остановились, наконец, на мысли перейти в наступление, не дожидаясь атаки японцев. Начало переговоров о мире возбудило желание, путем какого-нибудь военного успеха – оказать влияние на ход переговоров. Но так как японцы не обнаруживали признаков жизни, то добиться успеха можно было только путем собственного наступления, независимо от деятельности противника.

Снова командующие армиями оказались различного мнения о том, как следовало поступить. В то время как ген. Куропаткин стоял за нанесение главного удара его собственным левым флангом, ген. Каульбарс и Батьянов решительно высказывались за атаку в охват левого японского фланга.

Главнокомандующий сперва уклонился от всякого решения, которое ему трудно было принять еще потому, что и в собственном его лагере, в главной квартире, мнения резко расходились: генерал-квартирмейстер Орановский подал доклад, в котором предлагал произвести атаку с охватом японского левого фланга, тогда как начальник штаба ген. Харкевич не утвердил этого плана, потому что он отдавал предпочтение атаке правого фланга противника; оба руководителя главной квартиры не могли прийти к соглашению, и поэтому ген. Харкевич решил представить свое разногласие во взглядах с генерал-квартирмейстером на усмотрение главнокомандующего.

В общем, и новый план наступательных действий не мог, однако, освободиться от позиционной стратегии, которой русские придерживались до того времени. Ген. Орановский предлагал: «Наш фронт продвинуть вперед захватом одной близлежащей неприятельской позиции, укрепить ее и, опираясь на эту позицию, энергично атаковать неприятеля». Эта позиция была уже намечена и обрекогносцирована на линии Таулу – Палитунь. Исходили из той мысли, чтобы задержать противника на фронте, в то время когда 3‑я армия будет производить охват неприятельского левого фланга. Но нетрудно предвидеть, что укрепленная позиция еще более мешала бы наступлению, удерживая собственные войска от стремления энергично броситься на противника. Кроме того, при таком плане было бы потеряно одно из главных условий успеха: неожиданность действий, как это случилось при наступлении на Шахе.

20 августа, когда ген. Харкевич представил памятную записку ген. Орановского с уклончивой на ней резолюцией «на усмотрение главнокомандующего», ген. Линевич получил следующую телеграмму из Петербурга:

«Недавно вы доносили, что армия готова к исполнению своей задачи и что вы представите соображения относительно наступления. Твердо уверены, что вы не замедлите показать силу русского оружия, как только этого допустят обстоятельства, и перейдете тотчас к решительному наступлению без особого разрешения и одобрения. Вам на театре войны виднее положение дел, чтобы судить, какое следует принять решение, не теряя драгоценного времени. Политическое положение и интересы России требуют немедленного успеха нашего оружия. Переговоры в американском Портсмуте не должны ослаблять вашей энергии для достижения успеха над неприятелем. Я знаю хорошо, что задачи, на вас возлагаемые, очень тяжелы и ответственны. Когда вам было вверено главное командование над армиями, вам верили и теперь верят в мудрость вашего руководства, решимость действий, а также в высокую доблесть армий. Вся Россия молится, чтобы Бог помог вам и славным войскам выполнить с успехом и честью возложенную на всех вас тяжелую, но славную задачу».

Ген. Линевичу ничего не оставалось иного, как принять решение о немедленном наступлении, но так как он все же не хотел брать на себя лично всю ответственность, то снова, на 29 августа, созвал командующих армиями в свою главную квартиру на совещание.

Сначала на обсуждение был поставлен вопрос, возбужденный ген. Орановским при поддержке командующего 3‑й армией: следует ли перед переходом в наступление передвинуть армии на новую позицию ближе к неприятелю, чтобы оттуда начать наступление. По-видимому, ген. Куропаткин вынес поучительный урок из своего злосчастного наступления на Шахе, так как он на упомянутое предложение ген. Орановского весьма правильно заметил, что такой образ действий очень опасен, потому что войска будут прикованы к новой позиции и потеряют всякую способность и желание маневрировать. Ген. Линевич был иного мнения, «так как войска на этих позициях будут только распределены для работ; когда же мы перейдем в наступление, то эти позиции будут брошены». Эта резолюция, взятая мною из военного дневника штаба главнокомандующего, не вполне понятна.

Хотя на этом совещании командующие всеми тремя армиями высказались за то, чтобы начать наступление правым флангом с охватом неприятельского левого фланга, ввиду того, что местность тут допускала маневрирование большими частями войск, ген. Линевич высказался вместе со своим начальником штаба, что предпочтительнее вести атаку левым флангом, так как, когда японцам придется отступать на запад, то при переходе реки Ляохе они наткнутся на значительные затруднения. Впрочем, через три дня главнокомандующий уже изменил свое мнение и попросил 1 сентября своего генерал-квартирмейстера выработать в общих чертах новый наступательный план, причем главный удар должен быть нанесен группой войск из шести корпусов на левый фланг японцев одновременно с охватом этого фланга. В таком смысле ген. Линевич приказал написать директивы для командующих армиями.

Самым важным вопросом на совещании 29 августа был вопрос, когда собственно начать наступление. Было решено перейти в наступление, «как только корпуса займут указанные им места и подготовлены будут пути для связи».

Во всех планах для перехода в наступление большую роль играл вопрос о своевременном передвижении подкреплений. Очень поздно сознали, что для этого ничего не было приготовлено. Считали необходимым приступить к постройке железнодорожной ветки с нормальной колеей от главной линии к обоим флангам позиции, а также целой сети полевых дорог с конной тягой. Но для этого далеко не хватало того материала, который имелся в распоряжении армий. Для проектированного наступления с охватом японского левого фланга необходимо было свыше 500 км полевых железных дорог; а в середине августа налицо имелось материала всего только на 200 км; в сентябре ожидалось прибытие материала еще на 200 км. Ввиду таких обстоятельств и предстоящей огромной работы пришли к заключению, что окончание постройки всех сообщений для наступления едва ли можно ожидать ранее начала ноября, и поэтому начало наступления должно быть отложено до того времени. История русского Генерального штаба указывает при этом, что наступающая обыкновенно в ноябре холодная зима, вероятно, остановила бы деятельность армий до весны 1906 года. Едва ли можно предположить, что наступление было невозможно без постройки всех этих полевых дорог. Скорее можно допустить, что недостаток материала явился желанным предлогом отложить наступление.

История Генерального штаба говорит по этому поводу: «Не подлежит сомнению, что обнаружившаяся только в конце августа невозможность начать своевременно наступление объясняется тем, что главнокомандующим слишком поздно было принято решение перейти в наступление. Если бы это решение было принято раньше, то раньше бы и обнаружилась необходимость приступить к постройке железных дорог, и работа была бы сделана своевременно… Медлительность решения главнокомандующего заставляет думать, что он считал силы, бывшие в его распоряжении, недостаточными, чтобы с полной уверенностью рассчитывать на успех наступления».

Во всяком случае, теперь поздно было приступать к приготовлениям для наступления. 1 сентября из Петербурга было получено известие о происшедшем в Портсмуте соглашении уполномоченных относительно условий мира. Телеграмма говорила следующее:

«Переговоры о мире в Портсмуте 19 августа клонились уже к тому, чтобы наши уполномоченные отвергли японские требования, которые сводились к следующему: уступка острова Сахалина, уплата военной контрибуции, выдача наших военных судов, находящихся под защитой нейтральных портов, и, наконец, сокращение наших морских боевых сил в водах Тихого океана. Однако при дальнейших переговорах к 29 августа японское правительство уступило во всех своих требованиях, но просило, чтобы ту часть Сахалина, которая занята японскими войсками, возвратить Японии, как принадлежавшую ей до 1875 года и уступленную России по договору.

Самоотверженная и дорогая армия после того, как она в течение 18 месяцев отражала шаг за шагом натиск превосходных сил противника в Маньчжурии, остановила его наступление. Под вашим начальством она организовалась, усилилась прибывшими из России войсками и теперь, более сильная и многочисленная, чем когда-либо, готова не только атаковать противника, но и нанести ему могучий удар.

Вся Россия верит силе славной армии и в ее готовность пожертвовать собой для блага России. Но долг перед совестью и перед Божьим Промыслом велит не ставить снова на испытание мужество дорогих русских воинов и подвергнуть их еще раз бесконечным ужасам войны только для того, чтобы сохранить половину отдаленного острова, который нам был уступлен Японией в 1875 году, – в особенности ввиду обязательств, которые японское правительство взяло на себя относительно этого острова.

Предварительные условия мира приняты. Передайте дорогой армии спасибо за неоднократно выказанные в эту кровавую войну русскими войсками храбрость и самопожертвование. Пусть она знает, что Россия ценит жертвы, которые были принесены ею в эту войну.

Примите меры, чтобы выяснить войскам надлежащим образом новое положение дел, причем следует озаботиться о том, чтобы пощадить наши силы, не разрушая общей боевой готовности. Политические события нельзя предусмотреть всегда; поэтому будьте ко всему готовы, но не давайте повода с нашей стороны к международным осложнениям. Меры, принятые к усилению армии, идут своим правильным ходом. Не упустите распоряжений для ознакомления армии с положением вещей; необходимо усилить меры предосторожности, если мы желаем мира, и должны быть готовы ко всем неожиданностям. Оставайтесь в полной боевой готовности. Да поможет и сохранит вас всех Бог».

Вскоре после получения этой телеграммы были получены сведения, что японцы атаковали 31 августа и 1 сентября русские передовые посты в северной Корее. На этом основании главнокомандующий запросил по телеграфу в Петербург: «Следует ли, как до сего времени, предпринимать и дальше разведки о положении противника, или, вообще, какие-нибудь наступательные действия для выдвижения передовых постов; или же, ввиду мирных переговоров, ограничиться только пассивной обороной нашего расположения?» На это последовал ответ: «Ввиду того, что перемирие наступит только одновременно с подписанием мирного договора, то продолжение активной деятельности передовых постов правильно. Еще раз – будьте готовы ко всему».

Но уже три дня спустя, 5 сентября, в Портсмуте был подписан мирный договор, а 12 сентября заключено было перемирие и на театре военных действий.

Неоднократно с русской стороны, в особенности ген. Куропаткин, утверждали, что уже ранней осенью 1905 года армия была готова к наступлению и могла уничтожить противника и что только преждевременное заключение мира помешало довести войну до победоносного конца. Графа Витте осыпали тяжкими упреками и на него пытались взвалить всю вину за невыгодный мир.

Куропаткин пишет в своем «Отчете»:

«Ко времени заключения мира русские армии стояли в числе почти одного миллиона борцов на позициях, занятых после сражения под Мукденом, и были готовы не только к обороне, но и к решительной атаке… Относясь с глубоким почтением к деятельности армий, я вспоминаю, с каким прискорбием была принята всей армией весть о мире. Каждый офицер и солдат был удручен одной и той же мыслью: „война окончена до достижения победы над противником“…»

Конечно, это был факт прискорбный; но в армии было мало, кто еще надеялся на успешное окончание войны. Не говоря о моральном состоянии армии, которое ужасающим образом обнаружилось после заключения мира многочисленными нарушениями дисциплины и бунтами, выше изложено было описание подготовительной работы начальства в течение полугода расположения армий на позиции у Сыпингая, из чего ясно видно, что нечего было и думать об успешном переходе в наступление ко времени заключения мира. Высшее начальство колебалось бесконечно в своих наступательных намерениях и дальше планов не шло; и когда, наконец, под давлением из Петербурга надо было перейти в наступление, тогда только обнаружилось, что для этого ничего не подготовлено.

В особенности генералы Куропаткин и Линевич не имели никаких оснований обвинять графа Витте в измене за то, что этот последний, ясно сознавая, что армия неспособна к дальнейшим успешным операциям, заключил мир. Что этот мир не был для России очень выгодным – вина не его; она должна быть отнесена единственно на долю армии и ее руководителей.

Боевая деятельность русских войск в период от сражения под Мукденом до заключения мира ограничивается деятельностью передовых постов и рекогносцировочных отрядов.

Мы уже видели, что, несмотря на близость противника, о его расположении и распределении сил замечалась полнейшая неосведомленность. Разведки кавалерией совершенно прекратились во время стоянки на позиции у Сыпингая; впоследствии, когда обе армии стояли на сильно укрепленных позициях, на расстоянии одного перехода друг против друга, эти разведки не могли, по крайней мере перед фронтом позиций, принести много пользы. Рекогносцировки командами пехоты, под начальством офицеров, очевидно, не могли иметь успеха, – по крайней мере они не дали никаких результатов. Таким образом, русские войсковые начальники были вынуждены прибегнуть к усиленным рекогносцировкам, которые применялись довольно широко и предпринимались иной раз несколькими отрядами одновременно перед всем фронтом Сыпингайской позиции.

Главная задача этих усиленных разведок – выяснение численности и распределения сил противника, расположения характера и силы его укреплений – достигалась в такой незначительной мере, что в середине лета они были совершенно приостановлены, и добывание сведений о противнике было предоставлено исключительно китайским шпионам. Командующий 3‑й армией выразил по поводу этих разведок сожаление, что при этом только теряешь лучших людей. Но при этих разведках имелось, кроме того, в виду воспитательное значение их для войск в течение долгого периода бездеятельности армии!

Ген. Куропаткин пишет в своем отчете: «Сотни запасных и новобранцев, прибывших на пополнение армии, постепенно в этих стычках приобретали навык к огню, знакомились с неизвестной местностью и условиями войны».

Однако иногда казалось, что важнейшей задачей этих разведок считалась необходимость занять чем-нибудь войска, потому что только этим можно объяснить полнейшую непланомерность в организации и выполнении их. Что же касается добывания сведений о неприятеле, то ввиду того, что войска всегда старались уклониться от серьезного столкновения, эти разведки и не могли дать никаких сведений о противнике.

История русского Генерального штаба приводит 37 усиленных рекогносцировок, предпринятых в период от начала апреля до конца августа. Особенно деятельным при этом выказал себя отряд ген. Ренненкампфа у Хейлунчена: под личным руководством этого генерала было произведено не меньше восьми усиленных рекогносцировок.

Но нигде в этих рекогносцировках не видим сколько-нибудь серьезного столкновения; потери были незначительны, а потому большая часть этих стычек представляет мало интересного. Иной раз для этих разведок назначались от каждого из расположенных впереди армейских корпусов 2–4 батальона с несколькими сотнями и соответствующей артиллерией. Каждый такой отряд действовал самостоятельно, без общего руководительства по всей линии, без взаимной поддержки, и вообще без общего плана. Эти небольшие предприятия, в которых многочисленным младшим начальникам давалась возможность проявить инициативу, снова показали, что этого качества лишены не только высшие начальники, но и начальники всех степеней.

Общие потери во время этих разведок в течение последнего, почти полугодового, периода войны составили: нижних чинов – 178 убитых, 1030 раненых и 69 без вести пропавших. Офицеров было убито 10, ранено 53 и 1 без вести пропавший.

Ниже отметим вкратце те разведки, которые заслуживают некоторого внимания.

Ген. Ренненкампф лично руководил этой разведкой, которая продолжалась с 10 по 15 апреля и была произведена 1 батальоном, 7 сотнями, 8 охотничьими командами (в том числе 4 конных) и 6 горными орудиями. Побудительной причиной для этой рекогносцировки было полнейшее отсутствие каких бы то ни было сведений о противнике, находящемся против Хейлунчена, куда был направлен отряд ген. Ренненкампфа при отступлении от Мукдена для прикрытия дороги, ведущей на Гирин.

Разведка эта была в том смысле успешна, что при небольшой стычке с неприятельскими передовыми постами было взято в плен два японца: один 43‑го пех. полка 11‑й дивизии, а второй 11‑го кавалерийского полка, чем было установлено присутствие 11‑й японской дивизии. Конные части ген. Ренненкампфа дошли до Каулинзы. Когда же затем стала наступать неприятельская пехота от Инпана и Синцзинтина, то ген. Ренненкампф решил отступить, что и было выполнено с незначительными арьергардными боями.

Эту разведку стоит отметить в том отношении, что при ней были совершены более продолжительные переходы. Пехота прошла в течение шести дней 150 километров по тяжелым горным дорогам, в дождь и снежные метели. Отряд потерял 5 чел. убитыми и 20 ранеными. Этой незначительной потере не соответствует количество потраченных при этом боевых припасов, а именно: не менее 89 559 ружейных патронов и 293 артиллерийских снаряда. Полученный разведкой результат не соответствовал ни большой затрате сил и боевых припасов, ни личному руководству предприятием самим корпусным командиром; казалось бы, что те же результаты могли быть получены, если бы несколько офицерских разъездов сохраняли бы связь с неприятелем.

То же самое можно сказать и об усиленной рекогносцировке, произведенной перед всем фронтом 1‑й и 2‑й армий 21–23 апреля. В этой разведке приняли участие восемь отрядов в составе 26½ батальона, около 50 сотен, многочисленные охотничьи команды и артиллерия. Ввиду того, что разведки до сего времени не давали никаких результатов, ген. Куропаткин решил попытаться произвести усиленную рекогносцировку в большом масштабе. От четырех корпусов его армии, стоявших в передовой линии к востоку от железной дороги, а также от отряда ген. Ренненкампфа, для этой цели были назначены отряды силой от 2 до 6 батальонов с многочисленной кавалерией и артиллерией. Кроме того, в этой рекогносцировке приняли участие, по настоянию ген. Куропаткина, смешанные отряды от трех корпусов 2‑й армии, расположенных от железной дороги.

В 1‑й армии главная задача выпала на долю передовых отрядов III сибирского корпуса (6 батальонов, 9 сотен, 4 охотничьи команды и 4 орудия под начальством ген. Туманова). Ввиду предположения, что у Каюяна находятся значительные силы противника, которые прикрыты к востоку от железной дороги лишь слабыми передовыми войсками, князю Туманову было приказано «наступать на Наншенцза вдоль Гиринской дороги и там демонстративной атакой привлечь на себя внимание противника». Большой ясностью эта задача не отличалась. Еще менее ясной была задача отрядов I, II и IV Сибирских корпусов, которым приказано было «наступать между Мандаринской дорогой, ведущей на Гирин, и железной дорогой, и прикрывать отряд Туманова с запада».

На второй день, т. е. 22 апреля, отряд Туманова выдержал успешные бои с японскими передовыми частями у Наншенцза и к югу от этого пункта. «Большое количество брошенных писем, консервов и т. д., согласно донесению Туманова, указывает на поспешное отступление японцев, которые, по словам китайцев, понесли большие потери».

23 апреля князь Туманов намеревался занять Каюян, где, по-видимому, находились только японские передовые посты. Для прикрытия своего тыла он оставил 1½ батальона у Наншенцза. Неприятель занимал укрепленную позицию, которая была расположена полукругом к северу и к востоку от городка. Передовые посты противника были вытеснены из нескольких деревень к северо-востоку и востоку от Каюяна, и отряду князя Туманова, пожалуй, удалось бы занять Каюян, если бы он получил поддержку от соседних отрядов и если бы существовало вообще какое-нибудь единство действий различных отрядов. Непосредственно вправо от отряда Туманова находился отряд I сибирского корпуса; дальше к востоку, по дороге, ведущей к Каюяну с севера, находился отряд II сибирского корпуса. Начальник отряда I сибирского корпуса полк. Иванов отклонил просьбу князя Туманова о поддержке его атаки на Каюян на том основании, что его пехота слишком утомлена вследствие тяжелых дорог. Со II Сибирским корпусом князь Туманов вовсе и не вошел, по-видимому, в связь. Хотя он в своей реляции и говорит: «Боевая линия несколько раз так близко подходила к городу, что я был вынужден посылать неоднократно некоторым отрядам приказания наступать медленнее», все же кн. Туманов решил прекратить бой и отступить, когда в 6 час. вечера его патрули донесли, что с юга в город вступают 5 неприятельских эскадронов с 4 орудиями. К отступлению присоединились и соседние отряды I и II сибирских корпусов, из которых первый оставался в совершенной бездеятельности, а последний успел подойти близко к неприятельским позициям с севера и был готов даже и к штыковой атаке, но, узнав про отступление отряда Туманова, он также решил отступить.

К западу от железной дороги целью разведочных отрядов был город Чжантуфу. Получив известие, что отряды 2‑й армии намереваются атаковать упомянутый пункт, правая колонна 1‑й армии (от 4‑го Сиб. кор.), которая наступала вдоль железной дороги, была, по распоряжению ген. Куропаткина, значительно усилена, – гораздо более, чем первоначально это имелось в виду. В состав этой колонны вошли 6 батальонов, 5 сотен, 4 охотничьих конных команды и 4 горных орудия под начальством командира 2‑й бригады Донской казачьей дивизии генерал-майора Абрамова. Этот отряд 22 апреля подошел на 2 километра к северу от станции Чжантуфу (в 7 километрах к востоку от города), где рассеял японский кавалерийский сторожевой караул, причем захватил в плен двух раненых японцев.

Далее, к западу, наступали три отряда 2‑й армии, из которых каждый состоял из 2 батальонов с кавалерией и артиллерией; в центре, по дороге Мамыкай – Чжантуфу, наступал отряд VI Сиб. корп.; влево, вдоль железной дороги, – отряд VIII армейского корпуса, а непосредственно вправо – отряд сводного стрелкового корпуса. Впереди двигалась кавалерия генерала Толмачева (6 сотен Оренбургского каз. войска и 7 конных охотничьих команд), которая, однако, держалась близко к пехоте и вскоре совсем скрылась из виду, за пехоту.

Из этих трех отрядов только средний (VI Сиб. корп.), под начальством полк. Тюбукина, двигался с полным сознанием цели; он достиг 22 апреля местности к северу от города Чжантуфу, которым собирался овладеть 23 апреля. По словам китайцев, этот город, окруженный стенами, был занят 7–8 ротами с несколькими орудиями. 23‑го отряд Тюбукина начал наступать к городу, отбросил неприятельские передовые посты и расположился у оврага непосредственно около северной стены города; оба орудия отряда открыли огонь. В таком положении полк. Тюбукин стал ожидать прибытия соседнего отряда, который он просил поддержать атаку. В этой атаке могли принять участие 12 батальонов – 6 от 2‑й армии и 6 от отряда ген. Абрамова. Но начальники отрядов VIII и стрелкового корпусов вовсе не имели желания брать на себя ответственность за какой-нибудь серьезный бой. Эти отряды еще накануне отстали, и приняли участие в бою только в том отношении, что их артиллерия была продвинута вперед и сделала несколько выстрелов по неприятельским окопам у Чжантуфу. Только ген. Абрамов, который продвинулся вперед вдоль железной дороги, по просьбе полк. Тюбукина направился со своей пехотой и артиллерией к западу, по направлению к городу Чжантуфу, где и развернулся для атаки восточного края города.

Отсутствие плана всего предприятия становится ясным из переписки между начальниками отдельных отрядов. Генерал Абрамов сообщил полк. Тюбукину о своем наступлении на Чжантуфу и говорит: «Сообщите мне о ваших намерениях. Намереваетесь ли вы занять Чжантуфу или ограничитесь только разведкой?» Одновременно ген. Абрамов послал к начальнику разведочного отряда VIII корпуса, полк. Абакановичу, который находился всего в нескольких километрах севернее у железной дороги, просить его о поддержке атаки с севера. На это полк. Абаканович ответил, что ввиду невозможности эвакуировать раненых, если таковые будут, а также ввиду недостатка продовольственных запасов, – главным образом благодаря полученному приказу не ввязываться в бой, – лично считает разведку законченной; тем более что у него имеется уже достаточно сведений о противнике.

Когда ген. Абрамов выразил полк. Абакановичу сожаление, что он не склонен продолжать разведку, то этот последний ответил ему на бланке следующее: «Мой отряд и я совершенно подчинены вам, как старшему, поэтому вам остается только принять решение, и я ему подчиняюсь. Вы сказали, что я „не склонен“, но моя обязанность подчиниться решению старшого, поэтому прошу приказаний». Таким образом полк. Абаканович пытался свалить с себя ответственность за свое решение; но и ген. Абрамов не желал брать ее на себя.

Почти одновременно с первым донесением полк. Абакановича, – что он считает разведку законченной, – ген. Абрамов около 4 час. дня получил донесение от полк. Тюбукина, что разведывательный отряд стрелкового корпуса открыл огонь и будет штурмовать Чжантуфу, как только будет установлена более тесная связь с ген. Абрамовым. На это последний ответил: «Насколько меня обрадовало ваше намерение, настолько я огорчен ответом начальника отряда VIII армейского корпуса, который собирается довольствоваться разведкой Чжантуфу. При такой несогласованности во взглядах отрядов вашего и 2‑й армии, я, действуя по собственной инициативе, должен выжидать дальнейшее, и если до 5 час. дня не последует артиллерийская канонада, то в 5 час. 5 мин. я отойду под покрытием отряда VIII корпуса, как это уже условлено».

Как видно, было сказано много слов, но к делу не приступали. Полк. Тюбукин получил последнее известие от ген. Абрамова в 4 час. 20 мин. пополудни. К этому времени отряд стрелкового корпуса уже прекратил свой артиллерийский огонь. Огонь же обоих орудий отряда полк. Тюбукина не был принят ген. Абрамовым за условленную канонаду, вследствие чего он в 5 час. 10 мин. пополудни отдал своим войскам приказ очистить позиции.

Этим закончилась усиленная рекогносцировка Чжантуфу. Все остальные отряды присоединились к отступлению отряда ген. Абрамова. Каждый из начальников четырех разведочных отрядов пошел по своей дороге (действовал по-своему); недоставало общего стремления, направленного к достижению одной и той же цели. Никто не хотел брать на себя ответственности. Ген. Абрамова огорчило, что начальник соседнего отряда считал свою задачу законченной именно тогда, когда он хотел им воспользоваться для атаки Чжантуфу; в то же время и ген. Абрамов решил отступать, несмотря на то, что полк. Тюбукин просил его о содействии при атаке. Сколько голов, сколько умов, но нигде не видишь твердой воли и решимости для достижения какой-нибудь определенной цели.

Все же кавалерия ген. Абрамова могла отметить небольшой успех, заключавшийся в том, что когда главные силы направились к Чжантуфу, конница пошла далее на юг, атаковала обоз, идущий из Каюяна в Чжантуфу, и захватила при этом в плен четырех японцев.

В отряде ген. Ренненкампфа, в составе 4¾ батальона, 8 охотничьих команд, 7 сотен и 6 орудий, разведка прошла совершенно бесцветно. Разведочным отрядам было указано на необходимость захватить пленных и предметы снаряжения. Весьма характерным для духа армии является тот факт, что ген. Ренненкампф, так же как и ген. Куропаткин перед сражением под Ляояном, нашел необходимым назначить денежную награду: за каждого живого пленного японца 25 рублей, за принесенного убитого японца 10 рублей, за лошадь под седлом 15 рублей, за каждую винтовку или саблю по 1 рублю.

От правой колонны, которая должна была производить разведку в долине Цзянхе, по направлению на Телин, небольшой кавалерийский отряд, в составе 2 сотен и 1 конно-охотничьей команды, дошел до Яопу, очутившись в тылу передовых постов противника, стоявших на Цзянхе; здесь этот отряд натолкнулся на японский пехотный сторожевой караул, который прикрывал производившуюся фуражировку и захватил различные предметы снаряжения у бежавшей команды. Это само по себе неважное событие имело то значение, что на захваченных предметах снаряжения имелась метка 46‑го пехотного полка, чем впервые было установлено присутствие 12‑й японской дивизии (1‑я армия) в долине Цзянхе. Средняя колонна, за которой ген. Ренненкампф приказал следовать 282‑му пехотному полку, имела незначительную стычку с неприятельскими передовыми постами к северу от Пятсияцзы, чем исчерпаны собственно все результаты разведки. Потери отряда Ренненкампфа в течение всего этого предприятия составляли: 1 чел. убитый и 11 чел. раненых.

Кроме того, в рекогносцировке на крайнем левом фланге армии принял участие также и отряд полк. Мадритова (1 батальон, 4 сотни, 2 конно-охотничьих команды, ½ батареи). Этот отряд имел севернее Тунхуансяна стычку с кавалерией противника, которая и была оттеснена. Интересным является утверждение истории Генерального штаба, что это вовсе не были японские войска, а китайские, среди которых находилось от 30 до 40 чел. японских инструкторов.

Результаты усиленных рекогносцировок, произведенных от 21 до 24 апреля на всем фронте русских армий, были, по изложению истории русского Генерального штаба, несмотря на бесцветную деятельность большей части рекогносцировочных отрядов, не лишены некоторого значения для большей осведомленности русской главной квартиры по вопросу о распределении неприятельских войск. Шесть пленных японцев, захваченные предметы снаряжения и т. д. помогли несколько выяснению обстановки. Было установлено, что к северу широты Каюяна находились только слабые неприятельские передовые части, которые между Мандаринской дорогой на Гирине и железной дорогой принадлежали к 4‑й армии Нодзу, а к западу от железной дороги были установлены части 1‑го полка 1‑й дивизии 3‑й армии Ноги. Наконец, предметы снаряжения, захваченные у Яопу, принадлежавшие 46‑му пехотному полку, дали возможность заключить, что 1‑я армия Куроки, которая по прежним предположениям находилась у Телина, была на самом деле выдвинута в первую линию. Все эти данные впоследствии подтвердили и лазутчики.

Потери русских за время рекогносцировок составили: 16 чел. убитыми, 5 офицеров и 164 нижних чина ранено. Из этого числа на отряд ген. Туманова, при атаке на Каюян, приходится 4 офицера и около 100 чел. нижних чинов. Из 2‑й армии потери были только в отряде полк. Тюбукина.

Во всяком случае и на этот раз результаты разведки не соответствовали большой затрате боевых средств. К чему было добывать все эти сведения, если не имелось в виду воспользоваться этим для достижения цели! Едва ли можно также согласиться с ген. Куропаткиным, что такие предприятия действуют как «воспитательное» средство, если тщательно избегают всякого столкновения с противником; или же, если уже дело доводили до боя, он каждый раз бывал прекращен еще до достижения успеха.

Наиболее выдающимися в последний период войны являются предприятия кавалерийского корпуса ген. Мищенко, которые замечательны теми огромными массами кавалерии, которые в них участвовали, причем во главе этих войск находился начальник, который пользовался доверием своих войск и репутацией особенной энергии. В мае 1905 г. отрядом ген. Мищенко был произведен набег на Факумынь. Хотя кавалерия и не разведала много о противнике, все же она добилась морального успеха благодаря взятию в плен одной японской роты. С того времени отряд ген. Мищенко оставался между Даляохе и монгольской границей. 16 июня он был атакован японскими войсками у Ляоянвопын. Как гласило тогдашнее донесение, японцы будто бы обошли кавалерию и оттеснили ее с ее позиции у Ляоянвопына. История русского Генерального штаба вовсе не упоминает об этом бое. Затем японцы будто бы снова отошли назад, и, как всегда, связь с ними была потеряна.

Хотя здесь, на правом фланге русских армий, находилось около 100 сотен и эскадронов, русские довольствовались известиями о противнике, получаемыми от шпионов и местных жителей, которые были очень противоречивы и неясны. Известно было, что к северу от Сяохе, на высоте Санвайцза, находились неприятельские передовые посты; что же находилось позади этой завесы, – об этом существовала полная неизвестность. Шпионы то доносили, что противник отошел на юг или на восток, к Чжантуфу, то утверждали, что от Факумына на север двинулись подкрепления. Но в общем существовало мнение, что противник против ген. Мищенко стал слабее по сравнению с прежним его составом; это было в общей связи с господствовавшим тогда мнением, что и японские армии передвинулись на восток с целью предпринять обход позиций у Сыпингая с востока. Нет никаких намеков на то, чтобы в русских штабах существовала какая-нибудь попытка посредством конных офицерских разъездов выяснить положение противника перед фронтом отряда ген. Мищенко. Напротив, командующий 2‑й армией приказал ген. Мищенко предпринять усиленную рекогносцировку с целью выяснить другой вопрос, касающийся численности противника, который находится у Санвайцза и на позициях между этой деревней и Вандяганцза.

Такое поручение, данное ген. Мищенко, нельзя не признать довольно странным. Какое значение имело сведение о силах противника именно у Санвайцзы? И неужели для решения такой задачи в кавалерийском корпусе не имелось других средств, как только усиленная рекогносцировка целым корпусом?

1 июля была предпринята эта рекогносцировка ген. Мищенко. В состав кавалерийского корпуса, кроме входивших в него раньше частей (Уральская, Забайкальская и Кавказская казачьи дивизии, Кавказская конная бригада и 8 причисленных к корпусу конно-охотничьих команд), вошли еще 9 эскадронов 2‑й отдельной кавалерийской бригады (драгунские полки 51‑й и 52‑й), прибывшие 30 июня в Ляоянвопын.

В рекогносцировке участвовали 54 сотни и конно-охотничьих команды, а также 30 орудий. Эти войска были разделены на три колонны. Правая, в составе 13 сотен и 2 орудий, должна была направиться на Хидияопа, там развернуться и путем ружейного и артиллерийского огня произвести демонстративный бой, чтобы огнем заставить противника обнаружить свои силы. Средняя колонна, 18 сотен и 10 орудий, получила задачей атаковать позицию у Санвайцзы с фронта; при этой колонне находился и ген. Мищенко. Левая колонна – Кавказская казачья дивизия и 4‑й уральский полк, всего 23 сотни и 18 орудий, под начальством ген. Карцева должна была наступать через Чжуидятоза до высоты правого фланга неприятельской позиции Санвайцза – Вандяганцза и развернуться для атаки с охватом неприятеля; один полк должен был попытаться проникнуть в тыл японских позиций, обойдя неприятельский фланг с юга.

Первая колонна, прежде всего, удовольствовалась тем, что из своих двух орудий открыла огонь со стороны Лалагай по высотам Санвайцзы и двинула 2 эскадрона и 2 конно-охотничьих команды широким фронтом против неприятельских передовых постов по линии Санвайцза – Ляхентоза. Оказалось, что все деревни в долине Сяохе заняты противником и приведены в оборонительное состояние. На высотах правого берега реки легко можно было заметить стрелковые окопы.

Средняя колонна достигла в 9час. утра Яоинцза и немедленно начала из своих 10 орудий обстрел неприятельских позиций у Санвайцза, с целью вызвать противника открыть стрельбу и обнаружить свои силы. У русских это называлось артиллерийской разведкой. Впереди артиллерии для пешего боя спешились 4 охотничьих команды и 1‑й Верхнеудинский казачий полк. Огонь продолжался до полудня,– орудия правой колонны уже израсходовали все свои боевые запасы,– а с японской стороны не было сделано ни единого выстрела. В таком положении ген. Мищенко оставался до 3 часов пополудни, выжидая результата обхода своей левой колонны. Командир этой последней, ген. Карцев, донес, что он в пересеченной и покрытой лесом местности не может найти позиции для своей артиллерии и что «наступление его колонны в юго-западном направлении, с целью выйти во фланг и тыл противника, предоставляется опасным». В боевом дневнике кавалерийского корпуса говорится: «После нескольких резких приказаний ген. Карцеву двинуться вперед и открыть артиллерийский огонь, корпусный командир в конце концов приказал батареи, приданные левой колонне, выслать в состав средней»…

Этот приказ ген. Карцев даже предупредил, так как он еще утром послал из Чуйдятоза свою артиллерию под прикрытием Екатеринодарского полка в Тандиопа, в состав средней колонны. В этой войне мы неоднократно уже видели, что войсковые начальники с целью избавиться от ответственности за сохранность артиллерии просто удаляли ее от себя…

Со своими главными силами ген. Карцев почти до полудня оставался в полной бездеятельности у Чуйдятоза; только Уманский полк, находившийся впереди в авангарде, двинулся к югу до Чанганза и наткнулся там на неприятельские окопы и деревни, занятые противником на линии Лауньюда – Фаоянпу. Ген. Карцев, по получении приказания об атаке, переданного ему ординарцем-офицером, двинулся до Сандутурля и здесь снова простоял в бездеятельности до 2 час. дня, после чего, наконец, с двумя полками Кавказской дивизии двинулся к средней колонне, куда и прибыл в 3 час. в Циюто. В Сандутурли оставался только Уральский полк.

Еще до прибытия Кавказских полков ген. Мищенко приказал спешенным для боя частям войск средней колонны двинуться далее на Санвайцза и Кандиопа. Охотничьим командам удалось выбить противника из крайних строений севернее деревни Санвайцза, причем в некоторых пунктах дело доходило до штыкового боя. Верхнеудинские казаки доскакали до небольшого леса впереди деревни Кандиопа, спешились там и вскоре овладели рощей и деревней, но сами попали под огонь с расстояния в 700–900 шагов из японских окопов, находившихся на высотах Санвайцза.

После прибытия войск левой колонны ген. Мищенко решил атаковать японские позиции с фронта. Все батареи левой колонны выехали на позицию левее 4‑й забайкальской батареи у Сяомудяден. Для атаки высоты к югу от Санвайцза были двинуты через Кандиопа 3½ эскадрона драгун и вправо от них 6 сотен кавказцев. Врассыпную, лавой, эти последние подскочили на 500 метров к противнику, спешились за холмом и стали наступать в пешем строю, причем смешались с находившимися влево от них драгунами и со сражавшимися вправо от них охотничьими командами. В то же время по одному орудию от Кубанской и Терской батарей пошли галопом на рощу у деревни Кандиопа.

Для подкрепления охотничьих команд на правом фланге назначена была 2‑я сотня Верхнеудинского полка. В резерве средней колонны в это время находилось 1½ эскадрона драгун, и не менее 4 эскадронов драгун и целый полк кавказской казачьей дивизии составляли прикрытие артиллерии. Ген. Мищенко сам руководил боем, лично следуя за сотнями по направлению на рощу к деревне Кандиопа.

Постепенно все войска, участвовавшие в бою, приблизились к японским стрелковым окопам и занятой ими позиции на гребне высоты на расстоянии от 100 до 150 шагов. Наконец, около 6час. вечера, считая подготовку огнем уже вполне достаточной,– так как с 9час. утра войска находились в беспрерывном огневом бою с окопами противника,– ген. Мищенко приказал наконец подать сигнал «к атаке». Прервав скорый огонь, все части войск с криком «ура» бросились на стрелковые окопы японцев.

Японцы не выдержали и побежали. Преследования со стороны русских войск не было, – как объясняет история русского Генерального штаба – потому, что силы казаков были совершенно исчерпаны; но это непонятно, если принять во внимание, что 2 полка оставались нетронутыми в прикрытии к артиллерии, а 1½ эскадрона стояли в резерве. Только небольшой взвод кавказцев, который стоял прикрытием при коноводах, сел на коней и пустился преследовать отступающих японцев, но скоро и этот взвод прекратил преследование, будучи встречен огнем из одного японского окопа, и потерял сразу своего начальника и 6 лошадей убитыми.

Одновременно с этой атакой с фронта позиция японцев была атакована также и с запада правой колонной. Сначала эта атака была поведена 4 сотнями в конном строю, под личным начальством ген. Логвинова, против стрелковых окопов, занятых японцами. Эта атака конницы против стрелковых окопов, конечно, не удалась. Тогда казаки спешились и повели атаку в пешем строю, подкрепленные 2 конно-охотничьими командами; к 7 час. вечера им удалось овладеть высотами между Санвайцза и Кудиаопу. Направленные для охвата левого фланга японцев 1½ сотни, двинувшиеся на юг на Кудиаопу, должны были оттуда повернуть назад, потому что в это время со стороны Ландунза показались японские подкрепления, которые еще не принимали участия в бою.

Пользуясь наступившей затем темнотой, ген. Мищенко в течение ночи повел свой отряд обратно на Ляоянвопын. Бригада Кавказской казачьей дивизии оставлена была для несения аванпостной службы.

В своем донесении с описанием усиленной рекогносцировки 1 июля ген. Мищенко принимает силы неприятеля на высотах у Санвайцзы в 1 батальон пехоты, который, по его донесению, был уничтожен почти до последнего человека. Ничтожное число взятых при этом японских пленных, всего только 8 чел., ген. Мищенко объясняет «замечательным упорством и стойкостью, с которыми японцы оборонялись, а также ожесточением драгун, охотников и казаков, которые накануне перед тем нашли труп кавказского казака с отрубленной головой». Взятые в плен японцы принадлежали к составу 25‑го пехотного полка 7‑й дивизии. По их словам, по всей линии аванпостов вдоль линии Сяохе, а также на позиции у Санвайцза, находился только 25‑й пехотный полк, тогда как по прежним сведениям, имевшимся от китайских шпионов, только на одном участке Санвайцза – Людяцза имелось будто бы свыше 5000 чел. с 20 орудиями.

Потери отряда ген. Мищенко составляли убитыми 2 офицера и 28 нижних чинов, и ранеными 17 офицеров и 188 нижних чинов и, наконец, 3 нижних чина пропавших без вести, всего следовательно 238 чел. Все эти потери падают почти исключительно на те части войск, которые принимали участие в атаке Санвайцза с фронта.

Стоили ли полученные результаты понесенных при этом потерь? Едва ли можно признать вероятным истребление при этом целого японского батальона, который, по донесению ген. Мищенко, оборонялся с исключительной отчаянностью, а между тем собственные потери отряда ген. Мищенко были при этом так незначительны. Но что же, собственно, узнали при этом о противнике? Только то, что у Санвайцза на сторожевых постах имелось у японцев во всяком случае не более одного батальона! Стоило ли, однако, для добывания таких сведений двинуть в бой целый кавалерийский корпус в составе 54 сотен и 30 орудий и штурмовать при этом укрепленную позицию противника?..

Во всяком случае такая задача, поставленная кавалерийскому корпусу, совершенно не соответствовала обстановке. Для штаба армии не представляло никакого значения знать непременно, что делается у Санвайцза – усилились ли там аванпосты, или ослаблены. Иное дело было знать, что делается за этой завесой аванпостов,– производится ли там сосредоточение войск, или там происходят какие-нибудь передвижения, которые могли бы послужить ключом для выяснения намерений противника. Если такую задачу нельзя было решить посредством нескольких офицерских разъездов, то выяснение этого вопроса можно было поставить и кавалерийскому корпусу, который, в таком случае, должен был бы прорвать завесу противника, но не там, где имелась укрепленная неприятельская позиция, как штурмовали Санвайцзу, а обойдя такой пункт с целью направить офицерские разъезды и разведочные отряды подальше в тыл неприятеля.

Сам ген. Мищенко был, по-видимому, недоволен ходом боя при этой усиленной рекогносцировке, как это видно из следующего его приказа по корпусу от 2 июля:

«1 июля взята была штурмом укрепленная позиция неприятеля у Санвайцза. В этом бою участвовали конно-охотничьи команды стрелкового корпуса, 3 эскадрона драгун, 2 сотни Екатеринодарского, 3 сотни Сунженского, 4 сотни Верхнеудинского и 1 сотня Читинского казачьих полков и 2 орудия Кавказского отряда, которые все храбро повели штурм на укрепленные позиции неприятеля. От всего сердца поздравляю храбрые войска с этим успешным боем, в котором части войск друг перед другом соревновались в исполнении своего долга.

Правая колонна производила разведку в глубину, оказывая в то же время содействие во время атаки позиции. Особенно потрудились конно-охотничьи команды VI сибирского корпуса.

В левой колонне обе передовые сотни Уманского полка лихо повели свою разведку, но не были своевременно поддержаны. Трудно что-нибудь достигнуть только слабыми разъездами, так как для прорыва неприятельской линии необходима надлежащая сила, а этого, к сожалению, сделано не было. Ввиду этого не была достигнута задача, поставленная левой колонне – об усиленной разведке на фланге и в тыл неприятеля, несмотря на то, что в этом направлении со стороны японцев имелись только слабые заставы, против которых действовали 5 полков и 3 батареи.

3 полка левой колонны и 3 батареи не направились вовсе, куда им было указано, несмотря на то, что на этот счет имелись вполне ясные указания в приказе по отряду, которые притом неоднократно были подтверждены мною лично. До 11 час. дня войска этой колонны оставались в полной бездеятельности на линии наших аванпостов. Артиллерия этой колонны стреляла по нашим собственным войскам, – к счастью, без результата. Только около 3 час. пополудни, после потери свыше 6 час. времени, когда я вынужден был, ввиду бездействия левой колонны, повести атаку с фронта, что сопряжено было с большими потерями – только после всего этого частью удалось мне ввести в боевую линию некоторые части этой колонны, вопреки всем приказам по отряду.

Указываю на это обстоятельство ввиду того, что подобное поведение начальника этой колонны повело лишь к бесполезным и тяжким потерям и могло повести к полной неудаче всего боя. Не нахожу слов для достойного порицания подобного ничем не оправдываемого и непростительного поведения.

Отрадно, что храбрые офицеры, казаки, стрелки и драгуны надлежащим образом поправили это упущение, – настолько, что отряд наш в конце концов был счастлив дожить до этой победы и, по крайней мере, выполнить задачу, указанную ему командующим армией. Еще раз по долгу службы и лично от себя говорю – сердечное спасибо».

Заслуживает, наконец, упоминания еще усиленная рекогносцировка Таулунского отряда, произведенная 27 и 28 августа ввиду того, что рекогносцировка эта была произведена незадолго до заключения мира и до некоторой степени вызвала в армии известное нравственное удовлетворение. У Таулу расположен был на укрепленной позиции авангард I сибирского корпуса. Как уже упомянуто было в других местах, на военном совете у главнокомандующего 4 июля возбужден был вопрос: представляется ли желательным дальнейшее производство усиленных рекогносцировок; причем вопрос этот решен был отрицательно. Только в пространстве перед фронтом армии Куроки и Кавамуры, т. е. в местности, лежавшей перед фронтом Таулунского отряда, командующий 1‑й армией признал необходимым продолжать усиленные разведки, так как в этом районе еще не было вполне выяснено расположение неприятельских позиций и находившихся там войск.

Для выяснения этого вопроса 27 августа предпринята была рекогносцировка частями Таулунского отряда, которые для этой цели сведены были в 2 колонны. Сначала удалось правой колонне, в составе 1 батальона, 1 сотни, 4 охотничьих команд и 2 горных орудий, направившейся из Таулу вдоль долины Нюхе, окружить роту передовых постов японцев, которая расположена была на дороге на северном берегу Сидалихе. После отчаянного сопротивления, во время которого этой ротой потеряно было 60 чел. убитыми, японцы были совершенно рассеяны. Командир этой роты и один из офицеров лишили себя жизни – один из них застрелился, а другой перерезал себе горло штыком-кинжалом. Начальник линии аванпостов – 1 кандидат в офицеры и 136 нижних чинов (в том числе 34 раненых) взяты были в плен. Захвачено было при этом свыше 100 винтовок, а также многочисленные предметы снаряжения. Потери русских составляли только 4 нижних чина убитыми и 5 раненых.

Начальник правой колонны, полк. Якутин, решил при этом, что «ввиду опасения атаки неприятеля в превосходных силах» всего лучше ограничиться достигнутым успехом и отказаться от поставленной ему задачи. До следующего дня он остался на занятой им позиции, после чего отступил и присоединился к своему отряду.

Левой колонне, в составе 1 батальона, 2½ сотни, 3 охотничьих команд и 2 орудий, под начальством полк. Бендерева, также удалось прогнать японскую сторожевую роту, которая расположена была на линии Сидалихе. Несмотря на то, что было только 7 час. утра, начальник отряда признал невозможным преследовать отступившего неприятеля ввиду усталости своих людей. Даже преследование конницей признано было опасным, так как она могла наткнуться на засаду в гаоляне. Полк. Бендерев признал при этом необходимым дать своему отряду отдых на этот день, не сделав ничего для выяснения нахождения противника и установления соприкосновения с ним. Он ограничился сбором сведений об японцах от местных жителей.

Все же левая колонна на следующий день, 28 августа, продолжала свое движение далее на юг, по направлению на перевал Мальюгоу, где ей удалось «прогнать неприятеля под сильным огнем; свыше 300 чел. японской пехоты оттеснены с целого ряда позиций». Исполнив это, отряд полк. Бендерева возвратился назад «в полном порядке». Согласно повествованию истории русского Генерального штаба, можно думать, что при рекогносцировке перевала Мальюгоу шла речь об энергичных боевых действиях, веденных невзирая на какие-либо потери. На самом же деле, однако, колонна полк. Бендерева во время усиленных рекогносцировок 27 и 28 августа не понесла ни малейших потерь.

Единственный результат усиленных рекогносцировок Таулунского отряда сводится, следовательно, к моральному впечатлению, которое после сражения под Мукденом теперь лишь, во второй раз, было вызвано взятием в плен японской роты. Само собой разумеется, что русские старались муссировать это впечатление пышными донесениями и оповещаниями и высокопарными приказами по армии. Тот факт, что удалось взять в плен 100 японских солдат, которые при этом не были ранены, приводился в доказательство упадка духа в японской армии. Правда, в начале войны такой факт, пожалуй, был немыслим: вполне возможно, что боевой материал японской армии постепенно ухудшался с течением войны. В силу обстоятельств приходилось довольствоваться контингентами, получившими весьма поверхностную боевую подготовку. Ощущался также огромный недостаток в опытных офицерах. В то же время, однако, самоубийство 2 офицеров этой роты показывало, что в японской армии еще крепко сидит дух презрения к смерти.

Можно сомневаться в том, была ли японская армия по-прежнему столь же способна к наступательным действиям, как в начале войны. Одно, однако, не подлежит сомнению, что русская армия была еще менее способна к таким действиям. То обстоятельство, что русские военачальники так тщательно старались раздуть ничтожный успех, зная хорошо, что предстояло скорое заключение мира, представляется вполне понятным. Веры, однако, в этот успех было мало и в Петербурге, и в армии.

Неоднократно указывалось, что причины поражения русских в Маньчжурии кроются в отсутствии самопожертвования в армии, отсутствии жажды деятельности и инициативы, отсутствии мужества и готовности принять на себя ответственность со стороны начальников и руководителей этой армии. Все эти причины ближайшим образом вызвали поражения русской армии в Маньчжурии. Все понесенные армией потери людьми и материальной частью были в конце войны, в период времени между сражением под Мукденом и заключением мира, с избытком пополнены беспрерывной присылкой подкреплений из Европейской России; так что средства борьбы к этому времени, имевшиеся в русской армии, значительно превосходили в этом отношении армию японскую. Но откуда было взять недостающих для армии сил моральных, которые служат единственным залогом победы? Этих сил не имелось также и в тех войсках и контингентах, которые прибывали для комплектования действующей армии. Да этих сил не имелось и в самой нации!

Ген. Куропаткин говорить в своем отчете: «В поражениях наших черпали мы нашу силу. Это свойство, присущее одной только русской армии, действовало на нас ободряющим образом и давало нам возможность верить в победоносное окончание этой войны с Японией. Даже при наших неудачах противник терпел еще больший ущерб, чем мы сами».

Это своеобразное утверждение ген. Куропаткина является весьма знаменательным в устах полководца, который умел вести свою армию только от поражения к поражению. Подобные утверждения едва ли требуют опровержения. Напротив, после каждого потерянного сражения в армии все более и более подрывалось доверие к своим собственным силам и к своим начальникам, и в конце концов это доверие исчезло вовсе. Мы уже видели выше, что и в последний период войны, точно так же как и во все предшествовавшее время, командному составу по-прежнему недоставало решимости в действиях, чувства самопожертвования и готовности принять на себя ответственность, как это ясно видно во всех действиях и операционных планах в течение лета 1905 года. Что касается моральных сил войск, то им не пришлось вовсе подвергнуться испытанию в последний период войны. Но что эти силы в армии были исчерпаны до дна, – в этом не может быть никакого сомнения.

К каким только оригинальным приемам не прибегали для того, чтобы доказать превосходный дух войск. Так, например, во многих частях войск к окончанию войны пущены были среди офицеров подписные листы, в которых они должны были высказать свое мнение о том, стоят ли они за продолжение войны или за заключение мира. Этого одного факта достаточно для характеристики духа армии. Что подобные подписные листы решали этот вопрос в пользу войны, понятно само собою, а между тем в главной квартире с необычайной гордостью указывали на подобные «документы», свидетельствующие о воинственном духе армии.

Между тем истинный нравственный дух армии обнаружился на самом деле после заключения мира в виде полнейшего развала. Армия была деморализована. Да иначе оно и не могло быть. В самой себе армия не могла находить нравственные импульсы, а вожди армии были неспособны сделать что-нибудь для поднятия нравственного уровня армии и ее упавшего духа. Но хуже всего то, что сердце нации не лежало к армии. Война эта сама по себе была в высшей степени непопулярна; поэтому отношение народа к войне было сначала равнодушное, а затем стала обнаруживаться вражда к армии, проявлявшаяся иногда в виде открытого подстрекательства войск к неповиновению своим начальникам. Революционное движение стало все шире и глубже проникать в народ и в конце концов перешло постепенно и в армию.

Уже в начале 1905 года открыты были в Маньчжурской армии следы революционной пропаганды. В получавшихся по почте газетах часто встречались возбуждающие воззвания; прокламации часто присылались офицерам и нижним чинам в виде писем. Несмотря на строжайшее наблюдение над всей корреспонденцией, получавшейся по почте офицерами и нижними чинами, армия, тем не менее, была скоро наводнена всякой революционной литературой. Войска в особенности в изобилии наделялись революционными прокламациями на железнодорожных станциях.

В истории русского Генерального штаба говорится по этому поводу следующее: «Слабый надзор за войсками в пути, а также и без того пошатнувшийся дух войск, отправляемых на театр войны, благоприятствовали революционерам успешно и безнаказанно распространять свою пропаганду среди этих войск в широких размерах. В особенности пропаганде агитаторов легко поддавались запасные войска, которые прибывали на театр войны буквально засыпанными разными прокламациями. Не удивительно, что среди этих войск еще во время пути неоднократно вспыхивали разные беспорядки и возмущения. Правда, среди действующей армии на театре войны пропаганда революционеров не имела особенного успеха, но не подлежит сомнению, что и здесь агитаторы находили для себя подготовленную почву ввиду упадка нравственного духа войск после длинного ряда беспрерывных поражений».

Это последнее утверждение русского Генерального штаба звучит несколько иначе, чем приведенные выше уверения ген. Куропаткина.

Уже весной 1905 года начали циркулировать слухи о готовящейся политической забастовке на Забайкальской железной дороге. Положение представлялось серьезным и на Сибирской железной дороге. Но, по-видимому, всем этим сведениям в действующей армии не придавалось особенного значения, так как, за исключением двух железнодорожных батальонов, которые охраняли железную дорогу от Читы до Иркутска, никаких других мер для предупреждения всяких беспорядков на дорогах принято не было, несмотря на то, что речь шла о безопасности важнейшей жизненной артерии, связывающей армию с ее базой.

Заключение мира, последовавшее 13 сентября, застало многие подкрепления еще в пути следования на театр войны; точно так же и другие меры, принятые для усиления армии, не были еще закончены ко времени заключения мира. Отправленный из Европейской России XIII армейский корпус продолжал свой путь на театр войны; первые его эшелоны прибыли уже в Харбин, где были задержаны для сосредоточения в этом пункте всего корпуса. Кроме того, ко времени заключения мира многие запасные батальоны, находившиеся в пути, также продолжали свое следование на театр войны. Только один XXI корпус, который был уже мобилизован и приготовился для отправления на театр войны, был задержан в Европейской России, и одна из его дивизий была даже отправлена на Кавказ для подкрепления находившихся там войск ввиду возникших на Кавказе беспорядков.

Уже 7 октября, т. е. еще до ратификации мирного договора, военный министр просил главнокомандующего об отправлении из действующей армии в Россию 720 офицеров и 9280 нижних чинов, которые необходимы были как инструкторы и учителя для новобранцев тех частей войск, которым предстояло вернуться в Европейскую Россию с театра войны. Так как эта мера лишала армию большого числа офицеров и лучших нижних чинов, то демобилизация в действительности началась еще до ратификации мирного договора.

24 октября был обнародован манифест о заключении мира. Теперь могла начаться и обратная перевозка войск. Демобилизация частей войск, возвращавшихся в Европейскую Россию, должна была происходить в их постоянных местах стоянок. До начала общей перевозки войск с театра войны необходимо было, прежде всего, отправить в Европейскую Россию 100 000 нижних чинов действительной службы, принадлежавших составу войск, оставшихся в Европейской России, откуда они заимствованы были для пополнения частей действующей армии. Это представлялось необходимым ввиду того, что русская армия, остававшаяся в Европейской России, была собственно в состоянии полнейшей дезорганизации. Поэтому крайне важно было принять неотложные меры для усиления армии, так как к этому времени революционеры все более и более поднимали голову. В действительности, однако, как это видно будет ниже, не пришлось демобилизацию выполнить по этому плану.

Здесь не лишнее заметить, что среди многочисленных мероприятий по демобилизации армии сделано было распоряжение о продаже с аукциона большей части обозных лошадей в Маньчжурии. Понятно само собой, что, благодаря такому распоряжению, цены на лошадей в Маньчжурии сильно пали, тем более что спрос на европейских лошадей, непривычных к местному корму, и без того был не велик. Вследствие низких цен, 22 500 лошадей – главным образом жеребцы и матки – были розданы беднейшим казакам и крестьянам Забайкальской и Амурской областей ввиду того, что в этих областях, благодаря войне, были забраны все сколько-нибудь годные лошади, и казакам грозило почти полное разорение.

Обратная перевозка войск не шла так гладко, как этого ожидали. Расписания постоянно менялись, и в конце концов не могло быть и речи о каком бы то ни было расписании. Причин этого было много. К окончанию войны Сибирская железная дорога допускала движение в восточном направлении 12 воинских поездов. Но такое усиленное движение возможно было лишь при условии заимствования подвижного материала с железных дорог Европейской России. Поэтому по сети железных дорог в Европейской России получилась закупорка движения, что в результате привело к весьма серьезному экономическому кризису. Необходимо было поэтому, прежде всего, возвратить в Европейскую Россию более или менее значительное количество подвижного состава. Поэтому число воинских поездов, отправлявшихся из Харбина в западном направлении, изо дня в день все более и более уменьшалось, так что временами отправлялось только три, а иногда даже два воинских поезда в день.

Тем не менее обстоятельство это не является еще наиболее важным в расстройстве всех планов перевозки войск при демобилизации армии. Важнейшая причина кроется все в большем и большем распространении революционного движения, которое в конце концов захватило и армию. Военный министр требовал скорейшего возвращения войск в такие мирные стоянки, где наиболее сильно обнаруживалось революционное движение; местами же войска требовались для подавления вспыхнувших уже восстаний. В то же время главнокомандующий действующей армии, со своей стороны, был озабочен тем, чтобы поскорее отправить в Европейскую Россию те элементы, среди которых особенно сильно было заметно брожение, желая таким путем предохранить остальные войска от вредного влияния революционной пропаганды.

Сначала все еще придерживались намерения отправить в Европейскую Россию прежде всего запасных в составе своих частей. Вследствие этого, в середине октября после отправления в Европейскую Россию необходимых контингентов для подготовки новобранцев выработан был следующий план перевозки войск с театра войны в Европейскую Россию: 1) XIII армейский корпус, который только что прибыл на театр войны, был наиболее готов для посадки в вагоны; притом же военный министр особенно настойчиво требовал возвращения этого корпуса в Московский округ, ввиду происходивших в Москве революционных восстаний. 2) Маршевые батальоны (запасные), которые также только что прибыли на театр войны; вслед за ними – дружины государственного ополчения, которые имели назначением служить железнодорожной охраной. 3) Кавказская конная бригада, которая в Европейской России хотя и не была особенно желательна, но отправление которой с театра войны было желательно главнокомандующему. 4) Донская и Кавказская казачьи дивизии, возвращение которых в Европейскую Россию требовалось особенно настойчиво для подавления возникших в некоторых местах восстаний. 5) Команды нижних чинов действительной службы, принадлежавших к составу частей, оставшихся в Европейской России.

Около этого времени в России возникла забастовка служащих на железных дорогах. 18 октября эта забастовка перешла также и на Забайкальскую дорогу. Прежде других забастовали все телеграфисты, к которым скоро примкнули и служащие на железных дорогах. К началу этой забастовки успели отбыть в Европейскую Россию только девять воинских поездов XIII армейского корпуса. Когда на театре войны получено было первое известие об этой забастовке, сделано было распоряжение задержать в Харбине отправленные уже первые эшелоны этого корпуса, а остальные эшелоны были остановлены около ближайших продовольственных пунктов.

29 октября на Забайкальскую железную дорогу отправлен был начальник этапных железных дорог полк. Захаров, которому даны были железнодорожные и телеграфные войска для восстановления порядка на упомянутой дороге, Ему удалось, однако, только добраться до начального пункта Забайкальской железной дороги, до станции Маньчжурия. Здесь полк. Захаров был встречен враждебно железнодорожными служащими, которые предъявили ему целый ряд политических требований. Только после прибытия на станцию Маньчжурия задержанных в пути первых эшелонов XIII корпуса и после ареста некоторых вожаков этого движения, полк. Захарову удалось в некоторой степени восстановить порядок на станции Маньчжурия. Однако дальнейшее движение по Забайкальской дороге оказалось совершенно невозможным, так как вся эта линия, начиная от станции Маньчжурия, находилась всецело в руках забастовщиков.

В главном городе Забайкальской области, Чите, 28 октября дело дошло до весьма серьезных и угрожающих беспорядков. С этого времени город в течение нескольких месяцев находился во власти революционеров. Военный губернатор Забайкальской области, ген. Холщевников, в распоряжении которого в начале забастовки имелась только половина железнодорожного и два маршевых батальона, задержанных им в Чите, признал необходимым, в целях скорейшего водворения порядка и успокоения умов, воздержаться от употребления в дело вооруженной силы; наоборот, он допускал свободно разные политические сходки. Этим попустительством со стороны военного губернатора, конечно, воспользовались революционеры в широких размерах, и они стали проявлять здесь все большую и большую развязность.

3 ноября ген. Линевич приказал командиру XIII корпуса ген. Плеве совместно с полк. Захаровым «возможно поспешнее двинуться в Читу и оттуда в Иркутск» и затем на каждой железнодорожной станции оставить необходимые силы, выделив таковые из состава войск его корпуса. Но всякое сношение по телеграфу с забастовавшими железнодорожными станциями по Забайкальской дороге оказалось безуспешным. Забастовщики со своей стороны ответили угрозами, – что всякому движению войск они окажут сопротивление вооруженной силой и постараются сбрасывать поезда с рельс.

Весьма вероятно, что в этой бездеятельности переговоры бы продолжались еще долгое время, если бы 6 ноября центральный комитет революционеров не заявил сам об окончании забастовки на Забайкальской дороге. Заявление это было вызвано Высочайшим манифестом 30 октября, которым «всем русским гражданам гарантировалась свобода совести, слова, собраний и союзов».

Содержание этого манифеста, когда оно стало известно на Дальнем Востоке, вызвало во многих местах политические демонстрации. В городе Харбине, главном этапном пункте сообщений армии с Европейской Россией, где находились многочисленные войска, двинулась по городу огромная толпа в 3000 чел. с красными флагами. Служащие железнодорожной станции Маньчжурия обратились тогда по телеграфу к ген. Линевичу с просьбой освободить арестованных полк. Захаровым их товарищей для того, чтобы они могли опять возвратиться к исполнению своих обязанностей. Без дальнейших рассуждений главнокомандующий тотчас же согласился на эту просьбу и приказал освободить агитаторов. Также во многих других городах, как, например, в Благовещенске, военные власти сдались на многие требования народных масс. Ген. Линевич был того мнения, что не следует омрачать дни народного праздника и, напротив, следует доброе дело почтить амнистией.

Главнокомандующий Маньчжурскими армиями, а также и все прочие власти на Дальнем Востоке, были того мнения, что причины революционного движения уже устранены объявленным манифестом; поэтому всякие строгости и крутые меры являются излишними и вредными. Все они, однако, горько ошиблись.

Прежде всего, восстановлено было дальнейшее движение в Европейскую Россию XIII армейского корпуса, но части его, по желанию главнокомандующего, предполагалось задержать на станциях Забайкальской и Сибирской железных дорог. Ген. Плеве доносил, однако, из города Читы, что, по соглашению с местным военным губернатором, он признал необходимым оставить в Чите только 1 батальон, так как оставление там большего количества войск не соответствует задачам корпуса и представляется притом совершенно излишним ввиду того, что в Чите водворился уже полный порядок и спокойствие. О духе войск этого корпуса, который последним прибыл на театр войны, ни в каких боях не участвовал и находился все время под непосредственной командой своих начальников, можно судить по следующему отзыву командующего войсками Сибирского военного округа ген. Сухотина. В своем донесении ген. Линевичу от 30 ноября генерал Сухотин сообщает, что он признает необходимым, вместо предоставления войскам этого корпуса охраны движения по Сибирской железной дороге, возможно скорее отправить их в Европейскую Россию, ввиду полнейшей их деморализации. Многие эшелоны в полном составе открыто бунтовали на многих пунктах, отказываясь выходить из вагонов и требуя скорейшего отправления на родину. Войсковые начальники оказались не в силах восстановить порядок в своих частях.

Вслед за XIII корпусом, по желанию военного министра, должна была последовать перевозка IX армейского корпуса; но это намерение не пришлось осуществить, потому что тем временем главнокомандующий, как увидим ниже, принял одно роковое решение, вызванное весьма разнообразными причинами.

12 ноября во Владивостоке вспыхнули совершенно неожиданно серьезные беспорядки в широком масштабе. Около 12 час. дня многочисленная толпа, к которой присоединились в большом числе матросы и нижние чины гарнизона, в особенности команды запасных, начала разгром китайских лавок на базаре. Для восстановления порядка высланы были патрули и многие дежурные роты, но беспорядки неудержимо распространялись все шире и шире. В течение дня для подавления беспорядков введено было всего 12 батальонов 8‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии, а вечером, кроме того, пришлось взять еще полк 10‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии с Русского острова. Но прежде, чем эти войска были собраны и двинуты в дело, народные массы совместно с солдатами успели разбить все винные лавки, перепились и начали грабить и поджигать все дома. С наступлением темноты произошло много столкновений между войсками и бунтовщиками, причем оказалось, что войска держатся в высшей степени пассивно. Большая часть города была охвачена пламенем.

Причины этих беспорядков, согласно донесению коменданта, заключались в ложном толковании манифеста, а также недовольств со стороны запасных, которых предполагали будто бы задержать на службе по окончании войны. Но помимо всего настроение войск оказалось весьма опасным. Многие батальоны, в особенности крепостной артиллерии, прибывшие большей частью из Европейской России – из Севастополя, Либавы, Кронштадта – на усиление крепости Владивосток, оказались крайне распущенными. В особенности обнаружилось озлобление против офицеров, квартиры которых были разрушены.

На следующий день комендант крепости, ген. Казбек, проехал верхом по всем улицам Владивостока и везде при встрече с толпой «старался растолковать им заблуждения в понимании ими манифеста. Взбунтовавшимся запасным старались растолковать, что замедление в отправке их по железной дороге на родину обусловливается беспорядками на железных дорогах; при этом им было обещано, что как только сообщение по железной дороге будет восстановлено, все они будут немедленно отправлены на родину».

14 ноября в городе вспыхнули новые беспорядки, для подавления которых пришлось уже прибегнуть к вооруженной силе. Единственными надежными частями оказались всего только 6 сотен Сибирского казачьего войска. Многие признаки указывали на то, что для подавления беспорядков трудно рассчитывать на остальные войска гарнизона. Вспыхнули мятежи также и на многих судах. Угрожающие телеграфные донесения получались также из Никольск-Уссурийского и Хабаровска о крайне тревожном настроении запасных, требовавших немедленного отправления их на родину.

Около этого времени, т. е. в средине ноября, генерал-инспектор тылового района в Харбине, ген. Надаров, обратился с ходатайством к главнокомандующему, чтобы вслед за окончанием перевозки XIII армейского корпуса, которая в это время подходила уже к концу, начать отправление в Европейскую Россию маршевых батальонов, а также многих других команд запасных ввиду того, что, пока длилась забастовка, в Харбине накопилось разных запасных свыше 30 000 чел. Кроме того, железнодорожная станция Харбин, а также этапный пункт, были постоянно переполнены многими проходящими маршевыми командами и одиночными людьми, следовавшими на присоединение к своим частям в Европейскую Россию. По мнению ген. Надарова, такое переполнение Харбина плохо дисциплинированными элементами было весьма опасно для господствовавшего тогда настроения умов и разгула страстей.

Все эти обстоятельства, а также все более и более опасное брожение, замечавшееся среди запасных, побудили главнокомандующего принять решение, которое имело роковые последствия: им сделано было распоряжение отказаться вовсе от выработанного плана перевозки войск и начать отправление в Европейскую Россию только одних запасных, отдельно от своих частей. Коменданту Владивостока ген. Линевич разрешил для «успокоения запасных» отправить немедленно 5000 запасных в Европейскую Россию, а также уволить немедленно всех запасных, прибывших из разных частей Приамурского военного округа.

Хотя в ответ на донесение ген. Линевича об этих распоряжениях ему указано было, что после перевозки XIII армейского корпуса следует отправить сперва IX армейский, потом IV Сибирский корпуса и уже после того команды запасных, направляя эти последние вперемежку с эшелонами I армейского корпуса, – все же ген. Линевич остался при принятом им решении. Он, тем не менее, согласился, ввиду настойчивого ходатайства командующего войсками Сибирского военного округа, отправить, прежде всего, некоторые части IV Сибирского корпуса, а также 1‑ю сибирскую пехотную дивизию для поддержания порядка на Сибирской железной дороге, с целью освобождения от охраны этой дороги дружин государственного ополчения. По исполнении этой перевозки должна была начаться перевозка запасных, после чего имелось в виду уволить в запас нижних чинов срока службы 1900–1901 годов.

К началу перевозки войск, согласно приведенным выше данным, предстояло уволить из армии и в пределах Приамурского военного округа 573 690 запасных и 94 911 нижних чинов действительной службы по двум срокам; таким образом, предстояло перевезти по железной дороге всего 668 601 чел. Такими мероприятиями, имевшими целью возвратить населению, к началу полевых работ, взятые на войну рабочие руки, думали успокоить настроение в армии и в то же время повлиять успокоительным образом и на общие массы народные в Империи.

Случилось, однако, как раз противоположное. Известие о восстании во Владивостоке и происходивших одновременно с этим восстанием беспорядках и в Кронштадте, как молния, облетело Дальний Восток. Во всей армии началось брожение среди запасных. Для революционных агитаторов открылось весьма благодарное поле действий. Ближайший результат восстания во Владивостоке – поспешное увольнение мятежников из рядов армии домой – должен был вызвать замешательство даже и в умах, до того времени сравнительно спокойных.

На этапном пункте в Харбине порвались всякие организационные связи, пошатнулись также и порядок и дисциплина. Скопившиеся там в большом числе нижние чины, принадлежавшие к разным войсковым частям и командам, сновали по улицам города беспорядочными толпами; среди них постоянно носились смутные слухи о готовящихся беспорядках. Как уже упомянуто было выше, главнокомандующий удовлетворил ходатайство начальника тыла, ген. Надарова, чтобы прежде всего освободить Харбин от этой опасной черни, и приказал поэтому раньше других отправить по железной дороге эти толпы из Харбина. Благодаря этой мере в войсках, а в особенности среди запасных, распространилась уверенность, что стоит только пробраться как-нибудь на сборный пункт в Харбин, чтобы оттуда вне всякой очереди попасть скорее домой. Снова из разных частей войск запасные устремились в Харбин, покидая свои части без всякого разрешения.

Таким образом, начальники многочисленных этапных пунктов, которые, ввиду предстоящей демобилизации армии, должны были возвратить состоявших при них нижних чинов сначала в свои части для увольнения на родину, стали сами допускать бегство этих нижних чинов; начальники этапов не видели себя в силах воспрепятствовать этому, тем более что желали в то же время предохранить себя от возможности открытого сопротивления со стороны нижних чинов; те же части войск, которые должны были получить таких нижних чинов с этапных пунктов, были очень довольны, что избавлялись от таких элементов, тем более что им было немало возни со своими собственными запасными, которые со дня на день становились все более и более распущенными.

Хотя 25 ноября министр путей сообщения уведомил по телеграфу штаб главнокомандующего, что Сибирская железная дорога может пропускать в день только четыре воинских поезда, включая санитарные и товарные, тем не менее из Харбина продолжали отправлять шесть, семь, а иногда и восемь поездов. Железнодорожный персонал отлично понимал, куда могут привести эти беспорядки, но он вынужден был действовать так под давлением обстоятельств. Запасные, прибывавшие в Харбин в воинских поездах с юга и с востока, требовали немедленного отправления дальше на запад, угрожая, в противном случае, разрушить и сжечь всю станцию и перебить всех железнодорожных служащих. Ген. Линевич, однако, одобрял с своей стороны эту поспешную беспорядочную отправку, вызывая этим еще большее замешательство.

Еще большую путаницу вызвало распоряжение главнокомандующего 3 октября, чтобы «всех запасных нижних чинов, а также признанных неспособными, которые выразили желание остаться на постоянное жительство на Дальнем Востоке, немедленно уволить из состава своих частей». Этих нижних чинов приказано было немедленно отправить по железной дороге к местам избранного ими нового места жительства.

К середине декабря в Харбине собралось свыше 6000 таких нижних чинов. Но у большей части их не было даже и отдаленного намерения остаться на постоянное жительство на Дальнем Востоке для приискания себе там какой-либо работы. Они желали только воспользоваться благоприятным случаем, чтобы раньше своих товарищей прибыть домой. Так как этим нижним чинам непонятным образом разрешалось следовать одиночным порядком и в пассажирских поездах, то эти последние оказались скоро переполненными пьяным и крайне распущенным народом, еще более опасным, чем запасные. Только в начале марта ген. Линевич приказал прекратить увольнение нижних чинов, избравших себе постоянное жительство на Дальнем Востоке, а отправить их в Европейскую Россию в составе своих частей.

Вопреки оптимистическим ожиданиям, что после обнародования манифеста революционное движение прекратится и восстановится полное спокойствие, движение это, напротив, росло все более и более. Население Сибири, состоящее из многих народностей и в котором находится немалое число политических ссыльных, представляло собой благоприятную почву для деятельности агитаторов. В ближайшем соседстве с армией, а также среди самой армии, – в Харбине, во Владивостоке, Благовещенске, Хабаровске, Чите, Иркутске, – беспрепятственно и открыто велась революционная пропаганда. При участии нижних чинов состоялись многие сходки, в которых призывались к революции. К этому-то времени начали прибывать еще в большем числе крайне недисциплинированные пленные, возвращавшиеся из Японии.

В такой обстановке возникла новая железнодорожная забастовка. В Европейской России эта забастовка была объявлена революционным комитетом уже 20 ноября. В ночь на 29 ноября забастовали в Харбине сначала служащие в полевых почтовых и телеграфных учреждениях. Одновременно с этой забастовкой прекратили свои занятия также и все без исключения служащие почтово-телеграфного ведомства на всем Дальнем Востоке. Телеграфное сообщение с Империей было прервано, вследствие чего перестали получаться какие бы то ни было сведения о движении поездов по Сибирской дороге. Последним сведением была телеграмма ген. Сухотина о деморализации XIII армейского корпуса.

Было несомненно, что вслед за забастовкой почтово-телеграфных служащих вскоре вспыхнет общая забастовка всех служащих на железных дорогах. Эту забастовку можно было бы еще предотвратить, приняв, наконец, энергичные меры. Но ничего сделано не было. Согласно докладу, представленному 4 декабря начальником железнодорожного отдела главной квартире, предлагалось без малейшего замедления отрешить от должностей большую часть железнодорожных служащих и заместить их надежным и энергичным персоналом. Вместе с тем предлагалось испросить высочайшее соизволение на передачу всей Сибирской железной дороги в ведение главнокомандующего. На этом докладе главнокомандующий положил резолюцию, что такие меры в данное время «представляются преждевременными».

Два дня спустя после этого вспыхнула железнодорожная забастовка, к которой на этот раз присоединились также и Восточно-сибирская и Уссурийская железные дороги. 9 декабря ген. Линевич получил от забастовщиков следующую телеграмму:

«7 декабря всеобщее собрание чиновников и всех служащих разных отраслей в Харбине решило присоединиться к забастовке всех железнодорожных служащих, а также всех рабочих в России, причем решено организовать забастовку таким образом, чтобы как в перевозе войск в Европейскую Россию, так и относительно снабжения армии в Маньчжурии всем необходимым не произошло никакого перерыва».

Далее забастовочный комитет сообщал, что представители разных отраслей железнодорожной службы уполномочены сделать необходимые распоряжения под наблюдением забастовочного комитета для выполнения указанного решения. В случае каких-нибудь затруднений указывалось сноситься по телеграфу с «забастовочным комитетом служащих в Харбине», откуда будут даваться соответствующие разъяснения.

Приведенное письменное сообщение забастовочного комитета служит лучшей характеристикой полнейшего бессилия штаба главнокомандующего, которому забастовочный комитет указывал, что как все заботы о продовольствии армии, так и пути сообщения, находящиеся в ведении действующей армии, прямо изъемлются из рук военного начальства. В практическом отношении это насилие забастовочного комитета не имело, собственно говоря, никаких последствий, потому что перевозка войск продолжалась, по-прежнему, в том же беспорядке. Забастовочный комитет пошел даже навстречу всяким беспорядочным отправкам войск, потому что все беспорядки были только на руку забастовщикам. Моральное значение этого факта было в высшей степени значительно. Безнаказанное насилие со стороны забастовочного комитета и молчаливое признание этого со стороны высших военных властей послужили к тому, что на сторону революции склонились также и многие другие элементы, которые до того времени еще колебались. Огромное число людей слабых и нерешительных, которые, однако, всегда готовы принять сторону более сильного, увидели в этих событиях вполне выяснившееся положение и перешли поэтому в лагерь революционеров. Повсюду после этого стали происходить политические митинги при участии офицеров и нижних чинов. Устраиваемые начальниками служебные собрания офицеров превращались в политические сходки и кончались часто откровенными политическими речами. Результатом подобного собрания во Владивостоке было то, что 120 офицеров гарнизона сделали письменное постановление, в котором, между прочим, приняли на себя обязательство «не препятствовать забастовкам и защищать объявленные свободы». Газеты были переполнены возбуждающими статьями, авторами которых были офицеры; в этих статьях всякие понятия о долге и воинской дисциплине прямо ставились вверх ногами.

Революционный комитет старался со своей стороны предоставить возможно большее число поездов для перевозки войск, желая этим путем опровергнуть всякие обвинения в том, что железнодорожная забастовка является одной из причин замедления в перевозке войск в Европейскую Россию. Когда ген. Батьянов, командующий 3‑й армией, «позволил себе» во время одного парада объявить запасным, что замедление в отправлении их на родину объясняется происходившими на железных дорогах беспорядками, то забастовочный комитет «настоятельно» просил ген. Линевича сделать немедленно распоряжение, чтобы в будущем распространение подобных сведений, заведомо не соответствующих действительности, не могло повторяться. Если ген. Батьянов отделался только «выговором», то еще худшее постигло коменданта железнодорожной станции Чита, который однажды объяснил нижним чинам проходящего воинского поезда задержку на станции несвоевременной подачей паровоза из депо. Он был обвинен в желании возбудить войска против забастовщиков и железнодорожных служащих, и военному губернатору Забайкальской области предъявлено было требование отрешить этого коменданта от занимаемой им должности. Молчаливое признание власти забастовочного комитета со стороны главнокомандующего подтверждалось также и тем, что этот последний обращался в комитет с просьбой об ускорении перевозки войск.

До середины января отправлено было 277 воинских поездов с запасными нижними чинами, без всякого сопровождения войсками действительной службы; кроме того, ввиду настоятельного ходатайства, отправлены были еще некоторые части, расположенные в Сибири. Штаб главнокомандующего стремился только к одному, – что встречало поддержку также и со стороны революционеров, а именно – освободиться насколько возможно скорее от всяких недовольных элементов. А что делалось с такими воинскими поездами в пути, к западу от Байкала, к этому штаб главнокомандующего относился совершенно равнодушно. Так как из Харбина отпускалось такое число воинских поездов, которое Сибирская дорога пропустить не могла, то на передаточной станции с Забайкальской дороги на Сибирскую, Иннокентьевской, творились невероятные вещи. 11 и 12 декабря прибывшие на эту станцию Иннокентьевскую 22 эшелона запасных, опасаясь замедления дальнейшей своей отправки по железной дороге, завладели всеми находившимися на станции локомотивами, силой поставили на них машинистов и принудили их к отъезду. Подобные поступки, в связи с недостатком горючего материала, скоро привели к полному прекращению движения по железной дороге. Со всех железнодорожных станций Сибирской дороги получались жалобы о насилиях, творимых запасными.

В одном из донесений военному министру командующий войсками Сибирского военного округа, ген. Сухотин, говорит следующее: «Со стороны штаба главнокомандующего сделано было все возможное, чтобы вызвать невероятный беспорядок, не поддающийся описанию в движении поездов по железной дороге. Для охраны движения по железной дороге назначен был совершенно деморализованный корпус. Вслед за тем отправлены были эшелоны, состоящие исключительно из запасных матросов, без всякого сопровождения какими-нибудь вооруженными командами, под начальством крайне бездеятельных офицеров и с такими непонятными письменными сведениями, что Сибирская дорога не в состоянии была принимать и пропускать эти эшелоны. Они двигались в пределах моего округа по совершенно неизвестному нам перевозочному плану. На малых станциях они самовольно овладевали пропуском и силой прокладывали себе дорогу далее, вне всякой очереди. Ежедневно я получаю дюжинами жалобы железнодорожных служащих о производимых этими эшелонами насилиях, но ничем помочь не могу».

Так как при такой беспорядочной перевозке по железной дороге чрезвычайно затруднялось продовольствие эшелонов, то сделано было распоряжение выдавать нижним чинам на руки порционные деньги, оклад которых в конце декабря, согласно распоряжению главнокомандующего, определен был по 50 коп. в сутки; этим окладом заменен был существовавший до сих пор оклад в 25 коп. в день. Но все эти деньги тратились исключительно на водку, которая еще с начала войны продавалась по всей железной дороге, несмотря на существовавшее запрещение. Израсходовав все свои порционные деньги, крайне распущенные, не отдававшие себе отчета нижние чины продавали свои предметы обмундирования, а также и свою теплую одежду, которою так заботливо снабжали их при отправлении на родину.

По прибытии на место стоянок мирного времени, между Иркутском и Томском, частей IV Сибирского корпуса, ген. Сухотин приказал им сопровождать воинские поезда в пределах его округа; на них была возложена охрана пути. Но штаб главнокомандующего со своей стороны все еще ничего не делал, чтобы как-нибудь упорядочить перевозку запасных по железной дороге при отправлении их из Харбина.

Впрочем, беспорядок на железной дороге производился не одними только запасными. Еще худшим элементом в этом отношении явились возвращавшиеся из плена нижние чины, число которых доходило до 72 000 (не считая 9000 раненых и больных, бывших в плену, которые во время войны еще были отправлены морем в Россию). Эти пленные отправлены были на пяти судах Добровольного флота шестью рейсами во Владивосток. Еще при передаче этих пленных в гаванях Нагасаки, Кобе и Йокогама принимавшему их русскому комиссару эти пленные показали себя настолько недисциплинированными, что оказалось необходимым зафрахтовать еще пять иностранных пароходов, чтобы отправить этих бунтующих нижних чинов возможно скорее. При первой отправке пленных на пароходе «Воронеж» среди них возник мятеж, для подавления которого потребовалось привлечь даже японскую полицию, а также и боевые суда японского флота.

Сначала существовало намерение всех пленных отправить из Японии морем прямо в Одессу, потому что было нежелательно «крайне деморализованных пленных направлять через Сибирь, охваченную уже революционным движением». Но такое донесение главнокомандующего в Петербург было там отклонено. Не говоря уже о том, что признавалось необходимым оставить всех бывших пленных во Владивостоке, считали неподходящим этих «ненадежных пленных, окарауливание которых при кругосветном плавании было бы чрезвычайно затруднительно, вести еще кругом всего материка Азии на общий показ. Кроме того, среди пленных мог возникнуть мятеж в одном из попутных портов, что могло бы повести еще к осложнениям международного характера».

Таким образом, пришлось всех этих пленных, прибывших во Владивосток, направить далее по железной дороге. Сначала имелось в виду из тех пленных, которые входили в состав войск Порт-Артурского гарнизона, формировать новые войсковые части. Предполагалось при этом знамена прежних полков, отправленные на одном миноносце в Чифу незадолго до сдачи Порт-Артура, передать новым частям «при особой торжественной обстановке, в присутствии представителей от всех других частей армии и при оказании возможно высших почестей этим знаменам, а также и бывшим защитникам Порт-Артура». При этом предполагалось передать этим частям царское спасибо за геройское исполнение долга при обороне крепости.

Так как всем нижним чинам, участвовавшим при обороне Порт-Артура, согласно объявленному высочайшему соизволению, каждый месяц осады засчитывался как год службы, то возвратившихся из Японии пленных следовало уволить немедленно в запас; поэтому нижних чинов, поступивших на сформирование этих новых частей, предполагалось задержать под знаменами лишь столько времени, сколько потребуется, чтобы заменить их людьми из других частей войск, которым «ветераны Порт-Артура должны были передать воодушевлявший их дух и традиции частей войск, оборонявших Порт-Артур».

Все, однако, приняло совершенно иной оборот. Прибывшие из Японии пленные «порт-артурские ветераны» показались настолько недисциплинированными, что ими не только не пришлось воспользоваться для «передачи славных боевых традиций», но оказалось необходимым возможно скорее отправить дальше, чтобы предотвратить вредное влияние этих людей на те части войск действительной службы, которые еще оставались нетронутыми брожением и неповиновением.

Так как прибытие пленных во Владивосток совпало с возникшими в городе беспорядками, то оказались вынужденными возможно скорее отправить этих пленных с судов прямо на железную дорогу для скорейшего следования в Европейскую Россию. Обстоятельство это повело к еще большим беспорядкам, вдобавок к тем, которые и без того существовали на Сибирской дороге в конце 1905 года.

Наиболее опасным элементом после пленных матросов, возвратившихся из Японии, явились крепостные артиллеристы, входившие в состав гарнизона Порт-Артура. 25 ноября стали бунтовать 400 артиллеристов, которые были размещены в казарме во Владивостоке в ожидании отправки на родину. При этом было убито 2 офицера и разрушено офицерское собрание. Поводом к этому бунту послужило то обстоятельство, что офицер, которому был поручен надзор над прибывающими пленными, убил напавшего на него артиллериста. Ввиду этого происшествия из Петербурга 29 ноября указано было принять строжайшие меры к прекращению всяких беспорядков и не отправлять пленных на родину, пока среди них не будет восстановлен полный порядок. Но когда два дня спустя комендант Владивостока донес главнокомандующему о прибытии парохода «Лена» с 250 пленными матросами, требовавшими отправления своего на родину, то ген. Линевич снова разрешил немедленно отправить их по железной дороге.

В то время как на Сибирской железной дороге, благодаря мерам, принятым ген. Сухотиным, водворился до некоторой степени известный порядок, на Забайкальской дороге продолжала по-прежнему господствовать полнейшая анархия. В городе Чите революционеры захватили в свои руки почти всю власть. 9 декабря огромная толпа народа отправилась к дому военного губернатора и потребовала немедленного освобождения различных арестованных и заключенных, содержавшихся на гауптвахте и в тюрьме. «Принимая во внимание чрезвычайное возбуждение толпы, а также опасаясь, что отказ в исполнении этого требования может повести к насильственному освобождению арестованных с гауптвахты и из тюрьмы, ген. Холщевников признал необходимым, для поддержания спокойствия в городе», освободить арестованных.

18 декабря толпа железнодорожных рабочих и мастеров разграбила склад оружия 3‑го резервного железнодорожного батальона и на глазах караула завладела около 800 винтовками. Нижние чины упомянутого батальона держали себя при этом совершенно пассивно. Разграбление оружейного склада осталось безнаказанным, вследствие чего дерзость мятежников и деморализация войск гарнизона возросли еще более. Несмотря на прибытие 1‑й сибирской пехотной дивизии, военные власти Забайкальской области все же остались пассивными, не решаясь привлечь войска для энергичного подавления восстания. Поэтому вновь прибывшие нижние чины скоро подпали под влияние революционеров, которым очень легко удалось привлечь их на свою сторону.

Так шла в Сибири перевозка войск и запасных, а главнокомандующий миллионной армии, с которой русские собирались уничтожить японцев, преклонился перед распоряжениями кучки революционеров и мятежников. Ген. Линевич допустил даже продолжать уплату жалованья бастовавшим почтовым и телеграфным чиновникам.

Распущенность эта распространилась не только по железной дороге, но проявлялась также и в войсках, остававшихся в Маньчжурии в ожидании отправки по железной дороге. Замечавшееся среди запасных брожение, появившееся после восстания во Владивостоке, росло все более и более и, наконец, в декабре прорвалось в виде открытого возмущения. Не проходило дня, чтобы в штабе главнокомандующего не получались телеграфные донесения о неповиновении и мятежных актах со стороны запасных. Эти запасные часто собирались большими массами перед квартирами своих начальников, предъявляли различные требования, во главе которых постоянно значился один неизменный пункт – о скорейшем отправлении на родину. После этого пункта предъявлялся ряд экономических требований, среди которых большую роль играло требование о разделении ротных сумм на том основании, что суммы эти накоплялись из экономии в продовольствии нижних чинов, а потому деньги эти должны принадлежать этим последним. Замечательно то, что во всех частях войск требования имели всегда один и тот же характер, были совершенно тождественны, что должно указать на то, что существовало какое-то письменное соглашение или же что таковое было выработано заранее представителями разных частей войск.

Попытки подавить это брожение среди запасных энергичными мерами не предпринимались вовсе ввиду того, что нижние чины действительной службы едва ли согласились бы обратить свое оружие против запасных; напротив, со стороны первых замечалось большее или меньшее сочувствие этим требованиям запасных. Таким образом, единственным средством успокоить запасных нижних чинов оставалось скорейшее отправление их на родину. Когда такое обещание осуществлялось на деле, то оно всегда действовало на запасных успокоительным образом. Когда же приходило обещанное время отправления на родину, а исполнить это было невозможно, то возмущение вспыхивало с новой силой.

Если было трудно сдерживать нижних чинов, находящихся в составе частей, то легко себе представить, что делалось на железной дороге после того, как запасные нижние чины, добившись отправления на родину, следовали без всякого сопровождения вооруженных команд, всецело под влиянием агитаторов, которых находилось немало в их собственных рядах и которые в избытке встречались также и по дороге. Малейшая задержка в пути служила поводом для немедленного возмущения и для всяких диких актов насилия и беспорядков. Страх перед наказанием за возмущение и неповиновение исчез уже ранее, в Маньчжурии, благодаря снисходительности к таким преступлениям. Вследствие этого мятежные запасные в пути своевольно завладевали паровозами для своих поездов и силою заставляли первых попавшихся им в руки машинистов садиться на локомотивы, принуждая их продолжать путь, пренебрегая всякими установленными мерами предосторожности. Они не допускали делать в пути необходимые остановки для набора воды, не допускали никоим образом, чтобы их обогнал позади идущий поезд, сами постоянно позволяли себе всевозможные насилия, а при малейшем сопротивлении железнодорожных служащих набрасывались на них, били и калечили их и разрушали станции.

Невероятные затруднения возникали при переходе на европейскую железнодорожную сеть ввиду такого беспорядочного движения по Сибирской дороге. При отправлении запасных не обращалось ни малейшего внимания на принадлежность их к тем или иным районам, куда они должны были быть отправлены на родину, так как единственным руководящим началом служило при этом желание возможно скорее освободиться от неудобных элементов. При таких условиях получилось то, что на передаточной железнодорожной станции Сызрань скопились воинские поезда с запасными, принадлежавшими более чем 500 различным районам Империи, куда их следовало направить для увольнения на родину. Необходимо было поэтому составлять по десять транспортов и направлять их в соответствующие районы для увольнения на родину.

Наконец, в средине января 1906 года главнокомандующему Маньчжурских армий указан был из Петербурга тот путь, на который, при наличности сколько-нибудь твердой воли, он должен был сам стать уже давно. 10 января ген. Линевич получил телеграмму из Петербурга, переданную через русского посланника в Китае, в которой ему указывалось поручить генерал-лейтенанту Ренненкампфу восстановить порядок на Забайкальской и Сибирской железных дорогах. Малейшее незаконное действие со стороны служащих должно было быть наказано с величайшей строгостью, без малейшего снисхождения. Эти меры были направлены, прежде всего, против забастовавших железнодорожных служащих, так как, ввиду перерыва телеграфного сообщения, в Петербурге не знали вовсе о революционном движении, охватившем все население Сибири и проникшем также и в войска. Но важно было то, что указано было, наконец, главное и единственное средство, которое одно только могло послужить для восстановления порядка, – беспощадная строгость.

Ген. Ренненкампф для подобной задачи был вполне подходящим человеком. После ген. Мищенко это был один из наиболее выдающихся генералов. Если этот генерал во время войны и не дал военных успехов, то все же он обнаружил достаточную энергию и пользовался доверием войск. Успех, которым пользовались его действия при усмирении забастовщиков, снова доказывает, что непослушные разнузданные массы можно укротить только сильными и беспощадными действиями, а никак не проявлением слабости.

Согласно докладу ген. Ренненкампфа, ген. Линевич решился наконец приказом от 18 января воспретить офицерам и нижним чинам посещение всяких политических сходок. 21 января последовал приказ об отправлении по железной дороге данной ген. Ренненкампфу 5‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии для подавления восстания в Забайкалье; в тот же день ген. Холщевникову предоставлено было воспользоваться «4‑месячным отпуском». Военным губернатором Забайкальской области на место ген. Холщевникова назначен был ген. Сычевский, а начальник 5‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии ген. Полковников назначен был командующим войсками Забайкальской области. Сам ген. Ренненкампф отправился 22 января из Харбина, имея с собою 1 батальон, 4 пулемета и 2 горных орудия.

По дороге ген. Ренненкампф получил телеграфное сообщение от главнокомандующего, что, «по слухам», в Чите готовятся оказать вооруженное сопротивление и что далее, опять-таки «по слухам», известно стало, что из Европейской России на восток, по Сибирской железной дороге, направлены войска под начальством ген. Меллер-Закомельского для восстановления порядка на этой дороге.

Чита в это время находилась вполне в руках восставших. 3 января огромная толпа завладела вагонами, в которых находились предусмотрительно отправленные из Харбина, в самый разгар Забайкальского восстания, 2000 винтовок и артиллерийские снаряды для передачи в Читинский оружейный склад.

25 января 1906 года ген. Ренненкампф прибыл на границу Забайкальской области, на станцию Маньчжурия, которая незадолго перед тем, 22 января, была совершенно разрушена проезжавшими запасными. Энергичные действия ген. Ренненкампфа, который немедленно арестовал и предал военному суду тех из забастовщиков, которые к этому времени не успели бежать, оказали свое действие: телеграфисты на станции Маньчжурия сейчас же приступили к исполнению своих обязанностей и письменно обязались не пересылать никаких телеграмм забастовочного комитета.

28 января ген. Ренненкампф направился далее на запад. Незадолго перед своим отъездом он получил телеграмму от ген. Меллер-Закомельского, в которой этот последний сообщал ему о своем прибытии на станцию Байкал, где он предполагал ожидать занятия Читы ген. Ренненкампфом; со своей стороны он хотел перехватывать всех тех, которые попытаются бежать из Читы на запад.

3 февраля ген. Ренненкампф подошел к Чите с половиной 5‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии. Первое его требование, предъявленное забастовщикам, немедленно сдать город и все оружие, которое у них имеется, осталось без внимания. Но когда на следующий день, 4 февраля, ген. Ренненкампф повторил свое требование, пригрозив немедленными репрессивными мерами, то восставшие сдали город, в который Ренненкампф и вступил без всякого сопротивления в 6 час. вечера. В ближайшие дни арестовано было около 300 особенно выделившихся революционеров; главные руководители, однако, успели бежать. Кроме того, произведены были многочисленные аресты и среди войск. В первую же ночь арестован был 81 нижний чин из состава 3‑го резервного железнодорожного батальона, которые открыто объявили себя примкнувшими к революционному движению. Среди арестованных в последующие два дня 29 главных коноводов находилось 13 членов «военного союза», в том числе 12 офицеров и 1 подпрапорщик. От населения отобрано было 1000 винтовок. Первое время повторялись еще неоднократный нападения на часовых и железнодорожные поезда. Но под страхом объявленных строжайших наказаний мало-помалу прекратились и такие действия и наступило полное спокойствие, в особенности после того, как закрыты были две местные газеты, действовавшие возбуждающим образом на население, а редакторы этих газет посажены были в тюрьму.

Так закончилось существование «Читинской республики», которая в течение двух месяцев открыто насмехалась над властями Дальнего Востока, а затем быстро исчезла только благодаря энергичным действиям одного бесстрашного человека. Теперь только, набравшись храбрости, решился, наконец, и ген. Линевич на энергичные действия: следуя примеру ген. Ренненкампфа, он приказал 6 февраля арестовать членов забастовочного комитета в Харбине, среди которых многие принадлежали к числу высших железнодорожных властей. Таким образом, закончена была забастовка, которая в течение нескольких месяцев ставила сообщение армии с Европейской Россией в зависимость от милости революционного комитета.

При всем том и теперь ген. Линевич никак не мог признать необходимости не отправлять запасных отдельными эшелонами, а непременно вперемежку с частями войск, хотя военный министр настойчиво повторял это требование. Главнокомандующий не решался на эту меру потому, что это повело бы к замедлению в отправке запасных. Он не желал брать на себя ответственность, тем более, что в это время со всех сторон получали тревожные донесения о неповиновениях запасных. В заключение нашли исход, состоявший в том, что отправка запасных сопровождалась всегда одной вооруженной ротой на каждый эшелон. Командир этой роты назначался комендантом поезда и на его обязанности было поддержание порядка среди запасных в пути. Таким образом, постепенно урегулировалось сообщение по железной дороге.

В конце июня 1906 года закончена была перевозка войск из Маньчжурии в Европейскую Россию. В течение 8½ месяца из Харбина отправлено было 1376 воинских поездов в западном и восточном направлениях. Перевезено было в этих поездах 19 793 офицера, 1 126 876 нижних чинов, 117 712 лошадей, 1185 орудий, а также разные повозки. 589 поездов заняты были под перевозку запасных и нижних чинов, возвращавшихся из плена. Кроме того, по временам перевозка направлялась также и морем из Владивостока в Одессу. На 70 пароходах перевезено было 1584 офицера и 127 231 нижний чин. В апреле 1906 года, ввиду достигнутых улучшений в перевозке войск по железной дороге, приостановлена была вовсе перевозка морским путем, которая обходилась довольно дорого.

В то время, когда происходили описанные выше события в Чите, закончившиеся подавлением забастовки ген. Ренненкампфом, во Владивостоке разыгрались еще более серьезные события. При этом важно не то, что беспорядки приняли там более серьезные размеры, а то, что в них приняли участие не только забастовавшие рабочие, недисциплинированные запасные и мятежные массы народа, но и весь мятежный гарнизон города.

Еще во время первых беспорядков во Владивостоке оказалось, что среди всех частей войск сохранили порядок только одни сибирские казаки. Так как эти казаки принадлежали ко 2‑й очереди и должны были быть уволены на льготу, то на смену им в конце ноября прибыл 1‑й Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего войска, входивший во время войны в состав бригады ген. Мищенко.

С внешней стороны, в декабре 1905 года, казалось, все было спокойно. Но уже в середине этого месяца начальник штаба Приамурского округа ген. Рутковский доносил главнокомандующему по телеграфу из Хабаровска о положении во Владивостоке в крайне мрачном, но правдивом виде.

На разных политических сходках военные врачи, а также разные другие лица внушали войскам неповиновение начальникам. Комендант крепости и другие власти держались при этом в высшей степени пассивно, так что действительная власть фактически находилась в руках агитаторов и местной печати. Ген. Рутковский был того мнения, что единственным выходом из этого положения является немедленная замена всех властей во Владивостоке более энергичными лицами, а также вывод из города всего гарнизона, в особенности крепостной артиллерии, и замена этих войск более надежными частями. После последнего погрома, по словам телеграммы ген. Рутковского, войска были совершенно деморализованы, а явная безнаказанность преступлений против дисциплины подорвала в войсках все до основания.

На этой телеграмме ген. Линевич положил следующую резолюцию: «Читал. Необходимо принять меры против революционной пропаганды в войсках». Резолюция эта была сообщена ген. Рутковскому, и этим весь вопрос был исчерпан.

Одновременно получено было такое же донесение от военного губернатора Приморской области, ген. Флуга. Этот последний доносил, что после беспорядков, бывших во Владивостоке в октябре, в этом городе образовался «союз союзов», к которому примкнули все оппозиционные элементы и в особенности военные врачи, призванные из запаса. Союз этот поставил себе целью захватить по возможности всю власть в крепости, подчинив себе также и вооруженную силу, что «представляется вполне возможным ввиду крайней распущенности гарнизона». Поэтому и ген. Флуг требовал замены гарнизона другими войсками. Однако и донесение ген. Флуга, как и приведенное выше донесение ген. Рутковского, не вызвало со стороны главнокомандующего ни малейших распоряжений.

Особенное неудовольствие «союза союзов» навлек на себя командир Уссурийской железнодорожной бригады полк. Креммер, так как он со своими двумя батальонами поддерживал порядок и движение на Уссурийской железной дороге и тем предотвратил здесь возникновение забастовки. «Союз союзов» по телеграфу требовал от главнокомандующего немедленного отрешения полк. Креммера от должности. На этот раз, однако, ген. Линевич не согласился на требование революционеров. Ввиду этого на митинге нижних чинов гарнизона, состоявшемся с разрешения коменданта крепости и в котором участвовали представители «союза союзов», было решено силой удалить полк. Креммера с занимаемой им должности ввиду ненормальности его умственных способностей. Душой этого митинга, которым руководили упомянутые выше депутаты «союза союзов», был врач Уссурийской железной дороги Ланковский.

Революционеры во Владивостоке могли себе позволить все, потому что они рассчитывали на поддержку большей части гарнизона. Наибольшая распущенность и неповиновение замечались во флотских экипажах и в крепостной артиллерии, большая часть которых прибыла во Владивосток из Кронштадта, Севастополя и Либавы. По словам истории русского Генерального штаба, «нижние чины этих частей прошли уже дома надлежащую революционную школу, поэтому в настоящем случае представляли собой вполне подготовленный материал. Прибывшие из тех же пунктов во Владивосток команды портовых рабочих имели в своей среде опытных и энергичных агитаторов, которые, конечно, постарались, чтобы не заглохло то, что уже было посеяно в России».

Впрочем, и во всем остальном составе крепостного гарнизона господствовал мятежный дух. Причина этого заключается в непривычном для войск исполнении всех их требований и в бесконечных колебаниях начальствующих лиц в отношении принимаемых ими мер. Так, например, ввиду недостатка рабочих рук для производства поспешных работ при вооружении крепости, к землекопным работам были привлечены войска. А так как солдатам за это никакой особой платы не выдавалось, то работа подвигалась медленно. Прежний комендант распорядился выплачивать нижним чинам ту же поденную плату, которую получали корейские и китайские рабочие, благодаря чему работы начали подвигаться успешнее. Таким образом, в самом начале при объявлении войны, войскам была назначена плата за такие работы, которые составляли их простой долг. Когда ген. Казбек был назначен комендантом крепости, то он захотел было отменить эту поденную плату войскам, чем вызвал крайнее неудовольствие нижних чинов; в конце концов он вынужден был уступить. Точно так же ему не удалось установить для нижних чинов размер этой платы без соглашения с ними: подобный неподобающий торг с нижними чинами делал их, конечно, еще более недовольными и требовательными.

Все эти обстоятельства были, однако, только побочными причинами все более и более увеличивавшегося неповиновения нижних чинов. Главная причина заключалась в том, что они всецело подпали влиянию революционеров.

15 декабря ген. Казбек доносил главнокомандующему о настроении гарнизона крепости, назвав этот гарнизон «вулканом», который каждую минуту может вспыхнуть. По его мнению, положение это было вызвано манифестом, которым дарованы свободы совести и сходок.

Этой нерешительностью военных властей отлично пользовались революционные агитаторы, привлекая нижних чинов на свои политические митинги. Войсковые начальники не решались вмешаться в это дело, опасаясь запрещениями ухудшить и без того напряженное уже положение. Были даже люди, которые придерживались того взгляда, что эти митинги являются хорошим предохранительным клапаном, через который постепенно могут выходить наружу накопившиеся элементы неудовольствия, – вместо того, чтобы все это разразилось одним внезапным взрывом.

Полнейшая безнаказанность агитаторов вкоренила постепенно в нижних чинах уверенность, что сила находится на стороне этих агитаторов и что они действуют в полном своем праве. Такой взгляд мог укрепиться в них, тем более что на политических сходках они в качестве руководителей встречали, главным образом, военных врачей, запасных офицеров и военных чиновников.

Среди запасных офицеров, составлявших около половины офицерского состава, только часть молодых офицеров была проникнута революционными идеями, остальные же просто с нетерпением ожидали окончания своей службы и интересовались преимущественно только собственным благополучием. Разграбление города 12 ноября, окончившееся убийством нескольких офицеров и разгромом офицерских квартир, а затем примеры дикости и распущенности, проявленные на глазах всего гарнизона возвращавшимися из Японии пленными, действовали крайне деморализующе, и многие малодушные офицеры, из боязни перед своими нижними чинами, стали проявлять слишком много снисходительности к преступлениям их против дисциплины.

На одном собрании офицеров, назначенном ген. Казбеком для выработки руководящих отношений к революционному движению, 125 офицеров сделали письменное постановление, в котором приняли на себя защиту свобод, решив не сопротивляться забастовкам и допустив согласованные действия с нижними чинами.

В конце декабря главнокомандующий решился, наконец, заменить ген. Казбека другим лицом. Выбор его пал на командира XVII армейского корпуса, генерал-лейтенанта Селиванова, который 24 декабря и был назначен комендантом крепости. Ген. Линевич не признал, однако, необходимым дать ему более надежные войска.

Первым распоряжением ген. Селиванова по прибытии его во Владивосток было запрещение нижним чинам посещать политические сходки. Распоряжение это, однако, не произвело ни малейшего впечатления на вполне уже деморализованные войска. Новый комендант поэтому очень скоро убедился, что на восстановление порядка в крепости мирным путем надеяться трудно. 10 января 1906 года он телеграфировал главнокомандующему: «Настроение войск гарнизона внушает чрезвычайные опасения. 32‑й восточно-сибирский стрелковый полк уже в течение двух дней отказывается вступить в караул. В 29‑м и 30‑м полках также замечается брожение; на 39‑й полк никоим образом нельзя положиться. В артиллерии 8‑й дивизии также вспыхивают возмущения. На Русском острове, где расположены 3 полка 10‑й стрелковой дивизии, спокойно. Скоро, однако, некому будет нести караульную службу. Все меры, принимаемые для успокоения, оказываются недействительными. Чтобы применить силу, у меня нет средств. Настоятельно прошу немедленно прислать сюда надежные войска в составе пехотного полка, казачьего полка и казачьей батареи и, вместе с тем, вывести из крепости полки 8‑й стрелковой дивизии, ввиду их полнейшей деморализации».

Исполнение этой просьбы со стороны главнокомандующего заставило себя, однако, ждать некоторое время. Тем временем ген. Селиванов попытался собственными силами вступить в борьбу с анархией. Он приказал арестовать главных коноводов, среди которых был упомянутый доктор Ланковский, а также кандидат на классную должность Шпеер, который на всех политических сходках являлся главным подстрекателем и приобрел большое влияние на нижних чинов. Меры эти были причиной почти беспримерного мятежа.

22 января матросы Сибирских флотских экипажей ворвались в цейхгауз и овладели находившимися там оружием и боевыми припасами. На следующий день в одном цирке состоялась чрезвычайно многолюдная сходка, на которую явились вооруженными матросы, а также часть нижних чинов сухопутных войск. По окончании этой сходки участники ее, свыше 1000 чел., в сопровождении огромной толпы народа направились к квартире коменданта, чтобы передать ему постановление этой сходки – немедленно освободить из-под ареста Ланковского и Шпеера. После некоторых предостережений, сказанных толпе и оказавшихся безуспешными, ген. Селиванов приказал открыть по толпе огонь из пулеметов. Эти пулеметы, под прикрытием оставшихся верными двух рот 32‑го восточно-сибирского стрелкового полка, были установлены около квартиры коменданта. После непродолжительного огня толпа была рассеяна; на месте остались 25 демонстрантов убитыми; около 50 раненых было зарегистрировано на местах, но много раненых разбрелось, обойдясь без медицинской помощи.

Утром 24 января коменданту донесли, что на Иннокентьевской батарее, расположенной вне города, собрались вооруженные крепостные артиллеристы, угрожающие обстреливать город. Ген. Селиванов тогда немедленно отправился лично на эту батарею, намереваясь успокоить как-нибудь мятежников и тем предотвратить возможное кровопролитие; он вынужден был отправиться один, так как не мог рассчитывать на преданность остальных войск. Прибыв на батарею, ген. Селиванов пытался разъяснить людям, что их требование об освобождении арестованных агитаторов невыполнимо; убедившись, что его старания безуспешны, в особенности, когда среди солдат-артиллеристов появились еще и матросы, он хотел удалиться. В то время, когда он направлялся к своему экипажу, с батареи в него было сделано несколько ружейных выстрелов. Раненный двумя пулями в шею и грудь, он все же был в состоянии добраться до своего экипажа, в котором и был доставлен в госпиталь. С этого момента во Владивостоке в течение нескольких дней законной власти не существовало. После отъезда ген. Селиванова артиллеристы предложили 32‑му восточно-сибирскому стрелковому полку присоединиться к ним и освободить заключенных. Вооруженная толпа стрелков начала штурмовать гауптвахту, где содержались под арестом Ланковский и Шпеер. Городской комендант подполк. Сурменев, очень любимый нижними чинами, пытался образумить их. В ответ на его слова из толпы раздались выстрелы. Пораженный пулей в живот, полк. Сурменев пал на своему посту. Арестованные были с триумфом освобождены из-под ареста.

Заступивший место коменданта, старший из начальников крепостного гарнизона, исправляющий должность начальника 8‑й восточно-сибирской стрелковой дивизии ген. Алкалаев-Калагеоргий никаких мер против мятежников не принимал. Начальник штаба крепости полк. Май-Маевский вышел из крепости с оставшимися верными войсками, а именно: незадолго перед тем прибывшим из армии 1‑м Верхнеудинским казачьим полком, учебной командой и двумя ротами 32‑го восточно-сибирского стрелкового полка и одной пулеметной командой. С этими войсками полк. Май-Маевский направился из крепости на север в Раздольное, откуда он послал главнокомандующему донесение.

Мятежники остались полными хозяевами крепости. 27 января состоялись торжественные похороны павших 23 января участников демонстрации. Для братской могилы нарочно избрано было то же место, где были подобраны трупы этих людей – на одной из самых оживленных улиц города, против вокзала. В похоронной процессии, по распоряжению руководителей восстания, приняли участие, при молчаливом согласии военных властей, все войска гарнизона с музыкой и с офицерами. Гробы павших были украшены красными знаменами и лентами и разными другими атрибутами революции. При опускании гробов в могилу из всех крепостных орудий был сделан салют. На могиле водружен был деревянный крест с надписью: «Водружен на вечную память борцам за свободу».

Когда известие об этих событиях получено было в главной квартире, решился, наконец, и ген. Линевич на энергичный шаг. Для восстановления порядка в крепости назначен был командир сводного корпуса ген. Мищенко. Для выполнения задачи ген. Мищенко даны были 2‑я кубанская пластунская бригада (6 Кавказских пеших казачьих батальонов), полк Кавказской казачьей дивизии и 1‑я забайкальская казачья батарея. Вместе с тем ген. Мищенко предоставлены были права генерал-губернатора и начальника всех войск Владивостокского укрепленного района.

Таким образом, в минуту нужды и позора прибегли к спасительной деятельности ген. Ренненкампфа и Мищенко. Оба эти генерала не проявили ничем своих полководческих способностей, но они показали себя людьми твердой воли. Оба они притом пользовались доверием войск, а ген. Мищенко, кроме того, был настолько популярен, что одного его имени достаточно было, чтобы отрезвить массы мятежников во Владивостоке.

Для очерка этой экспедиции достаточно нескольких слов. В начале февраля ген. Мищенко, по прибытии к Раздольному, присоединил к своему отряду также и отряд полк. Май-Маевского. При известии о приближении к Владивостоку отряда ген. Мищенко коноводы мятежа стали подготовлять гарнизон крепости к сопротивлению, распространяя повсюду слух, что ген. Мищенко прибывает для суда и расправы над восставшими и что всем грозит виселица. Когда ген. Мищенко стало известно об этих слухах, то он 2 февраля послал в город особый приказ, который приказал прочесть во всех частях сухопутных и морских. В этом приказе он требовал, чтобы все возвратились к исполнению своих обязанностей, пригрозив строгим наказанием только тем, которые после этого приказа будут проявлять неповиновение; он обещал вместе с тем ходатайствовать за тех, которые принесут повинную и раскаются в своем заблуждении. На следующий день он послал приказание исполняющему должность коменданта крепости вывести оттуда 32‑й восточно-сибирский стрелковый полк. 4 февраля полк этот в полном порядке выступил из Владивостока в Раздольное. 5 февраля ген. Мищенко направился в город по обе стороны железной дороги и без сопротивления вступил со своим отрядом в крепость. Несколько коноводов мятежа успели своевременно спастись в Японию.

Флотские экипажи, а также крепостная артиллерия были разоружены. Несколько главных участников мятежа были арестованы. 8‑я восточно-сибирская стрелковая дивизия была выведена из крепости, а вместо нее вызвана из армии 3‑я восточно-сибирская стрелковая дивизия.

Наконец, 9 марта ген. Мищенко решился на последнюю меру, которая должна была уничтожить следы бывшего здесь господства революционеров. Он приказал выкопать из могилы, находившейся в центре города, жертвы восстания 23 января и похоронить их на военном кладбище. Насколько власти все еще не были уверены в полном успокоении войск и населения города, указывает тот факт, что они долго не могли решиться на эту меру, и перевезение из одной могилы в другую было обставлено разными предосторожностями, так как опасались нового взрыва восстания. Вопреки всяким ожиданиям, все обошлось, однако, спокойно. Также и в истории русского Генерального штаба проводится тот взгляд, что эта легкость, с которой подавлено было восстание, указывает на то, что подобные мятежи, которые явились для армии еще большим позором, чем пережитые поражения, не имели бы место, если бы главнокомандующий с самого начала решился на энергичные меры.

Подавление восстаний в Чите и Владивостоке, окончание почтово-телеграфной забастовки и водворившийся постепенно порядок на железной дороге подействовали успокоительным образом также и на запасных. Когда 17 февраля 1906 г. на место ген. Линевича назначен был ген. Гродеков, то в Маньчжурии всюду восстановлено было уже полное спокойствие и дальнейшая перевозка войск совершалась без всяких особенных препятствий.

Исход войны представляет собой мрачную, но поучительную картину. Армия сражалась для цели, которой она не понимала, не говоря уже о том, что она могла находить в этой цели какое-нибудь воодушевление. Начальники и полководцы этой армии, воспитанные в мирное время без почина и личной инициативы, а только в страхе перед ответственностью, терпели поражение за поражением, все более и более теряя доверие своих войск. Покоящийся только на одной внешней дисциплине, без любви к родине и к своему делу, без доверия к собственным силам – этот дух армии после каждого поражения становился не сильнее, как это утверждает ген. Куропаткин, а падал все ниже и ниже, так что в конце концов войска оказались весьма склонными к влиянию подстрекателей, после чего весьма легко порвались всякие узы дисциплины.

Все это представляет собой печальную картину, на которой мы находим одно только светлое пятно – это действия двух человек, обладавших сильным характером, которые энергичными мерами восстановили и поправили то, что вызвано было нерешительностью и уступчивостью других.

Как сама война, так и исход ее свидетельствуют, что русская армия обязана своими поражениями только отсутствию у начальников твердой воли, самоотвержения и готовности взять на себя ответственность. В одном только можно согласиться с ген. Куропаткиным, который в своем отчете говорит следующее:

«Как на высших, так и на низших степенях военной иерархии не было достаточного числа начальников, обладавших сильным военным характером… По-видимому, этому мало содействовали как военная школа, так и армия; в последние 40–50 лет самостоятельные характеры в великой России вообще не могли развиваться, так как, в противном случае, эти характеры должны были бы встретиться в армии в гораздо большем числе, чем мы это видели на самом деле»…

Только в той армии, которая на верхах своих обладает самостоятельными характерами в значительном числе, войска сумеют как в светлые, так и в тяжелые дни действовать без колебаний, с полным доверием к своим вождям, увлекая с собою также и народ. Таким образом, мы видим, что важнейшей задачей армии является воспитание стойких и самостоятельных офицеров, которые без боязни за ответственность могли бы найтись и принять решение во всех чрезвычайных обстоятельствах.