© Ермаков С., предисловие, 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Петр Николаевич Полевой (1839–1902) не был профессиональным историком и археологом, хотя базовое историческое образование как выпускник историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета имел (окончил его в 1861 году со степенью кандидата).

Он родился в многодетной семье выходца из сибирской купеческой среды, довольно известного в те годы писателя и критика Н.А. Полевого, рано остался без отца, но все же смог достойно окончить гимназию, получить высшее образование и ученую степень, после чего работал учителем в Новгородском графа Аракчеева кадетском корпусе, перешел в alma mater на должность приват-доцента Санкт-Петербургского университета по кафедре всеобщей литературы. В 1867 г. был назначен инспектором Херсонской гимназии, откуда с превосходными рекомендациями перешел на должность доцента русского языка и литературы в Новороссийском университете в Одессе. Вершиной научной карьеры П.Н. Полевого стала служба профессором Варшавского университета по кафедре русского и церковно-славянского языков. Однако подготовленная и получившая лестные отзывы докторская диссертация так и осталась незащищенной. Видимо, наследственная тяга к творчеству оказалась сильнее любви к науке, и в 1871 году П.Н. Полевой вышел в отставку, полностью занявшись литературной деятельностью.

Уже через год вышли в свет «Учебная русская хрестоматия с толкованиями» в трех частях и «История русской литературы в очерках и биографиях». Они пользовались большой популярностью, хотя ныне порой получают упреки в компилятивности. С другой стороны, само слово «хрестоматия» подразумевает сборный характер издания. Затем последовала очередь «Общедоступной русской грамматики», но особое внимание П.Н. Полевой считал необходимым уделять прошлому нашей страны.

«Один из важных недостатков в образовании и развитии русского человека – это, конечно, незнание русской истории. Для огромного большинства отечественная история остается каким-то темным пятном в памяти – какою-то путаницею отдельных имен и эпох, какою-то скучною вереницею годов и событий, которые возникают в нашем представлении одинокими, неосмысленными, не связанными общей нитью народной жизни!» – писал он.

Видимо, руководствуясь этими соображениями, он пишет «Русскую историю для средних учебных заведений» и, наконец, двухчастную «Русскую историю в памятниках быта». Эту последнюю, если использовать современный язык, следовало бы назвать «Очерками истории материальной культуры земель России».

Книги пользовались успехом и принесли автору большую известность, и он получил пенсию Академии наук за выдающиеся заслуги – можно сказать, что Петр Николаевич стал лауреатом премии «Знание» за заслуги в народном просвещении и популяризации науки.

При этом он развивался и сам как ученый, переходя от простого описания к осмыслению и систематизации накопленных на то время знаний, постепенно примыкая к культурно-исторической школе в русской науке.

П.Н. Полевой

А вот попытка издания собственного литературного журнала «Живописное обозрение» обернулась для писателя неудачей и большими финансовыми потерями. Параллельно П.Н. Полевой написал и выпустил ряд исторических романов, повестей и сказок, не забытых и по сей день. Кроме того, под его редакцией и с его предисловием вышло первое полное собрание сочинений А. Мицкевича. Он же стал первым переводчиком знаменитого романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» и редактором сборника братьев Гримм «Детские и семейные сказки» (1893, в 1895 году переиздан под названием «Сказки, собранные братьями Гриммами»), четырехтомной «Всеобщей истории» О. Йегера.

К сожалению, неудача с журналом, утрата близких членов семьи, сына и дочери, а также сестры, параллельно с потерей пенсии, сильно подкосили силы и здоровье Петра Николаевича. Тем не менее, чтобы выжить и расплатиться с долгами, он продолжал интенсивно работать и в 1900 г. в издательстве А.Ф. Маркса вышла богато оформленная «История русской словесности с древнейших времен до наших дней» в трех томах.

В конце 1902 г. П.Н. Полевой выехал в Петербург, но по дороге простудился и слег с тяжелейшим воспалением легких. 31 января (13 февраля) 1902 года его не стало. Редакция журнала «Исторический вестник», с которым писателя и ученого связывало многолетнее сотрудничество, писала в некрологе: «Все его произведения выделяются редким знанием эпохи и быта, изучением мельчайших подробностей предмета, умением живо и интересно излагать самый сухой материал».

Могила Полевого находится на Литературных мостках Волковского кладбища.

А что касается его умения излагать материал, с ним читатель вполне может познакомиться, продолжив листать эту книгу. «Русская история в памятниках быта» вышла в 1879–1880 гг., когда археология – собственно наука о материальной культуре и следах прошлого как таковая – только-только формировалась. Нет, разного рода раскопки велись давно, уже несколько столетий, но разумные люди отлично понимают, что в археологии (да и в любой науке о прошлом) главное не ценные артефакты, но тот контекст, в котором они существуют. Без него невозможно воссоздать целостную картину былого, понять закономерности, связи, процессы. Где именно, при каких обстоятельствах, в каком окружении сделана та или иная находка, для ученого порой оказывается важнее, чем то, сколь ценен материал, из которого она сделана. Однако чтобы сложилось понимание подобных вещей, требовалось время. В середине – конце XIX в. до него было далеко. Тем не менее русские археологи всячески старались проводить свои исследования на максимально высоком для тогдашней науки уровне. И не случайно XIX в. и в России становится временем великих археологических открытий, эпохой, когда прошлое стало открываться людям в значительно большей полноте.

Открытие памятников бронзового века на европейской части России, раскопки античных городов и скифских курганов, попытки разобраться со славянской прародиной не только на основе полубаснословных и неоднозначных по понятным причинам письменных источников… народы, заселявшие соседние с ранним Русским государством территории. По сути, можно сказать, что П.Н. Полевой оставил нам популярный очерк истории мировой и отечественной археологии XIX в., а также полученных с ее помощью знаний. При этом он старательно и отнюдь небесталанно помогает читателям сделать самое сложное: воссоздать, в меру сил и понимания тогдашней науки, тот самый исторический контекст эпохи, о которой рассказывает.

Нынешнему читателю, если он не слишком глубоко погружен в тему новейших методов археологических разысканий, и в голову не придет, насколько далеко с тех пор ушли вперед научные методы. Многие до сих пор думают, что, как и в XIX веке, поиск изучение следов прошлого ведутся с помощью «тыка» и во многом зависят от удачи. Конечно, удача и случай играют немалую роль и в наши дни. Но ведь на службу археологам давно уже привлечены и новейшие приборные технологии, сама возможность существования которых и в голову не могла прийти исследователям полтора столетия назад. Тем более мы должны быть благодарны им – тем людям, которые когда-то, пользуясь весьма примитивными способами, упорно вели работу и ухитрялись делать на основе полученных данных выводы, часть которых вполне актуальна и в наши дни.

В этом смысле книга П.Н. Полевого – талантливый рассказ о достижениях исторической науки и археологии первых трех четвертей XIX века, снабженный к тому же уникальными иллюстрациями известных художников и фотографов того времени. Она обращена к интересующимся читателям, которые не имеют профессиональной подготовки, и в таком качестве интересна и сегодня. Перед вами развернется достаточно общая и одновременно подробная картина жизни на территориях Восточной Европы ранних человеческих сообществ от палеолита и вплоть до становления раннесредневекового Русского государства. Надо только помнить, что в своем знании о прошлом мы продвинулись далеко вперед.

С. Ермаков

Рис. 59. Общий вид Куль-Обской золотой вазы (в натуральную величину). Вес – 77 8/4 золотника

Русская историческая наука давно обратила внимание на изучение бытовой стороны отечественной истории и уже с первой четверти нынешнего (XIX.– Ред.) века стала посвящать этому изучению труды лучших своих деятелей. В течение полувека очень многое для истории нашего быта было сделано усилиями частных лиц и учеными обществами, всецело или отчасти посвящавшими свою деятельность изучению памятников русской старины. Стоит припомнить дорогие для русской археологии имена графа А.И. Мусина-Пушкина, графа Н.П. Румянцева, митрополита Евгения, А.Н. Оленина и вызванный ими к деятельности кружок молодых ученых, чтобы понять, как много было сделано для изучения русских древностей в первой половине нынешнего века. Если мы прибавим к этому, что уже в 1804 году основано было Московское общество истории и древностей, в 1839 году – Одесское общество истории и древностей, а в 1846-м – Императорское археологическое общество в Санкт-Петербурге, то мы убедимся, что в течение всей первой половины нынешнего века интерес к изучению русской старины постоянно возрастал и усиливался.

Бессмертным памятником того горячего стремления к изучению своего прошлого, которое не переставало сказываться в нашем обществе и находило себе сильную поддержку и щедрую помощь в правительстве, является монументальное издание «Древностей Российского государства», которое и стоит как раз на грани, отделяющей первую половину нынешнего века от второй.

После пятидесятых годов круг изучения русских древностей заметно расширяется еще более; являются новые пути, новые потребности в этом изучении¹.

Однако же, несмотря на все, что уже сделано, изучение отечественной старины по специальным археологическим трудам оказывается делом весьма трудным даже для человека, имеющего хорошую научную подготовку и обладающего значительными материальными средствами, так как все археологические сочинения печатаются в очень ограниченном количестве экземпляров и вскоре после выхода в свет становятся библиографическою редкостью…. Что же касается большинства общества, то для него подобное изучение оказывается делом совершенно невозможным, потому что в литературе нашей нет ни одного общего, всем доступного и популярно изложенного сочинения о наших отечественных древностях.

А между тем давно уже в среде образованных русских людей ощущается потребность именно в таком общем сочинении по истории русского быта, которое бы заключало в себе не только существеннейшие о нем научные сведения, но и снимки с важнейших вещественных памятников. Желание удовлетворить этой потребности и было главною побудительною причиною появления настоящего труда.

Но как удовлетворить этой живой потребности? Дать полную историю русского быта, такую историю, в которой были бы указаны все пережитые бытом стадии развития, все постепенные изменения, происходившие в нем под влиянием климатических условий, политических событий, торговых сношений и этнографических слияний, – при нынешней степени разработки археологического и исторического материала – мы не считали возможным. Поэтому мы и решились изложить важнейшие моменты истории нашего быта в виде ряда отдельных очерков. Этот план, положенный в основу нашего труда, дает нам в будущем полную возможность расширять программу нашего труда новыми вставками и дополнениями.

Определив задачу нашего труда, мы уже не считали себя обязанными, ради полноты, излагать чужие мнения и предположения, высказанные в нашей исторической литературе по тем вопросам, по которым или не собрано еще достаточно материалов, или материалы, уже собранные, оказываются еще недостаточно разработанными.

Так, напр., по вопросу о степени влияния различных народностей на быт русского народа – высокопоучительному и важному, как предмет изучения – современная историческая наука не представила еще никаких обобщений, за которыми она сама могла бы признать «право гражданства». Не следует забывать, что подобные обобщения добываются только путем сравнительного изучения археологических памятников, а оно-то и находится у нас на самой первоначальной степени развития. Вот почему мы и видим себя вынужденными ограничиться приведением только наиболее важных данных о степени различных влияний, как в эпоху сложения Русского государства, так и в позднейшие эпохи.

На художественную сторону нашего издания было нами обращено особенное внимание. Сначала был составлен подробнейший список всего, что уже сделано в нашей археологической литературе по части снимков с важнейших памятников; затем эти памятники сличены между собою и в издание допущены только те из них, которые могли выдержать критику как со стороны верности оригиналам, так и со стороны художественности воспроизведения².

Трудности и замедления, сопряженные с выполнением этой стороны нашего труда, вынудили нас к печатанию его в виде отдельных выпусков, из которых каждый, однако же, будет представлять собою вполне законченное целое. Этим путем мы думаем, с одной стороны, облегчить приобретение нашей книги для значительного большинства, с другой – избегнуть тех невольных промахов и погрешностей, без которых почти немыслимо печатанье большого труда.

Начало первого тома, представляемое в настоящее время читателям, заключает в себе шесть глав, посвященных преимущественно эпохе, предшествовавшей возникновению первых русских княжеств, и до некоторой степени знакомит нас с той исторической почвой, на которой эти княжества возникли. Во второй половине первого тома большая половина будет посвящена бытовой истории Киева, менышая – бытовой истории Владимира и Суздаля. Второй том будет также подразделен на два неравных отдела: меньший посвятим Новгороду и Пскову, больший – Москве, до начала XVIII века.

В конце каждого тома будут нами помещены подробные указатели: имен собственных, географический и предметный.

Долгом считаем в заключение предисловия сказать несколько слов об истории нашего труда.

Первая мысль о «Русской истории в памятниках быта» явилась в начале 1876 года; но другие работы надолго отвлекли нас от ее выполнения, и только уже в 1877 году, незадолго до открытия Археологического съезда в Казани, явилась возможность приступить к труду, а немного позже – и исключительно ему предаться.

Труд этот, однако же, оказался бы для нас непосильным, если бы не встретил горячей поддержки со стороны E.Е. Замысловского, который принял на себя весьма важную долю участия в выполнении нашей задачи³.

Особенное внимание к нашему труду выказали гг. К.Н. Бестужев-Рюмин, А.Ф. Бычков и Л.Н. Майков, приглашенные для окончательного обсуждения выработанной нами программы и списка рисунков, входящих в состав первого тома. Приносим им здесь нашу глубокую признательность.

Долгом считаем, сверх того, выразить нашу искреннюю благодарность гг. А.И. Гримму, Р.Э. Стефани, А.А. Кунику, И.Д. Дёллю, Д.И. Иловайскому, архимандриту Вениамину и В.В. Стасову, а также С.Н. Шубинскому, П.Я. Дашкову, А.П. Бушера и Ф.К. Эльцгольцу, любезно оказавшим содействие нашему труду словом и делом.

Не менее искреннею благодарностью почтим и память недавно почившего труженика археологической науки – достойного К.Н. Тихонравова, который, по первой просьбе нашей, доставил нам подробное и прекрасное описание владимирских и суздальских древностей, изучению которых посвящена была вся его жизнь.

От души желаем, чтобы труд наш хотя сколько-нибудь способствовал развитию и распространению в среде нашего общества глубокого и прекрасного чувства уважения к нашему историческому прошлому, которое непременно должно служить отличительным признаком всякого истинного просвещения…

С.-Петербург. 31 августа 1879 г.

П. Полевой.

Человек уже на самых первых ступенях гражданского развития проявляет желание знать свое прошлое, увековечивать важнейшие эпохи этого прошлого памятниками и передавать о нем сведения последующим поколениям. Чем грубее человек, чем теснее и уже горизонт его мысли, тем менее занимают его и помыслы о минувшей истории того народа, к которому он принадлежит. Для того чтобы народ постепенно мог подняться до потребности знать, до желания изучать свое прошлое, необходима уже довольно значительная степень развития, выражающаяся, прежде всего, сознательным отношением к своему настоящему. Еще более высока, еще более значительна должна быть степень развития народа, ощущающего потребность в знании не только своего прошлого, не только своей истории, но и всего, пережитого другими, известными ему народами.

Много различных усилий было потрачено человеком на переход от первой попытки увековечить память о поразившем его, важном событии грубою надписью или еще более грубым рисунком, иссеченными на скалах, к первым правильным летописным пометкам, вслед за которыми появились первые опыты плавного рассказа о событиях, и притом о событиях, касавшихся жизни отдельных небольших центров, не возвышавшихся до значения мирового. Даже и на весьма высокой степени развития, образованнейшие народы древности долгое время не шли далее идеи частной, преимущественно отечественной истории. Но и тогда уже человеческая любознательность стремилась далее стеснявших ее пределов неизвестного, то воплощая себе смутные понятия о далеком прошлом, о началах цивилизации – в виде целого ряда мифов, то облекая в привлекательную форму баснословного, занимательного рассказа беглые заметки, отрывочные известия о темном и чуждом классической цивилизации мире варваров.

Первые попытки создать нечто, подобное «всемирной истории», перейти от истории одного народа к истории многих народов, дать «начало истории» явились под влиянием христианства, в ту эпоху, когда Библия явилась не только священною книгою, но и образцом новых литературных родов, и любимым источником вдохновения для всех образованных народов Европы. Тогда и начало истории стали заимствовать прямо из Библии, вполне удовлетворявшей любознательности большинства своим рассказом о происхождении человеческого рода, о его первобытной истории, и в особенности о расселении племен после потопа. Библейский рассказ разъяснял и дополнял многое, неясное дотоле в истории человеческого рода, обобщал ее, давал исходную точку для исторического изложения и даже предлагал готовую родословную сыновей Ноевых, которая весьма легко и удобно поддавалась всяким этнографическим сопоставлениям.

«По потопе трие сынове Ноеви разделиша землю, Сим, Хам, Афет. И яся (достался) восток Симови… Хамови же яся полуденная страна… Афету же яшася полунощные страны и западные: Сим же и Хам и Афет, разделивше землю, жребьи метавше, не преступати никому же в жребий братень, и живяху кождо в своей части; бысть язык един». Так, по образцу византийского хронографа, начинает свой рассказ и наш древний летописец. Затем он сообщает библейский рассказ о столпотворении Вавилонском, о разделении «единого языка» на «70 и 2 языка» и о расселении отдельных племен по всему лицу земному в пределах «трех жребиев». «От сих же 70 и 2 языку, – поясняет летописец, – бысть язык словенеск, от племени Афетова, нарицаемии Норци, еже суть Словене». Дав такое начало своему рассказу, доставив таким образом славян в общую этнографическую родословную племен, происшедших от «рода Ноева», летописец полагает, что он уже ответил на все вопросы об отдаленном прошлом, и переходит к самой существенной части своего рассказа – к переселению славян на север и северо-восток и к описанию их быта, которым вводит постепенно в частную историю Киевской Руси.

Со времен нашего и других древнейших летописцев, довольствовавшихся библейским началом истории, протекло еще около семи веков, прежде нежели вопрос о первобытном, древнейшем состоянии человеческого рода стал привлекать внимание европейских ученых, и во многих странах Европы пробудилось желание ближе ознакомиться с тою эпохою жизни народов, которую так неправильно привыкли называть доисторической только потому, что от нее не сохранилось письменных памятников. Желание это оказывалось, по справедливому замечанию академика Бэра, естественным результатом «знания весьма различных состояний образованности у отдаленнейших народов, с которыми ознакомили нас путешествия по океану», а это знание заставило предполагать, «что весь род человеческий, на пути к достижению более удобного и спокойного существования, должен был испытать различные состояния, зависевшие от времени и от местных условий страны».

Но гордость европейца долгое время не могла примириться с этими совершенно правильными соображениями по отношению к своему доисторическому прошлому. Под влиянием различных условий в цивилизованном европейце исстари сложилось представление об отдаленном прошлом, как о «золотом веке»; в прошлом столетии, пока еще недостаточно был изучен быт дикарей в различных странах земного шара, европейские мыслители даже любили возводить «дикого человека» (l’homme sauvage) в идеал простоты и всевозможных добродетелей… Но когда быт дикарей был ближе исследован и подвергнут тщательным наблюдениям, тогда показалось особенно невероятным предположение, что когда-то, хотя бы и в доисторическую эпоху, первобытные жители различных стран Европы стояли на одной ступени развития с эскимосами, а, может быть, и ниже их. По крайней мере, когда известный шведский ученый Нильсон заявил в 1834 г., что, по его убеждению, древнейшие обитатели Скандинавии были дикарями, подобными океанийским дикарям, и что для охоты и для рыбной ловли они употребляли каменные и костяные орудия, на ученого, по его собственному признанию, посыпались отовсюду насмешки и даже брань!..

Однако же более внимательное изучение давно минувшего прошлого, открытие новых памятников, совокупные усилия ученых, трудившихся в различных странах над различными отраслями знания, сопоставление и сравнение отдельных, разрозненных наблюдений при помощи сравнительного метода изучения – все это привело к тому, что высказанные Нильсоном положения были признаны всем ученым миром за непреложные научные истины, и европейская наука пришла наконец к правильному представлению о быте древнейших обитателей Европы.

Для изучения этого быта мы должны мысленно перенестись в отдаленную глубь веков, в мрак того периода, когда развитие человечества шло очень медленным путем, не ограничиваемое хронологически-определенными эпохами, не стесняемое резко выделяющимися этнографическими данными. В этом периоде быт древнейших обитателей Европы, как на Западе, так и на Востоке ее, не только в существенных чертах своих, но и в подробностях, представляет множество сходных (можно почти сказать, общих) черт. Вот почему, излагая в первых главах нашей книги факты, касающиеся древнейшего быта обитателей Восточной Европы, мы должны будем постоянно обращаться к главнейшим выводам и данным, добытым учеными западноевропейскими.

Первые находки доисторических древностей в Европе. – Понятие о трех веках: каменном, бронзовом и железном. – Первые – открытия орудий каменного века во Франции. – Открытия в пещерах; исследование кухонных остатков. – Места поселений каменного века. – Два периода каменного века: древнейший и позднейший. – Материалы и способы изготовления каменных орудий. – Орудия нешлифованные и шлифованные. – Сверление каменных орудий. – Занятия людей в каменном веке: рыболовство и охота; гончарное дело. – Орнаментика глиняных изделий и украшения. – Могилы каменного века и способы погребения мертвых. – Черепа людей каменного века. – Общая картина быта каменного века. – Отношение каменного века к остальным двум векам. – Общие выводы относительно каменного века в Западной Европе.

Каменный век в России. – Старейшая коллекция каменных орудий. – Успехи археологической науки в России за последнее десятилетие. – Каменный век не был одновременным для всех местностей России. – Находки г. Полякова на Севере России. – Находки на Юге России. – Находки на Волыни и в Муромском уезде Владимирской губернии. – Общие выводы. – Предания о каменном веке в письменных памятниках.

Уже за много веков до нашего времени во всей Европе были находимы различные орудия из камня и из сплавов меди с оловом и цинком. Эти орудия, находимые случайно на поверхности земли или добываемые из недр ее корыстью кладоискателей, большею частью не удостаивались особенного внимания, и если даже попадали в некоторые коллекции, то более как курьезы, нежели как предметы, важные по своему археологическому значению⁴.

Только по истечении первой трети нынешнего столетия на эти остатки древнейшей культуры обращено было серьезное внимание. Честь весьма важных открытий на этом поприще принадлежит датскому ученому Томсену в Копенгагене и шведскому ученому Нильсону в Лунде. Они, по отношению к исследованным ими местностям своей родины, пришли к тому заключению, что был когда-то, в более или менее отдаленное время, такой период в развитии предшествовавших поколений, когда люди, еще не знакомые с железом, изготовляли себе и домашнюю утварь, и орудия, и оружие, и украшения из особого сплава меди с оловом (или свинцом), более известного в настоящее время под названием бронзы. Заключили, что, вероятно, в ту пору железо или вовсе не было известно на Скандинавском полуострове и в Дании, или, по крайней мере, его еще не умели обрабатывать.

Эти весьма важные факты повели к дальнейшим заключениям. Во многих могилах, относящихся несомненно к весьма отдаленному прошлому, найдены были только орудия из камня и кости и не найдено никаких металлических вещей; из камня и кости оказывались сделанными те же предметы, которые впоследствии делались из бронзы. Принимая в соображение тот неимоверный труд, с каким сопряжено было изделие из камня вещей, которые потом было гораздо легче отливать из бронзы, ученые пришли к тому заключению, что было время, когда вообще не было известно употребление металлов. Этому отдаленнейшему периоду истории человеческого развития придали название каменного века, последующему за ним периоду – название бронзового века. Наконец, более близкому к началу истории, тому периоду, когда люди ознакомились с ковкою железа и мало-помалу стали заменять каменные и бронзовые предметы другими, выкованными из железа, дали название железного века. Дальнейшие исследования и одновременные находки в различных странах Европы – во Франции, Англии, Германии и Швейцарии – привели к тому убеждению, что такое подразделение древнейшей культуры человечества на три века, каменный, бронзовый и железный (в смысле трех неопределенных, неравномерных, более или менее продолжительных периодов) может быть признано правильным, так как находит себе подтверждение в весьма значительной массе памятников вещественных, несомненно, относящихся к весьма отдаленной эпохе.

После того как это разделение древнейшей истории культуры на три века было принято в науке, ряд новых расследований и сравнений привел к еще более правильной и более точной постановке вопроса о том состоянии, в котором история застает первобытных обитателей Европы. Ученым удалось восстановить некоторые стороны (хотя и в общих, бледных чертах) их быта, соответственно вышеупомянутым трем векам. Такие богатые результаты были, однако же, достигнуты не одною историческою наукою; они явились следствием совокупных и дружных усилий, как со стороны ученых, посвятивших себя изучению наук исторических, так и со стороны естествоиспытателей. Археологи и историки, геологи и палеонтологи, физики и химики – все одинаково трудились над решением различных вопросов, важных для первобытной истории человека в Европе, и только при взаимной научной помощи успели достигнуть того, что в настоящее время оказывается возможно говорить о быте людей каменного и бронзового века, хотя и отрывочно, и не вполне связно, но все же опираясь на некоторые положительные научные данные.

Еще весьма недавно распространено было между естествоиспытателями мнение, что человек явился на земле очень поздно, после того как успели уже исчезнуть многие наиболее крупные породы первобытных животных и прекратились древнейшие перевороты на земной поверхности. Даже такие авторитеты, как Кювье, утверждали, что вместе с остатками допотопных носорогов и мамонтов никогда не были и не будут найдены человеческие кости. Но в конце 30-х годов нынешнего (XIX) столетия наука стала неожиданно быстро пополняться целым рядом новых фактов, которые оказались в такой степени важными, что пришлось отказаться от прежних воззрений на относительную недавность появления человеческого рода на Земле.

Первые открытия, поколебавшие установившееся в науке мнение об относительной недавности существования человека на земле, сделаны были во Франции и Бельгии.

В 1828 году гг. Турналь и Кристоль открыли в Южной Франции, в пещерах Лангедока, в глинистом слое, остатки костей и зубов человека, вместе с костями пещерной гиены и давно вымершей в Европе породы носорога; в том же слое попадались и черепки горшков грубейшей работы⁵.

Когда появились первые заявления об этих находках, отовсюду посыпались возражения и опровержения. Самым веским доводом со стороны тех ученых, которые отрицали всякое значение открытий Турналя и Кристоля, было именно то, что кости человека, найденные вместе с костями вымерших пород животных, могли принадлежать не одной с ними эпохи, так как пласт почвы, в котором гг. Турналем и Кристолем сделаны были любопытныя находки, не был исследован и определен ими с достаточною геологическою точностью.

Около того же времени известный бельгийский анатом и палеонтолог д-р Шмерлинг, много лет сряду занимавшийся исследованием пещер в долинах бассейна Мааса, решился обнародовать результаты своих раскопок (1833–1834 гг.). В пещерах Анжис и Анжиуль (в 8 милях на юго-запад от Люттиха) он нашел остатки скелетов и черепа людей в одном слое с зубами мамонта, ископаемого носорога, пещерного медведя и северного оленя. При костях нашел он грубо обработанные орудия из кости и груботесаные каменные. Д-р Шмерлинг, сообщая о своих открытиях, заявлял положительно, что, по его мнению, первобытные обитатели Бельгии жили в бассейне Мааса одновременно с допотопными животными. Но такова была сила авторитета Кювье, что никто не обратил должного внимания на заявления д-ра Шмерлинга, и сам Лайель сознается, что, ознакомившись в 1833 г. с богатой коллекцией Шмерлинга, он не мог победить своих сомнений и не придал никакого значения исследованиям почтенного бельгийского ученого⁶.

Однако же целый ряд удачных раскопок в Англии (близ Торки, на острове Вайте), в период между 1834–1842 гг., заставил отнестись серьезнее к тем ископаемым остаткам седой древности, которые около того же времени в большом изобилии стали обнаруживаться в одной из областей Франции.

В Пикардии, в бассейне р. Соммы, в особенности близ Абевилля и Амьена, стали попадаться грубо обтесанные куски кремня, вместе с костями мамонта, ископаемого носорога и других больших, давно исчезнувших пород животных. Эти кремни и кости были находимы в слое, относящемся к дилювиальным формациям, т.е. таким, которые ныне более не осаждаются и приписываются геологами весьма сильному движению больших масс воды или льда. Ученый Буше де Перт еще в 1838 г. решился утверждать, что обтесанные кремни, найденные близ Абевилля, представляют собою произведения рук человеческих и служили орудиями допотопным людям. Затем, посвятив исследованию той же местности целый ряд годов (1841–1847), Буше де Перт успел составить богатую коллекцию груботесаных кремневых орудий и еще более убедиться в правоте своего взгляда, который гораздо позже блистательно подтвердился новыми открытиями в той же местности и во многих других⁷.

В 1852 г. недалеко от Ориньяка⁸, при источниках Гаронны, найдена была в скале пещера, в которой оказалось множество костей человеческих⁹ и животных. Французский геолог Ларте, исследуя почву пещеры, нашел в рыхлой земле кости человеческие, перемешанные с костями мамонта, ископаемого носорога, медведя-пещерника (также исчезнувшего вида), кости и зубы зубра, оленя и множество лошадиных. Особенно важно то, что Ларте, прямо перед входом в пещеру, нашел большой слой пепла и угля, а под этим слоем – род очень грубо устроенного очага. На очаге и вокруг него валялись сотни зубов и обломки костей животных, отрыгающих жвачку. Одни из них носили на себе явные следы действия огня, другие – нет. Многие из костей оказались расколотыми при помощи грубых инструментов, и мозговые полости их были вскрыты. Сверх того найдены были там же грубые кремневые орудия, а в земле, внутри пещеры, множество изделий из кости и рога, служивших остриями копий и стрел. Таким образом здесь открыты были несомненные следы присутствия человека и одновременной с ним жизни на земле многих давно вымерших пород больших животных.

Тот же ученый описал еще другие пещеры во Франции, которые, по-видимому, также были обитаемы людьми, но в гораздо позднейшее время. Так в одной из них также открыты были изделия рук человеческих и также из камня и кости, но отличающиеся большим искусством выработки; в других пещерах не найдено было костей совершенно вымерших животных, однако же преимущественно таких, которые давно уже не водятся на западе Европы, хотя и живут еще в некоторых краях ее (зубр, каменный баран, различные породы оленя). Здесь же Ларте нашел и мелкие черепки глиняной посуды, которых не встретил в Ориньякской пещере. Следов домашнего скота не найдено ни в одной из этих пещер.

В конце 50-х годов, вслед за открытиями Ларте, когда все европейские ученые с жаром принялись за разыскания о первых временах человечества в Европе, множество пещер подобного рода было открыто и исследовано в Великобритании, Франции и Италии. В то же время не менее любопытные открытия сделаны были в Бельгии и Германии. В пещере, открытой близ Люттиха, нашли человеческие кости, кремневые, груботесаные орудия и кости пещерной кошки, зубра, лося и лошади; в другой же бельгийской пещере, близ Шово (Chauvaux), рядом со вскрытыми полыми костями животных, были отысканы точно таким же образом вскрытые кости человеческие, как бы указывавшие на существование людоедства в каменном веке¹⁰.

Еще важнее были данные, доставленные находкой при Шуссенриде в Шварцвальде в 1866 г. На высоте 200 футов над поверхностью моря, в слое, состоявшем из остатков старых ледников, из-под толстых слоев торфа и известкового туфа обнажилась на довольно значительном пространстве поверхность земли ледникового периода, поросшая ягелем¹¹, и на ней – рядом с костями северных хищных животных и костями певучего лебедя, попадающегося ныне только в Лапландии и на Шпицбергене,– найдены были массы костей и рогов северного оленя. Рога носили на себе признаки обделки рукою человека, и, очевидно, при помощи кремневых орудий, которые найдены были тут же, вместе с осколками кремня. Внимательное изучение шуссенридской находки привело к тому заключению, что в течение ледникового периода северный олень еще не был домашним, ручным животным, как это можно видеть из того, что не открыто при этом никаких следов собаки, без которой немыслимо содержание стад¹².

В то время как геологи занимались на юге и западе Европы исследованием древнейшим пещер, на севере Европы производился ряд других исследований, не менее важных для ознакомления с жизнью человечества в давно прошедшие времена. На прибрежьях Каттегата замечены были кучи раковин, вышиной от 3 до 10 футов и длиною (некоторые) от 100 до 1000 футов; на них долгое время не обращали внимания, принимая их за случайно нанесенные морем. Но различные, весьма тонкие и остроумные наблюдения побудили зоолога Стеенструпа, вместе с физиком Форхгаммером и археологом Ворсо, подвергнуть эти кучи раковин тщательному исследованию. Исследования привели их к убеждению, что эти кучи представляют собою остатки морских животных, которые некогда были употреблены в пищу людьми. Исследователи нашли среди раковин большое число рыбьих костей, а также и несколько тысяч костей и обломков костей, принадлежавших животным, водящимся на суше. В числе костей четвероногих и птиц найдены в этих кучах кости таких пород животных, которые давно уже перестали водиться в Дании и Южной Швеции (напр., глухаря, бобра, северного оленя). Из нынешних домашних животных отысканы были в кучах только кости собаки; очевидно, что и ее мясо человек в то время точно также употреблял в пищу, как и мясо хищных животных: вместе с костями собаки в кучах попадались кости волка, лисицы, куницы, выдры и дикой кошки. Никаких следов металла или признаков знакомства человека с хлебными растениями в этих кучах не отыскано; в них попадались одни только обломки изделий из камня и кости и черепки глиняной посуды чрезвычайно грубой работы; около куч нередко находили уголь и другие признаки огня, а также и грубо сложенные из камня очаги. Ученые придали этим кучам оригинальное, хотя и далеко не точное название кухонных остатков, или кухонного сора, и признали их остатками пиршеств какого-то древнего народа, жившего в ранние времена каменного века на морских прибрежьях и преимущественно питавшегося рыбой и моллюсками. Судя по этому, должно предполагать, что люди каменного века, преимущественно занимавшиеся рыболовством, охотнее всего селились около вод, на морских прибрежьях, а внутри страны по берегам рек и озер, не только доставлявших обильную и легкодобываемую пищу, но вместе с тем и служивших единственными удобными путями для передвижения с места на место¹³.

Все вышеуказанные открытия и находки, тщательно исследованные и изученные европейскими археологами за последние двадцать лет, привели, наконец, к возможности составить себе о быте древнейшего периода некоторое, хотя и далеко не полное, но все же довольно правильное представление.

Прежде всего обращено было внимание на то, что каменные орудия, находимые в Европе, принадлежат к двум отдельным родам произведений: одни просто и грубо вытесаны из кусков кремня, посредством отбивания осколков от цельного куска; другие же тщательно вышлифованы из других каменных пород, путем долгой и упорной работы, невольно побуждающей нас изумляться терпению этих первобытных дикарей в обработке твердого камня. Есть основание думать, что эти два способа обработки камня составляют отличительные признаки двух эпох каменного века – древнейшей (палеолитической) и позднейшей (неолитической¹⁴), отделенных одна от другой весьма большим пространством времени. Заметим здесь, кстати, что к позднейшему периоду каменного века относится и та, совершенно особая форма быта, которая выразилась в так называемых свайных постройках. Но так как эта форма быта явилась переходною ступенью к бронзовому веку, то мы подробнее скажем о ней в следующей главе, а в настоящее время обратимся к изучению памятников быта, относящихся к древнейшему периоду каменного века.

Наиболее удобным для употребления в груботесаном виде оказывался кремень, которого острые осколки, по-видимому, доставили человеку первые режущие орудия. При этом в отбивании осколков от кремня люди каменного века достигали значительного совершенства, то придавая длинным плоским кускам кремня форму обоюдоострых ножей, то округлую форму скобелей для очистки кожи, то форму кинжалов или наконечников стрел и копий довольно красивого очертания. Особенно ловко умели отбивать от пластинок кремня самые мелкие кусочки, придавая этим пластинкам форму пилы.

Преобладающею формою орудий древнейшего периода каменного века является форма клина, из которой постепенно развиваются впоследствии топоры и молоты, рубила и долота. Последние формы принадлежат по преимуществу позднейшему периоду каменного века, судя по тому, что их находят обыкновенно в шлифованном виде. Ворсо, глубокий знаток древностей каменного века, замечает относительно выделки этих каменных орудий, что «большие клинья сперва вырубались из больших кусков камня при помощи каменных же орудий шаровидной или эллиптической формы, а потом уже обтачивались и отшлифовывались на больших, плоских брусьях; другой род орудий – долота или резцы – в особенности те, которые имели лезвие округлое или желобчатое, вытачивались на выпуклых брусках»¹⁵. Бруски эти были очень часто находимы вместе с каменными орудиями.

Предполагают, что молоты и топоры, уже в очень раннем периоде каменного века, привязывались или прилаживались каким-нибудь способом к известного рода рукоятям или древкам. Некоторые формы каменных молотов (с боковыми выемками на толстом конце) даже указывают на попытки первобытных людей так прикрепить молот к рукояти, чтобы он не соскальзывал и не отскакивал от нее. Но одним из самых важных явлений в развитии техники каменного века было, конечно, изобретение сверления, облегчившего насаживание каменных орудий на деревянные рукояти.

На основании некоторых находок, заключавших в себе предметы каменного века с неоконченным сверлением, археологи ознакомились с тем простейшим способом, при помощи которого сверление производилось. Оказывается, что сквозные отверстия в каменных орудиях просверливались (конечно, с величайшим трудом и большою затратою сил и времени) при помощи круглой палочки, пустой внутри, и постепенно подсыпаемого песку, который и способствовал высверливанию. При таком способе сверления постепенно образовывалось кольцеобразное углубление, проникавшее все далее и далее вглубь камня, так что впоследствии, когда это углубление проходило сквозь весь камень, из просверленного отверстия выпадал цельный кусок (кругляк) камня, по объему равный объему высверленного отверстия.

Несмотря на этот важный шаг в технике каменного периода, после которого формы орудий должны были значительно разнообразиться, применительно к потребностям их употребления, в прежнем употреблении остались и предшествовавшие каменным орудия из кости и рога. Между находками каменных орудий видим и топоры из китовой кости, и костяные наконечники стрел, и округлые долота из полых мозговых костей крупных животных, и роговые шилья, и иглы.

Главными занятиями (и единственными способами пропитания) людей каменного века были, конечно, рыболовство и охота; последнее занятие доставляло не только пищу, но и одежду, состоявшую из звериных шкур. В этом удостоверяют покрытые шкурами останки людей каменного века, находимые иногда в торфяниках. Есть основание предположить, по уцелевшим остаткам, что люди каменного века, как рыболовы по преимуществу, умели уже, по крайней мере в позднейшем его периоде, выдалбливать себе лодки и, может быть, умели даже употреблять сети. Они умели лепить из глины, перемешанной с крупным кварцевым песком, горшки, довольно разнообразной формы, хотя и выделывали их еще просто руками, а не на гончарном станке. Довольно плохо обжигая эти горшки или даже просто высушивая их на солнце, они, однако, уже ощущали потребность в украшении этих грубых изделий известного рода орнаментом. На одном из подобных горшков грубейшей, первобытнейшей формы (он найден был в Йейбургерском озере в Швейцарии, сохранились ямочки, сделанные чьими-то маленькими пальчиками, очевидно, ради украшения сосуда. На других горшках видим искривленные выемки, сделанные ножом; на иных – попытки украшений, нацарапанных чем-то острым, в виде параллельных линий, прямых и зубчатых. При Хинкельштейне (Rheinhessen) отыскан был даже обломок глиняного сосуда с нацарапанными украшениями в виде веточек и листочков. Еще более поражают уцелевшие от каменного века, первые, детские, грубые попытки воспроизведения чего-то вроде рисунков, изображающих фигуры животных. В пещерах Перигора найдены были осколки костей с врезанными в них изображениями животных; в одной из этих пещер (La Madelaine), наполненной костяными грудами,– любопытный осколок кости, с нацарапанным на нем изображением двух друг за другом идущих северных оленей, и другой, с изображением мамонта. При Шуссенриде (в Шварцвальде) также отыскана была, в числе прочих, одна кость с уцелевшими на ней попытками резных украшений. Если добавить к этим важным данным, что в числе предметов, несомненно, принадлежащих каменному веку, находятся и украшения вроде ожерелий, которые составлены из глиняных и костяных бус, из просверленных и нанизанных зубов и когтей животных, то мы должны будем прийти к тому важному выводу, что уже и в ту отдаленную пору человеку, кроме стремления к удовлетворению его обыденных, животных потребностей, не чужды были и другие побуждения высшего порядка¹⁶.

Мертвых в древнейшем периоде каменного века не сжигали, а хоронили в особо устроенных могилах в сидячем или скорченном положении и вместе с покойниками полагали в могилу каменные и костяные орудия и оружие, а на теле их оставляли те украшения, которые они носили при жизни. В могиле ставили глиняный сосуд, вероятно, с пищей, которую теперь, конечно, невозможно различить, ибо подобные сосуды при вскрытии могил оказываются наполнены только землистою массою. Могилу обставляли или обкладывали большими камнями; иногда ставили их вертикально, обратив плоскою стороною вовнутрь и накрыв сверху громадными каменными плитами.

Внимательное исследование костей и черепов, добытых из могил каменного периода, дополнило вышеприведенные археологические данные важными фактами иного рода. Ученые с некоторою вероятностью пришли к тому заключению, что люди каменного периода, как в Дании, так и в Швеции, отличались короткою и округлою головой. Черепа, открываемые в Швеции, очень малы и походят на черепа современных нам лапландцев; в Дании они скорее напоминают черепа нынешних финнов и эстонцев. Не подлежит сомнению, что люди, которым принадлежали эти черепа, не были прародителями нынешних датчан, ни даже прародителями того племени, которое населяло Данию в бронзовом веке; черепа последнего гораздо более подходят по своей продолговатой форме и узкому складу к голове индусов. Что же касается черепов людей, найденных в других местностях¹⁷, и в особенности в Бельгии, где в одной из пещер найдены были черепа, достоверно относящиеся к ледниковой формации, то о них можно сказать только одно: очень низкие лбы с резко выдающимися надбровными дугами (arcus superciliaris), сильно развитые нижние челюсти и затылки свидетельствуют о весьма низкой степени развития той породы людей, которой эти черепа принадлежали, но все же, по общему мнению ученых, между этими черепами и черепами обезьян различие весьма значительно. Наиболее важною в числе подобных находок, сохранивших нам черепа и кости людей каменного периода, следует, конечно, считать ментонскую находку 1872 года. Д-р Ривиер, занимавшийся в окрестностях Ниццы и Ментоны исследованием пещер, открыл в одной из этих пещер (la Barma du Cavillon), близ самой итальянской границы, полный скелет человека, который, судя по всей обстановке находки, принадлежал, вероятно, к весьма отдаленной эпохе. Скелет открыт был на глубине 20 футов ниже уровня пещерной почвы и почти в 24 футах от входа в нее. Около скелета и под ним в земле найдено было 50 груботесаных кремневых пластинок и скребков; вскоре после того из почвы той же самой пещеры отрыто было еще до 300 кремневых орудий, и ни одно из них не носило на себе никаких признаков шлифовки. В слое пещерной почвы, непосредственно лежавшем над скелетом, в числе костей млекопитающих попадались кости пещерного медведя, пещерного льва и пещерной гиены, сибирского носорога и других вымерших видов.

Скелет, с которого на месте снята была фотография, был вслед за тем доставлен в Парижский зоологический сад и там подвергнут тщательному исследованию целого собрания французских и английских ученых. То был скелет мужчины большого роста (5 футов 10 дюймов). Он был покрыт множеством просверленных морских раковин (Nassa neritea), которые, вместе с 22 так же просверленными зубами оленя, составляли, по-видимому, шейное украшение. Поперек передней части головы лежало заостренное костяное орудие. Череп принадлежал к разряду очень долгоголовых; затылок был у него сильно развит, а лоб, напротив того, очень низок и сплюснут в висках. Все зубы оказались целыми, но сильно стертыми, как бы от постоянного употребления очень твердой пищи¹⁸. Меньшая берцовая кость была необычайно толста. По единогласно принятому решению ученых, подробно исследовавших эту драгоценную находку, ментонский скелет признан был принадлежащим древнейшему (палеолитическому) периоду каменного века¹⁹.

Сводя воедино все вышеприведенные нами факты, мы приходим к тому убеждению, что, уже с первых шагов своих на земле, человек шел своим особым путем развития. Несмотря на то что окружавшая его дикая, девственная природа была ему еще очень мало знакома и всюду производила на него подавляющее впечатление, он сумел благодаря своему уму занять среди нее первенствующее положение. Терпеливо перенося всякие невзгоды, применяясь к различным переменам климата и по тому самому переживая все гибнувшие вокруг него породы великанов животного царства, человек, вместе с тем, не коснел в одном и том же положении: он всеми силами старался улучшить свой быт и создать себе сколько-нибудь сносные условия существования. К этому побуждала его не одна только необходимость в удовлетворении насущных потребностей: он не мог довольствоваться этим; он чувствовал в себе иные, высшие побуждения, отличавшие его от всех остальных животных, чувствовал в себе непреодолимое желание творить, совершенствовать, изобретать, и поэтому даже на самых первых ступенях развития мы уже встречаемся с первыми, детскими попытками его творческой деятельности, вызванной врожденным стремлением к изящному.

Представленный нами очерк быта людей каменного века, по памятникам вещественным, дополним – со слов одного русского путешественника, посетившего Камчатку в конце прошлого столетия,– любопытною и подробною картиною вполне развитого быта каменного века, который еще застали русские в Камчатке. Путешественник говорит: «Прежние камчатские металлы были кость и каменья. Из них камчадалы делали топоры, ножи, копья, стрелы, ланцеты и иглы. Топоры у них делались из оленьей и китовой кости, также и из яшмы, наподобие клина, и привязывались ремнями к кривым топорищам плашмя, каковы у нас бывают тёсла. Ими они долбили лодки свои, чаши, корыта и прочее, однако с таким трудом и с таким продолжением времени, что лодку три года надлежало им делать, а чашу большую – не меньше года. Чего ради большие лодки, большие чаши или корыта, которые, по-тамошнему, хомягами называются, в такой чести и удивлении бывали, как нечто, сделанное из дорогого металла превысокою работою, и всякий острожек мог тем хвалиться перед другими, как бы некоторою редкостью, особливо когда кто, наварив в одной посуде пищи, не одного гостя мог удовольствовать, ибо в таких случаях один камчадал против двадцати человек съедает. А варили они в такой посуде рыбу и мясо каленым каменьем. Ножи они делали из горного зеленоватого или дымчатого хрусталя, наподобие ланцетов, и насаживали их на черен деревянное. Из того же хрусталя бывали у них стрелы, копья и ланцеты, которыми кровь и поныне пускают. Швальные иглы делали они из собольих костей и шили ими не токмо платье и обувь, но подзоры весьма искусно. Огнива их – дощечки деревянные из сухого дерева, на которых по краям наверчены дырочки да кругленькие из сухого же дерева палочки, которые, вертя в ямочках, огонь доставали. Вместо трута употребляли мятую траву тоншич, в которой раздували загоревшуюся от верчения сажу. Все сии принадлежности, обернув берестою, каждый камчадал носил с собою и ныне носит, предпочитая их нашим огнивам для того, что они не могут из них так скоро огня вырубить, как достают своими огнивами»²⁰.

По мнению ученых, занимавшихся исследованием датских торфяных болот, оказывается возможным отнести каменный век по крайней мере за 4000 лет до Р. Хр. Джон Леббок предполагает, что кучи кухонных остатков, вместе с находящимися в них каменными орудиями, следует относить к начальным временам позднейшего (неолитического) периода каменного века, когда человек, хотя и успел уже ознакомиться с шлифованием камня, однако еще недалеко ушел в этом искусстве.

Но, принимая в соображение эти выводы, конечно, не следует считать их ни строго определенными, ни вполне точными; напротив того, их можно допускать только как гадательные, и притом следует постоянно помнить, что каменный век от бронзового или бронзовый от железного не отделяются никакими резкими гранями. Бронзовый век наступал постепенно, бронза вводилась исподволь, почти неприметно, в быт и некоторые потребности народа, между тем как камень продолжал по-прежнему преобладать в употреблении почти до наступления века железного; сверх того, бронза, как мы увидим далее, входила в употребление не повсеместно, и в то время, когда она распространялась в одной местности, в другой, смежной, она могла оставаться совершенно неизвестной. Даже и тогда, когда в большей части Европы бронзовый век миновал, вследствие распространения железа и умения ковать его, некоторые роды каменных орудий и оружия (молоты, топоры и наконечники стрел) еще и в историческое время не выходили из употребления. Так, на поле Марафонской битвы были недавно во множестве отрыты кремневые наконечники стрел, хотя нам известно, что уже герои Гомера сражались мечами и защищались щитами, отлитыми из бронзы; так и в знаменитой Гастингсской битве (1066 г.) воины Гарольда еще бились каменными топорами и палицами против закованных в железо норманнских рыцарей²¹.

Вот почему, говоря о трех веках и относя что-либо к одному из этих трех веков, не следует забывать о тесной связи явлений одной эпохи с явлениями другой, о полнейшей чересполосности каменного, бронзового и железного веков, которая выражалась во взаимных влияниях и воздействиях. Чтобы несколько более уяснить себе все вышеизложенное о взаимном отношении трех веков, заметим еще в заключение, что век каменный, бронзовый и железный не представляют собою трех неизбежных, необходимых фазисов исторического развития каждого народа; многие народы не переходили всех трех веков, не переживали всех трех фазисов, а переходили прямо от каменного, минуя бронзовый век, к веку железному. У других, напротив, при очень скоро наступившем периоде бронзы каменный век был очень непродолжителен, а бронзовый захватывал собою значительную долю исторической жизни народа. У третьих, наконец, каменный век длился нескончаемо долго и переход к железу мог совершиться только в последние двести, полтораста лет, как мы это могли видеть из приведенного выше рассказа путешественника о камчадалах.

Познакомившись с главными выводами по археологии западноевропейской, перейдем к обзору остатков каменного века, доселе открытых в России.

Уже издавна в самых противоположных углах России крестьяне выпахивали из земли и выкапывали из курганов небольшие, иногда заостренные, а иногда заостренные и зазубренные, камешки, которым и давали название громовых стрелок. Название это сложилось в тесной связи с поверьем, на основании которого подобные стрелки будто бы отыскивались в земле именно там, где ударяла в землю молния. Связывая таким образом эти стрелы с громовою силою, крестьяне привыкли им исстари придавать вещее значение и, собирая, хранили их в качестве талисманов или оберегов от сглаза и другой порчи. Когда русские ученые обратились к изучению древностей каменного века, громовые стрелки оказались кремневыми наконечниками стрел, очевидно уцелевшими, если и не от каменного века, то все же от периода весьма отдаленного (рис. 35–40).

Внимание русской науки впервые было обращено на собирание остатков каменного века в пятидесятых годах нынешнего столетия. Одною из первых, старейших наших коллекций явилось богатое собрание каменных орудий Н.Ф. Бутенева, составленное им во время пребывания в Олонецкой губернии, преимущественно в Петрозаводском уезде²². По замечанию самого собирателя, находки его были совершенно случайными и отыскивались большею частью на самой поверхности земли или мало прикрытые ею, в пахотном слое, при рытье неглубоких канав и могил; очень немногие были добыты из озер вместе с железною рудою²³. На обстоятельства, при которых находка совершалась, не обращаемо было никакого внимания. С того времени археологическая наука заметно двинулась вперед в России и обогатилась множеством новых важных фактов благодаря деятельности Академии наук, Археологического общества, Археологической комиссии, Географического и других ученых обществ, в особенности же благодаря трудам археологических съездов. Если в 1864 г. академик Бэр, говоря о каменном веке, мог по отношению к России высказываться только предположительно, то в настоящее время можно сказать, что его предположения получили самое блистательное оправдание в добытых русскою наукою фактах. «Очень вероятно,– говорит ученый академик,– что каменные орудия рассеяны по всей России, так как их находят в древних курганах при устьях Дона и во многих промежуточных станциях, а именно в Литве и в губерниях Нижегородской, Рязанской, Киевской и Екатеринославской»²⁴. В настоящее время мы можем с уверенностью сказать, что каменные орудия находятся в самых разнообразных местностях России и что весьма важные находки по каменному веку уже сделаны во многих местах Архангельской, Вологодской, Владимирской, Волынской, Вятской, Казанской, Калужской, Костромской, Московской, Орловской, Пермской, Петербургской, Полтавской, Тверской, Черниговской и Ярославской губерний, не говоря о Финляндии, о губерниях Остзейских, о Кавказе и Крыме. Но этого мало: мы не только с уверенностью можем говорить о важности многочисленных и разнообразных находок по каменному веку, сделанных в России за последнее 20-летие, не только можем указать на возникшие за это время обширные коллекции каменных орудий в различных наших музеях – мы можем еще отметить и несколько таких фактов, добытых по каменному веку в России, которые могут служить важным материалом для истории каменного века в Европе.

При том громадном разнообразии условий климатических, топографических и геогностических, какое представляет нам обширная территория Европейской России, не может быть, конечно, и речи об одновременности наступления каменного века для всего пространства России или об одинаковой степени продолжительности каменного века во всей России. Не отрицая того, что на юге и западе России каменный век мог ранее возникнуть и найти более благоприятные условия для развития соответствующего ему быта, мы имеем снования думать, что каменный век мог совершенно самостоятельно явиться и на Севере России и что здесь могли быть пережиты два важнейшие периода этого века. Последние расследования в Архангельской губернии (Венгера в 1877 г.) и находки г. Полякова в юго-восточной части Олонецкой губернии (1871 г.) могут служить подтверждением этому мнению: они состоят из груботесаных каменных орудий (рис.13, 21, 22), из черепков глиняных, грубо вылепленных сосудов (рис.14), из остатков очага и каменного вала, сложенных без цемента, наконец, из такого обильного скопления однородных изделий и однородных остатков изделий в одной и той же местности, которые указывают на местные производства каменных орудий. Принимая во внимание грубую, первобытную форму орудий, отысканных г. Поляковым в Олонецкой губернии, мы склоняемся к мысли, что Север (в особенности же озерная полоса Олонецкой губернии) мог быть обитаем и в очень отдаленную эпоху каменного века. В этом убеждают нас отчасти и последние палеонтологические открытия в том же крае, указывающие ясно, что условия климатические были некогда в той местности иными, не похожими на нынешние, и в самой фауне существовали явления, которые могли в значительной степени облегчать жизнь некогда обитавших здесь племен²⁵.

Рис. 1—10. Каменные орудия из Архангельской губ.

Рис. 11, 12. Орудия, найденные в Казанской губ.

Рис. 13. Кварцевый топор с Кумбас-озера (Олонецкой губ.)

Рис. 14. Черепок глиняного горшка (оттуда же)

Такие же весьма древние центры культуры каменного века встречаем мы и в других местах России. В Лубенском уезде Полтавской губ., в селе Гонцы (владельца Кирьякова), на склоне правого берега р. Удая, в древнем илистом наносе, тянущемся неправильным валом по береговому склону, недавно (1873 г.) открыты при рытье кости мамонта и каменные орудия (рис.15, 16, 20). «Когда при осторожной раскопке,– говорит один из свидетелей драгоценного открытия,– обнажилось достаточное количество костей, на пространстве около квадратной сажени, то можно уже было заметить, что они лежали пластами одна на другой и не составляли целых скелетов, а набросаны были в беспорядке и принадлежали различным животным; тут видны были и челюсть мамонта, и часть оленьего рога, а далее ребра и зубы различных больших животных; большие трубчатые кости все были расколоты или разбиты; верхние челюсти мамонта были без бивней и черепа без черепных чашек. Между костями попадались кремни в верхнем, среднем и более всего в нижнем слое. В слое почвы, немного выше уровня костей – масса мелких остатков костей, осколки кремней и т.д. Тут же сорок семь неоконченных или испорченных каменных орудий и осколки их, костяное шило и костяное острие». Из того же сообщения узнаем, что, при разрытии других ям, в той же местности (но ранее описанной выше находки), кремней находили так много, что дети набрали их целые мешки, играли ими и растеряли их. По любопытному добавлению г. Кирьянова, владельца с. Гонцы, оказывается, что, «где ни рыли в его усадьбе, везде наталкивались на громадные кости и каменные орудия». Ввиду всего этого не лишена научного интереса и та заметка, которою заканчивается это в высшей степени любопытное и важное сообщение: «Положение местности в прелестной долине р. Удая, вид и подбор костей, пространство, занимаемое ими, взаимное расположение и количество их, нахождение между ними обугленных экземпляров, форма и количество орудий и прикрытие всего этого ледниковым илом – все это наводит на мысль о долгом пребывании здесь, в ледниковую эпоху, одновременно с мамонтом, большого охотничьего племени, занимавшегося здесь же производством простейших кремневых (и костяных) орудий, и употреблявшего уже уголь для приготовления пищи, а может быть, и для согревания»²⁶.

Рис. 15, 16, 20. Каменные орудия из Полтавской губ.

Рис. 17. Черепок горшка, найденный в Киевской губ.

Рис. 18, 19. Каменные молоты, отрытые там же

Рис. 21, 22. Сланцевые топоры с Кумбас-озера

Рис. 23—25. Грузила с Кумбас-озера и Тудозера (Олонецкой губ.)

Рис. 26. Каменные бусы, найденные на Волыни

Такие же любопытные сведения имеем мы о находках (1869–1870 гг.) каменного века и по отношению к Волынской губернии. В Овручском уезде в окрестностях сел Нагоряны и Каменьщина «встречаются во множестве рассеянные по полям разной величины небольшие каменные изделия, похожие на бусы (рис.26), но только большого размера. Судя по множеству неоконченных образцов этих бус и по значительному количеству их, находимому в одном месте, можно предполагать, что в окрестностях Нагорян и Каменьщины существовало некогда местное производство этих изделий. Еще гораздо замечательнейшею местностью каменных находок оказывается Дубенский уезд Волынской губернии. Там, в окрестностях сел Большой и Малой Мощаницы, Суем и других близлежащих селений, на каждом шагу попадаются каменные изделия самых разнообразных форм и назначений: каменные топоры, молоты, клинья, долота, наконечники стрел и копий, пращевые камни и т.п. предметы из кремня». О глубокой древности каменного века гласят и могилы той местности. «В Залужьянском кургане Острожскаго уезда (Волынск. губ.), на ручье, впадающем в р. Горынь, найден скелет в полулежачем (скорченном, полусидячем?) положении; у правого бока скелета, по направлению длины его, лежало кремневое орудие, вроде ножа, представляющего собою изделие древнейшей поры (не шлифованное, груботесаное) каменного века. У правого виска черепа стоял глиняный сосуд, грубой ручной отделки, но с попытками украшений»²⁷.

Рис. 27—34. Рубила, долота и молотки различных местностей России (из собр. Моск. археол. общ.)

Рядом с этими находками в юго-западном углу России на первый план выступают и новейшие изыскания (1876–1877 гг.) известного нашего археолога графа А.С. Уварова на прибрежьях Оки. В Муромском у., у знаменитого в наших родных преданиях села Карачарова, в овраге, после обвала берега (в слое желтой глины, аршина в 4 толщины, лежащем непосредственно под черноземом) Уваров нашел кости мамонта (зубы, бивни, бедро) и при них 6 кремневых ножей и скребков. Одна из костей мамонта была расколота вдоль и расчищена с внутренней стороны. Кости мамонта и носорога находимы были и в соседних оврагах. «Нагорный берег Оки у Карачарова,– как предполагает Уваров,– был, вероятно, местопребыванием мамонтов, а Карачаровский овраг – местом, где первобытные люди убивали и делили мамонтов; поселения же людей были, вероятно, расположены на буграх низменного берега Оки, где найдены, кроме вышеуказанных орудий обоих периодов (древнейшего и новейшего) каменного века, кремневые стрелы и копья в огромном количестве»²⁸.

Не менее важные изыскания были произведены гр. Уваровым и в другом месте Владимирской губернии, между пристанями Сапуном и Барежем, в том месте, где Перемиловские горы подходят к берегу реки. Здесь (в имении князя Голицына) в культурном слое песка с золой и углем найдены целые кучи угля и черепков. Судя по нахождению донышек сосудов под углями, надо думать, что угли заключались и в самых сосудах. В одном из сосудов найдено и каменное орудие. Кроме того, там же найдены кучи черепков, перемешанных с остатками речных раковин; затем – целые залежи раковин; одна (в 3 сажени длины и 14 – ширины) состояла из осколков раковин и орудий, служивших для домашнего употребления. Это, очевидно, кухонные остатки. Ученый изыскатель, открывший эти древние залежи, заключает с полным основанием, что «огромное количество орудий и черепков указывает на бывшее здесь некогда целое поселение»; он предполагает даже, что «собственно поселение было неподалеку в горах, где существуют и доселе пещеры с сталактитами и с известковыми ломками; а это – сборные места, где первобытный человек делал свои орудия, сосуды, насыщал свой голод и пребывал довольно долгое время. Но вот произошел геологический переворот, аллювиальный слой прикрыл собою следы первобытного человека, и они уцелели только под слоем углей некогда бывшей здесь сгоревшей рощи»²⁹.

Особенно важною стороной разысканий в вышеупомянутой местности оказывается то, что в огромной массе орудий находятся орудия от самых первобытных, грубо обтесанных, до самых совершенных – просверленных и прекрасно шлифованных молотов; горшки, подобно орудиям, попадались от самых грубых, полуобожженных, до украшенных весьма затейливыми узорами, очень похожими на подобные же узоры сосудов каменного века, отысканных г. Поляковым на берегах озер Олонецкой губернии. По заключению гр. Уварова, «из этого явствует, что человек жил здесь в течение всего каменного века, вплоть до рокового переворота, вынудившего уцелевшую часть населения искать иного убежища».

Таковы наиболее важные и выдающиеся факты и сообщения, к каким в настоящее время могут привести находки и разыскания, произведенные в России по каменному веку собственно. Факты эти настолько значительны, что, конечно, займут видное место в общей истории каменного века в Европе.

Каменные орудия, находимые в России почти повсеместно,– и около устьев Печоры, и на берегах Дона, и на притоках Днепра, и на берегах Камы и Урала,– свидетельствуют ясно о том что площадь нынешней Европейской России была уже издревле, еще в период каменного века, обитаема. Быт первобытных обитателей Восточной Европы, судя по отысканным доселе остаткам его, стоял на одинаковом уровне развития с бытом народов каменного века в Западной Европе. Сравнивая предметы каменного века, добытые в России, с предметами, добытыми в Западной Европе, приходим к тому заключению, что предметы каменного века в России принадлежат также двум эпохам, древнейшей и позднейшей. Сравнивая сделанные доселе находки по качеству и количеству и, в особенности, опираясь на преобладание одного рода изделий в одном каком-либо месте, мы можем предположить, что население распределялось, вероятно, и в ту пору неравномерно; оно являлось более скученным в одном краю, более редким и разрозненным – в другом; в этом отношении важную роль должно было, конечно, играть, как устройство почвы, более или менее изобиловавшей каменными породами, удобными для выделки орудий, так и обилие пищи, на которую так неразборчив был человек каменного века, равно удовлетворявший свой голод и моллюсками, и мясом диких зверей³⁰.

Не подлежит сомнению то, что каменный век не повсеместно в России мог быть одинаково продолжителен: можно предполагать, что были места, обитатели которых, постепенно развиваясь, переживали оба периода этого века, и он там длился очень долго; могли быть и другие, в которых, благодаря каким-то, доселе еще недостаточно выясненным, влияниям, раннее знакомство с употреблением металлов значительно сокращало каменный век и видоизменяло существовавшие в то время условия быта. Продолжительность каменного века во многих местностях России довольно ясно выражается в живучести преданий об употреблении каменных орудий; предания эти сохранены нам даже памятниками нашей древней письменности.

В этом смысле любопытно известное место Ипатьевской летописи, в котором летописец, сообщая о том, когда именно люди начали ковать оружие, замечает: «…прежде бо того палицами и каменьем бьяхуся». Не менее любопытным считаем и местное северное свидетельство, сохранившееся нам в одной из рукописей Соловецкого монастыря, в которой при описании дикого быта языческих племен, обитавших на Севере Руси, неизвестный автор упоминает о каменных орудиях охоты: «…отнюдь Бога истинного единого и от Него посланного Иисуса Христа не знаша, ни разумети хотяху; но инже кто тогда чрево насытит, тогда они и бога си поставляше и аще иногда каменем зверя убивает, камень почитает, и аще палицею поразит ловимое, палицу боготворит…»³¹

Из того, что мы успели обозреть, нельзя не видеть, как много уже сделано русской археологической наукой последнего 20-летия для истории каменного века в России. Правильных раскопок сделано доселе очень немного, а между тем добыто уже много весьма важных результатов. Вообще говоря, то участие, которое публика принимала в занятиях археологических съездов, то внимание, с каким она постоянно следила за всеми заседаниями и прениями наших археологов, – все это указывает, несомненно, на тот живой интерес, с которым наше общество относится к археологической науке. От усердия и ревности любителей (если они станут придерживаться тех указаний и программ, которые были выработаны съездами, как существенной основы всяких археологических раскопок и разысканий) можно многого ожидать в будущем. Нельзя, однако, не видеть и того, сколько еще предстоит дела русской археологической науке. Сотни тысяч курганов и городищ, уцелевших от седой древности, громадные киевские пещеры, простирающиеся на 20 верст, древние пещеры Днестра, мегалитические памятники Кавказа и Крыма – все это еще будущая жатва археологов, которым предстоит вскрывать неистощимые богатства древностей, хранимые почвою России.

Рис. 35—37. Кремневые наконечники стрел с Кумбас-озера и Кенозера (Олонецкой губ.)

Рис. 38, 39. То же, с Тудозера

Рис. 40. То же, с Украины

Позднейший период каменного века. – Свайные постройки. – Открытие их. – Остатки быта сваестроителей. – Поводы к сооружению свайных построек. – Свидетельство Геродота. – Сваестроитель и пещерный человек. – Промыслы и ремесла сваестроителей. – Продолжительность периода свайных сооружений. – Орудия каменного периода и орудия сваестроителей. – Произведения искусства сваестроителей: уборы и украшения. – Свайные постройки в Польше и Галиции. – Предание о провалившихся городах.

Знакомя читателей с важнейшими остатками каменного века, мы упоминали в предыдущей главе и о том, что каменный век с полною достоверностью может быть подразделен на два периода: более отдаленный от исторического времени или древнейший и более близкий к нашему историческому времени, позднейший. Пещерные и кухонные остатки и вообще местонахождения каменных орудий, вперемежку с костями допотопных животных, служат отличительными признаками древнейшего периода каменного века, свидетельствуя о низкой степени развития человека, о потребностях быта, чрезвычайно ограниченных и немногосложных. Отличительною чертою новейшего периода каменного века являются памятники другого рода, известные под названием свайных построек и свидетельствующие о быте, уже довольно развитом. Подробное и тщательное исследование остатков этого быта доставило археологам возможность восстановить его в довольно полной картине и вместе с тем привело их к тому заключению, что период, в течение которого свайные постройки существовали, значительною долею своею принадлежит к позднейшим временам каменного века, захватывает большую часть бронзового века и заканчивается уже во времена исторические.

Свайные постройки были открыты лет двадцать пять тому назад, сначала – в швейцарских озерах, а впоследствии – и по ту сторону Альп, в озерах Северной Италии и в болотах, которые, вероятно, явились на месте прежних озер. Ближайшим поводом к этому важному открытию послужило то, что в течение 1854 г. воды в Цюрихском и многих других швейцарских озерах стояли очень низкие, и это мелководье продолжалось довольно долго. Тогда-то на дне этих озер обнаружились целые ряды свай, на которые до того времени никто не обращал внимания. Вокруг обнажившихся свай произведены были исследования, и там, около самого основания свай, на материке озерного дна, нашли слой перегноя, образовавшийся, по-видимому, в весьма отдаленное время из различных органических остатков; слой этот был прикрыт позднейшим слоем, местами песчаного, местами илистого наноса. При дальнейшем исследовании этого слоя в нем были найдены каменные и костяные орудия, необработанные кости, принадлежавшие животным, некогда служившим пищей человеку, а также и другие следы его стародавнего пребывания. Цюрихский археолог Келлер тогда же решился высказать мнение, что эти сваи должны были некогда поддерживать деревянную настилку, на которой вероятно стояли жилища человека. Келлер дал этим постройкам название свайных построек (Pfahlbauten), которое стало общепринятым³².

Келлер к своим исследованиям свайных построек приложил и предлагаемый нами здесь рисунок (рис. 41), который дает понятие об устройстве этих первобытных жилищ человека.

На той настилке, которая покрывала сваи, стояли хижины, отчасти круглой, отчасти четырехугольной формы. Хижины эти, судя по остаткам, находимым около свай, были построены и из плетня, и из досок, а сверху обмазаны слоем глины либо смолою и чем-то вроде теста. Много хижин, составлявших одно поселение, строились кучно, вместе, на одном и том же свайном сооружении, но от берега отдалены были на расстояние довольно значительное, на 100–300 футов.

К берегу вели, вероятно, особые помосты, которые можно было, по желанию, настилать или убирать, в видах предохранения свайного селения от нападения всяких береговых хищников. Сообщение с берегом, впрочем, должно было поддерживаться и при помощи челноков, которые жители свайных построек уже, несомненно, умели долбить из дерева.

На некоторых больших озерах было найдено не одно селение, а несколько; они отделялись одно от другого большими пространствами. О размерах этих древних поселений можно судить по тому, что насчитывают иногда до 30 и до 40 тысяч свай, вбитых в одном месте, а в одном из небольших озер швейцарских нашли и такое поселение, которое расположено было на 100 тысячах свай.

Все доселе открытые свайные постройки были, по-видимому, разрушены пожаром. Эта случайность косвенным образом способствовала сохранению таких остатков свайного быта, которые, помимо этой случайности, давно бы сгнили и пропали бесследно; но большая часть предметов, находимых среди свайных сооружений, очевидно, попали в воду в состоянии горения; процесс горения прекратился мгновенно, и предметы сохранились в наслоениях дна в обугленном виде, предохранившем их от гниения. Благодаря такой счастливой случайности оказалось возможным извлечь из озерной тины не только небольшие куски различных плетений и тканей, но даже отдельные соломинки, волокна и семена растений каменного периода.

На основании этих находок ученые убедились в том, что люди, обитавшие в свайных селениях, вели жизнь оседлую, занимались земледелием, разводили пшеницу и два рода ячменя; умели даже печь на раскаленных камнях небольшие хлебцы из грубо размолотого зерна, которое растирали между выдолбленными камнями.

Вообще в пищу свою человек в эту пору вносит уже значительное разнообразие: он собирает орехи и вишни и даже запасает на зиму дикие груши и яблоки, которых много найдено в свайных постройках, разрезанных пополам и очевидно заготовленных для сушки. В то же время сваестроитель разводит и лен, и коноплю для изготовления грубых материй, которые тогда плели, а не ткали; из них шьет он себе одежду при помощи сохранившихся там костяных иголок. Он успел уже в ту пору окружить себя несколькими породами домашних животных; мы находим около него род маленькой собаки, похожей на легавую, коз, овец, две породы свиней и две породы крупного рогатого скота, впрочем, отличные от нынешних. В числе домашних животных не видим еще только лошади, вероятно, позже всех подчинившейся власти человека. Остатков домашней курицы также не найдено вовсе в свайных постройках.

Из числа диких животных попадаются кости зубра, лося, бобра и других видов, впоследствии исчезнувших из Средней Европы; попадаются и кости различной болотной и лесной дичи, и ныне живущей в Европе (кости зайца не были находимы). Но пища мясная составляла в период свайных построек далеко не преобладающую часть питания человека; это заметно из того, что прежние привычки, унаследованные от более древнего периода жизни, еще не были покинуты сваестроителями: все находимые в свайных постройках большие кости крупных пород млекопитающих расколоты, чтобы добыть из них мозг, а оконечности их отбиты; еще тщательнее разбиты не только черепа, для добычи мозга, но и нижние челюсти животных: в них искали нежного вещества, наполняющего зубную полость. Очевидно, что мясная пища являлась настолько же лакомою для сваестроителя, насколько она была лакомою для обитателя Европы в древнейшем периоде каменного века.

Преобладающею частью питания человека и в этот период оставалась все же рыба, и одною из наиболее важных побудительных причин к поселению человека на свайных постройках оказывалось именно то, что у человека под руками находился постоянно готовый и неистощимый запас пищи. Известно, что рыба особенно размножается там, где в воду попадает значительное количество остатков органических тел; естественно, что и около свайных поселений рыба должна была постоянно водиться и держаться во множестве. Это соображение подтверждается и одним, весьма важным местом из Геродота (книга V, гл. XV и XVI), которое, до открытия свайных построек, оставалось не совсем понятным. Геродот рассказывает, что в Пеонии (части нынешней Румелии) находилось озеро Прасиад, и на нем жили племена пеонян, которых Мегабаз, полководец Дария, не мог покорить, потому что самое поселение их было устроено среди озера на сваях и к тому поселению с берега вел только один мост. На сваях, по рассказу Геродота, устроен был помост, а на помосте у каждого из пеонян была своя хижина. В каждой хижине была устроена в полу подъемная дверь, и рыбы в том озере водилось такое множество, что стоило только эту дверь открыть, опустить на веревке в озеро пустую корзину, чтобы немного спустя вытащить ее полною рыбы, которая служила пищей не только людям, но и скоту³³.

Рис. 41. Идеальный вид свайного селения на одном из швейцарских озер

Нельзя, однако же, сомневаться в том, что не одни только рыбные богатства привлекали человека к поселению среди озер на свайных постройках; его побуждало к этому и желание обезопасить себя от внезапного нападения всякого рода хищников. Было высказано в европейской науке даже и такого рода воззрение, что человека, обитавшего в Средней Европе в период свайных построек, следует отличать от первобытного обитателя Европы, жившего в пещерах во время ледникового периода. На основании этого воззрения, сваестроители постепенно и медленно выселялись в Европу из других стран (в то время, когда Европа уже установилась в пределах своего нынешнего очертания берегов и поверхности) и по преимуществу селились в таких местах, где или открытое пространство воды, или топь непроходимого болота защищали их от внезапного нападения со стороны пещерного человека. Здесь-то, с осторожностью и предусмотрительностью бобра, они строили свои свайные жилища и, не прерывая связей с землею, умели с поразительным благоразумием извлечь и из воды всю ту пользу, какую она могла доставить им, как со стороны средств к пропитанию, так и со стороны безопасности, которая была тем более, чем значительнее было расстояние, отделявшее свайные сооружения от берега³⁴.

В этом желании обезопасить себя, укрыться от нападения, оберечься от хищничества нельзя не видеть также значительного шага вперед в развитии быта. Если человек искал себе спокойного убежища и употреблял уже столько усилий на искусное устройство его, значит, ему было что охранять от хищничества, значит, и самая жизнь его уже начинала складываться из таких потребностей, которые шли далее простого удовлетворения первейших животных инстинктов. Занимаясь земледелием и скотоводством, сваестроитель для своего пастбища и пашни пользовался удобствами берега, и озерные постройки служили ему только верным приютом, в который он сносил, укрывая от хищника первые плоды своих трудов, свои запасы и все то, что у него было самого дорогого.

На тесную связь быта обитателей свайных построек с берегом указывает также то, что среди всех свайных построек найдено доселе очень мало человеческих костей, а из этого заключают, что жители свайных поселений хоронили своих покойников на твердой земле. Есть даже основание думать, вместе с некоторыми исследователями свайных сооружений, что население свайных селений, кроме своих легких хижинок среди озер, должно было иметь еще другие, более прочные жилища на твердой земле.

В свайных постройках, относящихся к каменному веку, материалом для выделки важнейших орудий и оружия является по преимуществу камень, кость и дерево. По форме каменные орудия свайного периода нимало не отличаются от каменных орудий на нашем Севере и вообще в каменном периоде всех стран: тот же клин то с прямым и широким острием, то с острым наконечием; тот же топор и молот; та же грубо зазубренная каменная пластинка, заменяющая пилу… Но при орудиях являются оправы и рукояти из кости и дерева, значительно облегчающие употребление первобытных орудий. Благодаря этим оправам и рукоятям одно и то же орудие могло быть употребляемо для различных целей, и самая работа, выполняемая орудием, становилась более тонкою и более совершенною во всех отношениях. Во множестве находят среди свайных построек хорошо выделанные кремневые ножи, прикрепленные тылом к деревянным продольным черенкам, каменные топоры и сечки, вставленные в деревянные распорки из корневищ и кривых сучьев; иные из них вправлены в толстые обрубки дерева, прикрепленные к деревянным рукоятям.

Рог и кость в руках сваестроителей являются уже материалом для весьма искусных и тонких поделок; из них выделываются весьма разнообразные по форме наконечья стрел, иглы, шилья, рыболовные крючки и гарпуны с зазубринами, а также и небольшие челноки для тканья, с одним и с двумя отверстиями. Эти челноки и большие запасы льняной пряжи, открытые в свайных постройках, указывают отчасти и на то, что женщина, в период свайных сооружений, уже обладала важнейшим материалом для своих домашних работ и для обеспечения необходимейших нужд семьи со стороны одежды, которая, конечно, состояла уже не из одних звериных шкур. Впрочем, одна из частей женского убора этой отдаленной эпохи – длинные, искусно вырезанные из кости головные шпильки с большими головками, указывают на то, что женщины и тогда уже заботились не об одной необходимой одежде; они не пренебрегали и украшениями, хотя и должны были довольствоваться очень немногим: просверленные цилиндрики и пластинки из рога, зубы или куски зубов служили единственным материалом для их ожерелий и запястий, насколько можно о том судить по находкам в свайных сооружениях, относящихся к каменному веку. Припомним здесь кстати, говоря о женщинах, чрезвычайно любопытную заметку, сообщаемую Геродотом, который повествует, что в поселениях пеонян, живших на озере Прасиаде, сваи первоначально поставлены были всеми вообще гражданами, а потом для постановки их введен следующий обычай: каждый, кто женился, ставил по три сваи за каждую жену; а женятся они на многих женах.

Одною из весьма важных черт, характеризующих историю быта в период свайных построек, следует считать то, что между находками в швейцарских свайных сооружениях встречаются предметы, сделанные из материалов, никогда не принадлежавших к местным произведениям Швейцарии. Так, например, в маленьком озере Моосзеедорфе (близ Берна), открыты были остатки обширного производства кремневых орудий, хотя кремня нигде нет в Швейцарии; так в других свайных сооружениях отысканы были топоры и рубила из нефрита и бусы из янтаря. Очевидно, что кремень занесен был в Швейцарию из Франции, как нефрит – с Востока, а янтарь – с северных прибрежий³⁵.

Свидетельство Геродота о пеонянах, упоминающее о свайных постройках, существовавших в VI–Vвв. до Р. Хр., указывает всего яснее на замечательную живучесть этой особой формы быта. Живучесть эта ясно выражается в том, что между поселениями сваестроителей видим такие, в которых находят орудия исключительно из камня и кости; и другие, в которых найдены были, вместе с каменными, и бронзовые орудия; и, наконец, такие (преимущественно в западной части Швейцарии), в которых найдены каменные, бронзовые и железные орудия. Это сопоставление тем более любопытно, что в тех же самых свайных сооружениях видим полное отсутствие монеты, между тем как на древнем поле битвы, около Берна, находят множество монет и медалей (бронзовых и серебряных) греческой работы, битых в Марселе,– все из периода доримского, следовательно, из самого раннего времени железного века³⁶. Очевидно, что свайные постройки служили убежищем первобытному обитателю Европы, начиная от позднейших времен каменного века и до наступления эпохи полного ознакомления европейца со всеми металлами, т. е. до времен исторических.

В самом начале открытия свайных построек и вскоре после появления первых исследований о быте сваестроителей некоторое время между учеными держалось мнение, что сваестроение было явлением местным, а сваестроители – особым племенем. Но дальнейшие исследования и открытия свайных построек на всем пространстве Европы – в озерах и торфяниках Шотландии, Ирландии, Франции, Северной Италии, Австрии, Баварии, Северной Германии (Пруссии и Мекленбурге) – заставило склониться на сторону того мнения, что сваестроение было формою быта, общераспространенною среди первобытных обитателей Европы, и что ее живучесть обусловливалась значительными удобствами, которые подобная форма быта представляла человеку в течение нескончаемо долгого периода, предшествовавшего развитию исторической жизни в Европе.

Воззрение это в значительной степени подтверждается тем, что дальнейшие археологические исследования все более и более расширяют область распространения свайных построек, хотя, конечно, вопрос этот (так недавно поднятый в науке) еще далеко не может считаться вполне выясненным. В особенности по отношению к Восточной Европе вопрос о свайных сооружениях остается еще чрезвычайно мало расследованным. Так, например, по отношению к громадной и столь богатой археологическими сокровищами территории России мы имеем до сих пор только самые ограниченные, самые скудные сведения. До последнего времени известны были только свайные сооружения, открытые на Кавказе. Но на Казанском археологическом съезде (1877 г.) было уже заявлено об открытии свайных построек в Остзейском крае. Более же всего оказывались до сих пор успешны в этом отношении поиски археологов в столь обильной топями и озерами западной полосе России и в прилегающих к ней Галиции и Познани.

В 1871 г. остатки свайного сооружения были открыты на Чешеве озере, в Вангровицком округе, в Познани. Случайное искусственное понижение уровня озера, вызванное прорытием около него канавы, вскрыло в прибрежных частях его обширные пространства, занятые сваями, между которыми, в некоторых местах, сохранились даже остатки покрывавшего их помоста из толстых досок. Не менее важно было и то добытое при этом исследовании сведение, что крестьяне окрестных сел уже издавна занимались добыванием из озера балок и досок, высушивали их на берегу и обращали на топливо.

В илистом грунте, около свай, отысканы были черепки грубо вылепленных горшков и остатки каменных орудий.

В 1873 году в Галиции, близ деревни Квачала, на берегу Вислы, в торфянике открыты были сваи и исследованы известным польским археологом Адамом Киркором. Около свай найдено чрезвычайно много осколков глиняной посуды грубой ручной лепки; осколки кремней, послуживших, вероятно, для выделки орудий, кремневые скребки, пилы и сверла.

Из остатков органических заслуживают упоминания орехи и ореховая скорлупа, желуди, косточки особого вида дикой сливы и значительное количество угля, почти окаменевшего. Наконец, там же отысканы были плоские, продолговатые камни, формою своею напоминающие обыкновенный точильный брусок, и большой камень с гладко шлифованной поверхностью, который мог служить молотом для вбивания свай в землю или каменных клиньев в дерево.

Около того же времени в другом месте Галиции, близ г. Ярослава, на реке Сане, против устья ручья Шкло, открыты были также следы свайных сооружений.

Наконец, в 1874 году, в торфянике близ дер. Бялки (в полумиле от реки Вепрж и в 3 ½ милях восточнее города Люблина) открыты остатки свайной постройки, которые подробно были исследованы профессором Варшавского университета Пржиборовским. Исследования почтенного профессора, давно занимающегося археологическими раскопками в Западном крае, привели к весьма интересным результатам.

Свайное сооружение это, по открытым около него предметам, оказалось принадлежащим к каменному веку, и притом (по сравнению с каменными предметами швейцарских свайных построек) должно быть или отнесено к более отдаленной эпохе, или приписано племени, стоявшему на более низкой степени развития, нежели сваестроители швейцарские. Во время двухлетних раскопок в этом любопытном свайном сооружении профессору Пржиборовскому удалось извлечь оттуда угли, черепки глиняной посуды, куски кости с просверленными в них отверстиями, приготовленные для неизвестного употребления, около 200 продолговатых кусков кремня, заготовленных для изделий, множество осколков кремня, отбитых при подобной заготовке, кабаньи клыки и расколотые вдоль кости животных. К числу наиболее замечательных находок должны быть отнесены: большой топор из серпентина³⁷, наконечья стрел из синеватого и сероватого кремня, кремневые скребки и ножи, из которых иные оказались уже бывшими в употреблении, другие – заново отточенными и как бы только что изготовленными.

В заключение того, что сообщено нами о свайных сооружениях в ближайших к России местностях, мы считаем неизлишним привести здесь очень любопытную догадку, высказанную профессором Пржиборовским по поводу очевидной связи, которая, по его мнению, существует между историей свайных сооружений и одним весьма распространенным в России и Польше народным сказанием.

Свайные постройки сооружались на озерах и служили убежищем людям, укрывавшимся среди них от диких зверей и внезапных вражеских нападений. Большая часть доселе открытых свайных сооружений носит на себе несомненные следы разрушения пожаром, происшедшим по собственной-ли неосторожности сваестроителей, или вследствие вражеского нападения. При подобной случайности, конечно, погибало все население и все имущество населения, и следом его должны были оставаться только печально торчавшие из воды остатки обгорелых свай. Все поселение, еще незадолго до того времени оживлявшее гладкую поверхность озера, казалось как бы провалившимся в воду, поглощенным пучиною. Г. Пржиборовский весьма остроумно поясняет этим фактом распространенное в России и Польше народное сказание о провалившихся городах, церквах и монастырях, на месте которых будто бы выступала из земли вода и разливались озера³⁸.

Что такое бронзовый век? – Когда начался он в Европе? – Значение финикийской торговли в истории бронзового века (гипотеза Нильсона). – Значение этрусков в культуре бронзового века (гипотеза Линденшмидта). – Важные замечания Садовского о значении бронзы в быту народов Средней Европы. – Влияние бронзового века на общеевропейскую культуру. – Пути и способы европейской торговли в бронзовом веке.

Бронзовый век в России. – Две главные группы находок бронзового века в России. – Ананьинский могильник. – Первоначальные раскопки его. – Вторичные раскопки. – Находки г. Невоструева. – Важнейшие предметы, добытые из Ананьинского могильника.

Бронзовый век – в тесном значении периода времени, в течение которого люди незнакомы были с железом и из всех металлов умели обрабатывать только медь, увеличивая ее твердость примесью свинца, олова или цинка, – представляет собою весьма древнюю форму быта. Трудно указать, где именно бронзовый век получил начало, где именно проявился он впервые по отношению к Европе; можно только утверждать, что прибрежья Средиземного моря ранее всех других частей Европы поставлены были в условия, благоприятствовавшие введению бронзы в употребление и быстрому распространению ее по всем странам классического мира благодаря богато развитой морской торговле.

Можно предполагать, что бронзовый век начался задолго до того времени, от которого дошли до нас достоверные исторические свидетельства, длился очень долго и захватил весьма значительную долю времени, известного нам не по одним баснословным преданиям классической древности. Не только герои Гомера жили в период полнейшего развития бронзового века – сражались бронзовыми мечами, метали бронзовые копья и укрывались от вражьих стрел под бронзовыми бронями и щитами; но и самый Рим был основан еще в бронзовом веке и не скоро ознакомился с употреблением железа; а воины Ганнибала и во время вторжения в Италию еще дрались против римских легионов бронзовыми мечами³⁹.

Для истории бронзового века в Европе особенно важно отметить тот факт, что необходимое для бронзы олово не было нигде добываемо в Европе, кроме одного уголка на самой окраине известного древним мира – на юго-западе Британии. Отсюда первые стали вывозить олово финикияне, и так как только они, при обширных средствах своей сильно развитой торговли, могли предпринимать такие дальние плавания, то и можно сказать, что финикияне в значительной степени способствовали распространению и развитию бронзового века на прибрежьях Средиземного моря. Так как бронза могла производиться только там, где не было недостатка в необходимых составных частях ее, меди и олове, или по крайней мере в тех местностях, куда олово могло быть доставляемо путем торговли, то, конечно, бронза не могла явиться – как самостоятельное, местное производство – там, где не было меди и куда не могло быть доставляемо олово. Эти соображения должны были навести на мысль о том, что и на севере Средней Европы бронзовые произведения, находимые в древнейших могилах и среди свайных построек, не могли явиться самостоятельно, как произведения местные, а были занесены в Швецию, Данию и Швейцарию издалека, путем торговли.

Ученые долго занимались вопросом о тех путях, которыми бронза могла проникать с юга на далекий север. Прежде всего явилось предположение, что бронза была завезена на север Европы финикиянами. Известно, что эти бесстрашные мореплаватели древности предпринимали плавания вокруг берегов Европы, в Балтийское море, за бесценным в то время янтарем. Вывозя с балтийских прибрежий янтарь, финикияне естественно должны были видеть в бронзе выгодную статью для обмена на янтарь и, конечно, нашли ей хороший сбыт между древними обитателями балтийских прибрежий, еще не знакомых с металлами. Нильсон доказывал, что все бронзовые предметы, находимые на юге Швеции, были исключительно финикийского изделия, и ниоткуда более на Север проникать не могли; вместе с тем он возводил начало торговых сношений Европейского Севера с финикиянами к 800-м годам до Р. Хр. Мнение свое он основывал, главнейшим образом, на стиле украшений всех древних бронзовых предметов, и в основных элементах этих украшений старался видеть тесную связь с символическими изображениями финикийского культа. Этими основными элементами всех украшений, встречающихся на древнейших бронзовых предметах, добываемых в Швеции и на севере Средней Европы, являются преимущественно формы кружков с точкою в центре, концентрических кружков, кружков вроде колесика с четырьмя спицами, и ломаных, зубчатых линий; несколько позже эти, наиболее простые, элементы переходят в форму спирали, которая является не только орнаментом на вещах, но и преобладающею формою самых вещей⁴⁰; в позднейшую эпоху это спиральное украшение доводится до замечательного изящества и разнообразия, является уже не в виде простой, врезанной в бронзу черты, а в виде рельефа, и на предметах крупных (вроде щитов, шлемов и нагрудников) усложняется еще рядом выпуклых выступов, вроде кругловатых шляпок гвоздей.

Нельзя отрицать того, что украшения древнейших бронзовых предметов, отрытых в Швеции и Дании, действительно напоминают собою изображения, имевшие священное, символическое значение в мифологии и в культе семитических племен; а потому и Нильсон, который основывал на элементах этих украшений свое мнение о финикийском происхождении бронзы, занесенной в Скандинавию, был до некоторой степени прав, тем более что ни один из европейских народов в эпоху до Р. Хр. не мог предпринимать таких дальних странствований по морю, как финикияне. Это мнение Нильсона подтверждалось еще и несомненным участием финикиян в торговле янтарем, который они вывозили в Европу с балтийских прибрежий⁴¹. Однако же дальнейшее изучение древних бронзовых предметов и их местонахождений в Средней и Северо-Западной Европе, а в особенности исследование тех речных путей и волоков, по которым внутренняя европейская торговля шла с прибрежий Адриатики и Черного моря к балтийскому побережью, указали, что финикияне были не единственными смельчаками, проникавшими в эти отдаленные местности и доставлявшими туда бронзу в обмен на янтарь.

Профессор Линденшмидт в своем замечательном сочинении «О памятниках германской языческой старины» первый пришел к счастливой мысли о необходимости сравнительного изучения бронзовых предметов, добываемых из древних могил Северной Германии, из свайных построек Швейцарии и Северной Италии, и пришел к тому положительному убеждению, что все эти уцелевшие до нашего времени изделия бронзового века, а в особенности сосуды, утварь и украшения, как по общим формам, так и по всем подробностям отделки, оказываются вполне тождественны с произведениями этрусскими⁴². Этот замечательный, подтвердившийся последующими археологическими исследованиями вывод послужил существенным дополнением к важным историческим свидетельствам об этрусках, которые, как известно, из числа всех италийских народов особенно рано успели выработать себе самостоятельное внутреннее устройство и выдвинуться вперед своими замечательными способностями к промышленности и торговле. В эпоху, предшествовавшую подчинению Этрурии римскому владычеству, морская торговля этрусков могла уже соперничать во многих местностях Средиземного моря с торговлею финикиян и их колоний, а богатство и роскошь их внутреннего быта были настолько значительны, что возбуждали постоянно зависть Рима и оказали весьма сильное влияние на домашний и общественный быт римлян.

В области искусства этруски, несмотря на довольно заметное преобладание у них египетского влияния, сделали успехи, весьма значительные во многих отраслях, в особенности в изготовлении лепных изделий из глины и в литейном искусстве. Этрусские вазы и бронза пользовались в древности вполне заслуженною известностью и носят на себе не только своеобразный, но даже в такой степени национальный отпечаток, что их невозможно смешать ни с какими другими подобными произведениями. Более всего оказались богаты этрусскими произведениями свайные постройки Северной Италии, в которых особенно много найдено было глиняных сосудов, несомненно этрусского происхождения. Исследования швейцарских свайных построек указали на то, что этрусские бронзовые изделия проникали и на север от Альп за много веков до выступления этой страны на историческую сцену. Эти изделия, отыскиваемые на всем пространстве Европы на протяжении древних торговых путей, направлявшихся с юга на север, резко отличаются от позднейших местных бронзовых изделий, грубо воспроизводивших изящные образцы привозной бронзы.

Несмотря на то что масса бронзовых предметов, некогда ввезенных таким образом из Этрурии в заальпийские страны и наполняющих ныне археологические музеи Европы, была, вероятно, весьма значительна; несмотря на то что среди этих предметов видим и оружие, и орудия, и украшения, и самые разнообразные предметы домашней утвари, не может подлежать ни малейшему сомнению, что бронза никогда и нигде в Европе не была единственным материалом, из которого бы человек мог для своего удовольствия и пользы производить все необходимое для своего домашнего обихода. «Предметы ежедневного употребления должны быть дешевы, а бронза была дорога, так как ее нельзя было привезти на Север в достаточном количестве»⁴³. Вот почему, даже и после введения бронзы в употребление в Северной и Средней Европе, первобытные обитатели ее продолжали довольствоваться стрелами из кремня или хрусталя, ножами и молотами из нефрита и диорита⁴⁴. Есть, однако же, основание предположить, что введение бронзы в употребление при совместном и одновременном употреблении каменных орудий должно было оказать некоторое влияние на обработку камня – облегчить ее, усовершенствовать, дать новые формы для каменных орудий и даже вызвать к подражанию некоторым украшениям, которым так легко поддавалась бронза. Вот почему многие археологи и полагают, что все каменные орудия, гладко отшлифованные, а тем более – снабженные украшениями, представляющими головы различных животных, принадлежат к тому времени, когда человек уже был знаком с употреблением бронзы или другого металла.

Вообще говоря, бронзовый век в Европе важен не только потому, что в течение его первобытные обитатели Средней и Северо-Западной Европы, под влиянием иноземным, успели ознакомиться с употреблением металлов, но и потому, что введение бронзы в употребление подействовало вообще на развитие техники в самых разнообразных ее применениях. Это отразилось, конечно, на орудиях бронзового века, в числе которых проявляются некоторые своеобразные формы, не известные каменному веку. Преобладающею формою является так называемый кельт, клинообразное рубило, может быть, заменявшее иногда топор, а иногда и мотыгу. Рядом с этой новою формою, исключительно свойственною бронзовому веку, встречаем и другие орудия, гораздо более усовершенствованные, более приспособленные к употреблению: ножи, серпы, пилы, скребки. Особенно замечательны, по форме и отделке, клинки мечей и кинжалов. Клинки мечей прямые, к концу суживающиеся, формою своею напоминающие очертание ивового листа. Длина мечей – не более полуметра (2 ½ четверти аршина). Особенное внимание археологов привлекали их короткие рукояти, иногда цельные бронзовые, иногда обложенные деревом, но не снабженные никакой предохранительной, поперечной перекладиной. Само собою разумеется, что оконечья стрел и копий попадаются в могилах бронзового века гораздо чаще, нежели мечи и кинжалы, которые, конечно, должны были составлять большую драгоценность. Но, вместе с тем, большая часть оружия и других наиболее крупных предметов утвари бронзового века всею внешностью изобличает свое иноземное происхождение. По отзывам ученейших знатоков металлургии, преимущественно оружие бронзового века в некоторых подробностях своей отделки носит на себе отпечаток высокоразвитой техники и явные следы таких приемов производства, которые могли быть выполнены только при помощи стальных инструментов⁴⁵.

Весьма любопытною чертою в общей характеристике бронзовых предметов, находимых в Северной и Средней Европе, оказывается значительный перевес всякого рода украшений над всеми остальными родами предметов – и утварью и оружием. Чаще всего попадаются пряжки и большие иглы для волос, чрезвычайно разнообразные по форме; рядом с ними – ожерелья, браслеты, ножные кольца, шпильки, серьги, диадемы, привески и бляшки всякого рода. Вместе с бронзою встречаются и золотые украшения; серебро попадается гораздо реже и только в исходе бронзового века.

Множество раскопок и находок указали ясно на то, что бронза впервые явилась между первобытными обитателями Скандинавии и Дании и между сваестроителями Швейцарии именно в виде украшений – колец, цепочек, запястий, блях и шейных обручей – и что в то время, когда европейский дикарь еще употреблял в дело каменное и костяное оружие и долбил себе челн каменным долотом, он нередко мог уже украшать себя бронзовыми безделушками, а убор его подруги бывал даже и до излишества обременен множеством крупных и мелких изделий из привозной бронзы. Очевидно, что иноземные торговцы, стремясь с юга на север Европы за янтарем, везли к дикарям блестящие бронзовые безделушки как самый выгодный предмет для мены и сбыта, тем более что первобытные обитатели Европы лишь постепенно научались ценить оружие и утварь из бронзы и усваивали уменье употреблять то и другое в дело. Гораздо позже они предпочитали даже получать бронзу в виде готового, необделанного материала⁴⁶ и переделывать ее на месте в разные изделия, при помощи приходивших к ним иноземных литейщиков, которые, таким образом, являлись и первыми учителями туземцев в обращении с металлами. К этому, более позднему периоду, вероятно, относятся и те плавильные печи, и те формы для отливки бронзовых вещей, которые и доселе еще находят в местностях, где вовсе нет и не было местонахождений меди, как напр., в низменности Эльбы. К тому же самому периоду относятся, конечно, и те грубые подражания изящным иноземным образцам, которые попадаются всюду в Северо-Западной и Средней Европе и представляют собою не что иное, как неискусное воспроизведение изломанных и негодных к употреблению бронзовых предметов при помощи местных средств и местных мастеров⁴⁷.

Из всего вышеизложенного ясно, что бронзовый век, в отношении к веку каменному, является преимущественно веком пробуждения первобытных обитателей Европы к новой жизни, веком, в течение которого цивилизация стала пролагать первые пути на Север, делать первые попытки к водворению на далеких окраинах мира, известного древним. Так как пути цивилизации на Север пролагались образованнейшими народностями Древнего мира – финикиянами, этрусками, греками, римлянами, то и средства, употребляемые ими, мало чем отличались от подобных же попыток Новейшего времени, пролагающего пути торговле и цивилизации внутрь Африки или Азии. Направляясь к берегам Балтийского моря западным морским путем, торговля держалась берегов, опираясь на прибрежные колонии и фактории; направляясь к тому же Балтийскому морю через леса и дебри Средней Европы, торговля шла по рекам, шаг за шагом, подвигаясь и углубляясь внутрь страны. Новейшие исследования этих древних торговых путей, с юга Европы к балтийским прибрежьям, дают возможность предположить, что и по этим путям торговые караваны двигались, опираясь на постоянные становища, учреждая на пути нечто вроде торжков или складочных мест, и всегда более или менее оказывая цивилизующее влияние на ту страну, по которой пролегал торговый путь. Даже и в самых способах торговли есть данные, свидетельствующие о значительной прочности, долговременности и постепенном развитии этих сношений Юга с Севером. Насколько произведенные доселе исследования дают нам возможность заглянуть в эти сношения, они представляются нам в бронзовом веке уже вступившими в последующий фазис развития и более не носящими на себе характера первоначальной меновой торговли. Профессор Кисс в Пеште (в 1859 г.) первый указал на то, что бронзовые украшения, ввозимые с Юга на Север, должны были иметь значение и ценность монеты; в подтверждение своей мысли он собрал несколько тысяч подобных украшений, взвесил их, тщательно рассмотрел находящиеся на них линии и нарезы и по весу предметов, по числу линий и нарезов отыскал между ними десятичное отношение; таким образом он доказал, что бронзовые украшения служили заменою монеты, изготовлялись в определенной системе и потому имели важное финансовое и экономическое значение в торговле Юга с Севером⁴⁸.

В дополнение к тому, что выше было нами изложено, для более полной характеристики бронзового века, заметим, что громадные каменные или камнями огражденные могилы в этом периоде исчезают и место их заступают насыпные холмы. Местами большие плоские насыпи прикрывают собою обширные могильники. Раскопки могильных холмов обнаруживают преобладание обычая сожжения трупов над погребением, хотя оба способа часто видим примененными одновременно. Могильные холмы оказываются нередко обложены камнями у основания⁴⁹.

Сопоставление вышеуказанных фактов бронзового периода с изысканиями, произведенными в свайных постройках Средней Европы, может легко привести к тому предположению, что многие местности Европы весьма последовательно переходили от знакомства с употреблением бронзы к уменью обрабатывать железо. Но из всего сказанного нами о бронзе и о тех путях, которыми она с Юга проникала на Север и Северо-Запад Европы, нетрудно вывести и то заключение, что могли существовать целые страны, куда бронза никак не могла проникнуть и в которых человек от употребления каменных орудий и оружия переходил прямо к знакомству с железом.

Особенно важными в этом отношении являются находки, сделанные в последнее время в Польше и России, указывающие на одновременное употребление каменных и железных орудий. Важно при этом именно то условие, что все железные предметы носят на себе отпечаток такой первобытности, которая не дает возможности предполагать, чтобы железному веку в тех местностях мог предшествовать век бронзовый, богатый разнообразием и замечательным изяществом своих форм. Насколько можно судить по раскопкам и находкам, произведенным до настоящего времени в различных местностях России, бронзовый век не был на ее территории явлением общим, повсеместным. Как в Западной Европе бронза являлась только в тех местах, куда бронзовые изделия могли быть занесены торговлею, так и в Восточной Европе остатков бронзового века следует, конечно, искать около древних торговых путей с юга и запада на север и восток. Это предположение вполне подтверждается современными находками. Оказывается, что торговые пути бронзового века действительно касались западной и юго-западной окраины России. Но, кроме этих путей, были и другие: в городищах и могильных насыпях северо-восточной окраины России встречаем остатки бронзового века, ничего не имеющие общего с бронзовым веком Западной Европы. Мало того: среди этих остатков попадается много предметов, сделанных из меди, употребление которой, как весьма естественно следует предположить, должно было предшествовать употреблению бронзы. Раскопки и находки, в различное время произведенные за Уралом и в Западной Сибири, заставили прийти к тому убеждению, что как медные, так и бронзовые предметы, находимые в могилах и городищах на пространстве между Волгою и Уральскими горами, по внешности, имеют гораздо более общего с изделиями бронзового века Азии, нежели с подобными же изделиями европейскими. И точно так же, как остатки европейского бронзового века группируются около торговых путей с юга на север, так и остатки бронзового века азиатского сосредоточиваются около тех речных и древнейших сухопутных торговых путей, которыми испокон веков приволжские местности России соединены были с Азией. Если бы мы захотели наглядно, чертами изобразить область распространения бронзы в пределах нынешней России, то область эта явилась бы на карте в виде двух разрозненных клочков, из которых один, на юго-западе, захватывал бы внутрь себя бассейны Днестра, Днепра и Вислы, а другой, на северо-востоке, обнял бы пространство между Волгой, Камой и Уралом. Из этого можно заключить, что цивилизация бронзового века являлась главнейшим образом только на окраинах нынешней территории Европейской России.

Отысканные доселе на западной окраине России предметы бронзового века (гг. Ивановским и Бранденбургом в пределах Петербургской губернии, а также и профессором Крузе и другими исследователями в Западном крае и в Остзейских губерниях) принадлежат к общему типу произведений европейского бронзового века, и едва ли не позднейшего его периода, судя по тому, что бронзовые предметы попадаются вместе с серебряными украшениями. В числе этих предметов видим те же спиральные браслеты, те же концентрические завитки из тонкой проволоки для серег и височных колец, те же гривны в виде крученого проволочного жгута и те же мониста с привесками, колокольцами и бряцальцами – одним словом, те же формы украшений, какие встречаем на пространстве всей Европы. Если мы добавим к этому искривленные небольшие бронзовые ножи и наконечья стрел и копий, чаще всего попадающиеся в могильных насыпях, то этим исчерпывается весь запас предметов бронзового века, проникавших к нам из Европы. При этом формы находимых на западе России бронзовых предметов до такой степени тождественны с европейскими, что их почти можно признать принадлежащими к одной и той же фабрике.

Рис. 42. Важнейшие и наиболее крупные предметы, каменные, бронзовые и железные, добытые из Ананьинского могильника

Напротив того, всматриваясь в медные и бронзовые предметы, попадающиеся на востоке и северо-востоке России, мы видим нечто совершенно оригинальное, не имеющее ничего общего с произведениями европейского бронзового века. Даже и самое поверхностное сравнение с предметами, добытыми в прошлом столетии из сибирских могил, и теми, которые и теперь постоянно там откапываются, выяснило тот факт, что медные и бронзовые предметы, находимые на северо-востоке России, были занесены сюда из-за Урала, из Азии.

И действительно, из сообщений путешественников и раскопок, произведенных в Сибири в шестидесятых годах нынешнего столетия, узнаем, что совершенно подобные же изделия находятся на всем пространстве Сибири до Амура и Байкала. Главным центром подобных находок оказывается Минусинск и его округ и верховья Енисея. Вся тамошняя степь представляет собою громадное кладбище какой-то отдаленной, богато развившейся эпохи медного и бронзового века, следы которой идут далеко вглубь Азии. И рядом с могилами, доставляющими обильную жатву пытливости археолога, по склонам Саянских и Алтайских гор до самого Урала тянутся следы древнейших рудных разведок и разработок. Более всего встречается их на западных склонах Урала, где многие из этих копей были положены в основу позднейших рудных работ. Во многих подобных копях найдены были медные кайла⁵⁰ и молотки; в других кривые медные ножи и сплавы меди в 2–3 фунта; в некоторых, рядом с орудиями, литыми из меди, сохранились каменные молотки и обломки других орудий из твердых каменных пород, к которым приделаны были рукоятки, как можно догадываться по сохранившимся отломкам⁵¹.

И на запад от Урала, в Елабужском и Глазовском уездах Вятской губернии, давно находили отдельные экземпляры бронзового оружия – топоров, копий и стрел. Но к более правильным археологическим поискам побудило открытие знаменитого Ананьинского могильника, который, при более подробном и внимательном расследовании, оказался чрезвычайно важным памятником переходной эпохи от бронзы к железу. Поэтому мы проследим подробнее историю этого открытия и ознакомим читателей с добытым из него богатым запасом древностей.

На западном берегу Камы, в 5 верстах на юго-восток от города Елабуги (Вятской губ.), близ деревни Ананьино, на старом, высохшем русле Камы весенними разливами реки стало мало-помалу размывать небольшой округлый холм и обнаруживать внутри его то человеческие кости, то какие-то древние предметы неизвестного назначения, которые, попадая в руки соседних поселян, бесследно исчезали для науки. Наконец, слух об этих находках дошел до одного из страстных местных собирателей, а потом и до местных властей, и совокупными усилиями дальнейшее разграбление загадочного холма было хотя до некоторой степени приостановлено. Наконец, в 1858 г. была предпринята и раскопка холма, который стал с той поры известен в науке под названием Ананьинского могильника.

По прибытии на место лица, принявшие на себя исполнение этого ученого предприятия, нашли могильник поросшим осокорем, невысоким и довольно плоским округлым холмом, в вышину около трех аршин и двести девятнадцати шагов в окружности. Старожилы еще помнили на холме какие-то большие камни с иссеченными на них изображениями и знаками. Но из этих могильных камней удалось спасти только один; остальные, по рассказам соседних поселян, еще в 1835 г. были увезены с холма одним из елабужских горожан, которому они понадобились для кладки печи. Раскопка кургана была произведена при помощи сорока рабочих, не особенно умелых и недостаточно осторожных для выполнения столь важного археологического предприятия; весь холм был пересечен продольным рвом, в 25 сажен длины, аршина в два с половиною ширины и глубины. Эта работа была произведена в один день, и результаты столь спешной раскопки были подробно переданы в отчете г. Алабина (чиновника удельного ведомства), заведовавшего работою. Несмотря, однако же, на эту спешность, все добытое из могильника, оказалось весьма важным для изучения наших древностей бронзового века: отрытые г. Алабиным черепа и вещи были доставлены в Императорское географическое общество и обратили на себя внимание всех русских археологов.

Вскоре оказалось, однако же, что раскопка, произведенная г. Алабиным, была лишь весьма поверхностна и далеко не исчерпывала всех сокровищ, заключавшихся в могильнике. Как до раскопки, так и после нее разливы Камы продолжали подмывать могильник, и крестьяне деревни Ананьино по-прежнему каждую весну находили около могильника немалое количество вымытых из него вещей, которые и хранили у себя. По расследованиям, произведенным на месте, оказалось, что при первоначальной раскопке вскрыта была только одна пятая часть могильника. Императорская археологическая комиссия командировала в 1865 г. известного археолога П.И. Лерха для посещения Ананьинского могильника во время порученного ему объезда Вятской губернии. Г. Лерхом также сделаны были раскопки как в большом кургане, так и в другом, подле него, меньшем, и, кроме того, от ананьинских крестьян приобретено много вещей, добытых ими из могильника⁵². Хотя эти исследования и названы были в отчете комиссии за 1865 г. «окончательною разведкой» Ананьинского могильника, однако же один из ревностных разыскателей древности, г. Невоструев, посетив могильник в июле 1870 г., нашел, «что разрыта только средина его, а оба бока, обещающие еще довольно открытий, равно и другой, подле разрытого, меньший курган, не вполне еще исследованы». Г. Невоструеву удалось, в свою очередь, приобрести от крестьян деревни Ананьино довольно много вещей, найденных в могильнике, почти исключительно бронзовых и «несколько кремневых стрел, называемых у крестьян громовыми; главное же – надгробный камень, хотя раздробленный на семь частей, но (по мнению г. Невоструева) современный могильнику, с изображением на нем человека в ясно обрисованном костюме и вооружении». Человек этот изображен в остроконечной шапке, с какими-то лопастями или концами, опускающимися на плечи (вроде скифского башлыка). На шее у него надета гривна (кольцеобразное ожерелье). Короткая одежда, вроде кафтана, стянута около талии поясом, на котором висит с правой стороны короткий меч, формою своею напоминающий мечи, добытые из Ананьинского могильника. Большого труда стоило г. Невоструеву отыскание этого камня, о котором он узнал понаслышке; употребив все старания к отысканию его, он, наконец, нашел его у одного крестьянина, разбитым на восемь частей, из коих семь, собранные с разных концов двора, и были уступлены неутомимому собирателю, а восьмой (в общем составе изображения неважный) пропал бесследно.

Рис. 43. Каменная плита с изображением воина, добытая из Ананьинского могильника

Внутри большого кургана, при его первоначальной раскопке, оказались выложенные из дикого камня окружия с одним входом, отделявшие одну часть могильника от другой. В каждом таком окружии отысканы были цельные костяки и отдельные кости людей; в некоторых частях вскрытого кургана отысканы были только одни черепа, положенные на особых каменных плитах. Иные из этих черепов носят на себе следы ударов каким-то острым орудием, в виде пробоин и рассечений. Отдельные кости принадлежали, по-видимому, 46 или 48 скелетам людей, некогда сожженных на месте могильника, и носили на себе признаки огня; цельные костяки, не подвергнувшиеся сожжению, лежали на обширных одрищах из перетлевших и обугленных толстых бревен. Чтобы дать полное понятие о способе и подробностях погребения в Ананьинском могильнике, заимствуем из отчета г. Алабина описание остатков одного, более прочих, замечательного скелета, по-видимому, женского. «На одре, сложенном из угля сгоревших бревен и больших, стоймя поставленных, кусков дерева, оказался костяк, лежавший лицом к северу. В самом одре и на поверхности его, у этого костяка, найдено много различных вещей, а в особенности горшков, наполненных землистою массою и мелкими обугленными костями. Таких горшков находилось три больших под самою головою скелета, три маленьких у левой щеки скелета, два горшочка у правого бока, по два еще у обоих колен и один у левой ступни. Около головы найдено было украшение из глиняных бус, покрытых глазурью; у ног – бронзовые бляшки и бронзовое ожерелье». Около костяков найдено было довольно много костей лошадиных, а также и кости других животных, среди углей и пепла, собранных в грубо лепленные горшки; при самых костяках вырыто было множество оружия, утвари, украшений одежды и принадлежностей конской сбруи (см. рис. 44–46); наибольшая часть этих предметов сделана из бронзы, меньшая часть – из железа; некоторая, наименьшая часть предметов, а именно наконечники стрел, найдены были сделанными из железа и из камня (кремневые). Присутствие железных предметов среди предметов из бронзы ясно указывает на то, что все найденные в могильнике вещи принадлежат к концу бронзового века, ко времени перехода от исключительного, преобладающего употребления бронзы к замене ее железом. На древность могильника указывает и то обстоятельство, что все предметы из железа представляют собою повторение форм бронзового века, в виде кельтов, топоров, секир и резцов, и сделаны чрезвычайно грубо; бронзовые же топоры представляют, по своей форме, прямой переход от первобытной формы каменных топоров, употреблявшихся на Севере России в период каменного века.

Рис. 44, 45, 46. Бронзовые бляшки и железное стремя из Анань инского могильника

Что же касается ножей и кинжалов, то они все железные; некоторые из них снабжены черенками и рукоятками из бронзы, которые по форме своей сходны с рукоятками бронзовых кинжалов, отрываемых в курганах Западной Сибири. Украшения – все из бронзы – представляют собою жгутообразные шейные обручи и поручи, цепочки, застежки и бляшки для нашивания на одежду; орнамент на этих вещах состоит из грубо отлитых головок зверей, драконов, концентрических кругов, спиралей и зубчатых линий.

Из вещей, принадлежащих к домашнему обиходу, любопытны добытые из могильника два шиферных точильных камня, железный клинок от маленького ножичка, бронзовое долото и бронзовые шилья.

47—52. Бронзовые предметы, имеющие, как полагают, символическое значение (оттуда же)

В числе добытых из могильника вещей внимание археологов в особенности привлекла небольшая группа предметов, которые могли иметь значение только символическое или священное, может быть, значение амулетов. К числу таких предметов следует отнести бронзовые изображения петушка, бараньей головки и орлиной головки, изображение полумесяца и бронзовое же колесико о четырех спицах, которое, как мы уже видели выше, являлось и среди предметов, добытых из древнейших скандинавских могил бронзового века⁵³.

Если ко всему сказанному о предметах, добытых в могильнике, добавим, что в нем не отыскано никаких признаков письма, никаких монет, что между вещами не найдено ни одной серебряной или золотой, которых так много встречается в более поздних могилах бронзового и железного века, то нельзя не признать того, что Ананьинский могильник принадлежит эпохе весьма отдаленной и народу, жившему между Волгой и Уралом за несколько столетий до Р. Хр. Как далеко шла отсюда на север и северо-запад область распространения бронзового века, остается до сих пор неизвестным. Что же касается до ее юго-западной границы, то она доходила до приднепровских стран, так как в курганах скифских, в области р. Дона и Днепра, находимы были произведения бронзового века, которые, по всей вероятности, заходили туда с Урала⁵⁴.

Общий вид южнорусской степи. – Различные роды могильных насыпей, попадающихся в степи. – Каменные бабы. – Следы древних обитателей степи. – Значение колоний, основанных греками на берегах Понта. – Посещение северных прибрежий Понта Геродотом. – Сведения, сообщаемые Геродотом о Скифии и скифах. – Нечаянное открытие в Куль-Обской гробнице. – Розыски Геродотова Герроса. – Раскопки курганов в Екатеринославской губ. – Внутреннее устройство и способ раскопки больших могильных насыпей. – Драгоценные находки в Чертомлыцком кургане. – Значение Куль-Обской и Чертомлыцкой ваз для изучения скифского быта. – Известие Геродота о скифах, подтвержденные и дополненные данными, добытыми из скифских могил. – Соображения о народности скифов. – Скифы у позднейших писателей.

Обширная площадь нынешней Европейской России, как мы видели, была уже в различных местах обитаема еще в древнейший, первобытный период каменного века. Мы видели также, какие именно следы оставили век каменный, а за ним и век бронзовый в различных местностях нашего Отечества. Важнейшую долю древних остатков, сохранивших нам память об этой отдаленной старине, находят обыкновенно в тех могильных насыпях, которые, под названием сопок и курганов, тянутся на огромные пространства по берегам рек на севере и востоке России и почти покрывают собою привольные черноземные степи нашего Юга.

Около некоторых пунктов степи замечается особенно большое скопление подобных могильных насыпей, как бы свидетельствующее о том, что население степи именно в этих пунктах собиралось особенно охотно и кочевало в большем количестве. Трудно, конечно, решить в настоящее время, что именно привлекало степное население при его перекочевках к тем или другим местам степи, но, вероятно, условия, действовавшие на привлечение кочевников, были условиями довольно постоянными, так как в подобных местностях мы замечаем могилы не одного поколения, не одного племени, а целого наслоения племен, последовательно перешедших через нашу южную степь, в течение многих веков ее исторической жизни. Рядом встречаются в нашей южной степи могилы лихого наездника казака-запорожца и заклятого врага его – крымского татарина, и могилы скифских царей, полные драгоценнейших утварей, принадлежащих по работе цветущему периоду греческого искусства, и бедные могилы каких-то древних, безымянных народов-пастырей, не знавших ни бронзы, ни железа.

Самая внешность могил, чрезвычайно разнообразная, указывает уже на то, что все они насыпаны не одним каким-нибудь племенем, а – напротив того – многими племенами, которые здесь проходили, останавливались и жили, приобретали имя и значение в истории или бесследно для нее исчезали. И действительно, это различие в историческом значении отчасти выражается и в характере могильных насыпей, которые встречаются в степи. Большая часть курганов очень незначительна по объему, аршина 3–4 в отвесе, и притом бока имеют очень отлогие, и отлогость эта в такой степени увеличивается со временем, под влиянием различных условий степной природы, что самые насыпи наконец почти приравниваются к окружающей их степной поверхности. Такое постепенное понижение могильных насыпей давало некоторым из наших ученых повод к предположению, что эти насыпи вовсе не были делом рук человеческих. Один из наших академиков, проезжая южною степью, заметил даже, что, «по всей вероятности, эти бугры накиданы известного рода сурками или байбаками, которых ему неоднократно приводилось заставать над подобною работою во время путешествия в Киргизскую степь»⁵⁵.

Рис. 53. Александропольский курган

Но рядом с этими стародавними, сровнявшимися с землею насыпями, встречаются в степи и другого рода памятники, которые уж никак нельзя отнести к работе сурков, даже и с первого взгляда. Памятники эти – курганы средней величины, в высоту от двух до четырех сажен и в окружности около ста сажен – представляют собою целые кладбища или могильники, прикрытые одною общею насыпью. Попадаются, кроме этих, средних курганов, и другие, гораздо более замечательные; это большие насыпи, имеющие около десяти сажен высоты и более полутораста сажен в окружности. Некоторые из таких больших насыпей, известные под названием толстых могил, представляют собою правильные сооружения, над которыми, очевидно, трудились много и долго, трудились руки, опытные в земляных работах и притом возводившие свое сооружение по определенному, строго обдуманному плану. Бока таких громадных могил обыкновенно бывают подперты снизу цоколем или обкладкой из громадных каменных плит, в 4–5 аршин длины, и все сооружение оказывается настолько прочным, что, вероятно, даже мало изменилось в своей внешности в течение тех 2000 лет, которые давно уже минули многим из подобных курганов.

Встречается еще в степи много могил и меньшей величины, но тоже обложенных вокруг камнем; есть, наконец, и могилы совершенно плоские, без насыпи, кругом огражденные стоймя врытыми большими плоскими камнями, подобно могилам, доселе существующим в Сибири и северных частях Средней Азии.

Рис 54. Каменная баба из придонских степей

С теми же отдаленными частями Азии связывает нашу южную степь и еще один род памятников, встречающихся всюду на могильных насыпях: так называемые каменные бабы. Под этим именем известны грубо изваянные из камня истуканы, представляющие то особ мужского, то особ женского пола, иногда в совершенно обнаженном виде, иногда в одежде и вооружении с довольно ясными признаками подробностей костюма и головного убора. Некоторая часть каменных баб представляет собою чисто монгольский тип, особенно по форме глаз. Нередко между этими изваяниями встречаются и такие, в которых нет ничего монгольского. Кем и когда они были поставлены на курганы – это остается до сих пор вопросом нерешенным. Достоверно известно нам только то, что Рубруквис, миноритский монах и посланник короля Людовика IX к Мангу-хану в 1253 г., уже видел в наших южных степях эти каменные изваяния и описал их подробно в своем путешествии. Но эти каменные бабы и тогда уже были такою древностью, о которой никто не мог дать Рубруквису определенных сведений.

Новейшие же исследования и сравнения различных каменных изваяний, известных под названием баб, привели к тому любопытному выводу, что изваяния, совершенно подобные же встречающимся в нашей южной степи, попадаются и на Востоке, в степях Оренбургского края, и в далекой Сибири (в Минусинске и в Семипалатинской области), а на Западе тянутся в пределах России до границ Галиции и Царства Польского (Калишская губ.). Ученые предполагают, что «все изваяния, известные под именем каменных баб, по общему между ними сходству и по существующему между этими изваяниями общему типу, как в расположении фигур, так и в подробностях, должны принадлежать одному и тому же народу, но на разных степенях его развития». Наиболее грубые из этих изваяний воздвигнуты еще в конце бронзового века; более совершенные принадлежат веку железному; немногие относятся к еще более близкому времени, к III–IVвв. по Р. Хр.⁵⁶

Итак, наша южная степь, даже и на первый взгляд и для каждого не посвященного в археологию наблюдателя представляет собою живую страницу из истории нашего Юга – страницу, на которой народы, когда-либо избиравшие Юг России своим местопребыванием, оставляли неизгладимые следы. Из предшествующего обзора могильных насыпей мы могли уже видеть, что следы этих давних насельников нашего Юга настолько разнятся между собою, что их смешать невозможно и что они сами собою говорят о тех эпохах, которые пережиты нашим Югом, о тех наслоениях племен, которые в эти эпохи постепенно наплывали на наши степи, владели ими некоторое время и исчезали под новыми, нахлынувшими на них, волнами народов.

Исследование могильных насыпей нашей южной степи началось уже весьма давно, т.е. с половины прошлого века; однако же раскопки их, даже и весьма тщательные и весьма деятельные, конечно, не ознакомили бы нас с последовательным ходом древнейшей истории нашего Юга, если б эта история не была тесно связана с историей богатейших греческих колоний, явившихся на северном берегу Понта уже в VII и VIвв. до Р. Хр…. «В периоде греческой жизни до македонского похода в Азию,– замечает Риттер,– было три события, имевших огромное влияние на расширение горизонта греческого миросозерцания. Эти события – попытки проникнуть из бассейна Средиземного моря на восток и на запад и основание многочисленных колоний от Геркулесовых столбов до северо-восточной части Понта, колоний, которые, по своему политическому строю, были разнообразнее и более благоприятствовали успехам духовной образованности, чем колонии финикиян и карфагенян в Эгейском море, в Сицилии, в Иберии, у северных и западных берегов Африки»⁵⁷.

Рис. 55, 56. Каменные бабы из приднепровских степей

«К скифам в течение двух столетий, в VII и VIвв. до Р. Хр., стали приходить греческие поселенцы, теснимые на родине врагами и политическими партиями, и основывать там колонии, которые, благодаря трудолюбию, торговым сношениям, смышлености и уму пришлецов, превратились в богатые, цветущие города, каковы были Ольвия, Пантикапея и Фанагория. Новые переселенцы перенесли на дикие берега бесприютного моря вместе со своею верою и свой язык, и свою цивилизацию: цветущий юг нынешней России, принявший имя Босфора Киммерийского, изменил совершенно свою физиономию. Эллинская цивилизация смягчила нравы первобытных жителей. Повсюду, в городах и поселениях, в рощах и на утесистых мысах, возвышались храмы, сооруженные более гуманным богам, не требовавшим кровавых человеческих жертв, столь обычных у скифов. На огромном пространстве господствующим сделался язык греческий. От устьев Дуная по всем берегам Черного моря слышалась одна речь и господствовала здесь в течение целого ряда столетий, до времен византийских, что доказывается множеством надписей, тут найденных. Все города были заложены по образцу греческих с правильными улицами, с акрополем, агорой, гимнасием и театрами. Живая и деятельная торговля обогащала их. Но что в особенности отличало греческие колонии во всех странах мира, было то, что они переносили с собой на новую родину и свое искусство, этот мощный рычаг цивилизации человеческого рода. Греческие художники следовали за переселенцами, и их-то произведения наложили окончательную печать эллинизма на новозавоеванную во имя цивилизации страну. Они-то украшали храмы изображениями богов, площади – статуями доблестных граждан и частную жизнь – бесчисленными произведениями. Вслед за художниками пришли ораторы, риторы, поэты… Духовная и умственная жизнь быстро стала развиваться среди благоприятных местных условий, способствовавших быстрому развитию материального благосостояния»⁵⁸.

В пятом веке до Р. Хр. правдивейший и проницательнейший из греческих историков, Геродот посетил северные берега Понта, побывал в греческих колониях близ устья Днестра и Днепра и занес в свою историю значительную долю того, что ему там удалось увидеть и услышать. Благодаря ему мы имеем возможность догадываться о том, кто именно населял наши южные степи в этот отдаленный период времени, и только теперь, когда «скупая земля выдает нам часть сокровищ, хранящихся в могилах скифов и греков Босфора Киммерийского», только теперь в состоянии мы оценить все значение и достоинство такого бесценного сокровища, как рассказ Геродота о Скифии.

Геродот дает общее название скифов племенам, обитавшим от устьев Дона по прибрежьям Понта Эвксинского. Чтобы ближе ознакомиться с тем пространством, которое занимала страна, обитаемая скифами, Геродот предлагает читателям своим даже и графическое изображение ее: он представляет ее в виде равностороннего прямоугольника, нижняя граница которого простиралась от устья Дуная почти до устья Дона, захватывая и значительную долю Таврического полуострова. Длина этой границы измеряется Геродотом очень наглядно: он считает от устьев Дуная 10 дней пути на Днепровского лимана и столько же – от Днепровского лимана на восток к Азовскому морю. Если на линии этой южной границы мы построим остальные стороны прямоугольника, простирая их-то север также на 20 дней пути внутрь страны (около 600 верст), на мы получим некоторое представление о границах Геродотовой Скифии. Называя скифов одним народом, Геродот, однако же, подразделяет их на несколько племен и не только дает каждому из них особое название, но даже старается охарактеризовать называемое им племя или страну, обитаемую им, какою-нибудь особою чертою. Так, напр., называя скифское племя каллипидов, ближайшее к богатой и могущественной Ольвии, Геродот замечает, что это племя, смешанное из греков и скифов. Выше каллипидов живут, по Геродоту, алазоны; как алазоны, так и каллипиды во всем следуют обычаям скифов, кроме того, что сеют и едят хлеб, лук, чеснок, чечевицу и просо. Выше алазонов живут скифы-оратаи, «которые хлеб сеют не только для еды, но и для продажи», – другими словами, земледельцы по преимуществу. Но, указывая на эту черту различия между алазонами и скифами-оратаями, Геродот этим самым дает возможность предположить, что алазоны, вероятно, и по самым условиям территориальным не могли избрать земледелия исключительным занятием, а по своему положению на важном торговом пути Юга с Севером Европы, вероятно, должны были отдавать преимущество транзитной торговле перед всеми другими занятиями. Напротив того, скифы-оратаи потому именно обращались к земледелию как занятию исключительному, что их труд хорошо вознаграждался благодатными почвенными условиями их области, доставляя им полную возможность снабжать соседей избытком своего промысла. К востоку от скифов-земледельцев, по указанию Геродота, обитали скифы-пастыри, вовсе не занимавшиеся хлебопашеством. Земли их тянулись до Донца; а за Донцом и по низовьям Дона, даже до гор Таврических на юге, простирались земли скифов царских, господствующего скифского племени, почитавшего других скифов своими рабами.

Крайний Восток, за рекою Доном, Геродот населяет обширным, но очевидно малоизвестным ему племенем савроматов. Он перечисляет и другие народы, обитавшие в Восточной Европе, но вне пределов Скифии, и сообщает о них известия, по своему баснословному характеру резко отличающиеся от известий о Скифии; так, например, рассказывает он о каких-то людоедах, живущих за неврами на северо-западе, или об одноглазых людях и чудовищных грифах, стерегущих золото за племенем иссидонов на северо-востоке. О бассейне Волги Геродот не мог получить никаких положительных сведений, и направление самого Днепра, хорошо знакомого Геродоту в низовьях, достоверно известно ему только до порогов. По всей вероятности, достоверные географические сведения греческих колонистов в Геродотово время не восходили выше этих пределов, отчасти, может быть, и потому, что колонии эти не стояли в непосредственных сношениях ни с Севером, ни с Северо-Востоком, и предприимчивые греки уже и в то время встречали на среднем течении Днепра и на пространстве между Волгою и Доном другие торговые племена, которые служили им посредствующим звеном в сношениях с отдаленными странами Севера и Северо-Востока. Одной из таких посредствующих торговых станций представляется нам на далеком Северо-Востоке, в земле вудинов, тот деревянный город Гелон, который и населен был не вудинами, а выходцами-греками из греческих приморских городов. Жители этого Гелона даже и говорили на смешанном полускифском языке.

Общее название Скифия, а также и те немногие слова скифского языка, которые сохранил Геродот, не истолкованы еще до настоящего времени достаточно ясно. Разбор этих важных названий и слов принадлежит будущему филологической науки. Но, по особенному счастью для нас и для древнейшей истории нашего Юга, Геродот не ограничился одним кратким географическим очерком Скифии, а, по обычаю своему, прибавил к нему и превосходный очерк скифских нравов и обычаев, составляющий одну из самых драгоценных и самых любопытных страниц его бессмертного творения. Этот-то очерк скифских нравов, подтвержденный исследованием могильных насыпей в наших южных степях, и дает многим ученым право не без основания предполагать в скифах предков славян.

Геродот рисует нам скифов народом воинственным и храбрым, у которого мужество на войне уважалось настолько же, насколько и любовь к родине и родным обычаям. Нравы скифов он описывает не только суровыми, жестокими, но даже кровожадными. Высшим богом является у скифов бог войны, которому не строили ни капищ, ни кумиров: изображением грозного божества являлся старый железный меч, поставленный на высоком холме из прутьев. Ему ежегодно приносят в жертву скот и лошадей; ему же и одного из сотни врагов, взятых в плен на войне. «Возлив вино на головы людей,– так описывает Геродот скифские человеческие жертвоприношения,– зарезывают их над сосудом, потом несут кровь на курган из прутьев и льют ее на меч». Еще более оказываются жестокими их военные обычаи: «скифы пьют кровь первого убитого ими врага, сдирают кожу (скальп) с головы убитого противника и, как трофей победы, вешают ее на узду своего коня; кожу, содранную с рук врага, обращают в обивку для своих колчанов; из верхней части черепов вражеских делают чаши, оправляя их то в кожу, то в золото, и хвалятся ими на пирах перед иноземцами».

При заключении союзов и принесении клятвы скифы опять прибегают к крови и оружию: «…налив вина в большую глиняную чашу, мешают его с кровью заключающих договор, уколов шилом или порезав ножом их тело; потом погружают в чашу саблю, стрелы, сагар (род топора) и дротик. По совершении сего произносят многие заклятия. Потом выпивают чашу и заключавшие союз, и важнейшие из их свиты».

Похваляя мужество скифов и превознося их воинские подвиги, Геродот всюду рисует их тактику как тактику всех степных народов: война постоянно на коне, завлечение неприятеля вглубь безлесной и безводной степи, нападение из засады, быстрый и беспощадный натиск на оплошного врага. Скиф, настолько же неразлучный с конем, как с луком и стрелами, конечно, представляется у Геродота отличным наездником и отличным стрелком. Любопытен и еще один обычай, упоминаемый Геродотом и, очевидно, составляющий также принадлежность воинственного племени, быт которого был тесно связан с его страстью к войне, находившей себе столь обширное применение в привольных степях, лежавших на рубеже Азии, этой колыбели народов. «Ежегодно, – говорит Геродот, – каждый улусный старшина собирает скифов своего улуса, растворяет чашу вина, которую пьют все, истреблявшие неприятелей на войне. Не отличившихся военными подвигами старшина этим вином не угощает: сидят они особо, без всякой почести, и это почитается у них за великое бесчестье. Кто же убил очень много неприятелей, те связывают даже и по два стакана и из обоих пьют вместе».

Само собою разумеется, что и у скифов, как у всякого воинственного племени, смерть и погребение должны были обставляться самыми пышными, торжественными обрядами. Даже и простых смертных родственники хоронят не сразу, а сначала, в течение сорока дней, обвозят по всем их друзьям; каждый из друзей угощает провожатых богатым пиром, предлагая и мертвецу то же, что и другим. После такого сорокадневного объезда покойника погребают. Похоронив его, скифы очищают себя следующим образом: из трех жердей и навешенных на них войлоков устраивают плотно закрытый шалаш, «потом в ванну, стоящую посреди этого шалаша, бросают раскаленное в огне каменье», и таким образом парятся.

Рис. 67. Скифы, пьющие из рога

Если смерть простого скифа составляла для его родни и друзей такое событие и вынуждала к таким хлопотливым и дорогим церемониям, то смерть скифского владетеля или царя производила волнение во всей стране, до отдаленнейших ее пределов, тем более что по издревле установившемуся обычаю царей можно было хоронить только в одном месте Скифии – в Геррах.

«Гробницы царей,– повествует Геродот,– находятся в Геррах, в том месте, до коего можно плыть по Борисфену. Там, когда умрет у них царь, вырывают большую четырехугольную яму. Тело навощивают, разрезывают брюхо, вычищают его, наполняют изрубленным ситовником⁵⁹, благовониями, семенем петрушечным и анисовым; потом зашивают и везут тело на колеснице к другому народу. Кто привезенное тело примет, делают то же, что и царские скифы: урезывают себе ухо, остригают волосы, порезывают кругом мышцы, царапают лоб и ноздри и прокалывают левую руку стрелами. Отсюда везут тело царево к другому народу, скифам подвластному, а те, к кому привезено оно было прежде, сопровождают его. Объехав с телом всех, привозят оное к Геррам, последнему из народов, подвластных скифам, где находится место погребения. Тут кладут тело в ложнице на кровати и, водрузив по сторонам его копья, сверху их кладут брусья, на коих потом делают крышу из ивовых прутьев. В остальном же пространстве ложницы, удушив одну из наложниц царевых, виночерпия, повара, конюшего, письмоводца, вестоносца, лошадей, погребают с первенцами всего прочего имущества и золотыми фиалами, ибо серебра и меди не употребляют. Совершив сие, все наперерыв засыпают покойника землею, стараясь сделать могилу как можно выше».

Рис. 58. Каменная гробница, найденная в Луговой могиле

Как ни велико было это торжество погребения, но оно не заканчивалось тем, что над могилою воздвигалась громадная насыпь на память будущим векам. Через год по смерти царя совершались на его могиле поминки – лилась снова кровь. На могиле закалывали пятьдесят лучших коней и пятьдесят лучших слуг царских. Трупы коней на особых подставах расставляли кругом могилы, а на трупы лошадей сажали верхом трупы удавленных юношей, пропустив сквозь тело их кол и укрепив его в той жерди, которою пробито было тело лошади. Поставив таким образом всадников кругом могильного холма, все удалялись… Жертва, достойная народа степного, для которого конь был важнейшею частью его достояния, а жизнь человеческая не имела большой цены!

Прошли тысячелетия, после того как Геродотов рассказ был написан. Исчезли давным-давно не только следы посещенных им богатейших греческих колоний, но и следы тех могущественных народов, которые стерли их с лица земли. Имя скифов начинало позабываться и давало повод только к географическим спорам; правдивым рассказам Геродота о быте скифов, об их нравах, о несметных богатствах, которыми они обладали, о торжественных погребениях скифских царей начинали не доверять, относя их к области басен… И вдруг, лет пятьдесят тому назад, совершенно неожиданное открытие дало возможность на мгновенье заглянуть в это отдаленное прошлое и блистательно подтвердило рассказы Геродота: одному из археологов-любителей представился случай (с тех пор, увы, не повторившийся более) увидеть в одном из курганов Южной России полную, дивно сохранившуюся картину погребения скифских владык, во всем ее высокоторжественном великолепии. Это случилось в окрестностях Керчи, вообще богатых курганами и доставивших Императорскому Эрмитажу драгоценный музей, известный под названием Отделения керченских древностей.

В сентябре 1831 года, по распоряжению начальства, назначено было доставить в Керчь, для постройки казарм, несколько сот сажен тесаного камня, а так как этот камень жители Керчи обыкновенно в ту пору добывали из курганов, нимало не тревожась тем, что это служит к разрушению исторических памятников, то и на этот раз за тесаным камнем отправились за 6 верст от города к не тронутому еще кургану, прозванному татарами Куль-Оба (т. е. земля пепла). Добывая из него камни, 21 сентября открыли внутри его могильный склеп, которого вход был тщательно заложен. Сделав сверху отверстие, открыватель вошел в склеп. Вот что представилось его глазам.

Под балдахином, на возвышенном ложе, в деревянных саркофагах лежали царь и царица. Митра царя была украшена двумя золотыми повязками. На шее находилось шейное кольцо из массивного золота. Много золотых колец покрывали его руки. Возле него лежало царское оружие: меч с золотой рукоятью, золотой скипетр, бесценный щит из массивного золота и золотое налучье. Голова царицы была украшена точно такою же митрою, с превосходными повязками. Шея ее была украшена золотыми обручами и пятью золотыми медальонами. На обоих, на царе и царице, одежда была украшена золотыми бляхами. Оба саркофага были окружены множеством драгоценных сосудов из золота и серебра; в числе их находился один сосуд, драгоценный по изображениям сцен из домашнего быта скифов, музыкальный инструмент превосходнейшей работы, с гравированными на нем фигурами, электровые статуэтки и т. д.

Пока открыватель с археологическою точностью описывал положение каждого предмета, в Керчи разнеслась весть о сокровищах, открытых в кургане Куль-Оба. Утомленный трехдневными трудами, простодушный открыватель покинул склеп, оставив его под присмотром полицейского чиновника с двумя служителями. Произошло нечто неслыханное: ночью шайка грабителей, оттолкнув часовых, проникла в склеп, пренебрегая всеми опасностями, грозившими жизни дерзновенных, так как потрясенный каменный свод ежеминутно грозил рухнуть внутрь гробницы. Началась страшная сцена грабежа: похитители безжалостно ломали те предметы, за которые хватались несколько человек, и поровну делили их между собою. Но этого мало! В самом разгаре грабежа грабители услышали, что каменный пол, находившийся под ногами их, издает глухой гул. Тотчас подняты были каменные плиты, и под верхним склепом открыт нижний, в котором был схоронен отец или прадед скифского царя. Говорят, что находки того склепа были еще богаче…

Рис. 60. Сцена совещания с Куль-Обской вазы

Когда открыватель на другое утро (24 сентября) явился на место своей находки, он увидел, что склеп совершенно расхищен: только кое-где на полу валялись забытые и растерянные бляхи от одежды. Позднее, на вес золота, под обещанием полной безнаказанности, удалось скупить часть похищенных предметов, составляющих ныне главное сокровище Императорского Эрмитажа. Все прочее попало тайком в плавильный горшок и исчезло бесследно. Так погибли навсегда для науки бесценнейшие произведения древнего искусства⁶⁰.

По счастью, в числе предметов, сохранившихся от этой замечательной находки, уцелела драгоценная небольшая ваза, на которой скифы превосходно изображены со всеми подробностями своего костюма и вооружения. Мы воспроизводим ее здесь⁶¹ и затем в отдельных медальонах даем три остальных сцены, размещенные художником вокруг вазы. Заметим кстати, что ваза сделана не из чистого золота, а из электрона, особого сплава золота и серебра, который, по показанию Плиния, состоял из 4 частей золота и одной части серебра⁶².

Главною группою из числа четырех, изображенных на Куль-Обской вазе, следует, конечно, считать сцену совещания, в которой скифский вождь (судя по повязке на голове), сидя на небольшом земляном бугорке и опираясь на копье, слушает то, что передает ему другой скиф, который по-степному сидит на земле, поджав ноги. Вождь приложил лоб к древку копья и слушает молча, а скиф, сидящий перед ним, судя по выражению лица и жестам, рассказывает что-то с большим оживлением. Обращая вазу вправо, вслед за этою группою, встречаем мы другую, состоящую из одной фигуры: скиф, преклонив колено, старается натянуть тетиву на лук. Далее, в том же направлении, следуют еще две группы – каждая из двух лиц. На первой один скиф щупает у другого во рту зуб, на который обращено все его внимание. Лицо пациента выражает страдание от физической боли: он даже крепко схватил щупающую руку своего врача. На второй группе скиф перевязывает рану на ноге того же скифа-пациента. Все участвующие в группах скифы одеты одинаково и одинаково неразлучны со своим любимым оружием, небольшим луком, вложенным в налучье, с особым при нем карманом для стрел. Часть этого налучья, с концом лука, торчащего из-за спины скифа, может даже показаться для непривычного глаза чем-то вроде спинки стула, хотя действие всех вышеописанных групп, очевидно, происходит в степи, на голой земле, как это видно из того, что художник не забыл на своем произведении изобразить и траву, и цветы у ног скифов⁶³.

Рис 61. Сцена ощупыванья зуба с Куль-Обской вазы

Нельзя отрицать того, что открытие, сделанное в Куль-Обской гробнице, много способствовало возбуждению в среде наших ученых вновь интереса к разысканиям в области скифских древностей. Но, собственно говоря, только в конце 1850-х годов, вследствие открытий, сделанных в Малой Азии и весьма важных для истории скифов, вопрос о скифах был снова выдвинут на первый план в европейской науке. Это побудило Археологическую комиссию одновременно с раскопками в Керчи обратиться и к раскопкам в приднепровских степях, а впоследствии и в Земле войска Донского⁶⁴.

Рис. 62. Сцена перевязки ноги с Куль-Обской вазы

На очереди явился вопрос об определении положения и пределов Геродотова Гсрроса, относительно которого существовало большое разногласие в мнениях ученых. Одни видели Геродотов Геррос в местности ниже порогов, насупротив Никополя, где окрестности села Малая Знаменка покрыты буграми, между которыми и теперь еще видны следы искусственных холмов, водоемов и окопов, а в песке находят в чрезвычайном множестве остатки глиняной посуды (донышки, горлышки, ручки), кости человеческие и кости домашних животных, древние монеты, золотые кольца, пуговицы и бляшки греческой работы с различными выпуклыми изображениями. Другие приурочивают Геррос к так называемому Белозерскому городку, в 9 верстах ниже Знаменки, где и доселе сохранились высокие двойные валы и глубокие рвы, ограждающие небольшую площадь, усеянную курганами. Около этого городка стоят четыре кургана значительной высоты, а не в дальнем оттуда расстоянии, по горе идет целый ряд больших курганов, обещающих обильную жатву будущим исследователям, судя по тому, что окрестные жители уже находили в городке и в курганах золотые украшения, конскую сбрую и большие глиняные сосуды, подобные греческим амфорам⁶⁵. Третьи ученые, наконец, указывали на приднепровскую степь выше порогов (в Екатеринославской губ.), весьма богатую высокими и большими могильными насыпями, как на местность Геродотова Герроса, и многие счастливые находки, сделанные при раскопках в этой местности, по-видимому, заставляют предполагать, что именно здесь-то и хоронили некогда скифских царей.

Первые раскопки, предпринятые для уяснения этого вопроса, произведены были в Екатеринославском уезде, близ Днепровских порогов.

Здесь в 1853 г. близ с. Александрополя (в 50 верстах от Днепра и 30 от Базулука) раскопана была громадная Луговая могила, господствовавшая над окружающей степью более чем на 25 верст в окружности. Под ее циклопическим основанием, состоявшим из таких громадных каменных глыб, которые с трудом могли ворочать 15 человек, открыты обширные подземелья. Хотя главная могила и оказалась дочиста разграбленною, однако же находки в боковых подземельях (в могиле коней) были весьма важны в научном отношении. Из этих подземелий отрыт был полный набор верховой сбруи на несколько коней, сделанный почти весь из золота; один недоуздок, с шеи лошади, весил около полуфунта чистого золота. Все украшения эти признаны были за греческие изделия, подобные вещам, найденным в Куль-Обской гробнице, и принадлежащие, несомненно, к IV или III в. до Р. Хр.

Открытия эти побудили комиссию приступить в том же году к раскопке могильных насыпей, расположенных в ближайшем расстоянии от Луговой могилы, по величавым размерам своим обещавших обильную жатву для археолога. Но раскопки Близниц⁶⁶ близ с. Марьевки не привели к желаемым результатам. В них открыты были целые кладбища: десять, двенадцать остовов лежали в бедных гробницах, расположенных без всякого порядка. Костяки находимы были в гробницах скорченными, лежавшими то на боку, то навзничь. У одного из остовов лежало в головах кремневое острие копья, у другого за плечами – плоский медный наконечник копья, у иных – по простому глиняному горшку нынешней поваренной формы и у двух – по обыкновенной речной раковине. Все эти гробницы, по-видимому, составляли одну группу, тесно связанную с Луговой могилой. В первой погребены были останки властелина, в остальных – останки рабов, последовавших за ним в могилу.

В 1860 г., продолжая исследования в той же полосе, комиссия избрала для раскопок так называемые толстые могилы⁶⁷.

Из толстых могил подвергнуты исследованию сначала Краснокутская, в 20 верстах от Луговой могилы, на дороге из Екатеринославля в Никополь, у Краснокутской станции. При раскопке ее приходилось преодолевать большие трудности, так как слой дикого камня, ограждавший всю нижнюю часть насыпи снаружи, доходил местами до 1 сажени толщины. Главная гробница тоже оказалась разграбленною, но в боку насыпи были отысканы 70 удил, обломки колесницы и серебряные украшения узды, по характеру совершенно сходные с вещами, отрытыми из Луговой могилы.

Рядом, в 60 саженях от Толстой Краснокутской могилы, разрыт был меньший курган, и в нем открыто также целое кладбище, совершенно подобное отрытому в 1859 г. в вышеупомянутых Близнецах. При остовах были только глиняные горшки и более никаких вещей.

Затем работы были перенесены на 50 верст к юго-востоку, на толстые могилы у с. Беленького (в 4 верстах от Днепра), а в 1861-м – на могилы Острую (на восток от села Токмаковки), Близницы Слоновские и могилу Каменную, все в том же Екатеринославском уезде. Результаты исследований были чрезвычайно скудны при весьма значительных затратах на работы, так как раскопка требовала весьма больших и сложных земляных сооружений⁶⁸.

Но зато результаты, добытые исследованиями 1862 и 1863 года, вполне вознаградили комиссию за то благородное упорство, с которым она продолжала свои поиски в Екатеринославской губернии. В 1862 г. начата была раскопка Толстой Чертомлыцкой могилы, в имении г-жи Зейфарт, верстах в 20 к северо-западу от местечка Никополя (на берегу Днепра, на выходе из порогов), и сокровища, доставленные этой могилой, превзошли все ожидания археологов.

Прежде чем приступим к подробному исчислению всех предметов, добытых из знаменитой Чертомлыцкой могилы, считаем неизлишним дать понятие читателю в нескольких словах о внутреннем устройстве всех подобных могильных сооружений и о способе их раскопки.

Достоверно известно то, что насыпание могилы производилось с юга к северу; от этого, по естественной причине, южный бок кургана становился всегда наиболее отлогим, а северный – наиболее крутым, так что в больших насыпях, таких, как, напр., Чертомлыцкая могила, строители вынуждены были подкреплять этот бок рядами или гнездами камней, чтобы удержать в отвесном положении почти рыхлую насыпь чернозема. «Этот способ насыпания могилы, конечно, не был случайным, а, напротив, представляет неизменное условие, которое, может быть, служило выражением верований, освящавших, без сомнения, каждый шаг и каждое действие в обрядах, сопровождавших похороны и самое сооружение подземного памятника».

Внутреннее устройство толстых могил оказывается чрезвычайно сложным. В большей части случаев они состояли из одной центральной ямы, с правильно окопанными и выглаженными стенами, и из нескольких боковых гробниц, соединенных между собою правильно устроенными подземными ходами. В иных гробницах главная, центральная яма соединена была особым потайным ходом с обширным подземельем, находившимся в стороне от всех прочих гробниц.

Центральные гробницы служили усыпальницами для тех лиц, в честь которых воздвигались самые курганы. В боковых гробницах погребались кони, убитые на могиле покойного, а также и те лица, которым суждено было сопровождать покойника за пределы жизни. В заключение нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что все гробничные ямы одинаково копались до известного слоя белой глины, который всюду в Приднепровье лежит под слоем чернозема, слоем желтоватой и слоем красноватой глины, иногда на 2 ½, иногда же и на 6 сажен глубины от поверхности степи. Само собой разумеется, что и в этом условии погребения, как и в способе насыпания могилы с юга на север, нельзя не видеть одной из важных обрядовых подробностей погребения скифских владык.

После всего вышеизложенного становится совершенно понятным, что раскопка таких громадных могильных насыпей представляла чрезвычайные трудности и должна была производиться с величайшею осторожностью. Голова или вершина кургана обыкновенно вся снималась сажени на четыре от вершины, а затем образовавшаяся на кургане площадь пересекалась широким рвом в 21 и более сажен шириною. Ров этот прокапывался уступами, постепенно суживаясь к глубине кургана до 15–16 сажен.

Медленность раскопок значительно увеличивалась еще и тем обстоятельством, что, углубившись до той поверхности, на которой уже можно было ожидать некоторых находок, гробари должны были производить раскопку не обыкновенным способом, а штыхом, т. е. горизонтальным поднятием слоя земли от 6 до 8 вершков одновременно по всей площади. Эта осторожность делала раскопки настолько медленными, что некоторые из них не успевали оканчивать в течение одного года. Так, например, и раскопка Чертомлыцкой могилы, начатая в 1862 году, была окончена в 1863 г.

Но сокровища, добытые из этой могилы (они одни могли бы составить целый музей!), вознаградили с лихвою за тяжкие двухлетние труды и значительно способствовали разъяснению вопроса о загадочном Герросе.

Во время двухлетних раскопок из Чертомлыцкой могилы добыты были во множестве бляхи бронзовые, до 250 штук железных удил, изображения драконов, грифов, львов и птиц, которые насаживались, по-видимому, на древки и украшали собою шатры или колесницы, золотые пластинки, раковины, глиняные амфоры, золотые и серебряные обручи, золотые и серебряные серьги греческой работы, масса стрел и копий, седельный наряд, бронзовая чаша и ведерце, около 700 штук разновидных золотых блях с различными изображениями для нашивания на одежду, золотые перстни, золотые украшения из пластин с изображением Медузиной головы, Геркулеса со львом и проч. Одним словом, около 2500 предметов отдельных древностей! В числе их внимание археологов обратили на себя:

1) два массивных золотых перстня с резным изображением собаки на одном из них и быка на другом;

2) золотое массивное кольцо и несколько прорезных блях из листового золота;

3) шесть мечей, рукоятки которых обложены листовым, чеканным золотом, с изображением на пяти из них фантастических животных, а на шестом – овцы, бычьих голов и нескольких всадников, охотящихся на диких коз;

4) круглый мусат (круглая или граненая стальная пластина для оттачивания ножей) с золотой рукоятью и золотой наконечник от ножен меча;

5)две большие пластинки чеканенного золота с изображением сцен из греческой мифологии; одна из этих пластин служила, по-видимому, украшением налучья, другая – украшением ножен меча. Обе признаны относящимися, несомненно, к периоду высшего процветания греческого искусства⁶⁹.

И, несмотря на все богатство добытых из Чертомлыцкой могилы древностей, главная гробница ее оказалась расхищенной. Грабителям, однако же, удалось, вероятно, воспользоваться немногим; неожиданный обвал земли помешал дальнейшему расхищению: рядом с сокровищами, снесенными из главной гробницы в одно из отдельных подземелий, при раскопках отысканы были скелет одного из грабителей и лампа, при свете которой производилось расхищение. «Форма этой лампы, сделанной из бронзы в 6 рожков, не позволяет сомневаться в том, что могила ограблена еще в древности. На это указывает также и то обстоятельство, что в кургане открыт один только ход, проведенный прямо к (главной) гробнице. Ясно, что грабители еще хорошо были знакомы с внутренним устройством гробницы, между тем как расхитителям Александропольской (Луговой) могилы пришлось сначала провести в различных направлениях несколько более или менее извилистых ходов, прежде нежели удалось отыскать настоящую гробницу»⁷⁰.

Рис. 63—70. Предметы золотые и бронзовые, добытые из скифских могил

Другие обвалы, подобные только что упомянутому нами, и совершившиеся, вероятно, еще до попыток расхищения главной гробницы в Чертомлыцком кургане, способствовали тому, что боковые подземелья, устроенные в каждом из четырех углов главной гробницы, уцелели от рук грабителей. Одно из этих подземелий доставило археологии возможность дополнить важными подробностями сообщаемые Геродотом сведения о погребении у скифов и, сверх того, сохранило для науки один из важнейших памятников греческого искусства, которому подобного нет ни в одном из музеев Европы^71, – знаменитую серебряную вазу, известную под названием Чертомлыцкой или Никопольской скифской вазы Императорского Эрмитажа.

В этом подземелье открыты были два остова – мужской и женский. Первый лежал в деревянном раскрашенном саркофаге, признаки которого еще видны были в остатке красок и перетлевшего дерева. На шее женского остова находился золотой массивный обруч с изображением льва по концам; на лбу лежала золотая чеканенная пластинка, вроде венчика с бляшками в виде цветков и розеток; при ушных отверстиях были две золотые серьги с подвесками; вокруг головы и по сторонам верхней части скелета до кистей рук шел ряд золотых четырехугольных бляшек с изображениями на них сидящей женщины и стоящей перед нею мужской фигурки. Бляшки эти, по-видимому, служили украшением покрова, от которого на них еще сохранились признаки пурпуровой ткани. На кистях рук были гладкие золотые браслеты и стеклянные бусы, а на каждом пальце – по золотому перстню. Один из их перстней, с правого мизинца, украшен резным изображением летящей птицы (гуся?), остальные девять – гладкие. Возле правой руки лежало круглое бронзовое зеркало с костяною ручкою, а с левой – между тазом и ребрами – найден небольшой шарообразный черноватый камень.

У мужского скелета были только на руках небольшие бронзовые браслеты; с левой стороны – колчан со стрелами и ножик (железный) с костяною ручкою; несколько далее лежала обыкновенная амфора.

Вблизи этих двух остовов и была открыта серебряная никопольская ваза, о которой мы говорили выше. Подле этой вазы стояло на круглой подставке большое серебряное желобчатое блюдо или, скорее, плоская круглая чаша о двух ручках; а на этом блюде лежала большая серебряная ложка, ручка которой оканчивается кабаньей головой.

Раскопка Чертомлыцкого кургана, произведенная под наблюдением известного знатока русской старины И. Забелина, привела к важным результатам по изучению подробностей скифского быта.

«Все вещи Чертомлыцкого кургана, почти без исключения,– замечает академик Стефани,– носят на себе отпечаток лучшего греческого стиля IV столетия до Р. Хр…» Но вместе с тем мы ясно видим, что здесь греческое искусство явилось исключительно к услугам скифа. Некоторые вещи могли быть употреблены только скифом, другие, судя по украшениям, предназначены были для скифа. Если затем принять в соображение местоположение гробницы, находящейся вдали от греческих поселений, среди степей, далеко простирающихся от них на север, на берегах Борисфена (Днепра), то можно ли сомневаться в том, что перед нами гробница скифского царя IVв. до Р. Хр.⁷² С другой стороны, открытия, сделанные в Чертомлыцкой могиле, проливают совершенно новый свет и на те находки очевидно скифских древностей, которые за тридцать лет перед тем сделаны были около Керчи.

«Бросается в глаза и в высшей степени заслуживает внимания,– говорит г. Стефани,– почти совершенное сходство большей части мелких украшений и вещей, найденных в Чертомлыцком кургане, с предметами, открытыми в Куль-Обской гробнице. Сходство это так велико, что невольно приходится предположить, что все они сделаны не только в одно и то же время, но отчасти даже на одной и той же фабрике. Если, следовательно, до сих пор позволительно было думать, что Куль-Обский курган заключал в себе гробницу знатного грека, может быть, пантикапейского архонта, который до известной степени усвоил себе скифские обычаи, то теперь, скорее, становится вероятным, что один из скифских вельмож по временам жил в Пантикапее, как царь Скилл в Ольвии, и потом там умер и схоронен»⁷³.

Рис. 71. Скифы, ухаживающие за конями (первая группа с фриза Никопольской вазы)

По важности своего значения для археологии первое место в числе предметов, добытых из Чертомлыцкого кургана, занимает, конечно, Никопольская серебряная ваза. Она важна не только потому, что представляет собою одно из совершеннейших произведений греческого искусства IV в. до Р. Хр., но еще более потому, что служит, вместе с Куль-Обской вазой, главным основанием для изучения скифских древностей, так как верхняя часть украшена изображениями скифов, ухаживающих за конями, и эти изображения живо знакомят нас со многими сторонами их степного быта.

Сознавая вполне значение этого единственного в своем роде памятника, мы сообщаем здесь его подробное описание и затем, с разрешения академика Стефани, сообщаем важнейшие выдержки из его превосходных объяснений к изображениям, помещенным по фризу вазы.

Сосуд этот вышиной в 15 ¾ вершка, в самой широкой своей части имеет в поперечнике 8 ¾ вершка. Он сделан из серебра; но, кроме того, подножие, шейка, ручки и все предметы, рельефно изображенные на разных частях вазы, густо вызолочены, тогда как собственно основная поверхность остальных частей не покрыта позолотою.

Ваза имеет форму амфоры и, очевидно, была предназначена для хранения при пиршествах вина. Поэтому внутрь ее шейки вделано мелкое ситечко; такие же ситечки видим и в трех носиках, приделанных к нижней части вазы для выцеживания жидкости.

Носику, помещенному на передней стороне сосуда, художник придал форму лошадиной головы, украшенной двумя крыльями и лучезарным венцом. Оба боковых носика сделаны в виде львиных голов. Все три головы припаяны и густо вызолочены. Чтобы жидкость, находящаяся внутри вазы, не вытекала, отверстия в этих носиках затыкались пробками, прикрепленными к небольшим серебряным цепочкам. От одной из таких цепочек еще сохранилась часть при одной из львиных голов.

Нижняя часть вазы, вплоть до фриза, украшена различными резными изображениями трав, птиц и цветов. Кругом всей вазы, по фризу, группами, размещены фигуры скифов и коней, сильным рельефом (местами более чем наполовину) выступающие из фона. Выше них, на самых плечах сосуда, помещены художником изображения грифонов, терзающих оленя.

Помещая в книге нашей важнейшие группы, заимствованные с фриза этой вазы, важные по бытовым подробностям, мы вместе с тем помещаем рядом с этими изображениями объяснения академика Стефани, с удивительною ясностью истолковывающего нам смысл и значение всех групп, помещенных на фризе, в их общей связи и в соответствии с замыслом художника.

«Все человеческие фигуры, помещенные на фризе нашей серебряной вазы, очевидно, изображают скифов. Перед нами, – говорит почтенный академик, – пять бородатых мужчин и трое безбородых юношей. Ни у одного нет шапки на голове, но все отличаются густыми, длинно остриженными волосами, какие еще и теперь точно так же носят русские крестьяне и которые повторяются на множестве других древних изображений скифов».

«В очертании лиц этих фигур также довольно ясно высказывается скифский тип, хотя он и не выражен так определенно, как на знаменитом Куль-Обском золотом сосуде, отчасти потому, что на последнем фигуры представлены еще в большем виде, отчасти же и оттого, что золото противится влиянию времени несравненно сильнее, нежели серебро. Кроме того, формы теряют определенность своих частей тем легче, чем выпуклее рельеф».

За исключением одной лишь фигуры, все эти скифы представлены в коротких сапогах, которые не только стянуты ремнем на лодыжках, как на вышепомянутом Куль-Обском сосуде, но и скреплены другим ремнем, идущим поперек подошвы. Кроме того, на каждом из скифов длинные широкие шаровары, которые так же, как на Куль-Обском сосуде, заткнуты, кажется, за сапоги, но, будучи шире и длиннее, чем там, более свисли над ними. Известно, что такой наряд еще и теперь в употреблении у русских крестьян.

Рис. 72. Скифы, ухаживающие за конями (вторая группа с фриза Никопольской вазы)

Верхняя часть тела всех фигур прикрыта коротким, тесно примыкающим к телу и опоясанным кафтаном, который, за исключением висящих спереди концов, покроем своим напоминает теперешний казацкий кафтан (казакин). Наконец, у двух скифов висит на поясе пустой корит (род налучья).

Рассматриваемая нами композиция, очевидно, изображает поимку или, может быть, дрессировку кровных царских коней, свободно скитающихся по степи. Местом действия служит самая степь. Две лошади еще спокойно пасутся на ней. Двум другим два конюха накинули на головы длинные веревки с петлями, но они еще надеются бегством спастись от своих преследователей, которые всею силою стараются унять неукротимых. Веревки, состоявшие из тонких, не прикасавшихся к поверхности вазы серебряных нитей, пострадали от времени; но на руках человеческих фигур еще видны следы этих нитей, от которых, кроме того, найдены были еще небольшие части возле вазы.

Затем, с правой стороны зрителя, ближе к главной группе, следует скиф, который смирно стоящему возле него своему коню спутывает передние ноги хорошо сохранившеюся веревкой. Во всем ряду изображений это единственный степной конь не улучшенной породы. Кажется, что видишь перед собою одну из нынешних киргизских лошадей: с такою удивительною верностью переданы особенности этой породы. На коне седло и узда, которые также отделаны художником во всех частностях чрезвычайно тщательно. Конь этот, очевидно, принадлежит не к царской конюшне, как остальные лошади, а прислуге царской, которая, может быть, только что согнала в одно место разбежавшихся по степи коней чистой крови. По исполнении этой обязанности ему спутывают передние ноги, с тем чтобы он мог пастись на степи, но в случае нужды и опять мог быть пойман без труда.

С другой стороны главной группы художник также поместил отдельного скифа, спокойно стоящего рядом с лошадью. Но этот конь принадлежит к чистейшей породе. Он зануздан, но без седла. Конюх одною рукою приподнимает ему левую переднюю ногу так, как это еще и до сих пор делается в тех случаях, когда приходится укрощать очень диких лошадей. Но, заставив лошадь стоять только на одной передней ноге, ему необходимо, чтобы центр тяжести всей передней части тела лошади заключался в этой одной ноге, а потому он, в то же самое время, другою рукою натягивает ремень уздечки таким образом, что лошадь принуждена повернуть голову совершенно на правую сторону, прямо к зрителю. Этим он переносит центр тяжести передней части тела животного в линию правой передней ноги, так что лошадь в состоянии спокойно стоять на этой одной ноге. Но этим самым художник получил возможность представить взору зрителя все благородство очертаний лошади. Эта-то группа фриза, очевидно, и должна производить самое сильное впечатление.

«В центре главной группы художник поместил другого коня чистейшей крови, а по обеим сторонам его по два скифа. Трое из них спутали ноги его веревками и тянут их изо всех сил к себе. Серебряные нити, посредством которых изображены были эти веревки, обломились, не быв прикреплены к поверхности вазы. Но на руках скифов еще ясно видны следы этих веревок.

Другой скиф, стоящий позади этого коня, занят только самим собою. Он скинул сапоги и обнажил правую часть груди и правую руку, сняв соответствующую часть своего кафтана. В левой руке он держит небольшую чашечку или какую-то другую вещь, а правая свободная рука, как доказывает совершенно свежий ее излом, к сожалению, отбита и не найдена при вынутии вазы из гробницы. Можно думать, что, принимая участие в укрощении коня, конюх был им ранен и осматривает свою рану»⁷⁴.

В заключение своего замечательного разбора академик Стефани говорит положительно: «Как самое содержание изображения (по фризу вазы) не позволяет сомневаться в том, что сосуд этот был сделан для богатого скифа, так оно, в то же время, ясно указывает на близкое знакомство художника со скифскими нравами и заставляет думать, что он или имел постоянное пребывание в одной из греческих колоний Южной России, или, по крайней мере, долго жил в этих местах»⁷⁵.

Подземелья Чертомлыцкого и некоторых других курганов, вместе с открытыми в них сокровищами, могут служить «самым наглядным подтверждением Геродотова сказания о погребении скифских царей»⁷⁶. Мало того, они даже могут пополнить сохраненные нам Геродотом сведения несколькими новыми чертами, которых мы не находим у Геродота. Так, например, раскопки толстых могил Екатеринославской губ. заставили прийти к заключению, что великолепие погребения в царских гробницах еще усугублялось тем, что все стены подземелий увешивались великолепными одеждами, которые были покрыты множеством нашитых на них золотых блях. Бляхи были отысканы на кучах перетлевших одежд, а в стенах подземелий открыты даже и те крючья, на которых одежды висели. С другой стороны в толстой могиле Краснокутской найдены были две кучи обломков от колесницы и при них до 70 железных удил. «Быть может,– замечает археолог в своем отчете об этой раскопке,– это была та самая колесница, в которой, по свидетельству Геродота, возили останки царя по всем подвластным ему народам, прежде чем привозили ее в страну Геррос, где находилось их царское кладбище. Точно так же и 70 удил указывают, быть может, на число коней, сопровождавших погребальное шествие. Чрезвычайно сильно перегнутые и поломанные колесные ободья колесницы, втулки и другие ее крепи, сделанные из толстого железа, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что колесница разломана была не случайно, а нарочно, и сложена здесь в двух кучах, в то время как совершалось погребение»⁷⁷.

Рис. 73. Скифы, ухаживающие за конями (третья группа с фриза Никопольской вазы)

74. Золотые нашивные бляшки, служившие скифам для украшения одежды

На основании всех тех находок, какие были доселе сделаны в могильных насыпях, признанных скифскими, нетрудно набросать довольно полный и верный очерк внешности скифов и их быта, немаловажный по тем выводам, к которым он дает возможность прийти. Подобный очерк уже сделан г. Забелиным в его любопытной статье «Древняя Скифия в своих могилах»⁷⁸ и представляет собою добросовестный свод всего, что добыто было археологическою наукою по отношению к скифскому быту за последнее десятилетие. Приводим из этого очерка важнейшее, опуская, впрочем, некоторые выводы г. Забелина, с которыми не можем согласиться.

«Скифская одежда была именно одеждою лихого наездника,– говорит г. Забелин.– Скифы носили очень короткий кафтан, доходивший только до половины бедра; запахивали его пола на полу и очень крепко подпоясывались поясом, ременным или состоявшим из бронзовых пластинок, собранных на ремне в чешую, друг на друга. Такие кафтаны были холодные и теплые; последние, по-видимому, опушались по вороту и по полам мехом. Не приметно, чтобы под этим кафтаном скифы, по крайней мере простолюдины, носили еще рубашку. Скифская обувь состояла из коротких сапожков, которые по лодыжкам, а иногда и через подъем перевязывались ремнем. Шаровары при перевязке выпускались поверх сапожков до подъема и потому представлялись как бы штанами, носимыми сверх сапог. У царей и богатых скифов и кафтаны, и особенно штаны покрывались по ткани золотыми бляшками различной величины и формы, которые… пришивались к ткани и украшали одежду в виде… разных узоров и каём по спине и подолу. На штанах из таких же украшений протягивались, напр., лампасы…. Сверх того, фон или поле ткани испещрялось мелкими золотыми пуговками, величиною в ¹/₈ вершка, которые также пришивались посредством ушков».

Скифы носили бороды и длинно остриженные волосы распускали по плечам, «зачесывая или приглаживая всю их массу назад к затылку». «Башлык, точно так же, как и одежда, украшался нашивными золотыми бляшками и пуговками, а спереди пластинами вроде лент или обручиков, к которым прикреплялись особые пуговицы висюльками». Вожди носили «золотые ленточные перевязи вроде венчиков, которые у нас теперь кладут на покойников».

На шее и цари, и царицы, и их слуги, как, вероятно, и все знатные скифы, носили гривны, т. е. обручи золотые, литые, в полфунта и в фунт весом, а меньшие люди – легкие, бронзовые; концы этих гривен украшались изображениями львов, грифов, сфинксов и фигурами самих скифов. «На руках у кистей и даже выше локтя носились браслеты; на пальцах – перстни. Около ушей царицы найдены были в гробницах серьги, состоявшие из колец – с семью подвесками каждое», – форма, многократно отысканная и потом при курганных раскопках в различных местностях России и даже в самой Москве.

«Вооружение скифа заключалось в коротком прямом мече, длиною 12–15 вершков, считая в том числе и рукоять в 3 вершка. У царя Куль-Обской гробницы найден был великолепный меч, длиною в 17 ½ вершков. Но главное вооружение скифа был его лук и стрелы. На поясе скифа, опускаясь по левому бедру, всегда висел лук в налучье, т.е. в футляре, который в то же время содержал особый, небольшой боковой кошелек для стрел». По замечанию академика Стефани, «лук и стрела вряд ли пользовались у другого народа таким почетом, как именно у скифов, у которых оружие это носили даже вожди. На Куль-Обском золотом сосуде скиф, который, судя по головной повязке и по всей его позе, должен быть принят за вождя, также вооружен луком в налучье наравне с остальными воинами»⁷⁹.

«Некоторые скифы, – говорит г. Забелин, – носили и броню, состоявшую из железных пластинок, которые нашивались на одежду; остатки такой брони и были отысканы при раскопке могилы».

Рис. 75. Скифские мечи, отрытые из могил

Главным богатством скифа как степного наездника по преимуществу являлся, конечно, его конь. Судя по сохранившимся на Чертомлыцкой вазе изображениям, простой скиф довольствовался очень простою ременной уздечкой и довольно первобытным седлом; но раскопки могил, в которых похоронены были скифские цари или вельможи, дали нам возможность получить полное представление о великолепии убора, которым украшали коней своих знатные скифы.

Конский убор главным образом сосредоточивался в уздечном приборе, состоявшем из круглых больших и малых блях, украшавших связки узды и όголови; спереди у узды был наносник⁸⁰ в виде конской, грифовой или другой подобной головки; большие бляхи, в виде змей или других подобных фигур, покрывали щеки коня. Кроме того, иногда еще особыми большими пластинками, длиною в 9 ½ вершков, покрывались переносье и лобная часть головы коня. В одной из южнорусских могил такие пластины были открыты золотые и великолепно украшенные⁸¹. «Сверх всего этого убора на шее коня в иных случаях навешивались длинные железные цепочки с бляхами в виде полумесяца, с привесками из бубенчиков и колокольчиков вроде гремящих цепей в конском уборе XVII столетия», и как задняя, так и передняя части седла обивались чеканенными золотыми пластинками⁸².

Рис. 76—78. Скифские котлы, добытые при раскопке курганов

Живя подле греков и сносясь с ними беспрестанно, скифские цари, судя по дошедшим до нас остаткам, были очень богаты разнородною посудою, по преимуществу греческой работы: бронзовыми и серебряными чашами, блюдами, ложками и другими предметами домашнего обихода. Даже и вино хранилось в больших греческих глиняных амфорах. Пили скифы из рогов и сосудов, напоминающих формою наши старинные братины. Для отрезания мяса у каждого скифа был в запасе свой небольшой ножик с костяною ручкою. Для натачивания ножа употреблялось особое точило, или мусат, в виде небольшой палочки. Но, конечно, важнейшею частью скифской утвари, при степной жизни скифов, был котел, в котором они варили себе пищу. Котлы эти делались в виде объемистой кругловатой чаши, на высоком стоянце в виде ножки, с ручками в виде козлов (скорее, каменных баранов), приделанных к верхнему краю котла; их ставили прямо на землю, и под ними разводили огонь⁸³.

В дополнение ко всему, сказанному выше о подробностях скифского быта следует добавить, что и в скифских курганах, как в Ананьинском могильнике, было найдено много предметов, пока еще не объясненных. Можно только догадываться, что некоторые из них имеют отношение к скифским верованиям. К числу подобных изображений можно отнести так часто находимые в гробницах фигуры грифов, крылатых львов, крылатых драконов, сфинксов, оленя, быка, птиц, кабанов. Подобные же изображения являются и навершиями к древкам знамен и к столбикам погребальных колесниц. К этому же разряду предметов следует отнести и те раковины (так наз. змеиные головки), и те челюсти какого-то маленького животного, нанизанные на нитку или ремешок, о которых мы упоминали уже выше, а также и обделанные в золото медвежьи когти, отысканные в некоторых гробницах и в нашей старине также игравшие немаловажную роль в виде оберегов или амулетов⁸⁴.

Рис. 79—86. Разнообразные фигурки из коньков, которые были употребляемы скифами как украшения

Рис. 67—88. Изображения грифонов, служившие, как полагают, навершьями древкам знамен

Чем более удаляются известия о скифах от времени Геродота, тем более становятся они темны и сбивчивы. Позднейшие писатели греческие – Диодор, Страбон, Дион Хризостом и Птоломей, говоря о Скифии и приводя множество названий отдельных скифских племен, мало прибавляют новых сведений к бытовым данным Геродота. Из всего, сообщаемого ими, мы еще более убеждаемся в том, что под общим именем скифов могут скрываться различные народности. Слово Скифия то употреблялось в значении общего названия страны, обнимавшей весь Восток Европы, то в более ограниченном значении страны, лежавшей за Танаисом (Доном), как думал Страбон, ближе к пределам Азии. На основании этих известий мы можем прийти только к тому заключению, что скифские племена часто вели между собою войны, которыми, вероятно, пользовались для своей выгоды греки, «а иногда, по доброй воле или по необходимости, вступали в союзы между собою или с каким-нибудь пришлым народом. В тот же продолжительный период времени постепенно крепли и вырабатывались особенности наиболее живучих скифских племен и вместе с тем резче определялись их национальные отличия. Таким-то образом, в продолжение нескольких столетий подготовлялась возможность образования более прочных племенных союзов на востоке Европы»⁸⁵.

Из тех же известий, сообщаемых греческими писателями, узнаем, что в начале первого века до Р. Хр. скифы принимают участие в борьбе Митридата, царя понтийского, с могущественным Римом. Сто лет спустя Дион Хризостом, свидетель-очевидец, посетивший Ольвию в 81–90 гг. по Р. Хр., описывает нам скифов и сарматов как кочевников, которые, не имея нигде постоянных жилищ, беспокоят нападениями своими греческие поселения и в то же время находятся между собою в постоянной вражде. Плиний уже прямо заявляет, что от скифов сохранилось только одно имя, которое произвольно переносится писателями от одного племени к другому и придается то германцам, то сарматам. И мы действительно видим, что у позднейших писателей византийских общее название скифов является в значении варваров вообще и применяется к гуннам!

Ближайшее изучение всего, что сообщают нам о скифах писатели греческие, в связи с изучением тех памятников, которыми обогатили археологическую науку раскопки на юге России, привело ученых Новейшего времени к тому заключению, что обширная группа скифских народов несомненно заключала в себе элемент славянский. Вот почему и неудивительно, что мы в подробностях Геродотова рассказа о нравах скифских и в данных, доставленных исследованием скифских могильных насыпей, видим много черт, явно изобличающих сродство скифов с племенами славянскими.

Любопытным подтверждением этого мнения могут нам служить те очерки скифских нравов, которые встречаем у византийца Приска Павийского в его отчете о странствованиях посольства, отправленного из Византии к Аттиле в 448 г. по Р. Хр.

Приск, сопровождавший посольство в качестве секретаря и советника, близко видел гуннов, прожил довольно долгое время при дворе Аттилы и совершил большое путешествие по землям, завоеванным грозным владыкою гуннов. Давая общее название скифов всем племенам, обитающим в придунайских и прикарпатских местностях, Приск в то же время называет этих скифов «сборищем разных народов» и говорит, что они, кроме «своего варварского языка», охотно употребляют язык гуннов или готов. Когда же он переходит к описанию скифских нравов и обычаев, то мы без затруднения узнаем славян в скифах Приска. Так, например, эти скифы, по его описанию, отличаются замечательным гостеприимством и радушием; иноземцы, поселившиеся между ними, ведут жизнь спокойную и беззаботную. Навстречу Аттиле выходят попарно скифские девушки, держась за руки и распевая песни, а жена его главного вельможи принимает Аттилу у порога своего дома с хлебом-солью. Скифянки-рабыни, окружающие одну из жен Аттилы, испещряют разноцветными вышивными узорами полотняные покрывала (полотенца, убрусы), которые варвары, ради красы, любят носить поверх своей одежды. Самые дома скифов, по описанию Приска, красиво отстроенные из бревен и украшенные тесовой резьбой, напоминают наши северные избы. Но и этого мало. Приск, вдаваясь в подробности быта скифов, доставляет нам еще более материалов для сравнения: его скифы стригут волосы в кружок, парятся в банях (которые даже и у знатных людей занимают самое видное место среди их двора), пьют мед и «добываемое из ячменя питье, которое на своем варварском языке называют камос (квас?)»⁸⁶.

Приводя все эти подробности о быте скифов, Приск в то же время сообщает нам, что между скифами его времени еще живы были в виде преданий отголоски тех верований, с которыми нас знакомит рассказ Геродота. Ясно, что и здесь, в рассказе Приска, мы встречаемся, под общим названием скифов, с такою же смешанною народностью, с какою нас ознакомил бессмертный «отец истории» в своем увлекательном рассказе о Скифии. В скифах Геродотовых мы уже должны были отметить несколько бытовых черт, несомненно, славянских; через тысячу лет после Геродота мы встречаем в рассказе византийца Приска, под тем же общим наименованием скифов, еще более определившийся тип славянской народности.

Рис. 89. Скиф на коне (золотая бляшка, служившая украшением пояса)

Но и здесь, в V в. по Р. Хр., как и 1000 лет назад, народность славянская еще не выступает самостоятельно, открыто, под своим именем и со своим знаменем… Ее можно еще только угадывать среди несметных полчищ гуннов, вынудивших и славянские племена двинуться на Запад и принять вместе с ними участие в разрушении Западной Римской империи.

Общая картина расселения славян. – Важные услуги, оказанные сравнительным языкознанием изучению древнейшего быта славян в периоде арийском и общеславянском. – Очерк быта славян по известиям иностранцев. – Значение источников. – Жилища славян. – Занятия и образ жизни. – Вооружение и способы ведения войны. – Быт семейный и общественный. – Наружность славян; одежда; характер и природные свойства.

Древнейшие сведения о Руси, доставляемые летописью. – Рано развившийся городской быт. – Два вида городов. – Значение городищ. – Городская жизнь. – Промыслы и ремесла. – Сословия. – Пути и способы торговли. – Особенности семейного быта. – Две формы браков. – Бедность религиозных верований. – Воззрение на смерть и загробную жизнь. – Два способа погребения мертвых. – Различие в обрядах сожжения, подтверждаемое археологическими данными.

Древнейшие сведения о славянах как об отдельной народности у византийских писателей не восходят далее VI века. До этого времени византийцы не говорят нам ничего точного и определенного о славянах. Весь Северо-Восток Европы представлялся византийцам сплошь заселенным скифами. Скифов видели греки и на север от Черного моря, в степях между Доном и Волгою, и на север от устьев Днепра, хорошо и близко знакомых греческим колонистам, заселявшим северные берега Понта Эвксинского. Слово «скиф», как мы уже видели выше, вовсе не являлось для грека названием племени, имеющим определенный этнографический смысл.

Вполне соответствующим, по степени неопределенности, греческому названию скифов являлось латинское название «сарматов». Под общим названием Сарматии у римских писателей разумеется вся обширная равнина Северо-Восточной Европы, простиравшаяся на восток от Балтийского моря и Вислы и на юго-восток до самого Дона и Каспийского моря. Эта Сарматия, подобно Скифии греков, также рисовалась в воображении римских писателей сплошным пространством степей и лесов, заселенных дикими и неукротимыми племенами кочевников. Такою и должна была представляться римлянину эта мрачная и недоступная его завоеваниям даль, обширное поле каких-то громадных народных движений, страна, через которую непрестанно, как грозные тучи, надвигались и шли на Европу все новые и новые орды варваров, перед которыми начинало трепетать, склоняться и отступать римское могущество.

Мало-помалу, однако же, этот сарматский мрак начинает рассеиваться: Сарматию начинают подразделять на части; из сплошной массы ее населения выделяются постепенно отдельные племена. Писатели первого века нашей эры (Тацит и Плиний Старший) уже знают о существовании венетов, отдельного племени сарматского, которое отличают и от германских, и от финских племен, его близких соседей, а затем называют нам по имени и другое племя, «сербов», жившее, как они полагают, далее к востоку. Имя «сербы» или «сервы» (у Прокопия – споры), как кажется, дошло к византийским писателям от самих славян, как одно из их туземных племенных названий; имя венетов, венедов, напротив того, было придано славянам германцами и уже через них перешло к их южным соседям. Ряд свидетельств о венетах тянется до VIIв. по Р. Хр., и на основании этих свидетельств можно предполагать, что область их поселений занимала весьма значительную часть нынешней Восточной Европы, простираясь от озера Ильмень и верховьев Волги на юго-восток почти до р. Дона, а на запад – мимо верховьев Днестра – до гор Карпатских и Вислы⁸⁷.

Должно предполагать, что они уже очень рано распространили свои поселения на юг, к низовьям Днепра и прибрежьям Понта, не могли в борьбе с готами сохранить своей самостоятельности и отчасти подпали их власти. Но вскоре после того вторжение гуннов, вероятно, вынудило славян к новым передвижениям, хотя гунны и освобождают их от ига готов и впоследствии вступают с ними в такие мирные, дружественные отношения, что некоторые писатели даже смешивают гуннов со славянами⁸⁸.

Разрушение быстро образовавшейся гуннской державы и окончательное падение Западной Римской империи, почти совпавшие на грани V–VI веков, открывают новую эпоху в истории всех европейских народов, в особенности же народов славянских.

Когда после падения гуннского царства остготы и гепиды продвинулись далее на запад, славяне могли свободно владеть берегами Понта и низовьями Дуная. Когда же, с другой стороны, следуя общему течению, лангобарды и герулы покинули свои прежние поселения, славяне могли раздвинуть пределы владений своих и на запад и укрепили славянский элемент в тех областях, в которых они до того времени могли проживать только в виде отдельных разрозненных поселений.

Очевидно, что это движение племен славянских много способствовало тому, чтобы и западные хронисты, и писатели византийские ближе ознакомились с этим новым народом, выступавшим на историческую сцену; и действительно, с начала VI века, сведения о славянах становятся гораздо более ясными и точными. Это особенно заметно из того, что писатели VI века уже начинают придавать народам славянским их настоящее, общее имя: название сербы (сорбы, споры), очевидно заимствованное от одного племени и перенесенное на всех славян немцами, одинаково уступает место другим, более правильным названиям. Иордан, писавший между 551–555 гг., упоминая о венетах, даже очень близко знакомит нас с наступлением этого нового периода в знакомстве Запада со славянами, когда из сплошной, неясной, разноплеменной массы стала отчетливо выделяться группа народов славянских.

«…За Дунаем, – говорит Иордан, – лежит Дакия, огражденная высокими горами; по левую сторону их, к северу, от самых истоков реки Вислы, на неизмеримом пространстве обитает многолюдный народ виниды. Хотя теперь имена их изменяются, по различию племен и поселений, однако они преимущественно называются славянами и антами».

Прокопий, современный Иордану писатель византийский, перечисляя по порядку народы, обитающие при устье Дона и по берегам Меотийского залива (Азовского моря), заканчивает описание свое следующими словами: «…дальнейшие края на севере занимают бесчисленные народы антов»⁸⁹.

Большая достоверность и большее обилие известий о славянах с VIв. объясняется тем, что они в период времени от VI–VIII веков распространяют свои поселения не только на запад, но проникают в задунайские области Восточной Римской империи, в Мизию, Фракию и Македонию, а оттуда, в VII и начале VIII века, отдельные поселения славянские являются не только в Фессалии и Эпире, но даже и в самом Пелопоннесе. Напор славянского потока оказывается даже настолько сильным, что, наконец, в среде греческих писателей начинают слышаться жалобы на ославянение всей Эллады⁹⁰.

Вместе с этим наплывом славянского элемента на Византию, конечно, более и более возрастает знакомство византийцев со славянами и выражается в том, что имя антов исчезает бесследно, и общим нарицательным названием всех племен, занимавших в VI в. поселения венедов, является и доныне сохраненное ими наименование славян.

Неясные и скудные данные, сообщаемые византийцами о различных передвижениях славян, восполняются отчасти славянскими преданиями. На Дунай и придунайские местности указывают они как на древнейшую родину славян. Тщательное изучение географических названий подтверждает эти предания, доказывая, что славянские племена много веков сряду пребывали в Карпатах и на Дунае и оставили в наименованиях урочищ долговечную память о себе даже и там, где давно уже нет следов славянского поселения. Те же предания сохранили довольно смутное воспоминание о движении славян на север и северо-восток. Но далее этих смутных преданий, далее отрывочных известий о быте славян, оставленных нам византийскими и западными хронистами, в глубь веков оказалось возможно заглянуть только тогда, когда сравнительное изучение славянских наречий открыло новые пути для исследования славянской древности. Только благодаря этому изучению удалось рассеять мрак, покрывавший начала истории славян, и определить их настоящее место в семье арийских народов.

Изучение языков арийского или индоевропейского племени, как со стороны их грамматических форм, так и со стороны коренного значения слов, привело ученых к тому заключению, что все арийцы когда-то, в весьма отдаленное время, жили еще на одной общей прародине и говорили одним общим языком. С течением времени, однако же, этот один народ стал подразделяться на отдельные ветви, а эти отдельные ветви в свою очередь – распадаться на отдельные племена, по мере того как великое арийское племя выселялось из прародины и селилось на новых поселениях. Сообразно этому распадению и этим выселениям видоизменялись и первоначальные основы языка-праотца, который тоже распадался на ветви и подразделялся на новые, отдельные друг от друга языки. Сравнительное изучение языков арийского племени дало возможность даже набросать в общих чертах тот путь, которым шло распадение арийского племени на отдельные ветви, и распадение этих ветвей на отдельные племена, что и привело к образованию всех ныне известных европейских языков. Предполагают, что сначала арийцы распались на две главная ветви: восточную и западную. Восточная ветвь впоследствии выделила из себя два племени: иранское и индийское. Западная, выселившаяся в Европу, распалась первоначально на северноевропейскую, или славяно-германскую, ветвь и на южноевропейскую, или греко-итало-кельтскую. Впоследствии славяно-германская ветвь, в свою очередь, распалась – на германскую и славяно-литовскую. От первой произошли германцы, от второй – славяне и литовцы. Все вышеизложенное может быть наглядно выражено в следующей родословной таблице:

То же сравнительное изучение языков арийского племени дало возможность прийти к тому заключению, что славяно-германская (северноевропейская) ветвь ранее всех других отделилась от общеарийской семьи и направилась на Запад. За нею последовала южноевропейская ветвь, а индо-иранская (восточноарийская) ветвь долее всего оставалась на местах своих первоначальных поселий, в общей арийской прародине. Когда северноевропейская ветвь разделилась на германскую и славяно-литовскую и много времени спустя эта последняя ветвь распалась на две народности – славянскую и литовскую, то славянской народностью усвоен был один общий язык славянский, праотец всех ныне известных славянских наречий.

Принимая в соображение все эти постепенные переходы и фазисы развития языка, мы должны непременно прийти к тому же выводу, к которому и пришла наука сравнительного языкознания: ныне существующие языки славянские, вместе взятые, должны были сохранить в себе следы того периода, когда они еще составляли один общий язык не распавшегося на отдельные племена народа славянского; а так как язык служит живым отражением жизни и быта народного, то при помощи запаса слов, общих всем языкам славянским, нетрудно составить себе довольно правильное представление о степени развития и быте славян в ту эпоху, когда они, отделившись от общей арийской семьи, однако же, еще составляли один общий славянский народ. Таким же образом, выделив из всех известных славянских наречий запас корней, общих языкам славянским и остальным европейским, нетрудно составить себе подобное же понятие о степени развития и о быте западноарийской ветви народов (от которой и произошли славяне) в ту отдаленную пору, когда эта ветвь еще не отделилась от общеарийской семьи.

Итак, вот каким путем удалось ученым восстановить до некоторой степени историю древнейшего быта славян за много веков до той эпохи, когда они, под именем скифов и венетов, стали доступны наблюдению греческих и римских писателей. Прежде чем приступим к подробному обзору быта славян восточных в более близкое нам время, VI–IX вв. по Р. Хр., бросим беглый взгляд на то, что при помощи сравнительного языкознания сделано для изучения древнейшего общеарийского периода. Затем перейдем к обзору периода общеславянского на основании тех же данных языка и, наконец, к общей картине быта славян восточных на основании древнейших письменных памятников.

На основании данных, доставляемых этою областью наблюдения, народы арийского племени уже и в общеарийский период стояли на степени развития, весьма далекой от первобытного дикого состояния; язык указывает на существование семьи различных степеней родства и обладает выражениями для таких общих понятий, как муж, жена, юноша, девушка. Выражение «вдова» указывает на то, что вдовство допускалось и что супруга не осуждалась на одновременную смерть со своим супругом, как было позднее у индийцев.

Судя по некоторым намекам языка, и в общеарийском периоде арийцы не были исключительно ни рыболовным, ни охотничьим племенем, а скорее – кочующим пастушеским. Это нетрудно заключить из того, что все домашние животные (коровы, козы, бараны, лошади, свиньи, собаки) были уже им известны, между тем как знакомство их с дикими животными было чрезвычайно ограничено⁹¹. Скот же являлся и в значении богатства, и в значении предмета для мены. От пастушеского быта оказывались заимствованными и древнейшие выражения для обозначения таких понятий, как правитель, вождь, защитник.

Впрочем, можно предположить некоторое знакомство с земледелием, хотя и в весьма первобытной форме. Гречиха (и, может быть, пшеница) была уже известна; ее мололи в муку на ручных мельницах и употребляли в пищу вместе с вареным мясом. Вино еще не было известно; место его заступало какое-то одуряющее питье, добываемое из растительных соков, – употребление его находилось в некоторой связи с религиозными обрядами.

Из ремесел известны были: тканье, плетение, шитье, уменье изготовлять некоторые орудия для обработки земли. Было некоторое знакомство с металлами: золото, серебро и медь были известны арийцам. О письменах не существовало в ту пору никакого понятия; важным свидетельством в пользу довольно значительной степени развития служит уменье считать десятками и отличать цвета отдельными названиями.

Язык сохранил представление об умеренном климате и отличительных его растениях, но вместе с тем изобличает полное незнакомство и с морем, и с мореплаванием.

Любопытною чертою этого древнейшего периода является то, что в общеарийском запасе слов существуют выражения, служащие только для описания мирного быта и его занятий, и положительно не существует никаких выражений, заимствованных из быта военного: все, касающееся этой стороны народной жизни, принадлежит позднейшему периоду отдельного существования разрозненных ветвей общеарийского корня⁹².

Отделившись от общей семьи народа арийского племени, славяне занимали территорию, которая выше была уже указана нами как территория венетов, и говорили на языке, из которого вышли не только все нынешние, но и многие, давно уже вымершие языки славянские.

Когда именно овладели славяне своею территорией – с точностью определить невозможно. Некоторые из новейших исследователей, однако же, не без основания предполагают, что это постепенное заселение должно было произойти в конце бронзового века. Доселе произведенные археологические исследования действительно привели к тому важному результату, что на пространстве между Доном и Вислой не встречается вовсе предметов, принадлежавших древнейшему периоду бронзового века, который, как мы уже видели выше, коснулся только двух окраин древней славянской территории.

Но на той же территории славянской, рядом с каменными изделиями древнейшего и позднейшего периода, отрывают из земли множество предметов из железа, которое греческим колониям (а следовательно, и соседним с ними племенам) было известно уже во времена Геродота. Исследования языков славянских, с другой стороны, усилили значение этих археологических находок тем важным свидетельством, что железо было уже известно славянам еще до их разделения на отдельные племена, и притом в такое время, когда в Средней Европе бронзовый век, несомненно, еще продолжался, не уступая места веку железному.

Легко может быть, что знакомство с железом и его обработкой было в значительной степени облегчено славянам влиянием соседивших с ними на юге греческих колоний; но во всяком случае можно утверждать положительно, что бронза могла проникать к славянам только с Запада и что на той территории, которую они первоначально заняли в Европе, они нашли редкое население, состоявшее из племен, находившихся на весьма низкой степени развития и между которыми камень еще служил материалом для выделки орудий и оружия.

Заняв территорию, изрезанную множеством рек, покрытую болотами и озерами, поросшую дремучими, девственными лесами, славяне должны были потратить громадные усилия на расчистку и обработку своих земель, на проложение путей для своей колонизации – и на этот громадный труд ушло много веков! Только принимая в соображение этот труд, мы начинаем понимать, почему именно славяне, при всех врожденных им способностях и добродетелях, последние из числа арийских народов выступают на историческую сцену.

Из фактов, доставленных изучением общеславянского языка, оказывается возможно прийти к следующим двум важным выводам: уже и в Vв. до Р. Хр. славяне успели обособиться от литовцев (т.е. балтов.– Ред.) и, занимая выше указанную нами территорию, по наречиям уже распадались на две ветви (северо-восточно-южную и западную).

Самые условия почвы и климата тех равнин, которые заняты были славянами в Европе, может быть, в значительной степени способствовали тому, чтобы развить и усилить в славянах привязанность к земледелию. Факты, добытые путем изучения славянских языков, ясно указывают на то, что и в период нераздельного пребывания славянских племен на одной общей территории земледелие и пчеловодство были любимыми и наиболее распространенными промыслами среди славян. На это указывают общие всем славянским языкам слова: пчела, улей, мед, воск; а также и общность названий для плуга и его частей и для важнейших видов хлебных растений: ржи, пшеницы, ячменя, проса. Еще более любопытным в том же смысле является слово жито⁹³, в смысле названия всех вообще хлебных растений, указывающее на хлебные растения, как на главный, преобладающий род пищи у племен славянских и в ту отдаленную пору, точно так же, как и ныне. В общераспространенности земледельческого промысла между славянами в эпоху их нераздельной, совместной жизни убеждает при ближайшем знакомстве с славянскими наречиями и то, что все ныне употребляемые сельскохозяйственные термины и тогда уже были известны славянам, Слова: орать, сеять, жать, косить, молоть, молотить; коса, серп, мотыга, лопата, воз, сноп, гумно, житница – существуют во всех языках славянских до настоящего времени; следовательно, они должны были существовать и в том языке-праотце, от которого произошли все нынешние языки славянские. Рядом с этими драгоценными свидетельствами в пользу древности и преобладающего значения земледелия как промысла сравнительное изучение языков славянских дает нам и о других сторонах быта довольно точные понятия. Так, напр., из этого источника узнаем мы, что славяне и в древнейшую эпоху уже употребляли в пищу мясо, молоко, овощи, а из плодов знали яблоки, груши, вишни, сливы, орехи. Из деревьев им были известны дуб, липа, явор (клен), бук, верба, береза – следовательно, только те, которые в Европе растут между 46–59° и принадлежат умеренной полосе. Все славянские названия деревьев и кустарников, растущих южнее и севернее этой полосы, составляют частную собственность отдельных славянских наречий, из чего можно заключить, что знакомство славян с ними было результатом позднейшего их расселения.

Преобладание земледелия над всеми остальными промыслами уже обусловливает значение и степень развития, на которой находились славяне до эпохи расселения из древнейшей своей территории. Многие стороны быта развиваются в среде оседлого, земледельческого населения из той привязанности, которая проявляется в земледельце, как естественное следствие тесной связи, устанавливающейся между ним и землею, на обработку которой он не щадит своих трудов.

На глубокую древность оседлости и прочных поселений между славянами указывает целый ряд слов, во главе которых стоят слова «весь» (в смысле деревни, селения) и «дом», а также и полное собрание терминов для обозначения отдельных частей дома и двора, указывающее на то, что дом славянина не был ни шалашом, ни землянкой дикаря. Это доказывается общим распространением слов стена, стреха, окно, дверь, порог, пещь, и рядом с ними изба (истба), пивница, гумно, хлев, двор.

Слово «град», существующее во всех славянских наречиях, не имеет (как и в более позднем периоде) значения города, а только огражденного пункта, избранного для обороны.

По отношению к ремеслам славяне в начальный период своего отдельного существования недалеко ушли от того, что мы уже видели в общеарийском периоде. Язык указывает только на тканье, плетение, уменье изготовлять необходимую обувь и одежду. Постоянное пребывание в стране лесистой и необходимость строить дома из дерева рано ознакомили их с плотничеством, как это можно видеть из общего распространения глагола «тесать» и названия важнейших орудий плотника: секира, длато (долото), клещи.

При давнем существовании вполне установившегося оседлого быта, конечно, известны были славянам и первые основы общественности, как это можно видеть из слов «право», «правда», «суд». Нельзя при этом не отметить, что для некоторых понятий мы не находим общих выражений в славянских языках. Так, например, не видим общих терминов для обозначения понятий наследования и имущества, что, может быть, объясняется преобладанием родового начала в устройстве первоначальных славянских обществ. Точно так же не находим никаких общих терминов для обозначения монеты, денег в древнейшем периоде славянства: все позднейшие, отдельные названия этого общего понятия заимствованы из различных сторон быта или переняты у других соседних народов⁹⁴.

Изложив вкратце и сопоставив то, что можно извлечь наиболее замечательного из фактов, доставленных сравнительным изучением славянских языков, по отношению к истории древнейшего быта славян в общеарийском и потом в общеславянском периоде, мы обратимся к изучению быта славян в более близкий к нам период, насколько это возможно по сохранившимся нам письменным памятникам.

Память о древних передвижениях славян сохранил нам и наш древнейший летописец, пытающийся пояснить одно из движений славянского племени тем, что «волохи нашли на славян дунайских, насели на них и насиловали их». Затем он рассказывает подробно, как расселились первые славянские пришельцы, осевшие на Днестре и его притоках. Одни из них, по рассказу летописца, назвались полянами, «потому что сели в полях»; другие – древлянами, «потому что сели в лесах». Некоторая часть славянских пришельцев села между реками Припятью и Западною Двиною и назвалась «дреговичами» (от слова «дрегва, дрягва», болото); третьи, наконец, сели по Западной Двине и назвались полочанами, от речки Полоты, впадающей в Двину. Некоторая часть славян пошла еще далее на север и поселилась на берегу Ильмень-озера, сохранив свое исконное название славян: «прозвались своим именем», говорит летописец, в противоположность всем остальным племенам, будто бы принявшим прозвища от своих новых поселий. По словам летописца, полочане (они же и кривичи), заняв сначала верховья Двины, заняли впоследствии верховья Днепра и Волги; на юг от них осели северяне, поселившиеся по рр. Десне, Семи и Суле. Далее всех выселились на северо-восток радимичи и вятичи, которых летописец производит от ляхов (следовательно, от западнославянской отрасли), утверждая, что они получили свое прозвание от имен двоих родоначальников: Радима и Вятко, из которых первый сел с родом своим на р. Соже, а второй – на Оке. Набросав эту картину расселения славянских племен, двинувшихся с берегов Дуная в сев. – восточном направлении, летописец прибавляет еще, что на запад от полян, по Западному Бугу, жили дулебы (они же бужане), за ними на запад, в нынешней Галиции – хорваты; а по Днестру до моря и морскому побережью до Дуная – многочисленные и сильные племена угличей и тиверцев.

Из слов летописца ясно, что радимичи и вятичи позднее всех других заняли места своих поселений, а хорваты, дулебы, угличи и тиверцы, по-видимому, вовсе не участвовали в общем движении и только продолжали жить на местах своих давних поселий. Под именем угличей и тиверцев летописец, очевидно, разумеет те же племена, которые, как мы видели выше, уже в VI в. были известны и византийским, и западным писателям под именем антов, и прибавляет, что у греков эти племена (а может быть, и место их жительства) назывались «Великая Скуфь (т. е. Скифия)».

Важною отличительною чертою этой картины расселения славянских племен по Днепру и его притокам и далее на север, северо-запад и северо-восток является то, что летописец, хотя и не говорит, когда именно поселились славяне в Приднепровье и в верховьях Волги, но, по-видимому, дает повод думать, что это расселение могло произойти не очень давно; а между тем, поселения эти, как мы уже указывали выше, относятся к эпохе весьма отдаленной. Кроме того, некоторые из частных, видовых названий отдельных племен, приводимых нашим летописцем, были уже ранее IX века известны и западным, и византийским писателям, хотя первые и видели на тех же местах поселения только одного обширного племени венетов, а вторые – «бесчисленные народы славян и антов».

Но всего изумительнее должно казаться то, что отдельные племена славянские, впоследствии вошедшие в состав великого русского народа, до половины IX века ни у византийцев, ни у западных хронистов не являются под своим настоящим именем, под именем руси, русских, тогда как с X века это имя покрывает собою все частные, видовые названия славянских племен, поселившихся на территории нынешней России, и с именем Руси византийцы начинают постоянно связывать понятие о сильном русском народе и обширном Русском государстве. Сведения о Руси и быте русских славян сохранились, кроме нашей древней летописи, в известиях писателей византийских, западных и арабских; но сведения эти относятся к эпохе довольно поздней, т. е. к концу IX и к X в. по Р. Хр. До половины IX века все эти источники молчат о Руси, хотя ряд свидетельств византийских писателей о быте и нравах славян тянется почти непрерывною нитью с конца V и начала VI века. Так как русский народ, громко заявивший о своем существовании и выступивший на сцену историческую в IX веке, должен был, конечно, в нравах и обычаях своих иметь много общего со всеми славянами, то свидетельства византийцев о нравах и обычаях славян (преимущественно придунайских) должны быть признаны весьма важным материалом и для древнейшей истории быта восточной, собственно русской ветви славян.

Из писателей византийских наиболее важные сведения о славянах находим у Прокопия (конец V – начало VI в.), императора Маврикия (582–602), императора Константина Багрянородного (905–959) и Льва, диакона Калойского (959–976). Не мешает заметить, что, из числа поименованных нами писателей, только Лев Диакон писал как очевидец и сообщал факты, почерпнутые им из личного наблюдения. Любознательный и высокообразованный император Константин Багрянородный, никогда не выезжавший из столицы, почерпал свои драгоценные сведения о славянах из вторых рук; что же касается Прокопия и Маврикия, то хотя они и сами входили в сношение с некоторыми народностями славянскими, жившими в пределах Византийской империи, но о многом говорят понаслышке и по догадкам. Принимая во внимание свидетельства византийцев, не следует забывать, что все византийские писатели, как люди, привыкшие к утонченно-образованному быту классических (греческих и римских) центров, к проявлениям и потребностям тысячелетней цивилизации, положительно не способны были понимать многие явления простого и несколько грубоватого быта племен славянских и склонны были преувеличивать их грубость, рисовать их дикарями и варварами. Вот почему и следует относиться с некоторою критикой к весьма важным свидетельствам византийским, которые с VI века почти непрерывною нитью тянутся до той минуты, когда восточная отрасль славянского племени, сложившись в виде земли Русской, окончательно выступила на историческое поприще и вынудила Византию вступить с собою в более близкие сношения.

Есть еще другой ряд свидетельств, почти так же непрерывно идущий от VII по X век: сведения, доставляемые арабскими писателями, посещавшими области Волжского бассейна, крайней восточной и юго-восточной окраин России. Арабы доставляют очень много и чрезвычайно любопытных известий, но, к сожалению, известия эти чрезвычайно сбивчивы и запутанны, а собственные имена лиц, племен и местностей так страшно искажены, что доставляют обширнейшее поле догадкам всякого рода и не дают возможности отнестись с полным доверием к весьма многим из приводимых арабскими писателями актов. Наиболее важны, подробны и любопытны сведения, доставленные Ибн-Фадланом, которому пришлось некоторое время прожить в булгарах на Волге и во время пребывания своего там видеть и наблюдать славян и русов. Кроме Ибн-Фадлана, важные сведения о славянах (хотя и сообщаемые понаслышке) находим у Масуди, аль-Истахри, Ибн Дасты.

Более всего важны для истории собственно русского быта факты, сообщаемые нашею первоначальною летописью о быте и нравах славян восточных. Относительно этого источника сделаем только две небольших оговорки. Условия расселения славянских племен на сев. – востоке Европы были далеко не одинаковы. Одни племена, поселившиеся в более плодородных местностях или же ближе к древнему торговому пути с севера на юг, должны были идти быстрее по пути развития и установления прочных, определенных форм гражданственности; другие, осевшие в местах диких, лесных и болотистых, поставленные в необходимость бороться с суровой природой и с вытесненными славянским наплывом финскими племенами, развивались туже, складывались медленнее. Но, тем не менее, даже и племена, поставленные в эти невыгодные условия, были очень далеки от состояния дикости еще за пять, за шесть столетий до нашего летописца, который со своей христианской, монашеской точки зрения, любит несколько преувеличивать грубость славянских обычаев и нравов. Притом летописец, сам полянин по роду, хвалит полян и их нравы, резко противополагая их нравам и обычаям древлян; в этом нельзя не видеть некоторого пристрастия к полянам. Заметим кстати, что в некоторых известиях летописца о полянах, древлянах, радимичах и вятичах есть черты быта, несомненно, принадлежащие к глубокой, седой древности, может быть, уже отживавшей свой век во времена, описываемые нашими древнейшими письменными памятниками.

Древнейшие письменные свидетельства византийские дают нам не очень выгодное понятие о жилищах славян. По свидетельству Прокопия, «все славяне жили в дрянных избах, разбросанных на большом пространстве». К свидетельству Прокопия о славянских жилищах Маврикий добавляет только то, что «славяне устраивают в своих жилищах много выходов на всякий случай»; «…все свое имущество зарывают в землю, ничего лишнего не выставляя напоказ». Самый выбор места поселения среди лесов и болот делает (по мнению Маврикия) всякий поход в землю славян совершенно невозможным. Западные летописцы также говорят, что славяне, постоянно живущие под страхом войны и нападения, «не заботятся о постройке своих домов, а обыкновенно сплетают себе избушки из хвороста, лишь бы укрыться от дождя и непогоды» (Гельмольд). Арабы тоже упоминают о жилищах славян, «построенных из древесных ветвей и обмазанных глиною…». «Как только раздастся воинственный клик, – говорит Гельмольд, – они, собравши хлебные запасы, зарывают их в ямы вместе с золотом, серебром и другими драгоценностями, а жен и детей уводят в укрепления и леса. Врагу ничего не остается, кроме хижины, потерю которой они считают ничтожною». Едва ли следует вполне доверять этим отзывам об устройстве жилищ славянских; не говоря уже о вышеприведенных нами свидетельствах языка, указывающих на давний, вполне развитый оседлый быт, на житье «домом», поименовывающих подробно и части дома, – мы только обратим внимание читателя на то, что и доселе на юге России, опрятное и уютное жилище малоросса строится большей частью тем же первобытным способом, т. е. стены его плетутся из ветвей и обмазываются толстым слоем глины, а крыша кроется камышом или соломой. Народам, привыкшим к прочной и массивной каменной постройке, к строительным материалам вроде песчаника и мрамора, и южнорусская хата должна казаться «дрянною избою».

На основании некоторых свидетельств должно предполагать, что в каждой такой избе помещалась отдельная семья, и каждая семья селилась на отдельном участке. Ту же разбросанность жилищ, составляющих нередко одну и ту же деревню, замечаем и до сих пор на всем юге и юго-западе России. Большую скученность, сплоченность населения в одном месте – села и деревни в великорусском смысле – следует считать явлением северным.

Есть и еще один повод не доверять вполне этому описанию древнего славянского жилища или, по крайней мере, предполагать, что жилища славян не всюду были одинаково дурны. На Траяновой колонне сохранились изображения селений и отдельных жилищ даков, которые, вероятно, строились точно так же, как и жилища всех древних народов, поселявшихся в низовьях Дуная. Как можно видеть из прилагаемого нами изображения, жилища эти представляют собою неправильно построенные, но крепко сколоченные деревянные избы, крытые тесом. Некоторые из них построены на сваях, и вход в них возможен был только снизу или со двора, так как наружных дверей эти свайные постройки не имеют; другие избы выведены в два яруса, с дверями и окнами, обращенными наружу. Все селение обнесено деревянною (местами даже двойною) оградою, с бойницами и башенками и с крепкими створчатыми воротами. Около этой ограды в качестве внешнего укрепления, на некоторых изображениях дакийских поселений, видим еще тын, состоящий из заостренных кольев. С первого же взгляда на такое изображение дакийского селения или городка каждому должно броситься в глаза замечательное сходство дакийского жилья с северною славянскою избою, и можно, пожалуй, с некоторою вероятностью предположить, что и хижины славян придунайских, о которых с таким пренебрежением говорят византийские и западные писатели, едва ли могли многим отличаться от дакийских жилищ, изображения которых сохранились нам на Траяновой колонне⁹⁵.

Относительно строя и состава семьи мы имеем лишь весьма скудные сведения, на основании которых можно прийти к следующим соображениям.

Семью составляли не одни только родственники по прямой, нисходящей линии, отец, его дети и внуки, но и иногда и родственники по боковой линии, как напр., братья двоюродные, и лица, вступившие в семью и принятые ею. У каждой семьи были свои представители в лице ее старших членов, оберегавшие ее интересы. Отношения же всех членов семьи носили на себе характер патриархальный.

Рис. 90—92. Виды дакийского городка и отдельных дакийских жилищ (с изображений Траяновой колонны)

Рис. 93, 94. Изображение отдельных дакийских построек (с Траяновой колонны)

Известный знаток сравнительного языкознания Шлейхер⁹⁶ доказал, что уже и в весьма отдаленную эпоху у славян существовало одноженство. Легко может быть, что впоследствии многоженство и водворялось на время у некоторых племен славянских, но нам кажется, что вообще к известиям о многоженстве у славян следует относиться с осторожностью. По-видимому, и византийцы, и арабы были введены в заблуждение тем, что принимали многочисленных рабынь-наложниц за жен; а при сильно развитой торговле невольниками таких наложниц могло, конечно, быть очень много у каждого зажиточного купца-славянина. Но при многоженстве, само собою разумеется, семейная жизнь не могла бы стоять высоко, и женщина не занимала бы того видного положения, которое принадлежало ей в семье славянской, судя по некоторым фактам, упоминаемым в более поздних памятниках, тем не менее не лишенных значения для описываемой эпохи. Таковы сохраненные нам летописцем известия о браках у полян и других племен славянских. Древний летописец наш определенно указывает на то, что уже и в языческий период у полян были брачные обычаи; жених не ходил по невесту; невесту вводили под вечер в дом жениха, а за утро приносили то, что давали за нею (т.е. приданое). Даже у тех племен, которых нравы летописец, со своей христианской точки зрения, старается изобразить особенно мрачными красками, был свой брачный обычай, состоявший в том, что молодые люди, сходясь на игрищах между селами, сговаривались между собою, и жених, по предварительному соглашению, похищал, умыкал себе невесту. Существовали, следовательно, одновременно две формы заключения браков: умычка – похищение и ведение жен. Ни та ни другая форма брака не уничтожала совершенно личности женщины, так как, по прямому указанию летописца, «умычка» происходила с согласия невесты, точно так же, как «ведению», вероятно, предшествовал уговор жениха с родителями невесты. По справедливому замечанию одного ученого исследователя⁹⁷, умычка, вероятно, представляет собою форму брака более древнюю. Она, вероятно, и господствовала некогда у всех славян. Ведение, как форма брака более совершенная, ввелось позднее и сначала вошло в обычай между сословиями городскими, потом стало господствовать и вытеснило умычку, которая, постепенно исчезая, сохранилась местами и до нашего времени, в качестве простого свадебного обряда, утратившего всякое практическое значение.

Все писатели иностранные, даже и те, которые относятся к славянам очень враждебно, отзываются с похвалою о целомудрии славянских жен и говорят о той самоотверженной любви их к мужьям, которая побуждает их «сжигаться на одном костре с умершим мужем» или «умерщвлять себя потому, что жизнь во вдовстве казалась им невыносимой». Нельзя, однако же, предполагать, чтобы это явление было общим обычаем; вероятнее будет допустить его как выражение личной скорби, как частное проявление привязанности к горячо любимому супругу. Чувство матери, конечно, должно было громко и внятно говорить и в ту отдаленную эпоху; и если вдовство представлялось «невыносимым» женщине, то еще более невыносимым должно было ей представляться положение сирот, которых она покидала без защиты, решаясь на добровольную смерть. И, несмотря на то что мы вообще мало знаем о взаимных отношениях между членами семьи, мы, однако же, имеем основание думать, что вдова оставалась главною представительницею семьи, главною защитницей детей и их имущества по смерти отца.

Земледелие, как мы уже знаем, было издавна настолько любимым и общим занятием всех славян, что даже немцы призывали к себе славянских колонистов, которые, не жалея трудов, вырубали дремучие германские леса и бесплодные пустыри обращали в плодоносные поля. Обширные луговые степи Южной России способствовали развитию скотоводства, которым также издревле занимались славяне; а громадные леса средней и северной полосы России открывали обширное поприще для двух других важных промыслов – пчеловодства и в особенности звероловства. Менее знаем мы о рыболовстве, хотя и не подлежит сомнению, что им издревле занимались славяне, любившие селиться по рекам и озерам.

Однако же мирные занятия земледелием нимало не мешали тому, чтобы славяне в случае нужды оказывались отличными воинами.

«Вступая в бой, – говорит Прокопий, – славяне выходят на неприятеля пешие, с копьем в одной и щитом в другой руке; панциря не носят. Сражаясь, скидают с себя и плащ, и рубашку и устремляются в битву в одном исподнем платье». Император Маврикий добавляет к этим сведениям, что славяне любят сражаться в местах тесных, непроходимых, употребляют разные военные хитрости и, между прочим, отлично плавают и долго могут держаться под водою, дыша посредством долбленых из тростника трубок. Вооружение их состояло из копий, луков и стрел, намазанных ядом. Если им случалось сражаться в открытом поле, то они любили окружать себя укреплением из телег, внутри которого укрывали своих жен и детей.

Славяне во всех известиях одинаково представляются народом рослым и сильным, ведущим жизнь чрезвычайно простую, одинаково способным переносить и холод, и жар, и всякие невзгоды. Русоволосые, румяные и стройные, они особенно поражали арабов своею внешностью настолько, что слово «ас-сакалиба» (славянин) стало у них даже нарицательным названием белого (вернее: краснокожего) человека.

Византийцы и немцы удивлялись ловкости и способности славян к различным работам и воинским упражнениям; эти же качества заставляли особенно ценить на Арабском Востоке славян-рабов, которых положение в халифате вовсе не было безнадежно; они нередко получали свободу, затем вступали обыкновенно в телохранители халифа и, благодаря своим блестящим способностям, достигали иногда высоких почестей⁹⁸. Не менее дорожили службою славян и хазарские каганы, у которых они тоже являлись, по свидетельству арабов, телохранителями и главною, лучшею частью войска.

Одежда славян, по одним арабским известиям, состояла из короткого полукафтанья, по другим – из грубого плаща, накинутого на один бок, так что правая рука постоянно оставалась открытой и свободной и всегда готовой владеть оружием, с которым славянин не разлучался.

На головах славяне носили шапки; любили украшать себе шею золотыми и серебряными обручами и в одно ухо продевали серьгу. Женщины славянские любили обвешивать себе грудь множеством цепочек, бус, особенно зеленых (главной статьи привоза арабов); на груди же висел у них нож, на кольце, приделанном к какой-то металлической коробочке⁹⁹ – может быть, амулету, назначение которой определить трудно. На руках носили женщины запястья, на ногах – обножья. Не вдаваясь в подробности одежды и быта славян, арабы отзываются с отвращением об их нечистоплотности; совершенно согласно с ними показывает и Прокопий.

Много согласия замечаем и в отзывах иностранных писателей о характере славян. Их вообще представляют народом добродушным, восхваляют их почтение к родителям, и в особенности гостеприимство и щедрость по отношению к тем иностранцам, которые их посещают. По некоторым свидетельствам, у славян не считалось грехом и украсть, для того чтобы угостить заезжего гостя, и каждому, кто отказывал в гостеприимстве чужестранцу, грозила жестокая кара со стороны его соседей.

Император Маврикий говорит: «они благосклонны к чужестранцам, и более всего стараются о том, чтобы провести их целыми и невредимыми из одного места в другое, что у них необходимо, ибо, если по беспечности случится, что чужестранец потерпит вред, то с виновником подобной случайности соседи начинают войну из благочестивого желания отмстить за чужестранца».

Сохранились свидетельства о том, что славянин, однажды произнесший клятву, умеет сохранять ее. Этому даже не противоречит отзыв Маврикия, который называет славян «вероломными»; вероломство славян заключалось в том, что они действовали всегда врозь, не поддаваясь никакому общему соглашению; следствием этого и было весьма частое нарушение мира то со стороны одного, то со стороны другого славянского племени. Вообще говоря, та славянская рознь, от которой так сильно страдали и доселе страдают племена славянские, и в ту отдаленную эпоху уже составляла одну из наиболее выдающихся, характерных особенностей славянского типа.

«Между ними,– говорит Маврикий,– постоянно господствует раздор, так что они ни в чем не могут между собою согласиться, все питают друг к другу вражду и ни один не хочет повиноваться другому». То же самое повторяет Масуди, а другой арабский писатель добавляет к этому: «Славяне— народ столь могущественный и страшный, что если бы не были разделены на множество поколений и родов, то не померился бы с ними в силе ни один народ в мире»¹⁰⁰. Замечание, исполненное глубокого значения!

О внутреннем общественном устройстве славян, живших так разрозненно, так широко и привольно, византийцы знают, по-видимому, очень немногое; это видно из того, что все сообщения их преисполнены противоречий, на первый взгляд, почти непримиримых. Одни из них говорят, что «славяне не знают никакого правительства», что они «не повинуются одному мужу», «не терпят никакого повелителя» и прибавляют: «Их невозможно никоим образом склонить к рабству или повиновению». Но в то же время, как бы противореча этим же самым свидетельствам, те же писатели византийские упоминают, что «славяне изначала живут при народном правлении», что «у них в обычае совещаться вместе обо всяких делах» и что «во главе управления у них стоят много царьков (или князьков)».

Народное правление, о котором сообщают нам византийцы, коренилось на общинном начале, получившем широкое развитие у всех славян, в особенности восточных. Этим началом определялись у них все важнейшие формы их сельского и городского быта.

Сельская община представляла особый, тесно сплоченный мир отношений правовых (юридических) и имущественных (экономических), крепко держалась своими уставами-обычаями и потому послужила основою для развития более сложного общественного организма. Ее жизнь слагалась и развивалась под весьма разнообразными влияниями, внешними и внутренними. Свойства почвы и климата, уровень местности, близость торговых путей, отношения к соседям, состав общины в эпоху ее возникновения – все это определяло естественный ход ее развития.

Община владела землею и распределяла ее между своими членами, представителями отдельных семей, из которых она слагалась. Члены ее сходились на сход и на нем обсуждали и решали дела, касавшиеся общины.

Но то устройство, которого было совершенно достаточно для управления сельскою общиною, значительно должно было видоизмениться в городах под влиянием новых условий жизни, исключительно свойственных жизни городской. Рассмотрим эти условия.

Города на северо-западе, западе и юго-западе России явились уже очень рано. В конце IX в. слава о Киеве как о городе торговом, многолюдном и богатом, успела уже достигнуть далекого саманидского Востока; надо, следовательно, предположить, что он должен был существовать гораздо ранее. Хотя в известиях западных, между VI и IX веками, находим очень мало сведений о городах у славян, однако же, Константин Багрянородный знает уже о существовании на Руси Киева, Новгорода, Смоленска, Любеча, Чернигова, Вышеграда и Витичева. Во время правления Игоря (912–945 гг.) мы знаем о существовании более чем 20 городов русских. Судя по этому количеству городов, должно предположить, что города стали строиться на занятом славянами Северо-Востоке очень рано и что вообще городская жизнь развилась там рано.

Относительно значения древнеславянского слова град (город – русская форма) можем только заметить, что под градом первоначально понимали всякое огражденное место, а так как оградить, обнести оградой, можно было двояко – или насыпав земляной вал, или поставив деревянный тын, то и первоначальные города славянские могли быть земляные (т. е. с насыпным земляным валом) или деревянные (т. е. обнесенные деревянными стенами). Действительно, мы встречаем в старинном русском языке два выражения, соответствующие этим двум способам сооружения городских стен: сметать град и срубить град.

Следует, кажется, предположить, что первоначально к построению градов вынуждала опасность военная, необходимость защищаться от нападений внешнего врага и отсиживаться за стенами от набегов кочевнических. В этом предположении отчасти убеждает нас множество остатков древних земляных насыпей, известных под названием городищ, замков и городков, которыми покрыто все наше Приднепровье и вся область первоначальных поселий, занятая славянами¹⁰¹.

Городища эти представляют собою то правильный круг, то полукружье, то двойной, угловой вал, с различными насыпными к нему приделками и приставками; одни из них состоят из насыпи совершенно ровной и не имеют входа; другие насыпаны неравномерно, выше с одной стороны, ниже с другой, и снабжены входом или даже несколькими входами. Все они очень необширны; средней величины городища простираются в длину на 150–200 шагов по венцу вала, а во внутреннем пространстве имеют в поперечнике не более 80 шагов¹⁰². Городища больших и меньших размеров встречаются реже.

Попадаются городища и на местах ровных, открытых, при реках и на крутых скатах гор, встречаются и среди болот, и среди густых лесов. Верным признаком отличия древнейших городищ от позднейших земляных насыпей христианской эпохи является присутствие курганов (языческих могил) вблизи городища¹⁰³. Вся площадь их, при раскопках, оказывается покрыта слоем перегноя и щебня, подобного тому, который встречаем на местах всяких древних поселий. В этом же слое и под ним, среди глиняных черепков, золы и угля, попадаются кости различных животных и самые разнообразные предметы домашнего обихода – ключи, замки, гвозди, ножи, иногда украшения (бусы, серьги, привески, браслеты, кольца); иногда оружие – наконечники стрел, пращевые камни, копья¹⁰⁴.

Очевидно, что определенного плана при насыпании этих древних градов не было, что насыпались они вследствие необходимости прибегнуть к самозащите, что первоначально за их насыпями укрывалось местное население на время, покидая свои рассеянные жилища, оставляя свой мирный труд, меняя рало на щит и меч, а по миновании опасности насыпной град пустел снова, и жители возвращались в прежние места своих поселий.

Городки деревянные, срубленные носили на себе несколько иной характер. Первоначально, может быть, они были сборными пунктами для продажи и обмена товаров; но потом выгоды торговли начинали более и более привлекать население к этим немногим избранным пунктам, на известных торговых путях; население скучивалось, городок обстраивался, а, по мере того как развивалась его внутренняя жизнь, оказывалось, наконец, необходимым и ограждение поселения от внезапных набегов и опасностей прочною деревянною оградою. И этот новый город, с течением времени, в свою очередь, мог в такой же степени служить целям защиты всего местного населения, в какой служили тем же целям и прежние, насыпные, земляные города. Но, кажется, необходимо признать известное, определенное различие между древними городищами и более новыми, огражденными поселениями, возникавшими на важнейших торговых путях: различие не только во времени, но и в тех потребностях, которыми вызывалось появление обоих видов города и которые, по отношению к последнему виду, указывали на значительный успех в развитии внутренней жизни¹⁰⁵.

Рис. 95—101. Виды различных типов городищ из разных местностей России

В город шли люди отборные, на все готовые, подвижные – словом, все те, кому тесен был домашний очаг, кого не удовлетворял тяжелый труд земледельца, тесно связанный с не зависящими от человека условиями климатическими и потому не всегда вознаграждаемый. Город, таким образом, не только давал средства для защиты, не только становился средоточием торговли, но вместе и поприщем для обмена новых понятий и сведений. По мере возникновения городов и развития городской жизни сельское население должно было подпасть до некоторой степени зависимости от города, который служил ему местом сбыта и убежищем на случай опасности от врагов. Интересы городского населения, преимущественно торговые, должны были приводить к частым столкновениям, перепутываться, вызывать к вражде и раздорам, вследствие чего сказывалась постепенно необходимость в новых, более развитых формах общественного строя. Явилась потребность решать вопросы общественные, одинаково важные для всех жителей города: этой потребности удовлетворяло вече – собрание всех свободных жителей города, в основе своей мало отличавшееся от сельского схода. Но оно оказалось недостаточно для решения всех вопросов усложнившейся жизни: потребовались новые начала для более правильного, более спокойного и ровного управления городами, которые мало-помалу становились главными выразителями жизни отдельных племен, отдельных земель. Постепенно стала крепнуть власть княжеская, вначале, вероятно, очень ограниченная. Что князья были у славян восточных до IX века, в этом убеждают нас не только единогласные свидетельства византийцев и арабов, но и то, что слово «князь» встречается во всех наречиях славянских. Первоначально достоинство князя не было ни пожизненным, ни наследственным; выборный князь являлся не более как правителем «на всей воле народной». Едва ли около такого выборного князя могла являться дружина – те пособники и думцы княжеские, которых мы впоследствии видим около князей. Власть законодательная была в руках веча, и семейно-общинный быт еще сказывался в том, что старцы пользовались некоторым преимуществом даже и на городских вечах.

Свидетельства иностранцев от VI–X вв. указывают нам на то, что у славян были знать, военные люди, купцы-промышленники и земледельцы. Мы позволяем себе не вполне доверять этим свидетельствам по отношению к славянам восточным. До IX в. едва ли могли существовать резко определившиеся сословия: не было ни знати, ни военных людей; земледельцы же являлись и промышленниками. Войска постоянного у славян также не было: все, в минуту опасности, брались за оружие и становились воинами. Отдельным более или менее цельно сложившимся сословием являлись купцы, те купцы-воины, которые торговали, не выпуская меча из рук; они-то, вероятно, положили первые начала тесной связи между племенами славянскими и финскими на Северо-Востоке, той связи, которую один из ученых наших называет торговым союзом и которая привела впоследствии к слиянию отдельных племен славянских в одну общую Русь. Сословие купцов-воинов уже и до IX века было, вероятно, богато, судя по тем кладам, которые, несомненно, принадлежат тому времени и до сих пор откапываются на всех древних путях нашей торговли. Как сословие богатое, купцы, вероятно, пользовались и некоторым значением в управлении. В тесной зависимости от купцов-воинов стояло, вероятно, и еще одно сословие, несомненно, существовавшее у славян восточных и западных до IX века, – сословие рабов. Рабы (челядь) составляли одну из древнейших отраслей торговли и с Византией, и с Востоком. Рабов доставляла во множестве война, столь частая и обычная в то тревожное время и, как мы уже видели, столь тесно связанная с торговлей. О положении рабов в эпоху до IX в. очень трудно сказать что-нибудь положительно верное; достоверно только то, что торговля рабами существовала и гораздо позже, а в X в. была еще в полной силе. Некоторый свет на положение рабов у славян бросает свидетельство Маврикия, который говорит, что «военно-пленные содержатся у славян в рабстве не на всю жизнь, как это делается у других народов, но по прошествии известного времени предоставляется им на выбор – возвратиться ли на родину, заплатив выкуп, или остаться между ними на свободе».

Возникая преимущественно из потребностей торговли, города, как мы уже сказали выше, должны были первоначально появляться при важнейших торговых путях. Такими путями являлись у нас на Руси с древнейших времен реки и речные волоки, служившие, конечно, и путями самой колонизации славянской на Севере и Северо-Востоке Европы. Таков был и знаменитый «путь из варяг в греки», соединявший Балтийское море с Черным. Пути по рекам должны были, конечно, предпочитаться в ту отдаленную эпоху всем прочим, и самое слово «пут», родственное с греческим понтос (море), указывает на то предпочтение, которое первоначально отдавали движению водою перед движением горою (т. е. сухим путем). Но, конечно, нельзя отрицать и того, что позднее, по мере расселения племен далее, вглубь страны, стали пролагать торговые пути и по степям, и по лесным дебрям; однако же эти пути должны были несомненно иметь лишь второстепенное значение.

Рис. 102. Вид Перепетовых курганов в Киевской губернии

С какими чрезвычайными трудностями и опасностями соединено было плавание по путям водным, тому лучшим свидетельством является подробное описание движения торговых караванов по пути из варяг в греки, оставленное нам современником. «Снарядив в Киеве суда, – так рассказывает Константин Багрянородный, – в июне месяце спускались россы по Днепру до города Витичева; пробыв тут два-три дня, выждав, пока соберутся все суда (входящие в состав каравана), они продолжали свой путь вниз по Днепру». Сказав об опасностях первого порога днепровского, император говорит, что именно во избежание этих опасностей «русы не осмеливались плыть прямо через этот порог, но останавливались поблизости и высаживали людей, оставляя в лодках одну поклажу. Потом одни входили в воду и босыми ногами ощупывали дно, чтоб не наткнуться на камень, между тем как другие толкали веслами в переднюю, среднюю и заднюю часть судна. Таким образом, с великим трудом, проходили они этот первый порог между утесами и берегом реки». Точно так же пробирались они и через второй, и через третий порог. «Потом подплывали они к четвертому большому порогу. Здесь все суда причаливали. Люди выходили из них и составляли охранную стражу ради печенегов. Другие вытаскивали из судов поклажу и высаживали скованных рабов, которых отводили на 6000 шагов, пока не минуют порога. Остальные, между тем, тянули суда волоком или несли на плечах. За порогом спускали их опять в реку, нагружали и плыли далее». Через пятый, шестой и седьмой пороги русы проводили свои суда по фарватеру, как в трех первых порогах, и затем «доходили до так называемого Крарийского перевоза, где переправляются херсонцы, возвращающиеся из Руси, и печенеги, идущие в Херсон. Берег здесь так высок, что пущенная с него стрела прямо достигает переезжающих. Поэтому печенеги приходят именно сюда, чтобы нападать на русов». Миновав это место, русы приставали к острову Св. Георгия, где приносили жертвы перед большим дубом, вероятно, в благодарность богам, избавившим их от опасности. Но между тем опасности странствования не кончались здесь: предстояло переплыть днепровский лиман и бурное море и у Сулинского рукава Дуная вновь готовиться к нападению печенежской засады. «И нередко случалось, – замечает император, – если несколько судов прибьет к берегу, что все русы бывают вынуждены высадиться на берег и общими силами отбиваться от врагов».

Понятно, что в то отдаленное время среди таких препятствий и опасностей торговля не могла существовать, как исключительно мирное занятие: военное ремесло являлось неразлучным с торговлею. Торговый человек того времени, отправляясь с товаром своим к местам сбыта, должен был преодолевать тысячи опасностей, должен был готовиться ко всевозможным случайностям. Он шел в свое торговое плавание, вооруженный с головы до ног, принимал всякого рода предосторожности против нападения хищников, преграждавших ему путь в наиболее трудных местах, преодолевал громадные трудности, то разгружая, то вновь нагружая товаром свои ладьи, то перенося их через каменные гряды. Достигнув, наконец, желанного места сбыта, после долгого и трудного странствования купец вступал в торговые сношения с туземцами, продавал или променивал свой товар и нередко, сведя итоги своих оборотов, вдруг соблазнялся возможностью легкой наживы и начинал грабить тех, с кем торговал вчера. Торг кончался грабежом и войною, и наоборот: война нередко приводила к установлению мирных торговых сношений и к проложению новых торговых путей. Вследствие этого особого, исключительного положения торговли, торговое сословие, конечно, должно было состоять из отборных людей, из смелых, отважных, на все готовых удальцов; чем смелее и предприимчивее оказывался торговец, чем лучше разумел он торговое ремесло, чем отважнее пускался он вдаль с твердою уверенностью в свою мощь и удаль – тем и торговля его была удачнее, и обогащение шло быстрее и вернее. Идеалами такого рода купцов-воинов являлись на Севере, в прибалтийском поморье, сбродные дружины варягов. Вероятно, уже очень рано, в VI–VII вв. они должны были войти в столкновение с теми ильменскими словенами, кривичами и весью, которые, осев на северном конце пути из варяг в греки, захватили в свои руки всю торговлю, шедшую этим путем с севера на юг и восток и с юга на север и запад. Столкновения эти, сначала, вероятно, враждебные, привели впоследствии к мирным сношениям, и смелые дружины варягов открыли себе прямой путь в Византию через Русскую землю, увлекая за собою примером и те славянские племена, которые жили вдоль великого торгового пути.

Рис. 103. Вид Черной могилы (в Черниговской губернии)

Вероятно, под непосредственным влиянием и руководством опытных и отважных балтийских мореходных дружин развилось мореходство и у славян восточных; судя по тем подробностям, по тем вполне выработанным приемам судостроения, какие сообщает нам Константин Багрянородный, рассказывая о плавании славян по Днепру и Черному морю, мы даже имеем полное право предположить, что мореходство у них развилось гораздо ранее X века. В половине X века, по рассказу очевидца (Константина Багрянородного), в Византию приходили уже суда с товаром из Новгорода, Смоленска, Любека, Чернигова и Вышеграда. Сохранилось даже и описание этих судов (однодеревок)¹⁰⁶, неладно скроенных, но плотно сшитых из распластанных надвое могучих деревьев. «Славяне, кривичи, лучане и другие славянские племена, – сообщает император, – в зимнее время у себя на горах нарубают лес для постройки этих судов и, лишь только лед стает, сплавляют их в ближние озера, и потом в Днепр до Киева, где продают их русам, которые, впрочем, покупают одни ладьи, а весла, уключины и снасти делают сами». Арабские писатели с изумлением и ужасом рассказывают нам о дальних походах и опустошительных набегах русов в X веке не только на черноморские и азовские прибрежья, но и на берега Каспийского моря, к которым русы пробирались из Азовского моря (по Дону и волокам) в Волгу и Волгою, через владения хазарского кагана, в Каспийское море, к берегам Кавказа и Персии.

Выше мы уже видели, как темны и сбивчивы были сведения, доставляемые византийцами о внутреннем устройстве славянского быта; еще менее могли быть доступны их пониманию религиозные верования славян.

Отличительною и важною чертою верований у славян восточных является простота и неразвитость их религиозных воззрений, сравнительно с мифологией остальных арийских народов и даже некоторых племен славянских. У славян западных, преимущественно у славян балтийских, видим определенных богов, богослужение, сословие жрецов, многочисленных идолов и богатые, искусно выстроенные храмы; а у славян восточных не видим ни храмов, ни жрецов, ни идолослужения, ни даже определенных типов божества. Немногосложные, простые верования восточных славян носили на себе характер первобытного поклонения силам и явлениям природы, которых влияние сознавалось, но представлялось в образах бледных, неясных, еще не носивших на себе печати вполне сознательного типового представления. Краткие отрывочные упоминания древнего летописца нашего о Перуне и о Волосе, скотьем боге, и о том, что их имена употреблялись в клятвах и при заключении договоров, свидетельствуют о том, что поклонение этим богам было распространено и даже имело довольно важное значение; но эти упоминания не вводят нас в общий круг религиозных верований восточных славян. Судя по известиям византийских писателей и по свидетельствам, сохранившимся от ближайшей к IX веку эпохи, между всеми славянами распространено было верование в единое, верховное существо, правившее всем миром. Можно догадываться, по некоторым намекам, что имя этому верховному существу было Сварог и что оно было олицетворением света и неба, среди которого Сварог властвовал, повелевая молнией и громом. Соответствующим Сварогу божеством женского пола являлась Мать-земля, производящая все видимое человеку и питающая его. Сыновьями этого вышнего бога почитались Солнце и Огонь.

Принимая во внимание эти верования, мы понимаем, почему арабские писатели почти единогласно утверждают, что славяне поклонялись солнцу. Красному солнышку, оживлявшему всю природу своими лучами, пробуждавшему ее от зимнего сна, посвящались особые празднества, сопровождавшиеся обрядовыми играми, плясками и песнями, в которых прославляли солнце и его благодеяния, просили «вёдра» и урожая.

Олицетворением солнца на земле являлся огонь, которому приписывалось вещее, священное значение: оно и проявлялось в уважении славянина к его домашнему очагу. Не менее важной и священной стихией представлялась и вода, которую высоко чтил славянин, ставя земные воды – реки, озера и ручьи – в тесную связь с водами небесными. У воды совершались «умыкивания» невест и обрядовые игрища; воображение славянина населяло воды, как и леса, особыми существами, от которых в тесной зависимости находились различные обстоятельства жизни, различные условия быта. Вот почему славянин и старался умилостивить эти существа, принося жертвы «кладезям, источникам и рощениям».

Вода и огонь, олицетворявший на земле солнце, – благодетельные и вместе губительные стихии, стояли в сознании славян, как и прочих арийских народов, очень близко к представлению о смерти. Огонь пожирал и уничтожал; вода поглощала и умерщвляла; и вот почему, вероятно, представление о смерти, о загробной жизни тесно связывалось в славянской древности с огнем и водою. По воде приплывали весною и выходили на землю – насладиться земною жизнью, полюбоваться оживленною природою – тени усопших, олицетворявшихся в образе русалок; огню предавались тела усопших в том твердом убеждении, что этим облегчается им переход в иной неведомый мир, в царство мертвых. В тесной связи с этими воззрениями на смерть и загробную жизнь стояли и самые обряды погребения у славян, о которых нам сохранились весьма древние и достоверные свидетельства.

По известиям арабских писателей и по сведениям, сохранившимся у нашего древнего летописца, сжигание мертвых было чрезвычайно распространенным обычаем погребения, хотя едва ли общим, исключавшим все другие обычаи. Сжигались мертвецы на высоких кострах, а потом над костями и пеплом их, собранными в глиняную посудину, насыпался высокий холм; в других местах, по свидетельству летописца, по сожжении, посудину не зарывали в землю, «а ставили на столпе на путех». В некоторых местах, по свидетельству арабов, при похоронах богатых и знатных людей, вместе с мертвецом, на одном костре, сжигались и рабы, и одна из наложниц покойного, и домашние животные, вероятно, для того чтобы этим доставить ему и в загробном существовании те же удобства, какими он пользовался при жизни. Сожжению предшествовал и за сожжением следовал пир, сопровождавшийся иногда и борьбой, и другими играми в честь умершего. Женщины при этом, в знак печали, царапали себе ножом руки и лицо. Все эти обряды, совершавшиеся при сожжении, известны были под общим названием «тризны» или поминок. Арабы упоминают и о том, что тризны повторялись через год после смерти покойного и совершались на том самом месте, на котором тело его предано было сожжению.

Новейшие раскопки в различных местностях России (преимущественно в Киевской, Черниговской, Полтавской, Курской и Харьковской губерниях), подтверждая эти древние известия, дополнили их важными бытовыми подробностями. Оказалось, что и самое сожжение трупов производилось в разных случаях различно. Один способ сожжения состоял в том, что покойников сжигали возле того места, где насыпался курган, после сожжения собирали недогоревшие кости, клали их в глиняный сосуд, ставили сосуд в приготовленный заранее земляной холм (от 1 до 2 аршин вышины) и засыпали его слоем земли, от двух четвертей до полутора аршин толщиною. Покойников сжигали одетыми, как видно по украшениям, находимым между остатками костей. Вместе с трупом человека сжигали мелких животных; их кости складывали в те же сосуды¹⁰⁷.

Другой способ сожжения производился иначе. Сначала приготовлялась насыпь с округлым основанием, и на этой насыпи устраивали громадный (судя по остаткам) костер. На этом костре полагали покойника в одежде и украшениях, а около него – разные вещи: оружие, орудия, сбрую, монеты, игорные принадлежности, зерновой хлеб, заколотых на его могиле домашних животных. После сожжения пепелище закрывали слоем земли от двух четвертей до пяти аршин толщиною. Поверх этого слоя, в центре кургана, ставили сосуд с костями жертвенного животного и затем, весь курган прикрывали новым слоем земли, от 2–6 аршин толщиною¹⁰⁸.

Но, как ни древен был этот обычай сожжения мертвых, одновременно с ним мог существовать (и, вероятно, существовал у некоторых славянских племен) и другой способ погребения, посредством зарывания в землю. Это также подтверждается раскопкой курганов в различных местностях России. И действительно, в воззрениях на смерть и на посмертное существование и тогда, как и ныне, могли отражаться следы верований разных доисторических эпох: «в народном сознании сталкивались и пересекались разные миросозерцания, образовались из них различные религиозные наслоения, которые, в свою очередь, были вытеснены только учением христианским»¹⁰⁹. Насколько сожжение служило выражением более высокого, более развитого представления о загробном существовании в каком-то ином, далеком мире, настолько же закапывание в землю (при котором опускали в могилу, вместе с мертвецом, и оружие его, и украшения, и домашнюю утварь, и даже запас пищи) было выражением более ограниченного, более материального, а потому, вероятно, и более древнего представления о смерти, которою все кончалось для умершего, уходившего от живых «в ту недальную сторонушку безызвестную, куда ветрышки не прозевывают, люто зверье не прорыскивает, малая птичка не пролётывает» – куда «и не колоден путь, да бесповоротный»¹¹⁰.

В связи с религиозными верованиями славян стоял, вероятно, и весьма богатый запас обрядовой народной поэзии, насколько мы можем судить о нем по обширному запасу дошедших до нас заклинаний, заговоров, причитаний, шептаний и даже целых песен, доселе еще не вполне утративших свой обрядовый характер и отчасти сохранивших нам отголоски языческих верований. Вообще говоря, богатая (хотя еще и далеко не вполне разработанная) сокровищница славянской народной поэзии служит лучшим доказательством тех высоких нравственных задатков, которыми издревле одарены были все племена славянские, вообще проявляющие так много способностей к искусствам, а в особенности к музыке. Вероятно, наклонность эта очень заметно проявлялась в славянах и в ту отдаленную эпоху, потому что арабские писатели весьма определенно говорят нам об их расположении к музыке и о том, что у них были в употреблении и струнные, и духовые инструменты¹¹¹.

Важным свидетельством в пользу той степени развития, на которой находились все славянские племена в описываемую нами эпоху, служит, конечно, то, что у них несомненно существовали свои письмена и гораздо ранее введения христианства в Болгарии. В этом удостоверяют нас не только арабские и западные свидетельства, но и более поздние свидетельства византийские, на основании которых узнаем, что у славян уже и до братьев-первоучителей была своя азбука, по которой они читали, и знаки которой, сверх того, служили и для счета, и для гадания. В связи с дошедшими до нас свидетельствами о существовании этих письмен стоит и важное известие древнего жития Константина и Мефодия, по которому Константин, задолго до проповеди своей в землях славянских отправившийся просвещать хазар в Тавриде, нашел в Корсуни «русские книги», Псалтирь и Евангелие, и человека, говорившего русским языком; от этого-то русина, по свидетельству жития, он выучился и читать, и говорить по-русски, «к удивлению многих»¹¹².

Отношения славян к финским племенам на севере и к тюркским на востоке России. – Арабские известия о хазарах. – Внутреннее устройство Хазарского царства; наиболее замечательные черты быта. – Волжские булгары. – Торговля их с арабами. – Важнейшие статьи вывоза и ввоза. – Арабское серебро и булгарские монеты. – Древняя столица булгар. – Сношения булгар с Биармией и Югрой. – Пути и способы болгарской торговли. – Походы скандинавских викингов в Биармию.

В предыдущих главах мы ознакомились с первобытными обитателями обширной территории, занимаемой нынешнею Европейскою Россией, проследили быт их, насколько это было возможно, по остаткам, уцелевшим до настоящего времени и разъясненным археологическою наукою.

Через глубокий сумрак каменного века, через длинный ряд постепенных переворотов и движений, произведенных в Средней и Северной Европе бронзовым веком, мы дошли, в изложении нашем, до времен исторических – до скифов Геродота – и могли перейти, наконец, к описанию древнейшего быта славян, которому и посвятили всю предшествовавшую главу. В этой главе считаем необходимым представить общий очерк племен, с которыми славянской народности приходилось сталкиваться на севере, северо-востоке и юго-западе.

Поселения славянские, следуя вверх по бассейну Днепра и его притоков на север и северо-восток, в область р. Волги, клином врезались в самое сердце финских поселий, занимавших весь Север России и большую часть Приволжья, почти до границы степной полосы. Борьбы долгой и упорной между славянами-пришельцами и финнами, древними посельниками, почти нигде не происходило, тем более что славяне являлись не в качестве деспотических завоевателей, а более в качестве колонизаторов; и лишь очень немногие племена финские были способны отстоять свою национальность от славянского наплыва: приходилось или отступать перед ним в болота и дебри, или постепенно и незаметно сливаться с ним, входя в состав новых русских областей.

Из массы народов финского племени, населявших север и северо-восток России в древнейшие времена, выделяются особенно биармийцы и югра. Из числа народов тюркского происхождения преобладающее значение на востоке и юго-востоке России принадлежало – в эпоху между шестым – десятым веками – булгарам и хазарам, народам, занимающим видное место в истории Русского Востока.

Между тем как на днепровских прибрежьях и около Ильмень-озера только еще начинали складываться первые русские княжества и лучи христианства впервые проникали в них из Византии, Хазарский Восток уже давно жил довольно правильно развитою гражданскою жизнью и вел обширную торговлю с Азией, пользуясь преимуществами своего географического положения, благодаря которому на долю его выпадало посредничества в сношениях далекого Востока с европейским Севером и Западом.

Сведения о быте хазарского народа сохранились нам у арабских путешественников, посещавших юго-восток и восток России в период между VIII и Xвв., преимущественно с целями торговыми, хотя собственно торговые сношения Азии с Северо-Востоком Европы начались, вероятно, ранее (в конце VIIв.). «Воинственные аравитяне, настолько же искусные в промышленности и предприимчивые в торговле, насколько храбрые в битвах, проложили себе в VIIв. (в 641 г. по Р. Хр.) новые торговые пути на Север. После кровопролитной борьбы с персами они проникли во внутренние и северные области Ирана, утвердились при Каспийском море и простерли свои завоевания до берегов Амударьи. Тогда все страны каспийского бассейна открыли свои рынки для их предприимчивости»¹¹³. Здесь встретили они себе важного противника. В это время весь западный берег Каспия, от устьев Волги до Ширвана, признавал над собою верховное владычество воинственной державы хазар, которым пришлось вступить в непосредственные сношения с арабами, сначала военные, а потом и торговые. Достоверные известия о хазарах восходят до IIв. по Р. Хр., когда они жили между морями Черным и Каспийским и вели войны с армянами. Гунны покорили их на время, но, освободившись от их ига, хазары вдруг являются сильным, воинственным племенем и до такой степени теснят своих ближайших соседей, персов, что персидские цари решаются оградить себя от их нападений громадными валами и каменными стенами, протянутыми во всю ширину северной границы Ширвана. VII век в особенности представляет наиболее блестящую эпоху в истории Хазарского царства. В этом веке они подчинили себе булгар волжских и овладели большею частью Таврического полуострова, вступили в ближайшие сношения с Византией, которой помогали в войне против персов, и вели в течение 70 лет упорную борьбу с халифатом, которая окончилась для них неудачей: поселение колонии в 14 000 арабов при Дербенте обеспечило закавказские владения халифов от нападения хазар, и аравитяне остались спокойными обладателями западного берега Каспийского моря. Но это не подорвало владычества хазар; мы видим, что власть их простиралась даже и на весьма отдаленные от них славянские племена: полян, северян, радимичей и вятичей, которых они покорили и обложили данью, по свидетельству нашего древнего летописца¹¹⁴. Нападения новых выходцев из-за Урала – печенегов – вынудили хазар к построению крепости Саркела или Белой Вежи (как она называется в наших памятниках), которое было ими произведено при помощи византийцев¹¹⁵.

Хазары, подобно болгарам и другим приволжским народам, были полуоседлы. По свидетельству арабских путешественников, местное население только на зиму скучивалось в города, а с наступлением весны уходило в степи, где и оставалось до приближения холодов и вьюг.

«В месяце нисане (апреле), – так пишет один из хазарских царей в сохранившемся до нашего времени письме к еврею Хаздаю, – оставляем мы город, и каждый из нас отправляется в свое поле и огород, который и возделывает, ибо у каждого семейства своя вотчина, в которую оно отправляется весело и радостно… Я же, с моими вельможами и слугами, кочую на пространстве 20 парасангов до великой реки Арзак».

Важнейшими из хазарских городов были Семендер и Итиль. Первый находился при Каспийском море, между Дербентом и Волгою, около нынешнего Тарху, и не уступал обширностью и населенностью своею даже самой столице Хазарского царства – Итилю, который расположен был в устьях Волги, около нынешней Астрахани. Ибн-Хаукаль, много странствовавший и любознательный купец из Мосула, посетивший Семендер во второй половине Xв., набрасывает весьма привлекательную картину этого города, окруженного плодоносными садами и виноградниками, доставлявшими столько вина, что жители даже отправляли его на Волгу, так как число виноградных лоз, по заявлению жителей, простиралось до 40 000. В самом городе находились мечети для мусульман, христианские церкви и синагоги евреев; к торжищам города стекалось такое огромное и разноплеменное множество народа, что даже на араба, видевшего богатые базары халифата, город произвел особенно сильное впечатление своим многолюдством. Кроме виноделия, жители Семендера производили еще шерстяные ткани и вообще, судя по арабским известиям, жили очень богато. Много у них было и денег, и рабов, и рабынь, которыми они нередко откупались от арабов. Не следует забывать, что Ибн-Хаукаль видел Семендер уже в период упадка этого города, из которого уже с половины VII столетия столица была перенесена каганами хазарскими в Итиль. Семь или восемь дней караванного пути отделяли Семендер от Итиля, новой столицы хазарской. «Город расположен был по обоим берегам Волги. На восточном берегу жили только купцы – мусульмане, жиды, христиане, славяне и русы – и находились амбары с товарами: эта торговая сторона называлась Харран. Западная часть города, имевшая около двух верст в длину, была обнесена стеною и заключала в себе жилища самого кагана, пеха или бека (царя), войска и народа, несколько храмов, базаров и бань. По другим известиям, царская резиденция находилась на отдельном островке, который соединялся с западною частью города деревянным мостом, устроенным на лодках…» «Население города было весьма многочисленно и чрезвычайно разноплеменно: корысть соединяла на берегах Волги и смуглого аравитянина, и белокурых обитателей Севера, и подданных халифата с языческими норманнами, славянами и чудью». Число жителей в Итиле было, вероятно, весьма велико, судя по тому, что арабские путешественники насчитывают в нем одних мусульман десять тысяч да знатных еврейских фамилий до 4000 душ. Несмотря на разноплеменность населения, несмотря на то что с VIII века, при царе Булане, каганы приняли иудейство, которое и стало с той поры государственною религией, веротерпимость и равноправность всех граждан были полные. Рядом с еврейскими синагогами возвышалось до тридцати мечетей; были, вероятно, и христианские храмы, судя по тому, что для людей каждой веры установлены были особые судьи: «учреждено семь судей», говорит Масуди: «…два для магометан, два для хазар, которые судят по закону Моисееву, два для живущих здесь христиан, которые судят на основании Евангелия, и один для славян, русов и других язычников, которые судят по законам языческим». Жители Итиля занимались исключительно рыбным промыслом, но главным источником их обогащения была та обширная транзитная торговля, которая шла в Азию через Итиль из Волжской Болгарии, Киев и черноморских прибрежий. Десятая часть всех товаров поступала в казну, как пошлинный сбор, натурою, так как хазары, народ не предприимчивый и не торговый, денег не знали. Но уже самое взимание десятины в виде пошлины с привозимого товара указывает на высокую цифру ценностей, проходивших через Итиль, с пяти разных сторон: сухим путем из Закавказья, через Семендер; морским путем из разных прикаспийских городов; караванным путем, по восточной стороне Каспийского моря, из Бухары, Мавераннагра и Хорезма; Волгою, сверху, из булгар, и из Киевской Руси и с черноморских прибрежий, через Дон, мимо Саркела, волоком до Волги и Волгою. Полукочевое население Итиля жило в кибитках или юртах из войлока; немногие, побогаче, помещались в глиняных мазанках, и у одного только царя были высокие кирпичные хоромы. Подданным такая роскошь воспрещалась¹¹⁶.

Верховная власть в Хазарии была подразделена. Высшим представителем ее является каган или хакан, но он имел более значение религиозное, теократическое; собственно же управлением государственным, во всех его частях, заведовало другое, подчиненное кагану лицо, нечто вроде наместника, который был известен под названием пеха или бега. Арабские писатели сохранили нам любопытные подробности о поставлении наместника каганом: «…нового наместника каган сначала увещевал, потом накидывал ему петлю на шею и спрашивал, сколько лет он намерен управлять? И сколько лет тот назначит, столько и должен править; иначе его умерщвляют». Сам же каган очень редко показывался народу, и доступ к нему имели только его наместник и некоторые другие вельможи; но и те, кто имел к нему доступ, осмеливались переступать его порог только с выражениями величайшего благоговения к его особе: без разрешения кагана не смели сесть, не смели подняться с земли или заговорить. Уважение и степень повиновения кагану были таковы, что если бы даже каган приказал кому-нибудь убить себя, тот неминуемо должен был исполнить это приказание. Не менее любопытно и то обстоятельство, что при похоронах кагана старались скрыть место его погребения, как бы отрицая тем самый факт смерти верховного правителя и стараясь убедить народ в непрерывности его власти. Поэтому над могилою кагана строили здание в 20 комнат и убивали всех, кто хоронил кагана, дабы неизвестно было, в которой комнате каган погребен. Проезжая мимо надгробного памятника, каждый должен был сойти с коня, поклониться до земли и пройти пешком.

Наместник кагана предводительствовал войском, заведовал сбором податей и дележом военной добычи, из которой лучшая часть всегда выпадала на его долю. Войско, состоявшее преимущественно из наемников и самих хазар, было хорошо вооружено и организовано: оно представляет собою древнейший образец постоянного войска в Европе¹¹⁷. Есть основание предполагать, что все могущество хазар главнейшим образом основывалось на том, что они так рано успели выработать себе прочную внутреннюю организацию, которая, с одной стороны, опиралась на сильное войско, с другой – находила поддержку в значительных выгодах материальных, доставляемых хорошим географическим положением. Нельзя, однако же, не предположить в хазарах и довольно значительной степени развития гражданственности, если мы примем в соображение ту замечательную веротерпимость и равноправность всех перед судом, которая уже в X веке поражала даже просвещенных аравитян.

К северу от хазар, в углу, образуемом Волгою, при впадении в нее Камы, жило другое тюркское племя – волжские или серебряные булгары. Поселение булгар на Волге относится, вероятно, к очень давнему времени. Волжские булгары, разделяясь на несколько отдельных племен, составляли сильный народ, занимавший области, богатые дремучими лесами и большими, судоходными реками, далеко открывавшими им пути во все стороны¹¹⁸. Не отличаясь особенною воинственностью и преимущественно занимаясь торговлею, булгары, однако же, нередко расширяли границы своей территории и путем завоеваний. Из Итиля ездили арабы к булгарам через землю буртасов, в состав которой входили нынешние губернии Саратовская, часть Симбирской и Казанской по Волге, а также и Пензенской, и часть Тамбовской по р. Суре и Мокше до Оки. Главною частью народонаселения Буртасской земли являлась, вероятно, и тогда, как и теперь, мордва (поколения мокши). Главным городом Буртасской земли был город Буртас, население которого простиралось до 10 000 душ. Большая часть жителей исповедовала мусульманскую веру. Для них построены были две мечети, соборная и простая. Подобно жителям хазарского Итиля, жители Буртаса также вели жизнь полукочевую: они оставались в городе только на зиму, а летом откочевывали в степь. Буртасы занимались преимущественно звероловством, и страна их доставляла превосходные меха черно-бурых лисиц, славившихся во всем халифате и всем известных под названием буртасских.

На переезд от Итиля до булгар степью арабы употребляли около месяца караванного пути; а если поднимались в судах против течения, то оставались в пути 2 месяца. Но торговые сношения булгар со Средней Азией не всегда совершались этим трудным и продолжительным путем: из Хивы и Бухары шли через земли башкиров прямые караванные пути степью, направлявшиеся прямо на Оренбургскую линию, – пути, которыми и до последнего времени двигались из Средней Азии торговые караваны в Россию. Этим путем ехал до булгара на Волге и знаменитый араб-путешественник, Ибн-Фадлан, посетивший столицу булгар весною 922 года и оставивший нам описание своего путешествия. Описание это и представляет нам первые точные сведения о булгарах и их быте.

Мы не знаем, какую именно религию исповедовали волжские булгары до начала Xв., но Ибн-Фадлан застает их уже ревностными мусульманами. Во главе Булгарской земли стоял царь, которому подвластны были другие, меньшие владыки, вероятно, правившие отдельными племенами. Доходы царя, по арабским известиям, состояли из доли в военной добыче и из подати, которая уплачивалась натурою (лошадьми, кожами). Сверх того, от царя же зависело и разрешение браков, так как каждый женившийся обязан был платить царю за право на женитьбу. С каждого купеческого судна, приходившего в Булгар для торговли, нужно было также уплачивать десятину товаром, хотя мы и не знаем, в чью пользу шла эта десятина. Булгары, по замечанию арабов, были народ земледельческий и возделывали всякий зерновой хлеб; занимались они и скотоводством в довольно значительных размерах; но все же главным занятием их была торговля. Торговлю вели они обширную и сносились для этой цели с самыми отдаленными странами – с Югрой и Биармией на севере и северо-востоке, с русами и славяно-финскими областями на западе. Главным предметом вывоза из Болгарии в Азию были меха собольи, бобровые, куньи, беличьи (под которыми разумели и горностаевые), выдровые и в особенности лисьи, ценившиеся выше всех. Немаловажное место в вывозной торговле занимали мамонтовая кость и моржовые клыки – рыбий зуб наших былин – одинаково редкие на Востоке; также и янтарь, который шел в Азию волжским путем с берегов Балтики. Сверх этих дорогих предметов вывоза арабские писатели упоминают и о более важных отраслях торговли с Булгарией: о юфти и кожах, ревене и орехах, о дешевых коврах и о невольниках. В обмен на это арабы привозили драгоценные камни, бисер, особенно зеленого цвета, из которого низались любимые ожерелья русских женщин, покупавшиеся чуть не на вес золота (за каждую бисеринку платили по дирхему, т.е. от 15–20 к.), золотые и серебряные изделия своих фабрик, цепочки различной величины, запястья, кольца, булавки, бляхи для украшения одежд и конской сбруи, булатные клинки, гарпуны и багры для рыбной ловли. Шелковые, шерстяные и бумажные ткани, овощи, пряности и вино составляли, кажется, также немаловажную статью привоза. Но все эти статьи привоза были не более как предметами роскоши и далеко уступали по ценности мехам, которых много требовалось для Азии, ценившей их весьма высоко. Вот почему, сверх привозимых товаров, арабы, персияне и хорезмцы должны были приплачивать и наличными деньгами, и приток этих денег был весьма значителен, как мы это можем видеть из множества кладов с серебряною восточною монетою, отрываемых всюду на всем протяжении путей торговли с Востоком. Но этого мало: в Xв. масса чеканенного серебра, привозимого из чужих краев, сделалась даже недостаточною для коммерческих оборотов Булгарии; булгары сами стали чеканить свою серебряную монету, по образцу арабской, с именами своих царей. Первые монетные дворы их были в городах Булгаре и Сувазе, и древнейшая из доселе известных монет булгарских относится к 949 г. (чеканена в Сувазе)¹¹⁹.

Рис. 104. Развалины Булгара на Волге. Черная палата

Арабские путешественники сохранили нам даже довольно подробное описание столицы болгарской – этого важного средоточия северо-восточной торговли, в которое стекалось столько народов и которое пользовалось такою громкою славою на всем Востоке. Город Булгар заключал в себе до десяти тысяч жителей (во время Ибн-Хаукаля). Дома строили здесь искуснее, чем в Итиле. Мазанок вроде хазарских уже не было; но не было и таких высоких минаретов при мечетях и каменного дворца, как в Итиле. Избы делались все деревянные – из пихты, по замечанию арабов: складывались из больших бревен, которые скреплялись посредством шипов («деревянных гвоздей», говорит араб-путешественник). В начале XI века город обнесен был стеною из дубового дерева. Изб считалось немного более пятисот. Надобно, впрочем, заметить, что Ибн-Хаукаль, сообщающий эти известия о числе домов и жителей в Булгаре, видел город вскоре после разорения его русами в 968–969 гг. Не говоря уже о том, что упоминаемые им пятьсот бревенчатых домов составляли только часть Булгара, избегнувшую разрушения после недавнего погрома,– не следует забывать, что подвижные жилища полукочевого населения, кибитки и юрты, должны были тоже составлять весьма значительную, если не наибольшую часть города. Сверх того, русы, приезжавшие в Булгар для торговли, строили себе на берегу большие деревянные сараи или шалаши, нечто вроде тех временных балаганов, которые и теперь еще строят приезжие купцы на наших больших ярмарках. Там помещались они, по десяти и по двадцати человек в каждом балагане, с женами своими и невольницами, с товарами, привезенными для продажи. Тут же, около их балаганов, была и та роща, в которой были поставлены вытесанные из дерева идолы русов; там, по рассказам Ибн-Фадлана, повергались они ниц перед идолами, то благодаря богов за успешный ход торговли, то принося им умилостивительные жертвы¹²⁰.

Рис. 105. Развалины Булгара на Волге: башня Малаго Минарета

Развалины древнего Булгара в Спасском у. Казанской губ., в 125 верстах от Казани и в 6 верстах от Волги, сохранились еще и до настоящего времени, и еще весьма недавно, лет 40–50 назад, представляли много весьма любопытных остатков древних зданий. Великий преобразователь России и многие из наших ученых путешественников прошлого столетия видели еще в Булгаре много таких зданий, которые в настоящее время представляют собою только стены, с обвалившимися углами и сводами, да бугры, поросшие травою. Паллас оставил нам подробные описания булгарских башен – Большого и Малого минаретов, Черной палаты, или Судейского дома и Белой палаты, или Царского дома. Но даже и в настоящем своем виде эти бугры, эти полузасыпанные мусором основания зданий, эти остатки стен и башен служат весьма красноречивым памятником той богатой и оживленной торговой деятельности, которая некогда кипела в этом месте Приволжья. Некоторые ученые изыскатели и археологи-любители успели составить себе на месте древнего Булгара богатые коллекции древностей, добытых на месте из земли. Отрывание древностей и монет обратилось даже в постоянный и весьма прибыльный промысел местного селения. Один из наших туристов, посетивших Булгар в 1856 г., пишет между прочим: «Здесь летом, после каждого дождя, мальчики и девочки отправляются на поиски и на всем пространстве постоянно находят серебряные и медные монеты восточные и разные вещи – золотые, серебряные и бронзовые браслеты, перстни и серьги, обломки металлических зеркал, разные бусы, бронзовые украшения от сбруи, замки и проч. Путешественнику, проезжающему это историческое село, стоит остановиться здесь на несколько часов и клич кликнуть, чтобы нанесли ему груды монет и вещей, беспрестанно находимых крестьянами на пашне или при рытье земли…» К сожалению, далеко не все, добываемое в Булгаре и важное для археологической науки, попадает в коллекции местных археологов¹²¹. Множество весьма важных предметов и монет, находимых в Булгаре, сбываются крестьянами серебряникам и пропадают бесследно для науки. Как велика масса подобных потерь, можно судить по указанию одного казанского купца, торговавшего в серебряном ряду: он говорит, что он один на своем веку переплавил не менее 8 пудов серебряных монет и вещей, купленных в Булгаре¹²².

Все вышеизложенное дает нам довольно ясное понятие о том значении, которое некогда должно было иметь царство Булгарское. Но представление наше о царстве Булгарском еще значительно возрастает и расширяется, когда мы обращаем внимание на то, что оно было не столько сильно и важно само по себе, по своему материальному и военному значению, сколько по тому промышленному и предприимчивому духу, который отличал в то время булгар и благодаря которому они так рано успели завести и поддержать связи, а потом и установить прочные сношения с отдельными областями Севера и Северо-Востока. Дело в том, что далеко не все предметы вывоза болгарской торговли, отмеченные арабами, принадлежали к местным произведениям Волжской Булгарии. К местным произведениям могут быть отнесены только мед и воск, кожа и те дешевые ковры, о которых упоминают арабы (один из наших ученых видит в них просто циновки). Янтарь и невольники, вероятно, доставляемы были волжским путем с Запада, при посредстве русов. Большая часть мехов, в особенности дорогих, а также и железо, добывалось из далекой Югры; более дешевые меха, мамонтовая кость и моржовые клыки шли в Булгарию с Севера, из туманной полубаснословной Биармии. Булгары, как хитрые торговцы, не допускали предприимчивых арабов до прямых сношений даже с ближайшими своими соседями, представляя их то людоедами, пожирающими путешественников, то ненавистниками всего чужеземного, а потому и беспощадно убивающими каждого заехавшего к ним чужеземца. Так изображали они арабам племена мордвы и мирную весь; относительно же сношений своих с Югрой и Биармией им даже не нужно было прибегать к вымыслу: простой и правдивый рассказ о тех трудностях и препятствиях, какие приходилось преодолевать путешественнику, отправлявшемуся в эти дальние страны, уже способен был внушить трепет каждому жителю Юга и населить его пламенное воображение самыми чудовищными образами. Так, напр., с изумлением и страхом, рассказывает Ибн-Баттута о пути в Югру и способах сообщения по снежным пустыням: «Эта страна, страна мрака, лежит в сорока днях пути от булгар, и путешествия туда совершаются в небольших повозках на собаках. Почва этой степи мерзлая; нога человека или лошади не может на ней устоять: потому и употребляют собак, у которых есть когти. Путешествия предпринимают только достаточные купцы; каждый из них отправляет до ста повозок с нужным запасом пищи, питья и дров, потому что там нет ни дерева, ни камня, ни земли. Путеводителем служит собака, бывшая уже несколько раз в этой стране: такие собаки очень дороги, и за них дают до тысячи динаров (золотых). Ее запрягают в повозку впереди, а позади ее трех других, которые уже следуют за нею, как за вожаком. Она остановится, и те тоже. Никогда не ударит и не выбранит ее хозяин, и скорее с нею, чем с человеком, поделится он своею пищей. Не сделай он этого – собака осердится, убежит, и тем самым пропадет вся ее цена. После сорока дней пути этою степью путники останавливаются в стране мрака; выкладывают привезенные товары и уходят на место своей стоянки. На другое утро они возвращаются туда, где оставили товары, и находят там для обмена соболей, белок и горностаев. Если торговец доволен меною, то берет ее тотчас с собою; в противном случае оставляет ее на месте, вместе с своим товаром. На следующий день жители делают прибавку к мехам, и купцы берут ее, оставляя взамен свои товары. Таким образом происходит их купля и продажа. Те, которые там бывают, не знают, с кем они ведут торговлю,– с людьми или духами; они никого не видят в лицо»¹²³.

В этом рассказе очень нетрудно отделить вымысел от истины; он важен для нас не только по упоминанию о способе сообщения с Севером на собаках – способе, сохранившемся для Приволжья до XVI века, – но еще и о немом торге булгар с югрой, т. е. о том первобытнейшем приеме торговли, который всегда вначале должен устанавливаться между племенем диким и племенем более цивилизованным, но еще не знающим языка дикарей. Самый рассказ арабов о немом торге с югрою подтверждается свидетельством XI века, занесенным в нашу древнюю летопись, в которой рассказывается о некоем Юрье Тороговиче, богатом новгородце, который посылал своего отрока в Югру, конечно, также с торговыми целями. Торговля производилась меновая, по-видимому, в одном из ущелий Урала. «В горе той, – рассказывает летопись, дословно повторяющая рассказ новгородца, – просечено малое оконце, и оттуда говорят (югра), да не понять их языка, и показывают на железо, и помавают рукою, прося железа; и ежели кто даст им железа, или нож, или секиру, то они тому отдают за железо мехами». Из обоих свидетельств оказывается несомненным существование менового торга булгар с югрою и выясняется то обстоятельство, что главною статьей этого торга были со стороны булгар железо и грубые изделия из него, а со стороны югры – меха, на которые они выменивали железо.

Рис. 106. Вид Елабужского Чертова Городища (в Вятской губернии)

Нет, конечно, никакого основания предполагать, чтобы торг с югрой, продолжаемый и поддерживаемый втечение долгого времени, постоянно оставался немым, точно так же, как нет основания думать, что сношения с Югрой и Печорским краем производились постоянно только зимою и на собаках. Напротив того, между этими отдаленными областями и Булгарией существовали, благодаря счастливым природным условиям, постоянные пути сообщения при помощи рек и речных волоков. Из Камы, через р. Вишеру, Колву и Вишурку суда булгар могли входить в Вогулку, а оттуда через волок Пустозерский (4 версты)– в Печору. Точно так же другой водный путь, через те же реки, посредством Камы и Вычегды, соединял Каму с Двиной через Бухонинский волок (в полверсты шириною). На этих-то реках между Белым морем, Волгой и Уральскими горами лежала другая славная своими богатствами страна – Биармия, с которою Волжская Булгария находилась в постоянных торговых сношениях. Прямых свидетельств об этих сношениях не сохранилось, но уцелели другие свидетельства сношений Булгарии с отдаленным Севером. Так около Чердыни сохранились следы весьма древнего городища при р. Колве, и в курганах около этого городища произведено было много находок, содержавших в себе монеты древнейших арабских халифов. Кроме того, такие же клады и доски с куфическими надписями отысканы были и в верховьях Двины, Печоры и Камы, куда, конечно, серебро с далекого Азиатского Юга могло быть занесено не иначе как путем торговли¹²⁴. Сохранились не только могильные насыпи и развалины городищ, свидетельствующие о том, что придвинский и припечорский край были некогда более оживлены, нежели теперь; но на Бухонинском волоке и доныне еще заметны остатки моста или наката, очевидно, устроенного некогда для облегчения переправы судов через волок. Таким образом, при двух важных складочных пунктах, Булгаре и Чердыни, цепь торговых сношений Азиатского Юга непрерывно тянулась на далекий Европейский Северо-Восток. Крайними звеньями этой живой цепи являлись складочные пункты в устьях Печоры и Северной Двины, где на месте нынешних Холмогор находился один из важнейших населенных пунктов Биармии, с храмом высшего божества биармийцев Юмалы.

Об этой далекой окраине сохранились нам отрывочные известия только в поэтических сагах, повествующих о целом ряде набегов на берега Биармии, совершенных скандинавскими викингами в IX, X, XI, XII и до начала XIII в. На основании этих саг оказывается, что даже задолго до открытия Гренландии, когда Исландия еще только начинала заселяться, скандинавские викинги уже посещали северную окраину Европейского материка, берега Белого моря и богатую Биармию. Во второй половине IX в. норманн Отер, посетивший Англию и на время поступивший на службу к Альфреду Великому, сообщал любознательному королю о своих странствованиях в Биармии. По его словам, на всем пути вдоль северных берегов Европы и по Белому морю он видел только голую незаселенную пустыню, по которой лишь кое-где бродили какие-то финские племена. Но в устьях Двины Отер нашел оседлые поселения народа, который величал себя названием биармийцев и по языку был схож с финнами. Биармийцы приходили к нему на суда и много рассказывали о своей стране и о тех странах, которые были с ней смежны. Отер нашел страну биармийцев хорошо обработанною и привез на родину меха и моржовые клыки, выменянные у биармийцев.

Вскоре после того слух о новой стране, заманчивой по своим богатствам, распространился в Скандинавии и вызвал викингов к целому ряду походов, в которые они пускались на многих больших судах разом. Прибыв в Биармию, они сначала мирно торговали и менялись с ее жителями, а потом, покончивши торг и увлекшись возможностью легкой наживы, бросались грабить жителей и уходили в море, обремененные добычею. Саги рассказывают о многих подобных столкновениях, о жарких схватках с туземцами, о гибели многих храбрых и с увлечением сообщают подробности некоторых особенно удачных предприятий. Наибольшую известность получил поход Карли в Биармию; в рассказе о нем сага сообщает такие важные и любопытные бытовые подробности, что мы считаем неизлишним привести здесь этот рассказ в довольно большом извлечении.

Карли был человек богатый и знатный, один из придворных короля Олафа. Король отправил его в Биармию на хорошем корабле, нагруженном товарами, заключив с ним предварительно условие, по которому барыши от торговли должны были делиться между ними пополам. В походе этом принял участие брат Карли Гунштейн, также захвативший с собою много товара. Затем к братьям-удальцам присоединился и знаменитый своими богатырскими подвигами Торир Хунд, снарядивший с этою целью большой корабль, на котором поплыли с ним 80 человек его дружины.

Торир, Гунштейн и Карли заключили между собою такое условие: каждый распродает свой товар за свой счет, а военную добычу все они должны делить поровну между кораблями. Счастливо приплыли викинги в устье Двины, к торговому городу Биармии, тотчас же открыли торг, и все, у кого было золото или товар для мены, получили хороший барыш. По окончании торга, с полным грузом дорогого пушного товара, викинги спустились снова по Двине и, выйдя в открытое море, стали держать совет. Викингам был хорошо известен обычай биармийцев, по которому имущество каждого, по смерти, делилось между покойником и наследниками; покойник получал либо половину, либо треть всего своего имущества, и эту долю хоронили у них в землю, на священном месте, за городом, а над могилой ссыпали высокий холм или ставили над ней небольшую лачужку. Это священное место, как достоверно знали викинги, находилось в дремучем лесу, неподалеку от устьев реки Вин (Двины), около самого храма Юмалы, высшего божества биармийцев. Туда-то задумали пробраться викинги и, если посчастливится, овладеть собранными там сокровищами. Задумано – сделано. Поздно вечером викинги снова причалили к берегу, часть их осталась стеречь корабли, а другая направилась к лесу. Впереди всех шел Торир Хунд, лучше всех знакомый с местностью, за ним – Гунштейн и Карли. Пробираясь по лесу, они обозначали свой путь, сдирая кору с деревьев на известных расстояниях. После полуночи вышли они наконец на большую прогалину. На той прогалине и находился храм Юмалы, обнесенный высоким тыном, с крепко припертыми воротами. Шесть сторожей из туземцев охраняли ночью тот храм, сменяясь по двое в каждую треть ночи. Викинги ухитрились напасть на храм именно в то время, когда одна партия часовых только что ушла, а другая еще не успела прийти ей на смену. Торир Хунд всадил топор свой в воротища, поднялся по нему, перелез через ворота с одной стороны, а Карли – с другой, и впустили товарищей + внутрь обнесенного тыном пространства. Добыча, выпавшая на долю викингов, была так велика, что каждый захватил с собою серебра, сколько мог унести. Но им все казалось мало: добрались они и до самого изображения Юмалы, которое возвышалось среди священной ограды. На коленях биармийского бога стояла серебряная чаша, полная серебряных монет, а на шее его висела драгоценная золотая цепь. Торир Хунд захватил серебряную чашу с деньгами, а Карли прельстился цепью и, пытаясь сорвать ее, так сильно рубнул топором по шее Юмалы, что голова истукана с ужаснейшим треском покатилась с плеч долой. Треск и возню викингов в храме услыхали подошедшие между тем сторожа новой смены, затрубили в рога… Поднялась в лесу тревога… Всюду кругом звуки рогов будили встревоженных биармийцев и сзывали их на защиту храма, на гибель смелым грабителям. Не успели викинги добраться до леса со своей добычею, как уже их отовсюду окружили толпы вооруженных туземцев, и викингам пришлось мечом очищать себе дорогу к морскому берегу. Опасность, грозившая им, была настолько велика, что, когда они, счастливо избегнув преследований, достигли берега и сели на свои суда, весь эпизод, пережитый ими, облекся для них в форму чего-то чудесного, сверхъестественного, и они приписали спасение свое влиянию чар Торира Хунда, будто бы научившегося волшебству у финнов.

Один из наших ученых, глубоко изучивший вопрос о торговых сношениях Азиатского Юга с нашим Севером и Северо-Востоком, замечает по поводу только что изложенной нами саги: «Из всех известий скандинавских о Биармии, как бы они преувеличены ни были, можно с достаточною вероятностью вывести исторический факт о существовании торговых сношений между Биармиею и норманнами по крайней мере с XIв. и о некотором благосостоянии Двинского края. Если же действительно в храме Юмалы найдены были серебряные деньги, то деньги эти могли быть только куфические, и это обстоятельство свидетельствовало бы притом о сношениях двинян с волжскими булгарами»¹²⁵.

Рис. 107—111. Медные и бронзовые предметы, отрытые из земли в Пермской губернии

Рис. 112—115. Медные и бронзовые предметы, открытые в Пермской губернии

Заканчивая подвигами скандинавских витязей наш беглый обзор древнейших сведений о востоке и северо-востоке нынешней Европейской России, мы обращаем внимание наших читателей на тот важный вывод, что уже в отдаленном периоде, между VII и IX веками, не только в пределах Волжско-Камского бассейна, но и гораздо далее, на Крайнем Севере, при устьях Двины и Печоры, существовали установившиеся формы жизни, торговли и промышленности, возможность правильных сношений и проложенные торговлей более или менее безопасные пути. Пути эти вели к странам, богато наделенным природою и потому невольно привлекавшим к себе предприимчивого соседа. И вот по следам булгар и норманнов в XI столетии входят в Заволочье и в Двинскую землю первые ватаги новгородских промышленников… И тут-то историческое движение славянских племен, с берегов Дуная на северо-восток, находит себе поддержку в местной культуре, которая в значительной степени способствует тому, что русская колонизация со временем окончательно упрочивается на далеком Беломорском побережье.

Рисунки 1—10.

Изображения этих каменных орудий заимствованы нами из атласа, приложенного к «Трудам Первого археологического съезда», бывшего в Москве в 1869 г. (Труды и атлас вышли в свет в 1871 г.) См. в этом атласе табл. III. В нашем снимке изображения атласа уменьшены немного менее, чем в два раза.

Все эти орудия принадлежат к разряду груботесаных, неполированных орудий древнейшего периода каменного века. Назначение их (кроме № 1, 2, 3) в данную минуту определить довольно трудно. № 1 представляет собою искусно выделанный наконечник копья с зубчатыми краями, № 2–3 – наконечники стрел. Остальные экземпляры, от 4—10, представляют собою обломки различных орудий, может быть, не удавшихся при выделке или потерпевших от употребления.

Рисунки 11–12.

Заимствованы нами из того же атласа, приложенного к «Трудам Первого археологического съезда». Там находятся они на табл. III, под № 2 и 8 и изображены в натуральную величину. В нашем снимке уменьшены немного более чем вдвое.

Рис. 11 (в атласе 2-й) представляет собою наконечник от копья; но по причине его слишком плоской формы и довольно острых краев он, кажется, мог служить ножом или скобелем при выделке кож. Материал – роговик темно-бурого цвета (см. Труды, с. LXXXI).

Рис. 12 (в атласе 8-й) представляет прямое долото из кремня (см. Труды, с. LXXXV), сточенное на конце. Оба принадлежат к груботесаным, т. е. к древнейшему периоду каменного века.

Рисунок 13.

Заимствован из небольшого атласа литографированных рисунков, приложенных к статье И.С. Полякова «Этнографические наблюдения во время поездки на юго-восток Олонецкой губернии»; в особенности важен в ней для нашей цели отдел под заглавием «Следы каменного века на юго-востоке Олонецкой губернии». Статья помещена в III т. Запис. Имп. геогр. общ. по Отделению этнографии. СПб., 1873, с. 323–513. Наш рис. 13 соответствует рис. 2 на табл. IV в атласе г. Полякова.

На рис. 13 изображен один из самых больших каменных топоров, найденных г. Поляковым в Олонецкой губернии. По поводу его он замечает, что, будучи сделан из кварцита, он, «может быть, по своей значительной твердости, не был подвергаем стачиванью и приготовлен вполне по способу околачиванья», между тем как «все остальные топоры являются в форме клина, сточенного с двух сторон», причем продольные ребра их выдаются весьма резко.

Величину этого топора Г. Поляков определяет в 247 миллиметров (длина) и 83 миллиметра (ширина). В его атласе изображение этого топора уменьшено ровно вдвое. Наш снимок против того изображения уменьшен в 2¼ раза.

Рисунок 14.

Заимствован из атласа, приложенного к вышеупомянутой статье Полякова. Там он находится на таблице VII под № 3, и у нас передан буквально, в ту же величину.

По поводу этого рисунка г. Поляков говорит о найденных им горшках следующее: «Горшки встречались нам только в виде обломков, по которым невозможно определить формы их в целом… Большинство обломков принадлежит к окраинным или боковым частям сосудов», видно, что горшки с внешней стороны украшались разнообразными узорами, состоящими из ряда бороздок, с правильными на их глубине четырехугольными вдавлениями; бороздки располагались наклонными и параллельными друг другу рядами, или зигзагами, или сходились под углом друг к другу… или, наконец, разделялись ямочками (как на нашем рисунке 14). Ямки эти в большей части случаев очень глубоки, почти проходят сквозь всю стенку горшка, вследствие чего по внутренней стороне получаются даже ряды выпуклых бугорков (см. ст. Полякова, с. 367–368).

Рисунок 15.

Из атласа, приложенного к «Трудам Третьего археологического съезда» в Киеве, в 1874 г. (Труды и атлас вышли в свет в 1878 в Киеве). Таблица VII, рис. 35.

В объяснительной статье г. Каминского: «Следы древнейшей эпохи каменного века по р. Суле и ее притокам» об этих рисунках сказано между прочим следующее:

«(При раскопке в с. Гонцы, имении г. Кириякова) одна сторона ямы, западная, особенно привлекла мое внимание: по ней проходил едва заметный слой, незначительно выше уровня костей (мамонта)… В этом слое найдены, кроме слишком мелких, 47 неудавшихся и испорченных каменных орудий и осколки орудий, а также костяное шило и костяное острие» (см. Труды, ч. I, с. 148). Хотя г. Каминский и относит, в числе прочих, орудие, изображенное на рис. 35 (нашем 15), к «плоским, бесформенным осколкам», однако же нельзя не обратить внимания на то, что это описание его не совсем точно, так как этот осколок не может быть назван ни плоским, ни бесформенным. На нем сохранились следы обработки рукою человека, который при помощи околачивания старался придать ему известную форму, даже пробил для какой-то неизвестной цели отверстие в камне, но камень не пригодился ему, и он его отбросил в общую кучу остатков. Совершенно справедливо замечает г. Каминский, что все перечисленные им 47 орудий принадлежат «к древнейшему типу каменных орудий, эпохи мамонта, и имеют поразительное сходство с орудиями этого типа, находимыми в Западной Европе в тех же условиях».

Рисунок 16.

См. там же, таблица VII, рис. 52. В объяснительном тексте г. Каминского (Труды I, с. 151) находим такое объяснение этому рисунку:

«Конечная часть кремневого (груботесаного) ножа, отличающаяся сглаженными ребрами н блеском. Орудие это найдено (в Полтавской губ.) возле с. Рудки, Дубенского уезда, в хуторе Чеберяках, на лев. стороне р. Оржицы, в торфе, в саженях 50 от болота, на глубине ¼ аршина, недалеко от Старой Криницы, возле которой протекает ручеек, называемый Руток».

Рисунки 17, 18, 19.

См. там же, таблица XV, рис. 1, 2 и 7. Относительно этих рисунков находим в протоколах третьего съезда (с. LXXX–LXXIV) следующие подробности.

Раскопки предприняты были 11 авг. в 14 верстах к западу от Киева, у с. Гатное; в 1¼ версты от этого села по направлению к хутору Теремцы, на площади, слегка наклонной к р. Вете, протекающей через с. Гатное, на урочище Курган, находилась группа 6 могил. Две из них лежали в лесу, 4 – на поле.

В одном из этих-то курганов открыт был сосуд из красноватой глины, сплошь покрытый орнаментом из прямых линий и точек и сохранившийся вполне (наш рис. 17). Там же, в стороне от группы других находок, несколько глубже него, каменный молоток из кварцита (наш рис. 38). Судя по тому, что в том же кургане найдены были и бронзовые, и железные вещи, как молоток этот, так и глиняный сосуд принадлежали довольно поздней эпохе.

В другом кургане рядом с вышеупомянутым найден был около цельных несожженных скелетов мужчин и женщин другой молоток (изображенный на нашем рис. 19) также из кварцита. Хотя в том же кургане найдены были и другие каменные орудия, присутствие между ними железного наконечника копья заставляет также относить молоток и эти орудия к позднейшему периоду, когда знакомство с металлами стало мало-помалу выводить камень из употребления.

Рисунок 20.

См. там же, таблица VII, рис. 53. В статье г. Каминского (Труды, I, с. 151) находим следующие любопытные подробности о находке этого молотка, который, заметим кстати, также принадлежит к числу груботесаных орудий древнейшего периода.

«На довольно большой могиле (Полтавской губ., Лохвицкого уезда), в хуторе Богодаровке, начали строить ветряную мельницу, а когда приступлено было к рытью ям для фундамента, то в одной из ям, приблизительно на глубине 2 аршин, нашли череп, но больше никаких частей, ни признаков гроба. Рядом, в другой яме, аршина на 3 в глубину, нашли каменный молот (наш рис. 20)… К сожалению, дальнейшие раскопки той же могилы не производились более за ненадобностью».

Рисунки 21–22.

Заимствованы из атласа, приложенного к статье г. Полякова «Следы каменного века на юго-востоке Олонецкой губ.» (табл. III, рис. 1 и 2).

Касательно этих двух топоров (уменьшенных у нас в 6 раз против натуральной величины) г. Поляков замечает, что они принадлежат к наиболее обыкновенным находкам каменного века в Олонецкой губернии. «Большая часть этих орудий сходна со скандинавскими; сходство простирается даже до мелочей во внешней отделке», и в особенности проявляется на топоре, изображенном у нас на рис. 22. «Разница в том, что большинство скандинавских топоров состоит из твердых пород, преимущественно кварцевых и из кремня, тогда как олонецкие, главным образом из глинистого сланца» (там же, с. 360).

Рисунки 23–25.

Изображения взяты из атласа, приложенного к статье г. Полякова, а именно с его таблицы V, рис. 7, 8, 9.

Г. Поляков принимает фиг. 23 и 25 за рыболовные грузила, употреблявшиеся для погружения лесы в воду, а кружок с отверстием посередине (рис. 24) относит к украшениям, замечая, что подобной формы кружки из янтаря часто встречаются при раскопках в Прибалтийском крае, Финляндии и Скандинавии. Те кружки служили, несомненно, украшением; но по отношению к этому кружку, сделанному из мелкозернистого кварцита, могут быть высказаны некоторые сомнения, так как подобные кружки употребляемы были сваестроителями в качестве гирек при тканье и плетении волокнистых тканей.

Рисунок 26.

См. атлас к «Трудам Третьего археологического съезда», таблица VIII, рис. 3. В статье г. Оссовского «О находках предметов каменного века в Волынской губ.», служащей объяснением к рисункам, находим следующие любопытные догадки о самом производстве каменных бус в древнейшую эпоху.

«(Бусы) сделаны из простых шиферов, местной каменной породы, которою особенно изобилуют окрестности сел Нагоряны и Каменщика… некоторые (из находимых там) образцов этого, очевидно, местного изделия замечательны тем, что представляют собою изделия еще неоконченные и тем дают возможность ознакомиться с производством каменных работ у древнейших обитателей этой страны. Из этих образцов мы видим, что для выделки бус избирались нетолстые пластинки шифера, в которых предварительно вытачивались круглые отверстия; затем пластинка распиливалась на 4-угольные квадратики с готовыми уже дырочками; потом, отпиливая углы квадратиков, им постепенно придавали кругловатую форму». Мы думаем, что отпиливания углов не было, а было шлифование при помощи песка или простого трения о более твердые каменные породы.

Рисунки 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34.

См. атлас, приложенный к «Трудам Первого археологического съезда» в Москве. Таблица III, рисунки: 11, 14, 15, 16–33.

Все орудия, изображенные нами в нашем сочинении, принадлежат позднейшему периоду каменного века и носят на себе ясные признаки тщательной шлифовки. Самые формы этих орудий указывают уже на значительно развитые потребности тех, кому они служили.

Только об одном из этих орудий (наш рис. 32) можем сообщить подробности его нахождения и с точностью определить место, где оно было отрыто, так как этот молот принесен был в дар Московскому археологическому обществу известным ученым М.А. Максимовичем и прислан на Первый археологический съезд при следующем письме:

«В прошедшее лето (1868) и моя Золотоношская родина, наконец, обвилась предметом любопытным для археологии доисторической, найденным в одной из тех круглых степных могил, которые по соседству с хуторами и селами обращены в христианские кладбища. Верстах в 5 от г. Золотоноши, в хуторе Новоселице, копали яму для умершего старика-силача Матвея Городового и встретили в земле человеческий остов, лежавший с полудня на север; в головах у него был глиняный горшок, распавшийся под заступом, а у плеча покойника лежал каменный молоток. Услыхав об этом, по возвращении моем из Киева я успел достать себе уже из вторых рук этот первонайденный молоток золотоношский. Своею формою и отделкой он превосходит те серосерпентиновые молотки, которых уже немалое число найдено на правой стороне Днепра, по берегам рек и в древних могилах».

В пояснение к этому письму заметим, что «Золотоношская родина», о которой упоминает в своем письме маститый ученый, есть небольшая усадебка Михайлова гора, принадлежавшая покойному М.А. Максимовичу, на левом берегу Днепра, над с. Прохоровкою, Золотоношского у. Киевской губ. Там, возле урочища Княжая гора, был некогда город Родня, известный осадою, которую выдержал в нем Ярополк от Владимира в 980 году.

Рисунки 35, 36, 37, 38, 39.

Все эти пять рисунков стрел заимствованы из атласа, приложенного к вышеупомянутой статье Полякова; они изображены там на табл. V, под № 2 (наш 36) и 3 (наш 38), и на табл. VI, под № 1 (наш 35), 3 (наш 39) и 8 (наш 37).

О наконечниках стрел, находимых в Олонецкой губ., г. Поляков замечает, что «в величине наконечников стрел существует значительная разница: наибольшие – 85 миллиметров в длину. 23 в ширину; наименьшие 29, 30 – в длину, и 14, 18 – в ширину. Эта разница в величине объясняется „различным назначением этих орудий (для больших и малых животных)“. Притом „некоторые отличаются особенною аккуратностью в отделке“, например, наш рис. 37; другие по характеру работы напоминают древнейшие из подобных орудий, из эпохи мамонта в Западной Европе» (с. 364–365).

Рисунок 40.

См. атлас, приложенный к «Трудам Третьего археологического съезда», таблица XV, рис. 14. Изображенный на нашем рис. 40 наконечник кремневой стрелки, довольно тщательно отделанный, найден был во время упомянутых уже нами (см. выше объяснения к рис. 17, 18, 19) раскопок Третьего археологического съезда близ с. Ратное. В кургане № 1, около скелета, которого кости были разрознены так, что положение его определить не было никакой возможности, рядом с черепом нашли много мелких костяных бус, плоский глиняный сосуд в виде тарелки, обломки какого-то железного орудия неопределенной формы и эту стрелку.

Рисунок 41.

Этот идеальный вид селения сваестроителей набросан был известным исследователем швейцарских свайных построек доктором Ф. Келлером, отчасти на основании его собственных исследований, отчасти по рисунку подобных же свайных построек в Новой Гвинее, помещенному в путешествии Дюмон-Дюрвиля.

Обращаем внимание читателей на то, что и сети, подвешенные под помостом, и долбленый из одного дерева челн не придуманы почтенным ученым, а принадлежат действительно той отдаленной эпохе по весьма достоверным археологическим данным. Грузила от сетей и удочек относятся к числу наиболее обыкновенных находок среди свайных построек; а что касается челнов, то остатки одного из них, долбленого из цельного ствола, были отысканы г. Моро близ Меркураго (на юг от Альп в Северной Италии) около остатков свайных сооружений в торфяниках, которыми порос бассейн одного из прежних озер, образовавшихся некогда постепенным таянием Тичинского глетчера (см. об этом в книге Лайеля Das Alter des Menschengeschlechts, с. 19).

Рисунок 42.

Все помещенные в нем изображения предметов, добытых из Ананьинского могильника, в разное время и разными исследователями, уже были помещены в атласе, приложенном к «Трудам Первого археологического съезда» в Москве (см. там таблицу IV).

Мы должны были для удобства печатанья несколько изменить расположение предметов этой таблицы в нашем снимке и снабдили каждый из них отдельным номером. Номера эти на нашем изображении идут не вразбивку, а в порядке последовательности от левой руки к правой.

Заимствуем объяснения этих весьма важных древностей из обстоятельной н подробной статьи г. Невоструева (см. в «Трудах Первого съезда», т. III, с. 612–640) об Ананьинском могильнике, группируя однородные предметы.

Прежде всего, обратим внимание читателя на то, что все предметы, входящие в состав рис. 42, кроме № 12, 20, 21 и 26, принадлежат к оружию.

В числе 22 экземпляров оружия видим три кельта (№ 4, 6, 8), четыре кинжала (№ 14, 17, 19, 18), четыре военные секиры или боевых молота (№ 16, 23, 24, 25), три копья (№ 22, 13, 15), четыре металлических наконечника стрел (№ 2, 9, 11, 20), остальное – кремневые наконечники стрел.

Ввиду важности этих древностей, разнообразных по форме и по составу, необходимо рассмотреть каждую из групп в отдельности.

а)Кельты. № 2 представляет собою бронзовый кельт (из меди, олова и следов железа), весьма похожий на клин, довольно плоский, длина 4 дюйма, ширина 2½, со стесанными боками и пустотою внутри для вкладыванья древка; украшен зубчатыми и дугообразными линиями.

№ 3 – такой же бронзовый кельт, длина 3½, ширина 1½ дюйма, кругловатой формы у основания, с одним ушком для прикрепления к древку; также украшен прямыми и зубчатыми линиями.

№ 4 – такой же формы и меры, с двумя ушками и без украшений бронзовый кельт, по химическому разложению состоящий из меди, железа и следов золота.

б)Кинжалы. № 19 – кинжал железный, переломившийся на две части, длины около 5 ½ вершков, в том числе рукоять от основания до плечиков 2 вершка.

№ 17 – кинжал бронзовый, искусной работы и хорошо сохранившийся, длиною 6¾ вершков (12 дюймов); рукоятка от основания до плечиков 2½ вершка (4 дюйма).

№ 14 и 18 – кинжалы железные, первый 13, а второй 15 дюймов длины.

в)Военные секиры, или боевые молоты. № 15 – бронзовая секира, хорошо отлитая и сохранившаяся, почти прямая по форме (напоминающая кирку), длины 3 вершка, с круглым отверстием в самом корне.

№ 16 – секира железная, длиною четыре вершка, с круглым отверстием для древка посередине, с острием широким и округленным; часть, противоположная острию, несколько похожа на молоток.

№ 23 – бронзовый боевой молот, с широкой втулкой для древка посередине, длина 9 дюймов.

№ 24 – изящной формы бронзовый боевой молот. На одном конце у него довольно хорошо отлитая голова кабана, другой конец – в виде длинного птичьего клюва. Этот замечательный памятник бронзового века найден был не в самом Ананьинском могильнике, а немного выше его, на берегу Камы.

г)Копья. № 23 – наконечник копья бронзовый, около 1 четверти длины, хорошо отлитый, с узорами и выступами; формою напоминают казацкую пику. В широкой части копья два сквозных отверстия.

№ 15 – наконечник копья железный, длина 9½ дюймов.

№ 13 – наконечник копья железный, еще большего размера—15½ дюйма длины.

д)Стрелы. № 11 – железные, в форме копьеца: имеет круглый черенок с таковым же отверстием для древка.

№ 20 – железная, длиною 3½ дюйма, без черенка, с одним только круглым отверстием.

№ 2 – железная, трехгранная, с зазубринами, изящной и отчетливой отделки.

№ 9 – двугранная, без зазубринок и с черенком для древка.

Остальные вещи, не относящиеся к оружию, – следующие:

№ 12 – бронзовое, хорошо сохранившееся, выемчатое долото, длиной около 5 дюймов; около края отверстия для древка украшено зубчатым выпуклым узором.

№ 21 и 26 – точильные камни в виде продолговатой плашки и кругловатой палочки. Оба снабжены дырочками, вероятно, для ношения их на поясе, как мы можем предположить по некоторым достоверным археологическим данным.

№ 1, 7, 10, 3, 5 – кремневые наконечники или обломки наконечников стрел. Все – длиною около 2 дюймов или немного более.

Рисунок 43.

Заимствован из атласа, приложенного к «Трудам Первого археологического съезда», таблица IV, рис. 1. Уменьшая фотографически всю таблицу для нашего издания, мы должны были выделить это важное изображение и дали его отдельно, в ту же самую величину, в какой оно помещено в атласе.

Изображение это достаточно подробно рассмотрено нами в тексте книги, а потому здесь, со слов г. Невоструева, нам остается добавить лишь очень немногое.

«Камень этот, – говорит г. Невоструев, – опаковый, найден крестьянином в главном или большом Ананьинском кургане в земле, на четверть от верха; высоты он 6 четвертей, 11 вершков; ширины внизу 8 вершков, а вверху, несколько суженном и сведенном полукругом, 7 вершков, толщины 1 четверть. Камень, по сказанию крестьянина, лежал в извращенном положении – вниз головою: в таком положении найдено несколько надгробных камней и в древних курганах на Енисее» (см. в «Трудах» с. 627).

Рисунки 44–46.

См. в атласе, приложенном к «Первому археологическому съезду», табл. XXIV. рис. 26 и 28.

Наши № 46 и 44 представляют собою: первый – бронзовую пуговку, а второй – бронзовую бляшку для украшения пояса. Пуговка (№ 46) выпуклая, с спиральною фигурою на верхней стороне и с широким ушком со стороны обратной.

Бляшка (№ 44) имеет на наружной стороне двойную спираль, а на внутренней – широкое ушко для надевания на ремень.

Заметим, что спиральные украшения принадлежат к наиболее характерным отличительным украшениям предметов бронзового века.

Рисунки 47, 48, 49, 50, 51, 52.

См. там же таблица ХХII, рис. 48, 51, 52, 53, 54, 57.

Наш №47 представляет собою миниатюрную бронзовую баранью головку; ширина ⁷/₈ дюйма, длина 1 дюйм. На задней стороне головки – ушко или продевка. Очевидно, что вещица эта служила украшением и нашивалась либо на пояс, либо на одежду.

№48 – бронзовый, миниатюрный (длина и ширина ⁵/₈ дюйма) петушок на шпеньке, утвержденном в основании тонком и круглом, вроде серебряного пятачка. Вещица сделана изящно, и по догадке г. Невоструева, вероятно, представляет собою запонку.

№49 – бронзовая орлиная головка (длина 1³/₈ дюйма), также изящно сделанная, с круглым прорезным основанием, которое представляет собою втулку, для того чтобы эту орлиную головку можно было насаживать на другой предмет, которому она должна была служить украшением.

№ 50. Бронзовое украшение с тремя сквозными отверстиями и ушком позади. Изображение, не совсем ясное, представляет нечто вроде дракона, пожирающего какое-то животное. Бляшка эта – округлой формы, длины 3 дюйма, ширины 2¾ дюйма.

№ 51. Бронзовое колесико о четырех спицах, со сквозным отверстием посередине. Эта форма украшений принадлежит к наиболее часто попадающимся в бронзовом веке. Встречается и в Западной Европе между древностями бронзового века, и у нас на Урале, между пермскими древностями (см. рис. 115), и на Кавказе (см. изображение на с. 64 в «Археологических и нумизматических отрывках» П. Савельева, книжка I, СПб., 1855).

№ 52. Бронзовая застежка или крючок, заканчивающийся с одной стороны головою какого-то зверя с очень длинною мордой и прижатыми ушами. Г. Невоструев затрудняется точнее определить назначение этого предмета.

Вообще же все вышеописанные предметы от № 47–52, по качеству помещенных на них изображений, г. Невоструев относит к числу предметов, имеющих символическое или вещее значение, а потому и представляющих собою нечто вроде оберегов или амулетов.

Рисунок 53.

Из «Древностей Геродотовой Скифии», изданных Импер. археологической комиссией. СПб., 1866. См. текстовый вып. I, с. I.

Изображенный на рисунке курган Александропольский, более известный под именем Луговой могилы, лежит в Екатеринославском уезде, близ казенного селения Александрополя, верстах в 60–70 от Днепра и в 30 от реки Бузувлука. Он принадлежит к числу значительнейших курганов во всем Новороссийском крае. По подошве, которая была обложена дикарными камнями, он простирается в окружности до 150 сажен и в вышину сажен на 10. Вид его был конусообразный: вершина, на которой некогда, по рассказам местных жителей, стояла каменная баба, была срезана, и представляла площадку шириною в 9 сажен. Сооруженная из чернозема и глины, на небольшой возвышенности, насыпь эта видна была во все стороны более чем за 25 верст. Вокруг всего кургана шел широкий ров, глубиною в ³/₄ аршина, обведенный валом вышиной в полтора аршина, с двумя промежутками в нем, из которых один находился на восточной, другой на западной стороне.

Рисунки 54, 55, 56.

Из атласа, приложенного к «Трудам Первого археологического съезда»; см. таблицы I, рис. 3; табл. II, р. 13 и 14.

В статье гр. Уварова в «Трудах» того же съезда (Сведения о каменных бабах, с. 501–520) сказано, что изображенная на нашем рис. 54 каменная баба принадлежит к числу тех семи баб, которые помещены в городском саду в Новочеркасске и для археологического съезда сняты были посредством фотографии.

№55 и 56 сняты с рисунков, изготовленных известным ученым нашим П.И. Кеппеном. Вышина бабы №55 равняется 2 арш. 12⁵/₈ верш.; вышина бабы № 56—1 арш. 9½ верш. Заметим кстати, что к «Сведениям о каменных бабах» приложена в «Трудах Первого съезда» весьма любопытная карта «Места нахождения каменных баб в Азии и в Европе».

Рисунок 57.

Снят прямо с памятника, хранящегося в Императорском Эрмитаже, в отделе керченских древностей. Фотография исполнена художником Классеном. Гравирована прямо по фотографии Паннемакером в Париже.

Самый памятник – золотая пластинка, на которой представлены два скифа, по-видимому, обнявшиеся и пьющие из одного рога.

Рисунок 58.

См. «Древности Геродотовой Скифии», вып. 2. СПб., 1872. с. 54.

Изображенная на рисунке гробница отрыта была в одном из курганов близ с. Беленького¹²⁶, принадлежащего г. Миклашевскому и отстоящего от Краснокутской¹²⁷ станции верст на 50 к югу.

Главный из этих курганов (так называемая толстая могила), совершенно не тронутый раскопками, имел 100 сажен в окружности.

При раскопке кургана в середине обнаружились каменные известковые плиты: это была покрышка гробницы. Когда было очищено место подле этой гробницы, то с южной стороны ее, в расстоянии 2 аршин, обнаружился стоявший вертикально камень в виде бабы. Он был вышиной 2 арш. 1 верш. Вокруг гробницы была поставлены ограда из известковых белых камней разной величины. Гробница была сложена из целых плит рыхлого белого и желтого известняка и такими же плитами покрыта; величина камней была около 1 арш. в квадрате, а толщина в ¹/₂ аршина. Гробница была поставлена на материке и имела длины по направлению от востока к западу 3 аршина 7 вершков; ширины в головах 1 арш., а в ногах 10 вершков; в головах вышина камней, составлявших гробницу, равнялась 1 аршину, в ногах – 14 вершкам.

Рисунки 59 (помещенный во главе книги), 60, 61, 62.

Снят с памятника, хранящегося в Импер. Эрмитаже, в отделении керченских древностей.

О самом памятнике так много и часто приходилось говорить нам в тексте книги, что здесь добавить придется немногое.

Эта небольшая электровая ваза, по корпусу которой расположены рельефные сцены из скифского быта (рис. 60, 61, 62), составляет одну из величайших драгоценностей эрмитажного собрания, так как принадлежит к тому немногому, что уцелело от несчастной Куль-Обской находки.

Главным затруднением при фотографировании, как этого цельного изображения Куль-Обской вазы, так и отдельных сцен с нее, было расположение рельефных фигур по округлому изгибу, составляющему плеча сосуда. Этот изгиб и должен быть принят в соображение читателем, когда он будет рассматривать рисунок 59, а также и рисунки 60, 61, 62. Обратим внимание читателя на то, что в рис. 59 ваза поставлена на горизонтальную плоскость, чтобы дать совершенно правильное понятие о ее форме. Но такое положение вазы не дает возможности обозреть изображенные на ней группы во всей красоте их очертаний. Вот почему изображения 61, 62, 63 сняты были с вазы, поставленной несколько наклонно к зрителю, вследствие чего и самые фигуры отдельных групп вышли яснее и неизбежные ракурсы верхних частей фигур (прилегающих к шейке вазы) могли представиться в более полном и отчетливом виде.

Обратим внимание читателей еще на одну подробность этих драгоценных изображений. От внимательного взгляда любителей археологии не укроется то, что все очертания человеческих фигур на вышеуказанных рисунках оттенены кругом довольно широкою темною каймою. Тот же самый темный оттенок, вроде пятен, видим и на бороде, и в рельефах лиц скифов, и в некоторых складках одежд. Многие, не знакомые с самым памятником, могут отнести это к недостатку гравюры или печатанья – и горько ошибутся. Дело в том, что эта темная кайма и эти темные пятна существуют и на самом Куль-Обском сосуде и составляют не что иное, как цветной красноватый налет, сохранившийся и на этом сосуде вследствие того, что он был обернут при первоначальной постановке в гробницу какою-то цветною (может быть, пурпуровою) тканью: ткань истлела, но цвет, окрашивавший ее, сохранился во всех выемках и впадинах сосуда.

Изображения этого сосуда были помещены в «Antiquités du Bosphore Cimmerien», t. III.

В заключение наших объяснений заметим, что на изображениях Куль-Обской вазы особенно ясно выступают те кружочки, крестики и точками обозначенные линии, которые мы видим на одеждах скифов (преимущественно на их исподнем платье); по мнению г. Забелина, эти кружочки и крестики обозначают нашивные бляхи и пуговки, которые пришивались к ткани и украшали одежду в виде каем, кружев по шее и по подолу и разных узоров, смотря по скифскому вкусу¹²⁸. Академик Стефани, которого мы лично просили объяснить нам, так ли следует понимать эти подробности скифской одежды, сообщил нам, что вышеупомянутые кружочки, крестики и линии точек могут обозначать и узоры тканей скифских, тем более что некоторые остатки этих узорных тканей и действительно дошли до нас (в последнее время они даже выставлены в витринах Эрмитажа).

Рисунки 63, 64.

См. атл. к «Древн. Гер. Скифии», вып. I, табл. II, рис. 1 и 3.

Оба рисунка изображают один и тот же предмет: № 64 – с лица и в полном составе, а № 63 – одну часть его сбоку и в несколько большем виде.

Предмет этот, как и многие другие из добытых в скифских могилах, принадлежит к числу тех, которых значение определить довольно трудно. Это бронзовый трезубец, оканчивающийся внизу трубкой (для насаживания на древко). На каждом из концов трезубца помещено по одной птице; у двух крайних птиц проходит через клюв колечко, к которому, при помощи двух других колечек, привешен был бронзовый колокольчик.

Трезубец этот принадлежал к числу тех древностей, которые случайно добыты были из Луговой могилы крестьянами в 1851 г. (См. подробности этой находки в объяснениях к рис. 65 и 67, и текст «Древн. Гер. Скифии», с. 3).

Рисунки 65 и 67.

См. атл. к «Древн. Гер. Скифии», вып. I, табл. I, рис. 3 и 4.

Оба эти рисунка изображают один и тот же предмет, но только № 67 изображает его в боковом повороте, а № 65 – в том виде, в каком он представляется, если смотреть на него сверху. Самый предмет есть не что иное, как крючок или застежка, у которой острый конец представляет голову фантастического животного с птичьим клювом, а другой конец изображает оленя, с прижатыми к спинке рогами. С задней стороны приделаны к каждому крючку две скобки, сквозь которые, вероятно, продевались ремни.

Таких крючков добыто было из Луговой могилы два: один золотой, другой серебряный. Очень любопытны подробности этой случайной находки, ближайшим последствием которых была раскопка Луговой могилы.

Осенью 1851 г. крестьяне в с. Александрополе начали строить церковь и каждый из них обязался привезти по одному возу камня для фундамента. Четверо из крестьян, добывая камень у подошвы кургана (Александропольского) с южной стороны, в расстоянии около 2 сажен от основания кургана, напали на камни большей против прочих величины и, сдвинув их с места, нашли под ними различные предметы древностей: золотые, серебряные и бронзовые.

Узнав об этой находке, покойный граф Л. Перовский, заведовавший в то время археологическими разысканиями в России, поручил г. Терещенко расследование Александропольского кургана (см. текст, с. 2–3).

Рисунок 66.

См. атл. к «Древн. Гер. Скифии», вып. I, табл. VI, рис. 3.

В той же могиле, между прочими драгоценностями, добыто было и это изображение вепря, сделанное из листового золота, с кружевообразным основанием и сохранившимися внутри него частями дерева, на которое он, вероятно, был насажен (см. текст «Древн. Гер. Скифии», с. 7).

Рисунок 68.

См. атл. к «Древн. Гер. Скифии», вып. II, табл. XXIV, рис. 5.

Изображенный на этом рисунке предмет добыт был из Краснокутской могилы. Это прорезная, кверху суживающаяся бронзовая втулка с рельефным изображением птицы, распустившей крылья. На задней стороне втулки, внизу – ушко, вероятно, для более прочного прикрепления к тому древку, на которое изображение это должно было насаживать (см. текст, с. 46).

Рисунок 69.

См. атлас к «Древн. Гер. Скифии», вып. I, таблица VIII, рис. 16.

Из Луговой могилы, в числе 700 других золотых вещиц и украшений (большею частью очень изящной работы), добыт был и представленный на этом рисунке золотой бюстик оленя с таким же кружочком во рту, висящим на колечке (см. текст, с. 12).

Рисунок 70.

См. атлас к «Древн. Гер. Скифии», вып. I, табл. XV, рис. 4.

В Луговой могиле отрыты были замечательные по богатству уборов могилы коней. На одном из конских остовов был надет шейный убор из чистого золота, весом более ½ фунта, состоящий из длинной ленты, с висящими на концах ее двумя полукруглыми подвесками. На ленте (часть которой и представлена на рис. 70) видны вытисненные фигуры десяти грифонов, нападающих на двух оленей и двух кабанов. «Судя по дырочкам, находящимся на кромке ленты, и по золотым гвоздикам, уцелевшим на полукруглых подвесках, надобно полагать, что они были прикреплены к широкому ремню» (с. 20 текста).

Рисунки 71, 72, 73.

Рисованы с превосходных фотографических снимков, изданных книгопродавцем Рётгером, в особом издании под заглавием «Никопольская серебряная ваза Императорского Эрмитажа» (СПб., в лист).

Фигуры скифов в изображении фриза вазы в этом издании увеличены вдвое против их размеров на самом памятнике. Кроме этого издания, изображения знаменитой вазы, в виде очертаний исполнены были в «Отчетах Археологической комиссии» за 1864 год (см. атлас к Отчету, табл. I, II, III) и в «Древностях Геродотовой Скифии» (см. атлас к ним, вып. 2, таблицы XXXI, ХХХII, XXXIII). Как в этом, так и в другом атласе, прекрасные и смелые рисунки (одною чертою без теней) исполнены известным рисовальщиком Р. Пикаром, много лет работавшим для изданий Археологической комиссии и Эрмитажа.

Другие снимки знаменитого памятника, представляющие его в целом и в частях, не заслуживают упоминания.

В высшей степени любопытны и важны те подробности раскопки Чертомлыцкого кургана, которые сопровождали открытие драгоценной Никопольской вазы в северо-западном подземелье кургана.

Когда стали приближаться к материку, – говорит археолог, заведовавший раскопками, – то в углу раскопанной площади этого подземелья, где лежали сплошные слои рушенной красной глины, не обнаруживавшие никаких признаков, что под ними можно встретить какую-либо находку, – заступ вдруг стукнул обо что-то, лежавшее в глубине слоев. Тотчас работа заступами была остановлена и вместо заступов употреблены в дело копальные ножи. По очистке места был открыт какой-то кружок, вроде обода из почерневшего от окисления серебра. Дальнейшая очистка этого кружка обнаружила вскоре, что то был какой-то сосуд, сидевший очень твердо в глиняном слое. Необходимо было окопать его кругом канавой, дабы вынуть без повреждения. При устройстве такой канавы образовалась глиняная тумба (около двух аршин в поперечнике и в один аршин вышиной), которая потом от верха до низа постепенно снималась тонкими слоями; таким способом глина была очищена до самого корпуса сосуда. Это была большая серебряная ваза, местами позолоченная, вроде амфоры, с двумя ручками, стоявшая несколько наклонно к западу, на массивном подножье. Видимо было, что это наклонное положение вазы произошло от обвала сводов подземелья, от которого верхний бок вазы оказался помятым и от тяжести глиняного слоя продавленным (см. «Древности Герод. Скифии», вып. 2-й, текста с. 101).

Рисунок 74.

См. «Древн. Гер. Скифии», вып. I, текст с. 42.

Изображенные на этом рисунке бляшки отысканы в Геремесовских близницах, верстах в 50 к ю.-в. от Луговой могилы.

Рисунок 75.

См. там же, атлас ко II выпуску, табл. XV, рис. 14 и 9.

В одном из подземелий Чертомлыцкой могилы найдены были в углу остатки стрел и колчанов и под ними – воткнутые в стену три меча с золотыми рукоятками. Мечи – грубой работы; в стене, однако же, оставались только ржавые клинки, а рукоятки лежали на материке (см. вып. II, текст с. 112).

Рисунки 76, 77, 78.

См. текст «Древн. Геродотовой Скифии», вып 2, с. 92, 108 и 109.

№ 78 представляет собою небольшую медную вазу или котелок на стоянце, вышиной вершков 10. Он открыт в Чертомлыцком кургане, не далее двух аршин от входа в подземелье, у юго-западной стенки его, при самом начале раскопок. Подобные же вазы открыты были и в Куль-Обской могиле.

В другом подземелье того же Чертомлыцкого кургана открыт был изображенный на нашем рис. № 77 огромный бронзовый котел такой же формы, но только немного более округлый в своей верхней части. «Сначала показались из земли его ручки, изображающие козлов (скорее, каменных баранов). Они указывали, что ваза стояла правильно на своем поддоне. Приняты были возможные предосторожности, чтобы вынуть ее без повреждений; однако ж дно ее было уже раздавлено тяжестью обвала и так перержавело, что в нескольких местах растрескалось и части его вывалились. Поддон также поломан. Внутри вазы лежали кости коня – череп, части ребер и кости ног, все окрашенные медною ярью и уже значительно перетлевшие. Снаружи, по дну, ваза была сильно закопчена и тем обнаруживала, что это был собственно походный котел для приготовления пищи» (см. с. 108). Размеры этой вазы очень значительны – 1 аршин, 9 вершков вышины и соответствующего размера ширина.

«За этою вазою, дальше, у самой материковой стены показалась другая, подобная же, поменьше (см. под № 76). В ней находились такие же кости жеребенка и сверх того железная черпалка в виде чашки (3 вершка в диаметре, с ручкой в 12 вершков длины). Снаружи вазу тоже покрывал значительный слой копоти» (см. с. 109). Вышина этой вазы – 1 аршин.

Рисунки 79, 80.

См. атлас к «Древн. Геродот. Скифии», таблица XII, рис. 1 и 2 (в I вып.).

В Луговой могиле, под обвалом белой глины, на повороте одной из подземных галерей отыскана была большая полукруглая пластинка из листового золота с бюстиком коня (см. текст с. 17). № 79 дает это изображение в профиль, № 80 – с лица.

Рисунки 81, 82.

Там же, табл. VII, рис. 2 и 5.

В той же могиле, подле черепа одной из лошадей, с левой стороны, между глазом в ухом, найден дутый золотой бюстик коня с рожком посередине лба. В шейке его сделано сквозное отверстие, вероятно для продевания ремня (см. наш рис. № 82), которым он прикрепляется к узде; а к основанию приделана золотая пластинка, украшенная арабесками. № 82 дает изображение этого конька в профиль, № 81 – с лица (см. текст, с. 9).

Рисунки 83 и 84.

Сняты с самого памятника; увеличены ровно вдвое. Обе эти группы составляют оконечия превосходного жгутообразного шейного обруча (или гривны), сделанного из золота и добытого из Куль-Обской могилы.

Ныне этот обруч хранится в числе драгоценностей Керченского отделения Императорского Эрмитажа. Непосредственно прилегающие к фигурным оконечиям части обруча покрыты довольно широкой каймой, на которой узор образуется тонким золотым ободочком, а выемки между его краями залиты разноцветной эмалью, местами уцелевшей и доныне.

Фигуры обоих всадников-скифов были нами сняты вдвойне – сзади и спереди, дабы возможно было вполне видеть покрой скифской одежды во всех ее подробностях; тем более что эти изображения всадников, вместе с изображениями Кульбской и Никопольской вазы, представляют собою один из наиболее важных памятников для изучения подробностей скифской одежды.

Предостерегаем читателя от ошибки, в которую впасть очень нетрудно: при первом взгляде на рис. 83 или 84 может показаться, что широкое исподнее платье притянуто к ноге тоненькой штрипкой. Но это неверно: ремешок, так отчетливо и ясно обозначенный на ступне скифов и проходящий под подошву их обуви, есть не что иное, как ременная скрепа, которою около щиколотки и поперек ступни (под подошву) привязывалась слишком широкая обувь скифов. Такие же ремни видим и на других изображениях (например, на Никопольской вазе), хотя и не на всех. Судя по образцам с ноской обуви, представляемым Куль-Обскою вазой, обувь эта привязывалась иногда и просто только около щиколотки, поперек нижней части голени, не обхватывая ступни.

Рисунки 85, 86.

См. атлас к «Древн. Гер. Скифии», вып. II, табл. XXIII, рис. 5 и 7.

Из Краснокутских могил отрыты были изображенные на этих двух рисунках кругловатое и продолговатое резные украшения вроде блях, составлявшие принадлежность уздечного прибора. В объяснительном тексте к рис. 85 сказано, что на этой бляхе изображены «змеи с головами четвероногих» (см. текст, с. 47). С этим едва ли можно согласиться: головы и шеи коней, которые ясно выделяются в этом довольно грубом произведении, вовсе не заканчиваются змеиными хвостами, а скорее какими-то узорными разводами.

Рисунок 87.

См. там же, атлас к вып. II, табл. XXV, рис. 4.

В тех же Краснокутских могилах, рядом с обломками колесниц отрыты четыре медные втулки с прорезным вверху изображением дракона, пожирающего какое-то животное (см. текст, фиг. 45).

Рисунок 88.

См. там же, атлас к вып. I, табл. III, рис. 3.

Совершенно подобные же изображения отысканы были и в Луговой могиле, а именно: «…четыре бронзовых изображения грифонов, в четырехугольных рамках, к нижней части которых приделано с обоих краев по кольцу, с висящим на нем колокольчиком, а в середине – по трубке с двумя ушками». Трубки служили для насаживания на какое-нибудь древко или выдающуюся часть другого предмета (см. текст, с. 6).

Рисунок 89.

Снят для нашего издания прямо с памятника, в настоящую величину его. Это тонкая пластинка листового золота, на которой чрезвычайно отчетливо и художественно представлен скиф, скачущий на коне. В левой руке он держит поводья; правой высоко поднял короткое копье, как бы собираясь колоть кого-то, лежащего на земле, под ногами его лошади. Все это изображение помещено в рамке, которую составляет тонкая каемочка из мелких квадратиков. Около каемочки сохранились маленькие дырочки, служившие для нашивания пластинки на одежду или наколачивания ее на кожаный ремень.

Бляшка эта вместе с другими предметами была добыта из Куль-Обской могилы и в настоящее время, вместе с ними, хранится в Керченском отделении Имп. Эрмитажа.

Рисунки 90, 91, 92, 93, 94.

Заимствованы нами из превосходного издания Ротшильда La Colonne Trajane, reproduite en phototypographie d’aprés le surmoulage, éxecuté à Rome 1861—62 (220 planches en couleurs). Texte ornée de nombreuses vignettes. Publication de luxe, tirée à 200 exemplaires numerotds. Planches par Gustave Arosa. Texte par W. Froehner. Paris. J. Rothschild, editeur. 1872.

В этом издании, высокозамечательном как по своим подробностям, так и по достоинству выполнения, мы нашли на таблицах 50, 59, 105, 150, 154, 155, 181 и 182 – изображения дакийских городков (oppida) и селений, а также изображения отдельных дакийских жилищ и, с буквальною точностью пересняв все эти изображения, передаем из них на страницах нашего издания все то, что показалось нам наиболее замечательным.

Составитель текста, Фрёпер, дает следующее любопытное истолкование барельефу (наш рис. 90), представляющему наиболее полную и подробную картину дакийского поселения, сжигаемого римскими воинами:

«…Постройка дакийского городка очень замечательна. На вершине скалы возвышается кремль (l’acropole), окруженный двойной стеной, с бойницами и рвом, через который перекинут подъемный мост. Над входными воротами, деревянными, виден треугольный фронтон. Шесть обезображенных и иссохших голов, воткнутых на колья, выставлены на стене и дают нам понятие о той участи, которая постигла римских пленников, попавшихся к дакам.

Что же касается архитектуры дакийских домов, то она представляет некоторое сходство с хижинами фракийских народов, описанными у Геродота, и в особенности с теми озерными жилищами, которых остатки отысканы были в озерах Швейцарии, Северной Италии, Южной Франции и Германии. Сколоченные из досок и крытые кровлей о двух скатах, они стоят на отесанных сваях, врытых в землю. Дверей у них нет: входить в них можно было только снизу, через подъемную дверь. Но рядом с этими первобытными жилищами видим и другие, построенные по более новому плану (в особенности в левом углу барельефа).

…Далее видим торчащие из земли довольно толстые круглые бревна (может быть, остатки разрушенных домов?) и еще какие-то колья, выступающие из квадратных оснований, назначение которых угадать довольно трудно…

…Среди кремля (повыше голов) видим знамя с изображенным на нем, по-видимому, змием и (правее) рядом с ним дакийского дракона (который также служил дакам заменою знамени или вообще войскового знака). Около того же места видны построенные на сваях небольшой домик и кругообразный забор. В левом углу барельефа, на переднем плане, дощатый забор».

Заметим кстати, что в «Древностях» Московского археол. общества, т. II (см. статью «Жилище» в «Материалах для археол. словаря», с. 17), помещен также рисунок деревянного жилища, будто бы взятый с Траяновой колонны, но мы нигде ничего подобного в изображениях Траяновой колонны не нашли. Насколько неверно это изображение, настолько же неточно и описание, сопровождающее его. Выписываем его здесь вполне для сравнения с описанием Фрёпера: «В селах даков дома деревянные, обитые снаружи досками, на которых заметны гвозди. Крыши тоже из теса, прикрепленного гвоздями. Около деревень ограда из заостренных кольев, а некоторые дома в два этажа, с проездом внизу для ворот (?), точно так, как в наших избах в два жилья. В числе других строений изображена вышка или летняя горница. Вокруг деревни частокол с воротами, ведущими в село». Это объяснение автора взято дословно из статьи Черткова, помещенной в «Временнике Общ. истории и древностей». т. Х, с. 1—134 (статья озаглавлена так: «О переселении фракийских племен за Дунай и далее на север к Балтийскому морю и к нам на Русь»). Рисунок, помещенный при статье «жилище», заимствован также с табл. VIII приложенных к статье Черткова рисунков. Но после издания Ротшильда ни описание Черткова, ни его чертеж дакийских жилищ не могут быть принимаемы во внимание.

Рисунки 95, 96, 97, 98.

Заимствованы из «Трудов Первого археологического съезда в Москве», т. II, статья гр. Уварова «Меряне и их быт по археологическим раскопкам», с. 664, 670, 673, 674.

В нашем издании мы собрали чертежи различных типов городищ, южных и северных, желая ознакомить читателей с теми разнообразными формами, какие могли быть придаваемы этим древним земляным сооружениям. Вышеуказанные рис. 95–98 представляют собою именно формы городищ северных.

№ 95 – городище на реке Ирмизи, вверх от с. Менчакова, на пашне села Малого Давыдовского.

№ 96 – на северном берегу р. Колокши, почти у границы Владимирского уезда, лежит с. Городищи, возле которого находится большое, почти круглое городище.

№ 97 – по течению р. Верхи на юг, у самого с. Васильки, на мысе, образовавшемся между двумя оврагами, возвышается городище круглой формы. При раскопке средней его части нашли под верхним слоем черной насыпной земли звериные кости, череп, три каменные бусины и проч.

№ 98 – на мысу, образуемом изгибом р. Сары (с юга впадающей в Ростовское озеро), близ с. Диаболь лежит городище, уже и в XIII веке упоминаемое в летописи под именем «городища на реце Саре».

Рисунки 99, 100, 101.

Представляют собою планы городищ южных. Заимствованы из «Обозрения могил, валов и городищ Киевской губернии, изд. по высочайшему соизволению киевским гражданским губернатором Иваном Фундуклеем» (Киев, 1848).

№ 99 – городок между с. Яхвами и Садовым хутором. См. таблицу IV в «Обозрении».

№ 100 – городище в местечке Стебелеве, на острове р. Роси. См. таб. III, там же.

№ 101 – городок возле с. Пишек. См. таблицу III, там же.

Рисунок 102.

Заимствован из «Древностей, изданных временною комиссией для разбора древних актов», том первый, тетрадь III (Киев, 1845). Исторические и археологические сведения о кургане Перепетовом находим там на листе 8-м. Извлекаем важнейшее: курган, изображенный на нашем рис. 102, находится в Киевской губ., в Васильковском у., в 60 верстах от Киева.

Курган Перепетиха (в народном говоре Перепятиха), или Перепетовка, имел в основании эллиптическую фигуру. Суживаясь кверху, он представлял довольно правильный, усеченный конус, оканчивавшийся площадкой, на которой могло поместиться не свыше пяти человек. Отвесная высота кургана до 5 сажен, больший диаметр от в. к з. – около 10 сажен, а меньший – 5 сажен.

Вокруг главного кургана, на пространстве в 184 сажен в окружности, находилось около 48 насыпей, из которых самая большая имеет 1 сажень высоты и 1½ сажени длины; большая часть их продолговатой формы, наподобие грибов, обращенных изголовьем к западу. Некоторые из них непосредственно примыкают к главному кургану, а находящиеся на окружности круга представляют вал, во многих местах разорванный.

Внутри кургана найдена обширная, тщательно устроенная (но уже обвалившаяся внутрь) каменная усыпальница, и в ней следы 14 костяков, погребенных головами к западу. Из вещей найдены только стеклянные и глиняные бусы, бронзовые и железные орудия и золотые бляшки с изображением грифонов.

Рисунок 103.

С фотографии, сообщенной г. Самоквасовым в редакцию «Древней и новой России». В этом журнале за 1876 г. (см. т. I, с. 262–278 и 342–358) помещены две статьи г. Самоквасова под заглавием «Древние земляные насыпи и их значения».

Извлекаем оттуда наиболее любопытные подробности о Черной могиле. «Курган, известный у местных жителей под именем Черной Могилы, лежал в черте г. Чернигова, в огороде Елецкого монастыря, на правом углу улицы, ведущей от старой базарной площади к Елецкому монастырю, на ровном месте…» «При обыкновенной конусообразной форме, с основанием в 180 аршин в окружности и отвесною высотою в 15 арш., он был обведен широким рвом, около 10 арш., следы которого явственно были заметны с южной и западной сторон, несмотря на долговременную распашку…»

«Черная Могила раскопана мною в 1873 г. Когда на вершине кургана был снят дерновой слой, показалось четыре квадрата кирпичей, лежащих один на другом (как бы фундамент бывшего памятника), неодинако[во]й величины: сторона нижнего квадрата в четыре, а верхнего – в два аршина длины… Под нижним квадратом кирпичей… показался дубовый сгнивший столб… Ниже этого столба на пять аршин, в центре кургана, найдена металлическая окисшая масса, в которой открыты следующая вещи: два железных шлема… шлемы слиты с двумя кольчугами. Два турьих рога, окованных с широкого конца серебром… Две византийские монеты IX века. Жженые кости барана и обожженная шерсть его.

Ниже перечисленных вещей, на пять аршин, открыто обширное кострище, до 15 арш. в диаметре. При исследовании его найдены обугленные зерна ржи, овса и ячменя и следующие вещи, действия огня и ржавчины, слитые в общую массу: 2 меча, 2 копья, сабли, 2 ножа, 2 стремени и дротик; медные части двух щитов; 5 копий; несколько наконечников стрел различной формы, 3 серпа, 3 долота, 2 пары стремян, тонкие железные обручи, скрепы и дужки ведер, 4 сорта железных ключей; тонкие железные сосуды, медный сосуд; железный замок с медной внутренней пружиной…три сорта игральных костей; 6 круглых серебряных пуповин; 3 серебряные серьги с привесками;…куски костяных гребенок, украшенных резьбой; нитки золотой ткани: куски обугленной шелковой ткани…отрубленная половина византийской монеты».

Рисунки 104, 105.

Оба рисованы нами с фотографии, снятой на месте казанским фотографом. Подробный план развалин Булгара на Волге, снятый в 1869 г., приложен был к атласу «Трудов Первого арх. съезда»; табл. X. Там же, на с. 523–540, помещена весьма обстоятельная статья г. Невоструева «О городищах древнего Волжско-Булгарского и Казанского царств».

Кстати заметим, что помещаемые здесь нами виды булгарских развалин не могут дать нам понятия о столице Булгарского царства, описываемой арабами-путешественниками. По справедливому замечанию одного из наших ориенталистов, «существующие ныне остатки от Булгара принадлежат все без исключения мусульманский эпохе», притом преимущественно ближе к XIII в. (Березин. Булгар на Волге. Казань, 1853, с. 571).

Рисунок 106.

Снят с рисунка, помещенного в атласе «Трудов Перв. арх. съезда», табл. XI. Рисунок исполнен был на месте и с натуры известным пейзажистом нашим И.И. Шишкиным.

[В] Вятской губернии, близ уездного города Елабуги, верстах в двух или менее от него, на высокой горе (25 отвесных сажен от подошвы), при Каме, находятся остатки древнего укрепления или города, известного в народе под именем Чертово городище. В XVII столетии на месте Чертова городища является монастырь Троицкий. Впоследствии монастырь упраздняется, следы зданий его исчезают, а из всех древних зданий прежнего городища уцелевшею оказывается только та башня со стороны Камы, в которой помещался монастырский храм Сошествия Св. Духа. Она сложена из больших необделанных камней, скрепленных цементом; кладка камней напоминает древние постройки булгар на Волге. (См. «Труды», с. 591; статья г. Невоструева) В настоящее время, как мы слышали, эта башня вновь перестроена и обращена в часовню или церковь.

Рисунки 107, 108, 109, 110, 111, 112, 113, 114, 115.

Все заимствованы из «Пермского сборника», книжка I (Москва, 1859 г.), где они приложены к «Заметкам о пермских древностях» С. Ешевского, с. 132–142. Оттуда взяты нами рис. 4, 5, 6, 7, 10, 14, 23 и 29.

№ 109 и 110 изображают один и тот же предмет – медведя из бронзы, внутри пустого; первый рисунок дает изображение сбоку, второй – спереди.

№ 114. Птица, клюющая змею или рыбу; также из бронзы и внутри пустая.

№ 108. Изображение ревущего медведя, стоящего на задних лапах; задняя сторона плоская. На передней стороне какие-то узоры. Предмет отлит из красной меди.

№ 113. Петушок из красной же меди, внизу 2 цепочки, от которых сохранилось по одному звену. Наверху отверстие, и внутри пустота.

№ 111. Бляха из красной меди, несколько выгнутая, с изображением медвежьей головы, в четырехугольнике, обведенном жгутом. С задней стороны, наверху, с каждого бока по кольцу.

№ 107. Украшение из бронзы с 2 лошадиными головами, обращенными в разные стороны.

№ 115. Бронзовое колесико. О значении подобных украшений мы уже говорили в объяснении рисунков с древностей, добытых из Ананьинского могильника.

1 С 1859 г. начинается ряд великолепных изданий Археологической комиссии; в 1864 г. в Москве основывается новое Московское археологическое общество, усилиями которого устроен первый в России археологический съезд (в Москве, в 1869 году), за которым последовали второй, третий и четвертый (в С.-Петербурге, Киеве и Казани), и каждый из них успел сделать свой богатый вклад в нашу археологическую литературу.

2 В тех случаях, когда изображения памятников, приведенные в том или другом издании, не могли выдержать этой критики, мы употребляли все усилия, чтобы добыть фотографические снимки с самых памятников, снятые на месте. Вот почему в нашем издании нам удастся поместить целый ряд изображений, или 1) впервые являющихся в печати, или 2) являющихся в таком виде, в каком доселе не представляло их ни одно издание по отечественной археологии. Укажем покамест только на знаменитую Куль-Обскую вазу и другие, более мелкие скифские древности, отрытые вместе с нею (помещаемые нами в IV главе нашей книги), на виды развалин Булгара, снятые на месте, на многие виды и драгоценные подробности древностей киевских, владимирских, суздальских и новгородских, исполненные по нашему специальному заказу.

3 По соглашению с E.Е. Замысловским был нами составлен и окончательно выработан план издания и намечен выбор тех наиболее важных памятников, которые необходимо должны войти в наше издание, сообразно с научными требованиями и условиями, определяющими состав книги, предназначаемой для большинства образованного общества. Но этого мало: E.Е. Замысловский, во все время нашей двухлетней работы, сообщал нам указания на источники и пособия, облегчал нам пользование ими, прочитывал составленный нами текст и в рукописи, и в корректурных листах и передавал нам свои критические заметки, которые в значительной степени способствовали разъяснению и правильной постановке многих затронутых в труде исторических вопросов. E.Е. Замысловский обещал нам в той же степени содействовать при издании второго (и последнего) тома нашего труда.

4 Так, например, только в 1860-х годах обращено было внимание на то, что еще в 1715 году в окрестностях Лондона отыскано было в земле каменное орудие вместе с целым скелетом слона, зуб этого слона и каменное орудие случайно сохранились в Британском музее и только 150 лет спустя после находки обратили на себя внимание ученых.

Тогда же вспомнили и о том, что другая подобная находка была сделана в другом месте Англии (в Саффолкшире) неким Г. Фрером в 1797 году.

Любопытное и весьма замечательное упоминание об одной из давних находок каменных орудий в Южной России приводит А.А. Котляревский в одном из изданий Московского археологического общества (см. Древности. Археологический вестник. Под редакцией А.А. Котляревского. Т. I. Годы 1867–1868. С. 29–30).

Это упоминание случайно отыскано г. Котляревским в «Соревнователе просвещения и благотворения», 1820 года, ч. X, кн. VI, в статье Гесса де Кальве «Опыт историч. исследов. об образовании человеческих способностей» (с. 251–252). Вот полный текст этого любопытного известия:

«Летом 1816 г., мастеровые Луганского завода (Славяносербск. у., на границе земли войска Донского) при разрытии нескольких аршин канавы, наступили на некоторую твердую массу. Рассмотрев со вниманием, нашли, что масса сия не принадлежала земле, но представляла длинный круглый горшок порядочной величины. Мастеровые, надеясь обрести в нем по крайней мере сокровища Креза, разбили его и вместо золота нашли множество стрел, ножей, пил и проч. – все из чистого кремня, с чрезвычайным искусством сделанное. Некоторые ножи были длиною более четверти аршина, имели обостренное лезвие, зубцы же пил сделаны были с таким искусством, какое видим в лучших английских пилах. Рабочие, видя себя обманутыми в надежде, большую часть сих редкостей разбили на кремни для высекания огня. Начальник же Луганского завода, узнав о сем открытии, собрал поврежденные остатки и достойнейшие внимания отправил в Санкт-Петербург. По необыкновенной чистоте камня и трудной отделке, а также по желанию сохранить сие сокровище можно думать, что вещи сии принадлежали к драгоценностям древности и что зарыты они были гораздо прежде половцев или татар: ибо как сии народы, так и скифы и славяне тогда имели уже железные орудия, следовательно, вещи сии составляли богатство какого-нибудь древнего обитателя сей страны».

5 См. об этом у Ch. Lyell. Das Alter des Menschengeschlechtes auf der Erde u. der Ursprung der Arten durch Abänderung nebst einer Beschreibung der Eis-Zeit in Europa u. Amerika. Nach d. englischen… von Dr. Ludwig Büchner. Leipzig, 1874. Глава VII, с. 76, 77. Обращаем внимание читателя на книгу Лайеля именно в этом переводе (а не в оригинале), так как перевод этот сделан с согласия автора на основании четвертого, значительно измененного и дополненного издания. К переводу прибавлены известным Л. Бюхнером драгоценные примечания и самое изложение наиболее трудных глав значительно облегчено для понимания большинства публики.

Все ссылки наши на эту книгу сделаны именно по этому изданию.

6 Шмерлинг сообщил результаты своих исследований в сочинении «Recherches sur les ossements fossiles, découverts dans les cavernes de la Province de Lidge». 1833–1834.

Лайель о своих сомнениях на с. 35–36 своей книги (си. вышеприв. заглавие «Das Alter d. Menschengeschlechtes» etc.).

7 Статья академика К.М. Бэра «О первоначальном состоянии человека в Европе», помещенная в месяцеслове за 1864 г. СПб. См. там с. 32–34.

О том же в книге Лайеля «Das Alter d. Menschengeschlechtes», в гл. VIII и IX; там же, на с. 106 и 119, приведены чертежи разрезов долины р. Соммы, подробно разобрано ее геологическое строение и на с. 134 и след. указаны причины отсутствия останков человека, которых долго и напрасно искали около находимых там в значительном количестве кремневых орудий.

8 Ориньяк – город в департаменте Верхней Гаронны (Haute Garonne).

9 Кости человеческие принадлежали 17 неделимым, в числе которых можно было различить скелеты мужчин, женщин и детей.

10 Об этом см. в предисловии к Atlas der Culturgeschichte. Von Dr. А. v. Eye. Separat. Ausgabe aus der zweiten Auflage des Bilder-Atlas. Leipzig. F.A. Brockhaus. 1875. С. 3, вверху 4-го столбца.

11 Ягель (Cladonia rangiferina), иначе – олений мох, кустарниковидный лишай сначала зеленовато-серого, а потом белого цвета; ягель составляет любимую и почти единственную пищу северного оленя; встречается во всем Северном полушарии, а на Крайнем Севере покрывает сплошь огромные пространства.

12 Там же, см. в объяснениях к таблицам 1–4 (Vorgeschichtliches, столб. 3-й на стр. 3-й).

13 См. подробнее о кухонных остатках в вышеприведенной статье академика К.М. Бэра, с. 38–41 и у Лайеля (Das Alter d. Menschengeschlechtes), с. 9—13.

Кстати заметим, что Дж. Леббок относит древнейшие кучи кухонных остатков к неолитическому (или позднейшему) периоду каменного века.

14 От греч. слов: палеос (древний), неос (новый) и литос (камень).

15 См. Ворсо. Северные древности королевского музея в Копенгагене. Изд. Императорской академии наук. СПб., 1861. 8°. С. 5.

16 См. об этом в книге Лайеля (на с. 93, 94); там же на с. 92 приведен и рисунок, изображающий знаменитую Перигорскую пластинку с нацарапанной фигурой мамонта. Другой образец первобытного искусства в Atlas der Culturgeschichte, табл. I, фиг. 11.

17 См. об этом в статье академика Бэра, на с. 45, 46—8; а также и в книге Лайеля (вся V глава, с. 41–54). Изображение черепов на с. 45–47. Важнейшие и наиболее типические черепа, принадлежащие людям каменного века, изображены также в Atlas der Culturgeschichte, на таблице I, фиг. 74–77 (10 bis, на с. 17). См. Rivière. Découverte d’un squelette humain de l'époque paléolithique. Paris, 1873.

18 Это явление и теперь еще замечают у черепов, принадлежащих диким племенам.

19 Исследованием и описанием скелета (по доставлении его в парижский Jardin des Plantes занялись английские ученые Хьюз (Hughes) и Лайель, и французские Денойе (Denoyers) и Ами (Нашу). См. Das Alt. d. Menschengeschlechts, с. 97.

20 Описание земли Камчатки. Сочиненное Степаном Крашенинниковым, Академии наук профессором. С.-Пб., 1755. Том 2, часть III, с. 31–33.

21 S. Nilsson. Die Uremwohner des Scandinavishen Nordens. Das Bronzealter. Hamburg, 1866. S. 91.

22 Из 240 орудий, составляющих эту замечательную коллекцию, около 200 собрано было в Петрозаводском уезде.

23 H.Ф. Бутенев сообщил подробности о своих находках в статье своей «Некоторые соображения о первобытных жителях Северной России по найденным остаткам их быта». Статья эта была помещена в IV книге Записок Имп. геогр. общ. за 1864 год. Затем статья эта появилась в немецком переводе в XXIV т. «Archiv für die wissenschaftliche Kunde von Russland. Herausgegeben v. A. Ermann» (книжка III, с. 495–513). Важные дополнения к этой статье и поправки к ее переводу были напечатаны П.И. Лерхом в Известиях Имп. археологического общества. Т. VI, отд. 2, с. 153–162. Самая коллекция каменных орудий, собранная Н.Ф. Бутеневым, с 1863 г. служит украшением этнографического музея Имп. академии наук.

24 См. вышеприведенную статью академика Бэра, с. 47.

25 Так, напр., в недавнее время здесь найдены доказательства того, что «в каменный век в небольших пресных озерах жил особого рода тюлень, напоминающий своею величиной и особенностями тюленя гренландского и каспийского».

26 Труды Третьего археологического съезда, 1874 г. См. там в Iт. статью Ф.И. Каминского «Следы древнейшей эпохи каменного века по р. Суле и ее притокам». С. 149.

27 Труды Третьего археологического съезда, 1874. Т. I, с. 171–180, статья Г.Ф. Оссовского «О находках предметов каменного века в Волынской губернии».

28 Известия Четвертого археологического съезда в Казани, 1877. Реферат гр. А.С. Уварова «О каменном периоде на берегах Оки».

29 См. там же; с. 147, 148 и след.

30 О значении и влиянии каменных пород на выделку каменных орудий см. статьи П.И. Лерха под заглавием «Орудия каменного и бронзового века в Европе» – помещены в Известиях Имп. арх. общ., т. IV, с. 145–169; т. IV, с. 310–323; т. V, с. 200–219. Любопытные дополнения к этим сведениям в «Отчетах археологических комиссий за 1865 год», с. VIII и след. (в сведениях о поездке П.И. Лерха по Олонецкой и Вологодской губ.) и еще в предисловии к первому выпуску труда Аспелина «Antiquitas du Nord finno-ougrien», Helsingfors, 1877.

Не мешает заметить здесь, что отсутствие каменных пород, удобных для выделки орудий, оказывалось настолько чувствительным, что побуждало людей каменного века к передвижениям из одной местности в другую, а потом и к добыванию необходимого каменного материала другими способами (меною, может быть, даже известного рода торговыми сношениями). Любопытные примеры в подтверждение этого положения, представляемые различными находками в Европе, указаны у Лайеля (с. 15, 16).

31 См. письмо П.Н. Рыбникова в «Известиях Императорского археологического общества», т. V, отд. 2, с. 478 и след.

32 Французские ученые называют свайные постройки озерными жилищами (habitations lacucustres).

33 См. «Греческие классики, переведенные с греческого языка Иваном Мартыновым». Часть XVI, книга 20. СПб., 1827. С. 20 и след.

В гл. XV Геродот говорит, что Мегабаз хитростью сумел покорить «пеонян, называемых сиропеонянами и пеоплами, и тех, коих владения простирались даже до озера Прасиада…» Затем далее:

«XVI. Но пеоняне, обитающие около горы Пангея, также довиры, агрианы, одоманты и живущие на самом озере Прасиаде, Мегабазом покорены не были, хотя он покушался покорить и обитающих на упомянутом озере. Вот как они живут на озере. Посреди озера, на высоких сваях, положены сплоченные доски, имеющие с твердой земли узкий вход посредством одного моста. Сваи, на коих постланы доски, первоначально поставлены были всеми вообще гражданами; потом ставить их введен следующий обычай. Каждый, кто женится, привезя их с горы, называемой Орвигом, ставит по три сваи за каждую жену; а женятся они на многих женах. На сих досках у каждого есть шалаш, в коем живет, со складною дверью, ведущею по доскам вниз к озеру. Маленьких же детей привязывают за ногу тростником, опасаясь, чтобы они не упали в воду. Лошадей и подъяремных животных кормят рыбою, которой такое множество, что когда, отклонив складную дверь, спустить на веревке в озеро пустой кузов, то, спустя немного времени, вытаскивают его полным рыбы…»

34 См. Die nordische Bronzezeit u. deren Perioden. Eintheilung v. Sophus Müller. Autorisirte Ausgabe. Aus d. Dänischen v. J. Mestorf. Iena, 1878. С. 89 и след. и 125 и след.

35 См. об этом у Ch. Lyell. Das Alter des Menschengeschlechtes, etc. С. 15.

36 Там же, с. 15–16.

Здесь кстати будет сообщить, что многие ученые исследователи на основании различных данных старались установить известного рода хронологию для определения эпохи, в которую возникли в разных местах Европы свайные постройки.

Морло (Morlot) на основании исследованных им разрезов почвы при Вильнёве определяет, что те из свайных построек, которые принадлежат каменному веку, должны быть отнесены к периоду, отдаленному от нас на 5000, а может быть, и на 7000 лет.

Виктор Жиллиерон (Gillieron) определяет древность свайных построек, открытых между Вилфрским н Невшательским озером в 6750 лет.

Тройон (Tröyon) по свайным постройкам около Шамблона (Chamblon) при Невшательском озере, относящимся к бронзовому веку, считает их отдаленными от нашего времени по крайней мере на 3300 лет.

37 Серпентин – иначе змеевик, минерал, встречающийся в массах; на Урале обыкновенный змеевик составляет местами большие горы. Особым видом змеевика является нефрит – светло-зеленый, чрезвычайно твердый. Вывозится в настоящее время из Китая и с некоторых островов Океании, где служит для выделки топоров и других острых орудий.

38 См. об этой гипотезе проф. Пржиборовского, а равно и об исследовании свайных построек в славянских землях, в сочинении «Materialien zur Vorgeschichte des Menschen im östlichen Europa. Nach polnischen u. russischen Quellen bearbeitet u. herausgegeben von Albin Kohn u. Dr. C. Mehlis. Erster Band». Iena, 1879. О свайных постройках говорится во 2-й главе этой книги, на с. 57–82.

39 S. Nilsson. Die Ureinwohner des Scandinavischen Nordens. 1866. С. 79.

40 Преобладание спирали легко может быть объяснено тем, что гибкую бронзу легко было вытягивать в тонкую проволоку, а тонкая бронзовая проволока всего удобнее поддавалась скручиванью и завиванью в самые разнообразные формы жгутов н спиралей.

41 Там же. С. 99 и след.

42 Sadoffsky. Die Bandelstrassen d. Griechen u. Körner durch die Flussgebiete d. Oder, Weichsel, des Dnieper u. Niemen an die Gestade d. Baltischen Meeres. Aus d. polnischen v. Albin Kohn. Iena. 1877. S. VII и след.

43 Sadoffsky. Там же, с. XIX, XX и след.

44 Диорит – горная порода, состоящая из белых и зеленоватых зерен, с черными и зеленовато-черными слоями.

45 Там же, с. XXXIX и след.

46 Об этом свидетельствуют находимые в Швеции и Дании куски и слитки бронзы, очевидно, привозной, так как мы видели выше, что бронза могла быть производима только там, где при медных рудах не было недостатка и в олове.

47 Там же, с. XIII.

48 Там же, с. XIV и XXXI.

49 Ворсо. Северные древности, с. 7–9.

50 Кайло или кайла – землекопное орудие в виде тёсла или мотыги; оно плашмя изогнуто в одну сторону.

51 В книге Словцова «Историческое обозрение Сибири» (Москва, 1838 г. Часть I), находим чрезвычайно любопытные данные по вопросу о древностях сибирских. Так как книга Словцова (и в особенности I часть) составляет одну из таких книжных редкостей, которые добыть довольно трудно, то мы и считаем нелишним привести из нее следующие подробности о раскопке сибирских могил и о древних копях.

«В могилах, начинающихся с Тобола (вероятно, и западнее) и простирающихся не только до Тувы, но и за Байкал до Аргуни, были в свое время открыты вещи золотые, серебряные, медные и железные. Те или другие принадлежали к употреблению домашнему, воинскому или конскому. Беднейшими, по свидетельству Словцова, оказываются могилы забайкальские.

Ряд 16 курганов, находящихся на левом берегу Алея, впадающего в Иртыш, стоит быть упомянутым для того, что в одном главном из них, в два поиска, найдено было бугровщиками золота до 60 фунтов в разных изделиях.

Бель из свиты Измайлова писал, что между редкостями, вырытыми из могил кузнецких, он видел конного истукана, искусно отлитого из металла, и несколько зверков из чистого золота. Один из бугровщиков сказывал Белю, что раз он дорыл до свода, под которым лежал остов человека на серебряной доске, с доспехами лука, стрел и колчана.

Миллер в Колыванских заводах купил из могильных драгоценностей золотого всадника, на лошади сидящего, чистой работы; также приобрел он золотой кувшинчик обронной работы.

Гиелин, в Красноярске наслышавшись о прежнем количестве могильного золота, в таком изобилии, что можно было покупать золотник по полтине, рассказывает, что у красноярского воеводы он видел род подноса и небольшой горшочек из серебра под золотом. На подносе изображены резные фигуры с накидкой, употребляемою у птицеловов (см. с. 548 и след.)».

Об уцелевших до нашего времени остатках древних копей Словцов сообщает следующее: «При отыскивании Вагранской руды, недалеко от Вагранского Походяшинского рудника (на Урале), в 1769 г. разработанного, замечены старые шахты.

…На Южном Урале, когда в царствование Елизаветы начались заводы, найдены многие старинные копи, а в них сплавы меди в 2–3 фунта и кривые медные ножи.

…В окрестностях Алтайских и Саянских гор – старинные разработки, вроде верховых разведок и грубых проплавок. Работы сии, послужившие указаниями по заложению многих наших рудников, простирались на протяжении 150 сажен, а в глубину не далее 5 сажен; иногда попадались горные инструменты, из меди литые, но по большей части употреблялись (для горных работ) отломки из твердых камней с приделанными рукоятками, как можно догадываться из обделки отломков.

…В Нерчинских горах в 1726 г. в местечке, называемом Култук, найдено несколько сот пудов серебряной руды, закрытых землею на аршин толщины. Там же в старинных отвалах – остов человека и несколько каменных молотков» (с. 553 и след.).

52 См. Отчет Археологической комиссии за 1865 г. С. XIII и след.

П.И. Лерх отправился сначала при своем археологическом объезде в Петрозаводск и отсюда в Повенецкий уезд, к Выгозеру, посетил Заонежье, объехал уезды Вытегорский и Каргопольский, потом через Вельский, Тотемский и Никольский уезды Вологодской губ. отправился в Вятскую, где и производил разыскание в Вятском, Слободском и Елабужском уездах. Очень любопытны сообщаемые «Отчетом» сведения, добытые г. Лерхом по каменному веку в Олонецкой и Вологодской губерниях. Еще более любопытны подробности раскопок в чудских городищах Вологодской губернии. «Отчет» сообщает между прочим, относительно расследования г. Лерха в Ананьинском могильнике, что «рукояти кинжалов (вырытых из могильника), иногда бывающие из бронзы, по формам своим сходны с рукоятями бронзовых кинжалов, находимых в курганах Западной Сибири». И далее: «…слитков золота и серебра (в могильнике) не найдено. Особенно замечательно отсутствие серебра, так как серебряные гривны нередки в северных уездах Вятской губернии. Такие две гривны доставлены Лерхом из сев. – зап. части Глазовского уезда». Что же касается до бронзового оружия, то «экземпляры его часто находят в окрестностях Елабуги».

53 См. об этом в «Трудах Первого археологического съезда в Москве», 1869 г., в книге II, статью К.И. Невоструева, под заглавием «Ананьинский могильник», с. 595–632. Собственно о символизме некоторых древностей Ананьинского могильника в отделе статьи под заглавием «Символы и амулеты» на с. 619.

54 См. Antiquités du Nord finno-ougrien, publiées par J. R. Aspelin, в предисловии ко второй половине 1 выпуска. И еще в Отчетах Археологической комиссии за 1879 г., с. V и след.

55 Статья К. Герца «Погребальные обряды греков и скифов Босфора Киммерийского». Статья эта помещена в «Сборнике антропологических и этнографических статей о России и странах ей прилежащих». Изд. В.А. Дашковым. Книга I. М., 1868. С. 144–145.

56 Там же, далее. Источником для описания Герца послужили отрывки отчета самого открывателя (Дюбрюкса), насколько они были помещены в «Antiquités du Bosphore Cimmérien, conservées au Musée Imperial de l’Ermitage. Ouvrage publié par ordre de S. M. l’Empereur (par F. Gilles)». Vol. 1–2. St.-Pétersbourg. 1854. In folio.

57 Plin. XXXIII, c. 23. Цитата приведена в «Antiquités du Bosph. Cimmerien». См. там, с. 224, в томе I.

58 «Древности Геродотовой Скифии». Сборник описаний археологических раскопок и находок в Черноморских степях. С атласом Изд. Имп. археолог. комиссии. СПб. Вып. 1. 1866. Вып. 2. 1872.

См. в этом сборнике статью профессора Ф.К. Бруна «Опыт соглашения противоположных мнений о Геродотовой Скифии и смежных с нею землях». С. LXXI.

59 Ситовник – земляной миндаль (Cyperus esculentus), на Востоке и в Европе – травянистое растение, клубни которого содержат в себе жирное масло и вкусом напоминают миндаль.

60 См. в Трудах Первого археологического съезда в Москве 1869 г., статью гр. А.С. Уварова «Сведения о каменных бабах», на с. 501–520.

61 3½ вершка вышины; 3 вершка в поперечнике нижней части; 2 неполных – в поперечнике верхней части. См. рис. 59, приложенный нами в начале этого выпуска.

62 См. «Космос» А.Ф. Гумбольдта. Перевод с немецкого Николая Флорова. М., 1851. В 3 томах (третий том в двух отделах). См. т. II, с. 137–138 (в главе о Средиземном море).

63 В это заблуждение впал и весьма опытный, весьма почтенный археолог И.Е. Забелин. К книге своей «История русской жизни» (часть 1. М., 1876) он приложил статью под заглавием «Древняя Скифия в своих могилах», и там, на с. 642, приводит нижеследующее описание групп Куль-Обской вазы:

«На небольшом стульце сидит, по-видимому, царь, с царскою повязкой на голове и с копьем в руке, которое, как бы слушая и размышляя, приложил ко лбу, а нижним концом его опирается в землю. Перед ним сидит по-степному, поджав колена, скиф в своей остроконечной шапке (или башлыке), тоже опираясь в землю копьем: он что-то рассказывает царю. Позади другой скиф старается натянуть тетиву на лук. После изображенного разговора это, по-видимому, сборы к войне. Затем следует группа из двух скифов: один щупает пальцем зуб у другого, который от боли крепко схватил щупающую руку своего врача. Дальше, другой скиф в башлыке перевязывает рану на ноге, вероятно, у того же больного скифа». Нужно ли говорить, что эта последовательность и связь между изображениями, устанавливаемая г. Забелиным, совершенно произвольна.

64 См. Отчеты Археологической комиссии за 1859 г. С. III:

Вопрос о скифах Геродота или, точнее, сколотах, древних обитателях Южной России, подал повод к многочисленным историческим исследованиям. Свидетельствуя о необыкновенной настойчивости исследователей, труды эти оставили, однако же, вопрос нерешенным, хотя и исчерпали не только все известные письменные источники, но, по-видимому, и все возможные предположения. Дальнейшая участь его зависела от археологического расследования могильных курганов царей сколотов, роскошное погребение которых подробно описал Геродот, определив, к сожалению, не совсем ясно местоположение страны герров, где находились эти курганы.

В недавнее время открыт был курган, несомненно, принадлежащий к их разряду (Луговая могила)… Чем очевиднее важность открытого кургана для истории древних обитателей России, тем более он требует подробного описания… Нелишне, впрочем, заметить, что наше открытие имеет и другой, более обширный интерес в настоящее время, когда на почве древней Ассирии, Вавилонии и Персии найдено около двух тысяч особого класса гвоздеобразных надписей на языке, который приписывают скифам. См. с. V–VI.

65 См. об этом в «Древностях Геродотовой Скифии», вып. 2-й, статья проф. Бруна, с. LXXV1I–LXXX.

66 Близницами называют местные жители те курганы, которые стоят попарно, невдалеке один от другого, и притом – схожи по внешности.

67 Объяснение этого названия см. выше.

68 См. об этом в Отчетах Археологической комиссии за 1859, 1860, 1861, 1862 и 1863 гг., а также и в «Древностях Геродотовой Скифии», вып. I, с. 1—28, и вып. II, с. 20—118.

69 Замечание академика Стефани.

70 «Древности Геродотовой Скифии», вып. 2-й, статья Забелина (отчет о раскопке Чертомлыцкой могилы), с. 74—118.

71 Отчеты Археологической комиссии за 1864 г. Статья академика Стефани. См. примечание 1 к с. 10.

72 Статья академика Стефани. Там же, с. 10.

73 Там же, с. 11.

74 Там же, с. 15–19. Приводя здесь выписки из статьи академика Стефани, мы не можем упустить из виду того, что в другом издании Археологической комиссии («Древности Геродотовой Скифии», вып. 2, с. 102–103, примеч. 2) было помещено другое описание той же Никопольской вазы, сделанное И.Е. Забелиным; со многими подробностями этого описания невозможно согласиться. Г. Забелин не обратил достаточного внимания на основную идею всего ряда сцен, изображенных на фризе Никопольской вазы, и потому нашел связь эпизодов и последовательное развитие сюжета там, где его вовсе нет. Так, например, о сцене, изображенной на нашем рисунке 73, г. Забелин говорит: «Группа справа показывает, что дикий конь уже спокоен, объезжен, взнуздан и оседлан, и скиф спокойно треножит его передние ноги для отдыха». Если припомним то, что об этой же группе говорит академик Стефани (см. с. 85 нашей книги), то ошибка г. Забелина окажется совершенно ясною. Особенно важным считаем то обстоятельство, что конь этой группы, даже и с первого взгляда на его изображение, не представляет ничего общего с тою породою коней, которые составлять красу других групп фриза: он очевидно принадлежит «не к царской конюшне, а к коням прислуги царской». Обращаем внимание на эту подробность потому, что описание фриза Никопольской вазы, помещенное г. Забелиным в «Древностях Геродотовой Скифии» в 1872 году, дословно повторено г. Забелиным на с. 635–636 его «Истории русской жизни», изданной в 1876 году. Из этого ясно, что г. Забелин не изменил своего взгляда на значение изображений фриза Никопольской вазы даже и после напечатания статьи академика Стефани в Отчетах Археологической комиссии, а между тем труд почтенного академика совершенно исключает возможность некоторых соображений г. Забелина.

75 Там же, с. 14 (в конце). В дополнение к приведенным в тексте важным замечаниям академика Стефани, пользуемся случаем, чтобы поместить еще две выписки из его прекрасной статьи. Вот как, например, определяет он художественное достоинство драгоценной Никопольской вазы:

«…Лошадиные фигуры на этом сосуде, – говорит почтенный академик, – если они вообще не лучшее произведение, то во всяком случае принадлежат к совершеннейшим созданиям этого рода, дошедшим до нас от древнего искусства. В благородстве очертаний и форм у них много общего с конями Парфенона, но они превосходят последних приданной им, вместе с тем, необыкновенною естественностью во всех частностях, естественностью, которая именно была возможна только в период времени после Фидия, но, в связи с благородством общей концепции; вряд ли могла продолжаться в древнем искусстве после четвертого столетия до Р. Хр.» (С. 14).

Важным считаем и другое замечание г. Стефани, касающееся вообще всех находок в скифских могилах:

«…Большинство уцелевших предметов с первого же взгляда отзывается чисто греческим художественным стилем IV в. до Р. Хр., несмотря на поверхностную и небрежную отделку. Это последнее обстоятельство достаточно объясняется тем, что уцелевшие вещи по большей части служат украшением коней, колесниц и царских рабов, тогда как из числа более ценных и более изящных украшений, находившихся на самом царе, уцелели от грабительских поисков только несколько мелких вещиц» (Там же, с. 9).

Это тонкое и верное замечание опытного археолога особенно кажется нам важно, ввиду предположения, высказанного некоторыми взыскателями, относительно того, что «вещи более грубой отделки, находимые в скифских гробницах, представляют собою подражания греческим образцам, исполненные самими скифами».

76 Отчеты Археолог. комиссии за 1863 г., с. III и VIII.

77 Там же, за 1860 г., с. VIII–IX. К подобным же новым и важным чертам, дополняющим Геродотово описание погребения скифских царей, следует отнести и то, что могилы их, внутри, по стенам и своду, обвешивались богатыми одеждами; в некоторых гробницах сохранились даже крючья, на которых они были развешены. На самых крючьях найдены были остатки перегнивших тканей, а на полу подземелий самые ткани, тоже истлевшие, в виде комков неопределенной формы. См. об этом у Забелина («Скифия в своих могилах»), с. 633.

78 См. его «Историю русской жизни», с. 613–647.

79 Отчеты Археолог. комиссии за 1864 г. Статья акад. Стефани. С. 144–146.

80 Наносник – поперечный, а иногда и накрест положенный ремень уздечки, на носу лошади или повыше, между переносьем и лбом.

81 А именно в могиле Цымбалке. На одной из этих блях изображена сирена – женщина со змеиными хвостами, держащая в руках тоже змей с львиными головами. См. Забелин. Скифия в своих могилах, с. 644.

82 Там же, с. 645.

83 Там же; на той же странице ниже. Замечательные по своему объему котлы скифские сохраняются в зале скифских древностей в Императорском Эрмитаже.

84 Забелин. Скифия в своих могилах. С. 647.

85 Замечание E.Е. Замысловского.

86 Считаем нелишним привести здесь некоторые отрывки из «Сказаний» Приска Панийского. Эти отрывки ближе ознакомят читателей с любопытными подробностями быта, который Приск наблюдал и о которых мы только вскользь могли упомянуть в тексте нашей книги. Приводим эти отрывки в переводе Г.С. Дестуниса (Сказания Приска Панийского. СПб., 1860).

С. 46. Медос и камос. «В селениях отпускали нам в пищу вместо пшеницы – просо, вместо вина – так называемый медос. Следующие за нами служители получали просо и добываемое из ячменя питье, которое варвары называют камос».

С. 50. Дворец Аттилы. «Мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Он был, как уверяли нас, великолепнее всех дворцов, какие имел Аттила в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно вытесанных и обнесен деревянною оградой, более служащею к украшению, нежели к защите. Подле дома царского самый отличный был дом Онигисиев, тоже с деревянною оградою, но ограда эта не была украшена башнями, как Аттилина…Недалеко от ограды была большая баня, построенная Онигисием… Строивший баню был житель Сирмин, взятый в плен скифами… Онигисий сделал его своим банщиком. Он должен был прислуживать ему и его домашним, когда они мылись в бане».

С. 51. Встреча Аттилы. «При въезде в селение Аттила был встречен девами, которые шли рядами, под тонкими белыми покрывалами. Под каждым из этих длинных покрывал, поддерживаемых руками стоящих по обеим сторонам женщин, было до семи и более дев; а таких рядов было очень много. Сии девы, предшествуя Аттиле, пели скифские песни. Когда Аттила был подле дома Онигисия – супруга Онигисия вышла из дому со многими служителями, из которых одни несли кушанье, а другие – вино: это у скифов знак отличнейшего уважения. Она приветствовала Аттилу и просила его вкусить того, что ему подносила, в изъявление своего почтения. В угодность жене любимца своего, Аттила, сидя на коне, ел кушанье из серебряного блюда, высоко поднятого служителями. Вкусив вино из поднесенной ему чаши, он поехал в царский дом, который был выше других и построен на возвышении».

С. 59. Посещение Приском одной из жен Аттилы. «На другой день я пошел ко двору Аттилы с подарками для его супруги. Имя ее Крека… Внутри ограды было много домов; одни выстроены из досок, красиво соединенных, с резною работою; другие из тесаных и выровненных бревен, вставленных в брусья, образующие круги; начиная с пола они поднимались до некоторой высоты… Я застал Креку лежащею на мягкой постели. Пол был устлан шерстяными коврами, по которым ходили. Вокруг царицы – множество рабов; рабыни, сидя на полу, против нее, испещряли разными красками полотняные покрывала, носимые варварами поверх одежды для красы».

С. 68. Певцы на пиру Аттилы. (На пиру) «с наступлением вечера зажжены были факелы. Два варвара, выступив против Аттилы, пели песни, в которых превозносили его победы и оказанную в боях доблесть».

87 Подробности о границах территории, которую занимали венеты, см. в «Славянских древностях» Шафарика (в переводе Бодянского. Москва, 1847), т. I, ч. 1; с. 209. Перечисление свидетельств о венетах с VI в. до Р. Хр. и до VII в. по Р. Хр., там же, с. 265.

88 Там же, т. I, ч. 1; с. 20 и след.

89 Свидетельство Иордана о венетах, антах и Прокопия об антах см. у Шафарика, там же, т. I, кн. 1; с. 259 и 263.

90 Крек (Gregor Krek. Einleitung in die Slavische Literaturgeschichte, Graz. 1874) замечает, разбирая отзыв Константина Багрянородного, что «это ославянение было, конечно, явлением преходящим и вовсе не должно быть принимаемо в смысле вытеснения славянами туземного населения из вышеуказанных местностей Византийской империи население туземное, не имея возможности препятствовать колонизации славянской оказывалось, однако ж, настолько устойчивым, что, допуская колонизацию, мало-помалу приравнивало к себе, а потом и совсем поглощало элемент славянский, являвшийся не сплошными массами, а в виде редких поселений» (с. 67).

91 Находят только названия волка, медведя и зайца.

92 В соображение при этом очерке были главнейшим образом приняты: Рictet. Les origines Indo-européennes ou les Arias primitifs (I, Paris, 1850. II, 1863) и L. Geiger. Ursprung und Entwickelungsgeschichte der Menschheit. Stuttgart, 1871.

93 Этот очерк составлен нами на основании прекрасного свода фактов, сделанного Креком в вышеупомянутой его книге (см. примеч. 68) на с. 22–55, и отчасти по книге Я.Э. Воцеля «Древнейшая бытовая история славян вообще и чехов в особенности» в переводе Николая Задерацкого. Киев, 1875.

94 Подробности о дакийских жилищах см. в превосходном издании Т. Ротшильда «La Соlonne Trajane, reproduite en phototypographie»; об этом издании мы подробнее упоминаем в нашем описании рисунков. В. Фрёнер (Froehner), составивший описательный текст к этому изданию, замечает между прочим совершенно верно, что среди дакийских построек выделяются два типа: один, более древний – убогой лачужки на четырех подпорках, напоминающий собою свайные постройки; другой, позднейший – гораздо более удобные домики, иногда даже двухэтажные. См. в «Colonne Trajane» объяснение Фрёнера к табл. 50 (Habitatione daces).

95 Записки Императорской академии наук, 1865 г., т. VIII. С. 1—64. А. Шлейхер. Краткий очерк доисторической жизни северо-восточного отдела индогерманских языков. Шлейхер высказывает свое мнение о единоженстве на с. 41.

96 О состоянии женщин в России до Петра Великого. Историческое исследование Виталия Шульгина. Вып. I (и единственный). Киев, 1860. С. 15. Прекрасный разбор исследования В. Шульгина см. у К.Д. Кавелина, полное собрание его сочинений. 4 части. М., 1859.

97 Мухамеданская нумизматика в отношении к русской истории. Сочинение Павла Савельева, СПб., 1847. С. LXXXVII.

98 Известия Аль-Бекри и других авторов о Руси и славянах. Часть I. Статьи и разыскания А. Куника и барона В. Розена. Приложение к XXXII ст. Зап. Имп. акад. наук, с. 53–54.

99 Железной, медной, серебряной или золотой, смотря по состоянию мужа.

100 См. И.И. Срезневского. «Исследование о языческом богослужении древних славян». СПб., 1848. С. 32–37 (отд. III о городищах). Та же книга известна и под другим заглавием: «Святилища и обряды языч. богослужения древних славян, по свидетельствам современным и преданиям» Измаила Срезневского. Харьков, 1846.

101 Величина площадей городищ, т. е. внутренних частей их, без рвов и валов, в большинстве случаев изменяется от 300–500 аршин в окружности; но встречаются и меньшие, до 200, и большие, до 1000 арш. в окружности. Величина важнейших псковских пригородов, по описанию Н.И. Костомарова, изменяется от 500–800 шагов в окружности:

…Пространство Изборского городища менее иного помещичьего двора; площадь Котельничьего городища до 600 шагов в окружности; площадь Вревского городища – 240 шагов в длину и 46 в ширину; окружность Красного городища – 515 шагов; Опочецкого – 750 шагов и т.д. Площадь крепости, заложенной в Ладоге посадником Павлом в 1116 г. и сохранившейся до настоящего времени,– 400 арш. в окружности. Площадь древней Путиловской крепости около 500 арш. в окружности. Ту же величину имели древние города Новгород-Северск, Чернигов и др. См. об этом у Д. Самокрасова. История русского права. Т. I. Варшава, 1878. С. 191 и сл.

102 См. там же, с. 193.

103 Там же, с. 193–194.

104 Там же, с. 196.

105 Там же, с. 197.

106 Однодеревками (по греч. моноксила) назывались эти суда потому, что в основу их полагалось одно толстое дерево, выдолбленное или выжженное в форме большого челна, к которому, судя по некоторым приемам современного нам народного судостроения, по краям приделывали борта из толстых досок.

107 Там же, с. 197.

108 Там же, с. 198 и след.

109 См. Барсов. Причитания Северного края. М., 1872. С. X и след.

110 Там же область, «в которую вступает душа, разлучившись с телом», изображается в одном из причитаний так:

111 О музыкальных инструментах у славян см. в книге Гаркави «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских». СПб., 1870. С. 264 и след. (свидетельство Ибн-Даста). И еще в «Известиях Аль-Бекри и других авторов». С. 55.

112 См. «Труды Первого археологического съезда»; т. I, с. CXVIII и СХIХ (речи академика И.И. Срезневского). А также: Иловайский. Разыскания о начале Руси, с. 138–141.

113 П. Савельев. Мухамед. нумизматика. С. XLVII–IX.

114 Г. Иловайский отвергает известие о том, что хазары брали дань с полян, радимичей и вятичей, а г. Куник справедливо придает этому известию важное значение и приводит в пользу его веские доказательства. См. «Известия Аль-Бекри», с. 151 и след.

115 Г. Иловайский в своей книге «Разыскания о начале Руси» (глава V, с. 100–114) приводит весьма любопытные соображения относительно того, что Саркел был построен хазарами не только для защиты от печенегов, но также и от Руси.

116 П. Савельев. Мухамед. нумизматика. С. IX–LXII.

117 «…Хазарам принадлежит честь введения первого доселе известного постоянного войска…» Там же, с. LXI и примеч. 101.

118 О значении Камы и ее притоков в истории цивилизации русского Востока см. в статье И. Бабста «Речная область Волги», помещенной в «Магазине землеведения и путешествий» Н. Фролова (с. 435 и след.)

119 П. Савельев. Мухамед. нумизматика. С. LXXV и прим. 123.

120 Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. С. 94–95.

121 Между ними особенно известна прекрасная коллекция болгарских древностей А.Ф. Лихачева в Казани, обратившая на себя общее внимание всех русских ученых на последнем археологическом съезде.

122 С.М. Шпилевский. Древние города и другие болгарско-татарские памятники в Казанской губернии. Казань, 1877. С. 258–259.

123П. Савельев. Мухамед. нумизматика. С. СХХХI—СХХХIII.

124 См. Castren. Ethnologische Vorlesungen. СПб., 1875. С. 137–142.

125 П. Савельев. Мухамед. нумизматика. С. СХII – СХIII.

126 В надписи под этим рисунком по ошибке сказано, что гробница эта найдена в Луговой могиле.

127 Краснокутская станция лежит по дороге из Екатеринослава в Никополь.

128 См. Забелин. История русской жизни. С. 643.