© Лубченков Ю.Н., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Судьба трех человек, трех героев этой книги – декабристов Михаила Фонвизина, Ивана Пущина и супруги Михаила, а затем Ивана – Наталии Фонвизиной – причудливо переплетались, в том числе и географически. Сначала встречи в столицах и в имении Фонвизиных в Крюково, затем – Сибирь с ее редкими островками в то время городов-городков-поселений, выросших в большинстве своем из казачьих острогов, казенных заводов и удачно расположенных деревень и сел на главной трассе из Европейской России к дальневосточным морским поселениям-крепостям. И первой точкой встречи их троих здесь стала Чита, через которую прошли множество декабристов.

С XVI столетия, с основания первого русского города Тюмени и почти тут же – Тобольска, начинается освоение русскими служилыми людьми огромной сибирской территории. Вслед за отрядами казаков на эти богатые земли шли торговые и промышленные люди, коим царский указ разрешал с уплатой пошлины вести торг с коренным населением и заниматься охотничьим промыслом. Быстро росли в Сибири острожки и зимовья; на земле бурят встал Братский острог, на якутской земле – Ленский, а отряды казаков шли все дальше на восток «встречь солнца». Выйдя к сказочному морю Ламе – Байкалу, русские люди заложили здесь новый опорный пункт – Баргузинский острог. Здесь же они услышали, что далее простираются богатейшие земли, с неисчислимыми запасами золотой и серебряной руды. Разведка этой земли была поручена бывалому предводителю казаков Петру Бекетову, который, дойдя до реки Ингоды осенью 1653 года, заложил зимовье. В Енисейск Бекетов послал отчет о проделанной его отрядом работе: «А в Зимовье анбар государев, да три избы казачьи. А в Зимовье и около Зимовья велел крепость учинить. И велел казну государеву в государев анбар сносить». Это Зимовье на месте впадения реки Читы в Ингоду и положило начало будущему городу Чите.

Первое постоянное поселение стало именоваться Плотбище, так как здесь строились плоты, дощаники, а позднее лодки и барки. Быстрому развитию и заселению Плотбища способствовало его выгодное положение на большой дороге – водном пути в Восточное Забайкалье и на Амур, к Тихому океану. До конца XVII века здесь селились казаки и промышленники, называя свое селение и Плотбищем, и Острогом, и Слободой. В 1699 году был выстроен острог, который с 1706 года стал официально называться Читинским, и еще долгое время это место называли то Чита за Байкалом, то Читинский округ, то Читинск, то местечко Чита, то Читинское селение.

В первое десятилетие своего существования значение Читинского острога было не велико. Он представлял собой небольшое деревянное укрепление, внутри которого находились изба приказчика, амбары для хранения хлеба и военных припасов, часовня и некоторые другие строения. От слободы острог был отгорожен бревенчатым тыном. По данным за 1715 год, в остроге проживало 20 конных казаков с двумя десятниками, коими ведал «прикащик Нерчинской 4-ой статьи боярский сын Леонтий Шестаков».

С открытием Нерчинских серебряных рудников и постройки заводов возросла потребность в рабочей силе. В принудительном порядке из центральных областей России на заводы и рудники стали доставляться тысячи рекрутов. Работа на рудниках была крайне тяжелой, и вскоре здесь стали применять труд каторжников, для которых вокруг заводов быстро строились каторжные тюрьмы. Начиная с 1722 года через Читу проходили многочисленные партии каторжан-колодников. В городе была построена тюрьма, возник постоялый двор, а с прокладкой Сибирского тракта и почтовая станция. На жителей Читинского острога была возложена обязанность выжигать древесный уголь и доставлять его для плавки руды на заводы. Углежжение на долгие годы стало основным занятием населения, кроме этого жители острога занимались лесным промыслом и сплавом различных грузов.

В 1797 году Читинский острог вошел в состав Городищенской волости и был в ведении Нерчинского горнозаводского управления. Вокруг острога стали обстраиваться переселенцы из других регионов Сибири, в основном крестьяне, получившие здесь земли под пашню. Кроме возделывания своей и государевой земли переселенцы строили дороги и мосты, несли ямскую службу, добывали пушнину, занимались рыболовством и разведением домашнего скота. В 1821 году Чита утратила название острога и стала именоваться селением, а двумя годами позже была учреждена Читинская волость.

Вид Читы с дороги из Иркутска. Художник Н. Бестужев

В истории города Читы большое место занимают декабристы. Судьбы 85 участников декабристских тайных обществ с 1827 по 1830 год связаны с Читой. Знакомство многих из них друг с другом состоялось здесь. Для них был специально выстроен Большой каземат. «Каземат нас соединил вместе, дал нам опору друг в друге. Каземат дал нам политическое существование за пределами политической смерти», – писал декабрист Михаил Бестужев. С прибытием декабристов, солдат и казаков охраны, офицеров штаба население Читы удвоилось. За три года Читинское селение заметно расширилось. Появились новые дома, лавки, а недалеко от тюрьмы и новая улица, получившая название Дамской, где жили приехавшие за сосланными мужьями-декабристами Трубецкая, Волконская, Муравьева, Анненкова, Нарышкина и Давыдова. Своим благоустройством Читинское селение обязано личным трудам тех же декабристов: ими были прорыты водосточные канавы, засыпаны овраги; само благосостояние местных жителей поднялось благодаря присутствию состоятельных поселенцев. Декабрист Фаленберг сделал топографический план поселения, которому в будущем предстояло стать городом Читой.

Развитию Читы как города во многом способствовал другой декабрист – Дмитрий Завалишин. После амнистии в 1839 году он остался в Чите на поселении и развернул просветительскую деятельность. Его стараниями были открыты школы для детей «всякого звания и сословия». На собственные средства он снабдил школы учебными пособиями и сам работал учителем. Местным жителям он передавал опыт по обработке земли, отбору семян, по выращиванию неизвестных в Сибири культур.

В середине XIX столетия присоединение богатых сырьевыми ресурсами территорий вызвало необходимость в создании единого территориально-административного образования для успешной хозяйственной деятельности Забайкалья. На «титул» нового центра Забайкальской области «претендовали» несколько селений. Историческим центром края был город Нерчинск, однако выбор пал на Читинское селение. Указом Николая I от 11 июля 1851 года была учреждена Забайкальская область с центром в Чите. Чита с того времени получила статус города. Удобное ее географическое положение способствовало быстрому решению многих хозяйственных задач, связанных с переброской людей и ресурсов, и делало Читу основной базой снабжения дальневосточных окраин России, здесь же находилось управление Забайкальского казачьего войска. Генерал-губернатор граф Муравьев использовал советы Завалишина при строительстве нового областного центра. И не только советы. В воспоминаниях Завалишин писал: «А как велик был труд по устройству города, когда Муравьев упросил меня взять и это на себя. Но я не щадил никаких трудов, чтобы предохранить город от той порчи вначале, которая всегда искажала наши города и закрепляла их неправильность в будущем. Чита будет одним из самых правильных городов».

Население Читы стало быстро расти и к 1863 году достигло числа 3 тысяч. Характер городской жизни во многом определяло купечество, которое пользовалось всеобщим уважением горожан. Благодаря купцам в Читу ввозились чай, рис и сахар из Кяхты, с Урала шли гвозди, рейнские вина из Гамбурга, а из Америки почтовая бумага.

Но до этого были еще года и десятилетия, которые нужно было прожить, а для начала – и выжить. Пока же государственные преступники Иван Иванович Пущин и Михаил Александрович Фонвизин пополнили собой количество уже доставленных сюда противников государственного строя, выступивших против власти с оружием в руках, а к одному из них, подобно ряду иных дам, последовавших за своими мужьями в Сибирь, приедет его жена – Наталия Дмитриевна Фонвизина, которым отныне предстояло всем стать сибиряками.

Жена двух декабристов. Один из которых брак воспринял как свой долг перед семьей и родом и пошел по пути наименьшего сопротивления, взяв в жены ту, родители которой не могли ему отказать. Да еще и родственницу. И второй, который всегда бегал от брака, считая себя принципиальным холостяком. И оба были в конце концов удовлетворены существующим положением дел. А ведь их жена была отнюдь не первая красавица и в молодости, а уж с годами… Объяснение одно, и, по-видимому, правильное. Характер, который в столкновении с иными характерами и жизненными обстоятельствами лишь закаляется. И, как говорилось в одном фильме, вижу цель – не вижу препятствий. Иными словами, поберегись, кто не спрятался – я не виновата. Махну налево – улочка, махну направо – переулочек. Впрочем, многие, подобные ей, искренне считали и считают, что только так с ними, мужчинами, и можно. И самое парадоксальное, что они при этом еще и выживают… И весьма неплохо. Чего не скажешь о тех, кого они взялись воспитывать и строить под себя. Хотя самые умные понимают, что здесь важно не перегнуть палку, дабы она не сломалась. С треском, шумом и фейерверками. А надо как на рыбалке, вытягивая большую рыбу, – подсек, поводил – приотпусти, пусть глотнет воздуха свободы. Потом опять понемногу вытягивай – с каждым разом будет все легче и легче, пока добыча полностью не сдастся. А уж тогда – тащи ее на берег и наслаждайся победой. Тем более сладкой, чем более случайным является твое появление на рыбалке. Ведь брак по расчету – это загадка: кого с кем закрыли – то ли инициатора с его жертвой, то ли ультимативную победительницу с ошибившимся в расчетах кавалером. Здесь уже дуэль на платках – каждый держит в левой руке свой конец платка, а в другой руке – пистолет. Кто первым выстрелит, кто лучше прицелится, кто окажется более хладнокровным, спровоцировав первый невыигрышный ход противника, тем самым оставляет себе всех козырей, право решения и определяет отныне правила игры. Брак – игра в долгую, спринтерства здесь мало. Только стратегия, расчет, воля и спокойствие в эмоциях. Проиграет тот, кто первый потеряет лицо, кураж и обнаружит свои слабости, иначе – добрые чувства. Недаром великий Пушкин, знавший это не понаслышке, писал: «чем меньше женщину мы любим…». Но верно и обратное – ведь в эти игры обычно играют вдвоем. Так что добро пожаловать под софиты судьбы – на ринг игры без правил, где договорная ничья невозможна и победитель получает все.

А начиналось все, к чему, может быть, и не совсем логично придет данная ситуация (но сослагательных наклонений в исторической поступи нет, и все ошибки и просчеты по умолчанию принято считать единственно возможными причинно-следственными связями) за многие десятилетия до этого.

К началу XIX века Российская империя занимала гигантскую территорию Европы и Азии, а также часть Северной Америки. На территории империи проживало более сотни различных народов, исповедовавших разные религии. Самым многочисленным народом являлись русские, считавшиеся тогда триединым народом (великороссы, малороссы и белорусы). Подавляющая часть их придерживалась православной христианской веры. Православие было господствующей религией страны. Однако в самом православии еще в XVII веке в результате церковной реформы патриарха Никона произошел раскол: от официальной церкви отпали приверженцы сохранения старых обрядов – старообрядцы. Их было сравнительно немного, однако в жизни России они играли существенную роль. Среди старообрядцев имелось немало богатых людей. Сама же официальная церковь в конце ХVII–XVIII веков попала в зависимость от государственной власти.

Кроме национальных различий в Российской империи существовали и различия сословные. После реформ императрицы Екатерины II в конце XVIII века в стране окончательно оформилось четыре главных сословия. Главным сословием являлось дворянство. Дворяне по сравнению с остальными жителями имели множество привилегий. Основными из них было право владеть крестьянами, освобождение от податей, обязательной службы, телесных наказаний и т. д. Дворянство также участвовало через своих выборных представителей в местном управлении. Однако среди дворян имелись различные по своему имущественному положению люди. Привилегированным сословием считалось и духовенство. Оно делилось на черное (монахи) и белое (приходские священники и низшие служители церкви). Третьим сословием были городские обыватели. Высшим звеном сословия было купечество, разделенное по своему имущественному положению на три гильдии. Все остальные городские обыватели назывались мещанами. Они уже не имели никаких привилегий, несли повинности.

Крестьянство (сельские обыватели) составляло самое многочисленное сословие России. Среди крестьян было множество категорий. Основным было деление (примерно пополам) на крепостных и государственных крестьян. Крепостные являлись собственностью дворян (помещиков). Положение их по закону мало чем отличалось от положения рабов – их могли продавать, жестоко наказать. Помимо работы на своих владельцев крепостные платили подати государству, поставляли воинов в армию (рекрутский набор). В сходном положении находились различные категории крестьян, прикрепленных к заводам (приписные, посессионные). Государственные крестьяне несли повинности в пользу государства. Большинство крестьян были объединены в общины, которые стремились поддерживать имущественное равенство своих членов. Однако и в рамках общин постепенно выделялись зажиточные и даже богатые крестьяне. Одновременно другая часть крестьян беднела.

Поэзия старого дворянского дома. Художник С.Ю. Жуковский

К концу XVIII века Россия оставалась в основном сельскохозяйственной страной. Однако её промышленность достигла крупных успехов. В 1804 году имелось 2400 предприятий с 225 тыс. рабочих (не считая горных заводов по добыче и переработке полезных ископаемых). За первое десятилетие XIX века число предприятий по производству ткани из хлопка увеличилось почти в 3 раза, а число рабочих на них – почти в 10 раз, сахарных заводов – в 5 раз, а число рабочих на них – в 16 раз. На заводах возрастало число вольнонаемных рабочих, производительность труда которых была значительно выше, чем у крепостных рабочих. На многих предприятиях с 1830-х годов стало применяться новейшее оборудование, паровые машины. Все это свидетельствовало о начавшемся в России промышленном перевороте, т. е. переходе от мануфактуры, основанной на ручном труде, к фабрике, основанной на использовании машин. Интенсивно развивалась и мелкая промышленность в виде городского ремесла и крестьянских промыслов.

Во внешней торговле Россия поставляла в Европу сельскохозяйственные товары: сало, лен, пеньку, кожу, хлеб, а также промышленные изделия: железо, полотно. Назад шли в основном промышленные, а также колониальные (кофе, сахар, хлопок) товары. В Китай, в Среднюю Азию и на Ближний Восток вывозились в основном промышленные изделия, а из этих земель вывозились чай, шелк, кожи, скот. Росла и внутренняя торговля.

Реформы первых лет правления Александра I. Вступив на престол после убийства своего отца, императора Павла, его старший сын Александр I объявил в своем первом манифесте, что будет править как «при бабке» Екатерине II Великой. Давались гарантии соблюдения прав дворянства. Однако новый царь понимал необходимость серьезных перемен. Еще будучи наследником престола, Александр дружил с рядом молодых аристократов; графом П.А. Строгановым, И.Н. Новосильцевым, графом В.А. Кочубеем и князем А.А. Чарторыйским. С ними наследник делился планами по будущему переустройству России, нередко спрашивал совет по делам государственного управления. После вступления на престол император продолжал обсуждать государственные дела со своими «молодыми друзьями». Негласный комитет, как стали называть эти встречи императора и его «молодых друзей», начал обсуждения планов насущных преобразований, взяв за образцы государственное устройство Англии и Франции.

Деятельность Негласного комитета продолжалась до сентября 1803 года Позже его члены получили крупные государственные должности и не могли больше участвовать в разработке реформ. На первое место в этом деле выходит М.М. Сперанский. По поручению императора Сперанский разработал в 1809 году «План государственного преобразования». Согласно этому плану в России должны были появиться волостные, уездные и губернские думы. В волостную думу должны были входить все местные землевладельцы и выборные депутаты от государственных крестьян, купцов, мещан. Уездные думы формируются из депутатов от волостных дум, губернские – от уездных. Губернские же думы избирали депутатов в Государственную думу. Ни один закон не имел силы без рассмотрения в Государственной думе, но вносить его туда мог только император. Помимо думы обсуждать все законы должен был и Государственный совет, состоящий из людей, назначаемых царём. Министры были ответственны перед думой, но назначаться и смещаться должны были только императором. Император в целом одобрил проект Сперанского.

Несмотря на то, что план Сперанского оставлял все реальные бразды правления в руках императора, создание парламента могло привести в перспективе к ограничению самодержавия. Поэтому такие преобразования вызвали противодействие со стороны многих дворян, особенно его высших кругов. По поручению недовольных таким поворотом известный литератор М.Н. Карамзин написал «Записку о древней и новой России». В ней автор на основе исторических примеров доказывал, что все успехи России были связаны с сильной центральной властью – самодержавием, а его ослабление всегда приводило к упадку страны и страданиям народа (например, в годы Смутного времени). Поэтому ограничение власти императора в результате реализации проекта Сперанского неизбежно приведет Россию к катастрофе.

М.М. Сперанский. Художник А.Г. Варнек

Немалое возмущение у дворян вызвал и указ «О правилах производства в чины по гражданской службе», подготовленный Сперанским и обнародованный в 1809 году По указу запрещалось впредь повышать чиновников по службе только за выслугу лет. Для повышения в чине нужно было иметь или университетский диплом, либо сдать экзамен при университете по обширной программе. Под угрозой отставки оказывалось слишком много чиновников, ведь немногие из них могли написать хоть немного связную бумагу и главными их служебными достоинствами были «умеренность и аккуратность». Незадолго до начала Отечественной войны 1812 года Сперанский был обвинен в попытке введения в России законодательства Наполеона, а затем и в шпионаже в пользу Франции и вскоре сослан в Нижний Новгород, затем в Пермь.

Очень немногие планы Александра I, его «молодых друзей» и Сперанского были воплощены в жизнь. Но и то немногое, что было сделано, значительно изменило облик страны. После проведения ряда реформ Россия все более напоминала европейские государства. Вместо петровских коллегий в 1802 году были созданы министерства: Военное, Морских сил, Иностранных дел, юстиции, внутренних дел, финансов, коммерции, народного просвещения. Введение единоначалия в высших органах управления значительно повысило эффективность их работы. Сенат отныне занимался лишь контролем и исполнением законов и выносил окончательные решения по спорным судебным делам.

Александр I, его «молодые друзья», Сперанский негативно относились к господству в России крепостнического строя. Хотя в начале ХIХ века разные формы крепостного права еще сохранялись в отдельных регионах Европы, а в Америке вообще процветало рабовладение, именно в России практически половина населения находилась в собственности своих соотечественников. В Европе Россию называли страной рабов, для Александра и части образованных представителей власти это было неприемлемо и даже казалось позорным. Кроме того, становилось все более очевидным, что крепостнические порядки тормозят развитие экономики. Однако подавляющая часть дворянства не мыслила своей жизни без крепостных. С этими настроениями император должен был считаться. Поэтому шаги к освобождению крестьян предпринимались очень осторожно. В начале правления Александра I были запрещены объявления в газетах о продаже людей, отменен указ о праве помещиков ссылать крестьян на каторжные работы. В 1803 году был обнародован указ о вольных хлебопашцах, согласно которому помещикам разрешалось по собственному желанию освобождать от крепостной зависимости крестьян с землей за выкуп. Такие освобожденные люди составили особое сословие вольных хлебопашцев. Однако за более чем 20 лет царствования Александра I вольными хлебопашцами стали чуть более 47 тыс. крепостных крестьян, что составило около 0,5 % всего крепостного населения.

Правительство Александра I расширило права торгового сословия. Для купцов были установлены большие льготы при передаче имущества по наследству. Им было разрешено свободно переходить из гильдии в гильдию, переезжать из одной губернии в другую. В Петербурге, Москве, Одессе и других городах были открыты коммерческие училища. Все чаще богатых купцов и заводчиков привлекали к участию в делах городского управления, вводили в состав правления банков, запрашивали их мнение по вопросам внутренней и внешней торговли.

1 января 1810 года по проекту Сперанского был торжественно открыт Государственный совет, который должен был стать верхней палатой российского парламента, на весну уже были намечены выборы в нижнюю палату – Государственную думу. Однако сделать это не удалось.

В александровское время в России резко возросло число учебных заведений. Это диктовалось необходимостью иметь специалистов для многих отраслей производства и управления. На новую ступень поднялось высшее образование, средоточием его стал Московский университет. Были открыты университеты в Харькове, Казани, Вильно, Дерпте. В 1804 году образовался Педагогический институт в Петербурге, преобразованный в 1819 году в университет. В 1810 году в Царском Селе по проекту Сперанского был открыт знаменитый лицей, в котором получили образование А.С. Пушкин, выдающийся дипломат А.М. Горчаков, многие декабристы (в т. ч. И.И. Пущин) и другие известные деятели.

В начале XIX века обстановка в Европе характеризовалась, прежде всего, борьбой между Англией и Францией. Ведущую роль в этой борьбе играл Наполеон Бонапарт, ставший после переворота 1799 года первым консулом Франции. В 1804 году он провозгласил себя императором Франции Наполеоном I. Разорвав после прихода к власти заключенный его отцом Павлом I союз с Бонапартом, Александр I в конфликте между Францией и Англией занимал первоначально нейтральную позицию. Однако это вело к постепенной утрате Россией влияния на европейские дела. После похищения и расстрела в 1804 году по приказу Наполеона представителя династии Бурбонов герцога Энгиенского, ложно обвиненного в подготовке покушения на французского императора, Александр I предложил создать новую коалицию (союз) держав, направленную против наполеоновской Франции.

Императорский Царскосельский лицей. Литография XIX в.

В апреле 1804 года в Петербурге было подписано соглашение между Россией и Англией о совместных действиях против Наполеона. Вскоре к коалиции присоединились Австрия, Швеция, Неаполитанское королевство и Турция. Как только Наполеон узнал о выступлении против него союзников, он двинулся со своими войсками в Центральную Европу и подошел к берегам Дуная. Уже в октябре 1805 года французские войска окружили 30-тысячную австрийскую армию под Ульмом и принудили ее к капитуляции. Командовавший вошедшей на территорию Австрийской империи русской армией генерал М.И. Кутузов вынужден был начать отход для соединения с резервами, шедшими из России, и новой австрийской армией. Силы русской армии равнялись 35 тыс. человек против 150-тысячной армии Наполеона. Наполеон попытался окружить русскую армию. Кутузов приказал командиру арьергарда князю П.И. Багратиону продержаться в течение суток у селения Шенграбено. Багратион, успешно выполнив свою задачу, присоединился к остальным войскам. В ноябре 1805 года в русскую армию прибыл Александр I.

После соединения двух русских армий они вместе с австрийцами стали по численности превосходить французов. Александр и австрийский император решились дать генеральное сражение. План императора, поддержанный австрийскими союзниками, шел вразрез с замыслами Кутузова, который хотел заманить Наполеона к Карпатским горам и только там навязать ему сражение на выгодных для союзников условиях. Но Кутузова не хотели слушать. 20 ноября (2 декабря) 1805 года состоялось сражение при Аустерлице. В ходе его 73-тысячной армии Наполеона противостояли 85-тысячные силы союзников. Австрийцы планировали окружить войска противника, перебросив союзные силы на фланги. Однако Наполеон сконцентрировал свои силы в центре и нанес там удар по малочисленным русским войскам, которые отступили. Потом французы окружили левый фланг союзников, который обратился в бегство. После этого французский император приказал атаковать правый фланг, которым командовал Багратион. После ожесточенной схватки с превосходящими силами он тоже вынужден был отступить. Такого крупного поражения Россия не знала со времён битвы со шведами под Нарвой в 1700 году. Австрия вышла из войны, подписав мир с Францией. Но Россия в союзе с Англией продолжила войну.

Битва под Аустерлицем. Художник Л.Ф. Лежён

На следующий год еще одним союзником России стала Пруссия (4-я антифранцузская коалиция). Русские войска двинулись на соединение с прусской армией. Однако еще до этого пруссаки были разбиты Наполеоном, а русские войска вновь оказались под угрозой окружения превосходящими силами противника. Но окружить русских Наполеону опять не удалось, хотя военные действия приблизились к границам России. В сражении при Прейсиш-Эйлау в январе (феврале) 1807 года (Восточная Пруссия) русская армия под командованием генерала Л.Л. Беннигсена фактически одержала победу над превосходящими силами противника.

Лишь в июне 1807 года Наполеон, нарастив свои силы, смог нанести поражение войскам Беннигсена в сражении при Фридланде. После этого Александр и Наполеон начали переговоры о мире в прусском городе Тильзите. Переговоры между Александром I и Наполеоном I состоялись около прусского города Тильзита (ныне – Советск), расположенного на левом берегу реки Неман. На одной стороне Немана стояли русские войска, на другой – французские. Наполеон распорядился построить и установить на середине реки огромный плот с двумя павильонами. Императоры одновременно высадились на плоту и приступили к обсуждению условий мирного договора.

Результатом переговоров стал мирный договор между двумя странами. В Тильзите также был заключен франко-прусский договор, по которому Пруссия лишалась половины своей территории. Согласно положениям Тильзитского мира, Россия и Франция заключали наступательный и оборонительный союз, а Россия прекращала торговые отношения с Англией. Торговую блокаду, при помощи которой Наполеон хотел сломить могущество англичан, называли континентальной. Россия была вынуждена присоединиться к ней (что противоречило ее экономическим интересам), обеспечив также закрытие портов Дании и Швеции. Это неминуемо вело к русско-шведской войне. Ведь Швеция не желала разрывать торговлю с Англией.

В ходе русско-шведской войны 1808–1809 годов Швеция потерпела поражение. Русским войскам удалось занять большую часть Финляндии. По льду Балтийского моря удары были нанесены по территории самой Швеции. В сентябре 1809 года между Россией и Швецией был заключен мирный договор, согласно которому Финляндия и Аландские острова присоединялись к России на положении Великого княжества Финляндского. Александр I предоставил новым владениям широкую автономию, передал в их состав Выборг и прилегающие территории. Все это позже способствовало успешному экономическому развитию Финляндии.

Неспокойно было и на южных рубежах России. Еще в 1806 году Наполеон убедил Турцию объявить войну России. Очередная русско-турецкая война оказалась очень тяжелой и длительной. Основные боевые действия происходили на берегах Дуная. Только М.И. Кутузову, возглавившему русские войска в 1811 году, удалось нанести противнику решительное поражение. По условиям заключенного им русско-турецкого Бухарестского мира (май 1812 года) к России была присоединена Бессарабия.

Заключив с Россией Тильзитский мирный договор, Наполеон решил, что это поможет развязать ему руки для окончательного покорения Европы. В 1809 году в ходе войны с пятой антифранцузской коалицией, в которой на стороне Наполеона формально находилась и Россия, император Франции разгромил Австрию, урезал ее территорию, превратив эту страну в свою союзницу. Однако в Испании французские войска столкнулись с мощным сопротивлением населения, развернувшего отчаянную партизанскую войну с завоевателями. Из-за вооруженной борьбы отрядов испанских партизан Наполеону так и не удалось полностью подчинить себе Испанию. На помощь испанцам пришли английские войска. В Австрии и Германии также набирало силу движение за освобождение, с трудом подавляемое пронаполеоновскими правительствами. Россия также тяготилась установленной французским императором континентальной блокадой. Экономические интересы русского дворянства и купечества были тесно связаны с Англией. Разрыв с ней больно ударил по ним, финансы России также были подорваны. Несмотря на протесты Франции, российское правительство скрытно поддерживало так называемую «нейтральную торговлю» со странами, торгующими британскими изделиями, а через них в свою очередь продавало Англии свои товары. Это не могло не привести к нарушению континентальной блокады и всего Тильзитского договора. В целях поддержки отечественной промышленности власти обложили ввозимые из Франции предметы роскоши высокими пошлинами. Это больно ударяло по экономическим интересам Наполеона.

Император Франции стал интенсивно готовиться к войне с Россией. К весне 1812 года на землях созданного им из земель Пруссии, а затем и Австрии Герцогства Варшавского была развернута 600-тысячная армия с полутора тысячами орудий. Она получила название «Великой армии». С Австрией и Пруссией Наполеон заключил союзные договоры о совместном участии в войне с Россией. Значительное число нефранцузских вооруженных формирований входило и в состав самой «Великой армии». Император тщательно подготовил свой тыл, а через своих агентов собрал достаточно сведений о России и ее армии. Но и Россия готовилась к войне. Формировались новые дивизии и корпуса, увеличивался флот, русская артиллерия численно превосходила артиллерию «Великой армии». Активно работала русская разведка в самой Франции, она информировала командование о замыслах будущего противника.

Русской дипломатии удалось заключить мирный договор со Швецией, а накануне начала войны М.И. Кутузов подписал мир с Турцией. Уже в самом начале войны Россия заключила мир с Англией (англо-русская война на море началась в 1807 году и продолжалась до нападения Наполеона на Россию, после чего Александр I сразу отказался от участия в континентальной блокаде).

12 июня 1812 года «Великая армия» перешла Неман и вступила на территорию России. Началась Отечественная война. Целью Наполеона был разгром русской армии в генеральном сражении и подчинение России своей воле. К началу вторжения все действующие русские войска были разделены на три армии: 1-я – под командованием военного министра М.Б. Барклая-де-Толли была расположена вдоль Немана, 2-я – под командованием князя П.И. Багратиона – в Белоруссии, 3-я армия под командованием генерала А.П. Тормасова находилась на юге. Между этими армиями было расстояние в 100–200 км. Барклай-де-Толли настоял перед императором, чтобы его армия пошла на соединение с войсками Багратиона. Ведя тяжелые арьергардные бои, русские войска отступали в направлении Смоленска, возле которого 22 июля произошло соединение 1-й и 2-й армий. Наполеон начал штурм Смоленска, пытаясь окружить в нем русские войска. Все атаки французов были отражены. Но Барклай-де-Толли, опасаясь обхода неприятелем его войск, приказал отступать по направлению к Москве.

Переправа наполеоновской армии через Неман. Неизвестный художник

Все намерения Наполеона окружить русскую армию, навязав ей генеральное сражение, не увенчались успехом. Императору французов приходилось ослаблять свою армию, оставляя в завоеванных русских городах гарнизоны, солдаты и офицеры его армии гибли в боях с русскими войсками и местным населением, начинавшим партизанскую войну с захватчиками. Однако и в России усиливалось недовольство продолжающимся отступлением армии, потерей территорий. Войска рвались в генеральное сражение. Ввиду усиливающегося недовольства Барклаем-де-Толли Александр I по требованию широких кругов общества решил назначить главнокомандующим всеми армиями генерала М.И. Кутузова, несмотря на испытываемую к нему личную неприязнь.

Император обещал Кутузову прислать ему армейские резервы и сформированные ополчения. Сам Кутузов также был противником генерального сражения, поскольку считал, что не оно решит исход войны. Главную роль он придавал сочетанию действий регулярных войск с ударами по тылам противника, при использовании всех форм партизанской войны, в том числе и привлечение к ней населения. Тем не менее вся армия от генералов до рядовых горела желанием дать решительный бой врагу. Кутузову пришлось считаться с ее настроением. Позиция, выбранная им, находилась у села Бородино (в 12 км от Можайска). Наполеон еще обладал небольшим численным превосходством. У него было 130–135 тыс. человек при 587 орудиях, против 120-тысячной русской армии, которая имела 640 орудий.

Зная о намерениях Наполеона окружить русские войска, Кутузов решил навязать противнику фронтальное сражение, чтобы уничтожить в нем как можно более живой силы «Великой армии». Правый фланг русских войск находился на берегу реки Колочи, впадающей в Москву-реку, а левый – у деревни Семеновская, авангардное укрепление (редут) которого было вынесено к деревне Шевардино. В ходе авангардных боев 24–25 августа противник захватил Шевардинский редут и тем самым вынудил русских драться на плохо укрепленной позиции у деревни Семеновская (здесь были не до конца построены Семеновские, или Багратионовы, флеши – полевые укрепления).

Бородинское сражение началось ранним утром 26 августа (7 сентября) 1812 года. Первоначально самые ожесточенные бои развернулись на левом фланге русских войск. Защитой Семеновских (Багратионовых) флешей руководил командующий 2-й армией генерал князь П.И. Багратион. Его войска отбили несколько атак противника, не раз переходя в контратаки. Во время отражения одной из атак противника князь получил ранение, от которого позже скончался. Войска 2-й армии оставили флеши и отошли за Семеновский овраг, где заняли новый оборонительный рубеж. Все попытки противника прорвать этот рубеж до конца сражения были отражены. После этого основные боевые действия развернулись в центре русских позиций. Здесь, на курганной высоте, находилась батарея генерала Н.Н. Раевского. После кровопролитного штурма батарея была взята противником. Но далее французы продвинуться не смогли. В разгар сражения по приказу Кутузова в тыл наполеоновских войск были направлены отряды казаков атамана М.И. Платова и кавалерийский корпус генерала Ф.П. Уварова. Это вызвало панику в тылу противника, по приказу Наполеона наступление войск было приостановлено.

К вечеру французские войска заняли почти все поле боя, но русские войска на новых позициях продолжали стоять перед ними, не давая продвигаться дальше. Главная цель сражения для Наполеона – разгром русских войск – не увенчалась успехом. Русские силы были готовы к новому бою. Сам Наполеон впоследствии писал: «Из всех моих сражений – самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми». Потери, понесенные русской армией под Бородином, сыграли решающую роль в том, что Кутузов решил не возобновлять сражения и отступить к Москве. Обещанных императором подкреплений он в полной мере не получил. Среди руководства армией шли споры: дать врагу сражение у стен Москвы или оставить ее без боя, предпочтя сохранить армию.

На военном совете, созванном 1 сентября в деревне Фили, тот же вопрос Кутузов предложил для обсуждения собравшимся генералам. Их мнения разделились. Выслушав военачальников, Кутузов приказал отступать из Москвы по Рязанской дороге. Глядя на Москву с Поклонной горы, Наполеон тщетно ожидал депутацию «бояр» с ключами от города. Однако значительная часть москвичей покинула город. Наконец, Наполеон приказал вступить в древнюю столицу России. Уже в первый день ее занятия, 2 (14) сентября, в городе начались пожары. Через несколько дней выгорело около 80 % деревянной застройки Первопрестольной столицы. Французы считали, что пожар был устроен по приказу московского генерал-губернатора Ф.В. Ростопчина. Так же полагают и некоторые историки, хотя сам Ростопчин позже отрицал умышленный поджог города. Французские войска занимались грабежами и пьянствовали. В наполеоновской армии начиналось разложение.

Конец Бородинского сражения. Художник В.В. Верещагин

В городе Наполеон не обнаружил запасов продовольствия, а французских фуражиров (сборщиков продовольствия и других припасов), посылаемых за ним в окрестные села, перехватывали партизанские отряды. Они действовали на всех дорогах, ведущих к Москве. Находясь в Москве, Наполеон пытался предложить Александру I заключить мир, но не получил от царя ответа.

Выводя армию из Москвы, Кутузов вначале отступил по Рязанской дороге, а затем скрытно от противника перевел ее на Калужскую дорогу. Подойдя с юга к Москве, Кутузов поставил армию на отдых у села Тарутино на реке Наре. Сюда приходили подкрепления, подвозились боеприпасы. Кутузов сохранял связи с Петербургом, районом тульских оружейных заводов и южными регионами России, богатыми продовольствием. В Тарутино Кутузов сказал всей армии: «Теперь ни шагу назад». В течение двух недель после занятия Москвы Наполеон не мог найти место, где находилась русская армия. Наконец его авангард (передовые части) под командованием маршала И. Мюрата обнаружил русский лагерь под Тарутином. 6 октября на реке Чернишне произошло сражение, в ходе которого французы были разбиты.

7 (19) октября Наполеон, осознав, что мирного договора с Александром I заключить не удастся, решил начать скрытное отступление из Москвы. Он планировал прорваться на Калужскую дорогу, где в районе Калуги находились большие запасы продовольствия. Но Кутузов, получив от партизан своевременное известие об уходе французов из Москвы, также выслал авангард на Калужскую дорогу. Здесь, у Малоярославца, 12 (24) октября произошло одно из самых кровопролитных сражений войны 1812 года. Город не раз переходил из рук в руки и к концу дня остался у французов, но русские войска по-прежнему преграждали наполеоновским войскам дорогу на Калугу. Все это вынудило французского императора начать отступление по разоренной войной старой Смоленской дороге.

В это время особенно активно развернулась партизанская война в тылу противника. В ней прославились как армейские отряды Д.В. Давыдова, И.С. Дорохова, А.С. Фигнера, А.С. Сеславина, М.А. Фонвизина, так и крестьяне, возглавившие местные отряды: Е.В. Четвертаков, Г.М. Курин, старостиха Василиса Кожина.

Не прорвавшись в южные губернии России, Наполеон рассчитывал найти продовольствие в Смоленске, но запасов в этом городе не хватило и на часть его армии. В ходе отступления французы понесли значительные потери в сражениях при Вязьме и Красном. От Москвы до реки Березины дошло лишь около 40 тыс. человек. В Петербурге уже давно был разработан план окружения всей наполеоновской армии совместными усилиями русских армий. С трудом Наполеону удалось избежать этой ловушки и прорваться через Березину, потеряв при переправе до 30 тыс. человек. 26 ноября (5 декабря) Наполеон покинул остатки своих войск и отправился в Париж собирать новую армию.

25 декабря 1812 года (6 января 1813 года) манифестом Александра I было объявлено об изгнании наполеоновских войск из России. В приказе по армии Кутузов объявил, что «война окончилась за полным истреблением неприятеля».

В Зимнем дворце Государственного Эрмитажа в Петербурге находится знаменитая Военная галерея героев Отечественной войны 1812 года, состоящая из 332 портретов участников войны. Каждому из них можно посвящать целые романы. М.А. Милорадович отличался поистине рыцарской натурой, был обожаем солдатами и офицерами, в которых в трудный момент умел вселять уверенность. Широко известен его завтрак на Бородинском поле под перекрестным огнем вражеских батарей на виду у войск. При отступлении к Москве Милорадович командовал русским арьергардом, выезжал на личные встречи с командиром французского авангарда маршалом И. Мюратом. При переходе русской армии в контрнаступление Милорадович командовал русским авангардом, нередко решавшим исход всего дела. Именно его убьют декабристы на Сенатской площади, выстрелив ему в спину.

Не замай! Дай подойти. Художник В.В. Верещагин

Знаменитые слова П.И. Багратиона «счастье всегда на стороне отважного» стало девизом всех, кто служил под командованием легендарного генерала. Багратиона нужно было искать в самых опасных местах боя. Имя его было необычайно популярно в России и за ее пределами. Сам Наполеон считал Багратиона лучшим генералом русской армии. Вместе со своей 2-й армией князь Багратион проделал долгое отступление к Смоленску, он рвался в бой, горя желанием наступать. В Бородинском сражении Багратион командовал войсками, защищающими Шевардинский редут, а затем (26 августа) и знаменитые Семеновские (Багратионовы) флеши. Здесь во время отражения атаки французских корпусов он был смертельно ранен. Его перевезли в село Симы Владимирской губернии, где он и скончался от заражения крови 12 сентября 1812 года. В 1839 году прах Багратиона был похоронен на Курганной высоте Бородинского поля, вошедшей в историю как батарея Раевского. К началу Отечественной войны Н.Н. Раевский был командиром 7-го пехотного корпуса во 2-й Западной армии князя Багратиона. Во время отступления путь армии был прегражден у Могилева корпусом маршала Л. Даву. Багратион приказал Раевскому демонстрировать попытку прорыва. Бой продолжался около десяти часов. Даву, несмотря на весь свой опыт, дался в обман и ввел в дело все свои резервы. Согласно легенде, в критический момент Раевский лично повел солдат в бой, а рядом с ним шли его сыновья 11 и 16 лет. Имя Раевского было связано с обороной Смоленска, сражениями на Бородинском поле и Малоярославце. Наполеон говорил, что Раевский «создан из такого материала, из которого делаются маршалы». «Я не умру, а он три сражения выиграет», – сказал великий А.В. Суворов, встретив девятилетнего мальчика Дениса Давыдова. В 1812 году гусарский подполковник Денис Давыдов, получивший широкую известность и как поэт, незадолго до Бородинского сражения добился у Багратиона, у которого был адъютантом, выделения ему 50 гусар и 80 казаков для действий в тылу противника. Постепенно его отряд усиливался, к нему примыкали и местные крестьяне, вооруженные трофейным оружием. По образцу отряда Давыдова были созданы и другие военные партии для действий на сообщениях врага. Против отряда Давыдова Наполеон посылал значительные силы, но все они были разгромлены партизанами. Широко известно имя Давыдова как «черного капитана» было и далеко за пределами России. Долгие годы он находился в переписке с Вальтером Скоттом, который писал о нем как о «человеке знаменитом, которого подвиги, в минуты величайшей опасности его Отечества, вполне достойны удивления». Были в галерее и портреты многих декабристов, в т. ч. и М.А. Фонвизина. Их уберут после восстания на Сенатской площади…

Д.В. Давыдов. Художник Дж. Доу

Уже в начале января 1813 года русские войска перешли Неман и вступили на территорию Германии. Вскоре на сторону России перешла часть прусских войск, затем и прусский король. Был подписан договор о совместных действиях России и Пруссии против Наполеона. Интенсивно шло формирование национальных немецких войск. К 6-й антифранцузской коалиции позже присоединились Англия и Швеция. В начале апреля союзники подошли к реке Эльбе. Здесь М.И. Кутузов простудился, заболел и 16 апреля 1813 года скончался. По приказанию Александра I командование русско-прусскими войсками принял граф П.Х. Витгенштейн, но события показали, что выбор был сделан неудачно.

В апреле Наполеон, сформировав 128-тысячную армию из новобранцев, начал наступление на силы союзников. Ему удалось нанести им серьезные поражения при Люцене и Бауцене. Это вынудило союзников заключить перемирие с Наполеоном и добиваться вступления в войну Австрии. Обе стороны интенсивно наращивали свои силы. После вступления в войну Австрии по решению союзных монархов штаб союзников возглавил австрийский фельдмаршал князь К. Шварценберг. Александр I вынужден был подчинить русские войска иностранным военачальникам ради сохранения единства антинаполеоновской коалиции. Однако Наполеону вновь удалось нанести поражение союзникам в сражении под Дрезденом. 17–18 (29–30) августа 1813 года в сражении при чешском городе Кульме русской гвардией под командованием А.И. Остермана-Толстого и А.П. Ермолова был пленен французский корпус генерала Д. Вандама. Так был сорван план Наполеона по окружению войск союзников.

Решающее сражение кампании 1813 года произошло у Лейпцига в октябре 1813 года Оно было названо Битвой народов. Французские войска в ходе ожесточенного 3-дневного боя были разгромлены и с трудом избежали окружения. К концу осени Германия была полностью освобождена от наполеоновских войск. В конце 1813 года небольшой русский отряд под командованием генерала А.Х. Бенкендорфа, совершив искусный маневр, освободил Нидерланды.

В начале 1814 году союзники перешли Рейн и вступили на территорию Франции. Чтобы набрать новую армию, Наполеону пришлось вывести войска из Испании, которую заняли английские войска, и пополнить армию молодыми людьми, по возрасту не подлежащими призыву. Его военный талант словно обрел новое дыхание, и в феврале ему удалось нанести несколько поражений силам 6-й коалиции.

Изучив на практике тактику Наполеона, союзный штаб разработал новый план: отвлечь основные войска французов ложным отступлением, а главными силами двигаться на столицу Франции. 19 (31) марта 1814 года союзные войска вступили в Париж. Император Франции отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу у берегов Италии. Вскоре королем Франции стал Людовик XVIII из династии Бурбонов (брат казненного в 1793 году Людовика ХVI).

Разгромив Наполеона, европейские монархи собрались на Конгресс в столице Австрийской империи Вене, чтобы решить вопросы послевоенного устройства Европы. При этом между ними не могли не возникнуть взаимные трения, которые едва не привели к военному столкновению между недавними союзниками. Но неожиданно пришло известие о побеге Наполеона с Эльбы. Войска Людовика ХVIII, высланные ему навстречу, перешли на сторону бывшего императора. Восторженные парижане приветствовали Наполеона, вновь провозгласившего себя императором. Забыв о разногласиях, европейские монархи объединили усилия против старого врага. 18 июня 1815 года Наполеон был разбит англо-прусско-голландскими войсками в битве при Ватерлоо. Он был взят в плен и перевезен на остров Св. Елены в Атлантическом океане, где и скончался в 1821 году.

В июне 1815 года был подписан заключительный акт Венского конгресса. Главной идеей участников Венского конгресса было стремление сделать Европу такой же, какой она была до Французской революции конца ХVIII века и наполеоновских войн. Однако из этого принципа были сделаны и исключения. Так, большая часть польских земель передавалась России, в составе которой появилось царство Польское. Пруссия получила под свой контроль Рейнскую область. В сентябре 1815 года монархами России, Австрии и Пруссии в Париже был также подписан акт о Священном союзе. В нем было закреплено обязательство взаимной помощи как при внешней, так и при внутренней угрозе. В продолжение двух лет почти все европейские монархи (кроме английского короля и папы римского) подписались под этим актом. Главы государств периодически стали съезжаться на конгрессы для обсуждения важных вопросов.

Александр I – автор текста акта и инициатор его подписания – стоял за сохранение некоторых последствий революции конца XVIII века во Франции и предлагал монархам вводить в своих государствах умеренные конституции. Начавшиеся в 1820–1821 годах революции в Испании, Неаполе, Португалии и Пьемонте, а также восстание в Греции, изменили взгляды императора. Он стал сторонником решительного подавления революции, о чем нередко говорил на конгрессах Священного союза. Такой позицией русского императора незамедлительно воспользовался руководитель внешней политики Австрии канцлер К. Меттерних, закрепив влияние своего государства в Европе. Это отрицательно сказалось на позициях России в Европе, прежде всего среди балканских народов, мечтавших об освобождении от турецкого порабощения.

Участники Венского конгресса. Художник Ж.-Б. Изабе

Во главе Министерства иностранных дел России после окончания наполеоновских войн стояли два статс-секретаря – К.В. Нессельроде и И.А. Каподистрия (грек по национальности). Каподистрия сознавал, что для обретения независимости его родины необходима опора на Россию. Идеалом его государственного устройства была конституционная монархия. В отличие от Нессельроде, который был лишь исполнителем воли императора и умел точно составить с его слов дипломатические бумаги, Каподистрия обладал и глубоким знанием самой проблемы. Несмотря на то, что Александр I и сам Каподистрия были противниками революций, они считали необходимым не возвращаться к уже отжившему себя государственному устройству, а постепенно продвигаться вперед. Поэтому они одобрили Конституции, введенные в 1817–1820 годах в германских государствах.

К началу 1820-х главное внимание российской внешней политики было связано с Османской империей. Каподистрия рекомендовал Александру оказать серьезное давление на султана с целью добиваться не только усиления автономии, но и освобождения Сербии, Валахии, Молдавии и, наконец, самой Греции от турецкого владычества. Но Александр I не решился на подобные действия, поскольку боялся войны с Турцией. Такая война могла привести к ссоре с европейскими монархами и к тому же усилила бы революционное движение в Европе. В марте 1821 года в Греции вспыхнуло восстание против турок. Руководитель этого выступления, бывший генерал русской армии грек Александр Ипсиланти, надеялся на помощь России, общественное мнение которой было всецело на стороне греческих повстанцев. Однако Каподистрия к тому времени потерял влияние на царя. Александр I на конгрессе Священного союза отозвался о греках как о бунтовщиках, отказал повстанцам в своей поддержке и высказался за сохранение существующих договоров с Турцией. Подобная позиция вела к подрыву престижа России на Балканах.

Современники отмечали, что в годы Отечественной войны и в последующий период произошли существенные изменения в настроениях и мыслях императора Александра I. Он во многом утратил веру в свои силы как реформатора и полностью перестал доверять подавляющему большинству своего окружения. От него слышали такие слова: «Все мерзавцы, никому не верю!». Одновременно он разочаровался и в самой идее преобразований, отказался от мысли, что путем реформ в разных сферах можно изменить к лучшему общее положение России. В войне с Наполеоном Александр теперь видел прежде всего Божье наказание за грехи. Победу же он считал следствием проявления действия Божьей воли. «Ни нам, ни нам, а имени Твоему» – такие слова он повелел выбить на памятной медали, посвященной победе в войне 1812 года. Лишь подчинение человека Богу, жизнь по его заветам является средством решения всех проблем, стоящих перед Россией. Все больше времени Александр уделял молитвам и изучению Священного Писания. В 1812 году в стране под покровительством самого царя было создано Библейское общество. Оно начало издавать и распространять Библию (в основном Новый Завет), впервые переведённую со старославянского на современный русский язык. Целью этого являлось нравственное воспитание русского народа в духе заповедей Иисуса Христа.

Проводником подобных идей стал друг императора обер-прокурор Синода князь А.Н. Голицын, который был назначен министром духовных дел и народного просвещения. На деле проявлением новой политики стало ужесточение цензуры, запрещавшей любые книги и статьи, «содержащие мысли и дух, противные религии христианской». Из университетов удалялись многие профессора, некоторые были отданы под суд за свое вольномыслие. Даже естественные науки настоятельно рекомендовалось преподавать в соответствии с Библией, отхода от которой не допускалось ни в медицине, ни в физике. Однако отдельные преобразования в либеральном духе Александр I все-таки продолжал. Правда, они касались в основном нерусских регионов Российской империи.

А.Н. Голицын. Художник К.П. Брюллов

15 (27) ноября 1815 года император даровал Польше Конституцию, превращавшую только что созданное царство Польское в наследственную монархию. Российский император теперь стал и польским королем, назначал наместника королевства, которым мог быть лишь поляк, исключение делалось лишь для наместника из членов императорского дома. Польша, согласно Конституции, имела свое национальное представительство в виде парламента (сейма), состоящего из двух палат – сената и палаты депутатов. Исполнительная власть целиком принадлежала королю (царю), но распоряжения его контролировались министром, ответственным за охрану Конституции. Был учрежден Государственный совет для обсуждения важнейших внутренних дел, образовано пять министерств и создано национальное польское войско.

По Конституции обеспечивалась свобода печати и свобода личности. Главным языком царства Польского был объявлен польский, а главной религией римско-католическая. В отдельном войске Польском, администрации и суде все должности могли быть заняты только поляками. Причем офицеры польской армии, в основном недавние участники войны с Россией в рядах войск Наполеона, получали жалованье, многократно превосходившее жалованье офицеров русской армии. Однако в 1828 году попытка использовать это войско в войне с Турцией не удалась из-за саботажа со стороны его командования. Во время восстания, вспыхнувшего в 1830 году в Польше, войско Польское сразу превратилось в костяк повстанческих сил. Отдельные офицеры, сохранившие верность присяге, были перебиты. В 1831 году, после подавления восстания, польская армия была ликвидирована. Дарованием Конституции Александр I рассчитывал привлечь высшие круги польского общества на сторону России. Конституция, несмотря на свою ограниченность, обеспечивала более благоприятные условия для развития Польши, чем в самой Российской империи. В своей речи в Польском сейме в 1818 году Александр I обещал со временем распространить конституционные порядки и на другие части Российской державы и в Польше.

В России многие восприняли эти слова императора как намерение расширить царство Польское до границ бывшей Речи Посполитой. Однако на самом деле царь тогда поручил своему бывшему «молодому другу» Н.Н. Новосильцеву, служившему тогда в Варшаве, тайно подготовить проект Уставной грамоты Российской империи, т. е. конституции России. В 1820 году документ был разработан. Согласно ему в Российской империи предполагалось создание двухпалатного парламента (сейма). В 12 наместничествах, на которые должна была разделиться страна, создавались свои сеймы. Все эти органы имели законосовещательные функции, т. е. должны были участвовать в разработки новых законов. Таким образом право императора на единоличное принятие законов фактически ограничивалось. Главой исполнительной власти оставался царь, он руководил Государственным советом и Комитетом министров. Сенат контролировал суды. Уставная грамота была одобрена Александром I, но так и не была реализована. Никто, кроме узкого круга чиновников, даже не знал о таком проекте до восстания в Польше в 1830 году, когда повстанцы опубликовали ее.

Император Николай I сообщает гвардии о восстании в Польше. Художник Г.Б. Вундер

В 1816–1819 годах по просьбе дворянства Эстляндии, Лифляндии и Курляндии в этих губерниях было отменено крепостное право. Местные крестьяне (будущие эстонцы и латыши) получили личную свободу, но вся земля осталась в руках землевладельцев-дворян. Отныне крестьяне должны были брать эту землю у них в аренду. Положение их фактически мало изменилось.

В 1818 году Александр I поручил нескольким видным чиновникам написать проекты отмены крепостного права в остальных губерниях России. Все разработанные проекты предполагали проведение длительного процесса освобождения крестьян. В одном из проектов предлагалось, что государство будет выкупать у помещиков их «крещенную собственность», делая крестьян государственными. Однако к осуществлению проекта так и не приступили. В целом во второй половине правления Александра I никаких существенных реформ не проводилось. Помимо изменения взглядов императора этому способствовали и объективные причины – экономические проблемы, с которыми столкнулась тогда страна.

Победы в борьбе с наполеоновской Францией имели для России тяжелейшие последствия. По приблизительным подсчетам, людские потери составили до 1 млн человек. Государственные расходы правительство вынуждено было покрывать чрезмерным выпуском бумажных ассигнаций, что вело к снижению их стоимости. Сгорели текстильные фабрики в Москве и вокруг неё, сократились торговые обороты. российских ярмарок. Пострадали не только Москва и Смоленск, но и десятки уездных городов, не говоря уже о многочисленных селах и деревнях. Однако крупнейший урон понесли крестьяне Центральной России. Толпы нищих заполнили города. Огромными были недоимки по крестьянским податям. Чтобы восстановить свое разоренное хозяйство, многие помещики увеличивали число дней для отбывания крестьян на барщине, а также сумму оброка, которую должны были вносить крестьяне. Это в свою очередь усилило недовольство крестьян, провоцируя их выступления. За период 1816–1825 годов произошло до ста случаев применения военной силы при усмирении волнений крестьян. Крестьянские выступления не могли не отразиться на солдатах русской армии, которая набиралась путем рекрутских наборов. Ветераны наполеоновских войн, в том числе многочисленные ополченцы, побывали за границей, где не было крепостного права. Вернувшись в родные селения, участники Заграничных походов 1813–1814 годов рассказывали о европейских странах, о положении крестьян в них.

А.А. Аракчеев. Художник И.-Б. Лампи Старший

На недовольство многих слоев населения ответом правительства стало усиление нажима на общество. Этот нажим современники связывали с деятельностью любимца Александра I графа А.А. Аракчеева. Его считали инициатором ужесточения внутренней политики. «У нас теперь только один вельможа – граф Аракчеев», – писал Н.М. Карамзин. «Граф деятелен, как муравей, и ядовит, как тарантул», – говорили о нем. Порядки, введенные им, получили у современников название «аракчеевщины». На самом деле Аракчеев был лишь усердным исполнителем воли императора Александра I. Одним из главных итогов деятельности Аракчеева явилось создание военных поселений. Эти поселения возникли по замыслу самого императора Александра I, который использовал соответствующий опыт ряда западноевропейских стран. С одной стороны, в военных поселениях видели своеобразный источник пополнения войск обученными рекрутами, и с другой – поселения должны были уменьшить нагрузку на бюджет, поскольку поселяне сами обеспечивали себя продовольствием, фуражом и ремесленными изделиями. Первоначально Аракчеев был противником создания таких поселений, но, получив соответствующий приказ императора, стал энергично претворять его в жизнь. Новое сословие – военные поселенцы – должно было состоять из государственных крестьян и подселявшихся к ним солдат – по два солдата на крестьянское семейство. Одна часть военных поселян несла военную службу, другая – вела хозяйство и своим трудом кормила солдат. Сыновья поселян, достигшие 18 лет, становились солдатами. Создавая поселения, Александр I верил, что он облегчает жизнь солдата, разрешая ему жить вместе с семьёй и в собственном доме. Военные поселенцы действительно получили добротные дома, в поселениях построили школы для детей, больницы, мастерские. Однако положение поселенцев оказалось худшим, чем положение крепостных крестьян. Они должны были кормить и одевать себя, работать в поле и ухаживать за скотом. При этом поселенцы ежедневно маршировали на плацу, учились обращаться с оружием, участвовали в учебных маневрах и походах. Весь уклад жизни поселения был строго регламентирован. По командам офицеров проводились не только военная подготовка, но и все хозяйственные работы. За малейшие провинности военных поселенцев, их жен и детей подвергали различным наказаниям. Помимо прочего их широко использовали в строительных и дорожных работах. По существу, в положении военных поселян соединились худшие стороны солдатчины и крепостничества.

Не случайно военные поселенцы с самого начала пытались протестовать. В 1817 году вспыхнули их волнения в Новгородской губернии, в 1818 году – в Херсонской, в 1819 году – в Харьковской, в районе города Чугуева. Все восстания были жестоко подавлены властями. Еще после первого восстания император говорил: «Военные поселения в России будут, даже если всю дорогу от Новгорода до Петербурга придется устелить трупами».

С 1820–1821 годов начинается откровенно консервативный период правления Александра I. В 1820 году произошло выступление солдат гвардейского Семеновского полка. Причиной его стали откровенные издевательства над ними со стороны командира полка Е.Ф. Шварца. В 1822 году были запрещены все тайные общества (прежде всего масонство) и со всех офицеров и чиновников взяли подписку о неучастии в них. Если до начала 1820-х годов правительство думало об отмене крепостного права, то после новых европейских революций оно покончило с такими планами. Таким образом, во второй половине своего царствования Александр I во многом отказался от попыток проведения реформ. Все его усилия оказались нацелены на сохранение существующих порядков.

В условиях усиления недовольства создавшимся положением в стране возникли кружки и тайные общества, участники которых обсуждали пути изменений в жизни России. Впоследствии членов этих обществ назвали декабристами. Основную их часть составляли гвардейские и армейские офицеры, многие из них были участниками Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов. Эти молодые люди были охвачены патриотическим подъемом, характерным для российского общества после победы над Наполеоном. Они были уверены, что крестьяне, внесшие огромный вклад в победу над Наполеоном, не должны находиться по существу в рабском положении, а достойны стать свободными людьми. Также они полагали, что весь русский народ, проявивший самоотверженность и патриотизм, должен участвовать в управлении государством. Самодержавный строй для ХIХ века они считали устаревшим и малоэффективным. В ходе Заграничных походов будущие декабристы лучше узнали о жизни стран, где не было крепостного права, где существовали представительные органы, оказывающие влияние на действия государственной власти.

На мировоззрение декабристов оказала значительное влияние как европейская просветительская философия XVIII века, так и труды русских экономистов, выступавших за отмену крепостного права в России. Немалую роль на них оказали также «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева, «Горе от ума» А.С. Грибоедова, вольнолюбивые стихи А.С. Пушкина. Большую роль сыграли и порядки, насаждаемые в русской армии после ее возвращения из заграницы. Были забыты заветы Суворова по обучению войск тому, что необходимо на войне. Как и в павловское время, основную роль стала играть муштра солдат. Одним из следствий подобных порядков стал бунт солдат старейшего гвардейского Семеновского полка в 1820 году. Все это не могло не возбуждать в офицерах протеста и желания изменить существующие порядки. Сочувствие национально-освободительным движениям в странах Южной Европы, Латинской Америки также играло заметную роль в мировоззрении офицеров. Они считали, что подобные события могут произойти и в России.

Первые тайные общества стали организовываться в виде офицерских артелей, которые существовали и ранее, поскольку вырастали из хозяйственных интересов офицеров. Весь уклад полковой жизни объединял офицеров в единый коллектив с общим режимом дня. Новым стало стремление к политическому объединению офицеров. В 1816 году был создан «Союз спасения», численность которого составляла 30 человек. Главной целью общества было установление в России конституции и отмена крепостного права.

«Союз спасения» был уже настоящим тайным обществом. Он отличался централизацией, а его члены делились на несколько категорий: «бояр», игравших ведущую роль в обществе, «мужей» – посвященных в политические цели общества, и «братьев», содействовавших обществу, но не посвященных полностью в его планы. Образцом для участников общества стали масонские ложи, в которых многие из них состояли. Вскоре и «Союз спасения» распался, а на его основе в 1818 году зародилась новая, более многочисленная организация – «Союз благоденствия». Его участники стремились сочетать в себе как тайные, так и легальные формы действий.

Программой и уставом «Союза благоденствия» являлась «Зеленая книга», названная так по цвету переплета. Однако она не отражала полной программы общества и излагала лишь те ее положения, которые можно было открыть каждому вступающему в «Союз благоденствия».

«Зеленая книга» отражала взгляды членов общества на управление государством. Согласно ей, вся деятельность «Союза благоденствия» делилась на четыре главных отрасли: 1) человеколюбие, 2) образование, 3) правосудие, 4) общественное хозяйство. Новый член общества должен был участвовать в деятельности общества по месту своего проживания и службы. Вскоре выяснилось, что о деятельности общества достаточно хорошо известно властям. В то же время в нем проявились разногласия, поскольку некоторые его члены выступали лишь за незначительные преобразования, в основном за просвещение населения. В Москве в 1821 году был созван съезд общества, на котором выявилась невозможность его дальнейшего сохранения в прежнем составе и виде. «Союз благоденствия» был распущен, но одновременно началась подготовка к созданию нового тайного общества из числа наиболее радикально настроенных членов «Союза благоденствия». Так возникли Северное и Южное общества декабристов. Центр первого находился в Петербурге, а центр второго – на юге России. В состав обществ было вовлечено немало армейских офицеров.

На протяжении 1823–1825 годов происходили переговоры между членами обеих обществ. Общим для всех было одно: опора на армию в планируемых выступлениях, что выразилось в подготовке соответствующих воззваний к солдатам. Члены тайных обществ не хотели привлекать широкие слои населения, надеясь ограничиться бескровным переворотом.

П.И. Пестель. Копия с рисунка его матери

Главным идеологом и фактическим главой Южного общества был полковник П.И. Пестель, который по поручению его членов изложил идеи общества в программном документе, названном им «Русской правдой». В будущей России, по мысли Пестеля, ликвидировался крепостнический и сословный строй, объявлялось равенство всех перед законом и устанавливалась республика с двухпалатным органом власти – Верховным Собором. Верховный Собор избирался Народным вечем, состоящим из народных представителей, избранных сроком на 5 лет. Оно же избирало и Державную думу – орган верховной распорядительной власти в количестве 5 членов. «Русская правда» провозглашала всеобщее избирательное право в отношении мужского населения России, свободу вероисповеданий, свободу слова и печати, отмену сословий. Все народы России пользовались одинаковыми правами и в будущем должны были слиться с русским народом по языку и быту. По программе Пестеля крестьяне полностью освобождались от крепостной зависимости и наделялись землей. Для этого у помещиков должны были изъять половину земли. Пестель был одним из немногих декабристов, кто осознавал сложность осуществления задуманных ими перемен. Он планировал свергнуть императора с помощью армейских частей, а для проведения затем коренных перемен временно установить диктаторскую власть.

Свою «конституцию» разрабатывал и идейный руководитель Северного общества Н.М. Муравьев. По ней, так же как и у «южан», отменялось крепостное право, сословные привилегии и вводились политические свободы. Монарх сохранял пожизненно свою власть, но его правление ограничивалось законодательной властью (Народное вече). Принимать участие в выборах мог человек, имевший собственность на сумму не менее 500 руб., постоянное место жительства и не находившийся в личной зависимости. Чтобы быть избранным в законодательный орган, нужно было иметь до 30–60 тыс. руб. годового дохода. Н.М. Муравьев считал, что земля должна оставаться у помещиков, крестьянину же передавалась усадьба и десятина полевой земли к ней. Если же помещик передавал свою землю крестьянам и переселялся на другое место, он мог рассчитывать получить от них соответствующее вознаграждение.

Н.М. Муравьев. Художник П.Ф. Соколов

19 ноября 1825 года, во время своего путешествия по югу России, в городе Таганроге скончался император Александр I. Еще за несколько лет до кончины царя, не имевшего сыновей, его брат Константин Павлович отказался от наследования престола в пользу следующего брата, Николая. По неясной причине это решение держалось в тайне от жителей России. Лишь члены императорской семьи и несколько высших сановников знали об отречении Константина. Узнав о смерти Александра, в Петербурге начали принимать присягу на верность Константину. Николай надеялся, что старший брат приедет в столицу и публично заявит об отказе от престола. Но Константин, занимавший пост наместника в царстве Польском, не спешил приезжать в Петербург, а лишь посылал письма с подтверждением своего отказа от трона. Прошел почти месяц, пока Николай, наконец, решил принять императорскую корону. «Переприсяга» новому императору была назначена на 14 декабря.

В России мало кто понимал причину перемены монархов. В гвардии от офицеров до рядовых было много сомневающихся в правах Николая. Его, в отличие от участника Итальянского и Швейцарского походов Суворова, Отечественной войны и Заграничных походов Константина Павловича, не слишком уважали в армии, особенно в гвардии. Этим решили воспользоваться члены Северного общества и поднять гвардейские полки на выступление в защиту прав Константина. Заговорщики надеялись захватить Зимний дворец, арестовать всю императорскую семью, а в случае необходимости даже истребить ее. После этого в своем манифесте они предполагали объявить об уничтожении прежнего правления, об отмене крепостного права и введении гражданских свобод.

С самого раннего утра 14 декабря члены тайного общества отправились по казармам гвардейских полков, где начали агитацию в пользу Константина. Им удалось вывести из казарм часть лейб-гвардии Московского полка. Выйдя к зданию Сената, полк построился у Медного всадника в форме квадрата (каре). Но вскоре выяснилось, что здание Сената пусто, поскольку сенаторы, приняв рано утром присягу Николаю, разъехались по домам. Избранный вечером 13 декабря диктатором (руководителем выступления) князь С.П. Трубецкой почему-то не пришел на площадь. Восставшие пребывали в бездействии, теряя время. К ним, правда, подошли моряки Гвардейского экипажа и солдаты лейб-гренадерского полка. Но и они стояли без дела на Сенатской площади. Николай, которому уже присягнула большая часть гвардии, попытался воздействовать на восставших уговорами, посылая к ним для переговоров генералов и представителей высшего духовенства. При попытке переговоров был смертельно ранен популярный в войсках участник войн с Наполеоном генерал-губернатор Петербурга М.А. Милорадович. После того, как превосходство верных царю сил на Сенатской площади стало подавляющим, была сделана попытка разогнать восставших кавалерией. Но она не имела успеха. Николай решился применить артиллерию. После нескольких картечных выстрелов мятежники рассеялись.

Великий князь Константин Павлович. Неизвестный художник

Получив известие о неудачном выступлении в Петербурге, некоторые члены Южного общества (П.И. Пестель был арестован еще накануне событий в Петербурге) решили организовать выступление и силами своих частей захватить Киев. Подполковнику Черниговского пехотного полка С.И. Муравьеву-Апостолу удалось поднять свой полк, расквартированный около города Василькова, и в конце декабря он двинулся к Житомиру, намереваясь затем, присоединив другие полки, идти на Киев. Перед выступлением солдатам был прочитан «Катехизис», в котором пропагандировались революционные идеи. Добиться присоединения к ним других полков черниговцам не удалось. После передвижений в течение нескольких дней по окрестностям Житомира Черниговский полк был настигнут верными правительству войсками, обстрелян артиллерией, после чего началась массовая сдача солдат и офицеров.

Уже в ночь после восстания на Сенатской площади в Петербурге начались аресты. В Зимнем дворце привезенных арестованных допрашивал лично Николай I. После первых допросов декабристов заключали в Петропавловскую крепость. Суд над декабристами проходил при закрытых дверях. Все подсудимые по уровню вины были разделены на различные разряды. Пятеро из них (П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин и П.Г. Каховский) были объявлены вне разрядов и приговорены к четвертованию, замененному Николаем I повешением.

Как обычно это и бывает, наиболее тяжелые наказания обрушились на низовых участников восстания – солдат, которых офицеры зачастую использовали втемную, без объяснений выводя на улицу и что-то рассказывая им о Константине и конституции. До 200 солдат – участников выступления были прогнаны сквозь строй 12 раз, получив 12 тыс. ударов шпицрутенами (палками). Около 120 декабристов-офицеров были сосланы на каторгу и поселение в Сибирь. Иные после нескольких лет пребывания в Сибири были посланы рядовыми на Кавказ, куда был отправлен и весь Черниговский полк. В 1856 году, после смерти Николая I, было объявлено об амнистии декабристов и разрешении остававшимся в живых возвратиться в Европейскую Россию.

Декабристы на Сенатской площади. Художник В.Ф. Тимм

Считается, что восстание декабристов стало первым в России революционным выступлением, хотя больше это напоминает военные перевороты, прошедшие в тот период в ряде стран. В том числе и успешные, что предполагает потенциальную успешность подобных действий и в России, где уже был свой опыт победных выступлений гвардии в эпоху Екатерины и Елизаветы. Результатом неудачного выступления декабристов и выводов власти по этому выступлению стало усиление противоречий между этой самой властью и частью общества, хотя подобное противоречие существует всегда, особенно в привилегированной части социума, которая почему-то считает, что ей недодают преференций и свобод. Успешность же действий декабристов, экстраполируя ситуацию, могла привести как к кровавой гражданской войне, с последующей внешней экспансией западноевропейских заинтересантов, так и к буржуазной революции, подобной английской и французской революциям, ставшим достаточно успешными прививками от радикальных социальных экспериментов ХХ века. Через которые пришлось пройти России в 1917 году.

Многие из этих событий напрямую затрагивали героев книги, а в части из них они принимали самое непосредственное и активное участие.

Михаил Фонвизин, рожденный в 1788 году, воспитанник старейшей и первой петербургской школы «Петершуле» и пансиона при Московском университете, в 1801 году поступит на службу в звании подпрапорщика в Преображенский полк. Через два года перейдет в лейб-гвардейский Измайловский полк, третий по старшинству в гвардии и армии, где в декабре 1804 года получит первый офицерский чин прапорщика. А на следующий год вместе со всей гвардией примет участие в военной кампании 1805 года, в том числе – и битве при Аустерлице…

Перед Аустерлицким сражением была выпущена диспозиция, созданная австрийским генералом. М.И. Кутузов понимал, что она не соответствует местности, не учитывает реальную дислокацию неприятеля, но предпочел хранить молчание, зная, что Александр все равно не примет возражений. На самом совете он попросту дремал.

Тем не менее Кутузов приказал перевести диспозицию на русский язык и разослать ее в войска. П.И. Багратион, прочитав диспозицию рано утром, сказал находившимся поблизости австрийским генералам, что сражение будет проиграно.

Сражение началось в 7 часов утра 20 ноября. Стремясь точно выполнить диспозицию, Буксгевден выбил неприятеля из местечка Тельниц, но вместо того, чтобы продолжать теснить противника, остановил наступление, что позволило отряду генерала Леграна удерживаться до прибытия помощи против впятеро сильнейшего противника.

П.И. Багратион. Художник Дж. Доу

Наполеон дождался, пока союзники русских уйдут с Праценских высот, и приказал части своих войск начать атаку. На направлении главного удара Наполеон добился значительного превосходства в силах, что решило исход всего сражения в его пользу.

В бою были ранены бригадные командиры Репнинский и Берг, к тому же последний попал в плен. Был смертельно ранен зять Кутузова Ф.И. Тизенгаузен. Сам Михаил Илларионович тоже получил ранение в щеку.

Кутузов понял основной замысел Наполеона и успел послать Буксгевдену приказ об отступлении. Но тот не выполнил приказа вовремя и продолжал наступление, неся большие потери. В 11 часов Александр I, видя бедственное положение войск, дал приказ отступать к Аустерлицу. Тогда основные силы французов ударили во фланг войск Буксгевдена.

Наполеону удалось разбить соединенную армию на две части. В результате войска левого фланга были вынуждены поспешно отходить к озеру Сачан. В окружении оказалась 3-я колонна генерала Пршибышевского. Прорваться к своим солдаты не могли, и вся колонна вместе с Пршибышевским попала в плен.

Правый фланг подвергся ожесточенным атакам корпуса генерала Ланна, а также войск Бернадота и Мюрата. Последние неожиданно встретились с гвардией цесаревича Константина Павловича, которую поддержала ослабленная кавалерия Лихтенштейна.

Как уже говорилось, французский император переиграл своих противников – он сделал вид, что собирается отступить, страшась боевого соприкосновения с такой сильной армией. Жажда реванша сделала двух императоров излишне доверчивыми. С их высочайшего одобрения объединенная армия решила не упустить возможности поквитаться с Наполеоном – и начала совершать ошибки.

Войска спустились со стратегически крайне выгодных Праценских высот, господствовавших над будущим полем сражения. Французы легко и быстро овладели ими и тем самым создали опасность окружения всей коалиционной армии. Наполеон ударил в тот момент, когда армия союзников спустилась с высот к прудам, и эту ошибку исправить было уже невозможно. Его фронтальная атака прорвала центр позиции противника. Резервы не подходили – венценосная диспозиция подзабыла о них, и теперь объединенную армию били по частям.

Хаос и беспорядок привели к тому, что гвардейский резерв, ведомый великим князем Константином, поначалу принял приближающиеся французские колонны за свои, и лишь ядра, разрывавшие стройные ряды гвардейской пехоты, доказали обратное.

Русские уланы и конногвардейцы, выручая пошедшую вперед пехоту, в момент опрокинули сначала конницу Келлермана, затем боевые порядки Вандама, дивизию Риво, но резервные колонны любимца императора Раппа заставили их отступить. Огрызаясь, стала отходить и пехота. Вернее то, что от нее осталось. В этот момент и подошел последний русский резерв – полк кавалергардов.

Почти никогда не участвовавшие за всю свою историю в боях, они считались любимчиками императоров и хранителями их тайн. Таких берегут. Вот и сегодня гвардия при выходе со своих квартир из Кракова была разделена на три эшелона. Кавалергарды были в третьем. Поначалу их вообще предполагалось не задействовать в сражении. Бой шел 20 ноября, а еще за день до этого – 19-го – кавалергарды, ночевавшие в двух верстах от Аустерлица, готовились не к сече, а к инспекторскому смотру: чистились, одевались, приделывали черпаки.

Но с рассветом им стал слышен пушечный гул, и едва полк выступил, как пришло повеление от Константина Павловича поспешить. И еще раз – поспешить. Шли на рысях. И наконец увидели незабываемую картину – кругом, покуда хватает взора, простиралось поле битвы. Кавалергарды устремились на соединение с гвардейским корпусом, но они не дошли. Каких-то трехсот шагов. Их встретил командующий гвардией:

– Выручайте пехоту!

Никому не показалось странным указание – ведь уже несколько кавалерийских полков было отброшено превосходящими силами противника. Но известно, что и небольшой отряд, еще не вкусивший горечи поражения, может многое. А великому князю Константину уже и не на что было уповать, как только на это.

Его команда – как и многие в этот день – запоздала: первые три эскадрона последнего его полка, пройдя плотину, уже двинулись вправо. Но четвертый только еще подходил.

Эскадронный командир князь Репнин, видя, что французские кавалеристы висят прямо перед ним на плечах семеновцев, решился на прямой удар.

Присоединив к себе 5-й эскадрон и штандартный конвойный взвод, он повел своих людей прямо в бой на всю кавалерию французского гвардейского резерва под началом Раппа, которая гнала сейчас русских с поля боя. В последнюю минуту к Репнину подоспел подполковник Оленин с двумя уже сильно потрепанными эскадронами конногвардейцев, и командир 4-го эскадрона бросил все, что у него было, навстречу неприятелю.

Видевшие это уже никогда не могли забыть… Немного откинувшись назад, все как на подбор рослые, в белых и нарядных мундирах, казавшихся особенно нездешними в туманных отсветах длинных палашей, прижатых к бедру и четко выделявшихся на фоне еще не изгвозденных боями бархатных черпаков, кавалергарды невесомо, чудилось, неслись прямо на острие конной лавы неприятеля. Они мчались на всех этих конногренадер, мамелюков и жандармов.

Им нельзя было победить – неприятеля было слишком много. Слишком. Но они могли минутным своим порывом замедлить вихрь французской конницы, сбить ее с уже намеченной цели, нарушить монолит кавалерийской лавы.

Разноцветные мундиры противника все ближе и ближе от кавалергардов. Уже слышны издевательски-воинствующие крики врагов, просчитавших свои шансы остаться в живых при столкновении со столь малочисленным противником и бурно радовавшиеся этому.

Сейчас грянет. И тогда бывший в голове своего отряда князь Репнин, привлекая всеобщее внимание, поднял вверх руку, украшенную перстнями. Привычка вельможи – отнюдь не воина – на сей раз сыграла нужную роль: все, кто мчался за ним и кто, может быть, искал своего командира в эти последние мгновения глазами, отныне могли видеть – это он, именно он, вел их туда, где их ожидают сеча, гибель и бессмертие.

И вот они сошлись. Многие из французов, кто кричал в предвкушении легкой победы, поторопились: кавалергарды размяли первые ряды в труху, прорубаясь в едином порыве. Первые шеренги противника даже не успевали просто вскрикнуть от ярости или от боли, как их земное бытие оканчивалось раз и навсегда.

Наступательный порыв французов, увидевших в гвардейской пехоте русских легкую и желанную добычу, начал истончаться, истончаться и исчез. Осталась лишь одна цель – окружить и уничтожить эту дерзкую горсточку неприятельской конницы, осмелившейся противопоставить себя многим тысячам. И французы, стиснув зубы, все внимание сосредоточили на кавалергардах и конногвардейцах Оленина.

В конце концов это им удалось. Последний резерв русской армии выполнил свой долг до конца – почти все полегли на поле боя. Из тех, кого вел в атаку Репнин, лишь 18 солдат вышли из боя невредимыми. Все же офицеры, бывшие в деле, окропили своей кровью поля Аустерлица.

Их подвиг не пропал даром – подошедшая к месту сражения пехота Бернадота не рискнула на очередное преследование.

Но все же разгром союзников в центре и на левом фланге вынудил Багратиона отступить на Раусниц, а гвардию – к Аустерлицу.

Потом были награды, поскольку, действительно, подвигов было совершено немало. Михаил Фонвизин тоже не будет обойден – и станет кавалером ордена Святой Анны III степени, знаменитой «клюквы», носимой на эфесе шпаги с внутренней стороны. Ноябрь вообще станет для него счастливым – в ноябре 1806 года он станет подпоручиком, а в 1807-м – поручиком.

Вскоре он примет участие во взятии Аландских островов в частях Багратиона в войне со Швецией 1808–1809 годов, результатом которой стало окончательное выкорчевывание из сознания шведов мысли, что они что-то значат на политической карте Европы.

После нападения Англии на союзника России – Данию Швеция отказалась закрыть Балтийское море для англичан по прежним русско-шведским договорам. Война со Швецией становилась неизбежной.

Возвращение русских кавалергардов после атаки на французов под Аустерлицем 1805 г. Художник Н.С. Самокиш

Готовясь к войне, Россия развернула против Швеции на границе Финляндии 24-тысячный корпус под командованием генерала Ф.Ф. Буксгевдена. В состав корпуса входила 5-я дивизия Н.А. Тучкова, 21-я дивизия П.И. Багратиона и 17-я дивизия Н.М. Каменского.

В ночь на 9 (21) февраля 1808 года русские войска перешли границу и развернули наступление. Перед 21-й дивизией Багратиона была поставлена задача, наступая на Бьернборг, выйти к побережью Ботнического залива и тем самым разрезать неприятельские войска на две части.

Действия войск Багратиона были весьма успешными. 23 февраля, преодолевая сопротивление противника, дивизия Багратиона заняла Тавастгуст, крупный город Южной Финляндии.

После овладения Тавастгустом Багратион выделил отряд под командованием Шепелева для занятия Або и Аландских островов, а сам с главными силами продолжил преследование противника, продвигаясь к Тамерфорсу. 1 (13) марта войска Багратиона решительным штыковым ударом опрокинули противника, пытавшегося задержать русские войска на подступах к Тамерфорсу, и заняли этот город.

Вслед за овладением Тамерфорсом войска Багратиона развернули наступление на Бьернборг. Под Бьернборгом противник вновь попытался задержать продвижение русских войск, но мощным артиллерийским огнем был сбит с занимаемых позиций и бежал. 6 (18) марта войска Багратиона вступили в Бьернборг, выполнив свою основную задачу. Шведская армия оказалась разрезана на две группировки – северную и южную, что создавало условия для ее уничтожения по частям.

По приказу Буксгевдена Багратион направился на юг для овладения Раумо, Ништадтом и Або. К концу весны 21-я дивизия Багратиона при содействии 17-й дивизии овладела побережьем Ботнического залива от Вазы до Або и всей Южной Финляндией. Тем временем главная группировка шведской армии отошла к Улеаборгу.

Летом 1808 года Багратион заболел и был вынужден покинуть театр военных действий, но уже в начале осени вернулся в действующую армию и был назначен командующим войсками, оборонявшими западное побережье Финляндии. В сентябре 1808 года шведское командование несколько раз пыталось высадить десанты в районе Або. Но Багратион внимательно следил за противником и стянул к Або почти все свои войска, ослабив другие участки. Такая тактика принесла результат. Все шведские десанты были сброшены войсками Багратиона в море.

К концу 1808 года шведская армия, понеся ряд новых поражений, полностью очистила территорию Финляндии. Однако Швеция была готова продолжать войну с Россией.

Переход русских войск через Ботнический залив. Рисунок из «Военной энциклопедии Сытина»

В 1809 году русское командование планировало перенести военные действия на территорию Швеции, окончательно разгромить ее армию и заставить шведское правительство начать переговоры о мире.

Русские войска, действовавшие в Финляндии, были сведены в три корпуса. Корпус П.И. Шувалова должен был наступать из района севернее Улеаборга на Торнео и далее на Умео. Корпус Барклая-де-Толли должен был наступать от Вазы по льду Ботнического залива на Умео. Корпус Багратиона, также перейдя Ботнический залив по льду, наносил главный удар через Аландские острова и далее на Стокгольм. К началу исключительно сложного «ледяного» похода через Ботнический залив общая численность корпуса Багратиона достигала 17 тысяч человек.

Шведское командование расположило на Аландских островах 10-тысячный корпус под командованием генерала Диобельна. С островов, расположенных между побережьем Финляндии и Аландом были выселены все местные жители, деревни сожжены, а запасы продовольствия уничтожены или вывезены.

3 (14) марта 1809 года войска Багратиона перешли в наступление с острова Кумлинге. Багратион разделил свой корпус на пять колонн. Четыре колонны наступали с фронта, а пятая колонна обходила Аланд с юга. Впереди колонн продвигались авангарды. За колоннами следовали резервы.

Шведские войска, не оказывая серьезного сопротивления, отошли на Большой Аланд. Генерал Диобельн с целью выиграть время предложил начать переговоры о заключении перемирия, но Багратион лишь приказал увеличить темпы наступления.

Оказавшись под угрозой окружения, генерал Диобельн не стал оборонять Большой Аланд. Его войска обратились в паническое бегство.

К 6 (18) марта 1809 года войска Багратиона полностью овладели Аландским архипелагом. Более того, выделенный Багратионом для преследования неприятеля отряд в 400 человек под командованием генерал-майора Я.П. Кульнева вышел к побережью Швеции и занял город Гроссельгам.

Тем временем корпус Шувалова овладел Торнео, а корпус Барклая-де-Толли занял Умео. Шведское правительство было вынуждено начать переговоры. 5 (17) сентября 1809 года в Фридрихсгаме был подписан мирный договор, по которому Финляндия и Аландские острова отошли к России.

Спустя некоторое время он был назначен адьютантом к генерал-майору А.П. Ермолову, который был старше своего адьютанта менее, чем на дюжину лет.

10 мая 1811 года Ермолов получил назначение на должность командира гвардейской артиллерийской бригады, а, кроме того, под его командование вошли лейб-гвардии Литовский и Измайловский полки.

В марте 1812 года части под командованием Ермолова двинулись к границе. Здесь он получил назначение на должность командующего гвардейской пехотной дивизией, входившей в состав 1-й Западной армии под командованием военного министра Барклая-де-Толли. В начале Отечественной войны Ермолов был назначен начальником Главного штаба армии. Перед своим отъездом в Петербург Александр I поручил ему уведомлять обо всех несогласиях, происходящих между командующими 1-й и 2-й Западными армиями. Поэтому после соединения в Смоленске войск Барклая-де-Толли и князя Багратиона Ермолов стал одним из главных инициаторов назначения единого главнокомандующего в лице князя М.И. Кутузова.

Пока же 2 июля войска Барклая покинули Дрисский лагерь и двинулись к Полоцку. Направление это казалось стратегически чрезвычайно важным, поскольку недалеко находился 1-й пехотный корпус П.Х. Витгенштейна, прикрывавший дороги на Ревель и Себеж, через которые проходили главные коммуникации 1-й армии.

Утром 7 июля Александр I, которого приближенные наконец уговорили покинуть армию и вернуться в столицу для общего руководства страной, поручил Барклаю как военному министру общее командование войсками 1-й и 2-й армий. Однако официально в должность главнокомандующего он так и не был возведен. Уезжая, Александр I произнес Барклаю свои знаменитые слова: «Поручаю вам свою армию. Не забудьте, что второй у меня нет».

П.Х. Витгенштейн. Художник Дж. Доу

Из Полоцка войска Барклая двинулись к Витебску и скоро вышли на дорогу, ведущую к Москве. Узнав, что армия Багратиона идет к Могилеву, Барклай повел свои войска ему навстречу. Этот маневр проходил под непрекращающимся преследованием его войск главными силами «Великой армии».

Чтобы дать возможность своим войскам соединиться с армией князя Багратиона, Барклай решил задержать французские войска силами 4-го пехотного корпуса генерала А.И. Остермана-Толстого и дивизии генерала П.П. Коновницына. Авангардное столкновение произошло в районе Островны. Противник был отброшен, и Барклай стал демонстрировать подготовку к предстоящему генеральному сражению. Часть своих сил – прежде всего казачьи полки Платова – он выдвинул на Красное и Лиозно, как бы в поисках места предстоящего сражения.

Под Витебском Фонвизин в отряде генерала Палена долго удерживал авангард французов и обеспечил отход армии Барклая.

Это было первое сражение Отечественной войны 1812 года, в котором примет участие Михаил Фонвизин. Вскоре будет Смоленск, где он будет ранен и награжден орденом Святого Владимира IV степени с бантом. В сражении за Смоленск он «со стрелками опрокинул неприятельскую кавалерию».

В героическом сражении под Смоленском во время Отечественной войны 1812 года потерпел крах стратегический замысел Наполеона – разгромить порознь русские армии Барклая-де-Толли и Багратиона в невыгодных для них условиях. У стен древнего города обе армии объединились и еще несколько дней обороняли Смоленск, отражая все вражеские штурмы и обеспечивая безопасное отступление основных сил, после чего он был оставлен.

Михаил Фонвизин. Художник А.Г. Венецианов

Разрушенный и сожженный французами Смоленск был освобожден русскими частями в ноябре 1812 года. Очевидцы писали: «В городе не оставалось никаких следов его векового процветания. Наши опечаленные взоры встречали на каждом шагу сгоревшие дома, разрушенные дворцы, поваленные деревья. Словом, город представлял какой-то жалкий остов». Восстанавливался Смоленск очень медленно. Еще в 1830 году «всюду встречались следы пепелищ, никем не застроенных и не занятых, всюду виднелись остатки разрушения, которые не могли до сих пор привести в порядок». В 1841 году в Смоленске был торжественно открыт памятник героям войны 1812 года, на котором был изображен план боев, указано число воинов, павших в сражениях за город.

После перехода Наполеоном границ России русские армии совершали стратегическое отступление, намереваясь соединиться в единый кулак.

В середине июля Барклай наконец получил известие, что через Мстиславль к Смоленску движутся войска 2-й армии. 22 июля произошло полное соединение обеих армий. Это сорвало первоначальные замыслы Наполеона разгромить русские армии по одиночке и вынудило его начать концентрацию своих войск между Двиной и Днепром. Оставленный против корпуса князя Витгенштейна корпус маршала Удино был в эти же дни разгромлен под Клястицами.

Находясь в Смоленске, Барклай подписал несколько воззваний, призывающих все слои населения браться за оружие, создавая партизанские отряды для борьбы в тылу врага. По его приказу был создан один из первых военно-партизанских отрядов во главе с бароном Ф. Винцингероде для борьбы с противником на Петербургской дороге.

После соединения обеих армий было решено перейти к наступательным действиям и прежде всего разгромить корпуса Евгения Богарне, стоявший между Суражем и Поречьем. Против Богарне действовали главные силы 1-й армии, а 2-я оставалась для прикрытия Смоленска. В случае удачи обе армии соединялись в районе Рудни и совместно переходили в наступление.

Барклай предусмотрел и возможность наступления главных сил «Великой армии» на Смоленск и был готов отойти обратно в город.

26 июля армии Барклая и князя Багратиона выступили к Рудне, и в течение трехдневной стычки их авангарды под Молевом разгромили корпус Богарне.

Главные же силы армий прикрывали дорогу на Поречье и Рудню, поскольку опасались обхода Смоленска главными силами наполеоновских войск.

В это же время, когда сам Наполеон находился у Рудни, опасаясь, что в любую минуту русские войска смогут перейти в наступление, обе армии соединились у Волокова и готовились встретить здесь главные силы противника.

Однако Наполеон переправился через Днепр на другом направлении и сразу же устремился к Смоленску, куда стали отходить и русские войска. Первыми в город вошли войска корпуса Раевского, в составе которого была и дивизия Паскевича, преследуемые французским авангардом.

Ранним утром 4 августа Смоленск был охвачен полукольцом французских войск, однако главные силы наполеоновской армии еще не подошли, и это в свою очередь дало возможность армиям Барклая и князя Багратиона к концу дня подойти к городу, опередив неприятеля.

Наполеон не препятствовал соединению обеих армий, поскольку надеялся подавить их своей мощью и разгромить в генеральном сражении. Кроме того, ударом с юга он рассчитывал отрезать войска 1-й и 2-й армий от 3-й армии Тормасова.

5 августа французские войска подвергли город мощной бомбардировке из орудий, а затем к Смоленску подошли главные силы французских войск, начавшие свой обходной маневр.

Чтобы сорвать планы Наполеона, Барклай поручил князю Багратиону прикрыть Дорогобужскую дорогу, обеспечивая его движение частью сил своих войск.

Битва за Смоленск. Художник А. Адам

Он также подготовил к обороне Смоленск – прикрыл все опасные направления войсками, поставил на высотах артиллерию. Сам он стал в предместье Раченки.

В 8 часов утра 5 августа французы начали атаку, однако до середины дня ворваться в Смоленск не смогли. В 4 часа Наполеон начал общий штурм города силами корпусов Даву, Нея и Понятовского, однако и он был отражен русскими войсками.

Тогда Наполеон решил сжечь город огнем из 300 орудий и тем самым выбить из Смоленска русские войска. К вечеру город был охвачен пожарами.

Барклай находился в глубоком раздумье относительно своих дальнейших действий. Он уже получил донесение князя Багратиона, что французы движутся через Ельню на Дорогобуж, а значит, снова угрожают русской армии окружением. Он также знал, что 80-тысячной русской армии противостоит 120-тысячная французская во главе с самим Наполеоном. И Барклай отдал приказ о дальнейшем отступлении. Многие генералы пытались возражать, настаивая на том, чтобы оборона Смоленска продолжалась, однако Барклай был непреклонен.

Выйдя из города под прикрытием корпуса Д.С. Дохтурова, Барклай приказал сжечь за собой мосты. 7 августа русские войска достигли Соловьевой переправы…

А вскоре произошла смена командующего. Отечественная война 1812 года теснейшим образом связана с именем М.И. Кутузова. Хотя пост главнокомандующего был введен не сразу, и лишь через полтора месяца после начала войны – 17 августа он прибыл к войскам, стоявшим лагерем у местечка Царево-Займище. Русские войска насчитывали 96 тысяч человек и 605 орудий. Разведка доносила, что у Наполеона имеется около 165 тысяч человек.

Учитывая такое численное превосходство, ранее выбранная для генерального сражения позиция при Царево-Займище Кутузовым была оставлена. Армия отошла на восток.

Утром 21 августа русские войска подошли к Колоцкому монастырю, ибо генеральное сражение предполагалось дать здесь. Но Кутузов, осмотрев позицию, опять нашел ее невыгодной для сражения и отдал приказ отойти восточнее, к Бородину, где была выбрана более удобная позиция. Кутузов писал в донесении Александру I: «Позиция, в которой я остановился, при деревне Бородине в 12-ти верстах вперед Можайска, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно… Желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе».

Кутузов неоднократно лично осматривал позицию. Это была местность, возвышающаяся с запада на восток, пересеченная массой речек и ручьев, впадающих в реки Москва и Колоча. Высоты позволяли выгодно разместить артиллерию. В тылу армии находился Утицкий лес, который скрывал расположение и передвижение резервов. Избранная Кутузовым позиция прочно закрывала обе дороги, ведущие на Москву, – Новую Смоленскую, имевшую важное стратегическое значение, и Старую Смоленскую, проходившую параллельно в 4 километрах южнее.

Боевой порядок, созданный Кутузовым, был достаточно устойчив и давал возможность русской армии не только выдержать удары противника, но и наносить ему сильные контрудары. Мощная группировка, сосредоточенная Кутузовым у Новой Смоленской дороги, на правом крыле и в центре позиции достигавшая около двух третей всей русской армии, прочно прикрывала эту дорогу как основное стратегическое направление.

Избранная Кутузовым позиция вынуждала Наполеона принимать сражение на невыгодной для него местности. Французская армия могла вести либо фронтальное наступление на узком участке протяженностью в 6 километров, между Бородином и Утицким лесом, либо осуществить очень рискованный маневр с целью обхода русской позиции.

М.И. Кутузов объезжает войска 25 августа 1812 года. Художник Н.С. Самокиш

Доступ к Бородинской позиции французам преграждал Шевардинский редут. Наполеон отдал приказ с ходу захватить редут и плацдарм на правом берегу Колочи.

24 августа 35-тысячный французский отряд обрушил свой удар на 12-тысячный отряд генерала Горчакова, который на некоторое время был вынужден задерживать противника перед основной позицией.

Бой за Шевардинский редут шел и ночью при свете пламени горящих окрестных деревень.

Кутузов, прибывший из Главной квартиры на Бородинскую позицию, находясь у подножия Горкинских высот, перед центром правого крыла войск, внимательно следил за ходом сражения. По воспоминаниям адъютанта, Кутузов оставался на поле, пока не утихла пальба.

Бородинское сражение началось 26 августа в 5 часов утра и продолжалось 15 часов.

Скрытые утренним туманом, солдаты Евгения Богарне атаковали правый фланг русских войск у села Бородино, занятый полком лейб-егерей. Навстречу им Барклай-де-Толли, командующий русским центром и правым флангом, послал новые полки. Но и французы при поддержке резервов усилили свой натиск. В течение часового боя село Бородино было захвачено, и на его высотах французы установили свои артиллерийские батареи. Моряки гвардейского экипажа зажгли мост через реку Колочу и далее на этом направлении французы продвинуться не смогли.

Ввиду усилившегося натиска на левый фланг князя Багратиона туда по приказу Кутузова из 1-й армии были переброшены 2-й пехотный корпус и некоторые гвардейские полки. И снова это распоряжение было сделано в обход Барклая. Узнав об этом, командующий 1-й армией выехал в ставку Кутузова в деревню Горки и протестовал против изъятия из его войск резервов, которые он предполагал не трогать раньше вечера.

Кутузов обещал больше не предпринимать ничего в обход Барклая, и тот сам выехал на левый фланг, чтобы лично убедиться в положении князя Багратиона. Когда же он убедился в критическом положении его войск, то сам распорядился о переброске на левый фланг 4-го пехотного корпуса и нескольких других полков.

Действительно, на левом фланге русских позиций обстановка сложилась тяжелейшая. Здесь армии Багратиона предстояло защищать укрепления, расположенные на левом фланге, возле деревни Семеновская, – Семеновские флеши (впоследствии названные Багратионовыми). Здесь и отличится молодой офицер Михаил Фонвизин.

Главный удар по левому флангу русских войск был нанесен одновременно с атакой на село Бородино. Флеши атаковали две дивизии генералов Ж. Компана и Ж. Дессе корпуса Л. Даву. Однако первые атаки не увенчались успехом. Тогда маршал Даву лично возглавил очередную атаку и во главе 57-го линейного полка ворвался на левую южную флешь. Но ему не удалось закрепить свой успех; войска Багратиона отбросили его на исходный рубеж.

Французам два раза удавалось захватить флеши, а один раз они даже прорвались в деревню Семеновское. Но всякий раз Багратион наносил им сильные удары и выбивал их с укреплений.

В восьмой атаке на флеши приняли участие 45 тысяч солдат наполеоновской армии. Багратион дал приказ идти в контратаку, и сам принял в ней участие. В ходе этой успешной контратаки князь Багратион был тяжело ранен осколком разорвавшегося ядра в ногу. Командование 2-й армией принял генерал Коновницын…

К середине дня центр боевых действий переместился к Курганной высоте, для защиты которой Барклай собрал все свои силы (24-ю дивизию Лихачева и 26-ю дивизию Паскевича, 4-й пехотный корпус Остермана-Толстого, 2-й кавалерийский корпус Корфа, 3-й кавалерийский корпус Крейца и самые элитные гвардейские полки – Преображенский, Семеновский, Кавалергардский и Конногвардейский).

Против «батареи Раевского» было сосредоточено около 300 орудий. С фронта высоту атаковала пехота принца Евгения, поддержанная атакой кирасир Коленкура. К 3 часам дня Курганная высота, покрытая трупами павших солдат, была взята.

Остатки войск, оборонявшие Курганную высоту, отошли за Горицкий овраг, готовясь к отражению новой атаки кирасирских и уланских полков. На помощь русской пехоте Барклай перебросил кавалерийские корпуса Корфа и Крейца и сам повел кавалеристов в атаку.

В этой схватке под ним было убито пять лошадей. Погибли два и было ранено пять адъютантов Барклая. Он дважды едва не попал в плен, будучи окружен польскими уланами. К концу боя его мундир был обрызган русской и французской кровью.

В конце сражения Барклай приехал в Горки и здесь получил приказ Кутузова восстановить русские боевые порядки. По всей линии было зажжено множество костров, по которым солдаты могли ориентироваться.

По приказу Барклая у деревни Горки уже возводился новый редут, и Кутузов, извещенный об этом, объявил, что завтра сам вернется на свой командный пункт, чтобы продолжить сражение.

Барклай распорядился прогнать с Курганной высоты французов, собиравших там оружие, и ввести на нее несколько батальонов, чтобы назавтра вновь использовать ее в сражении.

Но 27 августа в 2 часа ночи русская армия, оставив Бородинскую позицию, двумя колоннами отошла на Можайск к деревне Жуково. Французский авангард не смог сразу захватить Можайск. Лишь 28 августа Наполеон смог въехать в Можайск, где и пробыл три дня, приводя в порядок войска.

Потом было оставление Москвы, пожар в ней и наконец – исход поредевшей армии Наполеона из древнего города. Исход в попытках добраться домой.

За Бородино Фонвизин был награжден орденом Святой Анны II степени, а за сражение под Малоярославцем – золотой шпагой за храбрость.

Получив сведения о появлении войск Наполеона на Ново-Калужской дороге, Кутузов выдвинул из Тарутина к селу Фоминскому, находящемуся на ней, корпус Д.С. Дохтурова – 1-й кавалерийский корпус, усиленный казачьими полками и артиллерией.

10 октября Дохтуров выступил из Тарутина и к вечеру достиг села Аристова, решив на следующий день атаковать противника. Но ночью стало известно, что в Фоминском с главными силами находится сам Наполеон, а захваченный в плен французский офицер сказал, что армия двигается на Боровск и Малоярославец. Дохтуров убедился, что Наполеон намеревается обойти русскую армию с целью дальнейшего отступления на местности, богатой запасами продовольствия и фуража. Он послал об этом донесение Кутузову, а сам отдал приказ о немедленном движении от Аристова к Малоярославцу. Он понимал, что с его занятием французы получали возможность двинуться к Калуге.

Утром 11 октября его корпус выступил из Аристова и около 9 часов вечера подошел к переправе через реку Протву у села Спасского. Однако жители села, еще раньше узнав о наступлении французов, уничтожили плотины на Протве, и потому переправа вброд сделалась невозможной. Это неожиданное препятствие задержало Дохтурова у Спасского более чем на 5 часов, пока не удалось построить два моста на плотах. Вследствие того войска Дохтурова подошли к Малоярославцу лишь на рассвете 12 октября. Город был занят уже двумя батальонами французов из дивизии Дельзона.

Чтобы выбить французов из Малоярославца, Дохтуров направил туда два егерских полка, которым удалось это осуществить, и французы стали отходить к мосту. Сам Дельзон, пытавшийся ободрить их, был убит. Но в дело вступили новые силы французов, которые снова вытеснили русские войска из Малоярославца. Дохтуров подкрепил выбитых из города егерей Либавским и Софийским пехотными полками, которые бросились в атаку, после этого в бой перешли и остальные егерские полки. Французы были вновь оттеснены к мосту, но засевшие в опорных пунктах (церковь и два дома) стрелки огнем в тыл заставили русских отойти назад. Так повторялось несколько раз, но к полудню Дохтурову все же удалось овладеть большей частью города и закрепиться в нем.

Но между тем к Малоярославцу уже подходили главные силы Наполеона, и Дохтуров, видя это, направил Кутузову донесение о необходимости ускорить движение армии. Получив его, Кутузов направил на помощь Дохтурову 7-й пехотный корпус Н.Н. Раевского, в авангарде которого шла 26-я дивизия Паскевича.

13 октября в 3 часа дня французы с большими потерями были вытеснены из города.

Наполеон, который к тому времени уже находился на левом берегу реки Лужи, направил на помощь французским войскам две дивизии из корпуса маршала Даву, которые, переправившись через реку по устроенному мосту, подкрепили уже находившихся на правом берегу французов.

Успех боя вновь склонился на сторону Наполеона. «Наполеон хочет пробиться, но он не успеет или пройдет по моему трупу», – сказал Дохтуров.

К вечеру к городу подошли главные силы русской армии во главе с самим Кутузовым. К тому времени город, восемь раз переходивший из рук в руки, вновь оказался в руках французов.

Чтобы лично убедиться в обстановке, Кутузов отправился на позиции 6-го корпуса. Здесь он распорядился сменить утомленные 35-часовым боем войска Дохтурова корпусом генерала Н.М. Бороздина.

Несмотря на то, что Малоярославец оставался по-прежнему в руках французов, численное превосходство было уже на стороне русских войск. Благодаря упорной обороне Малоярославца Наполеон так и не смог пробиться в южные губернии России и вынужден был свернуть на Смоленскую дорогу. Остальное известно…

В истории почти каждого города есть особые периоды, связанные с событиями, имеющими огромную значимость для всей страны. Таким эпохальным событием для Малоярославца стала Отечественная война 1812 года, когда городу суждено было стать поворотным пунктом всего хода военной кампании.

Сражение под Малоярославцем явилось стратегической победой русской армии, которая не допустила выхода противника в южные губернии и вынудила его к отступлению по разоренной Смоленской дороге.

Сражение 12 (24) октября 1812 г. при Малоярославце. Художник П. фон Гесс

После сражения из 200 домов в городе осталось только 40. Улицы были завалены трупами людей и лошадей вперемешку с ранеными. Жители города собрали 8 тонн свинцовых пуль. Только на покупку дров для сожжения тел и извести для их засыпки ушло 1500 рублей. Погибших похоронили в трех общих могилах.

Поручик Фонвизин участвовал в сражении под Красным и в сражении на Березине. До этого русская армия устроила Наполеону очередную «русскую баню» под Вязьмой. Как констатируют позднее очевидцы: «В Вязьме в последний раз мы видели неприятельския войска, победами своими вселявшия ужас повсюду и в самих нас уважение. Еще видели мы искусство их генералов, повиновение подчиненных и последния усилия их.

На другой день не было войск, ни к чему не служила опытность и искусство генералов, исчезло повиновение солдат, отказались силы их, каждый из них более или менее был жертвою голода, истощения и жестокости погоды. В четырех верстах далее Вязьмы, на переправе чрез небольшой ручей, нашли мы несколько брошенных орудий. Поспешность в отступлении не происходила от того, чтобы авангардом нашим тесним был неприятель, всю ночь шедший безпрепятственно».

На запад, на запад… Через считаные дни французы вошли в Смоленск, недавно разрушенный и недавно воспринимавшийся – оптимистично – как ключи к Москве и к России. Ныне это была калитка в Европу – домой, к жизни. Поэтому здесь не задерживались и шли, и шли дальше…

Наполеон отступал из Смоленска тремя дорогами и тремя потоками. На Красное шли его основные силы – гвардия, корпуса Даву, Нея, Жюно, пасынка императора Евгения Богарне, польский корпус Понятовского, находящийся во временном управлении – по случаю болезни корпусного командира – Заиончека. Однако, когда грянул бой, к Наполеону Ней и Даву не подошли, и он уповал лишь на свою гвардию.

Князь Кутузов, намереваясь 5 ноября дать французам бой, разделил свою армию на две части, вверив большую из них Тормасову. Тому надлежало двигаться, начиная с 8 утра, из Шилова к Доброму, имея в авангарде барона Розена. Среди авангарда и было место лейб-гвардии егерского полка во главе с его командиром генерал-майором Бистромом.

Но на войне нельзя планировать всего и надолго – ранним утром Наполеон сам начал атаку против второй части нашей армии, управляемой князем Голицыным. В это же время на Милорадовича начал давить корпус Даву, который, стремясь скорее соединиться с императором, бросил своих солдат бегом, еще раз делом доказывая, что он – один из лучших маршалов Франции.

Однако на этот раз ему противостоял один из лучших русских генералов – и именно поэтому он и погибнет 14 декабря: революционерам страшны национальные герои перетряхиваемой ими страны, ибо они призывают опамятоваться, – и поле боя осталось за Милорадовичем.

Кутузов, видя подобное развитие событий и не желая в подобного рода баталиях терять людей, понимая, что теперь само время губит чужеземную армию, сказал:

– За десятерых французов не отдам я одного русского. Неприятели скоро все пропадут, а если мы потеряем много людей, то с чем придем на границу?

За которой, напомним, была еще вся Европа, смиренная волей Бонапарта.

Поэтому Тормасов был остановлен. Но Розен продолжал движение, двигаясь на Доброе шестирядною колонной по узкой тропе. Шли по колено в снегу и вышли на столбовую дорогу к третьему часу дня, когда французская гвардия, Даву и Богарне уже прошли деревню и там был лишь приближающийся к ней арьергард Наполеона.

Розен приблизился к Доброму с барабанным боем. Французский арьергард, сомкнув колонны, двинулся ему навстречу. Русская кавалерия пошла на французов в атаку, но была отбита. Тогда Розен приказал Бистрому идти вперед, и командир полка повел своих егерей в штыки.

Французы, уже к этому времени затвердившие как молитву это страшное русское слово «штыковая», пытались спастись ружейным огнем и встретили Бистрома батальонным огнем. Егеря не отвечали.

Ведомые своим командиром, они молча ударили в штыки и смяли боевые порядки неприятеля, отступившего в деревню. Егеря, вдогонку которых шли колонны лейб-гвардии Финляндского полка, ворвались туда же. Французы, рассыпавшись по домам, укрываясь за заборами, попытались было продолжать сопротивление, но быстро опомнились и начали бросать оружие.

Их уже, можно сказать, и не считали – за дни боев под Красным было пленено столько неприятельских солдат и офицеров, захвачено столько оружия, включая и пушек, что и пленные, и орудия после этих баталий перестали считаться военными трофеями, на коих стоит обращать особливое внимание и кои требуют к себе пиитета.

Русскую армию уже ничто не могло остановить. «Надо видеть наших солдат, без ропота сносящих голод и стужу, с пылким рвением идущих на бой и мгновенно взлетающих на высоты окопов, чтобы иметь понятие о том, как принято освобождать города своего Отечества!».

Через несколько дней после сражения М.И. Кутузов отдает приказ: «После таковых чрезвычайных успехов, одерживаемых нами ежедневно и повсюду над неприятелем, остается только быстро его преследовать, и тогда, может быть, земля русская, которую мечтал он поработить, усеется костьми его. Итак, мы будем преследовать неутомимо. Наступают зима, вьюги и морозы; но нам ли бояться их, детям севера? Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов, она есть надежная стена отечества, о которую все сокрушается. Вы будете уметь переносить и кратковременные недостатки, если они случатся. Добрые солдаты отличаются твердостию и терпением, старые служивые дадут пример молодым. пусть всякий помнит Суворова, который научал сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славе русского народа.

Идем вперед!.. Пред нами разбитый неприятель, за нами да будет тишина и спокойствие».

Ударили морозы. Ударили они прежде всего по отступающим, ибо, когда бежишь, в ужасе, все тепло, возникающее при движении, выходит холодным потом страха смерти. Судьба – с подсказок русских армий – выделила армии Наполеона из всех своих щедрот лишь кровь, снег, смерть и Березину, переправа через которую была поистине ужасна. Русская картечь разбивала лед, черные полыньи казались зрачком того глаза, от взгляда которого каменеешь… Потери французов при переправе составили 40 тыс. человек. Непосредственный участник многих боев Ермолов впоследствии признавался, что ему «никогда в жизни не случится видеть столь ужасного зрелища. Несчастные, окончившие вместе с жизнию бедствия свои, оставили по себе завидовавших участи их: несравненно несчастнее были те, которые сохранили жизнь для того, чтобы от жестокости холода потерять ее в ужаснейших мучениях. Судьба, мстившая за нас, представила нам все виды смерти, все роды отчаяния».

28 ноября в Вильно вошел авангард русской армии. Вечером туда же прибыл Кутузов.

«Эти последние дни, при приближении к Вильне, были так деятельны, – писал он дочери, – что я не имел времени писать ко двору, потому что все продвигалось к концу… Неприятель очистил все границы. Надобно заметить, что Карл ХП вошел в Россию с 40000 войска, а вышел с 8000. Наполеон же прибыл с 480000, а убежал с 20000 и оставил нам по крайней мере 150000 пленными и 850 пушек».

В эти последние месяцы перед изгнанием неприятельской армии из России Михаил Фонвизин был командиром партизанского отряда.

Двенадцатый год дал много героев, почетное место среди которых занимают и герои-партизаны: военные командиры, действовавшие в тылу неприятеля – Давыдов, Фигнер, Сеславин, Дорохов, Кудашев, Вадбольский, Винцингероде, Фонвизин (который с летучим отрядом казаков-партизан блокировал коммуникации Мюрата), Чернышев, Чаплиц, Орлов-Денисов, Прендель, Чернозубов, Ефремов, Победный; руководители отрядов, состоящих из местного населения, число и отвага которых, по словам французов, постоянно увеличивались – Четвертаков, Кожина, Курин, Потапов-Самусь, Макаров, Глушков, Емельянов, Скобеев, Михайлов, Минченков. Области, занятые Наполеоном, пылали огнем партизанской войны, а на остальной территории России – рекрутские наборы и наборы в ополчение. В сердце каждого россиянина все более и более нарастало чувство, описанное Ермоловым, стиснув зубы, уходившего из горящего Смоленска: «Разрушение Смоленска познакомило меня с новым совершенно для меня чувством, которое войны, вне пределов отечества выносимыя, не сообщают. Не видел я опустошения земли собственной, не видел пылающих городов моего отечества.

Наполеон возвращается из Москвы. Художник А. Нортен

В первый раз в жизни коснулся ушей моих стон соотичей, в первый раскрылись глаза на ужас бедственного их положения. Великодушие почитаю я даром Божества, но едва ли бы дал я ему место прежде отмщения!».

Пришло время навестить незваных гостей уже в их дому. Заграничные походы Русской армии начались с новым, 1813 годом. И 20 января 1813 года Михаил Фонвизин получил звание штабс-капитана. В том же году, в июле, он станет капитаном, а в декабре – полковником. Но до этого ему предстоит принять участие во множестве битв, определявших судьбы Европы.

В Заграничных походах 1813 года он участвовал в сражениях при Лютцене, при Бауцене (награждён алмазными знаками ордена Святой Анны II степени), под Кульмом (награжден Кульмским крестом).

Сражение при Бауцене принесет русским гораздо меньше лавров, чем они ожидали – ибо окончится неожиданным поражением, нанесенным Наполеоном, который, казалось, возродился из пепла и определенно воспрял духом, оказавшись в привычной стихии правильной джентльментски-рыцарской войны. Войны, направленной на победу, а не на уничтожение (каковую ему навязали в России и которую он с треском здесь проиграл).

Как и предыдущее до него – Люценское, разразившееся в считаные дни по смерти Кутузова и не принесшее дополнительной славы новому главнокомандующему – Витгенштейну.

Под Люценом сойдутся русско-прусская и французские армии числом по 200 тысяч солдат (Наполеону удалось почти невозможное). Здесь он разобьет союзников, потерявших до 20 тысяч человек и вынужденных отступить за Эльбу. Оставив ее левый берег, равно с Дрезденом и Бреславлем, за победителем.

Бауцен и последовавший за ним вскоре Дрезден вновь подтвердили военный гений императора Франции. Отринутая за Эльбу армия служила постоянным источником волнений и тревог в России. И Москве, еще лежащей единым пожарищем. Генерал-губернатор второй столицы Ростопчин помечал в это время: «Известия, дошедшие сюда из разных мест об отступлении войск наших за Эльбу, произвели страх и уныние…»

Блюхер и казаки в Бауцене. Художник Б.П. Виллевальде

Памятка относилась к июню. А в августе Россия воспрянет. Это будет связано с именем одного из героев Отечественной войны, графом Остерманом-Толстым. Месяц август. Бои идут в центре Европы – на полях еще не существующей Германии. После Дрезденского сражения Толстой получил приказ вести гвардию и корпус принца Вюртембергского к Максену на соединение с армией. Но с оговоркой – если французы заняли дорогу на Телиц. Французы заняли ее, но командующий гвардией не пошел на соединение с армией – выполняя приказ, он обрекал основные силы русских, спускавшихся с гор узкими тропами, на беспрерывные удары французов: Вандама в лоб, а Мюрата, Виктора, Мармона и Сен-Сира с тылу. И Толстой нарушил приказ: навстречу маршалу Вандаму он вывел все, что имел, – восемнадцать с половиной тысяч человек, зная, что противника более чем вдвое больше. Но, жертвуя гвардией, он спасал всю армию.

Он начал движение и 17 августа – через сутки – арьергардных боев, жестоких молниеносных стычек и дерзких штыковых прорывов – вышел за Кульм, где и занял окончательную позицию – гвардия пришла туда, где ей предстояло драться и умереть. Но их еще оставалось около четырнадцати тысяч, и они не намеревались продавать свою жизнь задешево.

Об этом и сказал Остерман-Толстой, объезжая построившиеся к бою линии. В ответ прозвучало лишь:

– Ура!

Лейб-гвардии Измайловский полк попросил позволения первым пойти в дело и получил это высокое право. Все хотели быть равными товарищам, которым предстояло через минуту идти в огонь, – музыканты, писаря, барабанщики требовали оружия.

В десятом часу утра Вандам начал наступление. Он атаковал крепость Кульм и выбил оттуда генерал-майора Кнорринга, державшего его с потрепанными накануне полками Ревельским, 4-м егерским и Татарским уланским. Французы имели впереди боевых линий стрелков, которые, приблизившись к русским порядкам, начали атаку деревушки Пристон, окруженной садами и кустарниками. И Страдена, одного из основных мест обороны, ибо именно в этом направлении и надлежало спускаться войскам, шедшим на помощь Остерману-Толстому из Альтенберга.

Все вокруг – строения, рвы, кустарники, кучи камней, сады и рощи – стало внезапно местом жаркого боя, разбивавшегося на отдельные скоротечные стычки. Русские и французские стрелки, ведя частый огонь, не раз сходились на полянах в штыки. Офицеры бились в первых рядах, увлекая своим примером солдат.

Вандам, ломая сопротивление противника, прорвался к Страдену. Тогда генерал-майор Храповицкий в штыковой атаке с Измайловским полком опрокинул французов и был ранен уже внутри неприятельских колонн. Но силы были неравны, и измайловцам, огрызаясь, пришлось отступить. Французы вновь заняли Страден и, получив подкрепление, повели наступление на Пристен. Державшие его войска корпуса Вюртембергского, расстреляв все патроны, принуждены были отступить.

Однако торжество французов было недолгим – 1-я гвардейская дивизия, находившаяся под личным начальством командира пехоты гвардейского корпуса Ермолова, еще раз подтвердила высокое звание лучших из лучших: под ее знаменами оставалось менее семи тысяч человек, но она отбила обе деревни и не давала Вандаму, введшему в дело все свои тридцать пять тысяч, ни занять их вновь, ни утвердиться в пространстве между ними. Грохот восьмидесяти французских орудий не мог поколебать русских, потерявших часть артиллерии в ходе предшествующих столкновений с неприятелем.

В этом бою были нарушаемы все каноны и правила: слабейший искал схватки с сильнейшим и контратаковал его. Резервов не было – дрались все. И лишь одну роту – роту Его Величества лейб-гвардии Преображенского полка – пока придерживал Остерман-Толстой не как силу, могущую оказать действенную поддержку его войску в трудную минуту, но как некий моральный фактор, ибо в каждом бою наступает тот тяжелый миг, когда все должны увидеть высокий пример беззаветности: как умеют умирать лучшие. Ермолов писал в донесении: «Не был я в положении поощрять солдат: сколько неустрашимы служащим им примером начальники их, столько каждый горел усердием, что я находился в необходимости укрощать тех и других пылкость: каждый превосходил себя».

Битва все более и более превращалась в бой на холодном оружии: воинское ожесточение не удовлетворялось огненным боем, каждый рвался свершить все – и даже невозможное. Практически все батальоны гвардии ходили в штыковые атаки, предводительствуемые высшими командирами.

Вандам понимал, что подобное долго продолжаться не может, да он и не имел его, времени: грохот боя не мог не привлечь внимания главных сил армии союзников, и теперь каждую минуту можно было ожидать подхода основных сил русских. Поэтому он спешил. И поставил на карту все: в третьем часу пополудни он бросил вперед две густые колонны, приказав им во что бы то ни стало пробить оборону Толстого между левым крылом и центром. Он разрешил им умереть, но запретил отступать.

Французы пошли в решительную атаку. Им удалось ворваться в Пристен, оттеснив оттуда поредевшие цепи гвардейской пехоты, и выйти на равнину на левом фланге русских, рядом с лесистыми горами. Но было уже поздно – там стояли полки лейб-уланский и драгунский, прибывший несколькими минутами ранее, и подходила 1-я кирасирская дивизия.

Уланы и драгуны, завидя перед собой неприятеля, под призывный звук труб начали быстрое с ним сближение. Почувствовала подкрепление, вновь с барабанным боем пошла в контратаку гвардейская пехота. Остерман-Толстой вспоминал это так: «Одна из неприятельских колонн скрылась в лес, другая огонь дерзости угасила в крови своей, охваченная со всех сторон, она легла мертвая рядами на равнине. Преображенский полк прошел по трупам дерзнувших противостать ему, Измайловского 1-й батальон прошел во фланг неприятелю через пылающую деревню, Егерский и 1-й батальон Семеновского опрокинули неприятеля на оконечности левого крыла и заняли строение и лес на скате горы. Все лейб-гвардии полки покрыли себя славою. Неприятель возобновлял атаки, употреблял все усилия, и все разрушалось о твердую грудь неустрашимых. Нет ужасов, могущих поколебать храбрые гвардейские полки. Приспели кирасирские полки 1-й дивизии, и правое крыло мое стало неодолимо. Я мог внимание мое обратить на левый фланг, где сражение происходило в самой жаркости».

Да, действительно, на левом фланге было жарко: именно тут предпринимал свои – уже обреченные – попытки Вандам. Смерть, казалось, реяла над головами всех. Солдат и офицеров ядра и пули выкашивали рядами.

Не миновала сия скорбная чаша и графа Остермана-Толстого. Ядро оторвало ему левую руку, и он беззвучно поник, зарывшись лицом в густую лошадиную гриву. Бывшие поблизости преображенцы осторожно положили его на землю. Он был уже снова в сознании. Улыбнувшись, он прошептал:

– Вот как заплатил я за честь командовать гвардией. Я доволен!

После чего он сдал командование Ермолову и вновь потерял сознание.

Вскоре Милорадович привел 1-ю гренадерскую дивизию и принял командование над всеми войсками. Подходили и подходили свежие силы. Прибыл главнокомандующий Барклай-де-Толли. И на следующий день произошло знаменитое Кульмское сражение, принесшее русским победу: Остерман-Толстой выполнил свой воинский долг.

За этот бой он был удостоен ордена Св. Георгия II класса. Списки об отличившихся офицерах представлены не были. Как писал в донесении Ермолов: «Надобно б было представить список всех вообще. Не представляю и о нижних чинах – надобно исчислить все ряды храбрых полков, имеющих счастье носить звание Лейб-гвардии Государя, ими боготворимого».

А.И. Остерман-Толстой. Художник Дж. Доу

Но награды все же последовали: гвардейские полки Преображенский, Семеновский и Морской экипаж получили Георгиевские знамена, Измайловский и Егерский – Георгиевские трубы. Жители Кульма подарили Толстому драгоценный кубок, украшенный драгоценными камнями, – в память о победе. Но генерал, вырезав на нем имена полковых командиров, бывших в сем сражении, и погибших обер-офицеров, передал кубок на хранение в Преображенский полк как общую святыню.

Осенью 1813 года положение Наполеона осложнилось – союзников становилось все меньше. Именно в это время к России, Пруссии и Австрии присоединятся страны Рейнского союза и Швеция (в лице ее короля, бывшего любимого маршала Наполеона Бернадота, которому лично французский император устроил шведский престол). Их войско достигло полумиллиона солдат против 400 тысяч Наполеона.

Зашатались и тылы – французы не желали испытывать прелести оккупации только из-за того, что их сюзерен обременен избыточным честолюбием. Росло глухое недовольство в армии, все более ясно видевшей, что в конце концов ее ждет неминуемый разгром – ибо вся Европа объединялась против них.

Но это недовольство не отразилось пока на боеспособности войска, о чем свидетельствует знаменитое Лейпцигское сражение 4–6 октября 1813 года. Знаменитая Битва народов, где русские, прусские, австрийские и шведские войска встретились лицом к лицу с французами, поляками, бельгийцами, голландцами, итальянцами, саксонцами (эти последние в ходе сражения сыграют с Наполеоном весьма тонкую шутку).

Триста тысяч союзного войска окружили здесь почти вдвое меньшую армию французского императора, намереваясь зараз окончательно окружить и уничтожить здесь его армию.

В середине сентября все армии союзников устремились к Лейпцигу, куда стали подходить и главные силы армии Наполеона.

Утром 4 сентября войска Барклая встали на правом фланге, построившись в три линии. В первой линии находился корпус Витгенштейна, во второй – корпус Раевского, третью составил резерв под командованием цесаревича Константина Павловича. Войска Барклая должны были нанести удар по главным силам наполеоновских войск, стоявшим у деревни Вахау, и отбросить их к Лейпцигу.

На первом этапе боя русско-прусские войска овладели Вахау и Клебергом. Но Наполеон, сосредоточив около сотни орудий за Вахау, открыл огонь по войскам Барклая. Одновременно перешла в наступление французская пехота.

Барклай двинул вперед корпус Раевского, поддерживая войска, атаковавшие Вахау.

Наполеон бросил на гренадер Раевского большую часть своей кавалерии, но, построившись в каре, солдаты остановили натиск французов. Барклай попытался оказать Раевскому помощь, выслав к нему легкую кавалерию, но она была смята французской кавалерией, так и не сумев развернуться в лаву. Вслед за этим в атаку перешла старая гвардия Наполеона, которой Барклай противопоставил тяжелую кавалерию и русскую и прусскую гвардии. Натиск французов ослаб, но и союзникам не удалось добиться решающих успехов.

Утром 5 сентября стороны не вели боевых действий, и это дало возможность подойти к полю сражения Польской армии Беннигсена и Северной армии Бернадота. Силы союзников возросли вдвое.

На следующий день сражение возобновилось. Главные атаки войска Барклая вели на деревню Пробетгейд, за которой стояли корпуса Виктора и Лористона. Бой продолжался почти целый день, но овладеть сильно укрепленной деревней так и не удалось.

В ночь на 7 октября Наполеон отступил к Лейпцигу и стал готовиться к выходу из города. Утром союзники начали штурм Лейпцига, однако войска Барклая участия в его взятии не принимали.

Три дня Наполеон умело противодействовал атакам союзников, цепко удерживая позиции. Несмотря на измену всей Саксонской армии, в разгар боя внезапно перешедшей целиком на сторону союзников и принявшейся поливать артиллерийским огнем своего вчерашнего военного вождя и преданные ему части.

На четвертый день Наполеон, потерявший более трети армии, все же отступил. Но не так, как мыслилось его противниками, также понесшими тяжелейшие потери. Он не бежал, а отошел, спасая армию. Еще грозную и многочисленную. Что и докажут грядущие битвы.

Но все же Лейпциг стал по сути дела полным поражением императора, поскольку позволил союзникам в начале следующего года перенести боевые действия непосредственно на земли Франции. Где обеими противодействующими сторонами были вписаны не по одной славной странице в их боевые летописи.

Битва под Лейпцигом. Художник А.И. Зауервейд

А так в ходе Битвы народов, как назвали Лейпцигское сражение, Наполеон потерял свыше 60 тысяч человек убитыми и ранеными, 20 тысяч пленными и 325 орудий.

Затем было сражение при Бар-сюр-Обе, где он командовал егерским полком (в позднейших традициях – нечто среднее между десантниками и спецназом). В нем Фонвизин был ранен, взят в плен и отправлен в Бретань, где участвовал в заговоре пленных. Находился в Бретани до окончания военных действий. Поэтому Париж не брал. По итогам войны и особенно за Кульм, где под ним было убито пять лошадей, был награждён прусским высшим военным орденом «За заслуги». Когда он вернулся в главную квартиру, как писал он в письме от мая 1814 года, «…Был принят моими начальниками с знаками отличного уважения. Знаю, что сам государь жалел о моем несчастии и даже предлагал Наполеону меня разменять, но он не согласился».

Сражение при Бар-сюр-Обе. Художник В. фон Коббель

Он начинает служить в 37-м егерском полку, с которым зимой 1815 года возвращается в Россию. С 1 июня того же года он становится его командиром. Во время «Ста дней» Наполеона его полк в составе русской армии возвращается во Францию, где егеря принимают участие в блокаде Меца и Тионвиля. 37-й полк останется в составе оккупационного корпуса графа Воронцова до следующего года. С лета 1817 года Фонвизин командует Перновским гренадерским полком, который осенью откомандирован в оккупационный корпус. В январе 1818 года его назначают командиром опять егерского – но уже 38-го – полка, в котором, разделяя идеи Воронцова, он запрещает телесные наказания и открывает училище для подпрапорщиков, то есть для дворян-унтер-офицеров. В 1820 году он становится генерал-майором с подачи Ермолова, который испытывал к своему прежнему адьютанту определенные дружеские чувства и старался оказывать покровительство. Практически одновременно следует и его назначение командиром 3-й бригады 12-й пехотной дивизии, но уже буквально через три месяца – в мае того же 1820 года – его переназначают командиром 3-й бригады 22-й пехотной дивизии. Но через несколько месяцев Фонвизина отстранили и оттуда.

Покровительство Ермолова несло не только положительные стороны – сам он был далеко, на Кавказе, и лично заступиться не мог. А его недоброжелателей в столице хватало. Кроме того, армия после умиротворения Европы сокращалась, а при таких ситуациях прежде всего из среднего командующего звена вычищались все чужаки, не принадлежавшие к определенной группе и слишком ершистые. Если посмотреть – большинство командиров партизанских отрядов, вкусивших свободу и научившихся думать своей головой, подзабыв фрунт и дисциплину, карьеры не сделали. Так что уже в 1821 году Фонвизин жил жизнью «генерала без армии», больше занимаясь домашними делами – своими поместьями и крепостными в Московской, Тверской, Рязанской и Костромской губерниях, чем формальной службой. В 1822 году вышел в отставку и в том же году женился на Наталии Дмитриевне Апухтиной, своей двоюродной племяннице, на брак с которой Синод не давал разрешение почти год из-за слишком близкого родства жениха и невесты.

Когда пришла пора остепениться и от офицерской вольной жизни перейти к чинно-благородной семейной, то он пошел по самому простому и рациональному пути.

Как высокопоставленный офицер с хорошим жалованьем и богатыми имениями, к тому же служащим в тех местах, где не требовалось поддерживать разорительный гвардейский шик, ставший негласным правилом и обязанностью служащим в элитных полках офицерам, у него на руках всегда были лишние средства, которыми он спокойно ссужал родственников. Одним из был отец девушки, которую он решил выбрать себе в жены. Долги отдавать было нечем, так что сговорились быстро.

М.А. Фонвизин. Неизвестный художник

Генерал простил долги, получив взамен жену. Не любящую его, поскольку она страдала о потерянной любви к другому. Но благодарной ему за спасение семейства из долговой петли и понимающей, что семья и род – превыше всего. Уж во всяком случае превыше утраченной любви. Генерал, всегда живший по тем же принципам и ставящий долг (в данном случае отнюдь не финансовый) превыше многого, уважал решение молодой жены. Ну, а уж там, с годами, как говорится, стерпится-слюбится. Явного неприятия, слава Богу, изначально не было, а там благодетельное время все расставило по своим местам. Недаром говорят, что браки по расчету, когда стороны стараются притереться друг к другу, а не бить тарелки сразу, с последующим переходом к более радикальным способам не дать житья второй половине, самые крепкие. Любовь все равно со временем уходит, а уважение остается.

Вообще, тема декабристов-крепостников – это отдельная большая тема на стыке, скорее даже, не истории, а философии и социальной психологии. С элементами психиатрии. Ведь изо всех декабристов свободу своим крепостным дали буквально считаные единицы, количество которых уложится на одной руке, и даже останутся лишние пальцы. Хотя ратовали в своих программных и иных документах, на своих собраниях все. А уж если вспомнить художественную литературу и кино советских времен… Но тут, как говорилось в одном старом анекдоте, был нюанс. Поскольку мужики искренне считали и жили по старинной формуле, заповеданной давними предками: «Мы – ваши, а земля – наша». То есть подавляющая масса освобождаться без земли не хотела, разумно полагая, что сейчас, в общине, у них есть какие-то гарантии на жизнь, а вот оставшись один на один с хозяином земли и со своей свободой, эти гарантии исчезнут. К тому же, когда оформлялось крепостное право – а народ не дурак, все, что надо, он прекрасно помнит – то общественный договор звучал так: верхи общества служат государству, прежде всего защищая его с оружием в руках, низы за это кормят верхи. Теперь же верхам уже не обязательно было служить государству – вольность дворянству подтвердила законодательно верховная власть, а частично общественные договора, заключенные всеми стратами общества, работают плохо.

А конкретно по декабристам. В свое время, время первых раздумий благодетельности о контактах с иными планетами и разумами, ходило в среде почитателей этой идеи некая ироническая притча. Что к одному из тех, кто проповедовал эти мысли, обратились сошедшие с небес представители инопланетного разума с предложением осчастливить его страну, да и все человечество. Правда, в обмен на самую малость – чтобы контактер пожертвовал на безвозмездной основе своей квартирой и дачей, недалеко от Москвы. Просто отдал их, как цену за счастье для всех. И об этом никто никогда не узнает. Тот долго пытался торговаться, но в конце концов отказался со словами: «Нет, мне не жалко, но тут дело принципа. Я считаю это безнравственным ставить человека перед таким выбором. Потому что это не выбор, а провокация. Мне не жалко, но где разумное объяснение такому странному обмену?» Словом, было сказано много правильных и хороших фраз, но за ними стояло только одно – почему я? Почему я должен жертвовать чем-то во благо других? Вот если все пожертвуют, то и я, наверное, тоже… Или нет? В общем, не хочу. Лучше синица в руке…

Н.Д.Фонвизина (Апухтина). Художник Н. Бестужев

Поэтому ничего удивительного в том, что дворяне даже на каторгу добирались в большем комфорте и жили там гораздо лучше. И спокойно пользовались присланными деньгами. Деньгами, в подавляющем большинстве полученными со своих имений и крепостных. И ничего – нормально тратилось. То ли столичное вольнодумство рассеялось в сибирском климате, то ли и не было его. А была лишь попытка слегка (или – не слегка, а радикально, недаром обсуждались и вопросы прекращения династии отнюдь не через отречение) подвинуть элиту, заняв ее место. А поговорить за красивое и светлое, да под хорошее шампанское, только что выписанное из прекрасной Франции…

Взглядов в эти, да и последующие годы, Фонвизин, либеральный офицер, масон, крепкий вотчинный хозяин, филантроп по моде и призванию души, был самых типичных, принятых в среде поместного дворянства, занимающегося экспортом. То есть был англофилом, утилитарно-практически считая, что хорошо им, экспортерам, то и всем остальным тоже неплохо. Оставляя за гранью восприятия высокий международный политик, забывая при этом, что пословица о политике, которая интересуется тобой, касается и политики международной (в том числе и в той войне со Швецией, которую он пережил молодым и которая была развязана при активнейшем участии англичан). Но имение оставалось (хотя после 1825 года и в управлении брата), так что и взгляды не изменялись. Во всяком случае уже хорошо пожившим человеком, вспоминая свои юные годы, коррективы в те свои давние воззрения он не вносил. Да и отношение к событию изменилось весьма незаметно, если изменилось. Все же человек военный, партизан, привыкший действовать решительно, справедливо с точки зрения тактики считая, что нет человека – нет и проблемы. Это даже не в укор. Так, заметки на полях, чтобы слегка очеловечить образ сибирских страдальцев и богатырей, кованных из чистой стали, которые зачем-то разбудили Герцена. И если люди, устроившие ему побудку, относились к англичанам неплохо в силу сложившихся товарно-денежных отношений, то разбуженный уже жил их милостью, как и милостью английской ветви Ротшильдов. Итак: «Вступив в службу в гвардии в 1803 году, я лично знал многих, участвовавших в заговоре; много раз слышал я подробности преступной катастрофы, которая тогда была еще в свежей памяти и служила предметом самых живых разсказов в офицерских беседах. Не раз, стоя в карауле в Михайловском замке, я из любопытства заходил в комнаты, занимаемыя Павлом, и в его спальню, которая долго оставалась в прежнем виде; видел и скрытую лестницу, по которой он спускался к любовнице своей, княгине Гагариной, бывшей Лопухиной. Очевидцы объясняли мне на самых местах, как все происходило. Сравнивая читанныя мною в разных иностранных книгах повествования о смерти Павла с собственными воспоминаниями слышаннаго мною об этом, начну разсказ мой списком заговорщиков, которых имена мог припомнить. Всех их было до 60-ти человек, кроме большей части гвардейских офицеров, которые, собственно не участвуя в заговоре, догадывались о его существовании; по ненависти к Павлу, готовы были способствовать успеху. Вот кто были лица, мне и всем в то время известныя: с. – петербургский военный ген. – губернатор граф фон-дер-Пален; вице-канцлер граф Н.П. Панин; князь Платон Зубов – шеф 1-го кадетскаго корпуса; братья его: Валерьян – шеф 2-го кадетскаго корпуса – и Николай; генерал-майор Бенигсен и Талызин – командир Преображенскаго полка и инспектор с. – петербургской инспекции; шефы полков: Кексгольмскаго – Вердеревский; Сенатских батальонов – Ушаков; 1-го Артиллерийскаго полка – Тучков; командиры гвардейских полков: Уваров – Кавалергардскаго; Янкович-Демириево – Конногвардейскаго; Депрерадович – Семеновскаго, и князь Вяземский – шеф 4-го батальона Преображенскаго полка; того же полка полковники: Запольский и Аргамаков; капитан Шеншин и штабс-капитан барон Розен; поручики: Марин и Леонтьев; два брата Аргамаковы; граф Толстой – Семеновскаго полка полковник; князь Волконский – адъютант в. к. Александра Павловича; поручики: Савельев, Кикин, Писарев, Полторацкий, Ефимович; Измайловскаго полка полковник Мансуров; поручики: Волховской, Скарятин и Кутузов; Кавалергардскаго полка полковник Голенищевъ-Кутузов; ротмистр Титов; поручик Горбатов; артиллеристы: полковник князь Яшвиль; поручик Татаринов; флотский капитан командор Клокачевъ. В заговоре, кроме военных, участвовали несколько придворных и гражданских лиц и даже отставных; имен их не припомню.

Душою заговора и главным действователем был граф Пален, один из умнейших людей в России, смелый, предприимчивый, с характером решительным, непоколебимым. Родом курдяндец, он еще при Петре III вступил в русскую службу корнетом в Конногвардейский полк. В царствование Екатерины Пален усердно содействовал присоединению Курляндии к империи, полюбил Россию и был всей душою предан новому своему отечеству. С прискорбием и негодованием смотрел он на безумное самовластие Павла, на непостоянство и изменчивость его внешней политики, угрожавшей благоденствию и могуществу России. Павел, сперва враг французской революции, готовый на все пожертвования для ея подавления, раздосадованный своими недавними союзниками, которым справедливо приписывал неудачи, испытанныя его войсками – поражения генералов: Римскаго-Корсакова в Швейцарии и Германии в Голландии – после славной кампании Суворова в Италии, вдруг совершенно изменяет свою политическую систему и не только мирится с первым консулом Французской республики, умевшим ловко польстить ему, но становится восторженным почитателем Наполеона Бонапарте и угрожает войною Англии. Разрыв с ней наносил неизъяснимый вред нашей заграничной торговле. Англия снабжала нас произведениями и мануфактурными и колониальными за сырыя произведения нашей почвы. Эта торговля открывала единственные пути, которыми в Россию притекало все для нас необходимое. Дворянство было обезпечено в верном получении доходов с своих поместьев, отпуская за море хлеб, корабельные леса, мачты, сало, пеньку, лен и проч. Разрыв с Англиею, нарушая материальное благосостояние дворянства, усиливал в нем ненависть к Павлу, и без того возбужденную его жестоким деспотизмом.

Убийство Павла I. Французская гравюра

Мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти общею. Граф Пален, неразборчивый в выборе средств, ведущих к цели, решился осуществить ее.

Граф Пален был в большой милости у императора, умевшаго оценить его достоинства. Облеченный доверенностью его, он посвящен был во все важнейшия государственныя дела. Как военный губернатор столицы, Пален заведывал тайною полициею и чрез него одного могли доходить до царя донесения ея агентов: это было ручательством сохранения в тайне предпринимаемаго заговора. Когда мысль о нем созрела, и Пален, зная общественное мнение, враждебное правительству, мог разсчитывать на многих сообщников, решился открыть свое смелое намерение вице-канцлеру графу Н.П. Панину, котораго Павел любил, как племянника своего воспитателя, графа Н.И. Панина. Воспитанный умным и просвещенным дядей, граф Н.П. Панин усвоил свободный его образ мыслей, ненавидел деспотизм и желал не только падения безумнаго царя, но с этим падением учредить законно-свободныя постановления, которыя бы ограничивали царское самовластие. На этот счет и граф Пален разделял его образ мыслей.

Первым действием условившихся Палена и Панина было старание помирить с Павлом фаворита Екатерины князя Платона Зубова и братьев его, Валерьяна и Николая, находившихся в опале, – в чем они и успели, Зубовы приняты в службу и прибыли в Петербург. Пален и Панин знали наперед их ненависть к Павлу и были уверены в их усердном содействии: поэтому и открыли им свое намерение. Зубовы вступили в заговор, а с ними и несколько преданных им клиентов, которым они покровительствовали во время силы своей при Екатерине. Из этих лиц, по характеру и положению своему, важнее прочих были: генерал барон Бенигсен, ганноверец, служивший с отличием в Польскую и Персидския войны в наших войсках, отставленный Павлом, как человек, преданный Зубовым, и принятый опять в службу по ходатайству графа Панина, который был с ним дружен, и генерал Талызин, командир Преображенскаго полка и инспектор войск, находившихся в Петербурге.

Приобретение такого сообщника было тем более важно для успеха дела, что Талызина любили подчиненные: как любимый начальник, он пользовался большим уважением во всех гвардейских полках и мог всегда увлечь за собою не только офицеров, но одушевить и нижних чинов, которые были к нему чрезвычайно привязаны.

Все недовольные тогдашним порядком вещей, все лучшее петербургское общество и гвардейские офицеры собирались у братьев Зубовых и у сестры их Жеребцовой, светской дамы, которая была в дружеских отношениях с английским посланником лордом Уитвордом и с чиновниками его посольства, посетителями ея гостиной. От этого распространилось в Европе мнение, будто лорд Уитворд главный виновник заговора и что он не жалел английских денег для покупки сообщников, с целью предупредить разрыв России с Англией, угрожавший торговым интересам последней. Это мнение не имеет основания, во-первых, потому, что лорд Уитворд слишком известен по строгой честности и благородным правилам своим, чтобы можно было подозревать его в таком коварном и безнравственном действии, – потом заговор против Павла был дело чисто-русское, а для некоторых истинно-патриотическое, и в котором, кроме Бенигсена, не участвовал ни один иностранец; да и лорд Уитворд выехал из Петербурга тотчас после разрыва с Англиею, стало быть, до начала заговора. Вечерния собрания у братьев Зубовых или у Жеребцовой породили настоящие политические клубы, в которых единственным предметом разговоров было тогдашнее положение России, страждущей под гнетом безумнаго самовластия. Толковали о необходимости положить этому конец. Никому и в голову не входило посягнуть на жизнь Павла, – было одно общее желание: заставить его отказаться от престола в пользу наследника, всеми любимаго за доброту, образованность, кроткое и вежливое обращение, – качества совершенно противоположныя неукротимому и самовластному характеру отца его. Все эти совещания происходили, явно под эгидой петербургскаго военнаго губернатора, который, как начальник тайной полиции, получал ежедневно донесения шпионов и давал движение только тем из них, которыя не касались заговора и лиц, в нем замешанных. Граф Пален исподволь приготовлял великаго князя Александра Павловича к замышляемому им государственному перевороту, для успешнаго совершения котораго его согласие было необходимо. Часто видясь с ним, Пален всегда наводил речь на трудное и бедственное состояние России, страждущей от безумных поступков отца его, и, не выводя никаких заключений, вызывал великаго князя на откровенность.

Тот с грустным чувством слушал его и молчал, потупив глаза. Не раз повторялись подобные безмолвные, но выразительные сцены. Однажды Пален решился высказать великому князю все и своей неумолимой логикой доказал ему необходимость для блага России и для безопасности императорскаго семейства отстранить от престола безумнаго императора и заставить его самого подписать торжественное отречение. Чтобы еще более убедить великаго князя, Пален представил ему несомненные доказательства, что отец его подозревает и супругу свою и обоих сыновей в эамыслах против его особы, и даже показал ему именное повеление Павла, в случае угрожающей ему опасности, заключить императрицу и обоих великих князей в Петропавловскую крепость. Все это поколебало наконец сыновнее чувство и совесть великаго князя, и он, обливаясь слезами, дал Палену согласие, но требовал от него торжественную клятву, что жизнь Павла будет для всех священна и неприкосновенна. По неопытности, великий князь почитал возможным сохранить отцу жизнь, отняв у него корону! Согласие великаго князя Александра Павловича развязало Палену руки и главным заговорщикам. Все было устроено к решительному действию: большая часть гвардейских офицеров были на их стороне, сами солдаты, особенно Семеновскаго полка, Преображенскаго 3-го и 4-го батальонов, которыми командовали полковник Запольский и генерал-майор князь Вяземский, волновались и, недовольные настоящим положением и тягостною службою, желали перемены и готовы были следовать за любимыми начальниками, куда бы их ни повели…

П.А. Пален. Неизвестный художник

Великий князь Александр Павлович жил тогда в Михайловском замке с великой княгинею. Он въ эту ночь не ложился спать и не раздевался; при нем находились генерал Уваров и адъютант его князь Волконский. Когда все кончилось, и он узнал страшную истину, скорбь его была невыразима и доходила до отчаяния. Воспоминание об этой страшной ночи преследовало его всю жизнь и отравляло его тайною грустью. Он был добр и чувствителен, властолюбие не могло заглушить в его сердце жгучих упреков совести даже и в самое счастливое и славное время его царствования, после Отечественной войны. Александр всею ненавистью возненавидел графа Палена, который воспользовался его неопытностью и уверил его в возможности низвести отца его с трона, не отняв у него жизни.

Великий князь Константин Павлович не знал о заговоре и мог оплакивать несчастнаго отца с покойною, безупречною совестью.

Императрица Мария Феодоровна поражена была бедственною кончиною супруга, оплакивала его, но и в ея сердце зашевелилось желание царствовать. Она вспомнила, что Екатерина царствовала без права, и, может быть, разсчитывала на нежную привязанность сына и надеялась, что он уступит ей трон. Приближенные к ней рассказывали, что, несмотря на непритворную печаль, у ней вырывались слова: „Ich will regieren!“

Новый император со всем двором на разсвете переехал из Михайловскаго замка в Зимний дворец. Все гвардейские и армейские полки тотчас присягнули ему. Статс-секретарь Трощинский написал манифест о восшествии на престол Александра 1-го. Этот акт возбудил восторг в дворянстве обещанием новаго самодержца – царствовать по духу и сердцу Великой Бабки своей.

Михайловский замок представлял грустное и отвратительное зрелище: труп Павла, избитаго, окровавленнаго, с проломленной головой, одели в мундир, какою-то мастикой замазали израненное лицо и, чтобы скрыть глубокую головную рану, надели на него шляпу и, не бальзамируя его, как это всегда водится с особами императорской фамилии, положили на великолепное ложе.

Рано стали съезжаться в замок придворные, архиереи и проч. Приехал и убитый горестью Александр к панихиде. Посреди множества собравшихся царедворцев нагло расхаживали заговорщики и убийцы Павла. Они, не спавшие ночь, полупьяные, растрепанные, как бы гордясь преступлением своим, мечтали, что будут царствовать с Александром. Порядочные люди в России, не одобряя средство, которым они избавились тирании Павла, радовались его падению. Историограф Карамзин говорит, что весть об этом событии была в целом государстве вестию искупления: в домах, на улицах, люди плакали, обнимали друг друга, как в день Светлаго Воскресения.

Вид на Михайловский замок в Петербурге со стороны Фонтанки. Художник Ф.Я. Алексеев

Этот восторг изъявило однако одно дворянство, прочия сословия приняли эту весть довольно равнодушно».

С 1816 года Фонвизин – член первой декабристской организации «Союз спасения» и почти одновременно с этим – член масонской ложи «Александра тройственного спасения», причем масонов особо не волновало, что ниточки руководства тянутся за рубеж, в просвещенную Европу, в нелюбимую Францию и любимую Англию. А может, наоборот, стимулировало? Как писал А. Замалеев, проанализировавший взгляды Фонвизина по широкому кругу вопросов, «пример Сперанского убедил Александра I в невозможности заглушить в дворянском обществе конституционные стремления». Он круто меняет свою политику. В стране упрочивается аракчеевская реакция. Наиболее ярким показателем деспотического произвола во внутренней политике является организация военных поселений. 18 апреля 1817 года был издан указ, извещавший о желании императора «дать каждому полку свою оседлость в известном округе земли, определить на укомплектование оного единственно самих жителей сего округа» (там же, 346). Число военных поселений быстро росло. Александр I придавал им исключительное значение по целому ряду причин: он намеревался таким образом, во-первых, разрешить крестьянский вопрос, не посягая на экономические привилегии дворянства, во-вторых, изолировать армию от крестьянской массы и превратить ее в послушное орудие самодержавного деспотизма.

Однако надежды Александра I не оправдались. Военные поселения оказались не только центрами стихийных солдатских возмущений и бунтов, но послужили одним из толчков к формированию декабристской революционной оппозиции. Член Северного общества Г.С. Батеньков в данной связи писал: «Зрелище военных поселений в Западной Сибири, угнетаемой самовольным и губительным управлением, общее внутреннее неустройство, общие жалобы, бедность, упадок и стеснение торговли, учения и самых чувств возвышенных, неосновательность и бездействие законов, несуществование истинной полиции – все, с одной стороны, располагали не любить существующий порядок, с другой же – думать, что революция близка и неизбежна». Поэтому когда позднее другой декабрист, Д.И. Завалишин, утверждал, что «либеральные, гуманные идеи были заимствованы от Запада, а революционные были свои собственные, доморощенные», то он имел на это полное основание.

Г.С. Батеньков

Будущие декабристы, приступая к созданию тайного общества, исходили из убеждения, что Россия находится накануне революции и что именно революция является единственным средством преобразования всей государственной системы. Это побуждало их внимательно изучать опыт национально-освободительных движений в Западной Европе. «…Сии происшествия, – писал в своих показаниях П.И. Пестель, – ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить».

Первая тайная организация – «Союз истинных и верных сынов отечества», или «Союз спасения», – была создана в конце 1816 году. В нее вошли Сергей Муравьев-Апостол, Трубецкой, Якушкин, Александр и Никита Муравьевы, Пестель. Позднее к ним присоединился М.А. Фонвизин, ставший одним из наиболее инициативных деятелей тайных декабристских организаций. Программу «Союза» разработал Пестель. В ней ставились две задачи: освобождение крестьян от крепостной зависимости и введение представительных учреждений.

Однако с притоком новых членов «Союз» утрачивает первоначальное идейное единство. Если теперь ни у кого не вызывала возражений первая задача тайного общества, то относительно второй полного единодушия уже не было. Многие начинали склоняться к мысли, что не самодержавие составляет главное зло для будущего России, а крепостное право, и предлагали сохранить в программе лишь пункт об искоренении «рабства». «Горе тем государственным людям, – доказывал А.И. Тургенев, придерживавшийся умеренных взглядов, – кои, не искоренив сего первого зла, будут думать об ограничении самодержавной власти! В землях, где существует деспотизм, состояние людей, коих участь зависит от других, то есть состояние рабов, всегда бывает несравненно лучше, нежели в республиках и в других ограниченных правительствах».

А.И. Тургенев. Художник П.Ф. Соколов

В 1818 году противоречия в «Союзе спасения» приобрели особенно острый характер. Это было связано с некоторым оживлением в дворянском обществе монархических иллюзий под влиянием речи, произнесенной Александром I на открытии Польского сейма, в которой он уверял в своей приверженности к представительным формам правления и высказывал намерение распространить законно-свободные учреждения «на все страны, провидением попечению моему вверенные». Умеренные члены «Союза» восприняли речь императора как подтверждение собственной правоты и потребовали полного пересмотра пестелевского устава. Так появилась вторая программа тайного общества, созданного в 1818 году и получившего название «Союз благоденствия».

Устав «Союза благоденствия» («Зеленая книга») вменял в обязанность членам общества «распространением между соотечественниками истинных правил нравственности и просвещения споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим творцом предназначена». В нем последовательно проводилась идея, что благоденствие государства находится в тесной зависимости от «добрых нравов» народа и что именно отсутствие добродетели разлагает его и повсюду насаждает зло, против которого бессильны любые благие правительственные законы. Оттого-то, говорилось в Уставе, нельзя «возлагать вину всего на правительство»; напротив, оно постоянно стремится к одной только цели – к «пользе общей». Правительство заботится и о добродетели, сознавая, что «добрая нравственность есть твердый оплот благоденствия и доблести народной». Однако оно едва ли добьется успеха, «ежели управляемые с своей стороны ему в сих благотворных намерениях содействовать не станут…».

Составители Устава, доказывая необходимость деятельного «противоборствия» злу, трактуемому ими чрезвычайно абстрактно, предлагали столь же абстрактные средства для его устранения. Они рекомендовали, в частности, «всеми силами» попирать невежество и всячески поощрять любовь «ко всему отечественному». Советовали, кроме того, во-первых, объяснять всем гражданам их обязанности в отношении к христианской вере, ближнему, отечеству и существующим властям, во-вторых, призывали «личным примером», «словом» и через «повременные издания» склонять помещиков «к хорошему с крестьянами обхождению» и соответственно искоренять продажу крепостных людей в рекруты и «поодиночке», наконец, в-третьих, предлагали уговаривать соотечественников «к составлению человеколюбивых обществ и заведений», чтобы в конечном счете «согласить все сословия».

Как видим, социальная программа «Зеленой книги» всецело выдержана в духе умеренного просветительства. Это свидетельствует о том, что сторонники конституционно-монархического правления получили в «Союзе благоденствия» решительный перевес над радикальной пестелевской группировкой. Правда, сам Пестель писал, что новый Устав был составлен с учетом конспиративных соображений, на случай если тайное общество будет раскрыто, и предназначался он лишь для показа «вступающим». Однако факт остается фактом: «настоящая цель», как сообщал позднее в своих показаниях А. Муравьев, не была «ни утверждена, ни принята обществом, а была в виде проекта, в котором можно было делать перемены и даже совсем уничтожить». Таким образом, общепринятой целью «Союза благоденствия» становится умеренно просветительская пропаганда «здравых идей» и понятий о государственном благоденствии и критика всего «чужестранного, дабы ни малейшее к чужому пристрастие не потемняло святого чувства любви к отечеству».

Но это, разумеется, не означало прекращения идейно-теоретических и организационных споров внутри «Союза благоденствия». Вскоре становится очевидным, что сосуществование в одном обществе сторонников конституционной монархии и приверженцев «республиканской свободы» невозможно. Разногласия были столь значительными, что требовали принципиального обсуждения. В январе 1820 года в Петербурге состоялось совещание коренной управы «Союза благоденствия». Участники совещания (Пестель, Н. Муравьев, Лунин, Трубецкой и др.) постановили созвать съезд, который состоялся через год в Москве. На московском съезде 1821 года с планом реорганизации тайного общества выступил М.А. Фонвизин. Он отстаивал по существу пестелевский план (сам Пестель на съезде не присутствовал) создания строго конспиративной организации и предлагал «освободиться» от ненужных тайному обществу членов. Обсуждение проекта Фонвизина показало, что «Союз благоденствия» в своем настоящем виде реорганизован быть не может, поэтому на съезде было принято решение упразднить его вообще. На его базе возникли две новые тайные организации – Южное общество во главе с Пестелем и Северное общество, руководимое Н. Муравьевым…

С именем М.А. Фонвизина связано развитие пестелевской идейно-теоретической традиции в русской социологии 40-х – начала 50-х годов XIX века… Идея Пестеля о возможности предохранить Россию при помощи общинного землевладения от буржуазно-капиталистического развития оставила след в истории русской социологии; она оказала влияние и на позднейшие теоретические искания декабристов в период сибирской ссылки, в частности на происхождение концепции «русского социализма», разработанной в конце 40-х годов М.А. Фонвизиным.

А.А. Половцев отмечал, что «Фонвизин принимал довольно деятельное участие в собравшемся в Москве в начале 1821 года съезде депутатов от разных отделов этого союза; он ездил из Тульчина в Петербург для приглашения депутатов в Москву и представил на обсуждение съезда предложение разделить членов общества на три разряда. После того, как съезд объявил союз уничтоженным, Фонвизин не вошел в состав образовавшегося тогда нового тайного общества и впоследствии уклонялся от активного участия в заговоре. Арестованный после восстания 14 декабря 1825 года, Фонвизин приговором верховного уголовного суда был признан виновным в соучастии замыслам цареубийства и вооруженного бунта и, отнесенный к 4 разряду государственных преступников, присужден к ссылке в каторжные работы на 15 лет и потом на поселение». Что в общем-то неудивительно, поскольку следствием было установлено (в ходе которого участники заговора с каким-то даже наслаждением – за редчайшим исключением – рассказывали друг о друге массу всего, что, собственно, от них и не требовали), что он все же участвовал в подготовке восстания в декабре 1825 года (хотя и арестовали его в собственном подмосковном имении в начале января 1826 года), а также готовил программу и устав Северного тайного общества.

Михаил Александрович Фонвизин был арестован 9 января 1826 года в своем подмосковном имении Крюково на глазах беременной жены. Ее старались уверить, что ему просто необходимо ехать в Москву по делам. «Верно, вы везете его в Петербург?» «Наталья Дмитриевна выбежала за ним за ворота и, не отрывая глаз, смотрела за уезжающими, когда же увидела, что тройка, уносящая ее мужа, повернула не на московский тракт, а на петербургский, то, поняв все, упала на снег, и люди без чувств унесли ее в дом», – так впоследствии записала со слов Натальи Дмитриевны ее подруга, с которой она подружилась в Сибири, М.Д. Францева, в воспоминаниях об этом событии. В январе же 1826 года император Николай писал брату Константину Павловичу: «Наши аресты идут своим чередом. Ко мне только что привезли сегодня Фон-Визина, личность довольно значительную». Во время следствия он станет одним из немногих, кто не указал ни на одно новое имя, не сообщил никаких дополнительных сведений, при этом, однако, сумел убедить следственный комитет в правдивости своих показаний и своем чистосердечии.

Великий князь Николай Павлович. Неизвестный художник

Вскоре после ареста мужа Фонвизина родила второго сына, после болела, но уже в апреле была в Петербурге. 20–26 апреля В.А. Жуковский пишет А.П. Елагиной: «Милая Дуняша! Последнее письмо ваше получил вчера, то есть письмо, написанное с Натальей Дмитриевной… Напрасно вы ей не отсоветовали сюда ездить. Не может быть никакой удачи от ее поездки. Я же для нее худая помощь… Фон-Визина имела уже свидание с мужем».

6 мая 1826 года Фонвизин записал в своем дневнике, который вел в крепости: «Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о моем друге – вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в белых шляпах. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал ее, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече». Вместе с Фонвизиной по Неве плавала и ее приятельница – юная жена Якушкина. П.Е. Анненкова передает в своих воспоминаниях рассказ, слышанный ею, по-видимому, в Сибири: «Когда сделалось известным более или менее, к чему будут приговорены заключенные, тогда Фонвизина и, кажется, Давыдова, переодетые, отправились пройтись по стене, окружающей крепость… Так как они были одеты в простое платье, то часовые не обратили на них внимания. Они, держась на известном расстоянии, стали как будто перекликаться, и наконец Фонвизина прокричала: „Les sentences seront terribles, mais les peines seront commuees“ („Приговор будет ужасен, но наказание будет смягчено“), В ответ на эти слова разнесся страшный гул по казематам. Узники отвечали: „Merci“».

В октябре – ноябре 1826 года написано письмо М.А. Фонвизина, обращенное к жене, из крепости, который пытается ее отговорить от, как ему кажется, ее безрассудного намерения последовать за ним в Сибирь: «Жертвы, которые ты желаешь мне принести, следуя за мной в эти ужасные пустыни, огромны! Ты хочешь покинуть ради меня родителей, детей, родину, – одним словом, все, что может привязывать к жизни, и что я могу предложить тебе взамен? Любовь заключенного – оковы и нищету… Твое доброе сердце слишком возбуждено великодушием и сочувствием к моему несчастию, и я был бы недостоин твоей привязанности, если бы не остановил тебя на краю пропасти, в которую ты хочешь броситься. Любя тебя больше своей жизни и своего счастья, я отказываю тебе и прошу тебя, во имя всего того, что тебе дорого на свете, не следовать за мной. Представь меня моей несчастной судьбе и готовься исполнить священный долг матери – подумай о наших дорогих детях». В дневнике он писал: «Наталья хочет разделить несчастную судьбу мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их. Господи, буди воля Твоя со мною, молю тебя, да один я пройду путь сей. Сердце моё будет терзаться горестнейшею разлукою с моими милыми. Помоги мне, Господи, понести тяжкий крест сей и пошли другу моему утешение в детях наших». Но она выберет долг жены, оставит детей и поедет за мужем.

Больше года он просидит в Петропавловской крепости, а 21 января 1827 года его отправят в Сибирь. Жена вскоре последует за ним.

Наталия Фонвизина, урожденная Наталия Дмитриевна Апухтина, рождения смутного – то ли 1803 года, то ли 1805-го. Отец – Дмитрий Акимович Апухтин, костромской уездный предводитель дворянства. Дед со стороны отца – Аким Иванович Апухтин, симбирский и уфимский наместник (1783–1784), член суда над Пугачёвым. Дед со стороны матери – Павел Иванович Фонвизин, директор Московского университета.

Н.Д. Фонвизина. Художник М.С. Знаменский

Наташа с детства была весьма избалованным ребенком. В альбоме ее матери 5 августа 1811 года оставил своё стихотворение Василий Андреевич Жуковский:

Тебе вменяют в преступленье, что ты милее всех детей!Ужасный грех! И вот моё определенье:Пройдёт 5 лет и 10 дней!Не будешь ты тогда милее всех детей!Ты будешь страх сердец и взоров восхищенье!

Да и потом поэзия великих будет осенять ее своим крылом. В частности, Александр Иванович Одоевский напишет:

Зачем ночная тишинаНе принесет живительного снаТебе, страдалица младая?..Опять недуг порывом набежит,И жизнь твоя, как лист пред бурей, задрожит.Он жилы нежные, как струны, напрягая,Идет, бежит, по ним ударит, – и в ответТы вся звучишь и страхом, и страданьем;Он жжёт тебя, мертвит своим дыханьем,И по листу срывает жизни цвет;И каждый миг, усиливая муку,Он в грудь твою впился, он царствует в тебе!Ты вся изнемогла в мучительной борьбе…Ещё проходит миг; вновь тянутся мгновенья…И рвётся из груди чуть слышимый укор:«Нет жалости у вас! постойте! вы так больно,Так часто мучите меня…Нет силы более! нет ночи, нету дня,Минуты нет покойной. Нет! довольноСтрадала я в сей жизни! силы нет»…

В своей «Исповеди», написанной на склоне лет, она вспоминает свою прошлую жизнь, свои поступки, ошибки, мысли и грехи.

«Исповедь» Натальи Дмитриевны, как справедливо пишет С.Н. Кайдаш-Лакшина, – не литературный жанр, как у Руссо или Льва Толстого. Это действительно исповедь, написанная своему духовнику. Но она обладает несомненными литературными достоинствами. История ее возникновения любопытна. В 1865 году, за четыре года до смерти, Наталья Дмитриевна отправилась в Одессу на могилы своих сыновей. Остановившись в Киеве, она посетила Киево-Печерскую лавру, где мечтала побывать очень давно. Ей захотелось связно и подробно написать историю своей личной, сокровенной жизни, ничего не утаивая и от самой себя. Вернувшись в Марьино, 19 марта 1865 года Фонвизина села за откровенный рассказ о себе. Исписав уже страниц сорок, Наталья Дмитриевна решает начать по-иному. Снова исписывает сорок страниц и опять начинает заново. Шестидесятидвухлетняя женщина, дважды вдова, потеряв сыновей, которых сама оставила, сочтя долг жены выше долга матери, всматривается в истоки собственной жизни, как нечто отдаленное и постороннее ей – как бы для того, чтобы и самой себе уяснить собственный характер, понять причины его рождения. Это не воспоминания, тем более не сообщения о встречах с известными людьми. Автор совершенно лишен и тени тщеславия: не только не кичится, но просто не упоминает даже родства, которым можно было бы похвалиться, скажем, со знаменитым сатириком Денисом Фонвизиным. Только движение внутренней жизни, развитие духовных сил, события чувств, увлечения и привязанности – вот об этом Фонвизина рассказывает с беспощадной искренностью, не щадя себя. Тайны интимной женской жизни переданы тут подробно и искренне. Будем хранить тайны, не нам открытые. Однако они дадут нам в руки ключ к пониманию незаурядной личности. Кроме того, женская исповедь современницы Пушкина, друга Достоевского, героини Толстого не может оставить равнодушным никого, ведь перед нами единственный и уникальный в русской литературе документ.

«Я происхожу, – пишет Фонвизина, – от татарского рода… и неудержима в страстях своих, а с другой стороны – от немцев – народа аккуратного, пытливого, а вместе мечтательного, влюбчивого. Мать обрусевшая немка. Отец образованный татарин, оба православные. У них не стояли дети, кроме меня, последней, единственно уцелевшей, и то, как они верили, еще прежде рождения обреченной Богу для того, чтобы хоть одно дите Господь сохранил им… От матери наследовала я мечтательность и пытливость немецкие, от отца – татарскую сердитую и страстную природу, в высшей степени способность любить и ненавидеть безотчетно… Я была дика и застенчива. Страстно любила свою кормилицу – превосходную женщину, которая, прокормивши меня 4 года, до 9-летнего возраста была моей няней. И дай Бог ей царствие небесное, что не баловала меня, но внушала только доброе и справедливое и непрестанно укрощала мою барскую спесь… От сильного самолюбия я никогда не была довольна собою, все хотелось быть лучше, и потому я не верила, что могу нравиться, все казалось, что если со мною ласковы, то только из жалости, а против жалости восставала вся моя гордость, а потому я была скрытна и не смела – с немногими сближалась, особенно с детьми моих лет… Я искала какой-то высшей чистой человеческой любви…

В памяти моей сохранились некоторые благодатные воспоминания из моего раннего детства: мне было, может быть, год шестой, это было в Калуге в купеческом доме, может быть постоялом, где хозяйку звали Марьей Павловной – а как мою мать звали так же, сходство имен и разность личностей меня очень поразила. Я сидела со своей няней-кормилицей и смотрела на вечернюю зарю. А она что-то рассказывала про Бога, и что все это Он создал. Не знаю почему, эта вечерняя заря мне как бы напоминала его. Я как будто Его смутно узнала, вероятно, несознательно ощутила его присутствие, потому что постоянно стала проситься в зарю – что там Бог, что там славно, что я хочу туда, и долго я всякий вечер с нетерпением ждала Зари и просилась в Зарю и желала бежать туда. Меня бранили, я не умела растолковать свое стремление куда-то и говорила: в Зарю! Меня называли капризною, я стыдилась, скрывала грусть свою безотчетную и безотчетное стремление – но помню, что долго, очень долго продолжалось со мною то же во всякий ясный вечер. Я росла каким-то сосредоточенным ребенком. Помню однажды тетка моя, крестная мать, которая жила у нас и, должно быть, это было постом, читала вслух житие Марии Египетской. Я ничего, конечно, не поняла из этого чтения, умом ничего не усвоила, но до того расплакалась, что не могли унять, мне кого-то и чего-то так жаль было, что даже на другой день без слез вспоминать не могла – сердце чем-то так было полно, что я и рассмеяться не хотела от моей грусти. Это оставило, как и Заря, неизгладимое во мне ощущение и воспоминание.

Мать, родные и домашние звали меня мямлей и рохлей. Мне до всего хотелось допытаться, а спрашивать совестилась – и говорить не хотелось, я была несообщительна и дика».

Ее отец был богатым помещиком, но во время войны 1812 года разорился. Она была единственным ребенком в семье, избалованным и веселым, и любила жизнь непосредственно и живо. Душевный переворот совершился в девочке в 14 лет. «С 13 лет я полюбила Мир страстно – и в Мире – все его приманки, все его увеселения, и танцы особенно, и ни о чем больше не думала, кроме предмета любви, который занимал мое сердце в те минуты – предметы эти менялись, но чувство влюбленности было постоянным. В научном образовании я старалась взять памятью, и это мне удавалось, но как Господь одарил меня изрядными способностями, то я многое незаметно для самой себя усвоивала и успевала во многом. <…> Законоучитель преподавал мне катехизис. Я как пытливая разумом закидывала его вопросами очень мудреными… Пытливость моя возбудилась до страсти (как и во всем в моей алчной природе), я, напр., измучилась предположениями о сотворении мира…

Мне минуло 14-ть лет… Находясь 13-го августа в деревенской нашей церкви, я в первый раз в жизни увидела покойника, моих лет юношу – любопытство удержало меня у гроба – и вызвало глубокое душевное сосредоточие и внутреннее отвлечение от обычной колеи земной жизни. Сильно поразил меня вид смерти и ее непреложность для всякого из нас; я как-то серьезно взглянула на свою жизнь – сознала себя виновною перед родителями, просила прощения, исповедалась и приобщилась в первый раз с чувством… У меня как будто вдруг зрение, слух и смысл открылись – и то, что поют, и то, что читают, стало вдруг понятно… Я стала тиха, кротка, задумчива и молчалива…

Напала на меня жажда страданий – и умерщвления плоти в это время, только этими страданиями плоти удовлетворялось несколько чувство мое пылкое, этот огонь любви требовал пищи… Я почти ничего не ела, не то что постилась, а не хотелось (то, что ощущала, насыщало меня), хотелось же страдать, и чего я не выдумывала для этого. – Заказала нашему кузнецу плоские тёрки (три, чтобы не знали для чего) и носила их в чулках – давая ногам отдых, чтобы не показалась кровь и так к этому привыкла, что было для меня этого недостаточно – жгла ладони, около печек и самовара до того, что кожа сходила. Обвязывалась по нагому телу веревкой засмоленной (мое тело не переносило смолы), веревка эта разъедала тело мое кругом – до крови, до струпьев въедалась в тело, при каждом движении жгла, как огнем – и все это было для меня мало – и все нипочем. Ничто не удовлетворяло жажды страдания – с моей стороны это был не подвиг, а наслаждение. Я только и мечтала о мученичестве. Как у меня была особая комната, я никогда не ложилась в постель, а спала на полу без постилки, подушки и одеяла. Вставала на молитву часов в пять и ранее, а иногда и всю ночь проводила без сна – особенно летом бегала молиться в сад… Я никому не поверяла моей сердечной тайны, но от домашних не скрылась перемена моя даже в наружности – я так похудела, что на себя не стала похожа. Домашние делали разные заключения, между прочим говорили, что я схожу с ума. Началось гонение, отобрали книги – насмехались, присматривали за мною, заставляли ездить к соседям – для моего развлечения и к себе звали частенько, требовали, чтобы я плясала и пела. Я покорялась, но такая обстановка сделалась для меня ненавистною, и я приняла намерение удалиться в пустынный женский монастырь, недалеко от нас в лесу устроенный. Придумала исполнить это с помощью духовника, нашего приходского священника. Мне еще угрожали замужеством… Я спешила исполнить мое намерение. Пользуясь тем, что отец, тетка и гувернантка уехали в Москву, я действительно бежала в мужском платье для безопасности путешествия. Священник и его жена помогли мне. Когда я ночью на 27-е апреля явилась к священнику, он уже ждал меня с зажженной свечкой у иконы. Надев епитрахиль и поручи, духовник мой посвятил меня Богу, остригши мне четверть пряди волос крестообразно, как при крещении, и нарек мне с молитвою мужское имя Назарий. Жена священника достригла меня по-семинарски. Она же меня и платьем и бельем своего второго сына наделила. Когда я совсем сделалась семинаристом, священник благословил меня, а матушка его и продовольствием на дорогу снабдила. Бегство мое наделало шуму, мальчик, который носил письма мои отцу Ивану, объявил о том матери. Отец Иван признался, как и когда отпустил меня. Мать занемогла, а соседи, жалея ее, пустились меня отыскивать. Настигли меня при повороте в лес и доставили к матери, которая вспомнила, что еще прежде рождения моего обрекла меня Богу… Но отец и слышать не хотел о том, а отдали меня (с разрешения Святейшего Синода) в тот же год в сентябре замуж за моего двоюродного дядю годами 18-ю меня старше. Когда я была девочка, я была года два страстно влюблена в него, но тут брачная жизнь казалась мне невыносимою. Выйдя замуж, я переехала жить в Москву…»

Однако прежде монастыря и прежде замужества, отмечает Кайдаш-Лакшина, случилось в жизни юной Натальи Апухтиной сильное увлечение. М.Д. Францева, дочь тобольского прокурора, в своих воспоминаниях записала с ее слов рассказ о том, как в имение Апухтиных на берегу живописной Унжи приехал молодой человек, который стал добиваться руки дочери костромского помещика. Он сумел тронуть сердце молодой девушки и увлечь ее, но разочарование было жестоким. Разведав, что состояние ее отца расстроено, он уехал, даже не объяснившись. Вероятно, ее попытка уйти в монастырь была вызвана во многом и этим. «Вскоре после этого, – пишет Францева, – приехал к ним в деревню двоюродный ее дядя Михаил Александрович Фон-Визин, человек в высшей степени добрый, честный, умный и очень образованный… Михаил Александрович, будучи мягкого, нежного сердца, не устоял и пленился настолько своей племянницей, что привязался к ней страстно. Она, видя его горячую привязанность к ней, не осталась равнодушной к его чувству… Через несколько месяцев они обвенчались в родовом их имении Давыдове и вскоре переехали на житье в Москву, где Наталья Дмитриевна должна была постоянно посещать свет. Не любя его, она скучала пустотой светской жизни, тосковала и рвалась к своим заветным родным полям и лесам… Из наивной экзальтированной девочки она превратилась в женщину необыкновенно умную, сосредоточенную, глубоко понимающую свои обязанности. Это доказывает очень характеристический эпизод ее встречи на одном бале с тем молодым человеком, который когда-то увлекал ее своими льстивыми уверениями и так горько разбил ее чистые мечты. На бале он был поражен встречей с женою заслуженного и всеми уважаемого генерала, блиставшую красотою и умом, окруженную толпой поклонников. Его низкая натура проявилась еще раз тем, что он не задумался стать тоже в числе ее поклонников, рассчитывая на прежнюю ее к нему симпатию, но был уничтожен благородным и гордым ее отпором как низкий ухаживатель за чужой уже женой. Тема „Евгения Онегина“ взята Пушкиным именно из жизни Натальи Дмитриевны, этот эпизод и многие подробности были ему переданы одним из общих их знакомых. Когда вышли первые главы поэмы „Евгений Онегин“, то Михаил Александрович находился уже в крепости».

Эта встреча на балу молодой генеральши перекликается со строками романа Пушкина («Евгений Онегин», XIX), где и та и другая «держат тон»:

и бровь её не шевельнулась:Ей-ей! не то чтоб содрогнуласьИль стала вдруг бледна, красна…У ней и бровь не шевельнулась;Не сжала даже губ она.

Н.Д. Фонвизина. Неизвестный художник

А что до брака – «Вот я и замуж согласилась более выйти потому, что папенька был большой суммой должен матери Михаила Александровича и свадьбой долг сам квитался, потому, что я одна дочь была и одна наследница» (а долг был весьма велик по тем временам – шестьдесят тысяч рублей).

Муж считал ее красавицей, кто-то – нет. Ее сибирская знакомая М. Волконская писала: «У нее было совершенно русское лицо, белое, свежее, с выпуклыми голубыми глазами, она была маленькая, полненькая»… Декабрист Н. Лорер считал, что она «одна из прелестнейших женщин своего времени; особенно хороши были её голубые, светлые глаза», и про глаза заметил еще: «В её голубых глазах отсвечивало столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог прямо смотреть в эти глаза». Наверное, было в ней нечто бóльшее, чем красота, – воля, характер, харизма, убежденность в собственных словах, мыслях и поступках – и это нечто не передается портретами. Чувства к мужу Наталья Дмитриевна питала достаточно противоречивые. Годы спустя она напишет: «Когда я была девочка, я была года два страстно влюблена в него, но тут брачная жизнь казалась мне невыносимою». И ещё: «Михаил был ангел, но не подходил к моему буйному темпераменту». А он любил. Он вел в Петропавловской крепости дневник: «В разлуке с моим милым другом узнал я всю силу моей сердечной привязанности к ней, и припоминая все обстоятельства жизни моей, несомненно, уверился я, что никогда и никого так много не любил, как мою милую подругу». «Как она прелестна! А душа её ещё прелестнее!» Хотя, с другой стороны, в тюрьме многое видится иначе, чем на воле. И начинаешь здесь ценить то, мимо чего мог спокойно пройти. Когда можешь идти, а вот, когда сидишь…

Л.Н. Толстой дважды хотел написать роман о возвратившихся из ссылки декабристах, об их жизни в Сибири, о самом восстании. В 1878 году, только что закончив печатание «Анны Карениной», Толстой опять вернулся к старому замыслу романа о декабристах. От П.Н. Свистунова, одного из живых еще в те годы участников 14 декабря, Толстой получил письма М.А. Фонвизина и рукопись его жены Натальи Дмитриевны, о которых уже был много раз наслышан. «Посылаю обратно письмо Фонвизина и замечания его жены,– писал Толстой Свистунову.– И то и другое мне было интересно. Насчет исповеди, о которой вы мне говорили (речь идет о рукописи Фонвизиной, также имевшейся у Свистунова), я повторяю мою просьбу – дать мне ее. Простите меня за самонадеянность, но я убежден, что эту рукопись надо беречь только для того, чтобы я мог прочесть ее; в противном же случае ее надо непременно сжечь (почему? Какая-то прямо-таки нечеловеческая скромность классика.– Авт.)

Тысячу раз благодарю вас за вашу ласку ко мне и снисходительность; вы не поверите, какое всегда сильное и хорошее впечатление оставляет во мне каждое свидание с вами… P.S. Тетрадь замечаний Фонвизиной я вчера прочитал невнимательно и хотел уже было ее отослать, полагая, что я все понял, но, начав нынче опять читать ее, я был поражен высотою и глубиною этой души. Теперь она уже не интересует меня как только характеристика известной, очень высоко нравственной личности, но как прелестное выражение духовной жизни замечательной русской женщины, и я хочу еще внимательнее и несколько раз прочитать ее. Пожалуйста, сообщите мне, как долго я могу продержать эту рукопись и могу ли переписать ее?»

В романе «Декабристы» Толстой хотел назвать главную героиню Натальей. Роман «Декабристы» так и не был написан. Тогда, в первый раз по задумке, роман «Декабристы» как-то шаг за шагом трансформировался в «Войну и мир», но главная героиня которого по-прежнему зовется Наташа. А в романе четко описывается семейная жизнь Фонвизиных: «Hаташа не следовала тому золотому правилу, проповедоваемому умными людьми, в особенности французами, и состоящему в том, что девушка, выходя замуж, не должна опускаться, не должна бросать свои таланты, должна ещё более, чем в девушках, заниматься своей внешностью, должна прельщать мужа так же, как она прежде прельщала не мужа. Наташа, напротив, бросила сразу все свои очарованья, из которых у ней было одно необычайно сильное – пение. <…> Она, то что называют, опустилась. Наташа не заботилась ни о своих манерах, ни о деликатности речей, ни о том, чтобы показываться мужу в самых выгодных позах, ни о своем туалете, ни о том, чтобы не стеснять мужа своей требовательностью. Она делала все противное этим правилам. <…> Взбивать локоны, надевать роброны и петь романсы, для того чтобы привлечь к себе своего мужа, показалось бы ей так же странным, как украшать себя для того, чтобы быть самой собою довольной. Украшать же себя для того, чтобы нравиться другим, – может быть, теперь это и было бы приятно ей, – она не знала, – но было совершенно некогда. Главная же причина, по которой она не занималась ни пением, ни туалетом, ни обдумыванием своих слов, состояла в том, что ей было совершенно некогда заниматься этим.

Л.Н. Толстой

Предмет, в который погрузилась вполне Наташа, – была семья, то есть муж, которого надо было держать так, чтобы он нераздельно принадлежал ей, дому, – и дети, которых надо было носить, рожать, кормить, воспитывать.<…>

Наташа не любила общества вообще, но она тем более дорожила обществом родных – графини Марьи, брата, матери и Сони. Она дорожила обществом тех людей, к которым она, растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятна, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше».

Как и семья Фонвизиных, их старый знакомый Иван Иванович Пущин также не был чужд литературным умонастроениям, опытам и знакомствам. Особенно это видно по его «Запискам», в которых дана история его учебы в Царскосельском лицее и дружбы с Пушкиным.

Лицей был попыткой верховной власти начать формировать национальную элиту империи непосредственно под присмотром самой этой власти. В противовес засилию уже существующих центров формирование подобной поросли в лице столичных школ иезуитов и протестантов, готовящих из молодых представителей лучших родов России отнюдь не патриотов своего отечества, а скорее агентов влияния иных центров политического доминирования Европы. И эта попытка создать подобную структуру формирования и воспроизводства элиты, разделяющей мысли и чаяния власти, вновь окажется нежизнеспособной – достаточно просто подсчитать процент системных, идейных, полуидейных и эпатажных противников власти, что выпустится с дипломами лицея, начиная отсчет с декабристов и Пушкина. Почему-то Александр решил, что можно воспитать либералов-государственников, упустив ту простую мысль, что идеалистический либерализм – плоть от плоти индивидуализма, когда свободу и неотъемлемые права человека каждый либерал понимает по-своему и только применительно к себе и своим сторонникам, а отнюдь не так, как хочется начальству. И если хочешь воспитать декларирующего свой либерализм либерала, нужно воспитывать циничного эгоиста и прагматика, который видит в интересах государства и свой частный интерес. Или даже иначе – когда сумма частных интересов элиты, провозглашающей себя либеральной, и есть государственный интерес. Странно, что власть, испытывая пиетет перед Англией, опасаясь ее и завидуя ее техническому и политическому могуществу, так и не смогла ответить для себя на простой вопрос – а каким способом это англичанам удается? Почему их элита способна выполнять свой долг перед страной, не рассуждая о нравственных категориях, а ставя во главу угла государственный интерес, а наша в самый ответственный момент начинает мучиться приступами совести, рассуждать о чести и – как результат – сливать вроде бы изначально выигрышную ситуацию? А все дело было в воспроизводстве английской элиты, поставившей этот процесс под жесткий контроль государства и главнейших кланов. Где не было место слюнтяйству, а лишь ясное понимание необходимого результата на выходе, ради чего дрессура будущих господ страны начиналась с самого детства по отработанным методикам. И, самое парадоксальное, что эта ситуация продолжается и по сегодняшний день, давая возможность Великобритании достаточно уверенно чувствовать себя в любых реалиях изменяющегося мира.

И.И. Пущин. Художник Н.А. Бестужев

Российская же императорская власть вновь наступила на старые грабли, вместо иезуитов и протестантов (православному клиру не доверяя системно, в отличие от властей других стран, видящих в вере мощный фундамент и подспорье формированию национальной элиты) отдав на этот раз дело на откуп прекраснодушным либералам. Людям в целом не плохим, но не имеющим ничего общего с реальной жизнью и все норовящим или вырастить идеального коня в вакууме, или свести либерализм к вседозволенности узкой прослойки верхов, куда заодно вписывали и себя в качестве необходимого интеллектуального элемента, не имея ни малейшего представления о реальном функционировании приводных ремней, двигающих государственную машину. Словом, власть не просто наступала на грабли, но и на всякий случай – чтобы дважды не наступать – привязывала к рукоятке топор. Ибо то, что они могли получить на выходе, спокойно могло угробить государство за считаные годы. Обратной стороной медали была ситуация, описываемая А.Г. Кузьминым: «В 1559–1560 годы, когда царь наложил опалу на деятелей „Избранной рады“, Россия пережила одно из самых крупных предательств своих правителей по отношению и к государству, и к народу. Десятилетие правления А.Ф. Адашева и Сильвестра – это пример, к сожалению, редкий, когда у власти оказываются действительно государственные люди. Но исторический опыт показывает, что истинных государственников, радеющих за страну и народ, во всех странах и всегда было немного. Власть – страшная разъедающая сила, обычно уничтожающая истинных государственников и поднимающая на поверхность чиновников, задача которых побольше „прихватить“ и не быть при этом публично повешенными». Но не надо успокаивать себя, что это происходило в былинные времена Ивана Грозного, прозванного за жестокость Васильевичем. Это, к сожалению, типичная российская развилка у памятного камня, когда, на какую дорогу ни пойдешь, быть тебе битым или убитым. Ну а как иначе может быть-то, когда без навыков и желания учиться на чужих ошибках идешь сам набивать себе шишки. Тут понятно, что никакого лба не хватит. Хоть медного, хоть какого. Правда, говорят, на миру и смерть красна. Ну, за атрофацией государственного инстинкта самосохранения это тоже способ красиво хлопнуть дверью…

А.С. Пушкин на экзамене в Царском Селе 8 января 1815 года. Художник И.Е. Репин

«1811 года в августе, – вспоминает Пущин, – числа решительно не помню, дед мой, адмирал Пущин, повез меня и двоюродного моего брата Петра, тоже Пущина, к тогдашнему министру народного просвещения графу А.К. Разумовскому. Старик, с лишком восьмидесятилетний, хотел непременно сам представить своих внучат, записанных, по его же просьбе, в число кандидатов Лицея, нового заведения, которое самым своим названием поражало публику в России, – не все тогда имели понятие о колоннадах и ротондах в афинских садах, где греческие философы научно беседовали с своими учениками. Это замечание мое до того справедливо, что потом даже, в 1817 году, когда после выпуска мы, шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам граф Милорадович, тогдашний корпусный командир, с вопросом: что мы за люди и какой это мундир? Услышав наш ответ, он несколько задумался и потом очень важно сказал окружавшим его: „Да, это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария – это… Лицей!“». Поклонился, повернул лошадь и ускакал. – Надобно сознаться, что определение очень забавно, хотя далеко не точно.

Дедушка наш Петр Иванович насилу вошел на лестницу, в зале тотчас сел, а мы с Петром стали по обе стороны возле него, глядя на нашу братью, уже частию тут собранную. Знакомых у нас никого не было. Старик, не видя появления министра, начинал сердиться. Подозвал дежурного чиновника и объявил ему, что андреевскому кавалеру не приходится ждать, что ему нужен Алексей Кириллович, а не туалет его. – Чиновник исчез, и тотчас старика нашего с нами повели во внутренние комнаты, где он нас поручил благосклонному вниманию министра, рассыпавшегося между тем в извинениях. Скоро наш адмирал отправился домой, а мы под покровом дяди Рябинина, приехавшего сменить деда, остались в зале, которая почти вся наполнилась вновь наехавшими нашими будущими однокашниками с их провожатыми.

A. K. Разумовский. Художник Л. Гуттенбрунн

У меня разбежались глаза: кажется, я не был из застенчивого десятка, но тут как-то потерялся – глядел на всех и никого не видал. Вошел какой-то чиновник с бумагой в руке и начал выкликать по фамилиям. – Я слышу: Александр Пушкин! – выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, тоже несколько сконфуженный. По сходству ли фамилий, или по чему другому, несознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда. Еще вглядывался в Горчакова, который был тогда необыкновенно миловиден. При этом передвижении мы все несколько приободрились, начали ходить в ожидании представления министру и начала экзамена. Не припомню кто, – только чуть ли не В.Л. Пушкин, привезший Александра, подозвал меня и познакомил с племянником. Я узнал от него, что он живет у дяди на Мойке, недалеко от нас. Мы положили часто видаться. Пушкин, в свою очередь, познакомил меня с Ломоносовым и Гурьевым.

Скоро начали нас вызывать поодиночке в другую комнату, где в присутствии министра начался экзамен, после которого все постепенно разъезжались. Все кончилось довольно поздно.

Через несколько дней Разумовский пишет дедушке, что оба его внука выдержали экзамен, но что из нас двоих один только может быть принят в Лицей на том основании, что правительство желает, чтоб большее число семейств могло воспользоваться новым заведением. На волю деда отдавалось решить, который из его внуков должен поступить. Дедушка выбрал меня, кажется, потому, что у батюшки моего, старшего его сына, семейство было гораздо многочисленнее. Таким образом я сделался товарищем Пушкина. – О его приеме я узнал при первой встрече у директора нашего В.Ф. Малиновского, куда нас неоднократно собирали сначала для снятия мерки, потом для примеривания платья, белья, ботфорт, сапог, шляп и пр. На этих свиданиях мы все больше или меньше ознакомились. Сын директора Иван тут уже был для нас чем-то вроде хозяина.

Между тем, когда я достоверно узнал, что и Пушкин вступает в Лицей, то на другой же день отправился к нему как к ближайшему соседу. С этой поры установилась и постепенно росла наша дружба, основанная на чувстве какой-то безотчетной симпатии. Родные мои тогда жили на даче, а я только туда ездил: большую же часть времени проводил в городе, где у профессора Люди занимался разными предметами, чтоб недаром пропадало время до вступления моего в Лицей. При всякой возможности я отыскивал Пушкина, иногда с ним гулял в Летнем саду; эти свидания вошли в обычай, так что, если несколько дней меня не видать, Василий Львович, бывало, мне пеняет: он тоже привык ко мне, полюбил меня. Часто, в его отсутствие, мы оставались с Анной Николаевной. Она подчас нас, птенцов, приголубливала; случалось, что и прибранит, когда мы надоедали ей нашими разновременными шутками. Именно замечательно, что она строго наблюдала, чтоб наши ласки не переходили границ, хотя и любила с нами побалагурить и пошалить, а про нас и говорить нечего: мы просто наслаждались непринужденностию и некоторою свободою в обращении с милой девушкой. С Пушкиным часто доходило до ссоры, иногда сна требовала тут вмешательства и дяди. Из других товарищей видались мы иногда с Ломоносовым и Гурьевым. Madame Гурьева нас иногда и к себе приглашала.

Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочел, о чем мы и не слыхали, все, что читал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не думал выказываться и важничать, как это очень часто бывает в те годы (каждому из нас было 12 лет) с скороспелками, которые по каким-либо обстоятельствам и раньше и легче находят случай чему-нибудь выучиться. Обстановка Пушкина в отцовском доме и у дяди, в кругу литераторов, помимо природных его дарований, ускорила его образование, но нисколько не сделала его заносчивым – признак доброй почвы. Все научное он считал ни во что и как будто желал только доказать, что мастер бегать, прыгать через стулья, бросать мячик и пр. В этом даже участвовало его самолюбие – бывали столкновения очень неловкие. Как после этого понять сочетание разных внутренних наших двигателей! Случалось точно удивляться переходам в нем: видишь, бывало, его поглощенным не по летам в думы и чтения, и тут же внезапно оставляет занятия, входит в какой-то припадок бешенства за то, что другой, ни на что лучшее не способный, перебежал его или одним ударом уронил все кегли. Я был свидетелем такой сцены на Крестовском острову, куда возил нас иногда на ялике гулять Василий Львович…

…Мелкого нашего народу с каждым днем прибывало. Мы знакомились поближе друг с другом, знакомились и с роскошным нашим новосельем. Постоянных классов до официального открытия Лицея не было, но некоторые профессора приходили заниматься с нами, предварительно испытывая силы каждого, и таким образом, знакомясь с нами, приучали нас, в свою очередь, к себе.

Все 30 воспитанников собрались. Приехал министр, все осмотрел, делал нам репетицию церемониала в полной форме, то есть вводили нас известным порядком в залу, ставили куда следует, по списку, вызывали и учили кланяться по направлению к месту, где будут сидеть император и высочайшая фамилия. При этом неизбежно были презабавные сцены неловкости и ребяческой наивности.

Настало, наконец, 19 октября – день, назначенный для открытия Лицея. Этот день, памятный нам, первокурсным, не раз был воспет Пушкиным в незабываемых его для нас стихах, знакомых больше или меньше и всей читающей публике.

Торжество началось молитвой. В придворной церкви служили обедню и молебен с водосвятием. Мы на хорах присутствовали при служении. После молебна духовенство со святой водою пошло в Лицей, где окропило нас и все заведение.

В лицейской зале, между колоннами, поставлен был большой стол, покрытый красным сукном с золотой бахромой. На этом столе лежала высочайшая грамота, дарованная Лицею. По правую сторону стола стояли мы в три ряда; при нас – директор, инспектор и гувернеры. По левую – профессора и другие чиновники лицейского управления. Остальное пространство залы, на некотором расстоянии от стола, было все уставлено рядами кресел для публики. Приглашены были все высшие сановники и педагоги из Петербурга. Когда все общество собралось, министр пригласил государя. Император Александр явился в сопровождении обеих императриц, великого князя Константина Павловича и великой княжны Анны Павловны. Приветствовав все собрание, царская фамилия заняла кресла в первом ряду. Министр сел возле царя.

Среди общего молчания началось чтение. Первый вышел И.И. Мартынов, тогдашний директор департамента министерства народного просвещения. Дребезжащим, тонким голосом прочел манифест об учреждении Лицея и высочайше дарованную ему грамоту. (Единственное из закрытых учебных заведений того времени, которого устав гласил: «Телесные наказания запрещаются». Я не знаю, есть ли и теперь другое, на этом основании существующее. Слышал даже, что и в Лицее при императоре Николае разрешено наказывать с родительскою нежностью лозою смирения.)

Вслед за Мартыновым робко выдвинулся на сцену наш директор В.Ф. Малиновский со свертком в руке. Бледный как смерть, начал что-то читать; читал довольно долго, но вряд ли многие могли его слышать, так голос его был слаб и прерывист. Заметно было, что сидевшие в задних рядах начали перешептываться и прислоняться к спинкам кресел. Проявление не совсем ободрительное для оратора, который, кончивши речь свою, поклонился и еле живой возвратился на свое место. Мы, школьники, больше всех были рады, что он замолк: гости сидели, а мы должны были стоя слушать его и ничего не слышать.

В.Ф. Малиновский. Художник П.И. Пороховников

Смело, бодро выступил профессор политических наук А.П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина. Публика при появлении нового оратора, под влиянием предшествовавшего впечатления, видимо, пугалась и вооружилась терпением; но по мере того, как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживились, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему: верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе: это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест – награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру.

Куницын вполне оправдал внимание царя; он был один между нашими профессорами урод в этой семье.

Куницыну дань сердца и вина!Он создал нас, он воспитал наш пламень,Поставлен им краеугольный камень,Им чистая лампада возжена…(Пушкин. Годовщина 19 октября 1825 года)

После речей стали нас вызывать по списку; каждый, выходя перед стол, кланялся императору, который очень благосклонно вглядывался в нас и отвечал терпеливо на неловкие наши поклоны.

Когда закончилось представление виновников торжества, царь как хозяин отблагодарил всех, начиная с министра, и пригласил императриц осмотреть новое его заведение. За царской фамилией двинулась и публика. Нас между тем повели в столовую к обеду, чего, признаюсь, мы давно ожидали. Осмотрев заведение, гости Лицея возвратились к нам в столовую и застали нас усердно трудящимися над супом с пирожками. Царь беседовал с министром. Императрица Марья Федоровна попробовала кушанье. Подошла к Корнилову, оперлась сзади на его плечи, чтобы он не приподнимался, и спросила его: «Карош суп?» Он медвежонком отвечал: «Oui, monsieur!» Сконфузился ли он и не знал, кто его спрашивал, или дурной русский выговор, которым сделан был ему вопрос, – только все это вместе почему-то побудило его откликнуться на французском языке и в мужском роде. Императрица улыбнулась и пошла дальше, не делая уже больше любезных вопросов, а наш Корнилов сразу же попал на зубок; долго преследовала его кличка: Monsieur.

Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостью ко всем; она как-то умела и успела каждому из профессоров сказать приятное слово.

Тут, может быть, зародилась у Пушкина мысль стихов к ней:

На лире скромной, благородной… и пр.(Изд. Анненкова, т. 7, с. 25)

(Г. Анненков напрасно относит эти стихи к 1819 году; они написаны в Лицее в 1816 году.)

Подписанное А.П. Куницыным свидетельство, выданное Пушкину по окончании лицея

Константин Павлович у окна щекотал и щипал сестру свою Анну Павловну; потом подвел ее к Гурьеву, своему крестнику, и, стиснувши ему двумя пальцами обе щеки, а третьим вздернувши нос, сказал ей: «Рекомендую тебе эту моську. Смотри, Костя, учись хорошенько!»

Пока мы обедали – и цари удалились и публика разошлась. У графа Разумовского был обед для сановников; а педагогию петербургскую и нашу, лицейскую, угощал директор в одной из классных зал. Все кончилось уже при лампах. Водворилась тишина.

Друзья мои, прекрасен наш союз:Он, как душа, неразделим и вечен,Неколебим, свободен и беспечен,Срастался он под сенью дружных Муз.Куда бы нас ни бросила судьбинаИ счастие куда б ни повело,Все те же мы; нам целый мир чужбина,Отечество нам Царское Село.Пушкин. Годовщина 19 октября 1825 года

Дельвиг в прощальной песне 1817 года за нас всех вспоминает этот день:

Тебе, наш царь, благодаренье!Ты сам нас, юных, съединилИ в сем святом уединеньеНа службу музам посвятил.

Воспитание элиты начинается не в университете – даже если это классические питомники по ее выращиванию, как Оксфорд и Кембридж. Здесь, в университетах, она получает лишь окончательную огранку. Все начинается гораздо раньше – в младшей и средней школе. Отсюда – лицей. Здесь, среди преподавателей лицея большую роль, как отмечает С. Штрайх, в формировании мировоззрения автора Записок играл профессор А.П. Куницын, читавший курс так называемых политических и нравственных наук. Влиянием Куницына, его речью 19 октября 1811 года и всем содержанием его лекций поддерживался тот дух в воспитании лицеистов, который содействовал вступлению Пущина в ряды заговорщиков, а юному Пушкину внушал вольнолюбивые мечты. Это направление поддерживалось и самим директором Лицея В.Ф. Малиновским. Он окончил Московский университет по философскому факультету и был очень образованным человеком. В 1802 году В.Ф. Малиновский подал правительству «Записку об освобождении рабов», в 1803 году напечатал «Рассуждение о мире и войне» в двух частях, где изложил проект вечного мира как «условия нераздельного с истинными успехами человечества». В 1813 году им опубликована в журнале «Сын отечества» статья «Общий мир». Он помещал в журналах публицистические статьи, проникнутые гуманными идеями и защитой свободного, демократического, развития народа.

Прогрессивный характер литературной деятельности Малиновского отражал идеи «Путешествия из Петербурга в Москву», «Беседы о том, что есть сын отечества» и других произведений выдающегося русского писателя-революционера конца XVIII столетия – А.Н. Радищева. Малиновский способствовал усвоению этих идей Пушкиным и его однокурсниками, будущими декабристами.

В показании от 17 февраля 1826 года В.К. Кюхельбекер писал, что «Путешествие» Радищева, подобно другим запрещенным произведениям писателей конца XVIII столетия, переписывалось с жадностью, что читатели дорожили каждым смелым словом, которое находили гам. Кюхельбекер упоминал произведения Радищева и в статье о русской словесности, напечатанной им в 1817 году, тотчас по окончании лицея.

Влияние радищевской «Вольности» глубоко в творчестве поэтов-декабристов В.Ф. Раевского, К.Ф. Рылеева, в революционных стихотворениях Пушкина.

Особенно горячо и смело пропагандировал в своих лекциях свободолюбивые идеи упоминавшийся выше профессор А.П. Куницын, воспитывавший у лицеистов критическое отношение к самодержавно-крепостнической действительности, любовь к русскому народу. В первоначальной редакции знаменитого «19 октября» Пушкин писал о нем:

Куницыну дань сердца и вина!Он создал нас, он воспитал наш пламень,Поставлен им краеугольный камень.Им чистая лампада возжена…

О речи Куницына на открытии лицея Пушкин вспоминает в стихотворении 1836 года:

Вы помните: когда возник Лицей…И мы пришли. И встретил нас КуницынПриветствием…

Куницын читал в лицее курс естественного права. В изложении курса он заявлял, что «в рассуждении первоначальных прав все люди как нравственные существа между собою совершенно равны, ибо все имеют одинаковую природу, из которой проистекают общие права человечества».

В главе о «праве общественном» Куницын говорил слушателям о незаконности крепостного права. Эта идея, как известно, стала одним из основных пунктов программы Тайного общества декабристов.

Свой курс права Куницын читал не только в лицее. Он выступал также с публичными лекциями, которые посещали члены Тайного общества И.Г. Бурцов, А.В. Поджио, П.И. Колошин, Н.А. Бестужев и другие. Е.П. Оболенский заявил на следствии, что он «в 1819 году слушал лекции политической экономии у профессора Куницына». Книгу Куницына читал декабрист А.Н. Сутгоф.

В лицейском курсе «Изображение системы политических наук» Куницын говорил, что верховная власть учреждается в интересах всего общества. А затем «граждане независимые делаются подданными и состоят под законами верховной власти; но сие подданство не есть состояние кабалы. Люди, вступая в общество, желают свободы и благосостояния, а не рабства и нищеты».

На развитие свободомыслия Пущина оказало большое влияние преподавание в лицее истории отечественной и всеобщей. Лицейский отчет за 1811–1817 годы так характеризует это преподавание: «Вопреки вкравшемуся по злоупотреблению обычаю хвалить все домашнее без разбору, деяние историческое и характеры лиц, имевших влияние на дела России, представляемы были в точном их виде. Самые пороки изображены были во всей их гнусности». Лицеистам внушалось, что в области правления в России предстоит еще сделать очень многое для благосостояния народа.

О духе, господствовавшем в лицее, писал одному из своих юных друзей товарищ школьных лет Пущина А.Д. Илличевский: «У нас по крайней мере царствует, с одной стороны, свобода (а свобода дело золотое)… Летом досуг проводим на прогулке, зимой – в чтении книг, иногда представляем театр, с начальниками обходимся без страха, шутим с ними, смеемся».

Вновь обратимся к «Запискам» Пущина: «Несознательно для нас самих мы начали в Лицее жизнь совершенно новую, иную от всех других учебных заведений. Через несколько дней после открытия, за вечерним чаем, как теперь помню, входит директор и объявляет нам, что получил предписание министра, которым возбраняется выезжать из Лицея, а что родным дозволено посещать нас по праздникам. Это объявление категорическое, которое, вероятно, было уже предварительно постановлено, но только не оглашалось, сильно отуманило нас всех своей неожиданностию. Мы призадумались, молча посмотрели друг на друга, потом начались между нами толки и даже рассуждения о незаконности такой меры стеснения, не бывшей у нас в виду при поступлении в Лицей. Разумеется, временное это волнение прошло, как проходит постепенно все, особенно в те годы.

Теперь, разбирая беспристрастно это неприятное тогда нам распоряжение, невольно сознаешь, что в нем-то и зародыш той неразрывной, отрадной связи, которая соединяет первокурсных Лицея. На этом основании, вероятно, Лицей и был так устроен, что, по возможности, были соединены все удобства домашнего быта с требованиями общественного учебного заведения. Роскошь помещения и содержания, сравнительно с другими, даже с женскими заведениями, могла иметь связь с мыслью Александра, который, как говорили тогда, намерен был воспитать с нами своих братьев, великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников по летам; но императрица Марья Федоровна воспротивилась этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами, плебеями.

Для Лицея отведен был огромный, четырехэтажный флигель дворца, со всеми принадлежащими к нему строениями. Этот флигель при Екатерине занимали великие княжны: из них в 1811 году одна только Анна Павловна оставалась незамужнею.

В нижнем этаже помещалось хозяйственное управление и квартиры инспектора, гувернеров и некоторых других чиновников, служащих при Лицее. Во втором – столовая, больница с аптекой и конференц-зала с канцелярией; в третьем – рекреационная зала, классы (два с кафедрами, один для занятий воспитанников после лекций), физический кабинет, комната для газет и журналов и библиотека в арке, соединяющей Лицей со дворцом чрез хоры придворной церкви. В верхнем – дортуары. Для них, на протяжении вдоль всего строения, во внутренних поперечных стенах прорублены были арки. Таким образом, образовался коридор с лестницами на двух концах, в котором с обеих сторон перегородками отделены были комнаты: всего пятьдесят номеров. Из этого же коридора вход в квартиру гувернера Чирикова, над библиотекой.

В каждой комнате: железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул, стол для умывания, вместе и ночной. На конторке чернильница и подсвечник со щипцами.

Во всех этажах и на лестницах было освещение ламповое; в двух средних этажах паркетные полы. В зале зеркала во всю стену, мебель штофная…

Комната А.С. Пушкина в Лицее

Обед состоял из трех блюд (по праздникам четыре). За ужином два. Кушанье было хорошо, но это не мешало нам иногда бросать пирожки Золотареву в бакенбарды. При утреннем чае – крупичатая белая булка, за вечерним – полбулки. В столовой, по понедельникам, выставлялась программа кушаний на всю неделю. Тут совершалась мена порциями по вкусу.

Сначала давали по полустакану портеру за обедом. Потом эта английская система была уничтожена. Мы ограничивались отечественным квасом и чистой водой…

Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года. Эти события сильно отразились на нашем детстве. Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки, потому что они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при их появлении, выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми – усатые гренадеры из рядов благословляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита.

Сыны Бородина, о кульмские герои!Я видел, как на брань летели ваши строи;Душой восторженной за братьями летел…(Изд. Анненкова, т. 2, стр. 77.)

Так вспоминал Пушкин это время в 1815 году в стихах на возвращение императора из Парижа.

Когда начались военные действия, всякое воскресенье кто-нибудь из родных привозил реляции; Кошанский читал их нам громогласно в зале. Газетная комната никогда не была пуста в часы, свободные от классов: читались наперерыв русские и иностранные журналы при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом дел и событий, объясняя иное, нам недоступное.

Таким образом, мы скоро сжились, свыклись. Образовалась товарищеская семья; в этой семье – свои кружки; в этих кружках начали обозначаться, больше или меньше, личности каждого; близко узнали мы друг друга, никогда не разлучаясь; тут образовались связи на всю жизнь.

Пушкин с самого начала был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускользают в школьных сношениях. Я, как сосед (с другой стороны его номера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило.

Александр Пушкин – лицеист. Старинная гравюра

Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом; это – капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно при совершенно бесцеремонном обращении уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем, не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью.

Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище. Между нами как-то это скоро и незаметно устроилось.

Вот почему, – может быть, Пушкин говорил впоследствии:

Товарищ милой, друг прямой!Тряхнем рукою руку,Оставим в чаше круговойПедантам сродну скуку.Не в первый раз мы вместе пьем,Нередко и бранимся,Но чашу дружества нальем,И тотчас помиримся …

Сегодня расскажу вам историю гоголь-моголя, которая сохранилась в летописях Лицея. Шалость приняла сериозный характер и могла иметь пагубное влияние и на Пушкина и на меня, как вы сами увидите.

Мы, то есть я, Малиновский и Пушкин, затеяли выпить гоголь-моголю. Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас, были и другие участники в этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности один из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору. Тот после ужина всмотрелся в молодую свою команду и увидел что-то взвинченное. Тут же начались спросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше дело и что мы одни виноваты.

Исправлявший тогда должность директора профессор Гауеншильд донес министру. Разумовский приехал из Петербурга, вызвал нас из класса и сделал нам формальный, строгий выговор. Этим не кончилось, – дело поступило на решение конференции. Конференция постановила следующее:

1) две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы; 2) сместить нас на последние места за столом, где мы сидели по поведению; и 3) занести фамилии наши, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске.

Первый пункт приговора был выполнен буквально.

Второй смягчался по усмотрению начальства: нас, по истечении некоторого времени, постепенно подвигали опять вверх.

При этом случае Пушкин сказал:

Блажен муж, ижеСидит к каше ближе.

На этом конце стола раздавалось кушанье дежурным гувернером.

Третий пункт, самый важный, остался без всяких последствий. Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена была директору Энгельгардту черная эта книга, где мы трое только и были записаны, он ужаснулся и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же было взыскано, могла бы еще иметь влияние и на будущность после выпуска. Все тотчас согласились с его мнением, и дело было сдано в архив…

У дворцовой гауптвахты, перед вечернею зарей, обыкновенно играла полковая музыка. Это привлекало гулявших в саду, разумеется и нас; неминуемый, неизбежный Лицей, как называли иные нашу шумную движущуюся толпу. Иногда мы проходили к музыке дворцовым коридором, в который, между другими помещениями, был выход и из комнат, занимаемых фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. Этих фрейлин было тогда три: Плюскова, Валуева и кн[яжна] Волконская. У Волконской была премиленькая горничная Наташа. Случалось, встретясь с нею в темных переходах коридора, и полюбезничать – она многих из нас знала, да и кто не знал Лицея, который мозолил глаза всем в саду?

Однажды идем мы, растянувшись по этому коридору маленькими группами. Пушкин на беду был один, слышит в темноте шорох платья, воображает, что это непременно Наташа, бросается поцеловать ее самым невинным образом. Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: перед ним сама кн[яжна] Волконская. Что делать ему? Бежать без оглядки; но этого мало, надобно поправить дело, а дело неладно! Он тотчас рассказал мне про это, присоединясь к нам, стоявшим у оркестра. Я ему посоветовал открыться Энгельгардту и просить его защиты. Пушкин никак не соглашался довериться директору и хотел написать княжне извинительное письмо. Между тем она успела пожаловаться брату своему, П.М. Волконскому, а Волконский – государю.

Государь на другой день приходит к Энгельгардту. „Что ж это будет? – говорит царь. – Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника Лямина (точно, была такого рода экспедиция, где действовал на первом плане граф Сильвестр Броглио, теперь сенатор Наполеона III), но теперь уж не дают проходу фрейлинам жены моей“.

Энгельгардт, своим путем, знал о неловкой выходке Пушкина, может быть и от самого Петра Михайловича, который мог сообщить ему это в тот же вечер. Он нашелся и отвечал императору Александру: „Вы меня предупредили, государь, я искал случая принести вашему величеству повинную за Пушкина: он, бедный, в отчаянии; приходил за моим позволением письменно просить княжну, чтоб она великодушно простила ему это неумышленное оскорбление“. Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить вину Пушкина, и присовокупил, что сделал уже ему строгий выговор и просит разрешения насчет письма. На это ходатайство Энгельгардта государь сказал: „Пусть пишет, уж так и быть, я беру на себя адвокатство за Пушкина; но скажи ему, чтоб это было в последний раз“. „Между нами: старая дева, быть может, в восторге от ошибки молодого человека“, – по-французски шепнул император, улыбаясь, Энгельгардту. Пожал ему руку и пошел догонять императрицу, которую из окна увидел в саду…

Слишком за год до выпуска государь спросил Энгельгардта: есть ли между нами желающие в военную службу? Он отвечал, что чуть ли не более десяти человек этого желают (и Пушкин тогда колебался, но родные его были против, опасаясь за его здоровье). Государь на это сказал: „В таком случае надо бы познакомить их с фронтом“. Энгельгардт испугался и напрямик просил императора оставить Лицей, если в нем будет ружье. К этой просьбе присовокупил, что он никогда не носил никакого оружия, кроме того, которое у него всегда в кармане, – и показал садовый ножик. Долго они торговались; наконец, государь кончил тем, что его не переспоришь. Велел опросить всех и для желающих быть военными учредить класс военных наук. Вследствие этого приказания поступил к нам инженерный полковник Эльснер, бывший адъютант Костюшки, преподавателем артиллерии, фортификации и тактики.

Е.А. Энгельгардт. Художник П.И. Пороховников

Было еще другого рода нападение на нас около того же времени. Как-то в разговоре с Энгельгардтом царь предложил ему посылать нас дежурить при императрице Елизавете Алексеевне во время летнего ее пребывания в Царском Селе, говоря, что это дежурство приучит молодых людей быть развязнее в обращении и вообще послужит им в пользу. Энгельгардт и это отразил, доказав, что, кроме многих неудобств, придворная служба будет отвлекать от учебных занятий и попрепятствует достижению цели учреждения Лицея. К этому он прибавил, что в продолжение многих лет никогда не видал камер-пажа ни на прогулках, ни при выездах царствующей императрицы.

Между нами мнения насчет этого нововведения были различны: иные, по суетности и лени, желали этой лакейской должности; но дело обошлось одними толками, и, не знаю почему, из этих толков о сближении с двором выкроилась для нас верховая езда. Мы стали ходить два раза в неделю в гусарский манеж, где на лошадях запасного эскадрона учились у полковника Кнабенау, под главным руководством генерала Левашова, который и прежде того, видя нас часто в галерее манежа во время верховой езды своих гусар, обращался к нам с приветом и вопросом: когда мы начнем учиться ездить?..

В мае начались выпускные публичные экзамены. Тут мы уже начали готовиться к выходу из Лицея. Разлука с товарищеской средой была тяжела, хотя ею должна была начаться всегда желанная эпоха жизни, с заманчивой, незнакомой далью. Кто не спешил в тогдашние наши годы соскочить со школьной скамьи; но наша скамья была так заветно-приветлива, что невольно, даже при мысли о наступающей свободе, оглядывались мы на нее. Время проходило в мечтах, прощаньях и обетах, сердце дробилось!

Судьба на вечную разлуку,Быть может, породнила нас!(„Прощальная песнь“ Дельвига.)

Наполнились альбомы и стихами и прозой. В моем остались стихи Пушкина…

Дельвига:

Прочтя сии набросанные строкиС небрежностью на памятном листке,Как не узнать поэта по руке?Как первые не вспомянуть урокиИ не сказать при дружеском столе:„Друзья, у нас есть друг и в Хороле!“

Дельвиг после выпуска поехал в Хороль, где квартировал отец его, командовавший бригадой во внутренней ставке.

Илличевского стихов не могу припомнить; знаю только, что они все кончались рифмой на Пущин. Это было очень оригинально.

А.А. Дельвиг. Старинная гравюра

К прискорбию моему, этот альбом, исписанный и изрисованный, утратился из допотопного моего портфеля, который дивным образом возвратился ко мне через тридцать два года со всеми положенными мною рукописями.

9 июня был акт. Характер его был совершенно иной: как открытие Лицея было пышно и торжественно, так выпуск наш тих и скромен. В ту же залу пришел император Александр в сопровождении одного тогдашнего министра народного просвещения князя Голицына. Государь не взял с собой даже князя П.М. Волконского, который, как все говорили, желал быть на акте.

В зале были мы все с директором, профессорами, инспектором и гувернерами. Энгельгардт прочел коротенький отчет за весь шестилетний курс, после него конференц-секретарь Куницын возгласил высочайше утвержденное постановление конференции о выпуске. Вслед за этим всех нас, по старшинству выпуска, представляли императору с объяснением чинов и наград.

Государь заключил акт кратким отеческим наставлением воспитанникам и изъявлением благодарности директору и всему штату Лицея.

Тут пропета была нашим хором лицейская прощальная песнь, – слова Дельвига, музыка Теппера, который сам дирижировал хором. Государь и его не забыл при общих наградах.

Он был тронут и поэзией и музыкой, понял слезу на глазах воспитанников и наставников. Простился с нами с обычною приветливостью и пошел во внутренние комнаты, взяв князя Голицына под руку. Энгельгардт предупредил его, что везде беспорядок по случаю сборов к отъезду. „Это ничего, – возразил он, – я сегодня не в тестях у тебя. Как хозяин, хочу посмотреть на сборы наших молодых людей“. И точно, в дортуарах все было вверх дном, везде валялись вещи, чемоданы, ящики, – пахло отъездом! При выходе из Лицея государь признательно пожал руку Энгельгардту.

В тот же день, после обеда, начали разъезжаться: прощаньям не было конца. Я, больной, дольше всех оставался в Лицее. С Пушкиным мы тут же обнялись на разлуку: он тотчас должен был ехать в деревню к родным; я уж не застал его, когда приехал в Петербург.

Снова встретился с ним осенью, уже в гвардейском конно-артиллерийском мундире. Мы шестеро учились фрунгу в гвардейском образцовом батальоне; после экзамена, сделанного нам Клейнмихелем в этой науке, произведены были в офицеры высочайшим приказом 29 октября. Между тем как товарищи наши, поступившие в гражданскую службу, в июне же получили назначение; в том числе Пушкин поступил в коллегию иностранных дел и тотчас взял отпуск для свидания с родными.

Встреча моя с Пушкиным на новом нашем поприще имела свою знаменательность. Пока он гулял и отдыхал в Михайловском, я уже успел поступить в Тайное общество; обстоятельства так расположили моей судьбой! Еще в лицейском мундире я был частым гостем артели, которую тогда составляли Муравьевы (Александр и Михайло), Бурцов, Павел Колошин и Семенов. С Колошиным я был в родстве. Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком: я сдружился с ним, почти жил в нем. Бурцов, которому я больше высказывался, нашел, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела. На этом основании он принял в общество меня и Вольховского, который, поступив в гвардейский генеральный штаб, сделался его товарищем по службе. Бурцов тотчас узнал его, понял и оценил.

Эта высокая цель жизни самой своей таинственностию и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою – я как будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах: стал внимательнее смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собою, как за частицей, хотя ничего не значущей, но входящей в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное свое действие.

Первая моя мысль была – открыться Пушкину: он всегда согласно со мною мыслил о деле общем (respub-lica), по-своему проповедовал в нашем смысле – и изустно и письменно, стихами и прозой. Не знаю, к счастию ли его, или несчастию, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлек бы его с собою. Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными пугали меня. К тому же в 1818 году, когда часть гвардии была в Москве по случаю приезда прусского короля, столько было опрометчивых действий одного члена общества, что признали необходимым делать выбор со всею строгостию, и даже, несколько лет спустя, объявлено было об уничтожении общества, чтобы тем удалить неудачно принятых членов. На этом основании я присоединил к союзу одного Рылеева, несмотря на то, что всегда был окружен многими разделяющими со мной мой образ мыслей.

Естественно, что Пушкин, увидя меня после первой нашей разлуки, заметил во мне некоторую перемену и начал подозревать, что я от него что-то скрываю. Особенно во время его болезни и продолжительного выздоровления, видаясь чаще обыкновенного, он затруднял меня спросами и расспросами, от которых я, как умел, отделывался, успокаивая его тем, что он лично, без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для благой цели: тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его Деревня, Ода на свободу. Ура! В Россию скачет… и другие мелочи в том же духе. Не было живого человека, который не знал бы его стихов.

Нечего и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись; например, однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег бы от этой опасной встречи. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: „Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!“ Таким же образом он во всеуслышание в театре кричал: „Теперь самое безопасное время – по Неве идет лед“. В переводе: нечего опасаться крепости.

Конечно, болтовня эта – вздор; но этот вздор, похожий несколько на поддразнивание, переходил из уст в уста и порождал разные толки, имевшие дальнейшее свое развитие; следовательно, и тут даже некоторым образом достигалась цель, которой он несознательно содействовал.

Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: „Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия, и пр.“. Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что, обыкновенно, делал, когда немножко потеряется. Потом смотришь: Пушкин опять с тогдашними львами! Извините! (Анахронизм! тогда не существовало еще этого аристократического прозвища.).

Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда не переставал я любить его; знаю, что и он платил мне тем же чувством; но невольно, из дружбы к нему, желалось, чтобы он, наконец, настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза».

Еще в лицейские годы Пущин, как он сам пишет, был частым гостем Священной артели, основанной А.Н. Муравьевым и И.Г. Бурцовым в 1814 году. Вместе с другими участниками артели, названными в «Записках» Пущина, они и основали в 1816 году первую декабристскую организацию – «Общество истинных и верных сынов отечества», или «Союз спасения». Одним из основателей первоначальной ячейки Священной артели был также брат А.Н. Муравьева – Николай. Кроме тех, кого перечисляет Пущин как участников артели, ее заседания посещали, отмечает С. Штрайх, лицеисты В.Д. Вольховский, А.А. Дельвиг, В.К. Кюхельбекер, офицеры различных гвардейских частей: Петр Колошин, Михаил Пущин, Александр Рачинский, Демьян Искритский. Таким образом, Пущин и некоторые его товарищи еще лицеистами были через Священную артель привлечены к деятельности первого Тайного общества декабристов.

В стихотворении одного из участников Тайного общества «К артельным друзьям» имеются такие строки, обращенные к членам артели:

Я с вами – и в душе горитДобра огонь священный…Но час пробьет: услышим мыОтечества призванье!..Кто для отчизны алчет жить,Тот выше бедствий в свете.

В.К. Кюхельбекер. Старинная гравюра

И.Г. Бурцов служил в Штабе Гвардейского корпуса в Петербурге и состоял также действительным членом Общества военных наук, учрежденного при Штабе. Общество издавало «Военный журнал», в котором печатались статьи будущих декабристов. Редактором журнала был член Тайного общества Ф.Н. Глинка. В числе сотрудников журнала были члены Священной артели – И.Г. Бурцов и В.Д. Вольховский.

На допросе в следственной комиссии по делу о заговоре декабристов И.Г. Бурцов заявил в 1826 году, что цель Общества военных наук «состояла в образовании молодых офицеров предпочтительно в военных науках». Следует иметь в виду, что члены этого общества были также участниками Священной артели – зародыша Тайного общества декабристов.

Литературно-просветительная работа членов Общества военных наук вдохновлялась высоким патриотическим стремлением, отличавшим революционные организации 20-х годов и все их побочные управы.

Мнения и убеждения И.И. Пущина сложились как под влиянием идей, витавших в лицее, так и под влиянием Священной артели, с которой он сблизился не позже конца 1815 года. Несомненно также, что под влиянием идей, вдохновлявших деятельность Бурцева в военно-патриотическом направлении, Пущин решил поступить на военную службу. Известно, что в программе Тайных обществ был пункт, предписывавший их участникам занимать должности в различных областях государственного управления, в том числе и в военной. Имелось в виду посредством агитации подготовить население страны к уничтожению царского и чиновничьего самовластия и введению представительного правления. Устав Тайного общества составлялся на основе мнений, постепенно вырабатывавшихся на собраниях объединений, предшествовавших оформлению «Союза спасения» и «Союза благоденствия». В соответствии с этим Пущин и решил вступить в гвардейскую Конную артиллерию в соответствии с направлением всей деятельности Священной артели.

Вместе со своей артиллерийской частью И.И. Пущин участвовал в походе 1821–1822 годов, предпринятом с целью отвлечь царивший в гвардии «вольный дух». Поход начался в мае 1821 года. Гвардия дошла до царства Польского и в июле 1822 года вернулась в столицу. Но цели, которую имел в виду Александр I, поход не достиг. Напротив, во время похода состав Тайного общества увеличился, а «вольный дух» распространился во многих армейских полках.

Пущин поступил на военную службу 29 октября 1817 года в чине прапорщика. 20 апреля 1820 года он получил второй офицерский чин – подпоручика, 21 декабря 1822 года был произведен в поручики, а через месяц после этого оставил Конную артиллерию. Ширилось участие Пущина в делах Тайного общества, укреплялось его чувство ответственности за осуществление цели заговора. Он видел, что для этого недостаточно работы в одном только военном ведомстве, и решил перейти в гражданскую службу. Внешним поводом к уходу И.И. Пущина из гвардии послужило столкновение с братом царя, Михаилом Павловичем, из-за ничтожного упущения в форме. Демонстративно оставив службу в гвардии, как пишет Штрайх, Пущин хотел усилить значение своего поступка переходом на низшую полицейскую должность – стать квартальным надзирателем. Сын декабриста Е.И. Якушкин, много беседовавший с Пущиным в Сибири в середине 50-х годов, пишет, что Иван Иванович хотел этим доказать, «каким уважением может и должна пользоваться та должность, к которой общество относилось в то время с крайним презрением». Решение Пущина привело в ужас его семью. Сестра на коленях умоляла его отказаться от мысли пойти в квартальные. Пришлось уступить родным.

Согласно Отчету 1817 года профессора лицея стремились так показать воспитанникам устройство государственных дел, «чтобы сердца их наполнились состраданием к ближнему и чтобы они получили смелость восставать против злоупотреблений, таким игом обременяющих общество». В истолковании законодательства России лицеистам указывались причины запущенности и беспорядка в ходе судебных дел, вытекавшие из всего государственного строя.

Великий князь Михаил Павлович. Художник А.И. Зауервейд

Отказавшись от мысли служить в полиции, Пущин решил пойти на службу в судебное ведомство. Хотя он мог занять там место только «в нижней инстанции», он «никак не почитал его малозначущим, потому что оно дает направление делу, которое трудно, а иногда уже и невозможно поправить в высшем присутственном месте». Пущин был уверен, что в судебном ведомстве всякий честный человек может быть полезен отечеству.

Отставку из военной службы Пущину пришлось ждать больше четырех месяцев. Лишь 5 июня 1823 года он мог приступить «к отправлению должности» надворного судьи.

Арестованный в самый день восстания, 14 декабря, К.Ф. Рылеев в своем показании заявил, что принят был в Тайное общество Пущиным. Однако Пущин был арестован только 16 декабря, а допрошен на другой день. На первом допросе он показал, что по службе в Уголовной палате познакомился с Рылеевым и, «узнав его хорошо, принял его членом в общество». Возможно, однако, что на деле все это произошло иначе. И.И. Пущин поступил на службу в палату в июне 1823 года, а Рылеев был введен им в Тайное общество в начале этого года. Следовательно, Пущин «хорошо» узнал поэта-гражданина не только до начала 1823 года, а задолго до того. Можно не сомневаться, что по своей близости к литературным кругам столицы и по своему политическому направлению он интересовался автором революционного стихотворения «К временщику» еще с 1820 года. А потому вернее будет предположить, что Пущин вступил в Уголовную палату по совету Рылеева. Поэт служил там с января 1821 года и своей деятельностью доказал, что в судебном ведомстве имеется много возможностей быть полезным отечеству. Рылеев был принят в Тайное общество не в качестве «согласного», рядового участника движения, как это обычно делалось относительно вновь привлекаемых к заговору, а в качестве «старейшего», имевшего право принимать новых членов.

По убеждениям, по темпераменту и направлению своей политической деятельности Рылеев был настроен решительнее Пущина, взгляд которого на задачи общества, по крайней мере на текущий момент, больше соответствовал конституционно-монархическому направлению Никиты Муравьева. Но в практическом отношении Пущин действовал вполне в духе воззрений Рылеева. Совместными усилиями они оживили деятельность Северного общества, возникшего после 1821 года и действовавшего первое время очень слабо. Направление общества приняло более революционный характер, чем этого хотели другие руководители его: Н.И. Тургенев, H.М. Муравьев, С.П. Трубецкой. Чтобы оживить московское отделение Тайного общества, руководители заговора поручили Пущину организовать московскую управу Северного общества.

К.Ф. Рылеев. Неизвестный художник

Своеобразную позицию Пущин занимал в крестьянском вопросе, считая, что при тогдашних обстоятельствах нет возможности полностью уничтожить крепостное рабство. Он решил осуществить сначала более скромную часть программы и с этой целью учредил в Москве Практический союз. Задачей союза, впредь до осуществления общеполитических и социальных идеалов общества, было содействие освобождению от крепостной зависимости дворовых людей. Программу Практического союза И.И. Пущин изложил на следствии в показании от 11 января 1826 года, заявив, что основал он эту организацию, желая хотя бы несколько содействовать к общему благу в духе «Союза благоденствия». «Обязанность члена состояла в том, – пояснял Пущин, – чтоб непременно не иметь при своей услуге крепостных людей… Сверх того, при всяком случае, где есть возможность к освобождению какого-нибудь лица, оказывать должен пособие или денежное, или какое-либо другое». Сам Пущин крепостных не имел. К своему служителю из отцовских дворовых, Алексею, он относился без барского высокомерия, а после осуждения просил отца отпустить Алексея на волю.

Штрайх приводит интересный рассказ, о том, как оживилась деятельность московской управы Тайного общества при Пущине, находим в Записках А.И. Кошелева, который служил по окончании университета в Московском Архиве иностранных дел и входил в кружок так называемых «архивных юношей». Кружок этот придерживался очень умеренных политических взглядов. Вспоминая о сильном и всеобщем недовольстве внешней и внутренней политикой Александра I, благонамеренный монархист, но противник аракчеевщины, Кошелев писал спустя много десятилетий: «Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною у внучатого моего брата, Мих. Мих. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года. На этом вечере были: Рылеев, кн. Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы, а все свободно говорили о необходимости покончить с этим управлением». Кошелев, может быть, и не знал, что он присутствовал в тот вечер на заседании московской управы Северного общества.

Характерен также случай с привлечением к Тайному обществу В.И. Штейнгейля. В 1823 году он познакомился в Петербурге с К.Ф. Рылеевым. Поэт познакомил Штейнгейля с задачами и деятельностью общества в основном, добавив, что подробности он узнает в Москве – от Пущина. Передавая Штейнгейлю письмо к Пущину, Рылеев сказал, что с Иваном Ивановичем будет «приятно познакомиться». Штейнгейль вступил в московскую управу и вскоре сообщил Рылееву, что действительно иметь дело с Пущиным «очень приятно». В ответ на это Рылеев писал Штейнгейлю в марте 1825 года: «Спасибо, что полюбил Пущина; я еще от этого ближе к тебе. Кто любит Пущина, тот уже непременно сам редкий человек». П.А. Муханов показывал на следствии, что Пущин вообще имел «хорошее имя в Москве», а М.Ф. Митьков говорил в январском показании 1826 года об энергичной деятельности Пущина в московской управе Тайного общества.

А.И. Кошелев. Фото XIX в.

На Пущина возлагались большие надежды и членами Верховной думы К.Ф. Рылеевым и Е.П. Оболенским, которые условились с ним, что в случае какого-либо важного происшествия он явится в Петербург, чтобы действовать вместе с товарищами по заговору.

В декабре 1825 года, после смерти Александра I, Пущин приехал в Петербург. Он повидался с родными и отправился к Рылееву. Поэт жил в доме Российско-американской компании у Синего моста. Рядом с ним жил А.А. Бестужев. Главные деятели Северного общества собирались у Рылеева. Пущин сразу вошел в центр организации восстания. Здесь вырабатывался план действий, обдумывались и составлялись проекты манифеста от имени временного правительства. Отсюда исходили указания руководителей отдельных отраслей Тайного общества при воинских частях.

В эти дни он писал в Москву С.М. Семенову (также члену общества): «Нас по справедливости назвали бы подлецами, если бы мы пропустили нынешний, единственный случай. Когда ты получишь это, все уже будет кончено. Нас здесь 60 членов; мы можем надеяться на 1500 рядовых, которых уверят, что цесаревич не отказывался от престола. Прощай, вздохни об нас, если и пр.».

Пущин считал, что основы государственного строя России должны быть определены представителями всего народа после успешного завершения восстания. Он распространял списки проекта конституции, составленного H.М. Муравьевым, поручал Бриггену, Кашкину и другим участникам Тайного общества переписывать его. Благодаря Пущину дошел до нас наиболее полный текст муравьевской конституции в списке К.Ф. Рылеева. Но Пущин распространял эти списки не в качестве агитационного документа, а для того, чтобы члены общества могли представить свои замечания на него.

Среди участников революционного движения большинство составляли военные. Из общего числа около 580 подозреваемых, находившихся в поле зрения следователей, их было 456 человек. Из них изрядное число генералов, очень много штаб-офицеров: полковников, подполковников и майоров. Было несколько человек, занимавших крупные места в гражданском ведомстве.

Участники декабристского движения были в подавляющем большинстве дворянами. Замышляя переворот, они не представляли себе возможности совершить его при содействии народных масс. Они полагали достаточным обещание офицеров – членов Тайного общества – присоединить к восстанию подчиненные им войсковые части. Но высшее офицерство в лице генералов М.Ф. Орлова, М.А. Фонвизина и других уклонилось в последний момент от участия в восстании. Полковники С.П. Трубецкой и А.М. Булатов и некоторые другие участники заговора, выказавшие во время Отечественной войны отличную храбрость и умение командовать своими отрядами, оказались непригодными к руководству восставшими полками. Младшие офицеры, обещавшие выйти на площадь со своими частями, сумели привести довольно внушительные силы, но не были подготовлены к использованию их для достижения целей общества. И.И. Пущин подобно другим руководителям движения, считал, что главная тактическая задача Тайного общества заключается в привлечении к восстанию возможно большего числа начальников войсковых частей, даже небольших количественно. Вот почему еще в ноябре 1825 года он писал из Москвы своему брату Михаилу, что должен будет в Петербурге сообразоваться с его действиями, полагая, что брат сумеет вывести на площадь свой Конно-пионерный эскадрон. На следствии братья Пущины отрицали это обстоятельство.

П.Г. Каховский. Неизвестный художник

И.И. Пущин считал царя главным виновником «горестного состояния отечества» и «зла существующего порядка». Он не был сторонником цареубийства, но не был также противником совершения государственного переворота революционным путем. Положительное отношение И.И. Пущина к насильственному введению конституционного управления страной при народном, демократическом представительстве, его решительность при подготовке вооруженного восстания, стойкость в день 14 декабря на Сенатской площади, уверенность в успехе восстания доказаны документально.

На заявление следственной комиссии о показании Рылеева, который сообщил, что Трубецкой поручил ему вместе с Пущиным заставить сенат распубликовать манифест к народу русскому о введении нового правления, Пущин ответил: «В полной мере утверждаю показание сие… поручение сие… было обще нами признано в совещании за нужное». Ответ Пущина проникнут характерным для всего его поведения во время следствия старанием выгородить товарища по заговору: не Трубецкой поручал, а все руководство восстанием поручило пойти в сенат.

И.И. Пущин был согласен с предложением арестовать всю царскую семью, чтобы избавить новый порядок от претендентов на управление государством. «Возможность сего предприятия, – говорит он, – основывал я на военной силе». Но на вечернем собрании 13 декабря К.Ф. Рылеев предлагал П.Г. Каховскому убить «завтра» императора. При этом он обнял будущего исполнителя приговора Верховной думы над тираном. И.И. Пущин также обнял и поцеловал Каховского.

Накануне восстания Пущин вместе с Рылеевым был у Бестужевых. Говорили о принятых на совещании решениях. Пущин сообщил, что Трубецкой будет всем управлять на площади, и добавил: «Как бы ни были малы силы, с которыми выйдут на площадь… надо… идти с ними немедленно во дворец». Появившегося Н.П. Репина он убеждал склонить офицеров своего полка не присягать Николаю I.

И.И. Пущин старался внушить полковнику А.М. Булатову, которому руководители заговора предлагали принять 14 декабря вместе с Трубецким командование на площади, – уверенность в успешном исходе восстания. Заметив колебание С.П. Трубецкого в связи с возложенным на него руководством восставшими войсками на площади, И.И. Пущин отправился к нему утром 14 декабря вместе с К.Ф. Рылеевым. Убеждая диктатора выполнить свой долг, Пущин сказал ему: «Однакож если что будет, то вы к нам придете». Это было сказано не в виде вопроса, а как пожелание. И добавил: «Мы на вас надеемся».

Пущин проявил себя на Сенатской площади стойким и непоколебимым. Когда многие участники выступления решили, что все пропало, он сохранял уверенность в возможность успеха. А.А. Бестужев писал в ответ на вопрос следственной комиссии от 28 января 1826 года: «Иван Пущин. В обществе давно; прежде был весьма рассудителен и говорил, что начинать прежде 10 лет и подумать нельзя; что нет для того ни людей, ни средств. В бытность мою в Москве (в мае) он повторял то же самое. Но, прослышав о смерти государя императора, тотчас приехал в Петербург и уже говорил наравне с другими, что такого случая упускать не должно. В день действия Иван Пущин был на площади, ободрял солдат, и даже когда никто не принял команды, он взял это па себя, сказав солдатам, что служил в военной службе… Он говорил, что необходимо еще подождать темноты, что тогда, может быть, перейдут кой-какие полки на нашу сторону».

На площади Пущин стоял возле памятника Петру Первому. А.Е. Розен рассказывает в своих Записках, что всех бодрее в каре стоял И.И. Пущин. Хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его команду, видя его спокойствие и бодрость. На вопрос мой Пущину, где мне отыскать Трубецкого, он мне ответил: «Пропал или спрятался, – если можно, то достань еще помощь, в противном случае и без тебя тут довольно жертв». Но, хотя спокойствие Пущина действовало на солдат ободряюще, он все-таки отказался на площади надеть мундир, как советовал ему В.К. Кюхельбекер, и взять на себя команду вместо неявившегося С.П. Трубецкого. При этом он с нетерпением спрашивал: «Где же Трубецкой и прочие?» Прочие: А.М. Булатов и А.И. Якубович, которым на предварительных совещаниях предлагали командовать на площади войсками.

В Конной артиллерии, где служил И.И. Пущин по окончании лицея, несколько офицеров отказались 14 декабря присягать Николаю I. Их арестовали. Они насильно ушли из-под ареста, явились к Пущину и хотели присоединиться к войскам на площади. Тот сказал, что их появление имело бы смысл, если бы они привели солдат.

С.П. Трубецкой. Художник Н.А. Бестужев

Был случай, когда, по какому-то недоразумению, восставшие войска чуть не обстреляли один свой отряд. Находившиеся на площади офицеры растерялись. И.И. Пущин сохранил хладнокровие, велел барабанщику бить отбой и предотвратил несчастие. Когда по приказу Николая артиллерия начала стрельбу по восставшим войскам, И.И. Пущин советовал окружавшему площадь народу разойтись во избежание лишних жертв. Сам Пущин не «кланялся» пулям, хотя его шуба была прострелена во многих местах и сестра Анна Ивановна на другой день зашивала ее. М.И. Пущин вспоминал в 60-х годах, что брат показывал ему вечером картечные дыры в своей шубе и говорил, что, «когда все начальствующие в каре восставших солдат разошлись, ему пришлось принять начальство и распоряжаться».

И.И. Пущин один из последних ушел 14 декабря с Сенатской площади после разгрома восстания. Вечером он отправился на квартиру К.Ф. Рылеева. Туда пришли некоторые другие участники Тайного общества.

Весь день 15 декабря И.И. Пущин оставался свободным. Не скрывался и не пытался скрыться. 16 декабря он был арестован дома, и его доставили на гауптвахту. Арестованный еще 15 декабря М.И. Пущин видел, как привезли его брата «со связанными руками, в сопровождении фельдъегеря и двух жандармов верхом с обнаженными саблями». В Петропавловскую крепость И.И. Пущин был доставлен лишь в половине третьего после полудня 17 декабря. В записке коменданту крепости А.Я. Сукину царь велел посадить Пущина в Алексеевский равелин. Содержался он в камере № 5.

И.И. Пущин принадлежит к небольшому числу участников движения, которые, подобно М.С. Лунину, И.Д. Якушкину, М.А. Фонвизину и еще, может быть, двум-трем арестованным, проявили себя на следствии особенно стойко, как настоящие конспираторы. Редкий из декабристов был так сдержан, осторожен и уклончив в своих ответах комиссии, как Пущин: показания его – самые краткие из показаний всех привлеченных к делу руководителей заговора. Когда невозможно было отделаться молчанием, Пущин ссылался не на отдельных членов общества, а на постановление совещания. Он не только не выдавал товарищей, не только умалчивал о тех, которые были уже известны комиссии. В его показаниях нет даже намека, по которому можно было бы привлечь к следствию хотя бы одного неизвестного участника движения. Он долго и упорно называл только вымышленные имена или умерших лиц. Вопросы комиссии в его деле занимают гораздо больше места, чем ответы арестованного. Показания Пущина в других делах ограничиваются несколькими словами.

Первое собственноручное показание дано И.И. Пущиным 17 декабря 1825 года. Следующий допрос был учинен ему 20 декабря. По требованию комитета, Пущин сообщил, что свой образ мыслей заимствовал по естественному ходу духа времени и от чтения политических книг; никто не способствовал к укоренению в нем свободолюбивых идей. Видя упорство Пущина и нежелание давать прямые ответы на письменные вопросы, следственная комиссия вытребовала его 28 декабря на допрос, будучи в полном своем составе. «Убежденный в горестном положении отечества моего, – отвечал Пущин после священнического увещания, – я вступил в общество с надеждою, что в совокупности с другими могу быть России полезным слабыми моими способностями и иметь влияние на перемену правительства оной. Принят был я в общество в 1821 году Беляевым. С означенным Беляевым познакомился я у давнишнего моего приятеля Павла Черевина, который, к сожалению друзей его, скончался в прошлом году в Москве…»

Далее Пущин объяснял, что по приезде в Петербург он слышал, что Константин отрекся от престола, а также о нежелании некоторых гвардейских полков присягать Николаю. Поэтому он полагал, что «воспользоваться сим неудовольствием войск весьма можно для исполнения цели общества». Возможность «сего предприятия» Пущин «основывал на военной силе, которая в состоянии будет» отстранить царствующий дом от престола и, «руководимая членами общества, требовать от высших правительственных мест учреждения временного правления впредь до собрания государственных чинов для совещания о новом государственном устройстве…». Признав в показании от 11 января «со всей искренностью», что в Москве, «из желания хотя несколько содействовать к общему благу», он учредил союз для освобождения дворовых людей, Пущин заявляет: «Поименовывать членов сего союза я почитаю излишним, ибо сие не входит в состав требования комитета». Эти слова рассердили членов комиссии. Пущину было сделано строгое внушение: ему предложили «не умствовать и не рассуждать».

Нужно было высказаться точно по вопросу о том, когда Пущин вступил в Тайное общество и кто его ввел туда. Когда следователи назвали имена и показали точные заявления других заговорщиков, Иван Иванович вынужден был заявить в показании 19 мая: «Действительно, в 1817 году принят был полковником Бурцевым здесь, в Петербурге, в члены общества. Признаюсь откровенно, что не хотел объявить его, полагая его совершенно отклонившимся от общества… Беляев есть вымышленное лицо… поддерживаемое и употребленное из некоторого чувства сострадания к Бурцову…». Также Пущин заявил, что Пестеля никогда не видел, но «слышал только лестный отзыв о его дарованиях».

В списке лиц, преданных верховному уголовному суду, И.И. Пущин помещен в числе членов Северного общества. В одной из формулировок обвинительного заключения по делу Пущина говорится, что он «взялся ободрить войска на площади, где оставался до картечных выстрелов, расхаживая по фасам, поощрял солдат к мятежу и при наступлении кавалерии на чернь скомандовал переднему фасу взять ружья от ноги». В росписи, содержащей приговор суда, Пущин включен в рубрику «государственных преступников первого разряда, осужденных к смертной казни отсечением головы». По конфирмации приговора осужденным по первому разряду, в том числе Пущину, смертная казнь была заменена ссылкой «вечно на каторжные работы», с лишением чинов и дворянства. Еще через несколько дней Пущин был перечислен в ту группу осужденных по первому разряду, которым срок каторжных работ был определен в двадцать лет, со ссылкой затем в Сибирь на поселение. Во время чтения приговора, 13 июля 1826 года, один только Пущин пытался протестовать против осуждения его и его товарищей и выступил с речью. Начальство зашикало на смельчака и велело увести осужденных в казематы.

После приговора И.И. Пущина продержали двадцать месяцев в Шлиссельбургской крепости. В октябре 1827 года его вместе с П.А. Мухановым и А.В. Поджио отправили на каторгу в Читу…

А теперь немного о том, против кого (персонифицированно) было прежде всего нацелено действо 14 декабря. О Николае Павловиче. Поскольку по смерти Александра Благословенного в 1825 году его преемником на российском троне стал его младший брат Николай.

Николай I перед строем лейб-гвардии Саперного батальона во дворе Зимнего дворца 14 декабря 1825 года. Художник И.А. Шарлемань

Николаевская Россия… Стереотип сложился давно – десятилетия и десятилетия назад. Сложился прочно и однозначно. Стереотип безусловно негативный. Но ведь при Николае и при наследовавшем ему сыне Александре П страна достигнет наибольших своих размеров. В эту эпоху будет невиданный доселе и никогда более не повторившийся взлет духовной культуры, литературы и искусства. В годы его правления Россия будет одним из лидеров Европы, не в последнюю очередь благодаря усилиям ее монарха. Николаевская Россия…

Николай I (Николай Павлович) был третьим сыном императора Павла I. Родился он в 1796 году – за четыре месяца до воцарения отца и за пять лет до убийства его заговорщиками в Михайловском замке в марте 1801 года. Оба брата его были значительно старше – Александр почти на двадцать лет, а Константин (ставший вскоре фактическим наместником царства Польского) – на семнадцать.

Эта разница в возрасте дала ему счастливую возможность, в отличие от братьев, миновать семейную школу воспитания своей бабушки Екатерины П, когда надо было угождать и бабке, и отцу. Воззрения будущего императора были более цельными, а сфера интересов – более конкретная. Как младшего сына императорской семьи его готовили к военной карьере и воспитанием занимались прежде всего российские военные. Хотя возраст и бездетность его братьев порой заставляли вспомнить пророчество Екатерины II, которая вскоре после рождения младенца Николая сказала: «Я бабка третьего внука, который судя по необыкновенной силе, которою он одарен, кажется мне предназначенным царствовать несмотря на то, что у него два старших брата».

Образование юному Николаю было дано отменное. Курс политических наук преподавали лучшие ученые того времени. Он был единственным из русских императоров, которым изучались древние языки. Но основой его учебы все же было военное дело – весь комплекс военных наук, включая военную историю. Даже музыкальное дарование, помимо дирижерства на придворных балах, воплотилось в сочинение марша в честь гвардейского Измайловского полка.

Предметы военного быта в виде игрушек – ружья, алебарды, деревянные кони, барабаны и фарфоровые солдатики, окружали его постоянно. Будущего императора учили рисовать и строить крепости (летом эти навыки проявлялись в дворцовом саду), отливали ему из воска бомбы, ядра, картечи, показывали, как надлежит укреплять и как штурмовать крепостные сооружения. Юный Николай рано полюбил что-либо строить, создавать. И, видимо, вовсе не случайно первая служба его будет по инженерной части. Позднее, будучи императором, он часто и с удовольствием говорил: «мы, инженеры…»

С детских лет Николай считал самодержавность незыблемой и полагал исключительным положение российского монарха в жизни Российской империи.

Он всегда считал себя ответственным за благополучие, силу державы и жизнь своих подданных. Неспроста при изучении истории Киевской Руси он высказывал осуждение княжеских усобиц и восторгался Владимиром Мономахом, отдавшим после разгрома половцев всю добычу простым воинам, как соратникам и выразителям его воли. По мнению юного великого князя, власть есть высшая награда и великий груз, данные судьбой и Богом, которые самодержец призван нести.

Победа в Отечественной войне 1812 года и последующие победоносные Заграничные походы русской армии навсегда определили воинские приоритеты будущего императора. Они запомнились как примеры величайшего героизма и жертвенности, воинской доблести и силы русского оружия, всего, что в конечном счете перебороло сильнейшее государство-коалицию и разгромило доселе непобедимую армию Наполеона. Русскую армию встречали в Европе как освободительницу от бонапартистского гнета.

В конце марта 1814 года войска после кровопролитного сражения под Парижем вступили в столицу Франции. Александр I разрешил младшему брату прибыть к армии. В поверженном Париже Николай внимательно осматривает военные учреждения, госпитали, казармы, посещает политехническую школу, дом инвалидов. Здесь происходит его первая встреча с генералом Иваном Федоровичем Паскевичем, в то время – командиром 2-й гренадерской дивизии. Познакомил их Александр I, сказав при этом, что Паскевич – «один из лучших генералов моей армии, которого я еще не успел поблагодарить за его отличную службу».

В дальнейшем Паскевич – талантливый военачальник – становится одним из самых близких к Николаю I лиц.

В марте 1815 года Наполеон, сосланный на остров Эльба, вновь захватывает власть. Россия с союзниками снова двинула свои войска против Франции, и Александр I разрешает братьям прибыть в действующую армию. Императрица Мария Федоровна пишет напутствие сыновьям Николаю и Михаилу: «Повторяйте себе, что в тот день, когда вы не увеличиваете ваших познаний, вы утрачиваете их; душа как и ум, не может оставаться на одном уровне; надо обогащаться нравственными достоинствами, приобретать познания, или же характер портится, и ум притупляется… Я надеюсь, дорогие мои дети, что военный режим, который будет у вас перед глазами, не привьет вам грубого, сурового или повелительного тона; он развивает его у всех, но он нестерпим у лиц вашего происхождения, которые даже в те мгновения, когда они бывают вынуждены обуздывать заблуждение или проступок, должны употреблять лишь тон твердости, воздействующий несравненно сильнее, чем горячность и вспыльчивость…»

В июне Наполеон был разбит у Ватерлоо и сослан на остров Св. Елены. Военная кампания закончилась. Желая продемонстрировать союзникам свою руководящую роль в послевоенной Европе, Александр I в четвертую годовщину Бородина устраивает недалеко от Парижа парадный смотр своей 150-тысячной армии при 54 орудиях. Николай на этом параде командует 2-й бригадой 3-й гренадерской дивизии и впервые в своей жизни обнажит шпагу перед знаменитым еще с суворовских времен Фанагорийским гренадерским полком…

Наступает время возвращения в Россию. В Берлине, по пути домой, официально объявляется о помолвке Николая и дочери прусского короля принцессы Шарлотты, которая вскоре подарит мужу первенца Александра, будущего русского императора Александра II.

А в Варшаве, среди своих новых ликующих подданных, Александр I подписывает конституционную хартию возрожденного царства Польского.

В Петербурге Николай не задерживается надолго. 9 мая 1816 года он начинает поездку по России с целью изучения ее административного устройства, коммерческого и промышленного развития. Маршрут проходил по западным губерниям Российской империи, включая Великороссию и Белоруссию, Украину, Крым, города центра – Воронежу, Курску, Туле, Москве. Затем отправляется в зарубежное путешествие – в Берлин, Брюссель, Лондон.

С начала 1818 года Николай вступает в управление инженерным корпусом в звании генерал-инспектора по инженерной части. Это его первые шаги государственной службы. Одновременно он и начальник 2-й бригады 1-й гвардейской дивизии, после военных маневров которой, в июле 1819 года, Александр I впервые скажет брату, что именно в нем, а не в Константине он видит своего заместителя и преемника. К тому же и Константин не имеет возражений, поскольку, как и император, видит знамение судьбы в том, что у них нет детей, а у Николая уже есть сын-наследник.

Однако далее разговоров, притом весьма редких, дело не шло, и Николай по-прежнему лишь генерал-инспектор инженерного корпуса. По его инициативе создается Главное инженерное училище, а немного позднее его стараниями создается еще одно военное училище – петербургская Школа гвардейских подпрапорщиков.

Генерал Паскевич в мае 1821 года становится командиром 1-й гвардейской дивизии – непосредственным начальником и «отцом-командиром» великого князя.

Их дружеские взаимоотношения получат свое развитие после воцарения Николая, которому предшествовали события 14 декабря 1825 года. События – итог и следствие междуцарствия, продлившегося несколько недель. Ибо этот год изменил многое – 19 ноября 1825 года в Таганроге внезапно умер Александр I, и 27 ноября Николай в Петербурге – сразу по получении известия о смерти брата – присягает новому императору Константину. Ему присягает войско, вся столица, Москва, области России. Но в это время в Варшаве Константин в свою очередь присягает Николаю – ибо еще в 1822 году, вступив во второй брак с польской графиней, Константин письменно отказался от престола, а Александр составил особый манифест, в котором сообщал подданным о передаче власти брату Николаю. Однако он повелел не обнародовать этот документ и отдал его четыре экземпляра на хранение в сенат, синод, Государственный совет и московский Успенский собор в запечатанных конвертах с надписью «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть, прежде всякого другого действия, в чрезвычайном собрании».

И.Ф. Паскевич. Художник Дж. Доу

Николай посчитал неопубликованный манифест не имеющим силы и, не желая оставлять страну в безвластии, первым присягнул старшему в семье. Но в это время из Варшавы от Константина пришло письмо, в котором он подтверждал свой отказ от престола и просил Николая принять власть. Получив из Петербурга известие о том, что начали чеканить монету с его изображением, он повторно отказывается от трона и повторяет это брату Михаилу. Николай попросил его съездить в Варшаву, чтобы быть «личным свидетелем и вестником воли Константина».

Конечно, Николай осознавал, что риск очень велик. Не было еще в России прецедента вторичной присяги самодержцу, и поведение армии и народа трудно было предугадать. К тому же стало известно, что в бумагах покойного Александра I найдены сведения о наличии заговора в среде гвардейских офицеров. Заговор раскрыт не был, вернее – не были приняты надлежащие меры, и теперь это могло обернуться большой кровью.

Утром 14 декабря, в день вторичной присяги, Николай сказал генерал-адъютанту Бенкендорфу: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг». В мундире Измайловского полка он вышел в зал, где собрались все генералы и командиры полков Гвардейского корпуса, и, рассказав им о воле братьев, спросил, есть ли у них какие-либо сомнения. Сомнений и вопросов ни у кого не было, после чего Николай сказал: «После этого вы отвечаете мне головой за спокойствие столицы, а что до меня касается, если я хоть час буду император, то покажу, что этого достоин».

Заговор в военной среде назревал давно. Еще в феврале 1816 года возникла первая организация будущих декабристов – «Союз спасения», основанная несколькими гвардейскими офицерами и объединявшая около 30 человек.

Своей главной целью они ставили введение в России конституции и ликвидацию крепостного права. Сигналом к началу восстания должно было стать убийство царя. Но реальных сил для воплощения этого плана было мало, и тогда решено было, распустив старый Союз, начать создание новой более крупной организации.

Так в начале 1818 года возник «Союз благоденствия», насчитывавший до 200 человек. Основной программной задачей ставилось формирование прогрессивного общественного мнения при помощи легальных возможностей – через образование, просвещение, участие в литературной, общественной жизни; занятие как можно большего количества руководящих постов, создание благотворительных обществ, литературных изданий – журналов и альманахов.

Но в связи с почти общим мнением заговорщиков, что лучшая форма государственного устройства России – республика, в 1820 году происходит смена тактики. Берется курс на вооруженное восстание силами только армии, что, по их мнению, должно было обеспечить быстроту переворота и повышало шансы на успех.

Подготовка новых программных документов была поручена П. Пестелю и Н. Муравьеву. Правительству стало известно о существовании заговора, поэтому в конспиративных целях, а также для того, чтобы избавиться от колеблющихся Союз официально самоликвидировался.

Сразу же после роспуска «Союза благоденствия» на базе одной из его структур в Тульчине (на Украине) Пестель создает Южное общество, а Н. Муравьев в Петербурге – Северное общество, как составные части единой организации.

В последующее до событий 14 декабря 1825 года время каждое общество вырабатывает свой программный документ: у П. Пестеля это «Русская правда», у Н. Муравьева – «Конституция».

Согласно «Русской правде» предполагалось уничтожить в России крепостное право и установить республику. Для этого предполагалось установить 10-летнюю диктатуру Временного революционного правительства, первое действие которого – уничтожение всей царской семьи.

«Конституцией» Н. Муравьева также предусматривалось уничтожение крепостного права – при сохранении земель в собственности нынешних владельцев (Пестель предусматривал и частичные конфискации). Но лучшей формой правления для России признавалась конституционная монархия, объединяющая 14 держав и 2 области, пользующихся самостоятельным управлением.

Южное общество заключило в 1825 году соглашение с Польским патриотическим обществом о поддержке выступления русских заговорщиков польскими. Восстание было запланировано на лето 1826 года, но удобная ситуация, возникшая с наследованием трона после умершего Александра, вынудила их на более раннее выступление. Один из будущих декабристов писал тогда своим товарищам: «Случай удобен. Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».

Офицеры-заговорщики рассказывали в казармах, что Константин вовсе не отказался от присяги и находится в заключении. Необходимо спасти истинного императора и добиться принятия конституции, которая облегчит солдатскую жизнь. В Южном обществе солдатам говорили, что будет и «перемена правительства», а в результате «убавят им лета службы, прибавят жалованье, уменьшат строгость, чрез которую они так мучимы бывают». Про планируемое убийство царской семьи и ликвидацию самодержавия никто не говорил.

Накануне 14 декабря заговорщиками после продолжительных и бурных обсуждений был выработан окончательный план восстания. Решено было вывести восставшие войска на Сенатскую площадь и принудить сенат, помешав его присяге Николаю I, объявить введение конституционного правления. Сенат был наиболее авторитетным государственным учреждением, и его использование должно было придать перевороту «законную» форму. Предполагалось захватить Петропавловскую крепость, Зимний дворец, арестовать царскую семью.

К 11 часам утра первым на Сенатскую площадь прибыл лейб-гвардии Московский полк. Полк построился в боевой четырехугольник – каре около памятника Петру I. К часу дня к восставшим присоединились матросы Гвардейского морского экипажа, а вслед за ними – лейб-гвардии Гренадерский полк. Всего на площади собралось 3 тыс. солдат и матросов при 30 офицерах.

Время от времени солдаты кричали «Ура! Константин!» и «Ура! Конституция!», поскольку они думали (да и им так говорили), что Конституция – это нынешняя жена Константина. Офицеры, полагавшие военным путем вводить эту самую конституцию, хранили молчание, не желая обременять подчиненных лишними знаниями.

Весть о начале восстания быстро облетела весь город. Толпы народа ринулись к Сенатской площади.

Командование присягнувших Николаю I войск сначала пыталось воздействовать на восставших уговорами. По приказу Николая каре стали брать в кольцо солдаты других гвардейских частей. Сам император находился здесь же, несмотря на мороз, в одном мундире он зачитывал манифест о своем воцарении.

На Сенатскую площадь к восставшим Николай отправил петербургского генерал-губернатора М.А. Милорадовича. Участник Бородинского сражения и Заграничных походов, человек отчаянно храбрый, он пользовался громадным авторитетом в армии. Услышав его речи, солдаты заколебались. В этот момент один из декабристов, П. Каховский, выстрелил в него в упор из пистолета, а второй нанес удар штыком в спину. Милорадович упал и умер почти сразу, успев прошептать: «Пережить 52 битвы и умереть таким образом!» Убит был и еще один офицер, пытавшийся уговорами предотвратить кровопролитие. Два митрополита и великий князь Михаил Павлович также пытались словом воздействовать на мятежников. И столь же безрезультатно.

Николай не хотел, чтобы первый день его царствования начался с пролития крови, хотя к этому моменту у площади было уже порядка 12 тысяч войск (9 пехоты и 3 конницы), верных присяге. Кавалерии он отдал приказ выдвинуться вперед, но ее отогнали выстрелами, а кавалеристы сами не стреляли и не пошли на каре, после того как бунтовщики разрядили залпом ружья.

Император еще надеялся все уладить без применения оружия.

Восстание декабристов. Художник В.Г. Перов

Вечером ему донесли, что многие из заговорщиков расходятся по Петербургу с намерением организовать пожары. Он отдает приказ применить артиллерию. Залпы картечи произвели сильное опустошение в рядах восставших и обратили их в бегство. Восстание было разгромлено.

Две недели спустя, 29 декабря, началось организованное Южным обществом восстание Черниговского пехотного полка. Всего к мятежу примкнуло пять рот, предводительствуемые С. Муравьевым-Апостолом и М. Бестужевым-Рюминым. Муравьев вслух читал солдатам написанный им «Катехизис», составленный из библейских цитат и доказывавший, что власть царя – не от Бога.

В течение недели восставшие старались найти сторонников среди солдат других полков, но ничего не получилось, и 3 января Муравьев-Апостол, видя свой отряд окруженным превосходящими силами оставшихся верными правительству войск, приказал солдатам сложить оружие.

Для расследования обстоятельств мятежа была сформирована Верховная Следственная Комиссия, результатом работы которой явилось предание Верховному уголовному суду 121 заговорщика из числа членов тайных обществ. Руководители восстания – Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский и К. Рылеев были повешены. К различным мерам наказания – от каторжных работ до разжалования в солдаты были приговорены многие декабристы.

Солдат, принявших участие в восстании, в основном признали «впавшими в заблуждение». Их освободили от суда и отправили на Кавказ – чтобы «в битвах с горцами искупить свои заблуждения».

Недостатка сведений при вынесении приговора Следственная Комиссия не испытывала. Лишь двое из многих десятков арестованных отказывались давать показания. Остальные вовсе и не пытались ничего скрывать. Они вспоминали такое количество подробностей, что, казалось, весь Петербург знает об их деятельности. Впрочем, это почти соответствовало действительности, знали очень многие, но не считали возможным сообщать об этом властям. По этическим, родственным, иногда – идейным соображениям. В душе считая православную монархию устарелой формой государственного правления и желая нечто более прогрессивное. Как считали и заговорщики – почти все воспитывались одинаково и лишь жизнь сдирала шелуху умозрительного образования. Но не всегда со всех…

Один из приближенных Николая I, принимавший участие в следствии, сказал декабристу князю С. Трубецкому: «Ах, князь! Вы причинили большое зло России, вы ее отодвинули на пятьдесят лет». Эпитафия-пророчество. Власть, увидевшая неприкрытое противодействие самой своей сути, отмобилизовала свои охранительные ресурсы, фиксируя и укрепляя лишь существующее положение дел.

Отныне вся политика тридцатилетнего царствования Николая, с учетом особенностей его характера, будет отличаться стремлением сохранить достигнутое, все преобразования проводить лишь по мере необходимости, не желая подвергать риску возможных потрясений государственный механизм.

Сохранение и укрепление российской монархии и тех общественных устоев, на которых она покоилась, стало основным направлением и главной целью внутридержавной политики Николая I.

Материалы, выявленные в ходе следствия над декабристами, дали возможность увидеть серьезные недостатки в государственном устройстве. Работа по их устранению началась с систематизации и исправлений в законах Российской империи.

Со времен Петра I накопилось множество законов разного времени, которые вступали в противоречие друг с другом. Все это создавало широкие возможности для чиновничьих злоупотреблений, мздоимства и в конечном счете дискредитации власти. Свой замысел создать новое Уложение законов Александр I осуществить не успел.

В 1826 году Николай при своей личной Канцелярии учреждает особое II Отделение, призванное заниматься законодательными делами. В 1830–1832 годах оно подготавливает и издает 45 томов «Полного собрания законов Российской Империи», в которое вошло все законодательство, начиная с «Соборного уложения» 1649 года и до 1825 года общим количеством более 30 тысяч актов. Затем были из этого полного собрания собраны сохранившие свое действие законы и постановления и в 1833 году изданы под названием «Свод законов Российской Империи», в котором документы были расположены по тематико-хронологическому принципу. В кратчайший срок была проведена колоссальная работа по сбору и систематизации законодательных актов. Каждый российский подданный отныне мог ознакомиться со своими правами и обязанностями и обращаться к вышестоящим властям при их нарушении или неправильной интерпретации.

Император Николай I стремился к тому, чтобы соотечественники его были сознательными и законопослушными подданными, действовали более по разуму, а не по привычке. При этом в своей практической деятельности государь император опирался на веками сложившуюся и укреплявшуюся традицию самодержавия. В то время, казалось, единственно возможную для России как ныне, так и во веки веков.

Ведь еще в конце XVI века дипломат по должности и иезуит по духу Антонио Поссевино, прибывший ко двору Ивана Грозного, отмечал: «По отношению к своему государю угождение и почтение удивительны до такой степени, что создается впечатление, что некоторые его мнения считаются чуть ли не божественными: они (т.е. русские.– Авт.) убеждают себя, что он все знает, все может, все в его власти. У них часто употребляется выражение: „Бог и великий государь все ведает“. Когда они желают кому-нибудь добра или что-нибудь настойчиво доказывают, говорят так: „Да будет счастлив наш великий государь!..“ Ради своего царя они не отказываются ни от какой опасности и по его приказу быстро отправляются туда, откуда, они знают, никогда уже более не вернутся. Они заявляют, что все является собственностью их государя, своим домашним имуществом и детьми они владеют по милости великого князя… Верность и покорность этого народа делают более понятной жестокость их царей, которые вдруг приказывают убивать самых знатных людей и самого почтенного возраста или наказывать их палками как рабов. Простершись на земле, они не поднимаются до тех пор, пока наблюдающее лицо не положит конец наказанию. Они настолько привязаны к князю, что не испытывают к нему никакой неприязни и не бранят за глаза; напротив, когда представляется случай, прославляют милосердие князя, пространно хваля его».

Император Николай I. Художник Н.Е. Сверчков

Дипломат не оригинален в этом своем взгляде на Россию. И до, и после него и другие зарубежные гости, попадавшие в Россию, обращали на это изумленное свое внимание. Поражался данному отношению народа к власти и герой А.К. Толстого – Поток-богатырь, богатырь киевского князя Владимира Красное Солнышко, волею поэта попавший из Древней Руси в Русь Московскую, может быть даже времен посещения ее А. Поссевино:

И на улице, сколько там было толпыВоеводы, бояре, монахи, попы,Мужики, старики и старухи —Все пред ним повалились на брюхи.

А.К. Толстой точно подметил, что данные отношения для Древней Руси (может быть, исключая отдельные малые крепости на границе державы) нехарактерны, для Московской же – норма.

Поссевино первым из иностранцев ищет объяснение этому не в загадочных тайниках русской души, которую, по мнению некоторых, хлебом не корми, а только дай полизать хозяйский сапог, а в другом, более обыденном: «Могло бы показаться, что этот народ скорее рожден для рабства, чем сделался таким, если бы большая часть их не познала порабощения и не знала, что их дети и все, что они имеют, будет убито и уничтожено, если они перебегут куда-нибудь».

Века и века давления извне, когда внутренние разброды и шатание наказывались тут же и очень жестоко (вспомним хотя бы «Слово о полку Игореве»…), выработали у народа осознание необходимости подчинения князю и отдание ему своих прав и вольностей взамен на защиту и военное руководство в случае необходимости. Психология этих державно-монархических настроений сохранилась в обществе вплоть до двадцатого века, и будет надломлена для части общества лишь Кровавым воскресеньем.

Многочисленные российские самозванцы (включая и Емельяна Пугачева) – наглядное подтверждение данной мысли. Власть использовала эту идею, чем дальше, тем больше не подкрепляемую необходимостью. Необходимостью самой жизни, переросшей период непосредственной опасности, период детства державного организма.

Объяснение успехов реформаторства Петра I и в этом тоже. Россияне – да и то не все, а лишь верхи, наиболее приближенные к власти, т. е. немногие – под дубинкой Петра сбрившие бороды (или купившие жетоны на право ее ношения) и вырядившиеся в кургузое иностранное платье, являвшее достаточный антагонизм с русскими морозами, в своем понимании соразмерности мироустройства ничуть не изменились. Восемнадцатый век (а точнее – вторая его половина) привнес в русскую жизнь нововведения. Не особый, новый взгляд на мир, но самовар (раньше чай пили из больших медных чайников), подсолнухи и картофель. С годами это все станет своим, привычно повседневным и даже вроде бы исконным. (Особенно, когда забудутся картофельные бунты.) Плоды просвещения.

Сейчас эти же плоды призваны были немного осовременить ситуацию, оставив в неприкосновенности ее сущностное ядро, ее сердцевину, ту основу и тот стержень, вокруг которого веками вращался целый мир, именуемый образованными иностранцами сначала землей гипербореев, потом, с изумлением, Русью, а с ходом веков – уже с некоторым опасением Россией. Опасение было выдумано, но прижилось, став непременным атрибутом многих эпох большой политики.

Приговоренные к сибирской каторге декабристы в глазах общества и света, к которому они в основном и принадлежали, как бы уходили за грань реальности, пропадая из привычного дворянского мира-мирка, а значит – как бы из жизни. Слухи из Сибири доносились достаточно странные, и в глазах многих это была страна одной большой каторги, а в глазах малой части – почти потусторонний мир. Лишь малое количество владело реальной картиной действительности, но они, как правило, не принадлежали к паркетным шаркунам и таким же фрондерам.

Земли, известные еще новгородцам былинных времен Александра Невского и Марфы Посадницы, доходившим до их границ в период рассвета своей республики, упоминаются как Сибирь персидскими авторами еще с XIII века; в 1240 году в «Сокровенном сказании монголов», в эпизоде 1206 года, когда старший сын Чингисхана Джучи завоевывает лесные племена к югу от Сибири; в тексте секретаря египетского султана и ученого-энциклопедиста Аль-Омари ад-Димашки в первой половине XIV века; в карте Франциска и Доминика Пиццигани, картографов из Венеции от 1367 года и в Каталонском атласе 1375 года, созданном под заказ для короля Хуана I Охотника, короля Арагона и Валенсии, Сардинии и Корсики марокканским иудейским картографом Авраамом (Элиша) Крескесом и его сыном Иехудой (в крещении – Яффудой). Русские летописи следующего, XV века называют «Сибирской землей» район в низовьях Тобола и земли в среднем течении Иртыша. В конце этого века распад Золотой Орды вызывает к жизни новое политическое образование, населенное порядка ста тысячами жителей, – Сибирское ханство народа сибирских татар – со столицами на месте нынешней Тюмени и второй, в 17 км от современного Тобольска (что и объясняет во многом месторасположение первых русских городов Сибири). А Иван Грозный в письме от 1570 года к Елизавете I Английской напишет и свой титул, где, в частности, прозвучат слова «Государь … и всея Сибирской земли».

Герард Миллер в своих «Истории Сибири» и «Описании Кузнецкого уезда Тобольской провинции в Сибири в нынешнем его состоянии, в сентябре 1734 г.» пишет о городах, которые существовали на этой территории до прихода сюда русских. Так, по его записям, в Малышевской слободе (слобода почти два века относилась к алтайским горным заводам, сейчас это – Новосибирская область), «на устье речки Нижняя Сузунка, в 8 верстах выше слободы, и возле деревни Куликовой, в 12 верстах выше предыдущего места, на Оби – можно еще видеть следы старых городов, которые были построены здесь прежними жителями этих мест, вероятно, кыргызами. Они состоят из земляных валов и глубоких рвов с выкопанными тут и там ямами, над которыми, кажется, стояли дома».

Г.Ф. Миллер. Неизвестный художник

Но кочевники априори не нуждаются в городах и не строят их. То ли здесь происходило становление государства смешанного типа (где сплавлялись кочевые и земледельческие элементы этого обобщенного для Миллера народа), то ли они были построены не ими, а иными народами, ориентированными на иной тип ведения хозяйства и – соответственно – на иные государственные образования, в отличие от рыхлых и недолговременных объединений кочевых народов, предполагавших строительство укреплений и центров власти.

В последние десятилетия нашего времени с развитием различных наук, часть инструментария которых может быть обращена на изучение прошлого человечества, понемногу начинают всплывать из небытия прочно забытые цивилизационные анклавы ушедших эпох. Анклавы, позволяющие сделать вывод, что локальные цивилизации были фактически рассыпаны на всем лике планеты. И происходит это практически повсеместно. Забытые города и храмовые комплексы Малой Азии, городские поселения на территории современных Сербии и Болгарии, удлиняющие официальную историю человечества на тысячелетия; пропавшие в джунглях города Азии, Африки и Латинской Америки, приоткрывающие понемногу свои тайны. Касается это и Сибири, оказавшейся так же, как и остальные территории Земли, обладательницей канувших в безвозвратное прошлое неких социально-государственных образований, от которых, наряду с артефактами и археологическими находками, остались и места расположения городских и храмовых построек. При тщательном изучении которых становится вполне рабочим допущение, что Гиперборея, о которой упоминается издревле, располагалась именно на сибирских просторах. Причем гиперборейцы сюда не просто пришли после падения своей арктической державы, они сюда вернулись, вернулись в свой старый дом, откуда начинался их путь в Арктиду. Вернулись и создали все эти города. Часть сведений о них сохранилась в письменных источниках различных стран и народов, часть же была прочно забыта уже нашими предками, что свидетельствует об их несомненной древности.

Аркаим – самый известный из городов III–II тыс. до н. э. синташтинской культуры, так называемой «Страны городов». Синташтинская – потому что первое городище было обнаружено у притока Тобола реки Синташта. Здесь, на территории порядка трети тысячи километров, в диметре разбросана целая гроздь городищ, получивших уже современные названия с привязкой к местной топонимике – Аландское, Андреевское, Астафьевское, Берсуат, Боголюбово, Бахта, Журумбай, Исиней, Камысты, Кизильское, Коноплянка, Куйсак, Никольская, Ольгинское, Петровка, Родники, Сарым-Саклы, Степное, Стрелецкое, Устье, Чекатай, Черноречье. Это именно остатки городов, строившихся сразу как города, состоящие из единого комплекса помещений, нечто вроде города-храма-обсерватории. В них жители вполне европейского вида плавили металл в весьма технологически продвинутых печах, строили мощные колесницы, где нашло свое применение изобретенное почти современного вида колесо со спицами, вели астрономические наблюдения.

Помимо Аркаима до нас дошли названия и иных исчезнувших сибирских городов: Алафхин (Алакчин), Апручир, Арса, Грустина, Даранд Хирхир, Ика, Илай, Инанч (Инандж), Камкамчут, Кары-Сайрам, Каракорум (Саркуни), Кемиджкет, Кануньон, Кикас, Камбалык, Коссин, Кянь, Мангазея, Ордубалык, Нашран Хирхир, Сахадруг, Серпенов (Серпонов), Тером, Хакан Хирхир, Чинхай. О сибирских городах до Ермака писало множество авторов далеких времен, в том числе Тамим ибн ал-Муттаваи, Тахир Марвази, Салам ат-Тарджуман, Ибн Хордадбех, Чан Чунь, Марко Поло, Рашид-ад-Дин, Снорри Стурлуссон, Абул-Гази, Сигизмунд Герберштейн, Милеску Спафарий, Николай Витсен и ряд других.

Раскопки жилого помещения. Аркаим

Есть археологические находки, зачастую – сенсационные. В Здвинском районе Новосибирской области (до 1917 года эти земли административно относились к Алтаю), на берегу озера Чича, в 1999 году был раскопан древний город, относящийся к VIII–VII векам до нашей эры, т. е. значительно старше, чем первые гуннские города Сибири. В 1929–1947 годах при раскопках Пазырыкских курганов в Алтайских горах археологическая экспедиция под руководством Сергея Руденко обнаружит богатую культуру начала первого тысячелетия. Почти на границе Алтайского края и Казахстана археологами будет найдена еще одна культура эпохи бронзы – целый ряд неогороженных формирований, нечто вроде протогородов или поселений, тяготеющих к статусу города (хотя нельзя исключать и такой гипотетической возможности, что здешнее социальное образование было так сильно, что не нуждалось в городских стенах, прежде всего уповая на силу и храбрость многочисленного войска). Косвенным аргументом могут служить весьма солидные площади – от пяти до тридцати гектаров. Так, Кент занимает 30 гектаров, Бугулы I – одиннадцать, Мыржик – три гектара. Вокруг поселения Кент в радиусе пяти километров располагались деревни Байшура, Аким-бек, Домалактас, Найза, Нарбас, Кзылтас и другие. Полный аналог с расположением Аркаима и его сателлитов, в совокупности образующих единое грозное целое особенно против неструктурированных сил потенциального неприятеля, если он захочет попробовать на зуб комплекс поселений, способных оказать почти молниеносную защиту одно другому. За год до Великой Отечественной войны и сразу после нее будут проведены большие раскопки Ташебинского дворца в центре большого древнего города, построенного около 98 года до нашей эры и принадлежащего, как определят археологи, китайскому генералу (в современном звучании и смысле) Ли Лиину, наместнику западных хуннских земель в Минусинской котловине. Город был площадью более чем в десять гектаров. Дворец тоже поражал своими размерами: строение имело 20 помещений, насчитывало 45 метров в длину и 35 – в ширину.

Легенды о богатствах здешних мест широко бродили по Ойкумене. По мнению известных исследователей Александра Гумбольдта, Петра Чихачева и Сергея Руденко, древнегреческие легенды, пересказываемые Геродотом, об аримаспах и «грифах, стерегущих золото» на краю света, относятся к населению Рудного Алтая. И, по мнению и Гумбольдта, и Чихачева, именно алтайское и уральское золото составляло большую часть драгоценного металла, которым обладали европейские скифы и колонии древних греков (прежде всего это относится к черноморским античным поселениям).

Спустя многие века, на рубеже VIII–IX веков уже нашей эры, араб Тамим ибн ал-Муттаваи, путешествуя из города Тараза на реке Талас до столичного города уйгуров Орду-былыка на реке Орхон, сообщил о столице царя кимаков на Иртыше. Хорошо укрепленный город, с 12 громадными железными воротами, со множеством базаров, вокруг которого процветали под его сенью многочисленные деревни. Видел Ал-Муттаваи и разрушенный город на Юго-Западном Алтае, поблизости от озера Зайсан. Остатки разрушенных городов есть и на Оби и Иртыше, в частности, одно из таких поселений XII–XIV веков было прозвано Городом богатырей. В ЯНАО (Усть-Полуй) раскопали древнее святилище, имеющее возраст около двух тысяч лет. Отступив в прошлое еще почти на столько же (в XVII век до н. э.), можно было бы столкнуться лицом к лицу с расцветом самуськой культуры (по названию поселка Самусь в Томской области). Здесь существовал крупный бронзолитейный центр, оставивший любознательным потомкам множество литейных форм для отливки оружия, орудий труда, а также бронзовых сосудов с украшениями из солярных знаков. Около шести тысяч лет назад были воздвигнуты кольцевые святилища, схожие со Стоунхенджем, на территориях Тюменской и Курганской областей. Приблизительно в это же время жители Зауралья и Западной Сибири, согласно исследованиям Е.М. Берс и В.А. Борзунова, строили двухэтажные дома площадью порядка шестисот квадратных метров. А еще за три тысячи лет до этого – приблизительно 9300 лет назад – некие торговцы поучаствовали в покупке (или, если это были воины, в экспроприации) ряда предметов из вулканического обсидиана, грани которого имеют уникальные режущие свойства – не хуже ланцета. Все величие ситуации было в том, что владельцы обсидиана были обнаружены при раскопке древней стоянки на острове Жохова (в Арктике), а ближайшее от них месторождение вулканического стекла располагается в двух тысячах километрах. Если дополнить этот факт тем, что керамика разных районов Сибири, зачастую расположенных на почти таком же расстоянии, бывает практически аутентична по узорам, то возникает гипотеза о некогда существовавшем не локальном, а более объемном социальном образовании, внутри которого были налажены упорядоченные связи между территориями. Иными словами, вполне возможно допустить наличие весьма большого протогосударства на этих землях.

Перенесемся вперед – во времена также легендарной, но менее седой древности, которые сопровождались уже скупыми письменными строками о городах и землях Сибири. В IX–X веках арабские и персидские географы писали о трех русских землях: новгородской, киевской и третьей Руси, называемой, Артанией (Артой). По одной из гипотез Артанию разрушили татарские тумены, а уцелевшие потомки славян дожили до второго прихода русских в Сибирь. Норманны прозывали ее в своих сагах Острогардом, германцы прозывали Остергардом, в отличие от Гардов Новгородско-Киевской Руси. Историк Василий Татищев название «Остергард» (Восточные Гарды) выводил из того, что эта страна располагалась на востоке в землях юрги, гуннов и аваров. Гунны и авары пришли в Европу, как все знают, из Азии, из Сибири, а юрги (угры) всегда жили тут.

С. Герберштейн во время путешествия по Московии. Гравюра XVI в.

Один из легендарных городов древности отличается от прочих чисто славянским названием – Грустина. Герберштейн в своих записках отмечал, что лукоморцы из Лукомории ведут оживленную торговлю с жителями Грустины и Серпонова: «От устья реки Иртыша до крепости Грустины два месяца пути; от неё до озера Китая рекою Обью, которая, как я сказал, вытекает из этого озера, более чем три месяца пути. От этого озера приходят в большом множестве черные люди, лишённые общего всем дара слова; они приносят с собой много товаров, преимущественно же жемчуг и драгоценные камни, которые покупаются грустинцами и серпоновцами. За Обью есть ещё крепость Серпонов и далее в горах лежит Лукомория, в которой живут лукоморцы. Сказывают, как носится слух, они каждый год умирают, именно 27 ноября, когда у русских празднуется память св. Георгия, и потом оживают как лягушки большею частью 24 апреля. Грустинцы и серпоновцы ведут с ними торговлю необыкновенным, неизвестным в других странах способом. Ибо, когда у них наступает определённое время умереть или заснуть, они складывают товары в известном месте, а грустинцы и серпоновцы уносят их, оставляя вместо них свои товары и делая равный обмен. Возвращаясь к жизни, лукоморцы требуют назад свои товары, если лукоморцы находят, что им сделана неправильная оценка; от того возникают между ними весьма часто ссоры и войны». А автор сочинения о Сибири итальянец Александро Гваньини в 1678 году напишет: «…По соседству с этой областью находятся народы грустинцы и серпоновцы от крепости Грустины до Китайского озера, где берет свой исток вышеназванная река Обь. Живущие близ этого озера чёрные люди, не владеющие общепонятной речью, имеют обычай приходить к Грустинской крепости, принося с собой разные товары, и особенно жемчуг и дорогие камни, которые грустинцы и серпоновцы приобретают от них путем обмена. Племена Лукоморья, а равно грустинцы и серпоновцы и ещё некоторые живущие в области Оби и озера Китайского… вплоть до Великого океана, как говорят, платят дань московскому князю». Иодока Гондиус разместил Грустину в верхнем течении Оби, но не в горах, а на Западно-Сибирской равнине, недалеко от современного Барнаула. Надпись на карте 1606 года рядом с Грустиной гласила: «В этом холодном городе живут совместно тартары и русские». Николаас Витсен разместил Грустину на правую сторону Катуни, недалеко от устья. Отмечали город на своих картах и фламандец Абрахам Ортелий, автор первого картографического атласа современного типа, и еще один фламандец, Петрус Бертиус, и француз Гийом Делиль. В трудах российского историка Аарона Христиана Лемберта (по-немецки транскрибируемого как Август), одного из родоначальников Дерптского университета, также упоминается Грустина: «Серпоновцами и Грустинцами называетъ Герберштейнъ народы, которые съ вершинъ Оби получали товары южныхъ Азіятскихъ странъ. Первые, по словамъ его, назывались такъ отъ Серпонова, укрѣплённаго мѣста, находившагося будто по ту сторону Оби въ Лукоморскихъ горахъ. Слова сіи тёмны: и мѣсто и народъ, получившій отъ онаго своё названіе не видны ни въ какихъ другихъ извѣстіяхъ. Но Грустинцевъ узнать можно: укрѣплённая ихъ Грустина лежала на Оби между устья Иртыша и озера, изъ котораго вытекаетъ Обь, ближе отъ устья, нежели отъ озера. И такъ ето вѣрно Гаустинцы, о которыхъ говоритъ Страленбергѣ въ описаніи Сибири, и остатокъ которыхъ отъ 2оо до 3оо душъ мужеска пола нашёлъ онъ близь Томска, живущими въ хижинахъ; они были Татары идолопоклонники. Въ Сибирской исторіи упоминается о нихъ при построеніи Томска въ 1604 году. Здѣсь названы они Еуштинцами и также показаны въ числѣ 3оо человѣкъ, и тогда ещё считали они себя главнѣйшимъ народомъ тамошней страны. Мнѣніе наше, что сіи Еуштинцы или Гаустинцы суть Грустинцы подтверждается тѣмъ, что мы здѣсь находимся въ такой области, которая нѣкогда не токмо въ Сибири но и у южныхъ Азіятцевъ была въ великой славѣ по хорошему состоянію жителей оныя». Пишет о городе в своей знаменитой «Истории…» (в главах, касаемых XVI века) и Н.М. Карамзин. Путешественник и дипломат XVII века Якоб Рейтенфельс в своей книге «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии» этих черных людей, которые, по Карамзину, вели торговлю в легендарных городах Сибири, называет индийцами, тем самым снимая избыточную сказочность повествований о местных центрах цивилизации и их взаимоотношениях с окружающим миром. Есть упоминание о Грустине и в трудах В.О. Ключевского.

Старинная карта, на которой обозначен город Грустина

Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн дважды – в 1517 и 1526 годах – бывал в Москве, после чего оставил для вечности записки о Московии, иногда информативные, иногда – сказочные, но – всегда интересные. Оставил он и карту Сибири, в которой не был, и на ней в вершине Оби было нарисовано огромное озеро, названное им Китайским. И недалеко от озера он поместил город Кумбалик. Где Обь выходит из гор на Западно-Сибирскую равнину, Иодокой Гондиусом были показаны условными обозначениями два города, один – безымянный, а второй названный Камбалик (Cambalich). Ниже по течению Оби он поместил город Грустина (Grustina). Правда, за сотни лет до них обоих некий исландец Снорри Стурлуссон (1179–1241), автор географического трактата «Круг Земной», лично, в отличие от большинства картографов того времени, обладавших еще и раскованной фантазией, побывавший в Сибири, писал: «С севера на восток и до самого юга тянется часть, называемая Азией. В этой части мира всё красиво и пышно, там владения земных плодов, золото и драгоценные камни. Там находится середина земли. И потому, что сама земля там во всём и прекраснее, и лучше, люди, её населяющие, тоже выделяются всеми дарованиями: мудростью и силой, красотою и всевозможными знаниями. Вблизи середины земли был построен град, снискавший величайшую славу». Это и был город Камбалык, западноевропейскими картографами помещавшийся в верховьях Оби. Арабский путешественник Рашид ад-Дин писал, что в 1300 году в Камбалыке хранились архивные и иные книги за прошедшие пять тысячелетий. Отсюда можно сделать осторожный вывод, что в 3700 году до нашей эры этот город был крупным поселением, если уже здесь существовали архиво- и книгохранилища и органы власти, воспроизводящие доказательства своей нужности – служебные документы. Венецианский купец и путешественник Марко Поло прожил в Камбалыке (Ханбалыке, Шамбалыке) 17 лет и описал его в своей знаменитой «Книге о путешествии в Татарию и другие восточные страны». Он отметил, что город Камбалык имел в окружности (по периметру) 24 мили, что он стоит возле места добычи угля, используемого в банях, а невдалеке от него начинаются горы и лес. Марко Поло описал и местный климат со снегами и морозами. Здесь, по мнению ряда исследователей, до 1271 года была столица Великого монгольского хана Хибулая. Рафаэль Барберини, дядя папы Урбана Восьмого, на рубеже XV–XVI веков совершивший путешествие на восток, в книге, опубликованной его родственниками в 1658 году, писал: «Обь вытекает из одного большого озера Катая (Сattajo) в том месте, где находится и главный катайский город, именуемый Комбулик (Combuliche)».

Около озера Герберштейн поместит и неких лукоморцев из местности Лукомория, которая расположена «в горах по ту сторону Оби». Вслед за ним Лукоморье в XVI–XVII веках будет отмечаться на картах западноевропейскими картографами Герардом Меркатором, Иодокой Гондиусом и Дж. Кантелли. На Руси этот термин не только для особенностей морского берега, но и крутой дуги возвышенного берега в местностях, расположенных далеко от большой воды. Далее возник некий спор краеведов: то ли Лукоморские горы – это западный фланг сибирских увалов, которые против устья Иртыша носят название Белогорье, то ли это излучина Иртыша в приустьевой его части, которая получила название «Лукоморье» еще за десять поколений до Ермака.

Картографом Дж. Кантелли южнее Лукомории (Lucomoria) было написано – Самарики (Samaricgui, или Samariegui). По версии некоторых исследователей, первые русские поселенцы пришли в Сибирь, по преданиям, с реки Самара, впадающей слева в Днепр в смутные ХIII – ХIV века. Есть и гипотеза, что эти переселенцы-самары пришли на челнах из-за Дона, отсюда их сибирское название челдонов-чалдонов (человек с Дона, человек на челнах с Дона). Это сразу увеличивает их время пребывания в Сибири (более обыденная версия рассматривает чалдонов как группу русского населения, появившуюся на сибирских землях в ХVI – ХVII веках и живущих в иных местах, нежели самары).

Сигизмунд фон Герберштейн. Старинная гравюра

Один из наиболее часто упоминаемых при перечислении канувших в Лету сибирских городов – город Серпонов (Серпенов). Согласно карте России в атласе Де Росси, увидевшей свет в 1688 году в Риме, Грустина помещалась на восточном берегу Оби, а Серпонов (Серпенов) – на реке Кечь (Кеть), которая впадала в Обь. Карта была издана известным картографом Гильомом Сансоном, однако были и иные версии – и согласно им город располагался прямо у обских истоков, в том месте, где происходило слияние Бийсу и Кетыни (Бии и Катуни). Еще ранее Герберштейн в своих записках также упоминает о Серпонове (Серпенове): «В этот город приходили в весьма большом количестве люди, не владеющие общепринятой речью, и приносили с собою разнообразные товары, прежде всего жемчуга и драгоценные камни, которые покупали у них артанские народы». А знаменитый и в свое время, и сейчас фламандский географ Герард Меркатор на карте из своего «Атласа», изданного в 1595 году, помещает город Серпенов в вершине одного из правых притоков Оби, а на левом берегу Китайского (позднейшими учеными атрибутировавшими его как Телецкое) озера – Грустину.

В этих же краях, в месте слияния Бии и Катуни Николаас Витсен поместит город Катуньон (Катунаон). Ряд ученых отождествляют его с Бийском. Вообще же здешнее место издавно пользовалось особым почитанием. Именно тут, согласно сведениям исследователя Сибири XVIII века, пленного шведского офицера Иоганна Страленберга, было место поклонения знаменитому идолу – «Золотой бабе».

На Печору и на Обскую губу новгородские торговые корабли приходили издавна. Так, имеется упоминание, датируемое 1139 годом, что некий новгородец Андрий ходил к устью Оби и знатно наторговал там, привезя оттуда большой груз пушнины. В это же время, в XII – начале XIII века, русские купцы (вероятнее всего те же новгородцы, освоившие путь по студеному северному морю на восток) торговали с городами и землями Кыргызского каганата.

Из торговли пушниной и восточными редкостями возникнет необходимость строительства укрепленного перевалочного торгового центра с запасами и хранилищами. И появится Мангазея, некогда построенная на землях Красноселькупского района нынешнего Ямало-Ненецкого автономного округа. Куда иностранцам хода не будет, о чем недвусмысленно ответит Иван Грозный «пошлой девице» английской королеве Елизавете в 1583 году. В 1619 году власти подтвердят запрет, под страхом смерти запретив местным мореходам-поморам показывать чужеземцам Мангазейский морской ход.

Иван Грозный чрезвычайно серьезно относился к сибирским землям, частично уже вошедшим к тому времени в сферу интересов Московии, а частично готовящимся, по мнению первого русского царя, войти в эту орбиту. Во всяком случае, еще до похода Ермака, в 1552 году, царь повелел составить «Большой Чертёж» русской земли, где были сочтены и сибирские города. Карта спустя короткое время, была создана, но пропала во времена Смуты. Однако описание земель сохранилось. А с воцарением Романовых и «утишением» Русской земли, в 1627 году дьяками Разрядного приказа Лихачевым и Даниловым будет закончена «Книга Большого Чертежа», согласно которой только на северо-западе Сибири упоминается порядка сотни городов. Большей частью к тому времени уже разрушенных, так что казаки, двигаясь «встречь солнцу», частенько натыкались на руины былого величия или на остатки этого величия, превратившиеся в небольшие городки-крепости, занимающие лишь малую часть былой городской территории. По бумагам Посольского приказа, лишь в Приобье в конце XVII века 94 городка было обложено пушным ясаком.

Послы Ермака перед Иваном Грозным. Художник С.Р. Ростворовский

Спустя годы и десятилетия после Ермака на местах, где прежде располагались поселения древних людей и рядом с ними, будут построены уже имеющие четкую фиксированную историю русские города Тюмень, Тобольск, Томск, Омск, Семипалатинск, Барнаул, Новосибирск и многие иные. Так, по версиям ряда исследователей сибирских древностей, Томск возникнет на месте легендарной Грустины, а Омск – еще более легендарного Асгарда Ирийского (поскольку подземные ходы, открытые в этом месте археологами, насчитывают не менее десяти тысячелетий; и это только верхний слой, следующие слои пока не раскопаны вообще). А в районе станции метро «Октябрьская» Новосибирска некогда стояла большая крепость местного племени Цаттырт (по-русски – Чаты). Именно в этой крепости 22 июня 1589 года завершилась война Московского государства с ханом Кучумом. Воевода Воейков дал ему бой на месте нынешней Новосибирской ГЭС. Хан Кучум некоторое время скрывался в крепости от погони после разгрома его войска воеводой Воейковым, но затем решил уйти обратно на родину, навсегда расставаясь со своей властью над Сибирским ханством.

Некое количество забытых ныне, да и в те времена рождения и становления Российской империи уже почти легендарных городов (хотя, как мы видим, некоторые почти дожили до этих времен и вполне атрибутировались на картах и в записках о сибирских землях позднего существования Московского царства) можно найти и на картах, рисованных рукой С.У. Ремезова, автора самого известного и полного и по нынешнее время сборника карт и описаний Сибири в ее историческом развитии до начала XVIII века.

В этих записях о легендарных городах и их географических обозначениях он как-то ненавязчиво выходит на тему «Сибирских стран» в целом, подробно останавливаясь на этом вопросе. «Уподобление Сибирские страны мирного ангела шталту» (отдельная статья, которую автор помещает в своей «Служебной чертежной книге», сопровождая картографию метафорическим и мифотворческим отношением к объекту своей деятельности; не по утилитарной необходимости, но по велению души, когда радостью от хорошо выполненного любимого дела хочется поделиться с окружающим миром). По его убеждению, Сибирь – это место нравственно чистое, истинным сибирякам «кривовертлящиеся нравы» ненавидимы «яко тма свету».

Действительно, здесь, в этих суровых для многих краях, была особая этика и особое восприятие мира. Здесь нравственные основы жизни сибиряков складывались, формировались и передавались от одного поколения к следующему прежде всего в малых социумах, возникавших по мере увеличения крестьянства среди жителей, переселившихся в Сибирь «из-за камня», т. е. из-за Урала, с земель Московского царства. До этого здесь – в первые десятилетия прихода русских сюда – преобладал крепко спаянный и вполне самоуправляемый привычный первопроходцам принцип того, что принято называть военной демократией, без которой трудно выживается в незнакомой местности, в перманентном плотном контакте со столь же незнакомой природой, относящийся ко всем живущим с ее благ в лучшем случае с холодноватым безразличием. И второе, не менее важное место воспроизводства и укрепления особых черт уже почти местных крестьян – семья. Семья всегда весома в этом качестве привития определенных черт, устоев и стереотипов поведения подрастающих поколений, но здесь это было особенно заметно, так как тут начинает преобладать тип «большой семьи».

Поначалу здесь во множестве оказывались холостые мужчины в расцвете сил, которые, поняв, что отныне им жить здесь, начали устраивать свою жизнь с самого главного – с попыток создания семьи. С этой целью были просьбы к центральной власти присылать сюда молодых женщин из Центральной России, потихоньку вывозить сюда родственников, ездить в командировки «за женами», договариваться – в подавляющем большинстве случаев полюбовно – с местными племенами на предмет получения от них невест (полюбовно – именно потому, что никому не хочется сразу после медового месяца отравиться супом или ночью получить охотничий нож под ребро). Так начали возникать «малые семьи», и уже в конце 80-х годов XVII века в Енисейском уезде (показывающим срез достаточно типичной ситуации по всем сибирским землям) семьи составляли 63,3 %, в которых было от 1 до 3 лиц мужского пола. Но этими силами было сложно исполнять повинности, налагаемые государством на семью, особенно – вырабатывать норматив государевой пашни, составлявшей до ¹/_⁵ части возделанной семьей земли. Пытаясь исполнить повеление властей, возникшее не из дурной жадности, а из попыток прокормить местных жителей местным же хлебом, не завозя его из далекого Зауралья (ведь известно, что «за морем телушка – полушка, да перевоз дорог»), уже местные в своих глазах и большинства окружающих их кочевых народов, также некогда пришедших сюда, крестьяне начинают привозить из «России» братьев с семьями, родителей своих и жены, дядей и племянников. Словом, всех, кого можно идентифицировать под достаточно расплывчатым определением «родня». Так постепенно начали формироваться неразделенные семьи. Привезенные сюда родственники (собственно, для этого их сюда и везли), народившиеся уже здесь и выросшие дети и внуки, вели общее хозяйство. Когда во главе большой, неразделенной семьи был старший в роду дед или отец, она называлась семья «отцовская», а если проживали совместно семьи братьев или родственников – то «братская» («брацкая»). Так, уже в 20-х годах XVIII века в том же Енисейском уезде половина семей были неразделенные, где второе и третье поколение родилось и выросло на местной земле. В них до 43,7 % составляли семьи с 4–6 и 19 % – с 7—10 мужчинами.

Именно эти большие семьи послужат местом формирования домашнего нравственного отношения тех, кто уже не знал других мест, и принимал местные реалии как единственно возможные. Где, как и всегда, в основе лежал труд и готовность помогать всем тем, кто составлял твой мир, противостоящий всем напастям, что не могут не миновать человека и которые тем не менее надлежит преодолеть. Дети в семье узнавали и понемногу впитывали в обыденные сознание и речь правила поведения, десятки и сотни выражений, слов, поговорок и присказок. Одним из первых смыслов ребенок начинал осознавать на своем уровне развития понятие «греха». Еще не осознавая глубины норм запрета, он начинал усваивать это понятие из страха перед Богом. Ему постоянно говорили, и в конце концов он проникался нравственной аксиомой: если согрешит – то произойдет несчастье, например, родители заболеют или умрут. Ребенка обучали молитвам с самого раннего возраста, через которые прививалось в том числе и послушание, и почитание старших. Безусловным был постулат повиновения родителям, которых нельзя было ослушаться по разным причинам, одной из наглядных среди них было наказание – черемуховый прут всегда стоял за печкой. Как безусловным был и труд, к которому ребенка приучали с самого детства и родители, и дедушки, и бабушки, и старшие братья и сестры, и все остальные старшие родственники: старшее поколение все подключалось к этому процессу, демонстрируя ребенку различные трудовые навыки и ухватки. С самого раннего детства детей привлекали к участию в обрядах, образующих каркас повседневной жизни, – иногда это были чисто детские обряды, некий дубликат взрослых, а иногда – и встраивание во взрослые обряды, где ребенок уже был полноправным участником наравне со взрослыми. Мир постоянно приглядывал за своей будущей сменой, поправляя и направляя их во всех мелочах, поскольку старшее поколение понимало, что мелочей в таких делах нет, и сегодняшняя небрежность может спустя некоторое время обратиться серьезным проступком. Каждый из взрослых (а особенно – старики, знатоки и держатели коллективной мудрости крестьянского мира) мог поправить и направить ребенка, сделать ему замечание, отругать за неподобающее поведение, о чем почти сразу же узнавали родители. С последующими организационными выводами…

Возвращаясь же к Ремезову, то все плохое, по его мнению, вносят пришельцы: «мздоимство», которое как «ржа железная, снедающая подножие скоб», «ядовитые плюгавства», безнравственность. Сибирь по «чистоте» нравов можно уподобить только «мирному ангелу шталту» («шталт» – «образ», «вид», «форма»). А пришлые мздоимцы, принесшие плюгавства и безнравственность, – вероятнее всего пришлое чиновничество, зачастую не своей волей попадающее сюда и смотрящее на здешнюю жизнь, как на пристанище временное, место, где можно из бедного быстро и неправедно стать богатым, часть богатств тут же отдав за то, чтобы далекие власти перевели тебя служить поближе к привычной жизни, к той цивилизации, к которой чиновники уже успели привыкнуть, где богатому – и только ему – почет и уважение. Как привыкли они к угодничеству тех мест, где мечтают служить. И не любящие нравы вольных людей Сибири, живущих естественной жизнью свободных от многих бюрократических шор и ограничений людей, ценящих соседа не за богатство, а за трудолюбие, взаимовыручку, нравственные ориентиры, испокон веку которые были присущи русской общинной жизни, и которая по-прежнему осталась в крестьянской России центральных губерний. И понемногу размываемая в городах, своей верхушкой приобщаясь к западным стандартам, принципам и нормам морали. Поскольку по иному не объяснить позицию Ремезова, который для местных народов нынешних и жителей исчезнувших городов сам был из потомков понаехавших. Тут ведь главное было – не когда здесь появился, а каких обычаев придерживаешься и по каким внутренним законам живешь. Что в условиях сибирских жизненных реалий зачастую становилось не только абстрактным вопросом, но самым непосредственным принципом выживания, где один за всех – и все за одного. Как было это веками у запорожцев – в Бога веришь, крестишься по-православному – казак. Так и здесь: живешь в мире с соседями и в гармонии с миром – сибиряк. Высшим смыслом бытия которого есть служение Богу и государю. Ремезов пишет: «Наше Сибирство ныне требует совета и мудрости! И подлинным советом, здравым, а не вспыльчивым, междуусобные и городские, злые ухищрения УТИШАТИ!». «Правителям необходимо править при помощи добрых образов, в первую очередь сами правители должны давать добрые образцы на крепость душевную». «Как Ангел заочно служит Богу, так и Сибирцы царевы враги воюют, своею кровию очистиша землю». Государь в его мировосприятии – фигура сакральная.

Еще в начале XVI века на Руси сложилось учение «Москва – Третий Рим». Наиболее полно это учение сформулировал монах из Пскова Филофей в своих посланиях Василию III. Москва, Русское государство являются наследниками Рима и Константинополя, указывал Филофей. Первый Рим был погублен католичеством, второй Рим – Константинополь погряз в грехах, принял унию и поэтому был захвачен мусульманами. Только Русь сохранила верность истинной православной вере. Отныне православная Москва остаётся единственным центром подлинного христианства, и Россия призвана спасти человечество и стать великой мировой державой. Долг же московских правителей состоит в защите православных народов, сохранении чистоты веры. Ведь если и Москва откажется от православия, наступит конец света, ведь «четвертому Риму не бывать». Учение «Москва – Третий Рим» имело в виду церковно-политическую роль Москвы как центра православия. Позже недоброжелатели России в нем усмотрели якобы претензии на мировое господство. Важнейшей частью византийского наследия, ставшей краеугольным камнем российской государственности на многие века, была идея «симфонии властей» – единства Церкви и государства. Идею «симфонии властей» сформулировал еще в VI веке император Юстиниан I. По Юстиниану, «симфония властей» естественна и органична, так как ее ветви имеют единый источник происхождения – дары Всевышнего. Разногласия между ними недопустимы и невозможны, ибо противоречат Божьему промыслу. Единство церкви и государства трактовалось как единство тела и души человека: император – тело, патриарх – душа. Согласие между ними обеспечивает цельность человека и его жизнеспособность. Умирает тело – душа покидает его, и наоборот. Жизнь человека обеспечивается только нераздельностью его души и тела. Подобное характерно и для государства: оно живет, пока силы питает живительный источник.

Русь стала наследницей этой традиции. Союз силы и духа придал русскому обществу необыкновенную жизнестойкость, сплачивал его крепкой дисциплиной, организованностью и жертвенностью в отстаивании своей суверенности. Не случайно, что защита Отечества воспринималась народом, прежде всего, как защита православной веры, а не только собственно государства. За века в сознании народа власть и вера слились воедино. Долгие века существования Руси-России ключевой, основополагающей фигурой миропорядка была фигура государя. Она во многом способствовала формированию религиозного мировосприятия, поведение и формирование нравственных принципов отдельной личности и социальных групп, их взаимоотношений между собой. Государственная гармония обладала несколькими составными частями, среди которых одну из ключевых ролей занимало мифологизированное сознание, из которого и происходила идея и концепция верховной власти, и которое легитимизировалось религиозным сознанием принятия высшего авторитета. Таким образом политические авторитеты были носителями божественного проявления, которыми могли обладать только сакральные вожди-государи. Бог же был легко доступным чувству любого подданного, и прежде всего – из окружающих государя ближников, как самых преданных его сподвижников, приобщенных через него к высшим смыслам. Вера была языком универсальных смыслов, средством общения этой элиты. Отсюда же проистекало и обожествление царской власти, когда в монархе видели помазанника Божия, когда народ понимал и чувствовал, что власть их суверенна от Бога, и не из-за обаяния этой власти или страха перед ней, а в силу основного священного свойства власти и ее носителей. Поэтому власть обладала свойствами священности, а народ являлся священным носителем власти, обладая в свою очередь высоким смыслом бытия и идеалом.

Таким смыслом в глазах Ремезова обладал и его любимый град Тобольск, которому он всегда уделял в своих работах особое место. И в котором долгие годы перед амнистией проживет чета Фонвизиных. К Тобольску у Ремизова всегда было особое отношение. Во-первых, город – его Отчина, во-вторых, он многое построил здесь, включая единственный на все сибирские города кремль. А ведь как известно, чем больше ты вложил в кого-то или во что-то силы, таланта, ума, тем становится он ближе и родней. Человек – часть социума, где испокон века наблюдался парадокс – привязывается не тот, кому оказывают благодеяние, а тот, кто их совершает. А уже тем более, когда совершает эти усилия к предмету неодушевленному, который не сможет обидеть пренебрежением, забыть или предать. Место и предметы, в которые ты вложил часть души, всегда будут с тобой и навсегда станут твоими – в реалиях или в памяти. Так и город, в который Ремизов был влюблен с детства, и чем больше он тут жил, периодически покидая его по казенным надобностям, чем больше он его преобразовывал разумом и руками, тем больше в него влюблялся…

Основание Тобольска. Ремезовская летопись. Конец XVII в.

Начиная с 1620-х годов, благодаря упорному труду крестьян сельское хозяйство постепенно восстанавливается после ужасов Смуты. Распахивали заброшенные земли, стали заселять территории южнее Оки, Среднее Поволжье, Приуралье и Сибирь. Для обеспечения безопасности этих мест восстанавливались старые и возводились новые засечные черты.

В ХVII веке продолжалось начатое Ермаком присоединение Сибири к России. Движение русских людей на восток возглавляли землепроходцы, мечтавшие увидеть неведомые страны и найти сказочные богатства. Обычно это были казаки и «гулящие люди», всегда готовые на рискованные и трудные предприятия.

Власти надеялись найти в Сибири месторождения драгоценных металлов, железа и меди. В Москве знали, что сибирские леса таят в себе огромные запасы «мягкого золота» – ценнейшего меха соболя. Правительство объявило продажу пушнины за рубеж своей монополией. Доходы от сделок с пушниной составляли в XVII веке около ¹/_⁴ всех доходов российской казны. Там, где появлялась московская власть, местные жители платили особый налог – ясак, в состав которого входила главным образом пушнина.

Стремительное освоение русскими Сибири началось сразу после окончания Смутного времени. Пунктами на пути продвижения русских в Сибирь стали крепости из заострённых вверху брёвен (остроги), возводившиеся в устьях рек и на пересечении торговых путей, – Енисейск (1619), Красноярск (1628), Братск (1631), Якутск (1632), Иркутск (1661), Селенгинск (1665) и др.

С закладкой служилым человеком Петром Бекетовым на реке Лена города Якутска первопроходцы двинулись по двум направлениям. Одни устремились на северо-восток – на реки Яну, Индигирку, Анадырь, Колыму, на Чукотку и Камчатку. Большой вклад в освоение этого края внесли С. Дежнёв, М. Стадухин, Ф. Алексеев. В 1648 году корабль (коч) Дежнёва первым прошёл по проливу между Америкой и Евразией. Так было сделано одно из величайших географических открытий, оставшееся, правда, тогда малоизвестным.

Другой поток первопроходцев устремился к Охотскому побережью и к Амуру. В 1639–1640 годах казаки под предводительством И. Москвитина вышли к Тихому океану. В. Поярков в 1643 году с отрядом казаков перешёл Становой хребет и достиг берегов Амура. В 1650 году Е. Хабаров захватил на Амуре несколько городков местных племён, а в 1652 году ему самому пришлось отбивать нападения отрядов маньчжуров, захвативших тогда власть в Китае. В марте 1655 года преемник Хабарова на Амуре О. Степанов выдержал тяжёлый бой с 10-тысячным войском маньчжуров. В 1658 году маньчжуры разгромили отряд Степанова. Но русские укрепились в верховьях Амура.

За промысловиками и сборщиками ясака в южные районы Сибири пришли крестьяне. Благодаря их труду Сибирь уже в конце XVII века питалась собственным хлебом. Знакомство с земледельческими навыками и бытом русского крестьянства способствовало развитию местных народов. При этом и сами русские переселенцы многому научились у сибирских жителей. Общая численность русского населения Сибири к началу XVIII века достигла 170 тыс. душ мужского пола. Русь пришла в Сибирь, где доминировал кочевой духовно-нравственный код, предполагающий право силы и свободы от таких же кочевых соседей, и основы бытия землепашца вновь, как и множество раз в истории, оказались более жизнестойкими, более разумными, поскольку учитывали не только свои интересы, но и интересы окружающих народов; более высокой ступенью на пути восхождения к подлинной цивилизации соразмерной жизни. И именно поэтому сепаратизма и восстаний на сибирских просторах будет на порядки меньше, чем на вновь захваченных европейцами землях. А кочевые анклавы местных народов, видя как к безопасности и спокойствию меняется их жизнь, почти сразу признают власть белого царя.

Колонизационный разлив населения Руси по необъятным просторам Евразии был одной из главных особенностей, отмечают А. Киселев и А. Лубков, становления российской цивилизации, что во многом связано с природно-климатическим фактором. Плодородие почв и скудная урожайность исконной Руси не давали возможности «прокормить» возрастающую численность населения. В связи с этим его значительная часть была вынуждена спасаться от нищеты и голода в поисках новых земель. Отток населения Руси в неизведанные среды обитания был продиктован жёсткой необходимостью выживания. Поэтому именно русские люди, остро нуждавшиеся в расширении жизненно необходимого пространства, шли на юг, юго-восток и восток и на необжитых местах искали лучшую долю. Движение русского крестьянства на восток можно назвать разливом России, окрашенным характером русского народа, который, как говорится в народных сказках, мечтал не о сытой жизни, а о тридевятом царстве и тридесятом государстве. Его влекла земля за горизонтом, где можно свободно жить согласно своим представлениям о справедливости и свободном труде на матушке-земле. Это одна из причин наращивания русским государством территорий.

Подведение сибирских инородцев под высокую Царскую руку. Целование атамановой сабли как знак покорности и верности. Художник Н.Н. Каразин

Другая – политика самодержавной власти, поддерживавшей освоение новых земель русским народом. Это отразилось на кадровой политике центральной власти. На вновь приобретённых территориях управленческий состав формировался не только из дворян, но и из детей священников и солдат, а также из даровитых выходцев из крестьян, совсем недавно бывших крепостными. Формировалась более демократичная, чем в центре, система управления, что привлекало на новые земли образованных людей из недворянских сословий, которые стремились проявить себя на государственном поприще.

В России в период освоения новых территорий в XV–XVIII веках сепаратистские выступления были единичными, ведущими были не центробежные, а центростремительные тенденции. Для этого времени были характерны ситуации, когда для коренного населения налаживание добрых отношений с русскими диктовалось жизненной необходимостью. Первоначальное враждебное или крайне настороженное отношение к новым соседям неизбежно завершалось сотрудничеством. Народная память связывала русское правление с пресечением многолетних межплеменных раздоров, с возможностью безопасного существования, а для элиты – и путём к удачной карьере.

Есть принципиальное отличие русской колонизации новых земель от западноевропейской. Если русские люди приходили на новые территории, чтобы жить собственным трудом, то западноевропейцы вторгались в новые земли, чтобы грабить, убивать и покорять их население. Западноевропейцы стирали с лица земли чуждые им этносы, народности, культуры. Русские, напротив, расселяясь среди других народов, устанавливали с ними добрососедские отношения и сохраняли их для самостоятельной исторической жизни. Два мира – два отношения к нему, причём диаметрально противоположные. К тому же не забудем, что русские приходили на земли преимущественно кочевников, изначально не видящие в грабежах соседа ничего зазорного или неправильного – просто побеждает смелый и сильный: такова жизнь. Колонисты же приносили сюда мир единого закона русского царя.

В основе развития России, как особой страны-цивилизации, лежат определенные закономерности, о которых писали многие отечественные мыслители, стремившиеся понять российский цивилизационный, или национально-культурный, духовно-нравственный код, который и лежит в основе сути народа. К примеру, пишут А. Киселев и А. Лубков, отношения государства, общества и личности в России всегда отличались от того, что было в Западной Европе и других регионах мира, заселенных западноевропейцами и их потомками. На Руси всегда присутствовали огромные пространства общинного земледелия. Сама природа здешней территориальной, соседской общины по своей структуре отличалась от того, что было на Западе. Да и на Востоке. Это видно и из названий племен, происходивших от наименований местности их расселения, в то время как у значительного количества европейских и азиатских народов племена назывались по языковому или родовому признаку.

Въезд плененного Кучумова семейства в Москву. 1599 г. Художник Н.Н. Каразин

Здесь у человека неминуемо должно было развиться доброе отношение к соседу, с которым они попеременно выручали друг друга, дружелюбие и доброта, ибо в совместном противостоянии природе и злым людям они, неродные по крови люди, уже стали братьями, скрепив свое братство общими заботами, общей работой, общим потом и кровью во имя своей семьи и своих детей. В результате связи между родственниками-кровниками разрывались, начинались налаживаться связи между соседями. У славян это произошло раньше и прочнее, чем у многих других народов. Как правило, территориальная община раньше складывается у оседлого земледельческого населения. Она больше способствует образованию государства, являя себя таковым в миниатюре в рамках небольшого замкнутого анклава. И совокупность таких общин являлась поначалу государством, помогая простому человеку приспособиться к этой власти, представляемой на первых этапах военными вождями и их дружинами, обеспечивающими защиту и общин, и селян внутри них. Община стояла между обычным селянином и правителем, и ее долго еще будут называть «мир», поскольку ее нельзя было ни отменить, ни обойти, ни переступить через нее, ибо на ней, ее труде и сейчас, и позже держалось все государство. Поскольку без общинной взаимопомощи, являвшейся краеугольным камнем сплочения ее членов в единое неразрывное целое, периодических совместных трудовых усилий, определяемых «миром», совместных запасов на трудный день, используемых также по приговору общего схода, в условиях жизни в Восточной Европе, с ее своеобразием природы и климатических условий, невозможно было не только развиваться, но и просто выживать. Именно здесь стоит искать истоки коллективизма и сотрудничества в противовес духу индивидуализма конкуренции и соперничества, характерного для Запада, выводящего свои начала из кровнородственной общины. Когда род и племя – превыше всего, когда эти понятия для неизменности подхода, отделяющего своих от чужих и низводящего чужих до уровня тех, кто достоин лишь подчиняться, практически табуируются и замыкаются сами в себе, отрицая на входе приток свежей крови, новых людей и их мировосприятие. Славянская территориальная община послужила фундаментом образующегося государства, государства особого типа, государства-цивилизации, стоящей на перекрестке цивилизационных потоков и сумевшей все новое, идущее с различных сторон, пропустить через себя, впитывая все потребное, но оставляя неизменным свой стержень, свою основу, свои характер и мироустройство.

Сибирь в этом формировании единого Русского Мира стояла немного на особицу – в силу своей особой роли и своего прошлого. В будущем, в дальнейшем она станет родиной для многих известных россиян.

Таким образом, цивилизационные основания Руси-России отличны от того, что было и есть и на Западе, и на Востоке. Так, Западные империи – Британская, Французская, Испанская, Португальская, Германская – по сути своей всегда были направлены на завоевание чужих территорий, на освоение и присвоение их богатств, будь то богатства материальные или людские. Именно за счет этого происходило первичное накопление капитала в этих странах. Само могущество этих империй утверждалось прежде всего на освоении захваченных силой или обманом земель и выкачивании ресурсов из заморских территорий. На этом фоне Российская империя, отмечают А. Киселев и А. Лубков, кардинально отличается от них. Россия осваивала окраины и несла туда прежде всего образование, культурное развитие, экономику. Окраины Российского государства, особенно если брать советский период, в значительной степени опережали по своему развитию центральные регионы. И в этом была и сила, и крепость Российской державы как таковой.

Западноевропейские страны относились к своим колониям сугубо утилитарно – как к объектам, позволяющим переправлять определенный объем богатств, материальных и людских ресурсов в метрополию для ее процветания и обогащения. Все, что противодействовало им в их реальном грабеже дальних и не очень земель, рассматривалось лишь как препятствие, которое надо было в идеале использовать себе на благо (т. е. отнять, покорить, эксплуатировать), а в случае чересчур активного противодействия – просто уничтожить. Это касалось и людей, и объектов материальной и духовной культуры, в которых покоренные народы пытались искать источник идеологического противодействия свалившейся на них напасти. Это же понимали и завоеватели, поэтому их основной целью было сломить дух племен, народов и стран, волею несчастия оказавшихся в орбите их корыстных интересов, уничтожить носителей этого духа из числа местной элиты, а часть ее, запугав и коррумпировав, перетянуть на свою сторону и провести ряд акций устрашения. Когда запредельная жестокость лишает сопротивляющихся воли и разума. Или – просто уничтожить какую-то часть населения, которая, по мнению завоевателей, была лишней, потребляя материальные ресурсы, предназначенные к изъятию и вывозу.

Многонациональность Руси-России складывалась и развивалась, пишут А. Киселев и А. Лубков, веками на началах добрососедства, сотрудничества и равноправия. Русь-Россия всегда отличалась многообразием национальных культур, обычаев, жизненных укладов. Вновь присоединённые территории сохраняли особенности своей культуры, социальной структуры и хозяйственного уклада, что обеспечивалось соответствующими государственными актами. Эти акты подтверждали за различными слоями и сословиями нового российского региона их прежние права и привилегии, закрепляли их сельскохозяйственные, промысловые и иные угодья. Особенности культуры, экономики региона оставались неприкосновенными. Подобные грамоты уже с XVI века были характерны для политики Московского царства в отношении инородцев. Так, в апреле 1525 года такая грамота была дана ненцам, жившим на Оби, а затем эта практика продолжилась почти повсеместно.

Ненец. Из альбома Г.-Т. Паули «Этнографическое описание народов Российской империи»

Складывалось уникальное в истории содружество различных народностей и наций во многом благодаря распахнутости русской души, отсутствию у русских чувства собственного превосходства, кичливости и чванства, благодаря христианской вере, любви к ближнему, что заповедовал Господь Бог. Этой заповеди старались придерживаться и в отношениях с новыми инородными соседями.

Освоение русскими бескрайних просторов Зауралья, Сибири и Дальнего Востока относится к числу выдающихся исторических подвигов. Если Великие географические открытия западноевропейцев связаны в основном с подвигами мореплавателей, то открытие новых пространств Евразии осуществлялось землепроходцами. Благодаря этому подвижничеству Россия набиралась новых сил за счёт прокладывания торговых путей, добычи редких природных ископаемых, торговли новыми видами товаров и успешно преодолевала издержки своего весьма скудного экономического базиса. Без преувеличений можно сказать, пишут А. Киселев и А. Лубков, что имена русских первопроходцев Ермака, Хабарова, Дежнёва, Атласова стоят в одном ряду с европейскими первооткрывателями новых континентов – Колумбом, Магелланом, Куком и др. А, может быть, и выше, если учитывать, что происходило вслед за великими открытиями европейцев, каков был уровень геноцида, после которого в ряде земель и континентов, подпавших под власть Европы, происходили глобальные демографические катастрофы. Имена же русских первопроходцев и их подвиг во славу Отечества – своеобразная визитная карточка российской цивилизации.

Как и возникновение и развитие Тобольска. И Тюмени, ставшей первым русским городом в Сибири. Основание Тюмени связано с походами русских отрядов казаков и землепроходцев на восток, «За Камень» (т. е. Уральские горы). На их пути стояло могучее Сибирское ханство, образовавшееся в результате распада Золотой Орды в конце XIV – начале XV веков. Центром Сибирского ханства сначала было татарское поселение Чимги-Тура. В 1563 году власть в ханстве захватил хан Кучум, который начал совершать разорительные набеги на земли Приуралья, недавно вошедшие в состав Русского государства. В 70-е годы борьба с Кучумом вылилась в открытую войну. Для защиты новых земель стали вербовать отряды из казаков и иных «охочих» людей. Создал такой отряд и промышленник Строганов, а возглавил отряд атаман Ермак. Потом будут сражения, погибнет Ермак, однако русское продвижение на восток было необратимым: вскоре Кучуму пришлось отступить в степь, а для «устроения новых земель» из Москвы в Сибирь были направлены воеводы.

В 1586 году отряд стрельцов под командованием воевод Василия Сукина, Ивана Мясного и письменного головы Данилы Чулкова достиг развалин старого покинутого татарского города Чимги-Тура, рядом с которым и решено было заложить новую крепость. Место для нее было выбрано удачно: обрывистые берега рек Туры и ее притока Тюменки создавали естественные оборонительные рубежи, здесь же проходила часть древнего пути из Азии в Европу – «Тюменский волок». Строительство крепости велось спешными темпами: сначала вкопали плотно пригнанные друг к другу заостренные бревна, потом сделали с южной стороны ров, насыпали земляной вал, а уже затем стали строить церковь, жилые дома, амбары. Рядом с крепостью строился небольшой посад, где жили служилые люди и те, кто пришел за ними. Возведение Тюмени продолжалось несколько лет, по документам известно, что еще в 1596 году воевода Григорий Долгорукий выплачивал деньги «за городское дело» (строительство). Вставшая на южной границе присоединенной территории Сибири Тюмень имела в первую очередь оборонное значение, поэтому основными ее жителями были «дети боярские, стрельцы, пешие и конные казаки», численность которых увеличивалась по мере роста военной опасности. На Тюмень возлагалась защита русских и татарских поселений от набегов степных кочевников, продолжавшихся до середины XVII века.

Но не только как военный город развивалась Тюмень. В 1596 году последовало царское повеление привлекать в Сибирь для торговли бухарцев, оказывать им «ласковость и никаких пошлин с них не брать». Вскоре в Тюмень не только стали приходить торговые караваны, но здесь начали селиться купцы. Со временем Тюмень стала важным пунктом на торговом пути в Среднюю Азию, Персию, Китай.

По данным «дозорных книг», в начале XVII века в городе проживало 500 человек, половину которых составляли служилые люди. Под защиту крепостных стен города в течение XVII века прибывало много пашенных крестьян, но независимо от сословной принадлежности и основного рода занятий все жители Тюмени в первой половине века были связаны с земледелием. Развивалось в городе ремесло, на посаде шла бойкая торговля. В базарные дни весь город наполнялся возами с товарами. Торговали зерном, мукой, овчинами, холстом, китайским шелком, изделиями из металла и предметами домашнего обихода.

Со второй половины XVII века хлебопашество и скотоводство уже не являлись основной отраслью экономики Тюмени. Главное направление ее экономического развития определяли теперь ремесло и торговля. К середине века сложился и архитектурный облик города: центром его была крепость (кремль), вокруг разросся посад, слободы, встали монастыри. Как и все русские деревянные города, Тюмень несколько раз горела, заменяла обветшавшие постройки новыми, увеличивала их количество. Город постоянно расширял свою территорию, окружал себя все новыми слободами. К концу XVII века в Тюмени проживало уже около 3 тысяч человек.

К началу XVIII века Тюмень стала крупным центром ремесла. Ни в одном сибирском городе не была столь ярко выражена промышленная специализация. Уже в то время Тюмень приобрела известность выделкой кож, производством обуви, мыла, костяных гребней. Широкого развития достигли здесь кузнечное дело и литье дорожных колокольчиков. Десятки кузниц обслуживали ямщиков и обозное движение через город. Богатство окрестных лесов содействовало развитию деревообработки. Тюмень славилась строившимися здесь речными судами, мебелью, санями и массивными яркими дугами, сундуками, ящиками и всем тем, что обслуживало транзитную торговлю запада и востока.

Карта Тюмени с окрестностями конца XVII века из «Чертёжной книги Сибири, составленной тобольским сыном боярским Семёном Ремезовым в 1701 г.»

С 1709 года Тюмень входила в состав Сибирской губернии, а в 1782 году стала уездным городом Тобольского наместничества (с 1796 – губернии). В XVIII веке в Тюмени началось каменное строительство. В 1728 году здесь построили новый мост через речку Тюменку длиной 176 метров, на посаде встали таможня, торговые ряды, шесть приходских церквей. К концу века в городе были возведены еще 5 каменных церквей – Успенская, Знаменская, Вознесенская, Воскресенская (Крестовоздвиженская) и Спасская. Тогда же появились первые кирпичные постройки гражданского назначения: казенный винный подвал, административные и частные здания.

В XIX век Тюмень вошла как основной центр обрабатывающей промышленности Западной Сибири, ремесленного производства и земледелия.

Здесь уже ощущался особый сибирский мир, зачастую являвший всем остальным странам и народам свою незаурядную самобытность. Большинство ученых, занимающихся проблемами цивилизаций, полагают, что характер, суть и особенности той или иной цивилизации во многом воплощаются в культуре. Причем стержнем любой культуры является язык, на котором говорят, размышляют, мечтают, пишут её представители. О творческом потенциале тех или иных народов судят не по силе их имперских амбиций, а по языку, который они создали в ходе своего исторического бытия. Русь-Россия (и особенно Сибирь) поражала, прежде всего, тем, что на ее огромных просторах средством межличностного общения был русский язык. Такого языкового единства Европа не знала. Так, в XII веке в крошечном немецком Нюрнберге жители соседних улиц в силу языковых барьеров практически не понимали друг друга. Такова была цена европейской замкнутости и равнодушия друг к другу. На Руси и в Сибири дела обстояли иначе. Русская душевная распахнутость, стремление к добрососедству, товариществу, а главное, к общению сыграли решающую роль в укоренении русского языка на огромных пространствах. Русский язык стал мощной силой, объединяющей разноплеменную Русь, и важнейшим фактором создания единого централизованного Русского государства.

Любой язык хранит следы истории народа, отражает его судьбу, хранит ковавшиеся веками базисные цивилизационные ценности. Язык выражает и характер народа, создавшего его, он – образ-выразитель самого человека, его воспитания, его нравственных начал. Что находило своё выражение в былинах, сказаниях, поучениях, сказках, пословицах, поговорках, в обыденном каждодневном общении. В ХVII и двух последующих столетиях Россия оставалась крестьянской страной. Люди придерживались традиционных основ культуры и быта, жили так же, как жили их предки. Новшества проникали очень медленно. Тем не менее определенные перемены постепенно шли во всех сферах жизни, в том числе и в области культуры.

Церковь играла в развитии культуры в тот период, как и всегда, значительную роль. Ведь именно в монастырях, при церквах испокон века создавались школы, писались летописи, другие сочинения. В церковной среде развивались живопись, хоровое пение и др. И в то же время церковь была резко настроена против проникновения в Россию западной, так называемой «латинской» (католической), культуры. Священники нередко выступали против культурных новшеств, приглашения образованных людей из Западной Европы, западнорусских земель, видя далеко идущие последствия подобных действий (одним из примеров которых можно считать раскол), придерживались старины в архитектуре, искусстве, обычаях, одежде, быту. Очень хорошо эти настроения выразил протопоп Аввакум: «Ох, ох, бедные! Русь, чего-то тебе захотелось немецких поступков и обычаев». И все же процесс обмирщения культуры, выхода ее из-под влияния церкви шел в России на протяжении нескольких столетий. В качестве учебников в России уже в ХVII веке использовали переводные руководства «О строении человеческого тела», «Космография», где излагались взгляды Н. Коперника. Постоянным делом стало составление географических карт. В 1696 году сибирский ученый Семен Ремезов создал в Тобольске «Чертежную книгу Сибири». В 1692 году дворянин А.И. Лызлов закончил работу над трудом «Скифская история». В этом первом в России научном историческом исследовании он описал многовековую борьбу русского и других европейских народов против монгольских и турецких завоевателей. В своей работе автор использовал русские летописи, другие произведения, иностранные исторические сочинения. Популярные обзоры по русской истории неоднократно переиздавались и быстро раскупались.

Неизменными оставались в народной среде лишь нравственные основы, определяющие саму сущность человека. Через полвека после появления в этих местах декабристов А.П. Чехов напишет о сибиряках: «Человек то ведь здесь стоящий, сердце у него мягкое, он и не украдет, и не обидит… Золото, а не человек».

Начиналось все это, естественно, задолго до описываемых времен, и даже до прихода русских в Сибирь, но в схожих условиях преодоления трудностей, коими так щедра природа к большинству народов. Давным-давно, как говорится в сказках, и не в далеком тридевятом царстве-государстве, а здесь, и там, и там, везде, где жили древние люди. И именно то, где они жили, и влияло в значительной мере на то, кем они стали. Влияло множество причин, но среди них были важнейшие, первое место среди которых, естественно, занимают природные условия. История России-Руси, русских, славян выстраивалась в непрерывную цепочку взлетов и падений, побед и поражений, подвигов и преступлений на просторах, отличавшихся холодноватым однообразием. Лето хоть и теплое, но короткое, долгая, холодная зима (снег лежит по несколько месяцев в году); ветры с Ледовитого океана, не встречая преград в виде гор, могут продуть страну холодом насквозь и не только зимой, ветры же с востока также несут зимой обжигающую стужу, летом – испепеляющую сухость зноя. На большей половине территории страны раньше были леса – от непролазных чащоб, вспоминаемых добрым словом лишь при вражеском нашествии, до рощ, бывших основными кормильцами человека. Для того чтобы выжить в этих краях, нужно было умение и желание беззаветно трудиться, месяцами в буквальном смысле не разгибая спины, и выжить здесь могли только упорные люди, не падающие духом при каждой неудаче, умеющие радоваться каждому малому подарку природы, будь это лишний солнечный день или грибной дождик, выпавший вовремя, и издавна привыкшие работать, навалясь авралом, действуя скоро и быстро, но зачастую без надлежащей тщательности и без большого желания работать качественно, а главное – долго (короткое лето и долгие зимы создавали особый ритм и почерк труда). Здесь у человека неминуемо должно было развиться доброе отношение к соседу, с которым они попеременно выручали друг друга, дружелюбие и доброта, ибо человек не переставал быть другом, даже если его дом сгорел или урожай побил град – нет, ему следовало помочь, ибо в совместном противостоянии природе они, неродные по крови люди, уже стали братьями, скрепив свое братство общими заботами, общей работой, общим потом во имя своей семьи и своих детей. А иногда и общей кровью, ибо земля, где жили наши предки, не была раем для ленивых и беспечных. Нет, это была земля, продуваемая всеми ветрами – и теми, что рождаются высоко в небе, и теми, что начинаются в далекой земле, когда незнакомые тебе люди алчно начинают думать о том, насколько скучно работать и насколько веселее – грабить. Постоянная угроза нашествия, смерти, плена, разорения воспитывала особый характер живших здесь людей, пахарей, живших всегда с мечом в одной руке, требовала особых усилий для защиты, когда на многое другое зачастую не хватало ни времени, ни сил, ни средств, особой организации жизни, когда власти подчинялись не из-под палки, а добровольно, зная, что лишь общими усилиями можно сдержать очередное бедствие, наплывающее на границы твоего мира. Но эта же открытость мира на все стороны света облегчала распространение наших предков на новые слабозаселенные территории. Целью их перемещений было не завоевание народов, а поиск новых, лучших земель. Встречаясь на них с местными жителями или с пришельцами иных племен и народов, пращуры начинали жить бок о бок с ними, обучая их всему, что знали сами, и в свою очередь учась у своих новых соседей. Отсюда берут истоки славянская и русская терпимость к иным народам, их дружелюбие, отсутствие желания покорять и властвовать. Именно это позволило слить в едином Древнерусском государстве многие языки и народы и построить Россию – крупнейшее государство мира – как государство многонациональное. Подобное движение во все стороны, до самого предела, большой воды (будь то Тихий океан, Ледовитый, моря Балтийское и Черное), облегчалось наличием большого количества рек, больших и малых, которые, переплетаясь между собой, образуют единую кровеносную систему того древнего мира, из которого явились мы все. Реки связывали отдельные земли в единое целое и до середины ХIХ века будут одним из основных средств общения и основным способом перевозки грузов.

Оказавшись там, куда принесло их речное течение, люди осматривались, неторопливо, с умом, ибо приходили сюда надолго, жить и работать. Они попадали в схожие с их старым, вчерашним домом, природные и погодные условия. И привычные, что немаловажно, когда затеваешь жизнь на новом месте. Не нужно учиться на новых ошибках, каждая из которых может оказаться последней, лучше припомнить старые. Человек начинал заниматься делом, во многом схожим с тем, что приходилось ему делать еще недавно, но вдали от этих мест. И поэтому были похожи жилища, организация хозяйства, орудия труда, обычаи и традиции, хотя, конечно, бывали и отличия, особенно в последнем, когда, придя на новое место, древний славянин встречал здесь местного жителя, который, учась всему ему нужному и новому у нашего предка, посвящал его в тонкости местной жизни. Ближних соседей поучить было можно – дальних сложнее: земли предков лежали в стороне от мировых океанских и морских путей.

Несмотря на нашествия многочисленных неприятелей, войны и череду внутренних конфликтов, русский народ сумел сохранить свои главные духовные черты и объединил союзы племен в единое государство. Приняв православие, исполнившее предсказания славянских пращуров, русская цивилизация получила мощный толчок в своем развитии, и в дальнейшем её расширение осуществлялось в основном за счёт духовного могущества, а не военной силой. Большинство финно-угорских, а позднее и сибирских народов были вовлечены в русскую цивилизацию добровольно, без крови и насилия. Объединяя народы, русская цивилизация и культура вобрали в себя все самое лучшее из многообразной палитры национальных культур, по сути, став единым социокультурным организмом. Здесь во многом истоки присущего Русскому Миру синкретизма, впитавшего многое и не худшее ото всех этих цивилизационных организмов, находящихся на различной стадии развития, впитавшего в силу своего нахождения на стремнине их взаимодействия, взаимопроникновения и противостояния. Православие, принятое Русью, через поколения и поколения придает своеобразие тем чертам русского характера, изначально сформированного природой и географическими особенностями жизни, которые ныне легко отличают во всем мире. И которые в самых своих привлекательных чертах остались зачастую на Русском Севере, в Сибири и в казачьих анклавах. Русскому Миру есть чем гордиться, на что опираться в своих действиях, есть с кого и чего брать пример. У него есть фундамент – религиозный, идеологический, есть экономические, научные и культурные достижения: есть все для необходимого нового рывка и продолжения его бытия. Бытия православной, евразийской цивилизации. «Загадка русской души», не понятая и не принятая западной цивилизацией, – источник нашей общей силы и славы. Главное отличие – разное миропонимание сути человеческой жизни. Цивилизация в России всегда носила преимущественно духовный, а на Западе – преимущественно агрессивно потребительский характер. Для русского человека вера – это главный элемент бытия, а для западного – «надстройка» над материальным базисом. Архимандрит Иларион (Троицкий) писал: «Идеал православия есть не прогресс, но преображение… Новый Завет не знает прогресса в европейском смысле этого слова, в смысле движения вперёд в одной и той же плоскости. Новый Завет говорит о преображении естества и о движении вследствие этого не вперёд, а вверх, к небу, к Богу». Единственный путь преображения – в искоренении греха в самом себе: «Не вне тебя правда, а в тебе самом, найди себя в себе, овладей собой и узришь правду. Не в вещах правда эта, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоём собственном труде над собою».

Приоритет непреходящих жизненных ценностей, а не стяжательство материальных благ – духовно-нравственная основа русского народа. Православие – это одна из основ, консолидирующая наше общество, это общепринятый набор ценностей, правил и традиций русского народа. Как мы рождаемся, как живем и умираем, играем свадьбы и праздники, наши традиции семейного воспитания, отношение к старшим, женщинам и детям, отношение к Родине и ее истории и многое другое, что отличает Русский Мир и Сибирь от иных народов и локальных цивилизаций.

Архимандрит Иларион (Троицкий)

В свое время исследователи капитализма, начиная с М. Вебера, показали, что его возникновение стало возможным лишь при определенной культуре, определенной религиозной этике, религиозной аскезе (на ранней его стадии – только протестантской), когда естественный процесс проедания прибыли трансформируется в сторону добровольного накопления и инвестирования. То есть происходит сублимация религиозных чувств вины и страха Божия, что предполагает не углубление греха возможностями потребления, в основе которого – разнузданная чувственность, а возможность социального служения богатства. Но России известны примеры экономического чуда и на базе православной, в том числе и старообрядческой, аскезы. И здесь во многом именно Сибирские земли и сибиряки являли собой таковые примеры, начиная с первых десятилетий прихода сюда русских людей.

Подъем и развитие экономики, предпринимательства в зауральских землях этого периода происходил на основе особенностей национальной психологии и религии, фундаментом которых традиционно были общинное, т. е. коллективное, восприятие мира и необходимость его преобразования, самоуправление на местном уровне (отсюда – развитие артелей, работающих на подряде), взаимопомощь. Богатство, его собирание, не являлось самоцелью, но лишь средством. И поэтому российские предприниматели и купцы зачастую чувствовали внутреннюю потребность на заработанные лично ими самими деньги сделать что-либо для всего мира, для всего общества. Так возникали новые храмы, школы, больницы, музеи, становящиеся собственностью общества и – не единожды – предметом гордости страны.

Особенно значимы роль и место старообрядцев в заложении фундамента процветания Сибири и осуществления дальнейших практических шагов этого невыразимого зачастую словами, но всегда находящегося в душе плана. В.Г. Распутин писал: «Мы должны быть благодарны старообрядчеству за то, в первую очередь, что на добрых три столетия оно продлило Русь в ее обычаях, верованиях, обрядах, песне, характере, устоях и лице. Эта служба, может быть не меньше, чем защита Отечества на поле брани».

В Сибирь старообрядцы попадали из разных мест, и их и называли по-разному. Множество из них жили до переселения в Сибирь вНижегородской губернии на реке Керженце. Поэтому в Западной Сибири их стали звать «кержаками». Часть из них уйдет в Горный Алтай, в «камень», где получит новое прозвище – «каменщиков», или «бухтарминцев» (те, кто поселится в бассейне р. Бухтармы). При Екатерине множество старообрядцев, ушедших в Речь Посполиту, где ими было основано большое количество слобод в районах Вятки, Гомеля, Стародубья, в Подолии, будет насильно выселено на Алтай, где их прозовут «поляки», а еще большую группу приказом властей поселят в Забайкалье, где они сначала также назывались «польскими выведенцами», «польскими колонистами», но затем их стали называть «семейские», так как были выведены «ис поляков» большими семьями.

А начиналась история злоключений раскольников многих поколений с обыденной истории борьбы власти за доминирование и ресурсы. Церковь в Российском государстве обладала огромной силой и влиянием. Великие князья московские, а затем и цари нуждались в церкви во время борьбы с ордынским владычеством, с другими внешними врагами в период создания и укрепления единого государства. Церковь в свою очередь нуждалась в покровительстве со стороны властей. Но чем сильнее становилась в России власть самодержца, тем меньшая роль отводилась церкви. Власти не могли смириться с огромными земельными владениями, мощным политическим влиянием, различного рода судебными и налоговыми льготами духовенства. Многие дворяне с вожделением смотрели на монастырские и другие церковные земли, которые можно было бы раздать им в качестве поместий и тем самым усилить армию. К середине XVII века церковь уже лишилась многих своих привилегий, но оставалась по-прежнему одним из крупнейших земельных собственников и влиятельнейшей силой. По мере усиления царской власти, становления абсолютизма в России обострялся и вопрос о том, кто главнее – церковь или государство, патриарх или царь, или, как тогда говорили, «священство» или «царство». Правда, при царе Михаиле Романове, когда патриархом был его отец Филарет, этот вопрос временно отступил на задний план. Патриарх, человек властолюбивый и «опальчивый», по словам современника, «владителен таков был, яко и самому царю боятися его». Злые языки утверждали, что отец иной раз вразумлял своего сына-самодержца побоями. Однако при Алексее Михайловиче вопрос о первенстве обострился. Осложнило ситуацию то, что одновременно начались преобразования в самой Русской православной церкви, приведшие к её расколу.

Старообрядцы. Томская губерния. 1912 г.

К середине XVII века в Россию все чаще приезжали священнослужители-греки с территорий бывшей Византии, захваченных османами. Бывали в Московском государстве и православные деятели из русских земель Речи Посполитой. И не просто бывали, а в силу своей общей и богословской образованности, импонирующей царю и части верхушки клира, занимали достойные места внутри церковной иерархии московской митрополии. Они замечали, что церковные обряды на Руси во многом отличаются от обрядов и на территории бывшей Византийской империи, и в западнорусских землях. Выяснилось, что и в богослужебных книгах в России также немало отличий от книг, используемых в других православных землях. Эти вопросы горячо обсуждали в Москве члены так называемого кружка «ревнителей древнего благочестия». Кружок возглавил Стефан Вонифатьев – духовник царя Алексея Михайловича. В кружок входили Никон – архимандрит Новоспасского монастыря, Иван Неронов – протопоп Казанского собора на Красной площади, земляк Никона, дьякон Благовещенского собора Фёдор, протопопы Аввакум Петров из Юрьевца-Поволжского, Даниил из Костромы, Логгин из Мурома и др. Все они стремились укрепить церковь, усилить её влияние на народ. Но по вопросам об обрядах и книгах среди членов кружка единства не было. Однако общим было стремление навести порядок в Русской православной церкви, например, искоренить пьянство среди священников и монахов, недобросовестное выполнение ими церковных служб. Так, ревнители осуждали многогласие в ходе церковных служб. Службы шли долго и утомительно, и священники пошли по пути их ускорения: сами они читали молитву, в это же время дьячок читал другую молитву, а хор пел псалмы. Церковь в результате наполнялась разноголосицей. Прихожане не могли ничего разобрать, а многие и не пытались это делать, разговаривали о мирских делах, парни и девки перемигивались, хихикали и т. д.

Нестроения в церкви подрывали ее авторитет у мирян, среди которых все больше встречались люди, уклонявшиеся от исполнения церковных обрядов. Усилиями членов кружка при поддержке царя в храмах стали вводить единогласие во время церковных служб. Но вскоре пути ревнителей разошлись. Греческие и западнорусские священнослужители утверждали, что в русских церковных книгах, как и в обрядах, имеется множество искажений, они не соответствуют истинному православию. Действительно, рукописные книги переписывались из столетия в столетие, отчего накапливалось немало описок, изменений. Однако большинство «ревнителей древнего благочестия» полагали, что, напротив, именно греческие книги содержат опасные для православных искажения, а на Руси сохранилось истинное православие.

Ведь греческие книги тоже переписывали. И если в русских книгах ошибки появлялись случайно, то греческие и западнорусские переписчики в течение уже более двухсот лет являлись подданными либо мусульманских, либо католических правителей. С конца ХV века православные книги на греческом и славянских языках стали печатать, но в основном в типографиях католических стран (Венеции, Германии, Речи Посполитой). То же самое и с обрядами: тесно общаясь с мусульманами и католиками, греки и жители Речи Посполитой исказили истинные православные обряды. В этих искажениях видели прежде всего результат деятельности членов ордена иезуитов, которые стремились подчинить православных христиан папе римскому, приближая, в духе брестской унии 1569 года (провозгласившей объединение (унию) католической и православной церкви под главенством папы римского), догматику и обряды православия к католичеству. По-иному думал царь Алексей Михайлович. Общаясь с греками и западнорусскими священнослужителями, он восхищался их учёностью, умением в дискуссиях доказывать свою правоту. Некоторые историки предполагают, что встречавшиеся с русским царём иерархи испытывали влияние со стороны иезуитов. Алексей Михайлович склонялся к мнению, что именно на Руси исказили и книги, и обряды, и поэтому их надо исправлять по древним образцам, сохранённым греками. К такому решению подталкивали интересы внешней политики – Россия начала борьбу с Речью Посполитой за западные земли Руси. Для православных жителей этих земель было важно, что их вера полностью совпадает с верой в Московском государстве. Царь также мечтал в будущем победить турок и объединить под своей рукой всех православных людей. Однако Алексей Михайлович хорошо понимал, что очень многие не примут предстоящих перемен. Поэтому он хотел остаться как бы в стороне от церковной реформы, и на первый план выдвинул разделявшего его взгляды члена кружка «ревнителей древнего благочестия» Никона. Тем более что тот проявил себя как способный управленец. Так, в 1650 году Никон, ставший митрополитом Новгородским, способствовал без всяких расправ прекращению восстания в Новгороде. В 1652 году Никон был избран патриархом всея Руси и сразу приступил к реформам. Никон, выходец из мордовских крестьян, имел тогда громадное влияние на царя Алексея Михайловича, который называл его собинным (особенным) другом. Никон добился, чтобы его, как некогда Филарета, называли «великим государем».

Началось исправление церковных книг. Старые книги собирали из всех церквей и уничтожали. Их заменяли исправленными или вновь переведёнными книгами. В них многое было по-иному. Например, имя Христа теперь писалось не Исус, а Иисус, менялись и некоторые молитвы (вместо «Исусе Христе, Сын Божий, помилуй мя грешного», стало «Иисусе Христе, Боже наш, помилуй мя грешного», вместо слов «певцы» – «песнопевцы», «молюсь» – «прошу» и т. д. Уничтожали и старые «неправильные» иконы. Восьмиконечный крест заменили четырёхконечным. Главные перемены коснулись обрядов. Раньше крестились двумя перстами (это олицетворяло божественную и человеческую природу Христа), теперь обязательным стало «троеперстие» (олицетворяло Троицу). Были отменены земные поклоны (теперь при молитве не падали на землю, а только кланялись). Во время крестных ходов отныне ходили вокруг церкви не по солнцу (по часовой стрелке) – посолонь, а против солнца (противосолонь). При крещении допускалось не только полное окунание в воду, а обливание и окропление водой.

Реформа затрагивала внешнюю, обрядовую сторону религии. Но часть духовенства выступила против нововведений, считая неразрывной связь формы и содержания. В первых рядах оказались члены кружка «ревнителей древнего благочестия». Они резко выступили против нововведений, и патриарх расправился с ними. Неронов, Аввакум и другие оказались в ссылках, многие из них позже погибли. На церковном соборе 1656 года всех сторонников старых обрядов отлучили от церкви. В Русской православной церкви возник раскол. Отделившиеся от церкви (раскольники-староверы) настолько не переносили своих прежних братьев по вере (никониан), что не хотели есть и пить из одной с ними посуды и ходить в церкви, где служили по новым книгам. Ожесточение было взаимным. Официальная церковь называла старообрядцев еретиками, всячески преследовала их. Первоначально за сохранение старой веры выступили в основном духовные лица. Были среди противников реформ и знатные люди, такие как боярыня Феодосия Морозова (вдова брата воспитателя царя Б.И. Морозова). Постепенно ряды раскольников множились. Основную массу сторонников старой веры составляли посадские люди, крестьяне, казаки. Они связывали ухудшение своего положения с нововведениями в церкви. Многие бежали в глухие леса Поволжья и севера, в Сибирь.

Вскоре стало понятно, что патриарх Никон стремился использовать реформу для усиления своей власти. Еще в 1652 году он привёз из Соловков в Москву мощи святого митрополита Филиппа. Встречая мощи, царь каялся в преступлениях своего «прадеда» Ивана Грозного. Алексей Михайлович во всех делах советовался с патриархом. Казалось, вернулось время Филарета и Михаила. Никон говорил, что светская власть – это отражение власти духовной, подобно тому, как свет Луны – отражение света Солнца. Когда царь ушёл в поход против Речи Посполитой, он оставил во главе управления страной патриарха. И Никон показал свою власть. Он вмешивался в дела приказов, унижал бояр, дьяков, митрополитов, епископов. Никон выступал против Соборного уложения 1649 года, в котором церковь фактически ставилась под власть государства. В результате патриарх нажил себе влиятельных врагов. И эти враги сумели донести своё недовольство до царя. Алексей Михайлович и сам имел совсем иные представления об отношениях «священства» и «царства». Вернувшись из военного похода возмужавшим и поверившим в свои силы, он не хотел больше находиться под влиянием Никона. Вскоре царь перестал посещать службы патриарха, приглашать его к себе на беседы. Никон понял, что попал в немилость, но надеялся, что богобоязненный и, как ему казалось, слабохарактерный государь опомнится. В 1658 году патриарх уехал в основанный им Новоиерусалимский Воскресенский монастырь под Москвой. Он не отказывался от своего сана, но не желал выполнять обязанности главы церкви. Но царь не шел на уступки.

Царь Алексей Михайлович и Никон, архиепископ Новгородский, у гроба чудотворца Филиппа, митрополита Московского. Художник А.Д. Литовченко

В 1666 году в Москве был созван большой церковный собор с участием двух восточных патриархов. Собор, на который Никона привезли силой, лишил его сана патриарха. Он был сослан в Ферапонтов монастырь, а затем в Кирилло-Белозёрскую обитель. В 1681 году Никону разрешили вернуться в Новый Иерусалим, но в пути он скончался. На собор, который продолжился и в 1667 году, был привезён из сибирской ссылки бывший протопоп Аввакума, ставший после гибели большинства членов кружка «ревнителей благочестия» фактическим вождем старообрядцев. Его обвинения против Никона на соборе слушали охотно, но попытки Аввакум выступить против церковной реформы тут же пресекали. Собор проклял всех несогласных и передал всех раскольников в руки «градских властей», т. е. государства. Аввакума отправили в заточение, а позже он был сожжен заживо. В условиях усиливающихся гонений со стороны властей, многие сторонники старой веры, слабые телом, но не духом, прибегали к массовым самоубийствам путем голодной смерти или самосожжения («гари»).

Чувствующие в себе силы поменять жизнь свою и родных зачастую уходили в Сибирь. Здесь, варясь в едином плавильном котле с «государевыми людьми», зачастую из казаков, ссыльными и местными племенами, и выковывался тот тип сибиряка, что был прост и незлобив нравом, работящ и приветлив с окружающим миром, но нес в себе стальной стержень, без которого было не выжить на этой земле. И именно их и окружающую природу подразумевал единственный в будущем декабрист из сибиряков Г.С. Батеньков, когда признавался своему армейскому другу А.А. Елагину, что готов здесь жить, но не готов служить – особенно после начальных томских служебных перипетий. Поскольку чиновничество здесь было тоже наособицу, как и весь народ. Но – в иную сторону. Отвыкшее от присмотра и контроля, и считающее себя центром мироздания.

Впрочем, пока вчерашним представителям столичных бомондов и сегодняшним каторжникам было не до тайн и загадок, не до скрытых смыслов и особенностей социальной психологии и истории тех земель, куда их привела их судьба. Это с годами, осмотревшись, сменив статус каторжан на ссыльно-переселенцев, часть из них проявит интерес к прошлому таинственных земель, окружающих их. Совсем малая часть. Но это не в укор им. Фраза классика «мы ленивы и нелюбопытны…» – это не про какое-то, как кажется, конкретное время и конкретный народ и этнос. Это про всех представителей, почти про всех, современной и не очень цивилизации. Поскольку число лиц, интересующихся прошлым минувших эпох и времен, всегда было ускользающе малым. Для остальных это оставалось на уровне сказок и легенд, как для Маугли, когда он решил с помощью Каа добыть себе железный зуб. Да что Маугли – он уже даже имя нарицательное, даже мудрый питон не знает, кто жил в некогда прекрасном городе, а ведь прошло не так еще много времени – во всяком случае кладоискателей пытался покусать живой свидетель эпохи величия древнего города. А так – ну, стоит и стоит, город – и город…

Пока перед ними стояли более неотложные нужды, связанные с выживанием. С выживанием в буквальном смысле этого слова, ибо слишком резкой была перемена их участи и образа жизни, хотя пребывание в крепости хоть и не особо значительное время, конечно, заставило включиться по максимуму адаптационным механизмам.

По прибытии Пущина в Читу – одним из последних – он встретил там множество своих товарищей по восстанию. 5 января 1828 года, в самый день прибытия в Читу, Пущину был передан листок бумаги, на котором неизвестной рукой было написано следующее стихотворение Пушкина:

Пушкин вспомнил о своем друге и еще раз – в стихотворении «19-е октября 1827 года»:

Это стихотворение прислал Пущину его бывший директор Е.А. Энгельгардт.

А.С. Пушкин в селе Михайловском. Художник Н.Н. Ге

За много месяцев до него – 7 марта 1827 года – был доставлен в Читинский острог М.А. Фонвизин. В 1828 году в Читу прибыла его жена – Н.Д. Фонвизина. Из Читы переведён в Петровский Завод, куда прибыл в сентябре 1830 года. В Петровском Заводе занимался историей, философией, участвовал в деятельности каторжной «академии», делал значительные взносы в Большую артель.

По указу от 8 ноября 1832 года отправлен на поселение в Енисейск, хотя изначально местом поселения был назначен Нерчинск, но похлопотавшие родственники Фонвизиных сумели пробить им разрешение на Енисейск. Фонвизины прибыли в Енисейск 20 марта 1834 года. 3 марта 1835 года получил разрешение по усиленным хлопотам родных переехать в Красноярск, куда они выедут из Енисейска не ранее декабря 1835 года…

В первой половине XVII столетия енисейский воевода Яков Хрипунов решил исследовать земли вверх по Енисею. Поднимаясь по реке, он дошел до владений местного князька племени аринов Тулка. Дабы закрепить за Русью эти территории, следовало здесь поставить острог и обложить местное население ясаком. Подыскать для нового острога место был отправлен московский дворянин Андрей Дубенский, находившийся при воеводе «для разных поручений и посылок в дальние земли». Прошло немного времени, и в Москву было послано сообщение, что «присмотрели де Андрей Дубенский со служивыми людьми в новой качинской землице на реке Енисей на Яру место угоже, высоко и красиво, и лес близко всякий есть, и пашечных мест и осенних покосов много, и острог на том месте поставить можно». В июне 1627 года Андрей Дубенский получил приказ воеводы, в котором говорилось: «…набрать для постройки и гарнизонной службы людей разных, плыть на Красный Яр и построить на нем острог, дома и анбары, а на углах острога башни, всякими крепостями укрепить и жить с великим бережением».

В августе 1628 года Дубенский отписал в Тобольск, что им «всякие крепости понаделаны, съезжие избы, анбары и дворы построены». Называться поселение стало «Малый качинский острог», а у местных жителей оно звучало «Кизыл-яр-Тура», т. е. «город красного берега». Сам Андрей Дубенский стал первым воеводой будущего Красноярска.

С первых дней Красноярскому острогу пришлось оружием и дипломатией утверждать право на существование. В 1628 году, когда острог еще не был построен до конца, его осадили отряды местных племен – качинцы и арины. Нападение было отбито, но оно положило начало непрерывной гарнизонной службы нового острога. Местные киргизские князцы не желали делить свою власть «и ясак с русским царем». Разорительные набеги на Красноярск совершались в 1630, 1634, 1635, 1640, 1665, 1667 и 1679 годах. За это время Красноярск дважды оказывался на краю гибели – в 1667 году, когда с огромным трудом отбив нападение, гарнизон потерял более трети служащих, и в 1679 году, когда киргизы выжгли все окрестные селения, а жителей угнали в плен. Принятые меры и ответные походы на киргизские улусы позволили к концу XVII века присоединить к России территорию Приенисейского края, но вооруженная борьба с киргизами завершилась в начале следующего века: по договору киргизские князцы согласились давать в Красноярск небольшой ясак. В 1703 году большинство из них присягнули «белому царю».

Постоянные военные столкновения долго отпугивали от Красноярска вольных переселенцев, и хотя уже через три года после возникновения Красноярский острог сделался уездным центром, которому стала подчиняться огромная территория, его население ненамного превышало численность гарнизона. И в начале XVIII столетия о мирной жизни красноярцам приходилось только мечтать. Как и прежде, воеводе предписывалось «жить с великим бережением и осторожностью». Все жители были обязаны иметь огнестрельное оружие, на бродах и лесных дорогах ставились засеки с пушками, а полевые работы проходили под военной охраной. Со второй четверти века XVIII жизнь в Красноярске стала меняться. Нападения на город случались все реже, а затем через город прошел Московский тракт, связавший Красноярск с Иркутском, Забайкальем и Центральной Россией. По новому тракту в город потянулись обозы с товарами, а предприимчивые люди одновременно с прокладкой тракта стали строить постоялые дворы. Население быстро увеличивалось, в городе появились предприятия полукустарного типа, получила развитие торговля зерном, скотом и, конечно же, мехами. Развивались в Красноярске и ремесла: плотницкое, кузнечное, медеплавильное, кожевенное и другие.

Красноярск в конце XVII в. Гравюра Н. Витсена

По-разному складывалась судьба сибирских городов в XIX столетии. Красноярск оказался в числе быстрорастущих, став самым крупным городом Приенисейского края. В 1822 году Красноярск стал центром новоучрежденной Енисейской губернии. В городе разместились губернские службы, гарнизонный батальон и жандармская команда, две сотни Енисейского казачьего полка. Появление многочисленных чиновников и военных с семьями в свою очередь вызвало приток в город еще большего числа торговцев и ремесленников.

XIX столетие принесло Красноярску и иную известность; город стал пересыльным пунктом осужденных в Туруханский край, Иркутскую губернию, Якутию, на Сахалин. Через город на каторгу шли декабристы, а, отбыв положенный срок, 29 участников восстания на Сенатской площади были оставлены на поселение в Енисейской губернии.

В первой половине XIX столетия новой отраслью экономики города стала золотопромышленность. В Красноярске размещались конторы всех наиболее крупных компаний по добыче золота. В 40-е годы город станет центром крупнейшего не только общероссийского, но и мирового района золотодобычи, дававшего в год 75 % всего добытого в Сибири золота. Но Фонвизины уже не застанут пик его расцвета – 30 октября 1837 года Фонвизину с супругой будет разрешено переехать в Тобольск, куда они и прибудут 6 августа 1838 года. Напомним – изначально приговор гласил: 15 лет каторжных работ, затем – вечное поселение в Сибири, но в 1827 году срок каторжных работ для него был сокращен до восьми лет. А потом и вообще – указ 1832 года…

И всегда рядом с ним была жена. Она выехала из Москвы 17 января 1828 года и в марте уже приехала в Читу, а 4 апреля 1828 года была посаженой матерью Полины Гёбль на её свадьбе с Анненковым. Наталья Дмитриевна пишет в «Исповеди»: «К горю моему, муж мой был членом тайного общества, наделавшего столько шуму в начале царствования Николая I. У нас уже был сын и другим была беременна, когда мужа арестовали и потом через полгода осудили в Сибирь на срочную работу с заточением. Несчастье это сильно потрясло меня… Я в самых молодых годах осталась вдовою от живого мужа. Нам, женам сосланных, дозволили выходить замуж. Многие и вышли… Когда мужа осудили в Сибирь, я решилась разделить его участь… Тут спешила, в чем поддержали меня: петербургский духовник и схимник отец Михаил в Троице-Сергиевой Лавре. Отец, мать, все родные и даже московский духовник были против. Подкрепленная благословением прозорливого старца Михаила, я оставила сыновей на попечение деверя, навеки простилась с отцом и матерью и пустилась в путь… и в Сибири заперлась с мужем в тюрьме. Нас было там около 10-ти жен, последовавших за мужьями».

П.Е. Анненкова (Гёбль). Художник П.Ф. Соколов

Она не особо стремилась к светской жизни, что пытались организовать и в чем участвовали жены иных декабристов, но, поневоле деля общую судьбу, она с ними сблизится и получит ласковое прозвище Визинька. Однако вскоре ей станет не до общества – она тяжело заболела. «Болезнь именовалась la danse de st. Guy [пляска св. Витта], но в ней что-то выражалось духовного, как бы искушение. Бред был поэтический, по натуре больной, которая выходит из ряда обыкновенных людей. Помнится, что она болела в зиму 29-го года», – вспоминала Е.П. Нарышкина. Приступы с бредом, бессонницей, видениями, болями продолжались почти десять лет. Все были уверены, что она от напряжения сойдет с ума. Когда Фонвизина с товарищами в августе 1830 года перевели в Петровский Завод, то бездетным супругам (их двое маленьких детей остались в Европейской России) разрешили вместе жить в каземате. Но казематы были отстроены без окон, так что жили в темноте, при свечах. «Вы себе представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода, этих всех неудобств. То-то чудо Божие, если все останутся здоровы и с здоровыми головами», – писала Наталья Дмитриевна в Россию. Здоровье ее ухудшалось. «Здоровье Натальи Дмитриевны очень разрушилось, несколько раз она была при смерти, чем это кончится, Бог знает», – писал родным И.Д. Якушкин, как и доктор Ф. Вольф, часто ночами подменявший измученного бессонницей мужа у изголовья больной его жены. В Сибири у них родилось два сына – Богдан и Иван, – но один из них проживет несколько месяцев, второй – меньше двух лет. Были и еще беременности, но дети либо рождались мертвыми, либо погибали практически сразу. Все это – включая боль утрат – здоровья не добавляло. Болезнь начала отступать только после выхода на поселение.

Но когда в 1833 году это было разрешено всем декабристам IV разряда, у отставного генерала Фонвизина открылись старые раны, и семья задержалась. Именно в это время умрет их второй сын, родившийся в Сибири.

В Енисейске она начала чувствовать себя лучше. Здесь она занималась благотворительностью, переводами, шитьём, первой в городе начала выращивать цветы.

«Это было поэтическое время нашей драмы», – напишет позднее Пущин, вспоминая жизнь в тюрьме – общую, дружную, почти семейную. Каждый с болью пережил ту минуту, когда нужно было уезжать на поселение в разные места обширной Сибири.

И.Д. Якушкин, П.С. Бобрищев-Пушкин и М.К. Кюхельбекер во дворе Читинского острога. 1828—1830 гг. Художник Н.П. Репин

Так что заботой многих декабристов, отмечает Кайдаш-Лакшина, отныне стали ходатайства о том, чтобы власти поселили их вместе с друзьями. О необыкновенно душевной близости этих людей дает представление письмо декабриста Ф.Б. Вольфа от 11 ноября 1836 года из села Урик. Фердинанд Богданович, необычайно искусный врач, прославился на всю Сибирь своим редким бескорыстием. Душевно привязанный к супругам Фонвизиным, он любил Наталью Дмитриевну всю жизнь и никогда так и не женился. Письмо написано после отъезда Фонвизиных на поселение. Перед отъездом Фонвизины похоронили годовалого сына, которого не спасло даже искусство Вольфа.

Фердинанд Вольф. Художник Н.А. Бестужев

Он пишет Фонвизиным: «Положение наше везде одинаково, но признаюсь вам, что мысль никогда вас не видать меня грустно тревожит, как равно горестна и для Муравьевых. Когда-то в воздушных замках с Катериной Ивановной и Сергеем Петровичем (Трубецкими) мы вас всегда привыкли считать нераздельными с нами, и нам казалось наше существование на поселении в весьма приятном виде. Прогулки, беседы. Круг людей, взаимно любящих и уважающих друг друга, казалось, был верным залогом провести остаток дней в изгнании не только сносно, но даже иногда приятно. Можно бы было забыть на час, что мы все-таки еще в тюрьме, хотя более обширной… Мы убедились в душе, что для нас нет другого общества, кроме наших соузников, нет удовольствия в кругу людей, нас не понимающих… Вы, верно, получили письмо, в котором я вас уведомлял, что могила Вавинки совершенно докончена. Гранитную плиту положили при мне, я ездил сам к каменщикам и велел при себе отрубить кусок от гранита, который поставили, из его я приказал отшлифовать два камушка и сделал из одного кольцо для вас, Наталья Дмитриевна, с золотом, которое вы мне дали для доски, потому что ее прислали уже прекрасно вызолоченную, а для вас, Михаил Александрович, я посылаю другой камешек, не оправленный… Мысль эта мне пришла, когда вы просили песку и цветов с могилы, но ни того, ни другого не было – вся она из камня и гранита. Вавинка сохранится, доколе сохранится земля, в которой он покоится. Когда делали его последнее вечное покойное убежище, я еще в последний раз с ним простился, целый день, покуда продожалась работа, я провел с ним – и как вам изъяснить состояние моей души…

Последние минуты Александры Григорьевны (Муравьевой). Последняя ночь Вавинки – какие воспоминания. Под вечер, когда положили последний камень, я пригласил священника, и отслужили панихиду. Я горько плакал и возвратился в тюрьму; тому уже более двух лет, и теперь когда пишу вам – не могу удержаться от слез. Много ли есть людей на свете, которые имеют подобные воспоминания?»

В Тобольске, по словам А.Ф. Замалеева, располагая большими средствами, Фонвизин жил в достатке, но тягостная бездеятельность, постоянный строгий надзор и невозможность участия в общественной жизни доставляли ему неимоверные нравственные страдания. Особенно тяжело было сознавать, что наступила «политическая смерть». Под влиянием мрачных дум Фонвизин решается просить императора о переводе в действующую армию. 14 декабря 1839 года он обращается с письмом к генерал-губернатору Западной Сибири князю П.Д. Горчакову: «Имея в виду высочайшую Е.И. В-ва милость, – писал Фонвизин, – оказанную некоторым из моих товарищей определением их на службу рядовыми в отдельный Кавказский корпус, и несмотря на мои немолодые лета, чувствуя в себе желание и силы служить и переносить трудности боевой жизни, беру смелость беспокоить Вас моею всепокорнейшею просьбою об исходатайствовании мне той же высочайшей милости: определения меня на службу рядовым в отдельный Кавказский корпус». Прошение не удовлетворили.

Живя в Тобольске, Фонвизин прилагал немало усилий, чтобы облегчить жизнь ссыльных декабристов. «Михайло Александрович, – писал В.К. Кюхельбекер в письме к С.П. Трубецкому от 12 апреля 1845 года, – и по сю пору сохранил что-то рыцарское». Он и его жена первыми приветят петрашевцев, сосланных под надзор «сибирских пашей и сатрапов». «После этого, – писала Наталья Дмитриевна одному своему родственнику, – нам уже невозможно было не принимать живейшего участия во всех этих бедных людях и не считать их своими». Фонвизины использовали все свои связи, чтобы быть полезными «новым конскриптам», и особенно Ф.М. Достоевскому и С.Ф. Дурову. О близости Достоевского с семьей декабриста свидетельствует уже тот факт, что именно Наталье Дмитриевне он написал в 1854 году из Омска знаменитое письмо, где раскрывал собственный «символ веры» и поверял сокровенные убеждения.

Михаил Фонвизин. Художник Н.А. Бестужев

В Тобольске Фонвизин много и плодотворно занимался научными исследованиями и переводами. Он выписывал русские и иностранные газеты, журналы и книги, был прекрасно осведомлен о политических событиях в России и на Западе. Из чтения и размышлений по поводу этих событий рождались статьи и исторические очерки. «Когда меня занимает какой-нибудь вопрос, политический или философский, – писал он Оболенскому, – то, чтобы уяснить его себе, я изложу его письменно, после же обыкновенно бросаю в печь мои замечания».

Тобольск в те времена был для Сибири, да и для России в целом особым городом. Вторым по рождению и главным городом Сибири на протяжении многих и многих десятилетий. А начиналась его писанная история с времен Ермака…

Далеко на востоке от столицы Московского царства, на огромной территории раскинуло свои владения Сибирское ханство, считавшееся когда-то непобедимым. Но XVI столетие, первые походы Ермака Тимофеевича «со товарищи», развеяли этот миф. «В то время бегала смерть по полкам не удержная, лилась кровь, яко источники, падали люди от ножа, яко листья от древа», – пишет летописец о битве с татарами, окончившейся полной победой русских отрядов. Ермак Тимофеевич решил «поклониться царю всей Сибирью» и испросить прощение за прошлые «лихие дела». Грозный царь милостиво принял посланца атамана и щедро наградил Ермака за заслуги. Теперь следовало укрепить власть царя на огромной территории. В Сибирь был послан воевода, и на месте бывшего Кучумова городища, на реке Тобол, в 1587 году отряд казаков Даниила Чулкова заложил первый русский острог, ставший первым русским городом в Сибири – Тобольском.

Путь, которым шли казачьи отряды, стал государственным трактом. Основанный на месте прежней столицы город Тобольск полностью заменил ее. Теперь сюда, как ранее в Искер, шли торговые караваны из Бухары, чтобы обменять на «мягкую рухлядь» (меха) шелковые и шерстяные ткани, шкуры леопардов и другие бухарские товары. Чуть позже в Тобольск начали прибывать торговые люди из Устюга, Архангельска и Москвы с деньгами и товарами. Шли сюда и русские поселенцы, часть по воле Москвы, часть по собственному желанию, чтобы осваивать новые земли. Прирост населения и размеры Тобольска стали быстро увеличиваться. За несколько лет город сильно «оброс» слободками, займищами, деревеньками, которые обыкновенно окружали старые русские города.

Расположенный на важном торговом пути и отличном месте с точки зрения обороны, Тобольск стал приобретать все больший вес среди прочих сибирских поселений. С 1596 года он получает значение стольного города, административного центра Сибири, а с 1621 года патриарх Филарет утверждает здесь особую Сибирскую епархию. В мае 1622 года в город прибыл первый Тобольский архиепископ Киприан.

Частыми «гостями» Тобольска были пожары, а из-за скученности городских строений, которые были в основном деревянные, пожары уничтожали практически весь город. Так после пожара 1643 года в Тобольске уцелел лишь «женский монастырь да 20 домов позади его». Тогда сибирский митрополит Павел обратился к царю с просьбой о выделении денежных средств для начала в городе каменного строительства. Его просьба не осталась без внимания – Москва заботилась о благополучии и престижности сибирской столицы. Средства были выделены, а из Москвы и Устюга в Тобольск направлялись искусные каменщики. Один за другим в городе поднимались каменные храмы, вокруг архиерейского двора была возведена каменная ограда с башнями и воротами.

Тобольск. Старинная гравюра

Начало XVIII столетия открыло в истории Тобольска новую страницу. Заинтересованный в Сибири Петр I покровительствовал городу, желая придать столице Сибири «представительную внешность». Его указом в Тобольске были возведены здания Приказной палаты и Гостиного двора. Значение города резко возросло с 1708 года, когда Тобольск стал центром самой обширной Сибирской губернии, простирающейся от Камы до берегов Тихого океана. Теперь здесь концентрировалась вся политическая и духовная власть Сибири. В 1711 году в город приезжает первый сибирский губернатор – князь М. Гагарин. При нем строительные работы в городе стали продвигаться значительно быстрее, так как он начал использовать труд шведов, захваченных в плен в ходе Северной войны. В те же годы в городе появилась первая славяно-русская школа для обучения детей сибирского духовенства – первое учебное заведение в Сибири.

Шло время, облик города менялся, возводились новые здания, перестраивались старые. Ни один другой век не принес Тобольску столько славы и богатства. С развитием горной промышленности через Тобольск потянулись в Москву на монетный двор золото и серебро, а на городском рынке появляется в продаже песочное золото. Через город проходил главный Сибирский тракт, придававший Тобольску значение и торгового центра. Торговля начиналась в городе с апреля, когда Тобольск «оживлялся громадною ярмаркой». Горожанам было что предложить на продажу и в обмен: местные предприятия занимались выделкой серебра и слоновой кости, шлифовкой драгоценных камней, производством шелковых обоев, переняв опыт пленных шведов. Доход городу также приносили писчебумажная фабрика, ружейный и стекольный заводы. На собственные средства Тобольск содержал два полка – Санкт-Петербургский и Московский (в дальнейшем переименованные в Тобольский и Енисейский).

Годы шли, менялся облик города. По красоте строений он не уступал многим городам Российской империи, а новый губернатор Сибири Чичерин приложил немало усилий по его благоустройству. Ни одна сторона жизни города не оставалась без бдительного наблюдения губернатора. Он лично следил за чистотой улиц, за порядком и спокойствием, за заселением и работой Сибирского тракта, за ведением торговых дел купцов и ремесленников. Внимание уделялось здравоохранению: Чичерин строит в Тобольске аптеку, для прививания оспы выписывает лекарей, для больных строит госпиталь. Для ссыльных в городе возводится рабочий дом и распространяется обучение различным ремеслам.

В 1782 году именным указом Екатерины Великой «повелено было открыть в Тобольске наместничество». Его открытие отмечалось в городе с необычайной торжественностью: после свершения молебна в Тобольске начались гулянья, городские площади манили к себе людей фонтанами с виноградным вином, расставленные столы ломились от яств, а сам город был освещен иллюминацией. Никто тогда и не мог помыслить, что очень скоро от былой значимости города не останется и следа.

Ранее, в 1764 году, было открыто Иркутское наместничество, и огромная Сибирская губерния поделилась на две части, что значительно сократило контролируемую Тобольском территорию. В 1784 и 1788 годах Тобольск перенес страшные бедствия – наводнение и пожар, что сильно подорвало его экономику. Но город еще имел силы, чтобы восстановиться и продолжить развитие. В 1799 году тобольское наместничество было упразднено, хотя сам город в административном отношении продолжал оставаться местом сосредоточения гражданской и военной власти в Сибири.

В XVII–XIX столетиях культурное развитие Тобольска во многом определялось деятельностью ссыльных: в XVII веке – славянского публициста Ю. Крижанича и протопопа Аввакума, в XVIII–XIX веках – Радищева, Сумарокова, декабристов Кюхельбекера, братьев Бобрищевых-Пушкиных, Вольфа, Муравьёва, Свистунова, Анненкова, Фонвизина. В городе родились композитор Алябьев, учёный Менделеев, художник Перов; здесь жили и работали художник Суриков, историк Сибири Словцов, поэты Ершов, Давыдов, Грабовский.

Живя на поселении в различных сибирских городах, Фонвизина поневоле подружилась с друзьями мужа. Особенно – с Павлом Сергеевичем Бобрищевым-Пушкиным и Иваном Ивановичем Пущиным. Много беседовала и переписывалась с духовными лицами, как бы возвращаясь в свою юность. В письмах помимо отвлеченных религиозных вопросов и аскетических мыслей она, увлекая и накручивая саму себя, подробно каялась за неимением реальных деяний в пылких страстях и в чувственных поступках. «Назарий» (это со времен юности, когда она попытается в мужском платье убежать в монастырь, отзываясь на Назария) и «Таня» (это уже от Пушкина – слухи, ходившие в обществе, что именно с нее и ее истории списана Татьяна Ларина, в далекой от привычной жизни в Сибири понемногу становились наведенной реальностью в голове прообраза и приобретали все более определенные ощущения правды; понемногу это становилось символом веры тех, кто знал ее и знал и ценил Пушкина, а потом стало и правдой жизни) постоянно переплетались в её письмах. «Я вся соткана из крайностей и противоположностей: всё или ничего – был девиз мой с младенчества».

Есть несколько версий знакомства Фонвизиной со своим будущим вторым мужем. По первой из них, Пущин – хороший друг Михаила Фонвизина и соратник по тайным обществам – присутствовал на его свадьбе. По второй, самой простой, они познакомились в Сибири. Но есть версия и конспирологическая. Согласно ей Пущин – та самая первая любовь Наталии, которая была еще до ее свадьбы. Историки и литераторы предполагают, что Александр Пушкин частично отразил историю любви Фонвизиной с московским чиновником в «Евгении Онегине». За эту версию говорит тот факт, что Пущин, однокурсник поэта по Царскосельскому лицею, мог рассказать ему эту историю. Но тогда за основу надо принимать или первую, или третью версию. Правда, был еще умудренный сединами Василий Жуковский, который и близкий друг великого русского поэта, и восхищался молодой Наталией. Но здесь версия более натянутая – одно дело приятель за бокалом брюта расскажет о своей неудачной любви (что он расскажет о неудачной влюбленности жены приятеля, версия менее правдоподобная), и уж почти невероятно, что пожилой корифей начнет пересказывать молодому гению досужие сплетни о девушке, которую он выделял еще с ее детства. Уже ее современники описывали, что она ассоциировала себя с Татьяной. Эту идею поддерживал и Пущин, называя тогда еще будущую супругу в письмах – как спорадически и она подписывала письма и ему, и иным адресатам этим именем – Татьяной. Сама же Наталия любила говорить, что рассказать и историю про чиновника, и про их брак с Михаилом Пушкину мог друг семьи и родственник поэта Матвей Михайлович Сонцов, женатый на тетке поэта.

И.И. Пущин. Художник Н.А. Бестужев. 1840-е гг.

По прибытии в Сибирь Пущину, отмечал А.А. Половцев, пришлось до 1839 года пробыть на каторге (многим из его товарищей, включая Фонвизина, – гораздо меньший срок). Жизнь же на каторге не была особенно тяжелой, и само название «каторга» в применении к жизни декабристов в Читинской тюрьме, Нерчинских, Благодатском и других рудниках может быть употреблено лишь в условном, скорее топографическом, смысле: декабристы жили дружной семьей, устроив у себя в казармах нечто вроде университета, где они занимались умственным трудом. Пущин вместе с Д.И. Завалишиным и П.А. Мухановым организовал на каторге особое учреждение (малую артель) для обеспечения неимущих членов в будущем, по выходе на поселение. Кроме этой (малой) артели существовали еще общая и газетная артель. В распоряжении декабристов были не только все журналы и газеты, но и специальные книги по разным отраслям знания. «Читаю, – пишет Пущин в своем письме к Энгельгардту, – все, что попадается лучшее; друг другу пересылаем книги замечательные, даже имеем и те, которые запрещены». Живя в Читинском остроге, Пущин занялся переводом «Записок Франклина». Первую часть перевел он сам, вторую товарищ его Штейнгейль. Перевод этой книги, посвященный Энгельгардту, вместе с другими переводами был отослан к родственнику Муханова (тоже декабристу).

В начале своего проживания в Сибири Пущин, по прибытии в Читу, был помещен в одной камере с И.Д. Якушкиным и другими товарищами. Работа в Чите заключалась, как пишет Замалеев, в засыпке землей так называемой Чертовой могилы. Мололи муку. В каземате декабристы вели жизнь на артельных началах – поочередно заведовали хозяйством, убирали камеру. «К обеду сторож приносил огромную миску щей, крошеное мясо и нарезанный хлеб; ножей и вилок заключенным не полагалось. Ложки отпускались деревянные или оловянные, вместо тарелок пользовались деревянными чашками. После обеда по очереди мыли посуду».

Теснота в камерах была такая, что заниматься чем-нибудь серьезным в свободное от работ время не было возможности, развлекались игрой в шахматы, разговорами. Пущин рассказывал товарищам о Пушкине, читал им стихотворения поэта, сообщал подробности из лицейской жизни.

В Чите Пущин пробыл свыше двух с половиной лет. Жизнь в тюрьме была обставлена сурово, однако еще в августе 1828 года с декабристов сняли кандалы.

Пущин по врожденной доброте своей, при неисчерпаемой любви к друзьям по несчастью, при неизменном оптимизме, наполняющем все его сибирские письма к родным и друзьям, проявлял исключительную доброжелательность и расположение к товарищам. В письмах к сестрам, к Малиновскому, к Энгельгардту он всегда хлопотал за кого-нибудь из товарищей по каторге и ссылке, за их родных, оставшихся в России, за сибирских обывателей.

Пока декабристы мололи муку в Чите и засыпали Чертову могилу, для них в Петровском Заводе Иркутской губернии Верхнеудинского уезда строилась специальная тюрьма.

Декабристы на мельнице в Чите. Рисунок Николая Репина. 1830-е гг.

Сначала их хотели расселить в разных местах Сибири почти в одиночку, что имело бы для многих из них гибельные последствия. Затем предполагали сослать их в мрачный Акатуй. Комендант читинской тюрьмы генерал С.Р. Лепарский, которому Николай вверил судьбу осужденных заговорщиков, выхлопотал разрешение выстроить в Петровском тюрьму для совместного поселения всех декабристов. Объяснялось это удобством надзора, возможностью предупредить вредную пропаганду.

Совместная жизнь с друзьями и политическими единомышленниками, с людьми одного умственного уровня и воспитания, считает Замалев, морально поддерживала декабристов, давала им взаимную нравственную опору, наконец, неимущим предоставляла возможность материальной помощи. Много хорошего внесли в жизнь осужденных прибывшие в Сибирь жены некоторых декабристов.

В середине лета 1830 года ссыльных отправили двумя партиями из Читы в Петровское. Путешествие продолжалось свыше полутора месяцев. В пути стало известно из газет о Французской революции. Эту весть отпраздновали пением Марсельезы.

В начале осени обе партии прибыли в Петровский Завод, где их ожидала тюрьма, построенная по плану Николая I, – без окон. А.Г. Муравьева и жены других декабристов писали об этом в Петербург своим влиятельным родным. Царь разрешил прорубить окна. Их прорубили, но очень высоко, и, пока по этому поводу велась официальная переписка, узникам пришлось около года пробыть «замурованными», всегда при скверном искусственном освещении.

Постепенно наладились связи с родными, стали приходить книги и журналы. Устраивались в тюрьме музыкальные вечера. Торжественно отмечался день 14 декабря.

Каторжные работы в Петровском были такие же, как в Чите: мололи зерно на ручных мельницах. Прогулки совершались на большом дворе, где любители разводили животных, цветники, огороды.

Среди сосланных были нуждавшиеся материально. От одних отшатнулись близкие. Другие, особенно члены Общества соединенных славян, были бедны. В Сибири декабристы основали две артели для помощи нуждающимся товарищам: одну – для находящихся в тюрьме или на поселении, другую – для помощи декабристам по освобождении от наказания и их семьям. И.И. Пущин был главным деятелем этих артелей. И.Д. Якушкин, Н.В. Басаргин, Д.И. Завалишин и другие декабристы рассказывают про постоянные хлопоты Пущина по делам артелей. Много упоминаний об этом в письмах Пущина за 40-е и 50-е годы. Он был также щедрым пайщиком артелей. Делами второй артели он занимался по возвращении из Сибири. Много помогал ему в этом Е.И. Якушкин.

В Петровском Заводе декабристы устроили нечто вроде вольного университета. Многие пополняли таким образом свои знания в различных областях науки, в языках. Пущин рассказывал здесь о великом поэте, читал и давал переписывать вольнолюбивые стихи Пушкина, способствуя этим распространению их среди сибирского населения.

В каторжных тюрьмах декабристы устраивали также философские собеседования. Среди сосланных на каторгу было несколько человек с ясно выраженным материалистическим мировоззрением: А.П. Барятинский, П.И. Борисов, Н.А. Крюков, И.Д. Якушкин и некоторые другие. Были также в читинской и петровской тюрьмах представители религиозно-мистических взглядов. Они образовали там группу, которой декабристы дали название «Конгрегация». Среди сторонников Конгрегации и материалистов-атеистов велись ожесточенные споры.

И.И. Пущин принимал участие в этих философских собеседованиях и спорах на стороне материалистов и атеистов. Его убеждения отражены во многих письмах, где часто встречаются иронические замечания по поводу формальной религиозности, отрицательные отзывы о представителях церковной обрядности.

Через двенадцать лет каторжных работ, в 1839 году, Пущин был сослан на поселение в город Туринск Тобольской губернии. Климат Туринска вредно влиял на его здоровье. Сразу после приезда он стал просить о переводе в село Урик близ Иркутска, где жил талантливый врач, декабрист Ф.Б. Вольф. Такие вопросы разрешались лично царем, и он отказал в переводе.

Лишь осенью 1840 года Пущин получил возможность выехать для лечения в Тобольск. Не получив облегчения, он вернулся в Туринск.

Родные и друзья продолжали между тем хлопотать о разрешении Пущину переменить место поселения. Канцелярская волокита тянулась долго. В 1842 году Пущин снова получил возможность съездить в Тобольск. Этим временем у него в Туринске 8 сентября родилась дочь. О матери этой девочки говорится в письмах Е.П. Оболенского. Это была молодая якутка Аннушка. Происходила она из бедной семьи. Девочку тоже назвали Аннушкой. И.И. Пущин вернулся в Туринск в начале декабря 1842 года и взял дочь к себе. Узаконить положение дочери браком с ее матерью, считает С. Штрайх, мешала Пущину сословная психология. Но он любил дочь и заботился о ней.

Туринский острог. Гравюра Н. Витсена

В Ялуторовске, куда Пущину было разрешено переехать, он устроился основательно. Было ясно, что там придется жить без надежды на переезд в другое место. Обстановка в Ялуторовске сложилась в общем не хуже, чем в других поселениях декабристов, принадлежавших к наиболее материально обеспеченной группе участников движения 20-х годов. В колонии вокруг Иркутска (Восточная Сибирь) жили Волконский, Трубецкой и Муравьевы с семьями, Юшневский с женой, Поджио, Вадковский, Муханов. Около Тобольска (Западная Сибирь) и в самом городе находились тогда Фонвизин с женой, Басаргин, Бригген, Анненков с семьей, Свистунов, С.М. Семенов (ближайший друг Пущина по Москве). В Ялуторовске жили М.И. Муравьев-Апостол с женой, Е.П. Оболенский, И.Д. Якушкин. С ними Пущин сошелся очень близко.

Городок Ялуторовск расположен на левом берегу реки Тобола – самого крупного притока Иртыша. От Ялуторовска до губернского города Тобольска – 339 верст, по местным расстояниям совсем рядом. Находился Ялуторовск на Сибирском тракте, и проезжающие из Сибири в Россию не могли миновать этого городка.

И.И. Пущин вместе с Оболенским занял один из лучших местных домов – Бронникова. У них жили: няня Аннушки, вольноотпущенная крепостная Варвара Баранова, и старая служанка Михеевна. В доме было просторно, что позволяло ссыльным целыми семьями приезжать в гости к Пущину.

От проезжавших из России в Сибирь чиновников, курьеров, купцов здесь узнавались все новости. Вот почему в переписке декабристов между собою в их письмах к Пущину его дом называли объединяющим центром.

Дом И.И. Пущина в Ялуторовске. Художник А.П. Созонович

Главной деятельностью Пущина в каторжных тюрьмах и в ссылке была помощь нуждающимся. Но ему должно быть также отведено место и в истории просвещения Сибири. Он принимал видное участие в знаменитых ялуторовских школах И.Д. Якушкина, учил детей местных жителей у себя на дому, хлопотал об улучшении положения учителей различных местностей Сибири. В воспоминаниях народовольца С.Л. Чудновского имеется рассказ о том, как благоговейно чтили в Ялуторовске в конце XIX столетия память И.И. Пущина за его просветительскую деятельность.

Обосновавшись в 1843 году в Ялуторовске, Пущин жил там до весны 1849 года, по-видимому, безвыездно. Но еще в феврале 1848 года он писал Я.Д. Казимирскому, что собирается в Иркутск, и намечал маршрут: Тобольск, Тара, Тюмень, Красноярск. В Иркутске Пущина с нетерпением ждала семья его друзей – Волконских. «Все здесь так дышет тобой, – писал Пущину декабрист П.А. Муханов, – и старики и дети все тебя поминают. Ты то умнейший, то честнейший, то любезнейший… всегда в превосходном наклонении».

4 марта 1849 года Пущину было разрешено приехать в Иркутск. При этом иркутскому генерал-губернатору Муравьеву предписывалось установить за «государственным преступником» наблюдение, а как только ему станет лучше – отослать его обратно в Западную Сибирь.

Причем стоит обратить внимание, что именно в 1849 году у него родится сын Иван, впоследствии усыновленный его братом Николаем. Иван Николаевич – предок Пола Хлебникова, редактора русской версии «Форбс», убитого в Москве в 2004 году (внук декабриста Л.И. Пущин, депутат Госдумы, успел в дни Февральской революции побыть комендантом Таврического дворца и временным комиссаром Петрограда, после февраля по фальшивым документам бежал в Англию, потом – в США. Его дочь, ставшая Небольсиной, возглавляла Русское детское благотворительное общество в Нью-Йорке. Сын Екатерины Лаврентьевны Юрий был переводчиком на Нюрнбергском процессе, а затем возглавлял службу переводчиков ООН. А вот как раз его сын Павел Юрьевич (Пол), защитивший докторскую диссертацию по Столыпину в Лондонской школе экономики, и приехал в Россию в качестве журналиста. «Там некогда гулял и я: Но вреден север для меня»).

Матерью сына И.И. Пущина была дочь баргузинского почтмейстера Дросида Ивановна Артенова. По мужу – Кюхельбекер (она вышла замуж за друга Пушкина и Пущина Вильгельма Людвига фон Кюхельбекера в январе 1837 года, родила ему четырех детей, из которых выжили двое, и похоронила мужа в Тобольске в августе 1846 года). До приезда в Тобольск на лечение они семьей жили некоторое время в Кургане, в доме, который им купила сестра Кюхли, как звали его в лицее. А в Тобольске, по смерти мужа, она, видимо, надеялась прислониться к старому его другу еще по лицею, и решается для себя на судьбоносный поступок – в июле 1849 года продает свой дом в Кургане. Но не срослось. Между ней и Пущиным, видимо, что-то пробежало, но не искра. Так что, родив ребенка, Дросида Ивановна на следующий год уехала к родне в Иркутскую губернию, куда еще в прошлом году уехал на побывку, как бы сказали сегодня, ее гражданский муж, с которым она «в отношениях». Может быть, его поездка в Иркутск, кроме общения со старыми друзьями, была вызвана необходимостью пообщаться с возможным тестем и его родней – теперь уже не узнаешь. Известен лишь результат – не срослось. Пущин спорадически провозглашал свое кредо холостяка и увернулся и на этот раз. По-видимому, дочь заштатного почтмейстера не обладала той хваткой, которую спустя несколько лет проявит аристократка Фонвизина, и из которой уже было не вывернуться, несмотря на все свои кредо. Плюс опять она, сословная психология. Прежде всего – дворянская. А уже сословная психолгия бунтовщика, как правило, делящая всех на героев (себя и товарищей) и толпу (которой и объяснять-то ничего не надо – так, приказал и повел строем в царствие небесное всеобщего революционного благоденствия; собственно, это была всегдашняя головная боль российских преобразователей и народников, и большевиков, и либералов – от Радищева до Гайдара и Чубайса – все им какой-то не тот народ попадался…).

В конце мая Пущин писал в Ялуторовск, что ему удается иногда «собирать всю тамошнюю колонию воедино».

Поездка Пущина в Иркутск была вызвана болезнью, но не только ею; из его писем видно, как глубоко волновали Пущина революционные события в Западной Европе и аресты участников кружка М.В. Петрашевского в Петербурге. Даже в тех письмах, которые пересылались с оказией, не было возможности изложить все, что хотелось. Поездка в Иркутск дала возможность свободно поговорить с товарищами по ссылке и сибирскими друзьями о всех волновавших его вопросах.

В письмах, посылавшихся друзьям, пишет Штрайх, зa время восьмимесячного отсутствия из Ялуторовска Пущин сообщал обо всем, что с ним происходило и что он делал: собирал деньги для нуждающегося Д.А. Щепина-Ростовского, хлопотал через своих влиятельных родных в столице за В.И. Штейнгейля, просил в Тобольском губернском правлении об улучшении положения ялуторовских учителей.

Имеются в путевых письмах Пущина отклики на политические события того времени. Так, он выражал негодование по поводу «помощи», оказываемой Николаем I австрийскому императору для подавления национально-освободительного движения Венгрии, и возмущался «странной экспедицией» французов в Рим для содействия врагам национально-освободительного движения итальянцев.

И.И. Пущин. Гравюра XIX в.

Исполняя распоряжение А.Ф. Орлова, генерал-губернатор Восточной Сибири H.Н. Муравьев сообщил в III Отделение, что поселенец Пущин отправлен 2 декабря 1849 года в Ялуторовск. Но вернулся он домой только под Новый год.

Тем временем у Фонвизиных в Тобольске жизнь текла внешне упорядоченее и спокойнее. Зачем Пущину было ехать так далеко, чтобы поговорить о петрашевцах, непонятно. Поскольку некоторое время они были здесь, под боком, в Тобольске и окормлялись его хорошей знакомой Н.Д. Фонвизиной, которую во всех трудностях и треволнениях жизни жены государственного преступника вела и поддерживала непоколебимая вера в Бога, воспринятая ею как главный духовный стержень еще с детских лет. От матери, от всего ее окружения. И тогда, и сейчас она жила напряженной духовной жизнью, что подчеркивалось всеми знавшими ее декабристами и их женами. Еще в Петровском Заводе Фонвизины примкнули к кружку, прозванному «Конгрегацией», чья деятельность была посвящена главнейшим религиозно-нравственным проблемам, вызывавшим непонимание той части, кто слишком увлекался западными идеями, непременно приходя при этом от любви к свободе, равенству и братству к поклонению Высшему Разуму, внедрявшемуся французскими революционерами-масонами в противовес традиционной вере. Фонвизина, с юности увлекавшаяся богословием и необыкновенно начитанная в нем, была духовным лидером этого кружка. Его деятельность продолжалась и на поселении, откуда и проистекает прежде всего расположенность ее мужа к поискам христианских идеалов в социальных учениях. Как-то местное начальство даже возбудило расследование о наличии некоей «секты» на управляемой им территории.

Фонвизина была человеком необычайной, пишет С.Н. Кайдаш-Лакшина, духовной силы и одаренности. Вулканический темперамент, оригинальный, незаурядный ум, клокотание страстей, переключавшихся то в сферу личных волнений, то в религиозные искания, – вот что было свойственно этой женщине. Ее влияние на многих людей, с которыми она встречалась, было необычайно сильным и длительным. Наверно, именно это подкупило в ней Достоевского.

В «Дневнике писателя за 1873 год» Достоевский описал свою встречу с женами декабристов на каторге, куда попал осужденным по делу петрашевцев: «В Тобольске, когда мы, в ожидании дальнейшей участи, сидели в остроге на пересыльном дворе, жены декабристов умолили смотрителя острога и устроили в квартире его тайное свидание с нами. Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. Они бросили все: знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем не повинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли все, что перенесли их осужденные мужья. Свидание продолжалось час. Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием – единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге. Я читал ее иногда и другим. По ней выучил читать одного каторжного».

Страхов свидетельствовал, что с этим Евангелием Достоевский не расставался всю свою жизнь. Все, кто читал воспоминания вдовы Достоевского Анны Григорьевны, навсегда запомнят описанную ею сцену трагической и одновременно величественно простой смерти писателя. Открыв Евангелие, подаренное ему некогда Фонвизиной и ее подругами, он прочитал строку «не удерживай» и сказал жене: «Значит, я сегодня умру». Прощаясь с детьми, он велел отдать Евангелие своему сыну.

Свидание в Тобольске послужило началом долгой дружбы и переписки Достоевского (а также его товарища-петрашевца поэта С.Ф. Дурова) с Фонвизиной. Не случайно, что именно к Наталье Дмитриевне обращено знаменитое письмо Достоевского из Омска в 1854 году, где он открыто признается в своей «жажде веры» и одновременно сомнениях в ней. «Я слышал от многих, что вы очень религиозны, Н. Д., – пишет Достоевский. – Я скажу вам про себя, что я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных». К сожалению, немногое уцелело и дошло до нас из этой переписки, но и сама встреча, и дружба этих двух людей знаменательны.

Ф.М. Достоевский в 1872 г. Художник В.Г. Перов

Достоевский пробыл в Тобольске с 11 по 17 января 1850 года. Спустя четыре года, когда кончился срок его каторги и была разрешена переписка, Достоевский в письме к брату передал некоторые подробности своего знакомства с женами декабристов: «Хотелось бы мне очень подробнее поговорить о нашем шестидневном пребывании в Тобольске и о впечатлении, которое оно на меня оставило. Но здесь не место. Скажу только, что участие, живейшая симпатия почти целым счастием наградили нас. Ссыльные старого времени (т. е. не они, а жены их) заботились о нас как о родне. Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас. Я, поехавший налегке, не взявши даже своего платья, раскаялся в этом… Мне даже прислали платья».

Как же все-таки смогли увидеться жены декабристов, задается вопросом Кайдаш-Лакшина, с заново осужденными политическими преступниками и среди них с Достоевским? Рассказ об этом содержится в воспоминаниях дочери тобольского прокурора Марии Дмитриевны Францевой, младшей подруги Фонвизиной. Все свободное время Маша Францева проводила у Фонвизиных, как отца, любила Михаила Александровича, преклонялась перед его женой. Впоследствии, уже взрослой, Францева вспоминала, что на нее, «девочку с пылким воображением и восприимчивой натурой. Наталья Дмитриевна имела громадное нравственное влияние». Это влияние сказалось прежде всего в том, что молодая девушка взялась опекать арестантов, с которыми ее отец-прокурор имел дело по долгу службы. Вместе с отцом Францева посещала острог, «находя какую-то особенную поэзию быть посреди этих отверженцев мира»,

Когда в Тобольск прибыла «партия политических преступников, так называемых петрашевцев», состоящая из восьми человек – Достоевского, Дурова, Ястржембского и других, Фонвизина вместе со своей молодой подругой Францевой приняла в них самое горячее участие. При посещении острога особое ее дружеское расположение вызвали Федор Михайлович Достоевский и Сергей Федорович Дуров.

В своих воспоминаниях Францева описывает те хитрости, на которые приходилось идти ради устройства свидания с заключенными. Один из эпизодов записок Францевой позволяет представить, как устраивались такие встречи. Поймав смотрителя острога выходящим от отца-прокурора, Маша Францева обращалась к нему с просьбой принять ее вместе с Натальей Дмитриевной в этот вечер у себя в квартире в остроге. Велико было смущение «бедного старика», который не мог, однако, отказать. Вдвоем с Фонвизиной они отправлялись вечером к острогу и объявляли часовому, что приехали в гости к смотрителю. По цепочке шел вопрос к смотрителю: впускать ли?

«Темнота ночи и перекличка часовых внутри острога наводили какой-то невольный страх, – пишет Францева. – Наконец послышались шаги, замки застучали, и тяжело заскрипели ворота… Тяжело, грустно было в этой живой могиле! На пороге своей квартиры встретил нас смотритель… „Пожалуйста, устройте нам свидание с заключенными…“ – обратилась я к нему. „Да это невозможно…“ – отвечал он мне растерянным голосом. „Так приведите их сюда, ведь вы имеете полное право потребовать их к себе, когда хотите“, – настаивала я. И добрый старичок, не смея отказать просьбе дочери своего начальника, скрепя сердце, согласился». Когда привезли петрашевцев, Наталья Дмитриевна не только сумела проникнуть в камеру Петрашевского и снабдить его деньгами, но и устроить в квартире смотрителя свидание с Достоевским и его товарищами.

Ф.М. Достоевский. Художник К.А. Трутовский

Благодаря хитроумному заступничеству декабристок, отмечает Кайдаш-Лакшина, Достоевский с Дуровым были отправлены в Омск не по этапу, а в кибитке. Францева узнала через отца о дне отправления на каторгу Достоевского и Дурова и вместе с Фонвизиной выехала по дороге, ведущей к Омску. Они остановились в семи верстах от города. В то утро стоял страшный мороз, но женщины вышли из саней и прошли еще версту пешком, чтобы не сделать кучера свидетелем их прощания с политическими преступниками. Выезд арестантов был задержан против назначенного срока, и двум женщинам долго пришлось ждать в открытом поле, пока не послышался колокольчик. Вскоре показались две тройки: «Мы вышли на дорогу и, когда они поравнялись с нами, махнули жандармам остановиться, о чем уговорились с ними заранее. Из кошевых… выскочили Достоевский и Дуров. Первый был худенький, небольшого роста, не очень красивый собой молодой человек, а второй… старше товарища, с правильными чертами лица, с большими черными, задумчивыми глазами, черными волосами и бородой, покрытой от мороза снегом… Тяжелые кандалы гремели на ногах. Мы наскоро с ними простились, боясь, чтобы кто-нибудь из проезжающих не застал нас с ними, и успели только им сказать, чтоб они не теряли бодрости духа, что о них и там будут заботиться добрые люди».

Францева передала жандарму заранее приготовленное письмо для подполковника в Омск с просьбой облегчить насколько возможно участь Достоевского и Дурова. Дочери тобольского прокурора легко сходило с рук то, что было невозможно простому смертному. Знакомый Францевой, которому было отправлено письмо в Омск, регулярно извещал ее потом о здоровье арестантов Дурова и Достоевского.

Фонвизина также сделала все, что смогла, чтобы помочь каторжным петрашевцам. В ту пору она находилась еще в добрых отношениях со своим родственником, губернатором Западной Сибири Горчаковым и постаралась употребить все свое влияние, чтобы облегчить участь новых друзей, приобретенных в тобольском остроге. Фонвизина даже объявила начальству, что Дуров является ее племянником, и это дало ей возможность передавать ему посылки с провизией, теплой одеждой, отправлять письма.

Из тюрьмы товарищ Достоевского по каторге присылал Фонвизиной свои стихи. Его преданность «родной тетеньке» осталась нерушимой до конца его дней (и Наталья Дмитриевна, и Дуров скончались в 1869 году). Он был благодарен ей не только за помощь и участие, оказанные в самые тяжелые годы, но и за ту нравственную силу, энергию, которую Фонвизина умела вдохнуть в окружающих ее людей. Получив очередную посылку и письмо от Фонвизиной, Дуров в одном из писем писал ей: «То, что всего более, всего глубже обрадовало меня в последнем Вашем письме, это видимое спокойствие Вашего духа, которое проникает каждое Ваше слово, каждую Вашу строчку. Истинно я дивлюсь и благоговею перед этой силой и энергией, которые Вы почерпаете из благородной своей натуры… Все, что есть во мне доброе, все это Ваше».

Столь же глубокую признательность, несмотря на краткость встречи, испытал по отношению к Фонвизиной и Достоевский. К сожалению, из всей переписки Натальи Дмитриевны с Достоевским до нас дошло только одно письмо от двадцатых чисел февраля 1854 года. Правда, письмо это замечательное, излагающее его духовное кредо и десятки раз цитировавшееся исследователями. Оно написано уже в пору, когда Фонвизиным весной 1853 года разрешили вернуться в Россию.

В этом письме содержатся и несомненные доказательства того, что между Фонвизиной и лишенным права переписки каторжником Достоевским шел самый оживленный обмен письмами. Характерно само начало письма: «Наконец, добрейшая Н. Д., я пишу вам, уже выйдя из прежнего места. Последний раз, как я писал вам, я был болен и душою и телом». Далее Достоевский сообщает Фонвизиной, что назначен в Семипалатинск в седьмой батальон по окончании каторжного срока, но одновременно сокрушается, что не знает, «каким образом можно будет писать к вам и получать от вас письма». Все эти подробности – свидетельство того, что Фонвизиной удалось переписываться с Достоевским даже в нору пребывания его на каторге. Мы не знаем, с помощью каких способов обходили Фонвизина и Достоевский наложенный на переписку запрет. Не знаем мы и сколько писем написал Фонвизиной Достоевский. До недавнего времени неизвестны были и встречные письма Фонвизиной Достоевскому. Вот одно из них. В письме Фонвизиной очевидны приемы тайнописи: говоря о безобразно нарумяненной мачехе, она всюду имеет в виду императорскую Россию. Под «братьями», «поэтами» разумеет декабристов, «меньшими братьями» называет крепостных крестьян. И в этом социальном контексте письмо декабристки Достоевскому приобретает особое значение.

«Чтобы воспользоваться верным и удобным случаем побеседовать и <нрзб.> искренними словами с племянником и с Вами, мой добрый и любезный мой Федор Михайлович. Желала бы, но не могу писать много. Сердиться на Вас не имею причины, зная Вас в другом положении, могла бы, может быть, посетовать на Ваше молчание, именно потому, что для меня истинное утешение получить от Вас какую-нибудь, хотя не полную, но все-таки задушевную весточку. Сетовать теперь по всем обстоятельствам не приходится – не только гнева, но даже самые сетования были бы неуместны. Я имею вышколенный нрав <? >, умею терпеть, умею ждать, умею также и быть благодарной за все, мною получаемое в жизни, и особенно за получаемое неожиданно. Итак, благодарю Бога и Вас за доставленную мне радость – письмо с Вашим, хоть в нем собственно об Вас и мало радостного. Главное, что Вы живы и по возможности переносите тяжесть жизни теперешней. Слава Богу и за это – слава Богу и за то, что в этой земной жизни все изменяется. И если жаль нам чего-нибудь приятного, исчезающего от нас безвозвратно, то можем утешиться, что тяжелое для нас также может исчезнуть и замениться лучшим. Да если бы, наконец, наше счастье могло всегда остаться при нас неизменным! Сами-то мы по закону природы для него изменяемся беспрестанно и ускользаем от него незаметно для нас самих.

Скажу Вам, что даже мне в жизни моей было одно время (это уже очень давно), время такого полного земного счастья, что оно мне, наконец, наскучило, уверяю Вас, что говорю правду – до того наскучило, что я всеми силами души моей и всеми желаниями сердца моего вызывала какую-нибудь перемену – хоть несколько и боялась делать те или другие предположения к изменению.

Не правда ли, что это было не только глупо, по неблагодарно с моей стороны? Мне было тогда 22 года от роду.

В последствии было другое время – такого полного, беспредельного, неукротимого горя, что я с жадностью хватилась за болезни и случившиеся тогда разные житейские неприятности, чтобы только отвлечь внимание мысли и внимание от убивающей меня печали. Правду говорили, что утопающий готов схватиться за бритвы, если бы они попались ему под руки, чтобы только не утонуть. Как же не благодарить Бога за то, что он, зная природу каждого из нас, все в жизни каждого уравновешивает, чтобы все поучало и умудряло опытом.

От Вас зависит всем пользоваться и собирать нравственное, неотъемлемое людьми сокровище. Очень верно, что теперешнее существование Вам наскучило. Но Вы молоды, очень молоды, в сравнении со мною, отжившею и пережившею себя. Я сама не узнаю себя, когда сравниваю с с тем, что была прежде. И слава Богу, что я не та уж! Хоть я и теперь не совершенно собою довольна, но ведь я <нрзб.> живу на земле. В этих других теперешних условиях <край листа оборван > я много полезных уроков.

По возвращении в Россию я ее не узнала. Я оставила ее, когда мне было только 23 года, этому теперь 25-ть лет с лишним. Когда я была молода, мне все старушки, набеленные, порумяненные, подмазанные и подкрашенные, чтобы казаться молодыми, казались такими потому, что я судила о всех по себе. Теперь – как я сама сделалась старушкой – мне страшны кажутся претензии на молодость, и ту, которую любила и считала Матерью родимою, нашла Мачехою противною. Древний ее вид вижу и здесь, но пляшущею, разбеленною, разрумяненною, жеманною, завистливою, клевещущею, кто лучше ее, злою, хвастливою, себялюбивою. Недобросовестною и обирающею всех и каждого – без забот о детях и любых людях и готовую пожертвовать всеми в семье связанными для исполнения своих прихотей и развратных стремлений. Любовь моя к ней превратилась в отвращение. Я и прежде с горечью говорила самой себе <край листа оборван> и упрекала себя за эти подозрения. Теперь разочаровалась вполне – и ничего доброго не жду от нее. Жаль только бедных братьев моих, которые хотели вразумить мою матушку и терпели прежде и теперь терпят от этого. Но все же я за них рада – за всех поэтов, и перенесла любовь мою да еще на меньших братьев, которые хотя и не понимают еще ничего, но страдают, бедняжки, жестоко от ее любимцев и балованных слуг…

В письме к племяннику я описывала, как мы устроились здесь, но внешнюю жизнь. Здоровье мое все как-то часто изменяет мне. Вы видите, что я не разумею Вас худо. Вы говорите о Вашем одиночестве. Конечно, оно очень тягостно, но иногда общение короткое, насильственное и между тем необходимое с людьми неискренними, но все же близкими, еще тяжелее… Что мудреного, что Вы живете надеждой: Вы молоды, и нравственные силы у Вас в полном развитии, и жизнь самая далеко перед Вами развивается. Но я-то, вообразите, что я живу надеждою! Надеждой должна невозможное по всем теперешним обстоятельствам. Но когда-нибудь, может быть, и возможное.

Простите, мой добрый, дорогой Федор Михайлович, я также верю, что когда-нибудь увидимся, но когда и как, знает про то Бог мой! Знаете ли, мне все кажется, что это будет именно под другим небом, где-нибудь далеко отсюда, а от Вашего местопребывания теперешнего еще дальше. Тогда, когда Вы воскреснете душою и здоровьем, тогда как, может быть, и я буду получше чувствовать себя, и получше и поздоровее. Итак, до свидания! Желаю Вам всего лучшего. О брате Вашем слышала, не знаю, правда ли, что он оставил заниматься литературой и предался занятиям другого рода, которые ему не могут доставить никаких неприятностей, а только выгоды. О сестре С. я имею недавно очень приятные вести. Она и очень помнит и любит.

Сердечно Вам преданная».

Сатирический образ старушки России, которая обирает всех ради «развратных стремлений», отмечает Кайдаш-Лакшина, не случаен в письме Фонвизиной к Достоевскому. Это не было первым пришедшим на ум сравнением. Еще в мае 1853 года, возвращаясь из Сибири на родину и переезжая Урал, Фонвизина отмечает в путевом дневнике: «На Урале остановились у границы европейской, означенной каменным столбом. Как я кланялась России, въезжая в Сибирь на этом месте, так поклонилась теперь Сибири с благодарностью за ее хлеб, соль и гостеприимство. Поклонилась и Родине, которая с неохотою, как будто ровно мачеха, а не родная мать, встречала меня неприветливо. Продолжая путь, все более и более разочаровывалась на счет отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала встретить… Напала какая-то неловкость – душа, точно вывихнутая кость, как будто не на своем месте: все более становилось жаль Сибири и неловко в России, – впереди же не предвиделось радости… Здесь все пусто, все заросло крапивой, полынью и репейником».

Разумеется, в письме, пишет Кайдаш-Лакшина, отправляемом на каторгу, Фонвизина не могла писать столь откровенно, как в дневнике, и вынуждена была зашифровать свои впечатления в иносказания, впрочем, прозрачные для ее адресата.

«С каким удовольствием я читаю письма Ваши, драгоценнейшая Н.Д. Вы превосходно пишете их или лучше сказать, письма ваши идут прямо из вашего доброго, человеколюбивого сердца, легко и без натяжки», – писал Достоевский в своем письме Фонвизиной.

К сожалению, мы не знаем ответа Достоевского на письмо Фонвизиной от 8 ноября 1853 года. Не знаем и того, продолжились ли далее их отношения и переписка. Но встреча петрашевца Достоевского по пути на каторгу с замечательной декабристкой осталась яркой вехой в биографии великого писателя.

Е.П. Оболенский. Неизвестный художник

Тем временем ссыльный поселенец Фонвизин размышлял на схожие вопросы. В.И. Семевский, анализируя его взгляды на «новейшие социально-экономические учения», подчеркивая, что в Сибири Фонвизин занимался изучением вопросов социализма и коммунизма, и цитируя его неизданную статью о социализме и коммунизме, приводит следующее место из этой статьи: «нынешние социалистические и коммунистические теории… тем более опасны, что опираются на пролетариев… Пролетарии – это жалкие бездомки… ненавидящие настоящий порядок общества… В этом мнении их поддерживают и руководствуют ими демагоги… разумеется из своекорыстных видов…», и утверждает, что Фонвизин «совершенно отрицательно относится к социализму и коммунизму». Печатаемые письма, считает Н. Богданова, вносят значительную поправку в это суждение. Правда, Фонвизин в оценке как социализма, так и коммунизма стоит на почве своего глубокого религиозного сознания и верности заветам Христа. Но, отвергая в согласии с ними «средства этой системы», он несомненно признавал идею, которая лежит в основе ее, говоря, что будущее принадлежит ей, т. е. этой идее. Крайне любопытна точка зрения М.А. Фонвизина на право собственности на землю. Он близок к отрицанию этого права, считая Моисея «самым радикальным» из древних законодателей именно в смысле «коммунистском», который за многие тысячелетия до нас понимал, что земля так же, как воздух, вода, не может быть безусловной неотчуждаемой собственностью лица, но что все земнородные имеют естественное неотъемлемое право, живя на ней, трудом своим снискивать от нее пропитание. в его письмах к Е.П. Оболенскому: «Вашъ трудъ взманилъ и меня перевести статью изъ Gegenwart: Соціальныя движенія настоящаго времени, которая можетъ служить вступленіемъ къ той, которую вы перевели. Работу скоро окончу и списокъ вамъ постараюсь въ непродолжительномъ времени вамъ доставить, въ знакъ благодарности за то, что и вы подѣлились со мною вашимъ трудомъ. – Въ послѣднее время меня очень занимали соціалистскіе и коммунистскіе вопросы – многое я прочиталъ объ этомъ предметѣ за и противъ – послѣдняго больше – но все-таки остался увѣренъ, что въ основаніи новыхъ ученій безъ вѣдома даже самихъ изобрѣтателей скрывается христіанская истина: любовь къ ближнимъ – братолюбіе… Допускаю, что многіе толкуютъ объ этомъ и не съ чистыми намѣреніями можетъ быть и съ корыстною цѣлію, что бывало и съ христіанскою проповѣдію въ устахъ на примерь Римско-католическаго духовенства – іезуитовъ – да и многихъ другим… Я однако увѣренъ все, что соціалистскія и коммунистскія ученія не останутся безъ послѣдствіи, а принесутъ вожделѣнный плодъ, а это будетъ тогда, когда эти ученія проникнутся духомъ христіанства, единственнымъ водителемъ ко всякому добру, совершенствованію и блаженству и въ здѣшнемъ и будущемъ мірѣ. – Если человѣчество еще не достигло этого, такъ отъ того, что оно не проникнуто духомъ Христовымъ: онъ дѣйствуетъ въ отдельныхъ лицахъ, а не въ цѣломъ обществѣ, которое все остается языческимъ въ понятіяхъ, обычаяхъ, нравахъ, образѣ жизни – даже въ самыхъ законахъ. Царствіе Божіе настало въ нѣкоторыхъ душахъ, а не въ мірѣ – а оно должно настать по обѣтованію – и мы по завѣту самого Спасителя должны молиться: „да пріидетъ оно какъ на небеси, такъ и на земли“. Стало быть оно непремѣнно настанетъ, и тогда исчезнутъ всѣ различія образовъ правленія – не будетъ ни монархій неограниченныхъ, ни конституціонныхъ, и т. д., а царствовать будетъ одинъ Богъ: будетъ истинная феократія, которой прообразованіемъ была израильская и первенствующая церковь – тогда церковь и человѣческое общество будетъ одно. На это намекаетъ апостолъ Павелъ въ 1-мъ посланіи къ Коринф[янамъ], XV, 25, 4, а также и въ Апокалипсисѣ говорится о тысящелѣтнемъ царствіи на землѣ Христа, что всѣ отцы первенствующей церкви принимали въ прямомъ смыслѣ. Конечно, это царствіе не будетъ видимое, как полагали хиліасты, – но духъ Христовъ проникнетъ человечество и выразится во всѣхъ его дѣйствіяхъ и помышленіяхъ, и тогда противоположность міра, нынѣ Христу враждебнаго, съ Его церковью упразднится. Когда это будетъ, извѣстно одному Всевѣдущему, а будетъ непремѣнно по обѣтованію. – Я высказалъ вамъ свои убѣжденія на этотъ счетъ, подумавъ, что вы соблазнитесь одною моею фразою въ послѣднемъ моемъ письмѣ: что республика-демократія есть форма наиболее соотвѣтствующая христіанскому обществу»… «Вы же взманили меня вашимъ переводомъ статьи о французском соціализмѣ и коммунизмѣ, и я занялся переводомъ изъ Gegenwart нѣсколькихъ статей, изъ которыхъ посылаю въ подарокъ Ивану Ивановичу о панславизмѣ, а вамъ обѣщанную: Соціальныя движенія настоящаго времени – кромѣ этихъ двухъ статей у меня готовы еще двѣ: объ историческомъ развитіи труда и объ Англійскомъ, или Роберта Овена соціализмѣ. Времени у меня много, и къ тому имѣю то удобство, что у меня всегда готовъ копіистъ самый усердный. – Если вамъ могутъ быть интересны эти двѣ статьи, то я могу доставить вамъ въ послѣдствіи списки, которые можетъ быть захотятъ прочитать тѣ изъ нашихъ, которые не свободно читаютъ по нѣмецки.

Вы въ письмѣ вашемъ говорили между прочимъ, что въ древнемъ Израилѣ освящено было право личной собственности: я однако нахожу совсѣмъ противное – именно въ Учрежденіи лѣта покоя Господня, въ послѣдствіи времени пятидѣсятый годъ – и въ нѣкоторомъ отношеніи седьмой. Прочитайте въ книгѣ Левитъ главу XXV. Изъ всѣхъ законодателей Моисей былъ самый радикальный въ смыслѣ коммунистскомъ и за многія тысящелѣтія до насъ понималъ, что земля, такъ же, какъ воздухъ, вода, не можетъ быть безусловною, неотчуждаемою собственностію лица, но что всѣ земнородные имѣютъ естественное неотъемлемое право, живя на ней, трудомъ своимъ снискивать отъ нее пропитаніе. Рабство было основной институціей древняго міра. Если Израильскій пророкъ и не отмѣнилъ его вовсе, то во многомъ смягчилъ; и въ этомъ одномъ онъ нравственнѣе всѣхъ Миносовъ, Солоповъ, Ликурговъ, Пумъ и пр. – Это и не могло быть иначе, потому что Богъ самъ говорилъ его устами. – Что первая христіанская церковь въ Іерусалимѣ была святѣйшимъ коммунизмомъ, объ этомъ никто и не споритъ. – Можно находить разныя соціальныя теоріи утопическими, несбыточными, но основная идея соціализма есть истина и грядущее этой идей принадлежитъ. – Когда-нибудь поговоримъ объ этомъ подробне».

Кроме помощи мужу и его друзьям, иным ссыльным государственным преступникам, духовным поискам, Фонвизина-«Визинька» помогала открывать бесплатные школы для крестьянских детей. И очень любила цветы. Её подруга-воспитанница Мария Францева вспоминала: «Небольшой её садик был настоящая оранжерея, наполненная редкими растениями; она по целым дням иногда возилась в нём».

И очень болезненно реагировала на недостаток, по ее мнению, уважения к ней, требовала этого уважения. Но тут уже комплексы обнаженного нерва женщины, периодически чувствующей различные недомогания и лишенной привычного миропорядка. Так, когда ее в одной из официальных бумаг назвали «женой государственного преступника, ссыльно-каторжного» (а надо было – «супругой, состоящей под надзором полиции»), Фонвизина не поленилась и написала об этом начальнику III Отделения графу А.Ф. Орлову, а от генерал-губернатора Западной Сибири, князя П.Д. Горчакова, потребовала письменного извинения. И получила его. Поскольку оба генерала, опытные в делах войны, службы и семьи, прекрасно понимали, что с бабой связаться – толку не видать. Но Фонвизина уже закусила удила – на главного жандарма где прыгнешь, там и приляжешь, а вот родственника – губернатора она все же решила съесть без соли и написала письмо императору о лихоимстве генерал-губернатора. Так совпало, что Горчаков к этому времени немного заигрался, перепутав чужую жену – жену директора Сибирского кадетского корпуса генерал-майора Ф.А. Шрамма Алесандру Родионовну – со своей любовницей, назначив генеральшу своей фавориткой, перед которой всем приходилось приседать и кланяться. Кому-то – то ли самому генералу, который уже достиг пика карьеры и от «ласкательства» своей жены особо ничего дельного получить не мог, то ли одному или группе приседающих перед достаточно левой генеральшей – это активно не понравилось, и до императора дошли письма и на эту особую для губернатора тему. Николай назначил полную ревизию вверенного Горчакову региона, по результатам которой последовала отставка. Тут кстати пришлось и письмо Фонвизиной, которая вместе со своим окружением посчитала, что именно ее усилиями и произошел губернаторский абшид.

Чтобы понять в полной мере жизнь декабристов в Сибири, стоит посмотреть, что же происходило в эти годы, годы их каторги и поселений, в Центральной России.

Так, после неудачного восстания 1825 года Николай I вступил на трон в расцвете своих сил, в возрасте 29 лет. Он имел властный характер и сильную волю. На посту самодержца Николай I трудился, не щадя своих сил. Подавая пример подданным, он работал до 18 часов в сутки. Всех поражала его непритязательность в быту: он питался из солдатской кухни, спал на матрасе, набитом сеном, и укрывался шинелью.

П.Д. Горчаков. Гравюра XIX в.

Царь мог спокойно и вместе с тем величественно разговаривать как с первыми лицами государства, так и с простыми солдатами и мужиками. В народе родилось множество преданий, рассказывающих об императоре. Такого не наблюдалось со времен Петра Великого.

Новый император был убежден, что самодержавие является единственным пригодным для России строем. Именно в попытках Александра I провести политические реформы и в общей слабости его внутренней политики он видел причину восстания декабристов. Вместе с тем, по его мнению, это не означало, что страна не нуждается в реформах, нацеленных на укрепление существующих порядков. Николай I в начале своего царствования создал специальный комитет для изучения проектов, поданных покойному Александру I. Изучал он и проекты декабристов.

Понимая неспособность существовавших в России государственных органов как в центре, так и на местах успешно управлять страной, император создавал особые органы управления на основе Собственной его императорского величества канцелярии. Именно туда передавалось решение самых важных государственных дел. Николай I лично руководил деятельностью своей канцелярии. I Отделение этой канцелярии занималось надзором за чиновниками. II Отделение составляло единый Свод законов. Самым известным стало III Отделение. Оно было создано после восстания декабристов в целях недопущения в будущем ничего подобного.

На III Отделение были возложены обязанности политического надзора и руководство всеми органами, ответственными за соблюдением порядка в стране. III Отделение создало особый корпус жандармов. Шефу корпуса жандармов подчинялись генералы корпуса, стоявшие во главе округов, на которые разделили страну. В начале николаевского царствования численность штата III Отделения достигала 16 человек, к его концу она возросла до 40 служащих. В это число, естественно, не входили многочисленные жандармы, а также агенты III Отделения.

Единство III Отделения и корпуса жандармов подчеркивалось тем, что их возглавил один человек – генерал А.Х. Бенкендорф, получивший известность в ходе Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов. Он вместе с Николаем I находился на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Через несколько дней генерал представил императору проект создания полиции для занятия политическим сыском и сбора политической информации. Идея деления России на жандармские округа также принадлежала Бенкендорфу. Глава III Отделения добился от императора независимости своего ведомства от вмешательства губернаторов, но вместе с тем и обязанности их сотрудничества с корпусом жандармов.

А.Х. Бенкендорф. Художник Дж. Доу

III Отделение стремилось осуществлять полный надзор за населением России. Жандармы должны были всемерно укреплять государство и предотвращать все попытки подорвать его. «Подрыв основ» мог трактоваться очень широко. Его видели не только в разных «умствованиях», но и в обычных преступлениях, взяточничестве чиновников, безнравственном поведении. Ловили пьяниц, распевавших нецензурные песни или ворчавших в компаниях на свое начальство.

Литература привлекала наибольшее внимание жандармов. По их рекомендации цензура усилила просмотр иностранных книг, запрещала статьи в журналах о политической борьбе в других странах. Несмотря на то, что цензура находилась в Министерстве просвещения, ее поставили под контроль III Отделения. Поскольку две контролирующие организации конкурировали между собой, выискивая друг у друга промахи, цензоры нередко были вынуждены даже выдумывать несуществующие злонамерения авторов. В свою очередь некоторые авторы тоже пользовались этим противостоянием: они предпочитали отдавать свои труды прямо в III Отделение, где жандармы нередко не особенно интересовались их произведениями.

Многие литераторы и сами являлись агентами III Отделения. Но жандармы относились к ним с осторожностью. С одной стороны, их охотно брали, как более компетентных и осведомленных в настроениях людей. С другой – многие из таких авторов-агентов более всего уделяли внимание доносам на своих собратьев по перу, сводя с ними счеты.

Почти каждый год Бенкендорф представлял Николаю I отчеты о положении в России, основанные на сообщениях жандармских офицеров. На протяжении всего царствования Николая I главным оставался крестьянский вопрос. За период царствования императора работало 9 секретных комитетов для рассмотрения предложений об улучшении положения крепостных крестьян. На одном из первых заседаний комитета выступил Сперанский с предложением запретить продажу крестьян без земли и не переводить крепостных в дворовых людей помещиков.

Николай I понимал, что крепостное право не позволяет России успешно развиваться в экономическом отношении, что в свою очередь отрицательным образом влияет на ее международное положение. В отчете III Отделения указывалось, что в случае серьезных потрясений (войны, эпидемии, голода) объявятся люди, которые попытаются произвести в народе волнения, что чревато возникновением новой «пугачевщины».

Вместе с тем на заседании Государственного совета Николай I говорил: «Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным».

Правительство все же попыталось решить крестьянский вопрос: в 1842 году был издан указ «Об обязанных крестьянах», который предоставлял помещику право освобождать крестьян без земли. Это являлось шагом назад даже по сравнению с указом о вольных хлебопашцах 1803 года, по которому крестьян нельзя было освободить без земли. Однако правительство полагало, что теперь дворяне охотней начнут освобождать своих крепостных. Но результаты действия этого указа также были незначительными.

Ввели ещё несколько законов: о безземельном освобождении дворовых, о праве крестьян выкупаться на волю в случае продажи помещичьего имения с торгов. Но все эти указы не затрагивали основ крепостного строя.

В ряде западных губерний России, где помещиками были поляки-католики, ввели так называемые «инвентари». «Инвентарями» называли описи помещичьих хозяйств, в которых указывались размеры барщины и оброка. В 1844 году был издан закон, по которому началось введение обязательных «инвентарей». Это означало установление твердых норм барщины и оброка, которые владельцы поместий не имели права превышать. Трудно сказать, улучшила ли инвентарная реформа положение крестьян, поскольку помещики сумели завысить размеры своих «инвентарей», однако эта мера позволяла крепостным жаловаться на своих хозяев. Но эта мера затрагивала лишь 9 западных губерний России.

Единственной серьезной попыткой улучшения положения значительной категории крестьян явилась так называемая реформа П.Д. Киселева. Генерал П.Д. Киселев участвовал во многих войнах, завоевал доверие императора. После очередной русско-турецкой войны он был назначен наместником Молдавии и Валахии, оказавшихся под временным управлением России. Там он провёл преобразования в интересах в том числе и крестьян. Одна из дорог в Бухаресте и поныне носит имя Киселева. Накопленный опыт позволил доверить генералу управление Министерством государственных имуществ. Оно было создано для «попечительства» над государственными крестьянами, которых в России было около 7,5 млн человек.

Реформа, которую предстояло проводить Киселеву с 1837 года, должна была наладить хозяйственное и административное управление государственной деревней, показав на ее примере всем помещикам образцовое хозяйство новейшей формы. Часть государственных крестьян переселяли в районы, богатые свободной землей. Уменьшили подати и увеличили земельные наделы крестьян. В деревнях открывали школы и больницы. Крестьянам оказывали помощь в снабжении хозяйственным инвентарем и семенами. В основном эти мероприятия были завершены в 1841 году.

Но вскоре в проведении реформы стали возникать проблемы. Для создания продовольственного фонда чиновники министерства стали принудительно выделять лучшие земли для посадки непривычного для крестьян картофеля, а полученный урожай нередко забирали и увозили в неурожайные губернии. В результате вспыхнули «картофельные бунты». Реформа медленно спускалась на тормозах в основном из-за отсутствия достаточных средств, несмотря на то, что вместе с крестьянской реформой проходила и реформа российских финансов.

П.Д. Киселев. Художник Ф. Крюгер

Николай I стремился способствовать развитию промышленности и торговли. Были учреждены Коммерческий и Мануфактурный советы, в которые вошли крупные фабриканты и заводчики, представители купечества. Устраивались большие промышленные выставки. В интересах развития отечественной промышленности и роста государственных доходов сохранялись высокие тарифы на иностранные товары.

Дворянам было разрешено открывать в городах фабрики и заводы, записываться в купеческие гильдии, им предоставлялись немалые льготы. Были снижены цены на право торговли купцам и крестьянам. Помещичьи крестьяне могли приобретать, с согласия своих владельцев, земли, дома, лавки и промышленные предприятия. Все эти меры способствовали весомым успехам в развитии промышленности и торговли. Немалую роль в достижениях экономической политики при Николае I сыграла финансовая реформа Е.Ф. Канкрина. Во время Отечественной войны и Заграничных походов он руководил снабжением русской армии и контролировал военные расчеты между Россией и другими государствами. Он проявил себя как честный и добросовестный, но скупой финансист. В 1823 году Канкрин был назначен министром финансов, пробыв на этом посту до 1844 года, дольше, чем любой другой министр финансов в России. К 1825 году внешний долг России достигал 102 млн руб. Отсутствие серебряной монеты приходилось покрывать выпуском бумажных ассигнаций. Но стоимость этих ассигнаций быстро падала, разрыв между серебряным и ассигнационным рублями нарастал. В 1830-х годах за 1 бумажный рубль давали только 28,5 коп.

Канкрин считал необходимым ограничить государственные расходы самыми необходимыми, отказавшись при этом даже от строительства железных дорог. Иностранные товары были обложены высокой пошлиной. Это позволяло защитить русскую промышленность от конкуренции и способствовало ее развитию. Он доказал Николаю I, что казенная продажа вина лишь развращает чиновников, которые разворовывали доходы от продажи водки. По его инициативе в 1826 году была введена откупная система. Теперь откупщики должны были заранее внести положенную сумму государству и получали право торговать алкоголем. В результате доходы государства резко возросли, но пьянство в стране усилилось. По инициативе Канкрина в Петербурге был основан Технологический институт.

Е.Ф. Канкрин. Гравюра начала XX в.

В 1839 году началась финансовая реформа. По инициативе Канкрина резко повысили добычу золота и серебра, что позволило сделать серебряный рубль основой российского денежного обращения. Новые бумажные рубли (кредитные билеты), которые стали выпускать с 1843 года, можно было свободно обменивать на серебряную монету. Канкрин внимательно следил за тем, чтобы количество бумажных денег соответствовало запасу серебра, находившегося в Государственных банках. Реформа Канкрина способствовала оздоровлению финансов России, росту промышленности и торговли. В 1841 году указом Николая I в Москве и Петербурге были основаны сберегательные кассы.

Император с подозрением относился к образованной части общества, справедливо полагая в ней плавильный котел не всегда благоприятных для государственного мироустройства идей. Однако потребности экономики, государственного аппарата, армии заставляли увеличивать число учебных заведений. Особенно охотно император давал разрешение на открытие технических училищ. В Петербурге были открыты Технологический, Лесной, Межевой институты и институт Корпуса инженеров путей сообщения. При участии Сперанского в Петербурге на Фонтанке заработало Училище правоведения. В нем готовили высококвалифицированных чиновников, в том числе для занятия высших государственных должностей. Из-за особенностей формы студентов современники прозвали их «чижиками-пыжиками», появилась посвященная им известная шуточная народная песенка.

В Москве открылось ремесленное училище и Московская земледельческая школа. Росла сеть училищ для «благородных девиц», которые появились не только в Петербурге и Москве, но и в Нижнем Новгороде, Казани, Астрахани, Саратове и Иркутске. Особое внимание уделялось подготовке военных кадров: начали работу Академия Генерального штаба, Инженерная и Артиллерийская академии.

При Николае I в России появился и один новый университет – Святого Владимира в Киеве (переведен туда из Варшавы после Польского восстания 1830–1831 гг.). К началу правления Николая I в России было 49 гимназий, а к концу правления – 77. Они имелись и в крупных сибирских городах (Тобольске, Томске и Иркутске). Подготовка к учебе в высших учебных заведениях велась также в частных пансионах или дома под руководством учителей или гувернеров.

Несмотря на то, что значительная часть городского населения была грамотной, в деревнях и селах читать и писать умело немногим более 5 %. Это, однако, не мешало выходцам из крестьянства, мещан, купечества и духовенства пополнять университеты и другие высшие учебные заведения. Лишь крепостным крестьянам, и то на недолгое время, доступ туда был ограничен из-за нежелания давать им воззрение, «несовместимое с их положением».

Немалую роль в развитии просвещения в России сыграл граф С.С. Уваров, ставший с 1833 года министром народного просвещения. Он сумел доказать Николаю I, что науки, в случае их соответствия исконным русским началам – православию, самодержавию и народности, могут стать надежной опорой трона. Задача состояла лишь в создании «истинно русского просвещения». Уваров нашёл единомышленников в лице известных профессоров Московского университета М.П. Погодина, С.П. Шевырева, И.И. Давыдова. Они часто обсуждали с ним пути развития подобных идей. Позже разработанную Уваровым и его последователями систему взглядов историк и публицист А.Н. Пыпин назвал теорией «официальной народности». Эта теория излагалась в издаваемом Погодиным журнале «Москвитянин», в лекциях профессоров Московского университета.

Теория «официальной народности» считала русский народ хранителем патриархальных традиций, далеких от революционных идей мятежного Запада. Европейские народы бунтовали, чтобы улучшить свою жизнь. Русские же стремятся лишь к одному: приблизиться к высоким христианским идеалам смирения, доброты, милосердия. Народ навсегда отдал себя в руки самодержавного царя и не желает никаких перемен. Уваровым поощрялись стихи крестьянских поэтов, например, А.В. Кольцова, опера М.И. Глинки «Жизнь за царя», картины на крестьянскую тему А.Г. Венецианова. Теория «официальной народности» пропагандировалась в популярных произведениях исторических писателей Н.В. Кукольника, И.И. Лажечникова и М.Н. Загоскина, в некоторых водевилях на тему крестьянской жизни. Однако в 1848 году, в связи с началом европейских революций, ситуация изменилась. В поисках крамолы руководители III Отделения и некоторые высшие чиновники стали обвинять Уварова, что под его знаменитым лозунгом на деле кроется попустительство крамоле. Чтобы отвести от себя давление, Уваров поручил И.И. Давыдову опубликовать статью, отстаивающую лозунг «православие, самодержавие, народность» и защищающую университеты от нападок. Уваров написал императору, что не может нормально работать, пока его контролируют чиновники. Но получил на это ответ Николая I: «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе». Перестроиться на новый курс правительства Уваров не захотел и в октябре 1849 года подал в отставку.

Несмотря на попытки Николая I сделать консервативные взгляды единственно приемлемыми в обществе, именно период его царствования стал периодом жарких споров как о прошлом, так и о путях будущего развития России. Еще в середине 1820-х годов группа молодых чиновников иностранного архива и студентов Московского университета сплотилась вокруг молодого талантливого поэта и философа, поклонника идей великого немецкого мыслителя Ф. Шеллинга поэта Д.В. Веневитинова. Им удалось выпустить первый номер журнала «Московский вестник». Но осенью 1826 года. Веневитинов был переведен на службу в Петербург, и там арестован по подозрению в связях с декабристами. Несмотря на то, что пробыл он в заключении лишь три дня, его ранимая натура была потрясена происшедшим, и это привело к его смерти. Кружок Веневитинова распался.

Москва при Николае I всё более становилась средоточием оппозиции казенному Петербургу. В ней печатались журналы «Московский телеграф» и «Телескоп». Их издавали П.И. Полевой и Н.И. Надеждин. Несмотря на определенную разницу во взглядах, оба журналиста проявляли несогласие с теорией «официальной народности». В «Московском телеграфе» доказывалась польза европейских наук, необходимость распространения просвещения с целью подъема экономики России. Этот журнал считается первым литературным изданием, защищающим интересы русской буржуазии. В «Телескопе» в основном публиковались статьи философского содержания.

С.С. Уваров. Художник Я.К. Каневский

В середине 1830-х годов в Москве действовал кружок молодого философа и поэта Н.В. Станкевича. В него входили студенты, выпускники и профессора Московского университета. Посещал этот кружок и журналист В.Г. Белинский. Вначале участники кружка изучали произведения Ф. Шеллинга, пытаясь через них понять проблемы жизни России. После появления в кружке М.А. Бакунина – отставного артиллерийского офицера и представителя старинного рода – начали изучать труды другого немецкого философа, Ф. Фихте, который выступал за отмену сословий, не отвергал и возможность революции. Позже Белинский и Бакунин перешли к изучению работ ещё одного великого немецкого философа, Г. Гегеля. Основой учения Гегеля являлась диалектика – наука о развитии. Подчеркивалось, что природа, общество и человек находятся в постоянном развитии. Это объективный закон. Таким образом, и Россия должна развиваться, несмотря на усилия Николая I и сторонников теории «официальной народности» доказать, что любые перемены вредны для неё. Такой вывод делали русские последователи Гегеля.

В 1839 году Станкевич заболел и уехал лечиться за границу. Кружок распался. К этому времени внимание общества было занято последствиями публикации в журнале «Телескоп» письма П.Я. Чаадаева и начавшимися спорами между западниками и славянофилами.

В 1836 году в журнале «Телескоп» было опубликовано первое «Философическое письмо» Чаадаева. Его автор ранее был офицером гвардейского полка, дружил с А.С. Пушкиным и многими декабристами, состоял в «Союзе благоденствия». После выступления декабристов Чаадаев впал в глубокий пессимизм, стал считать, что всякое революционное движение пагубно для России, которую спасет лишь ее сближение с католическим Западом. Чаадаев считал, что корень всего зла в том, что русские восприняли образование не из того источника, откуда его воспринял Запад. «Мы заимствовали первые семена нравственного и умственного просвещения у растленной, презираемой всеми народами Византии». Причем именно тогда, когда «мелкая суетность только что оторвала Византию от всемирного братства». Это привело к тому, что «несмотря на название христиан, мы не тронулись с места, тогда как западное христианство величественно шло по пути, начертанном его божественным основателем». Автор письма резко критиковал теорию «официальной народности».

Статья Чаадаева вызвала негодование у большинства москвичей, затронув их национально-религиозные чувства. В Москве не было дома, где бы ни говорили о чаадаевских статьях. Даже далекие от литературы люди с гневом говорили о литераторе, оскорбившем Россию. Николай I приказал уволить цензора, пропустившего статью в печать, запретить журнал «Телескоп» и сослать его редактора Надеждина. О самой статье император сказал, что «содержание оной – смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного». Чаадаев был подвергнут домашнему аресту с предписанием медикам ежедневно освидетельствовать его физическое состояние как душевнобольного. Несмотря на то, что приверженцев идей Чаадаева в русском просвещенном обществе почти не оказалось, его письмо будило мысль, стимулировало споры о путях развития страны. Именно в ходе обсуждения философического письма началось формирование двух идейных течений – западничества и славянофильства.

П.Я. Чаадаев. Художник Ш. Козин

В 1839 году литераторы А.С. Хомяков и И.В. Киреевский выступили в литературных салонах Москвы со своими своеобразными литературными манифестами («О старом и новом» А.С. Хомякова и «В ответ А.С. Хомякову» И.В. Киреевского). Их идеи поддержали П.В. Киреевский (брат И.В. Киреевского), братья К. С. и И.С. Аксаковы, Ю.Ф. Самарин, А.И. Кошелев. Позже этих людей стали называть славянофилами. Противниками славянофилов выступили так называемые западники – историк Т.Н. Грановский, юрист К.Д. Кавелин, литераторы и публицисты В.П. Боткин, М.Н. Катков. Разделяли многие идеи западников литераторы А.И. Герцен и В.Г. Белинский.

Идеи как западников, так и славянофилов покоились на философии Гегеля. Многие славянофилы ранее знакомились с ней в кружке Станкевича, но относились к ней достаточно скептически. Однако они хорошо выяснили, какой мощью обладает это учение и как оно позволяет в полной мере овладеть процессом развития мысли, помогая убеждать и доказывать в спорах. Однако место Гегеля в философии славянофилов постепенно заменяли идеи Шеллинга, который критиковал Гегеля за абсолютизацию логических законов. Настоящая философия, утверждал Шеллинг, не может быть безрелигиозной. Для западников же Гегель являлся символом истины.

Иван Киреевский писал, что в основе жизни «западного» человека лежит стремление создать внешние удобные формы жизни. При этом создаются условия для подавления слабых сильными, а это в свою очередь ведет к революциям и анархии. Подобного, по мнению Киреевского, не могло быть в допетровской Руси, где Православная церковь формировала совершенно иной тип личности, духовная сущность которой определялась стремлением к общему благу. Эта общность не исключала внутренних смут, для защиты от которых люди и создали государство. Оно было необходимо и для организации отражения внешних нашествий. Константин Аксаков, вспоминая о призвании на Русь варягов, говорил, что этим актом русские племена принесли в жертву «закон внешний закону внутреннему». Если на Западе государство создавалось в ходе завоеваний, то на Руси оно произошло в результате мирного призвания. И потому в основе Русского государства лежали мир и согласие. Передав Государству власть, Земля (народ) полностью отказалась от политических прав, сохранив духовную свободу, т. е. свободу высказывать власти собственное мнение, что ярче всего отразилось в деятельности Земских соборов.

В случае сохранения подобного положения Русь продолжала бы приближаться к своему конечному идеалу – «обществу христианскому». Но Петр I повел Россию по европейскому пути, решив дать ей западное просвещение, для которого здесь не имелось почвы. Однако лишь высшие сословия восприняли новшества, внедренные Петром. Народ, прежде всего крестьяне, благодаря общине сохранил верность своим началам и не принял «отвлеченного знания», далекого от реальной жизни. Петровские реформы, говорил Аксаков, разорвали связь Государства с Землей. Государство стало вмешиваться во внутреннюю жизнь народа, доводя его до положения рабов (крепостное право). Для того чтобы восстановить нормальное положение вещей, высшему сословию, говорили славянофилы, надлежит восстановить духовную связь с народом.

В отличие от славянофилов западники считали, что Петр I вдохнул душу в умирающее тело России и лишь его деяния положили начало русской истории. Даже деспотизм, пришедший в русскую жизнь от Петра I, западники считали лишь побочным результатом. Заслуга Петра I – движение во всемирную историю. Петровские реформы – начало исторического развития России, которое задержало, но не остановило правление Николая I. От Петра I идут начала движения к освобождению личности и созданию государства и общества, обеспечивающих эту свободу. В результате Петровских реформ жители России были разделены на высшее сословие, приобщавшееся к формам европейского бытия, и на народ, на который правительство смотрело как на стадо. Даже в XIX столетии, считали западники, народ не способен принять активного участия в историческом процессе. Необходимо втянуть его в этот процесс и в конечном счете «разложить его мыслию» на отдельные личности. Идеалом государства западники считали конституционно-монархический строй Англии и республиканский строй Франции.

И для западников, и для славянофилов было характерно стремление к отмене крепостного права путем реформ. Однако в России появлялись и общественные движения, готовые вести страну по революционному пути.

В.Г. Белинский. Гравюра XIX в.

К середине 1840-х годов В.Г. Белинский стал известнейшим литературным критиком и публицистом. Его статьями зачитывались все думающие люди России. Со временем он стал изучать труды французских социалистов Ш. Фурье и П. Прудона и пропагандировать их идеи в своих статьях. Белинский стал считать себя социалистом и призывал к народной революции, желая сам принять в ней участие.

В 1846 году вышла книга Н.В. Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». Она стала поводом для появления письма Белинского к Гоголю. В нём великий критик обрушился на идеи великого писателя и высказал свои взгляды на положение дел в стране. Письмо разошлось по России с многочисленными вставками, отражавшими самые радикальные идеи. Продолжали его читать и после смерти Белинского, последовавшей в 1848 году. В письме говорилось, что Россия представляет собою «ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми», где «нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей».

Активно занимались распространением письма Белинского Гоголю члены кружка М.В. Буташевича-Петрашевского в Петербурге. Этот кружок собирался в течение трех лет на квартире его руководителя по пятницам. Среди его членов были чиновники, учителя, студенты, литераторы, офицеры. На собраниях обсуждались доклады по произведениям социалистов Ш. Фурье, А. Сен-Симона и др. У части членов кружка возникла идея организации вооруженного восстания. Один из членов кружка написал прокламацию «Десять заповедей», зовущую к бунту против помещиков, а также «Солдатскую беседу» с обращением к армии с призывом к перевороту против самодержавия. Был составлен «Проект обязательной подписки для членов Тайного общества», главным пунктом которого было участие в восстании.

Обряд казни на Семёновском плацу. Художник Б. Покровский

В апреле 1849 года большая часть членов кружка была арестована. Хотя деятельность петрашевцев заключалась, по существу, лишь в крамольных разговорах, суд приговорил 21 человека к расстрелу. 21 декабря 1849 года наиболее активных петрашевцев вывезли на Семеновскую площадь Петербурга, надели саваны и прочитали смертный приговор. Однако затем был прочитан приказ о замене расстрела каторгой.

Годы шли. Они то тянулись медленной докучливой дорогой, которой, казалось, не будет конца, то бежали резвым щенком, когда гонись не гонись за ним – не догонишь. Жизнь упорядочивалась, как это всегда бывает, когда нет ярких, прежде всего негативных, раздражителей, как правило, неожиданно-неприятных. Она, как и любое явление и тело по законам инерции, стремилась к покою. Обрастала привычками, постепенно становящимися почти ритуалами, некими комплексами повторяющихся действий, в которых даже легкие политически эскапады, умственные упражнения и просветительско-преобразовательные деяния позавчерашних декабристов легко находили себе упорядоченное место.

Разнообразие в жизнь тобольских поселенцев – не всеми и всегда положительно оцениваемое – вносила лишь Наталия Фонвизина. Как иногда ранее эскулапы писали в неявных отчетах для родителей созревающих девиц – «стала излишне резва». Так и здесь. Дама, прошедшая, казалось, большинство дантовых кругов и добившаяся упорядоченного покоя, понемногу начинала чудить. Возможно, из особенностей женской натуры, натуры более тонкой, поэтической, эмоциональной, творческой (недаром у нее больше задействовано полушарие мозга, отвечающее за эмоции, в противовес мужскому полушарию, отвечающему за логические построения; недаром понятие «женская логика» сродни оксюморону). Ах, эта натура.

Великий Лермонтов, преимущественно старавшийся пользоваться в своих поэтических творениях исключительно мужской рифмой, сказал об этом в некоем переносном смысле (если бы заявил прямо – не прожил бы даже и своих малых лет, дамы – они такие, не злопамятные, но память у них хорошая, и зло они помнят гораздо лучше добра: ведь добро им должен творить, таким прекрасным, каждый, а зло – только моральный урод, который должен быть непременно наказан. А чем дама симпатичнее и обаятельнее, чем больше в ней брыжжущей энергии жизни, которую сразу чувствуют все окружающие представители противоположного пола, стремясь на эту энергию подобно светлячкам, влекомым к свету, пчелам – к меду, а мухам – гм… Словом, чем больше виты (это по-латыни) излучает дама, тем меньше шансов у мерзавца уцелеть; быть рыцарем у Прекрасной – воистину – Дамы не откажутся многие), когда описывал душевные метания героя: «…И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…»

Эти метания сродни женским. В комфорте и покое они начинают скучать и искать ярких эмоций. Недаром говорят, что женщина из всего может сделать прическу, салатик и скандал. Нас в данном случае больше интересует третье. Но боевой генерал, прошедший каторгу, мыслитель по призванию и обстоятельствам, плохо походил на партнера в этом нужном для женщины деле.

И Фонвизина, не находя здесь отклика, чувствуя второе дыхание своей сорокапятилетней бабоягодковости, понемногу начинала разворачиваться ко внешним раздражителям. Как писал ее кумир, от которого она взяла себе нарицательное «Татьяна» – «воскресли вновь… и жизнь, и слезы, и любовь…». Ближе к году 1850-му в возрасте сорока, как отмечали свидетели, пяти лет она отказалась от внешнего благочестия, увлеклась танцами и стала «притчей во языцах, благодаря своему поведению, несогласному с жизнью в духе».

Одновременно ее настигают и иные сильные эмоции. На этот раз проистекающие из печальных новостей – и все это накладывается одно на другое. В 1850 году, когда в тобольский острог привезли сосланных петрашевцев, пишет Кардаш-Лакшина, Фонвизины узнали страшную новость: их старший сын Дмитрий, студент Московского университета, также принадлежал к этому кружку. Наталья Дмитриевна виделась в остроге с Петрашевским, Достоевским и Дуровым, много помогла им, но тревога и беспокойство за сына были для Фонвизиных мучительны. Дмитрий Фонвизин случайно избежал ареста, так как уехал лечиться на юг, в Одессу, в семью их друзей, хотя бумаги об его аресте уже были подписаны. В октябре 1850 года он скончался. Через год там же, у друзей семьи, в Одессе, умер и его брат отставной офицер Михаил. Наталья Дмитриевна писала в этот год Ст. Знаменскому: «Говорят, что время все сглаживает; я не замечаю этого! Если мое горе не так остро и не так жгуче, как в первые минуты, зато оно теперь все более распространяется в моем сердце, сливается со всеми моими чувствами и ощущениями, объемлет все мое существование. Душа так наболела, что мне даже трудно представить себе, чтобы когда-нибудь было иначе. Время исцеляющее других, меня все более и более поражает…»

После смерти обоих племянников брат Михаила Александровича, отмечает Кардаш-Лакшина, начал усиленные хлопоты о разрешении Фонвизиным вернуться – уже не для свидания с родными, которых, кроме него, не осталось, но чтобы посетить дорогие могилы. 18 февраля 1853 года «во всемилостивейшем внимании к преклонным летам братьев Фонвизиных и одиночеству их после смерти детей и близких» было разрешено супругам Фонвизиным вернуться из Сибири. Фонвизин был, наверное, единственным декабристом, не прошедшим через горнила Кавказа, кто вернулся в Россию до официальной амнистии. В 1852 году его брат Иван Александрович приезжал к Фонвизиным в Сибирь, говорил о надежде на скорое возвращение, но Наталья Дмитриевна не верила: «Мы вот 26 лет как осуждены утешаться только одними надеждами на лучшее будущее». По этому поводу декабрист П.Н. Свистунов вспоминал: «В 1853 году, по просьбе И.А. Фонвизина, князь Орлов решился ходатайствовать о возвращении в Россию её мужа, в чём и успел. Вместе с получением этой царской милости М.А. Фонвизин узнал о болезни брата своего и немедленно поскакал в Москву в апреле месяце, в самое бездорожное время, но брата своего не застал уже в живых. Ему велено было жить в 50-ти верстах от Москвы, Бронницкого уезда в родовом его поместье Марьине. Летом того же года приехала к нему из Сибири его жена». Михаил Александрович поспешно в сопровождении жандарма выехал из Тобольска 15 апреля 1853 года, оставив Наталью Дмитриевну для сборов и приведения в порядок дел. Наталья Дмитриевна выехала 4 мая вместе с няней, которая провела с ними все сибирские годы изгнания, двумя девочками-воспитанницами и М. Францевой, отпустить которую уговорила её родителей. Дорога была тяжела и безрадостна, а сразу по прибытии в Москву посланный от губернатора чиновник потребовал немедленного её выезда в Бронницы, где их уже ждал Михаил Александрович.

П.Н. Свистунов. Художник Н.А. Бестужев

Нельзя без волнения, признается Кардаш-Лакшина, читать карандашные странички путевого дневника Фонвизиной, где она описывает свое прощание с Сибирью и встречу с родиной:

«Сердце невольно сжалось каким-то мрачным предчувствием, и тут опять явилась прежняя тревога, а потом страхи».

«Выехав из Казани, ощутили мы себя уже в настоящей России, несмотря на разные народы и породы людей и лошадей. Продолжая путь, все более и более разочаровывались на счет Отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала ее встретить. Российский люд просто бесил меня на каждом шагу – с горем пополам должна была отдать преимущество Сибири и сибирякам. В досаде укоряла российских и дразнила их сибиряками. В Казанской губернии дорога ужас – что за мосты, что за переправы, рытвины, рвы, канавы – так и грозит погибелью…»

«Мне как-то сдается, что Сибирь предназначена быть Америкой в отношении России – разумеется, не теперь, но когда-нибудь, не скоро. У нас где-то сломалась ось на дороге от Нижнего… Дорога не пугала, но появились разные притязания со стороны ямщиков и старост и притеснения со стороны смотрителей – и последнее очарование на счет Родины исчезло».

«Я как-то ожидала чего-то особенного от вида Москвы после 25-летнего изгнания в стране далекой. Между тем не показалось сновидением и въезд в Москву и проезд по городу – ни веселья, ни грусти – а равнодушно как-то как во сне. Я полагаю, что Тобольск увидела бы теперь с большею радостью».

«Я сказала ямщику, чтобы вез нас через бульвар но Мясницкой – хотелось видеть прежний дом – но ямщик попался неудачный – возил, возил и насилу нашел дорогу. Красные ворота первые попались в глаза, потом и Мясницкую проехали, взглянула и на прежний дом, но как-то равнодушно, все как во сне. Проехали ошибкой по Кузнецкому мосту и наконец добрались до Малой Дмитровки в дом покойного брата. Как во сне взошла я и туда – обегала весь дом… обегала и сад – очень хорошенький. Мне хотелось остаться в Москве инкогнито. Вообще я чувствовала себя тут стесненною, сжатою как бы в тисках. К тому же разные являлись чиновники от Закревского (военный генерал-губернатор Москвы.– С. К.) и почти выгоняли из Москвы. Не отдохнувши, пустились мы вечером в путь с московским жандармом на козлах и с букетами цветов в руках».

«Марьино. С Бибиковым и Якушкиным провели весь день… 28-го приехали Тизенгаузены. Рады были мы возвращению нашего старого товарища на родину. О, Господи, возврати пленных наших, как потоки на иссохшую землю!»

Предчувствия не зря стеснили сердце Натальи Дмитриевны, отмечает Кардаш-Лакшина: силы ее мужа, подорванные потерей детей и любимого брата, были на исходе. Он прожил на родине лишь год и скончался 30 апреля 1854 года.

На памятнике мужа в Бронницах у городского собора Наталья Дмитриевна приказала выбить надпись: «Здесь покоится тело бывшего генерал-майора Михаила Александровича Фонвизина, родившегося в 1788 году августа 20 дня, скончавшегося в 1854 году апреля 30 дня».

Некоторое время вдова декабриста Михаила Фонвизина Наталья Дмитриевна проживет в доме Грушецких, майора Павла Васильевича Грушецкого, в Москве, ул. Мещанской, дом № 14. Грушецкие были в родстве с Фонвизиными, через Ивана Андреевича Фонвизина, отца известного драматурга. Ещё Павел Васильевич был братом Е.В. Грушецкой, матери декабриста Михаила Павловича Бестужева-Рюмина, к тому же он был в близком родстве с братьями-декабристами Муравьёвыми-Апостолами.

Наталья Дмитриевна осталась наследницей огромного, но расстроенного состояния братьев Фонвизиных. Для нее это прежде всего, отмечает Кардаш-Лакшина, «был долг по отношению к крестьянам: устроить и облегчить их жизнь». Чтобы лучше представить себе настроения Натальи Дмитриевны в этот период, обратимся к ее письму, отправленному в Тобольск к оставшемуся там воспитаннику Николаю Знаменскому: «Грустно вспомнить прошедшую изгнанническую жизнь, но грустно и на настоящее оглянуться. Между тем и в самой этой грусти есть все же что-то отрадное; все же мы на родине, по крайней мере, теперь; хоть мало радости и надежды нет ни на какое земное счастье, но есть серьезная обязанность, есть цель, жизнь – не пуста, не бесполезна. Слава богу, можно хлопотать о других, забывая себя и свое, и хлопотать безвозмездно, и что еще лучше, незаметно, как в пустыне, где и замечать некому… Сама удивляюсь, как все топкости дела стали мне доступны. Делаю сделки на несколько тысяч и как будто век свой этим, а не цветочками занималась. Чувствую что как будто неведомо откуда смыслу и силы на эти вещи прибавилось. Занимаюсь этой прозой житейской без утомления, без сомнений. Цель не прибыток, как можно было бы заключить из слов „тысячи“; но чтобы уплатить и очищением казенного долга избавить подведомственных мне людей от несчастья быть проданными с публичного торга и может быть в недобрые руки. Это все равно, как мы лечили во время холеры; тогда тоже не знали ни скуки, ни усталости от трудов… Приходится покуда приноравливаться к прежде заведенному здесь порядку, потому только что еще не умеем и не можем отчасти изменить все это. Ненавижу барство и русско-дворянских замашек, а приходится беспрестанно разыгрывать роль аристократки-помещицы. Невыносимо!.. Нет, господи, я чувствую, что ты не судил мне, как всем прочим помещицам, господствовать и только господствовать. Для чего же была сибирская школа и притом такое продолжительное в ней пребывание? Если бы ты видел двор наш и меня посреди всей этой придворной челяди, дикую, застенчивую, похожую более на невольницу, нежели на госпожу этих рабов и подданных, – на тебя бы нашла тоска и жалость о моем неестественном положении… Меня приводят в отчаяние низкие поклоны, целование ручек и плеч и ухаживания… Словом сказать, так грустно, что сил нет, и господство для меня невыносимо. Одна мысль, что по закону все это моя собственность, из ума меня выбивает. Чтобы понять, что я госпожа их, я должна отыскивать в себе какую-то чучелу, которую я было совсем из виду потеряла в далеких пустынях сибирских».

Декабристы придавали большое значение стремлению Фонвизиной сделать своих крепостных крестьян государственными, видя в этом один из способов решения крестьянского вопроса. С.П. Трубецкой писал И.И. Пущину: «Разъезды Натальи Дмитриевны имеют законную причину; надобно покончить заветное дело, как вы его называете, давно уже начатое». О своих отношениях с крестьянами она посылала подробные письма-отчеты оставшимся в Сибири друзьям: П.С. Бобрищеву-Пушкину, И.Д. Якушкину, С.П. Трубецкому, И.И. Пущину.

Нежная и многолетняя ее дружба с И.И. Пущиным, по словам Кардаш-Лакшиной, переросла постепенно в глубокое и сильное чувство, которое овладело этими уже немолодыми людьми (обоим было уже за 50 лет) и привело их через невеликое время к браку, но недолгому.

По смерти мужа вдова через считаные месяцы отправилась в сибирский город Ялуторовск, где всё ещё в ссылке находился Пущин. После вернулась в Подмосковье, где началась активная переписка. Меньше чем за два года она написала Пущину 32 письма. В переписке Наталья Дмитриевна признавалась И. Пущину, что «Михаил был ангел, но не подходил к её буйному темпераменту». В возрасте пятидесяти лет она писала ему: «Не хочу я твоей тёплой дружбы, дай мне любви горячей, огненной, юношеской, и Таня не останется у тебя в долгу: она заискрится, засверкает, засветится этим радужным светом». В 1856 году Наталия Дмитриевна ездила в Тобольск. Вероятно, посещала Ялуторовск, где жил Иван Иванович Пущин.

Переписка Натальи Дмитриевны с Пущиным представляет собой, отмечает Кардаш-Лакшина, образец замечательной эпистолярной лирики. Характерно, что в переписке с близким другом Пушкина Наталья Дмитриевна неизменно называет себя именем героини «Евгения Онегина» – Таней, а Пущин не только признает за ней это право, но отделяет в ней Таню – любящую и порывистую – от находящейся с ней как бы в борьбе Натальи Дмитриевны. «Странное дело, – пишет Наталье Дмитриевне Пущин 30 января 1856 года из Ялуторовска, – Таня со мной прощается, а я в ее прощай вижу зарю отрадного свидания! Власть твоя надо мной все может из меня сделать».

Татьяна в деревне Онегина. Художник П.Ф. Соколов

Вот несколько отрывков из писем Пущина к Наталье Дмитриевне весной 1856 года: «Добрый друг мой!…Мильон вопросов задано – но ответа нет. И безответен неба житель! Я в волнении. Не хочу его передавать. Сжимаю сердце – и прошу скорей успокоения. Знаю, что нет дружбы, привязанности, любви без тревоги. Эта тревога имеет свою прелесть, свое очарование, ей должно быть разрешение – иначе душит, в левом боку что-то бьется и просится вон… Я не скажу никогда на бумаге, хотя и бумага твоя… Не беспокойся: никому здесь ни гугу о твоем приезде. Это будет главный сюрприз для всей колонии. И я в совершенстве разыграю свою роль».

«Таня лучше тебя меня понимает».

«Еще раз спасибо глубокое за 11-ть листков милой Тане. Поцелуй ее за меня крепко, очень крепко! Сегодня вечером, когда дом успокоится, буду вчитываться в твои листки. Так с тобою и пробуду за полночь».

«Чтобы дольше быть с тобой, а не все тебе навязываться, я все читал, упивался, наслаждался и молчал на бумаге. Ты понимаешь, чем я упивался? Твоими маленькими и большими листками, начатыми 3-го мая. (Канун моей годовщины), наконец же ты меня вспомнила 4 мая. Эти листки маленькие, с зеленой, отрадной каемкой. Я очень люблю этот цвет надежды. Таня знает, чем потешить юношу. Он просто с ума сходит, только, пожалуйста, милая, ненаглядная Таня, никому об этом не говори, потому что, пожалуй, над нами будут смеяться».

«Если ты решилась побывать за Урал, я благословляю всеми способностями души моей твое благое намерение – но прежде обдумай хорошенько и тогда уже пускайся в путь. Свидание с тобою будет для меня минутой жизни. Из близких никто нам не помешает… Таня непременно будет с тобой – иначе и быть не может, как ни разделываются с нею».

Так началась новая полоса жизни Фонвизиной, связанная с Иваном Ивановичем Пущиным. Обманув бдительность начальства, она предпринимает новое путешествие в Сибирь. В «Исповеди» Наталья Дмитриевна подробно рассказывает историю и своего путешествия, и второго замужества: «…В это время у меня ни денег, ни виду для проживания беспрепятственного не было, потому что надзор полиции не был снят с меня, чем я нисколько не тяготилась – только всегда надо было спрашиваться выехать…

…Один из наших товарищей правил вид для своей жены у нового предводителя дворянства, вспомнил обо мне и стал у него просить и для меня, сказав, что я уже вдова, следовательно, имею еще больше права на дворянский вид, чем его жена, подлежащая еще некоторым ограничениям. Новый неопытный предводитель не сделал никакого возражения, но выдал мне вид с правом въезда в столицы и проживания во всех пределах Российской империи, без всякого ограничения. Другое, тоже странное обстоятельство, что явился ко мне государственный крестьянин, которому я продала рощу – и должна была получить деньги в октябре, с предложением отдать мне эти деньги недели через три… Я просто поражена была удивлением…

Итак, я, никому не говоря о моем намерении, говорила явно о поездке в Нижний на весну, где у меня были дела, и о том, что оттуда я, может быть, проеду в Пензу, к сестре моей двоюродной. Я знала, что в этот год готовится коронация, то не до меня будет. С первым летним путем я явно поехала в Нижний, а там, имея вид, я могла ехать долго, куда хотела. На пароходе плыла до Казани и оттуда объявила сопровождавшим меня кучеру опытному и мальчику, что мы поедем в Сибирь. Немалое было их удивление. Мы направились к Сибири, я хотела прямо в Тобольск, но разлитие вод меня задержало, и я должна была повернуть в Ялуторовск, где жили Пущин и другие друзья и товарищи, трое из них семейных. Пущин занимал большой дом и был так общителен, так радушен, что не только друзья или товарищи, но даже сколько-нибудь знакомые проездами у него останавливались. Не было нуждающегося, которому бы он по силам не помогал – не было притесняемого или обиженного, которого бы не защищал словом и делом – даже выпрашивал многих из ссылки и Бог, видимо, благословлял его хлопоты – никому не было у него отказу – вдовы и сироты, духовные и мирские, чиновники, граждане, военные шли к нему, как к отцу родному – хлопотать обо всех было как бы призванием и пищею для доброй его души – и этим он нисколько не чванился, а говорил, что так уже Бог его создал Маремьяной старицей – даже хлопоты свои называл в шутку Маремьянством и выдумал глагол „маремьянствовать“. Весь тамошний край или лучше сказать вся Сибирь его знала от самых важных начальников до народа, все любили и уважали за прямой и веселый нрав, за благую его деятельность, за полезные советы. Он как-то всегда умел довести начальников исполнять его просьбы за других, полиции жандармы были ему преданы, даже шпионы оставляли его. Он был душою всей нашей Ватаги Государственных преступников, как нас там чтили, и покровительствовал всем заметным (?) сосланным – и уж конечно всем своим товарищам-соузникам и однокашникам, как их называли, был самый верный товарищ, а некоторым особенно горячий друг и брат. […] Прибыли мы в Ялуторовск в 11 часов вечера – видя в комнате огонь, постучалась. Спросив еще громогласно, кого Бог дал, и увидев меня, он испугался, подумал что я по какому-нибудь случаю бежала помимо правительства из Москвы или чего доброго сослана. Я его успокоила, что все в порядке, и я после болезни для исполнения обета приехала – почти всю ночь мы проболтали, я много плакала, вспоминая, как была здесь с покойным мужем и у него же останавливалась. […] На другой день то же удивление и радость у прочих друзей… У хозяина моего (Пущина) все навертывались слезы, глядя на меня, и он с трудом подавлял их. – На третий день моего у них пребывания он получил от родных из Петербурга письмо, извещающее, что всем нашим готовится при коронации всепрощение с возвращением прежних прав дворянства. Иные верили, другие нет – хозяин расцвел, все удивлялись, что он так радуется предполагаемому возвращению. – Когда мы остались одни вечером, он мне говорит: – Ну теперь я уверен, что Бог нам помогает – я усердно молился, чтобы внушил мне средство вас успокоить, защитить вас от всякого рода нападений. Но надо, чтобы вы согласились на это. […] Я все-таки не понимала, о чем он говорит. Он так знаменательно поглядел на меня: – Согласитесь выйти за меня замуж, тогда Бог даст мне право защитить вас от вас самих… Я испугалась и смутилась… Поверьте, я все это гораздо прежде и давно обдумал, но не говорил и не намекал вам потому, что по обстоятельствам не видел возможности к исполнению (…) Но мне как-то показалось мудрено и страшно, и даже неловко – я напомнила: – а люди-то что скажут? ведь нам обоим около ста лет. – Он улыбнулся: – Не нам с вами говорить о летах… (разумея, что у него дети). Мы оба молодого свойства, а людей кого же мы обидим, если сочетаемся? Мы свободны и одиноки – у вас куча дел не по силам. Очень натурально, что вам нужно помощника. Скорее на меня падет упрек, что я женился, рассчитывая на ваше состояние. А я признаюсь, что такой упрек был бы для меня очень тяжел, я об этом много думал, но потом понял средство устранить от себя не только самое дело, но и подозрение…

Потом, помолчав, сказал: спроситесь Бога, когда поедете говеть в Абалаки (т. е. в Абалацкий монастырь под Тобольском). Я спросила: как же это? А он отвечал: половина России, покоряясь жребию, идут на смерть. Бросьте жребий, помолясь с верою. – Я сидела в раздумье и даже в смущении. Он оставил меня думать – я надумалась! […] Поеду в Абалаки и положу бумажки у икон на три случая – так ли остаться, выжидая воли Божией? – принять ли его предложение? – или идти в монастырь? […] Я молча думала, покуда он тоже молча ходил по комнате. Наконец на прощанье сказала, что я согласна на жребий, и просила его не возобновлять разговора об этом, покуда не решит Бог… Через несколько дней, узнавши, что вода спала, отправилась я в Тобольск, где меня уже ждали».

Совершив путешествие в Абалацкий монастырь в 25 верстах от Тобольска, Наталья Дмитриевна вынула, наконец, жребий, о чем рассказывает в «Исповеди» так: «В стаканчике находилось 9 бумажек: по три на каждый вопрос – прикрыв стаканчик тремя пальцами, я тряхнула, выскочила бумажка и упала у самого образа Абалацкой иконы. – Признаться, что у меня сердце замерло и руки так похолодели, что я едва развернула роковую бумажку. – Когда прочла согласие на предложение, я невольно крикнула: „Господи, что же это такое!“.

Абалацкий монастырь. Современный вид

Возвратясь из Омска в Ялуторовск к Пущину, я намеревалась только отпраздновать с ним день моих именин 26-е августа и потом домой к моим приемным детям. – Один Ялуторовский товарищ, самый близкий друг моего мужа, узнав, что я приехала, [он] был на целебных водах в восточной Сибири, поспешил возвратиться в Ялуторовск, чтобы со мною повидаться, другой, у кого я гостила в Тобольске, тоже приехал туда же, чтобы проводить меня в Россию. Когда я возвратилась из Омска, остановилась опять у Пущина и в 1-й вечер, когда мы остались одни, он спросил меня, какой выпал жребий, я с низким поклоном и молча подала ему бумажку, он прочел, перекрестился и обнял меня со слезами и говоря: Я так и ожидал. – Я опять просила его предать все это дело Господу и не говорить покуда никому из наших.

Через несколько времени после описанного мною проскакал курьер с объявлением всепрощения, посланный в коронацию прямо из Москвы до Иркутска, всем нашим, кроме прежних чинов возвращены все дворянские права и титулы, кроме двух или трех, которые подлежали смертной казни, и дозволение возвратиться на родину всем с правом владеть и своею прежнею частью имений, буде наследники пожелают уступить. […] Надо отдать честь всем родным – лишь только возвратились сосланные, все их наследники возвратили им их части имений. Суженый мой после отъезда моего из Сибири занемог и после всех товарищей оттуда выехал – все разъехались в разные стороны – все заезжали ко мне в подмосковную как бы отплатить мое посещение их в Сибири. И мой суженый был тоже у меня, так что никто не догадывался о наших намерениях. – Он мне сказал, что очень расстроился в здоровье и поедет к родным в Петербург, где будет лечиться – после отъезда его я тоже сильно занемогла – и притом опасно, так что не знала, что будет с нами. – Пушкин (Бобрищев), один из всех наших знавший нашу тайну, (…) возвращаясь из Петербурга заехал ко мне – прежде возвращенные получили тоже все права и из-под надзора полицейского вышли, в том числе и я, с дозволением проживать во всей империи и в Петербурге. – Не найдя меня ни в Нижнем, ни в Пензе у сестры, полиция, потерявши мой след, во всех концах России меня отыскивала для того только, чтобы объявить царскую милость…

…Я приехала в Петербург перед Пасхой. Я ужаснулась, когда увидела больного – не могла даже скрыть моей грусти и слез при его родных, с которыми он меня познакомил. Заметив впечатление, которое он на меня произвел, он сказал мне тихонько с грустною улыбкою: не правда ли, как я похож на жениха?..

…Дома я неутешно плакала о нем – сравнивала его крепкого, здорового, сознательного с таким исхудавшим, жалким, почти уничтоженным. Посещая его, я часто у него встречала его лицейских товарищей, о которых он в Сибири говорил, после и с которыми был в постоянных дружеских отношениях. Употребляя их влияние в своем Маремьянстве на пользу других – один из самых близких его лицейских приятелей рассказал мне, что кроме болезни его ужасно мучит участь детей его. Родные его сестры: вдова, мать взрослого семейства и девицы, уже немолодые, все… просили даже его не говорить с ними о его детях… Ясно было, что печаль, как червь, точила его…

…Я задумала расспросить главного врача о состоянии больного как посторонняя ему. Зазвав его к себе под предлогом самого ничтожного нездоровья, я стала его допрашивать. – Он сказал мне: много у него болезней. Ему можно бы еще помочь, но нравственные силы сильно упали – даже лекарства не действуют – вот этот упадок душевных сил может убить его. Надо бы какое-нибудь сильное обстоятельство, которое бы его расшевелило, подняло, тогда и лекарство подействует и можно скоро помочь. У меня явилась внезапная самоотверженная решимость, успокоившая мою душу. – Я пригласила к себе лицейского приятеля моего суженого и говорю: – Вы мне объявили причину затаенного горя Пущина, а доктор его сказал мне, что для восстановления его надо, чтобы что-нибудь сильно подействовало, обстоятельство переменило его печальное настроение, а потому скажите ему, что, несмотря на его болезнь, я согласна быть матерью его детей и выйти за него немедленно замуж, чтобы быть по обстоятельствам или сиделкою при больном, или сестрою его, или женою, но уже доверим вашу дружбу. Вы знаете, какой он хлопотун. Возьмите на себя устроить нашу свадьбу. Я желаю, чтобы никто из родных не знал, покуда не совершится. Вас прошу быть моим шафером, приищите другого – хорошо, чтобы где-нибудь на железной дороге. Сегодня же скажите ему – чем скорее заменить печаль его радостию, тем лучше – и будьте так добры – сказать вечером, какое это сделает на него впечатление.

Он так обрадовался, так был тронут, что родные не знали, чему приписать его внезапную веселость. Он начал быстро поправляться и готовиться к отъезду. Я тут уехала в Москву – с своей стороны готовиться.

Лицейский товарищ сообщил другому женатому их товарищу, одному князю, имевшему имение близь Николаевской железной дороги, и они вместе придумали, чтобы избавить больного от всяких хлопот, и волнений, все предварительно устроить – князь при родных Пущина пригласит его к себе по перепутью, так что родные не были удивлены, что он тут поедет и прогостит там день-другой. Мне дали знать в Москву телеграммой – я приехала вечером на означенную станцию, где ожидал меня экипаж князя, который даже от жены своей скрыл нашу тайну.

Я помню эту ночь, с каким чувством – само предание – мчалась я по неизвестной дороге в неизвестное место на неизвестную мне судьбу к полуживому или полумертвому жениху моему, но с решимостью принять от руки Господней все, что благородно…»

Император Александр II. Художник Е.И. Ботман

Так прошло еще несколько лет. В столицах готовились к коронации Александра II, назначенной на август 1856 года. Родные декабристов, петрашевцев и других «преступников» ждали «милости» со стороны нового царя. Еще в начале года князь П.А. Вяземский посоветовал М.И. Пущину подать царю просьбу о разрешении его брату вернуться в Россию, но царь отказал в этой просьбе, и Пущин, пишет Штайх, получил амнистию вместе со всеми декабристами по манифесту 26 августа 1856 года.

Бывшим «государственным преступникам» позволили жить под надзором полиции всюду, кроме столиц. Но по просьбе сестры Пущина, Е.И. Набоковой, ему разрешили жить в Петербурге. Там он и прожил у сестры на пригородной даче и у брата Николая с 18 ноября 1856 года до мая 1857 года.

Товарищи по лицею навещали Пущина. Друзья устраивали торжественные приемы в честь возвращенного декабриста, чествовали его. Это поддерживало его дух, но нажитые в Сибири болезни давали себя знать.

Больной, «настрадавшийся досыта», как он писал тогда Н.Д. Фонвизиной, Пущин продолжал заниматься делами малой артели, собирал для нее деньги и рассылал их нуждающимся декабристам или семьям умерших участников движения, хлопотал при посредстве связей в правящей среде за И.Д. Якушкина и других декабристов, которым не разрешали жить в Москве. «Мы должны плотнее держаться друг друга, хоть и разлучены», – писал он М.И. Муравьеву-Апостолу из Петербурга.

Не забывал Пущин преемников дела декабристов – революционеров позднейших поколений, проявляя заботу о петрашевце Дурове, стараясь облегчить М.А. Бакунину пребывание в Сибири после освобождения его из крепости.

После долгих раздумий и колебаний Пущин решил соединить свою судьбу с H.Д. Фонвизиной, вдовой декабриста. Свадьба состоялась 22 мая 1857 года в подмосковной деревне одного из его друзей, в имении Высокое бывшего лицеиста Д.А. Эристова. Биограф Пущина, профессор К.Я. Грот, писал о браке Пущина с Фонвизиной: «К этому побудили его, главным образом, семейные обстоятельства, а также, без сомнения, и чувства симпатии к той, которую он знал еще в ссылке и которая пожелала теперь, в его трудном и беспомощном положении, стать для него опорой во всех отношениях». Надо добавить, что пятидесятидвухлетняя Наталья Дмитриевна в браке с Пущиным, справедливо считает С. Штрайх, вовсе не жертвовала собой, как пишет в воспоминаниях о ней М.Д. Францева. Подобно тому, как Пущин в Наталии Дмитриевне, так и Фонвизина искала в нем нравственную поддержку для себя. К Пущину ее влекло и чувство многолетней симпатии. Пущин с женой сначала уехал в Москву, затем поселился в Марьине, где провёл последний почти год жизни и М.А. Фонвизин, но дети его, дочь н сын, родившиеся в Сибири, продолжали жить отдельно. Молодыми их назвать было сложно: ей к тому моменту было 54, а ему – 59 лет. Вся декабристская семья с радостью встретила известие о браке Пущина с Натальей Дмитриевной. Г.С. Батеньков откликнулся немедленно: «С моей стороны не ждите анализа: я просто рад». Оболенский писал Пущину, узнав о его женитьбе: «Часто думаем о тебе… и о полноте того земного счастья, которое должно прийти на твою долю от твоего союза с Натальей Дмитриевной». Самый старый декабрист В.И. Штейнгейль отечески благословлял друзей: «Да благословит вас сам господь бог постоянным неиссякаемым источником взаимной любви и дружбы – до конца. У меня вертится крепко мысль побывать в Москве и у вас в Марьине; хочется поцаловать ручку вашей супруги, потому что на том свете уж, вероятно, не цалуют».

И.И. Пущин. 1850-е гг.

Отныне Марьино стало вдвойне притягательно для всего декабристского круга. Воспитанница декабриста М.И. Муравьева-Апостола пишет о своем посещении Марьина: «Наконец, мы в Марьине… Нам здесь так удобно и спокойно, без всякого этикета, совершенно как дома. Иначе и не может быть у доброй Натальи Дмитриевны». Сообщая о кончине отца, сын Якушкина написал Наталье Дмитриевне, что отец «почти до последнего дня говорил еще о приезде в Марьино».

Обвенчавшись, Пущины прожили два года в Марьине. Эти два года, вопреки приговору врача, Наталья Дмитриевна, считает Кардаш-Лакшина, в сущности, подарила Пущину. Только благодаря этому он смог написать в Марьине свои воспоминания о Пушкине. Пущин и Наталья Дмитриевна отправляют к Герцену в вольную русскую печать воспоминания Михайла Александровича Фонвизина, которые вскоре были там напечатаны.

В.И. Штейнгейль

Однако смерть уже ходила рядом. Подробных свидетельств о том, как протекала их семейная жизнь, нет. Да и какие могут быть свидетельства? Если таковых нет – значит жили тихо, спокойно, притираясь друг к другу без световых и шумовых эффектов. Это как в летописях – если не было ни войны, ни мора, ни голода, ни пожаров с наводнениями, то летописец обходился одной строчкой. Это всяческие катаклизмы и нестроения описывались на нескольких листах… Пара прожила вместе чуть менее двух лет, а в апреле 1859 года Иван Пущин скончался. Он не нашел особого счастья в этом позднем браке и под венцом «походил на отжившего старика», хотя Наталья Дмитриевна и находила его «молодцом». А так – счастья он может и не нашел, но, как и булгаковский Мастер, нашел покой. Ведь грехи дворянина и офицера, дававшего присягу и тут же злоумышлявшего убийство венценосца, могут Там и не простить. Там ведь судят не так, как здесь, где можно отговориться от задуманного и свершенного. Там адвокатов нет.

Пущин умер 3 апреля 1859 года и похоронен в Бронницах у собора, рядом с могилой М.А. Фонвизина. Наталья Дмитриевна скончалась в Москве десять лет спустя, последние годы будучи парализованной, 10 октября 1869 года, и погребена была в Покровском монастыре рядом с родителями. Могила ее не сохранилась.

…Все это было бы смешно,Когда бы не было так грустно…

Тобольск, 31 октября [1827 г.].

Сегодня в 8 часов утра мы переехали Иртыш и увидели на горе Тобольск. День превосходный, зимний, и мы опять в санях. Ясно утро – ясна душа моя. Остановились прямо у губернатора, который восхитил меня своим ласковым и добрым приемом; говорил с нами очень долго и с чувством. Между прочим, сказал, что Евгений (точно!) давно спрашивает обо мне; он обещал сказать ему обо мне сегодня же и сообщить мне от него, что он знает об вас. С нетерпением жду этого, хотя эти известия будут не очень свежи. Я уверен, что это Иван Александрович с ним в переписке и пилит его обо мне. Губернатор велел истопить нам баню, и мы здесь проведем дня два, чтоб немного отдохнуть и собраться с силами на дальнюю дорогу.

Фельдъегерь едет назад с одним жандармом, а другие двое с частным приставом на обывательских лошадях везут нас до Иркутска, где с нас снимут цепи. Мы теперь живем на квартире, и добрый полицеймейстер нас угощает, как добрый и попечительный человек. Бог их всех наградит – я только умею быть истинно благодарным и радоваться в душе, что встречаю таких людей. Поблагодарите губернатора чрез архиерея, я у него в несколько минут душу отвел после беспрестанных сцен в дороге с извозчиками, не забывая той, которая была при нашем свидании. Долго буду помнить я эту лестницу!

Теперь надобно вам сообщить то, что я слышал об нашей участи. Может быть, оно не верно, но по крайней мере, как говорят, мы все будем в местечке Читинская (найдите на карте – это между Иркутском и Нерчинском). Будем жить четверо в одной комнате и ходить на какую-то работу, но без принуждения большого. Работе всякой я рад, ибо, говорят, не дадут нам ни бумаги, ни пера. Книги, надеюсь, у нас не возьмут, – это ужасно, если лишить сего утешения. Насчет нашей переписки говорят разно, и потому я не знаю, что думать, – утешаюсь надеждой. Буду всячески стараться и законно и беззаконно к вам писать. Удавалось – авось удастся и оттуда.

Лепарский отличный человек, и это заставляет меня думать, что правительство не совсем хочет нас загнать. Я за все благодарю и стараюсь быть всем довольным. Бога ради – будьте спокойны, молитесь обо мне!

Я прошу поцеловать ручку у батюшки и матушки. Если провидению не угодно, чтоб мы здесь увиделись, в чем, впрочем, я не отчаиваюсь, то будем надеяться, что бог, по милосердию своему, соединит нас там, где не будет разлуки. Истинно божеская религия та, которая из надежды сделала добродетель. Обнимите всех добрых друзей.

Егор Антонович часто со мной – особенно в наши праздники. Я в их кругу провожу несколько усладительных минут. Если Малиновский в Питере, то скажите ему от меня что-нибудь. Всем, всем дядюшкам и тетушкам поклоны. Может быть, из Иркутска скажу вам несколько слов – adieu, adieu. Наградите щедро моего Привалова, он добр.

Письмо Муханова отошли осторожно по адресу. Почтенного священника благодарите, обнимите. Бог с вами.

Извините, я почти готов не посылать этого маранного письма – не знаю, как вы прочтете, но во уважение каторжного моего состояния прошу без церемонии читать и также не сердиться, если впредь получите что-нибудь подобное. К сожалению, не везде мог я иметь перо, которое теперь попало в руки.

Прошу тебя, милая Annette, уведомить меня, что сделалось с бедной Рылеевой. Назови ее тетушкой Кондратьевой. Я не говорю об Алексее, ибо уверен, что вы все для него сделаете, что можно, и что скоро, получив свободу, будет фельдъегерем и за мной приедет.

[Иркутск], 13 декабря 1827 г.

Пишу роковое число и, невольно забывая все окружающее меня, переношусь к вам, милым сердцу моему. – Много успел со времени разлуки нашей передумать об этих днях, – вижу беспристрастно все происшедшее, чувствую в глубине сердца многое дурное, худое, которое не могу себе простить, но какая-то необыкновенная сила покорила, увлекала меня и заглушала обыкновенную мою рассудительность, так что едва ли какое-нибудь сомнение – весьма естественное – приходило на мысль и отклоняло от участия в действии, которое даже я не взял на себя труда совершенно узнать, не только по важности его обдумать. – Ни себя оправдывать этим, ни других обвинять я не намерен, но хочу только заметить, что о пагубном 14 декабря не должно решительно судить по тому, что напечатано было для публики.

Будет время когда-нибудь, что несколько поленится это дело для многих, которые его видят теперь, может быть, с другой точки. Я скажу вам только, что, вникая в глубину души и сердца, я прошу бога просветить меня и указать мне истину. Е. А. принимает только: хорошо и худо; поэтому я обвиняю себя безусловно: то, что мы сделали, пред законом – худо, мы преступники, и постигшая нас гибель справедлива. Но, признавая пагубные последствия наших необдуманных начинаний, я не могу не надеяться на того судью, который судит не по тому, что делают слабые, слепые смертные, а по тому, что хотят они делать. Он нам судья!.. Он, поддержавший меня поныне, даст мне силу перенести участь, которая в отдаленности кажется ужаснее, нежели вблизи и на самом деле.

Меня здесь мучит только ваше обо мне горе – меня мучит слеза в глазах моего ангела-хранителя, который в ужаснейшую минуту моей жизни забывал о себе, думал еще спасти меня. Простите, Е. А., простите, родные, все то горькое горе, которое я навлек на вас. Не осудите только прежде свидания со мною, не здесь – так там. Да, я буду с вами там, я буду с вами, родные, безвинные на сем мире; я буду с вами, Е. А., и вы меня примите опять. Нет, не опять, вы меня никогда из сердец ваших не отдалили: я в них; нашу связь, нашу любовь, нашу дружбу ни приговоры светских судилищ, ни 7000 верст – ничто не расторгнет; эта связь простирается и за нынешнюю мою могилу в Чите, за последнюю могилу, которая меня отсюда освободит. Прощайте, родные, прощайте, Е. А. Простите, простите!..

[Туринск], 13 марта 1840 г.

В двух словах скажу вам, почтенный Михаил Александрович, что три дня тому назад получил добрейшее письмо ваше с рукописью. От души благодарю вас за доверенность, с которою вы вверяете полезный ваш труд. Тут же нашел я, открыв письмо из Иркутска, и записочку доброго нашего Павла Сергеевича [Бобрищева-Пушкина]. Радуюсь вашему соединению…

Я думаю, что вы не попадете на Кавказ, если не будете сами просить, – кажется, это необходимое условие.

Не постигаю, каким образом все наши в Минусинске вздумали вдруг решиться на такую меру. Это для меня странно, знаю только, что Беляевых сестры давно уговаривают надеть суму.

Пользуюсь случаем доставить вам то, что вы желали получить от меня. Кажется, случай верный, а другого не скоро дождешься в нашем захолустье.

Сообщенные вами новости оживили наше здешнее неведение о всем, что делается на белом свете, – только не думаю, чтобы Чернышева послали в Лондон, а туда давно назначают Ал. Орлова, знаменитого дипломата новейших времен. Назначение Бибикова вероятно, если Канкрин ослеп совершенно.

Рад услышать, что желание Ивановского исполнилось, а еще более рад, что Данзас верен старой дружбе. Эти опыты не всегда удаются.

Не прощаю К. Карл, что она вас не навестила. Можно бы, кажется, проехать несколько верст лишних в память Петровского союза.

Предполагаемое упорство в мнениях Вадковского может быть для него к лучшему – в Иркутске ему жизнь предстоит приятнее, но этот способ отказывать меня удивляет, почему он упорствует больше другого. Я думаю, они сами не знают?

Вы, верно, слышали, что мне из Тобольска возвращено было одно письмо мое к Якушкину, после розысканий о рыбе. Мою карту, которую мы так всегда прежде называли, туда возили и нашли, что выражения двусмысленны и таинственны. Я все это в шутках описал сестре. Кажется, на меня сердится Горчаков, впрочем, это его дело…

Волнение мое не прекращается – вожусь с пиявками и порошками, – все надоело ужасно, сделался совершенный хроник.

Дружески приветствую Наталью Дмитриевну. Все наши вам кланяются.

Бобрищеву-Пушкину Ивашев скоро пошлет копию с образа спасителя, о котором давно П. С. просил его. Она готова, но Ивашев медлен больше, нежели прежде. Скоро Бобрищев-Пушкин должен получить от Юшневских остальную сумму? Душевно рад, что Якубовича дела поправились и что он действует не как простой потребитель.

Прощайте… В знак получения письменной тетрадки скажите, что Барятинский занимается попрежнему греческим языком. Я не сомневаюсь в верности доставления, но все-таки хочется иметь убеждение, что дошло. Будьте все здоровы и вспоминайте иногда искренно вас любящего и уважающего И. П.

Пушкин простит, что я к нему особенно не пишу, – он знает меня хорошо и не взыщет с хворого бестолкового человека…

28 апреля 1840 г., Туринск.

Опять к вам, добрый и почтенный Михаил Александрович, с просьбою. Податель этого листка здешний мещанин Кудашев привез в Тобольск рекрута-наемщика. Помогите ему сдать этого молодца: при сдаче обыкновенно встречаются затруднения и издержки. Нельзя ли вам отклонить первые, если они найдутся, и избавить его от последних или по крайней мере, сколько возможно, уменьшить. Я говорю, как вы можете представить, об издержках противузаконных. Этот честный и уважаемый человек сколотился деньгами, чтобы нанять молодца за своих детей, славнейших ребят. Купцы, у которых двое старших в приказчиках, дали ему их жалованье вперед – иначе он должен бы был скрепя сердце расстаться с одним из кровных. Поговорите с ним, он вам все объяснит лучше меня, и вы с удовольствием будете его слушать – он человек очень неглупый.

Не извиняюсь, что преследую вас разного рода поручениями; вы сами виноваты, что я без зазрения совести задаю вам хлопоты. Может быть, можно будет вам через тезку Якушкина избавить этого человека от всяких посторонних расходов. Словом сказать, сделать все, что придумаете лучшим; совершенно на вас полагаюсь и уверен, что дело Кудашева в хороших руках.

Вообразите, что на прошедшей почте получил от Спиридова новое странное поручение: теперь уже не зовет в Тобольск за благодарностию, а просит, чтобы мои родные взяли Гленова сына из Нарвы, где он в пансионе, и определили в кадетский корпус. Странно и довольно трудно!

Скажите, видели ли вы нового астраханского прокурора, доволен ли он своим назначением? Верно, они по старому знакомству погостили у вас в Тобольске.

От Тулинова вчера узнал, что Степан Михайлович, наконец, асессор и начальник отделения; это известие истинно порадовало меня – по крайней мере он несколько теперь оперится и не так будет ему опасен наш Штейнгейль.

Гаюс мне писал из Омска несколько слов; надеюсь, что он у вас поболтал, – большой оригинал мой толстый двоюродный племянник!

Посылаю вам записки Andryane – вы и Наталья Дмитриевна прочтете с наслаждением эту книгу – кажется, их у вас не было. Если успеете – с Кудашевым возвратите, – я хочу их еще послать в другие места. Бобрищев-Пушкин, верно, также охотно их пробежит.

Ивашев третьего дня через Тулинова просил вас выслать сюда его деньги, за исключением двухсот рублей, которые вы отдадите Кудашеву; они ему следуют по счету Ивашева с Басаргиным.

У Басаргина родился на второй день праздника сын, именем Александр, – следовательно, в полном смысле слова наследник. Малютка не совсем что-то здоров и вряд ли будет жив – она его недоносила. Грустное происшествие в нашем захолустье – причем все в том же однообразии, начиная с меня. Кажется, я здесь не уживусь и чуть ли не отправлюсь в обратный путь, на восток. Без всяких шуток надобно серьезно лечиться у Вольфа – что-то необыкновенное во мне происходит. Писал к сестре, не знаю, успеет ли она это устроить. Это нигде не может сделаться, как в Петербурге.

Все это между нами до поры до времени. В престранном я положении; что ни делал, никакого нет толку. Таким образом, жизнь – не жизнь.

Пора обнять вас крепко, дружески, почтенный Михаил Александрович, добрую Наталию Дмитриевну приветствуйте за меня, Пушкину пожмите руку. Желаю вам от искреннего сердца всего приятного.

Верный ваш И. П.

Все наши свидетельствуют вам дружеское почтение. Вы мне скажете словечко радостное с Кудашевым: ваше письмо мне всегда подарок.

Из Иркутска имел письмо от 25 марта – все по-старому, только Марья Казимировна поехала с женой Руперта лечиться от рюматизма на Туринские воды. Алексей Петрович живет в Жилкинской волости, в юрте; в городе не позволили остаться. Якубович ходил говеть в монастырь и взял с собой только мешок сухарей – узнаете ли в этом нашего драгуна? Он вообще там действует – задает обеды чиновникам и пр. и пр. Мне об этом говорит Вадковской.

[Туринск], 11 марта 1841 г.

…В чувствах моих не стану также вас уверять: если вы до сих пор сомневаетесь в заветной моей дружбе, то никогда не надеюсь вас в ней уверить…

Странно, что С. Г. говорит о Каролине Карловне: «К. К. неожиданно нагрянула, пробыла несколько часов в Урике и теперь временно в Иркутске sans feu, ni lieu pour le moment». Не понимаю, каким образом тетка так была принята, хоть она и не ожидала отверзтых объятий, как сама говорила в Ялуторовске…

Марья Петровна благодарит вас за письмо. Старушка, ровесница Louis Philippe, очень довольна, что работа ее вам понравилась, и ей несколько приятно, что в Тобольске умеют ценить наши изделия. Мы необыкновенно ладно живем. Она ко мне привыкла и я к ней. Дети и няньки со мной в дружбе. К счастию, между последними нет красавиц – иначе беда бы моему трепещущему сердцу, которое под холодною моею наружностию имеет свой голос…

Мы с Якушкиным условились, в случае какого-нибудь перемещения, съехаться в Тюмени…

Одна тяжелая для меня весть: Алекс. Поджио хворает больше прежнего. Припадки часто возвращаются, а силы слабеют. Все другие здоровы попрежнему. Там уже узнали о смерти Ивашева, но еще не получили моего письма отсюда. M. H. не пишет, С. Г. говорит, что она уверена, что я еду. Мнения, как видите, разделены.

Сегодня Машенька немного захворала: вчера мы с ней покушали поросенка…

И. П.

16 марта 1841 г., Туринск.

…Вчерашняя почта привезла Марье Петровне письма, где говорят, что дело ее идет хорошо, но еще нет окончательного слова от Медведя, который, вероятно, при свадьбе сделает милость нашим сиротам.

…Хорошо делает М. И., что пишет к Бенкендорфу, – не надобно останавливаться, и все средства должно употребить, когда нужно чего-нибудь достигнуть. Не может быть, что Бенкендорф отказал, – будет только несколько дольше царствовать глист…

23 апреля [1841 г.] Туринск.

Не благодарите меня за письма, добрейшая Наталья Дмитриевна, читайте только терпеливо частые мои посла-кия. Кажется, вы не можете пожаловаться, чтоб я к вам не писал, лишь бы не сказали: не худо бы ему больше думать, а меньше болтать. Между тем со мной совершенно противное случается. Еще в старые годы почтенный мой директор часто говаривал мне: пожалуйста, не думай, а то наверное скажешь вздор! Этот человек знал меня – я следую его совету и точно убеждаюсь иногда, что, не думавши, как-то лучше у меня выходит…

Зуев привез мне портрет брата Петра, которого я оставил пажом. Теперь ему 28 лет. Ни одной знакомой черты не нахожу – все новое, между тем – родное. Часто гляжу на него и размышляю по-своему…

Я бы отозвался опять стихами, но нельзя же задавать вечные задачи. Что скажет добрый наш Павел Сергеевич, если странник опять потребует альбом для нового отрывка из недоконченного романа, который, как вы очень хорошо знаете, не должен и не может иметь конца? Следовательно:

На заданные рифмы прошу вас докончить мысль. Вы ее знаете так же хорошо, как и я, а ваши стихи будут лучше моих – и вечный переводчик собственных имен спокойнее будет думать о Ярославском именье…

Вы знаете, как мужчины самолюбивы, – я знаю это понаслышке, но, как член этого многочисленного стада, боюсь не быть исключением [из] общего правила. Про женщин не говорю. Кроме хорошего, до сих пор в них ничего не вижу – этого убеждения никогда не потеряю, оно мне нужно. Насчет востока мы многое отгадали: откровенно говорить теперь не могу, – когда-нибудь поболтаем не на бумаге. Непременно уверен, что мы с вами увидимся – даже, может быть, в Туринске…

Из Иркутска после февральского письма Трубецких я ничего не получал. Еще не имею ответа от M. H. на мое первое длинное послание отсюда. Когда что узнаю, вам не замедлю сообщить. Вы с своей стороны сделайте то же. Верно, Якушкин вам подробно говорил о глупой встрече Кар. Кар. Признаюсь, это меня бесит, и особенно меня удивляет Никита. На этот раз должен бы выговорить свое слово. Слабость непростительная: все-таки он может заставить племянника быть как должно с теткой. Может быть, ей не следовало бы, не спросясь броду, идти в воду, но после плена Ялуторовского и пяти тысяч верст путешествия можно требовать некоторого внимания. Я пустил туда свое замечание – пусть читают как знают.

Кар. Кар. повезла Вадковскому Записки Гризье, бывшего maitre d'armes, о России. Мы, помните, в «Пчеле» читали отрывок об Урале. Не воображали, что Лаура – наша знакомая m-me Annenkoff. Матвей Муравьев читал эту книгу и говорит, что негодяй Гризье, которого я немного знал, представил эту уважительную женщину не совсем в настоящем виде; я ей не говорил ничего об этом, но с прошедшей почтой пишет Амалья Петровна Ледантю из Дрездена и спрашивает мать, читала ли Анненкова книгу, о которой вы теперь от меня слышали, – она говорит, что ей хотелось бы, чтоб доказали, что г-н Гризье (которого вздор издал Alexandre Dumas) пишет пустяки. Увидевши, что книга с бреднями имеет ход в Европе, я должен был сказать Анненковой, что ожидаю это знаменитое сочинение. Недели через две я должен получить ее, если Вадковской исполнит мою просьбу. Тогда и вы прочтете, а Анненкова напишет к Александру Дюма и потребует, чтоб он ее письмо сделал так же гласным, как и тот вздор, к которому он решился приложить свое перо.

Мне ужасно досадно, что у бедной женщины отнимают единственное ее богатство, и по этому случаю еще больше жалею, что не застал в Ялуторовске К. К. Надеюсь, что вы теперь получили подробные известия от Якушкина.

Отец Степан, верно, привозил и отвозил фолианты…

Не говорю вам о нашем духовенстве. Оно такое сделало на меня впечатление, что я не говел именно по этому неприятному чувству. Вы меня будете бранить, но я по-своему, как умею, без такого посредничества, достигаю Недостижимого и с попами…

О детях в последнем письме говорят, что недели через три обещают удовлетворительный ответ. Значит, нужна свадьба для того, чтоб дети были дома. Бедная власть, для которой эти цыпушки могут быть опасны. Бедный отец, который на троне, не понимает их положения. Бедный Погодин и бедная Россия, которые называют его царем-отцом!..

Прощайте. Басаргин пришел звать ходить. Да и вам пора отдохнуть от моей болтовни. Чего не сказал, то до другого раза. Не знаю, сказал ли что-нибудь путного. Судите сами, я не берусь читать своего письма. Жажду вашего листка. Пожалуйста, доставляйте мне иногда весточку через Дорофеева.

Верный ваш И. П.

Все вам кланяются – везде обстоит благополучно.

[Туринск, 29 мая 1841 г.].

Почтенный друг, будьте крестным отцом возрожденного русского Паскаля. Кумой вашей будет Annette.

Младенец несколько ряб лицом, но и эти рябины можно сгладить, если найдете нужным; вы там отыщите хорошего писца. Я бы сам это сделал, но не хочется отдалять доставления к вам рукописи. Она к вам идет прямо через Марью Петровну Ледантю, которая имеет право пользоваться почтовыми сообщениями. Постарайтесь денежно вознаградить труд Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина, доброго моего товарища. Это вознаграждение для него, с больным его братом, будет существенно полезно. Перевод довольно отчетливый – пора старому Паскалю явиться на нашем языке.

С будущей почтой я вам буду писать своей дорогой. Крепко жму вам и Марье Яковлевне руку.

Вы меня уведомите о ходе этого дела. – Я думаю, можно выручить за этот довольно трудный перевод 1500 или 2000 рублей.

[Туринск], 8 июня 1841 г.

Как снег на голову, явился сейчас ко мне Завьялов и просит письма к вам, почтенные и добрые друзья мои…

Я на его месте непременно ее бы отпустил и донес. Пусть бы лучше за это самовластие наклеили мне нос. Такой нос для меня был бы лучше Белого орла. Теперь же князь своим запросом поставил Ладыженского в невозможность действовать по здравому смыслу… Я все-таки надеюсь, что они все в конце июля двинутся. Моя одна забота – лишь бы все были здоровы…

[Туринск], 29 июня [1841 г.].

…Бобрищев-Пушкин обещает, что вы в свое время пришлете мне стихи Ершова на отъезд наших барышень…

Вы уже знаете, что Михаилу можно свободно ездить в отцовский дом, – это моя теперь радость.

Скоро расстанусь с малютками, к которым много привык. Это тоже радость. Странное положение, где должно уметь радоваться разлуке… Третьего дня писал к Михаилу Александровичу…

Семенов просил, чтобы я жег его письма и был осторожен, если хочу иметь его иероглифы. На все согласен, лишь бы ко мне писали. Басаргин ждет меня.

Целую ваши ручки.

Костыльник, вероятно, в Ялуторовске учится географии у Великого мастера…

[Туринск], 5 июля 1841 г.

Наконец, кажется, поедут Анненковы к вам, добрейшая Наталья Дмитриевна…

Если бы я был Ершов, я бы тут же написал стихи. Покамест ограничиваюсь поэтической прозой, которую вы волею и неволею будете разбирать в вашем дружном кругу.

1 августа получил письмо от Оболенского. Он меня радостно уведомляет, что сестра его сообщила ему об его переводе в Туринск. Официального приказания ехать куда следует еще нет. Его письмо – от 14 июня. Значит, не скоро еще я его дождусь. По крайней мере кажется, несомненно, что будем вместе – и вместе переберемся из Туринска, где я не очень желаю остаться. От Марьи Петровны получил прямое известие из Казани – они благополучно туда доехали в 13 дней. Дети вспоминают туринских приятелей – Машенька пишет сама несколько слов. Петя и Верочка удивляются, что на станциях нет Ван Ваныча [И.И. Пущина], который всегда после обеда давал им конфетку… С их отъездом мои обязанности в Туринске кончились. Последние шесть месяцев я жил совершенно для них и, кажется, присутствием своим несколько их успокаивал. Старушка довольна была своим сожителем.

Я в той же комнате; вместо Марьи Петровны и детей – семья Басаргина. Мы живем ладно, но и эта женитьба убеждает меня, что в Сибири лучше не венчаться. Прасковья Егоровна познакомит вас со всеми дамами, составляющими семью Басаргина. Я скажу только, что это люди добрые, которых можно видеть иногда; часто же с ними быть тоска. Все-таки я благодарен, что они занимаются нашей артелью, хотя разговор наш за столом иногда преоригинальный. Муж доволен – надобно радоваться искусству быть счастливым, если оно так есть, и умению себя обманывать, из упрямства, когда уже нет возможности переменить.

Басаргин также не прочит себя на житье в Туринске. Он тоже намерен перейти; только ему труднее моего двинуться с места…

Михаилу Александровичу посылаю три первые номера «Москвитянина», 4-й еще в чтении…

Нельзя ли Степану Михайловичу помочь нам в этом горе. В самом деле такое положение совершенно уничтожит нашего несчастного Гаврилу Марковича.

Покамест расстаюсь с вами. Звонят к всенощной – жар уменьшился; я пойду не в церковь, а в поле, – там можно и подышать и помолиться.

8-е. У нас опять посетитель – Владимир Панаев приехал обозреть фабрику, которая теперь ему принадлежит одному, – он заплатил за нее братьям. Это старый мой знакомый – порядочный человек, только теперь смешон тем, что неразлучен с звездой – носит ее и здесь. Встретился со мной дружески, сегодня вместе проведем вечер; вчера ездили на фабрику. Мне приятно расспросить его о многих старых приятелях и лицейских товарищах, а еще лучше, что он в Петербурге увидит моих родных. Писать, однако, с ним не буду; кажется, это предложение его бы испугало.

Нового занимательного в политическом отношении ничего не слыхал от него. Болтаем про старину – и вспомнили первую мою любовь, – мы тогда с ним часто бывали вместе.

Прощайте, добрая Наталья Дмитриевна. Жму вам дружески руку.

P.S. Не знаю, поедет ли, наконец, завтра Анненков, но я уже ему отдаю письмо, чтоб он не имел пустых отговорок. Мучение бедной его жене.

Туринск, 12 сентября 1841 г.

…Не стану вам повторять о недавней нашей семейной потере, но тяжело мне привыкать к уверенности, что нет матушки на этом свете. Последнее время она была гораздо лучше прежнего; только что немного отдохнула от этой сердечной заботы, как богу угодно было кончить ее земное существование…

Благодарю за добрые ваши советы: будьте уверены, что самая подвижность моего характера не помешает мне ими воспользоваться с признательностью за вашу дружбу ко мне…

С Басаргиным мы живем ладно – иногда случается поспорить, но без малейшей злобы и неудовольствия…

Прошу вас пригласить к себе соседа вашего, поэта, и вручить ему посылаемые две пиэсы Пушкина. Они нигде не были напечатаны и напомнят юность таланта лицейского моего товарища. Ваше письмо заставило меня припомнить эти стихи, я хотел к ним прибавить еще одно послание, но никак не могу сложить его в старой моей памяти. Пусть Петр Павлович пошлет их Плетневу. Если нельзя было поместить в последние три части его сочинений, пускай по крайней мере в журнале напечатают все эти мелочи, которые имеют неотъемлемое достоинство. Самые небрежности тогдашнего его слога – небрежности великого поэта… К Ершову я не пишу сам потому, что не люблю начинать переписки…

Видно, они скоро надеются отделаться от Кавказа… Нарышкин пошел в горы…

Сюда пишут, что в России перемена министерства, то есть вместо Строгонова назначается Бибиков, но дух остается тот же, система та же. В числе улучшения только налог на гербовую бумагу. Все это вы, верно, знаете, о многом хотелось бы поговорить, как, бывало, прошлого года, в осенние теперешние вечера, но это невозможно на бумаге.

Я бы хотел у вас быть с Степаном Михайловичем. Мы бы на него вместе с вами напали за его осторожность, как он нас упрекает неосторожностью.

Если б не хлопоты с князем, я бы явился на встречу Оболенского; но об этом нечего и думать, потому что из этого увольнения делают государственное дело.

До сих пор Матвея Ивановича не пускают. Жаль, что вы не спросили его сиятельство, почему такое неблаговоление к солитеру? Признаюсь, мудрено бы ему найти причину такого произвольного действия. Не говорите этого Семенову; он скажет, что я неосторожен…

Оболенский в последнем письме располагается оставаться в Туринске, но я его буду убеждать перекочевать… Не женить ли мне его и остаться между двумя счастливыми супругами старым холостяком?

Басаргин хочет перебраться в Курган, если мы уедем, но я не имею никакого вожделения к Кургану. Та же глушь, что и здесь, только немного потеплее.

Кар. Кар. все живет у Трубецких – мы с ней пересылаем друг другу нежности.

От Марьи Николаевны давно нет писем. И Сергей Григорьевич как-то замолчал. Я все-таки к ним пишу; пускай лучше бранят за частые письма, нежели за молчание.

Якушкин сообщил мне ужасные подробности убийства Собанского, – повар совершенный изверг.

Обнимаю Бобрищева-Пушкина здорового. Не хочу думать, чтоб он до сих пор хворал…

Прощайте, добрейшая Наталья Дмитриевна, имейте терпение прочесть и листок и полулистки, которые нечаянно попались под руку. От души желаю всем всего лучшего.

Ваш верный И. П.

7 ноября 1841 г., Туринск.

…Наш триумвират, несколько вам знакомый, совершенно сибирская проза нараспев. Признаюсь, издали мне эта компания казалась сноснее, а как вижу ближе, то никак бы не хотел ими командовать. Надобно иметь большую храбрость или большое упрямство, чтобы тут находить счастие. Впрочем, я этим еще более убеждаюсь в ничтожестве сибирских супружеств.

Душевно желаю, чтобы Свистунов доволен был своим уделом чистосердечно – притворяться всегда тоска, особенно в этом случае.

Насмешили вы меня вашей классификацией старых женихов. Благодарен вам, что вы по крайней мере хотите меня женить не здесь, а в России. Даже советую поместить меня в категорию Оболенского, а его можно обвенчать. Он найдет счастие там, где я, грешный человек, его и не примечу. Так по крайней мере мне кажется. Пожалуйста, отправляя его ко мне, снабдите аттестатом: я хочу знать ваше мнение; оно всегда оригинально, хотя иногда и не совсем справедливо, по-моему.

Насчет Володи с вами не согласен, но душевно желаю ошибиться. Пусть сбудутся ваши предположения о его характере; способности у него есть, но характер мне не нравится: он мне всегда казался бездушным, и оттого я никакой симпатии к нему не чувствую, хоть вообще люблю новое поколение…

Спасибо вам за ответ о Сутормине – он исправно занимается русской грамотой, явится со временем пред Коньком-Горбунком…

Из Иркутска нового ничего нет. Завтра Машенькины именины. Там меня вспомнят. Но Марья Николаевна редко мне пишет – потому и я не так часто к ней пишу. Со мной беда. Как западет мысль, что я наскучаю, так непременно налево кругом сделаю. Не знаю, хорошо ли я думаю, – иначе не могу…

Пошлет ли Ершов стихи – вы ничего не говорите…

14 ноября 1841 г., Туринск.

…Без вашего позволения я не смел прямо отправить холст: в таких случаях всегда боюсь обидеть; не имея привычки брать взяток, боюсь их и давать…

Наконец, я должен теперь узнать, что брат Михайло приехал домой. На последней почте было от них письмо из Пскова уже, 11 октября они пустились в Петербург. В Пскове он виделся с князем Петром Вяземским, который тотчас к нему [явился], лишь только узнал, что он там…

29 ноября 1841 г., Туринск.

…Вам, Наталья Дмитриевна, посылаю письмо Катерины Ивановны; вы тут найдете подробности о Лунине. Как водится, из мухи сделали слона, но каково Лунину et compagnie разъезжать на этом слоне… При случае возвратите письмо для приобщения к прочим таковым…

С осторожностью пожмите руку за меня Семенову…

Верный ваш И. П.

…Прошу тебя, любезный друг Степан Михайлович, постарайся, чтобы Кучевскому выдали следующие ему за нынешний год 200 р. В уважение его бедности можно, кажется, губернатору взять на себя ответственность за такую сумму…

4 июня 1842 г., [Туринск].

…Из Иркутска новости о детях, верно, вам известны. Давыдовы согласились отдать Васеньку и Сашеньку в дворяне. Трубецкие отказали – я это понимаю. Надеюсь, что то же сделали Волконские и Муравьевы. Странно, что Кат. Ив. ничего об них не говорит, а от M. H. с тех пор я не имел писем. Видно, эта мера, которая, впрочем, делает честь правительству, касается только тех дам, которые были в России уже замужем. Кажется, я бы и сам не отдал ребенка, хотя бы обещали сделать его князем, не только дворянином…

Верный ваш И. П.

[Туринск], 13 июня 1842 г.

Вы должны написать мне подробно о замужестве нервической барышни… и непременно пожелайте ей от меня всего, что обыкновенно желают в этих случаях, как следует государственному преступнику желать – сильно от искренней души…

Понимаю, с каким чувством вы провели несколько дней в Ялуторовске. Иван Дмитриевич также мне говорит о вашем свидании. Наши монашенки повезли ему письмо от тещи, жена даже не хотела писать. Тоска все это, но мудрено винить ее. Обстоятельства как-то неудачно тут расположились, в ином виноват сам Якушкин. Теперь они совершенно чужие друг для друга…

Как бы с переводом Ентальцевых в Тобольск нас не обнесли этой чаркой. Она больше нас имеет право приехать к вам. Может быть, скажут, что слишком много сумасшедших будет вместе, если и нас двоих приобщить к Андрею Васильевичу.

Подождем, а покамест будем поливать капусту…

Об нашем доставлении куда следует она, то есть сестра моя, уже не успела говорить Горчакову – он тогда уже не был в Петербурге. Увидим, как распорядится Бенкендорф с нашими сентиментальными письмами. До зимы мы не двинемся, во всяком случае. Хочу дождаться Тулиновых непременно здесь.

Приветствуйте за меня Анненковых. Я слышал, что она ожидает умножения семейства. Дай бог, чтоб это хорошо у них кончилось. К ним не пишу, Федор Федорович им будет рассказывать про нашу жизнь лучше всякого письма. Может быть, скажет многое, чего и нет…

Ваш верный И. П.

[Туринск], 3 августа 1842 г.

Прошлого месяца 22-го числа пешие богомолки доставили мне ваш листок от 14-го. Благодарю вас, добрейшая Наталья Дмитриевна, что вы побеседовали со мной…

В конце августа или в начале сентября, если все будет благополучно, пускаюсь в ваши страны: к тому времени получится разрешение от князя, к которому я отправил 31 июля мое просительное письмо с лекарским свидетельством. Недели две или три пробуду у вас. Вы примите меня под вашу крышу. О многом потолкуем – почти два года как мы не видались…

Недавно требовали от городничего сведений о нас. Мне любопытно было узнать, как он произвелся. В графе, где спрашивались об образе и прочем, он говорит, что мы с Оболенским занимаемся домашностью в доме покойного Ивашева и что наш образ мыслей скромен. Скажите: есть ли возможность из такой аттестации что-нибудь заключить и может ли быть, чтоб те, которые спрашивают Воденикова, желали иметь толковый ответ. Все это преглупо. С собой я вам привезу любопытное донесение о пожаре. Это нечто превосходящее всякое понятие о галиматье. Между тем эти бумаги за № отправляются, читаются и получают дальнейший ход. Но довольно об этом вздоре…

Скоро должно решиться, куда мы перевезем с Оболенским наших пенатов. Зимой непременно переберемся из Туринска…

От Бобрищева-Пушкина жду окончательного распоряжения насчет заказов Менделеевой…

На днях сюда приехал акушер Пономарев для прекращения язвы, которая давно кончилась. В этих случаях, как и во многих других, правительство действует по пословице: лучше поздно, чем никогда…

Верный ваш И. П.

Померанцева и Черкасова благодарили меня за окончание их просьб, то есть за определение детей их, куда они желали. Я эту благодарность в натуре передаю по принадлежности Михаилу Александровичу…

[Туринск], 21 августа [1842 г.].

…Конечно, мне и Евгению хотелось бы быть с Фонвизиными и Астральным духом, но не в губернском городе. Гораздо лучше заживем в вашем, а теперь и нашем городе. На границе округа будем иметь свидание с избранными соседями… Я очень рад, что правительство приняло мою сторону. В этом я выигрываю; не знаю, будете ли вы довольны такими лихачами, каковы мы двое… Евгений, как хозяин, пишет вам деловое письмо, а я шалберю. По этому вы узнаете нас обоих.

30-го числа отправляюсь в Тобольск для свидания с братом на его возвратном пути… Из Тобольска отправляюсь вместе с братом. Мне хочется Николая дотащить до Туринска, где он слишком мало побыл… и пустить через Ирбит домой…

28-го числа [май 1843 г., Туринск].

Вы уже знаете печальную, тяжелую весть из Иркутска. Сию минуту принесли мне письмо Волконского, который описывает кончину Никиты Муравьева и говорит, что с тою же почтою пишет к вам. Тяжело будет вам услышать это горе. Писать не умею теперь. Говорить бы еще мог, а лучше бы всего вместе помолчать и подумать.

Сестра пишет, что в июне обещают перевести нас в Тобольск. Значит, в июле мы увидимся. С горестью пожмите руку доброму Матвею Ивановичу. Письмо Волконского сегодня посылаю в Тобольск. Туда, кажется, никто не писал. Адресую Бобрищеву-Пушкину. Мне вдруг попалась эта весть, так что почти не верится.

Сообщите Басаргину при случае ваше письмо; он привязан к Никите. Прощайте, добрый друг!

[Ялуторовск], 6 генваря [1846 г.].

…Ехать лечиться я не намерен. Хандры 840-го года нет, следовательно, можно мириться без факультета с инвалидной ногой. Это маленькое неудобство в жизни, но за многими другими, гораздо важнейшими, оно не так заметно. Может быть, даже и к лучшему; не вздумаешь подчас стать на очередь запоздалых женихов. Беда соседа всегда научает и заставляет делать философические выводы – горестная польза при невозможности отклонить самой беды, как ясно ни видишь ее. Впрочем, эта статья давно между мной и Евгением кончена, но она невольным образом проявляется молча во всех отношениях даже теперь, а после еще больше проявляться будет. Мне самому за него как-то неловко; хорошо, если эта, может быть, мнимая неловкость его не коснется, – иначе будет ему плохо…

Без всякого лечения я бы очень и давно хотел бы побывать у вас, но, кажется, и самое двадцатилетнее гражданство всех возможных тюрем и изгнаний не доставит возможности повидаться с соседями. Проситься не хочу: не из гордости, а по какому-то нежеланию заставить склонять свое имя во всех инстанциях. Лучше всего бы вам собраться в Ялуторовск…

Хотелось бы мне знать, что думает Михаил Александрович о новом уложении; я просто уничтожен этим подарком для России. Совестно видеть, что государственные люди, рассуждая в нынешнее время о клеймах, ставят их опять на лицо с корректурною поправкою; уничтожая кнут, с неимоверной щедростию награждают плетьми, которые гораздо хуже прежнего кнута, и, наконец, раздробляя или, так сказать, по словам высочайшего указа, определяя с большею точностью и род преступлений и степень наказаний, не подумали, что дело не в издании законов, а в отыскании средств, чтобы настоящим образом исполнялись законы. Словом сказать, об этом надобно говорить, а не писать, – не будет конца. Прибавления к постановлениям о каторжных ужасны. Во всем этом я виню не Николая Павловича, а его советников и точно не понимаю цели этих людей. Гораздо лучше не касаться этого отдела, нежели останавливаться и почти пятиться назад.

Совершенно неожиданно пришлось мне, добрая Наталья Дмитриевна, распространиться на вашем листке о таких вещах, которые только неприятным образом шевелят сердце. Извините – я это время, сидя больше дома, разбирал новое Уложение, и потому оно все вертится на уме…

Мы покамест живем попрежнему, не знаю, как будет после разделения Римской империи на Восточную и Западную. Моя артель с Оболенским упраздняется…

Я здесь на перепутье часто ловлю оттуда весточку и сам их наделяю листками. Это существенная выгода Ялуторовска, кроме других его удовольствий.

Все наши вас приветствуют. Александра Васильевна благодарит за бумагу, хотя я не знаю, какая была в ней надобность. Это все Марья Казимировна заставляла ее достать, как будто это ковер-самолет, на котором улетишь. Да и куда ей лететь?

Крепко жму вам и Михаилу Александровичу руку.

Верный ваш И. П.

[Ялуторовск], 2 февраля [1846 г.], суббота.

Почтенный Михаил Александрович – вчера приехал к нам Вильгельм со всей семьей. Он пробудет у нас до вторника – хочет отдохнуть от дороги. Во вторник вечером хочет пуститься в дальнейший путь и просит вас приискать ему квартиру. Значит, он к вам явится в четверг и от вас переедет туда, где будет найдено ему пристанище. Он говорит, что предварительно к вам об этом писал – хотел уведомить вас из Кургана о времени выезда, не успел оттуда этого сделать и поручил мне исправить эту неисполнительность. Бобрищев-Пушкин вам поможет его приютить – он хорошо знает статистику Тобольска.

Бедный Вильгельм очень слаб, к тому же и мнителен, но я надеюсь, что в Тобольске его восстановят и даже возвратят зрение, которого в одном глазу уже нет. Недавнее бельмо, вероятно, можно будет истребить. Между тем уже я прослушал несколько стихов с обещанием слушать все, что ему заблагорассудится мне декламировать. Подымаю инвалидную свою ногу и с стоическим терпением выдерживаю нападения метромании, которая теперь не без пользы, потому что она утешает больного. Пожалуйста, сообщите мне, что скажут медики об его состоянии, – я как-то думаю, что все будет хорошо.

От Ивана Дмитриевича я узнал, что я мудрец. Такое известие меня несколько удивило, но, впрочем, оно ни к чему не обязывает.

Здоровье мое несколько лучше, хотя все еще я сижу дома. Это продолжительное домовничество, кажется, больше волнует других, нежели меня самого. Я не скучаю, и время незаметно проходит среди занятий и добрых друзей, которые меня навещают с уверенностию всегда застать хозяина.

Получила ли Наталья Дмитриевна облатки? Я их послал с Васильем Ивановичем. Я его благодарю за хлопоты обо мне, но только жаль, что он, вероятно, напугал моих родных, которым я никогда не пишу о моих болезнях, когда тут не замешивается хандра 840-го года. Она от них не может укрыться, потому что является в каждом моем слове.

Прощайте, дружески жму вашу руку и приветствую всех тобольских товарищей.

Верный ваш И. П.

[Ялуторовск], 13 июля 1846 г.

Очень жаль, любезный друг Кюхельбекер, что мое письмо тебя рассердило: я писал к тебе с другою целью; но видно, что тут, как и во многих других обстоятельствах бывает, приходится каждому остаться при своем мнении. Писать больше об этом тебе не буду, потому что отнюдь не намерен волновать тебя, к тому же ты видишь какие-то оттенки богатства, о которых я никогда не помышлял. Во всех положениях есть разница состояний, во всех положениях оно, может быть, имеет некоторые влияния на отношения, но в нашем исключительном положении это совсем не то. Богат тот, который сам может или умеет что-нибудь произвести, – потому ты богаче меня и всех тех, кому родные присылают больше, нежели тебе; богат между нами еще тот, кто имеет способность распорядиться полученным без долгу; следовательно, и в этом отношении ты выше нас. Одним словом, письмо твое пахнет хандрой. Пожалуйста, извини, что я навел тебя невольным образом на такие размышления, которые слишком отзываются прозой. Мне это тем неприятнее, что я привык тебя видеть поэтом не на бумаге, но и в делах твоих, в воззрениях на людей, где никогда не слышен был звук металла. Что с тобой сделалось? Верно, это была минута, где мой Вильгельм был не в своей тарелке. Эта минута, без сомнения, давно прошла: я в этом твердо уверен.

Ты мне ничего не говоришь о своем здоровье. Поправляется ли оно настоящим образом? Бога ради, не бросай оружия, пока не изгонишь совершенно болезни.

У нас все в известном тебе порядке. В жары я большею частью сижу дома, вечером только пускаюсь в поход. Аннушка пользуется летом сколько возможно, у нее наверху прохладно и мух нет. Видаемся мы между собой попрежнему, у каждого свои занятия – коротаем время, как кто умеет. Слава богу, оно не останавливается.

Приветствуй за меня Дросиду Ивановну и поцелуй детей. Все наши мужского и женского пола желают вам, вместе со мной, всего лучшего.

Верный твой И. Пущин.

Прошу покорно почтенного Александра Ивановича доставить это письмо Вильгельму Карловичу.

[Ялуторовск], 6 генваря [1847 г.].

Миша привез мне ваш листок, добрая Наталья Дмитриевна. Миша и ответ мой везет вам с искренним моим желанием всего вам лучшего в наступающем году…

Мы здесь провели праздники в своем кругу – чаще обыкновенного собирались. Завтра будет финал этим собраниям по случаю именин Ивана Дмитриевича, которые мы, вероятно, отпразднуем у Матвея Ивановича. Сходки наши довольно однообразны, иначе и не может быть, когда не только в действующих лицах, но и в самых декорациях не много перемен. Впрочем, хорошо и то, что вся труппа действует на одной сцене: монологи довольно редки, большею частью действия совершаются рецитативою. По вдовьему департаменту все обстоит благополучно.

С этой почтой было письмо от родных покойного Вильгельма, по которому можно надеяться, что они будут просить о детях. Я уверен, что им не откажут взять к себе сирот, а может быть, и мать пустят в Россию. Покамест Миша учится в приходском училище. Тиночка милая и забавная девочка. Я их навещаю часто и к себе иногда зазываю, когда чувствую себя способным слушать шум и с ними возиться.

Николай на ревизии в Крыму, жене его лучше…

Нарышкин с женой гостил у нас на даче трое суток, был у сестры в Новгороде и оттуда ко мне написал…

Из Иркутска я получил подробности о смерти доброго нашего Артамона – он умер сознательно с необыкновенным спокойствием. Сам потребовал священника и распорядился всеми своими делами. Что год, то новые могилы!..

Верный ваш И. П.

[Ялуторовск], 7 июня 1847 г., суббота.

…Очень желаю, чтобы… тебе удалось выиграть твою поземельную тяжбу и распространить твои владения на берегах Финского залива.

Я в полном смысле слова Иоанн безземельный, порадуюсь, что тебя занимает собственность. Мы совершенно в разных обстоятельствах и потому вкусы наши различны. Буду ждать известий о твоем деле, лишь бы тебе удалось доказать свое право вопреки всем министрам…

Нам объявлено по приказанию шефа жандармов, чтобы мы писали разборчиво и лучшими чернилами и что в противном случае наши письма не будут доставлены. Это тоже замечание довольно позднее, но тем не менее оригинально. Вследствие этого я хотел было написать письмо между двух линеек, как, бывало, мы писали дедушке поздравительные письма, но совестно стало: слишком ребяческая шутка и так же несвойственно моим летам, как и замечание о почерке, который, впрочем, довольно долгое время находят возможность разбирать. Вот все наши новости за эти три недели.

Лазарет мой поправляется. Аннушка, кажется, совсем отделалась от лихорадки.

Крепко жму вам обоим руку. Аннушка вас целует. Еще раз буду писать в Херсон, а потом в наш дом казенным пакетом.

[Ялуторовск, конец февраля 1849 г.].

В надежде на снисхождение вашего сиятельства, прямо к вам обращаюсь с покорнейшею просьбою; знаю, что следовало бы просить по начальству; но как дело идет о здоровье, которое не терпит промедления, то уверен, что вы простите больному человеку это невольное отклонение от формы и благосклонно взглянете на его просьбу. Вашему сиятельству известно, что с 1840 года я подвержен сильным хроническим припадкам, от которых с вашего разрешения ездил лечиться в Тобольск; тогда я получил облегчение, но болезнь не прошла. С прошлого года она снова развилась, а прежние средства уже не помогают. По мнению медиков, одна надежда – на Туркинские воды за Байкалом. В проезд вашего сиятельства через Ялуторовск я не мог лично просить вас об этом – болезнь не позволила мне представиться.

24 мая, вторник, 1849 г., Тобольск.

Сегодня вечером будет неделя, что я расстался с тобой, милая Аннушка, а все еще в двухстах пятидесяти верстах от тебя, друг мой! Как-то ты поживаешь? Будет ли сегодня с почтой от тебя весточка? Нетерпеливо жду твоего письма. Хочется скорей узнать, что ты здорова и весела.

Итак, добрейший Матвей Иванович, пришлось вам опять читать меня все еще из Тобольска.

Со вчерашнего дня начались, в первый раз по возобновлении, обеды в полном составе. Петр Николаевич нас угостил на славу – он здоров… Жозефина Адамовна, несмотря на свое болезненное состояние, приехала обедать с нами и объявила мне, что делает этот подвиг для меня. Можете себе представить, как я должен был любезничать за это внимание и как любезность моя была ничтожна. Она, то есть Жозефина Адамовна, страшно бледна. Кажется, не совсем еще поправилась. Сама говорит, что по ночам ужасный кашель. Александр толст, молчалив и задумчив. Я еще не разыграл роль Барбеса, но непременно буду действовать. Помаленьку запускаю брандеры. Надеюсь на успех…

Меня вообще чествуют больше, нежели я заслуживаю…

Поджидал все почту, но нет возможности с хозяином-хлопотуном – он говорит, пора отправлять письмо. Да будет так! Salut! Еще из Тобольска поболтаю, хоть надеюсь до почты выехать. Долго зажился на первом привале, лишь бы вперед все пошло по маслу.

Верный И. Пущин.

[Тобольск, июнь 1849 г).

Не пугайтесь, что в дополнение к моим письмам пишу не сам я. Сегодня я ставил пиявки и не хочу трудить ногу у стола…

Целую Аннушку, всех вас обнимаю без различия пола и возраста. Хандры у меня нет… О постройке комнаты не бросайте мысли, ибо я все-таки надеюсь до отъезда что-нибудь устроить по этой части вроде Барбеса…

[Тобольск], 19 июля [1849 г.].

Милый друг Аннушка, накануне отъезда из Тобольска Николенька привез мне твое письмецо и порадовал меня рассказами о тебе. Он говорит, что ты чудесно читаешь, даже ты удивила его своими успехами. Благодарю тебя за эту добрую весть – продолжай, друг мой.

Твой дядя заранее радуется, когда опять тебя увидит. К тому времени ты все-таки будешь хорошо знать, что я, старик, буду у тебя снова учиться.

Скажи мамаше большой поклон, поцелуй ручки за меня, а папаше скажи, что я здесь сейчас узнал, что Черносвитова поймали в Тюкале и повезли в Петербург. Я думал про него, когда узнал, что послали кого-то искать в Красноярск по петербургскому обществу, но, признаюсь, не полагал, чтобы он мог принадлежать к комюнизму, зная, как он делил собственность, когда был направником.

Как ты все это расскажешь, моя дырдашка.

Сейчас В. И. возвратился от всенощной и передал эту новость, сообщаю ее вам, сам не знаю зачем. Поклонись Михеевне. Благодарю, что она заботится о запасах на зиму. Ты тогда будешь хозяйничать. Твой И. П.

Крепко тебя целую.

18 августа 1849 г., Иркутск.

Вот уже 4 дня, что я здесь… Просто целый день проходит в болтовне – то у милых хозяев Волконских, то у Трубецких. Бесконечные расспросы.

…Живу у Волконских, не замечая, что я гость. Балуют меня на всем протяжении сибирском.

Марья Николаевна почти выздоровела, когда мы свиделись, но это оживление к вечеру исчезло – она, бедная, все хворает: физические боли действуют на душевное расположение, а душевные тревоги усиливают болезнь в свою очередь. Изменилась она мало, но гораздо слабее прежнего.

Сергей Григорьевич пополнел и совершенно здоров, но тот же оригинал, что и прежде…

…Неленька имеет свой особенный характер. Вообще, если б был я помоложе, я бы непременно влюбился…

Скоро поеду назад и надеюсь обозреть всех за Байкалом, кроме Завалишина…

Нога хороша… Я всех удивляю моей воздержностию – пьян от стакана квасу, спасибо перестали потчевать.

К Кучевскому поеду после возвращения с вод…

Дом Марьи Николаевны – прелесть, только нет саду…

24 октября, 1849 г., Иркутск.

…Я был в Олонках, в Хомутовой, в Оёке и в Тугутуе, когда он мелькнул в Иркутске… Я бы с ним написал домой…

Третьего дня только возвратился…

Сюда приехала m-lle Otava с скрипкой. Поджио уже слышал ее игру и m-me Ришье. Говорят, будет концерт, но я вряд ли пойду. Я люблю музыку, когда не надобно платить деньги. Видите, как я сделался расчетлив…

[Иркутск], 14 ноября [1849 г.], понедельник.

Сегодня портретный день. Отправляюсь к Сашеньке. Не могу сказать, чтобы портрет был на меня похож. Разве еще что-нибудь изменится, а до сих пор более напоминает Луку Шишкина, которого Евгений и Иван Дмитриевич знали в Петровском. Сашенька трудится, я сижу очень смирно, но пользы мало. Мне даже совестно, что она начала эту работу масляными красками.

Приезд генерал-губернатора всех занимает, разумеется в совершенно другом отношении, нежели меня. Я хочу только повидаться с ним и переговорить насчет некоторых из наших. Может быть, из этого что-нибудь и выйдет. С такою целью я по крайней мере хочу его видеть.

К 20-му числу из Якутска назначается концерт Christiani – не знаю, буду ли его слушать, но немного удивляюсь этой поспешности – она возвращается в свите генерал-губернатора…

Прошу тебя, милая Аннушка, поздравить за меня Варвару Самсоновну. Это письмо ты получишь, когда она будет именинница…

[Ялуторовск], 11 февраля [1853 г.].

Пять дней тому назад я секретарствовал к вашему превосходительству, как вы могли заметить, за Николая Яковлевича, – сегодня представился случай обнять тебя, добрый друг, крепко, крепко, очень крепко. Что я могу больше сделать, читая твое письмо с Бачмановым? Сделай то же за меня со всеми нашими, участвовавшими с тобой в дружелюбной экспедиции. Вы так меня балуете, добрые друзья, что я, право, не знаю, как вам высказать мою сердечную, глубокую признательность. Заставить Модеста без очков этот листок прочесть. Отрадное чувство мое вам понятно без лишних возгласов, потому что вы, действуя так любезно, заставляете меня забывать скучные расчеты в деле дружбы. Принимаю ваш подарок с тем же чувством, с которым вы его послали мне, далекому. Спасибо вам, от души спасибо! Разделите между собой мой признательный крик, как я нераздельно принимаю ваше старое лицейское воспоминание. Фортепиано в Сибири будет известно под именем лицейского; и теперь всем слушающим и понимающим высказываю то, что отрадно срывается с языка. – Аннушка вместе с музыкой будет на нем учиться знать и любить старый Лицей! – Теперь она лучше прочтет нашу лицейскую песнь, которую знает наизусть!

До приезда Бачманова с твоим письмом, любезный друг Матюшкин, то есть до 30 генваря, я знал только, что инструмент будет, но ровно ничего не понимал, почему ты не говоришь о всей прозе такого дела, – теперь я и не смею об ней думать. Вы умели поэтизировать, и опять вам спасибо – но довольно, иначе не будет конца.

Вчера, по инструкции, я вынул фортепиано из ящика – в субботу оно будет поставлено на место, а в среду будет открытие – знай, что 18 февраля Аннушка на нем играет.

Все сохранно дошло – очень нарядный инструмент, о звуке будет речь после. Не может быть, чтобы не было отличное фортепиано, когда выбирал его Яковлев, наш давнишний певец. Если б вы знали, как все это перенесло меня в ваш круг. Забываю, что мильон лет мы расстались. – Кажется, как будто вчера отправился в Сибирь отыскивать что-то такое. Ты прежде меня здесь был, но, видно, скорей можно возвратиться из эспедиции для описания полярных стран, нежели из той, которой до сих пор нельзя описать. – Я всем говорю, что я сослан при Петре, и все удивляются, что я так молод.

После открытия фортепиано я опять к тебе напишу – вероятно, с H.H. Муравьевым, который скоро должен приехать. Ты, пожалуйста, с ним познакомься – он один из живых лиц нашей администрации.

С последней почтой читал приказ об увольнении Егора Антоновича от редакции «Земледельческой газеты». Меня это огорчило, и я жду известия, с какой целью наш старый директор прикомандирован к министерству имуществ. К нему будет от меня грамотка – сегодня не успею на лету, пользуюсь этим случаем.

Эти стихи из нашей песни пришли мне на мысль, отправляя к тебе обратно мой портрет с надписью. Отпустить шутку случается и теперь – слава богу, иначе нельзя бы так долго прожить на горизонте не совсем светлом. Не помнишь ли ты всей песни этой? Я бы желал ее иметь.

Обними твоего сожителя, обними сенаторов-соседей, обними всех.

В последнем письме Лиза мне посылает поклон от Катерины Павловны Полторацкой, в наше время Бакуниной. Ты, верно, ее видаешь. Скажи ей слово дружбы от меня.

Обнимите от меня директора и директоршу – почтенных людей!

Радуй меня иногда твоим письмом. Не все же писать бумаги за номерами. Доволен ли ты вице-директорством? Много говорил о тебе с Бачмановым, он очень мне понравился.

№ 13 в Лицее.

№ 14 в Петровском.

(Продолжение впредь.)

Верный твой И. Пущин.

Аннушка тебя с благодарностью целует. Твой портрет будет висеть над фортепиано. Приезжай послушать мою музыкантшу.

[Ялуторовск], 26 ноября 1854 г.

Несколько дней тому назад я получил, добрая Марья Николаевна, ваше письмо от 20 октября. Спасибо вам, что вы мне дали отрадную весточку о нашем больном. Дай бог, чтоб поддержалось то лучшее, которое вы в нем нашли при последнем вашем посещении. Дай бог, чтоб перемена лечения, указанная Пироговым, произвела желаемый успех! Мне ужасно неловко думать, что Петр, юнейший между нами, так давно хворает и хандрит естественным образом: при грудных болезнях это почти неизбежное дело.

Не нужно вам повторять, что мы здесь читаем все, что можно иметь о современных событиях, участвуя сердечно во всем, что вас волнует. Почта это время опаздывает, и нетерпение возрастает. Когда узнал о смерти Корнилова, подумал об его брате и об Николае, товарище покойного. Совершенно согласен с нашим философом, что при такой смерти можно только скорбеть об оставшихся.

Поцелуйте за меня ваших малюток. Аннушка просит вас о том же. Она здорова и с каждым днем вытягивается. У нас все идет прежним порядком, но теперь довольно мрачных ощущений.

Вы уже слышали о смерти Катерины Ивановны Трубецкой. Не вдруг свыкнешься с мыслью об этой утрате. В Тобольске очень трудно болен Вольф и, кажется, вряд ли может выздороветь. С прошлого ноября между нами не досчитывается восемь человек…

Верный вам И. Пущ…

[Ялуторовск], 31 декабря, пятница, 1854 г.

Два слова письменных в дополнение к письму вашего соименника, дорогой фотограф, в ответ на ваши строки от 18 декабря… О кончине Вольфа – вы, верно, это уже знаете от Ж. Адамовны, к которой писали из Тобольска. Он страдал жестоко пять месяцев. Горячка тифозная, а потом вода в груди. Смерть была успокоением, которого он сам желал, зная, что нет выздоровления.

Редеют наши ряды. Как быть. Грустно переживать друзей, но часовой не должен сходить с своего поста, пока нет смены…

28-го, день рождения Ивана Дмитриевича, мы праздновали, по обычаю, у Александры Васильевны…

Пожмите руку Неленьке – очень рад буду получить от нее весточку, хотя вряд ли ей придется сказать мне что-нибудь утешительное… Помогай ей бог. Маремьяна-старица тут ничего не может для нее сделать…

Нетерпеливо жду возвращения Н. Д.

[Ялуторовск], воскресенье, 19 июня [1855 г.].

В четверг рано утром завез мне Добронравов твои листы, добрый друг Николай. Спасибо тебе за твой рассказ – именно судьба тебя отыскала, и я вполне уверен, что ты сделаешь все по ожиданию К. Н. Он, без сомнения, тебя выбрал не по технической части, а по бескорыстию, которое в нынешнем веке капитал. Следовательно, тебе, без всякой скромности, можно быть на этом месте тем, чем ты есть…

Заботливо теперь у меня – паралич бедной Михеевны совершенно срезал и нас. Вот скоро три недели, что мы все возимся с нею, но успеха мало и вряд ли можно надеяться на выздоровление. Она всегда была, на старости лет, олицетворенная деятельность; и тем ей теперь труднее, нежели другому, привыкшему хворать, – делаем, что можем, – и это наша прямая обязанность за ее заботы об нас в продолжение 13 лет.

О политике не буду говорить, набило оскомину. Удивляюсь одному, что при множестве войска никогда нет его там, где оно нужно.

Последние известия из Крыма нерадостны.

Образ действий флотов просто наводит отвращение.

Тоска – да и только!

Кто же действователь у нас? Ужели Ростовцев распоряжается военными делами. Он и Витовтов мне надоели своими адресами и приказами. Мундиры бесят меня. Как-то совестно читать о пуговицах в такую минуту.

Обнимаю тебя с женой и детьми. Обними всех наших. Действуй, друг, и вспоминай твоего брата Jeannot. Когда же Петр ко мне напишет? …

[Ялуторовск], 1 августа [1855 г.].

…Спасибо тебе за полновесные книги: этим ты не мне одному доставил удовольствие – все мы будем читать и тебя благодарить. Не отрадные вести ты мне сообщаешь о нашей новой современности – она бледна чересчур, и только одна вера в судьбу России может поспорить с теперешнею тяжелою думою. Исхода покамест не вижу, может быть оттого, что слишком далеко живу. Вообще тоскливо об этом говорить, да и что говорить, надобно говорить не на бумаге.

Я бы желал получать «Морской сборник», если он не дорог. Этот журнал дышит отрадной деятельностью. Евгений просит тебя сказать ему что-нибудь о Шестакове, который, верно, тебе знаком и который женат на его племяннице. Кажется, малый способный и дельный.

Недавно узнал, что Неленька выхлопотала позволение М. Н. поехать в Москву. Значит, она будет и здесь, тогда больше с тобой поболтаю…

Скажи Федернелке, что я получил его фотографический портрет, готов был расцеловать его, если бы не боялся испортить своим соприкосновением, так живо старческие черты мне напомнили его молодого. Я к нему буду скоро писать. Спасибо за брошюрки. Хотя в них нет ничего особенного, но все-таки прочел их со вниманием, как читаю все, что касается до теперешнего вопроса.

…Ничего нет мудреного, что Мария Николаевна повезет Аннушку к Дороховой, которая, сделавшись директрисой института в Нижнем, с необыкновенной любовью просит, чтобы я ей прислал ее для воспитания, – принимает ее как дочь к себе и говорит, что это для нее благо, что этим я возвращу ей то, что она потеряла, лишившись единственной своей дочери.

Тут просто действует провидение, и я только должен благодарить бога и добрую женщину. Теперь подготовляю, что нужно для дороги, и с полной уверенностью провожу Аннушку. Может быть, бог даст, и сам когда-нибудь ее увижу за Уралом… Жаль, что я не могу тебе послать теперь письма Дороховой, – впрочем, если Мария Николаевна поедет с Аннушкой, то я тебе с нею их перешлю, но только с тем непременным условием, чтобы ты мне их возвратил. Это мое богатство. Не знаю, за что эта добрая женщина с такою дружбою ко мне…

Верный твой И. П.

[Ялуторовск], 22 ноября 1855 г.

Давно не было от тебя, любезный друг Николай, весточки прямой – и жена твоя что-то молчит. Я понимаю, что на вас всех, как на меня, действуют современные дела. Они неимоверно тяготят – как-то не видишь деятеля при громадных усилиях народа. Эти силы, без двигателя, только затруднение во всех отношениях.

Вот куда бросилась мысль при самом начале, а сел к столу с тем, чтоб сказать тебе, что я 13 ноября получил твой листок от 31 августа с брошюрами, которые, верно, прислал мой Федернелко.

За Victor Joly большое спасибо. Второй выпуск его статей лучше первых. Приятно слышать независимый голос бельгийца, одаренного верным взглядом…

Ты мне говоришь, что посылаешь… Я тут думал найти «Вопросы жизни», о которых ты давно говоришь. Я жажду их прочесть, потому что теперь все обращается в вопросы. Лишь бы они разрешились к благу человечества, а что-то новое выкраивается. Без причин не бывает таких потрясений.

Я вижу, что ты получил мое письмо, где я говорил тебе об Аннушке моей. Контрабандные письма, при всей их незлобности, требуют скорого отклика, иначе невольно зарождается сомнение.

Теперь я в ожидании семьи, которая повезет Аннушку к Марье Александровне. Заключу мою беседу с тобой, когда эта семья явится ко мне. Им поручу бросить в ящик в первом городе мой штемпелевой.

Проси Дмитрия Ивановича, чтоб он подписался на «Морской сборник» и «Illustration» и велел выслать их Николаю Яковлевечу [Балакшину]. Я не хочу более получать «Journal de S.-Petersbourg», которым пользовался нынешний год. Все то же, что в «Московских ведомостях», – и иногда даже позже. Стоит то же, что «Illustration», а там я надеюсь найти и портреты и местности, любопытные в нашем далеке. Деньги за эти издания он вычтет из генварской присылки.

Посылаю тебе все письма Дороховой, чтобы ты с женой их прочел, сообщив нашим и моему старому директору [Энгельгардту]. Из этих писем вы увидите, добрые мои друзья, на чем основано мое решение расстаться с Аннушкой. Это просто благоволение свыше. Тут нечего говорить эгоистически об разлуке. Явно провидение благоволит, наше дело благодарить и благоговеть. Я принимаю все это с глубокою благодарностию – проникнут этим отрадным чувством и точно не понимаю, за что так делается? Самый этот вопрос исполняет меня каким-то невыразимым, внутренним, молитвенным утешением. Помогай бог моей новой сестре в ее попечениях об Аннушке. Я ей уже писал, что посылаю ей здоровье и труды от брата, который счастлив тем, что новая его сестра считает его благодетелем, между тем как он сознает, что она ему благодетельствует. Последний ее листок меня необыкновенно отуманил. Я за нее испугался, но и тут, помолившись богу, вверился провидению. Так все это необыкновенно устраивается, что нет возможности не послать Аннушку. Ты увидишь ее спутниц. Может быть, я попрошу их доставить этот пакет лично. Это будет зависеть от того, что будут ли они где-нибудь останавливаться. Письма Дороховой возврати при случае. Это мой капитал.

Покамест прощай. Идем обедать, к А.В. Ентальцевой. Теперь у нас все проводинные сходки. Вчера вечеровали у Евгения, Аннушкиного крестного. Я ей проповедую, чтобы она благодарила бога за любовь всех с самого ее детства.

Для Гусевой сделай, что можешь. Я ей всегда пишу, чтобы она прямо обращалась к тебе. Мы с ней в частых сношениях, но от меня, кроме изъяснений, никакого нет толку. В полном смысле слова: Маремьяна-старица! Это уже вошло в мое призвание. Благодаря бога, старая Маремьяна иногда и не бесполезно заботится.

До свидания. Не знаю, личного ли, по крайней мере еще допишу этот листок.

23 [ноября].

После обеда. Сейчас еду проводить Аннушку. Не пишется. Этот пакет тебе доставит Елизавета Алексеевна Кобелева, – надеюсь, что она благополучно доставит Аннушку Марье Александровне. Я очень доволен, что спутницы у нее такие добрые – ей не будет скучно в дороге, – и я спокоен.

Обнимаю тебя, Марью Николаевну. Целую деток ваших.

К Eudoxie пишу казенным путем. Расцелуй всю семью. Может быть, нынешнюю зиму Мария Яковлевна увидится с Аннушкой. Теперь она от вас не далеко будет.

Верный твой И. П.

[Ялуторовск], 16 генваря 1856 г.

Сегодня получена посылка, добрый друг мой Матрена Петровна! Все нашел, все в моих руках. Спешу тебе это сказать, чтоб тебя успокоить. Qui cherche, trouve. Ничего еще не читал… Скоро откликнусь – и откликнусь с чувством признательной затаенной любви… Прочел стих:

…Ваня вертит свою игрушку и очень доволен… От Аннушки получил весточку от 3 генваря…

Поцелуй Таню – меня пугает слово на надписях. Все какое-то прощание! а я это слово не люблю вообще, а особенно от нее. Не лучше ли: до свидания! Где-нибудь и как-нибудь.

Обнимаю тебя крепко… До свидания!

Верный твой И. П.

Ваня целует тебя. Он теперь почти здоров и скоро поедет в училище.

[Ялуторовск], 30 генваря 1856 г. отправляется.

Вот уже две недели, как я сказал тебе, друг мой неуловимый, что посылка в моих руках…

После полуночи остался один – нет не один, а с тобой в виде грозного судьи!.. Я распечатал, по твоему приказанию, одну только вторую часть Унженской поэмы. Читаю листы от 22 октября. Перехожу к дневнику… не сходя с места, произнес свой приговор: стать перед тобой на колени…

Ты непостижимое создание… «Не понимаю, почему нельзя быть с признанным братом при всех и нежно наружно? Зачем ставить себя в безвыходное положение – и страдать, когда есть сознание чего-то другого? …»

Заочные наши сношения затруднены. Я с некоторого времени боюсь с тобой говорить на бумаге. Или худо выражаюсь, или ты меня не хочешь понимать, а мне, бестолковому, все кажется ясно, потому что я уверен в тебе больше, нежели в самом себе… Прости мне, если всякое мое слово отражается в тебе болезненно…

Таню… я и люблю! Неуловимая моя Таня!..

Странное дело! Таня со мной прощается, а я в ее прощай вижу зарю отрадного свидания! И так ясно вижу эту звездочку, что теперь сам прошу приехать прямо в Аннушкину комнату. Мне кажется, что я просто с ума сошел, – меня отталкивают, а я убеждаюсь, что – ближе, нежели когда-нибудь, и все мечтаю!..

Верь мне, твоему заветному спутнику! Убежден, что мы с тобой встретимся, о многом ты от меня услышишь…

Не верю тебе самой, когда ты мне говоришь, что я слишком благоразумен. Я шалун был и останусь… Власть твоя надо мною все может из меня сделать. Пожалуйста, не говори мне об Онегине. Я Иван и ни в какие подражания не вхожу…

[Ялуторовск], 7 февраля 1856 г.

Вот твой знакомец Александр Егорович Врангель. Этот раз он непременно будет у тебя, любезный друг Николай.

Корсаков провел у меня вечер 31 генваря; с ним – твое письмо от 11 генваря, со старым от 8 августа с «Вопросами жизни» и с облатками. «Вопросы» читаю с истинным удовольствием, но еще не кончил, потому что Евгений взял и говорит, что я могу после него прочесть. Когда возвратит, передам тебе мое впечатление. Будь спокоен и успокой Пирогова – рукопись его не будет в чужих руках…

Отовсюду говорят, будто бы намерены нас пустить за Урал.

Нарышкин меня в этом уверяет. – Как тебе нравится это соображение – оно вроде многих теперешних.

Менделеев уже в Симферополе на службе.

Спасибо за облатки: я ими поделился с Бобрищевым-Пушкиным и Евгением. Следовало бы, по старой памяти, послать долю и Наталье Дмитриевне, но она теперь сама в облаточном мире живет. Как бы хотелось ее обнять. Хоть бы Бобрищева-Пушкина ты выхлопотал туда. Еще причина, почему ты должен быть сенатором. Поговаривают, что есть охотник купить дом Бронникова. Значит, мне нужно будет стаскиваться с мели, на которой сижу 12 лет. Кажется, все это логически.

Неизменный твой И. П.

Михеевна в слепоте просит усердно тебе кланяться.

[Ялуторовск], 13 февраля [1856 г.].

31 генваря был у меня Корсаков, он уделил нам восемь часов – это уже много, при их скачке. Видел моих родных, привез от них письма. В Нижнем не узнал Аннушку, которая его встретила, когда он вошел к директрисе… И от нее был с ним листок. М. А. просит, чтоб я Аннушку называл Ниной, в воспоминание ее дочери…

Корсаков меня успокоил насчет плачевного дела. Говорит, что есть несомненная надежда на окончание сколько-нибудь сносное. Все это несколько умирит бедную Неленьку с роковой ее судьбой. Страшная драма разыгрывается с этим существом. Может быть, это так суждено, чтоб ее оценили. Жду, чтоб ты ее увидела. Верно, полюбишь.

3 февраля, в день Аннушкиных именин… Беспрестанно отрывали меня в этот день поздравительные посещения…

6-го и 7-го числа опять гость – молодой Врангель, лицеист, служащий в Семипалатинске. Опять толкотня в доме Бронникова… Еще моряк князь Оболенский с Амура… С ним беседа любопытна.

7-го, когда я сидел с Ваней за ужином, бросился на меня Миша Волконской. Курьером скачет к H.H. Тут много перебежало и в голове и сердце в продолжение получаса, что он у меня пробыл…

8-го приехал погостить Казимирский с Сашурой миниатюрной. Они и теперь у меня, останутся до масленицы. Он необыкновенно добрый человек, особенно к твоему холодному другу. Не смею опять спросить, за что? …

…Письмо из Тобольска. Вскрываю и бросаюсь на шею Казимирскому. Он просто чуть не упал. «Что такое?» – Бобрищев-Пушкин освобожден!!! Понимаешь ли ты, как я обниму нашего гомеопата в доме Бронникова? …

И.Д. Якушкин все хворает. Пишет мне несколько слов в письме Вячеслава.

Учи меня, добрый друг, авось будет прок в юноше, жаждущем науки…

…Позволь тебя обнять, не говоря как…

[Ялуторовск, февраль – март 1856 г].

…24-го я отправил барону твои деньги; разумеется, не сказал, от кого, только сказал, что и не от меня… От души спасибо тебе, друг, что послала по возможности нашему старику. В утешение тебе скажу, что мне удалось чрез одного здешнего доброго человека добыть барону ежемесячно по 20 целковых. Каждое 1-ое число (начиналось с генваря) получаю из откупа эту сумму и отправляю, куда следует. Значит, барон покамест несколько обеспечен…

…Прихворнул, тотчас принял меры. Пустил из левой руки кровь и другими освежающими средствами успокоил волнение. Теперь полегче…

…Ужели ты в самом деле думаешь, что я кого-нибудь виню или осуждаю? Именно ни тени ничего этого во мне нет. Я осужден в первом разряде и считаю своим уделом нести это осуждение. Тут действует то же чувство, которое заставляло меня походом сидеть на лошади и вести ее в поводу, когда спешивала вся батарея, – чуть ли не я один это делал и нисколько не винил других офицеров, которым не хотелось в жар, по глубокому песку проходить по нескольку верст. То же самое на мельнице, я молол постоянно свои 20 фунтов, другие нанимали. Разве я осуждал кого-нибудь? В походе за Байкалом я ни разу не присел на повозку. Меня же называли педантом. Вот мое самолюбие! Суди – как знаешь. Может быть, это мука, в которой я не даю себе отчета, знаю только, что мне с ней ловко и ни малейшей занозы против кого бы то ни было.

Теперь я по воле твоей разрешил брату располагать мною в твое соседство. Это я сделал легко и даже с наслаждением. Увидим, что из этого будет. Я знаю только, что я тебя увижу непременно! Но знаю также, что вряд ли это будет для меня исключением. Спроси брата Николая, почему я думаю, что меня прежде других не пустят. До перемены царства по крайней мере так было. Впрочем, теперь тут вмешалось другое – может быть, и будет успех…

Сегодня прощеный день – бедовый человек издали просит, чтоб ты простила его и позволила любить тебя так, чтоб это не было для тебя невыносимой бедой… Одна любовь залечивает раны…

Долго я смотрел на Девичий монастырь – и мне знакомо это место, – я часто там бывал, живя близко у Колошиных…

Дело плачевное, должно быть, окончено. Последнее известие, что конфирмация отложена до приезда H. H., а он уже с 10 февраля в Петербурге.

Ал. Ив. Давыдова послала просьбу о возвращении на родину. Юшневская писала мне из Нижнего, а из Киева еще нет весточки…

Аннушке в сентябре минет 14-ть… Она почти с меня ростом; нельзя сказать, чтоб была так хороша, как я, но открытая, приятная, веселая рожица. Ловка и ласкова…

Горе тому и той, кто живет без заботы сердечной, – это просто прозябание!

2 марта. Все ждали нашего Кита, но его до сих пор нет… Подождем… все преодолевается терпением. – Это добродетель русских…

…Поцелуй крепко Таню, мне кажется, что она сердита.

[Ялуторовск], 19–26 марта [1856 г.].

Сегодня почта привезла мне, друг мой, конверт с незнакомой надписью – я угадал инстинктивно, что это от тебя…

20 марта

…Приехал брат Жозефины – Бракман из Тобольска… От него слышал неожиданную новость – Ж. А. вышла за Мейера!..

26 марта

…Опять пришла почта, принесла одно только письмо от Константина Ивановича из Кронштадта. Этот раз оно на меня сделало то впечатление, как когда я перед 14-м поздно вечером подъехал к вашему крыльцу в деревне. Выбегает со свечой Михаил Александрович и кричит: «Здравствуй, Сергей Павлович!..» …Недавно нам был циркулярный запрос от губернатора. Городничий от каждого из нас взял показание. Вопрос в том: где находится семейство и из кого состоит… Мой ответ: «Семейство мое состоит из сестер и братьев, которые все живут в Петербурге. Сам я холост». Следовало бы по-настоящему сказать: пишу 30 лет через III Отделение. Прошу взглянуть на адресы и все сведения получите. По-моему, если хотят вернуть допотопных, стоит только сказать: поезжайте, куда желаете, и скажите нам, куда едете.

В газетах все надежды на мир, а Кронштадт Иванов укрепляет неутомимо – говорит, что три месяца работает как никогда. Иногда едва успевает пообедать. С ним действует и брат Павла Сергеевича… Сердечно целую Таню, которую я знаю, а Н. Д. посылаю и свой и всех нас дружеский привет…

Верный твой гонитель и мучитель.

[Ялуторовск], 30 марта [1856 г.].

Сегодня откликаю тебе, любезный друг Николай, на твой листок от 2 марта, который привез мне 22-го числа Зиночкин жених. Он пробыл с нами 12 часов: это много для курьера и жениха, но мало для нас, которые на лету ловили добрых людей. Странное дело – ты до сих пор ни слова не говоришь на письма с Кобелевой…

Пожалуйста, скажи что-нибудь на этот счет. Разумеется, это не государственные депеши, но если пишет государственный человек, чтобы не сказать другого своего звания, то желает, чтоб достигло его писание своего назначения.

Ты говоришь: верую, что будет мир, а я сейчас слышал, что проскакал курьер с этим известием в Иркутск. Должно быть, верно, потому что это сказал почтмейстер Николаю Яковлевичу. Будет ли мир прочен – это другой вопрос, но все-таки хорошо, что будет отдых. Нельзя же нести на плечах народа, который ни в чем не имеет голоса, всю Европу. Толчок дан поделом – я совершенно с тобой согласен. Пора понять, что есть дело дома и что не нужно быть полицией в Европе.

Вскоре после отъезда П. С. с нас и с поляков отбирали показания: где семейство находится и из кого состоит. Разумеется, я отвечал, что семейство мое состоит из сестер и братьев, которые живут в Петербурге, а сам холост. По-моему, нечего бы спрашивать, если думают возвратить допотопных. Стоит взглянуть на адреса писем, которые XXX лет идут через III отделение. Все-таки видно, что чего-то хотят, хоть хотят не очень нетерпеливо…

Верный твой… Расцелуй за меня добрых моих однокашников…

[Ялуторовск], 15–20 апреля [1856 г.]. Ночь на Пасху.

…Оставим заботу сердечную, перейдем к существенному… Я целую тебя троекратно, чтоб не сказать: мильон раз.

…Читал «Пахарь» Григоровича. Пожалуйста, прочти его в мартовской книге «Современника» и скажи мне, какое на тебя сделает впечатление эта душевная повесть. По-моему, она – быль; я уже просил благодарить Григоровича – особенно за начало. В конце немного мелодрама. Григорович – племянник Камиллы Петровны Ивашевой. В эту же ночь написал к М.П. Ледантю, его бабушке…

16 апреля

…Сегодня известие: А.И. Давыдова получила разрешение ехать на родину. Летом со всей семьей будет в доме Бронникова. Таким образом, в Сибири из приехавших жен остается одна Александра Васильевна. Ей тоже был вопрос вместе с нами. Я не знаю даже, куда она денется, если вздумают отпустить. Отвечала, что никого родных не имеет, хотя я знаю, что у нее есть сестра и замужняя дочь.

Она и мне никогда об этом не говорит. Тут какая-то семейная тайна. При всей мнимой моей близости со вдовою, я не считал себя вправе спрашивать и допрашивать. Между тем на меня делает странное впечатление эта холодная скрытость с близким ей человеком. Воображение худо как-то при этом рисует ее сердце.

Говорят: 1. В Сибири будет наместничество. Наместником будет великий князь Николай Николаевич. 2. Утвержден проект железной дороги до Иркутска, – вероятно, это предприятие на иностранные капиталы. Не худо соединить Амур с Невою, если Амур не разоружится по трактату, которого мы еще не читали. Манифест приготовляет мнение к уступкам. Я не в пространстве полагаю счастие России, а желал бы, чтоб оно не стесняло в мерах к благосостоянию. До сих пор противное вижу. Я бы задал задачу Европе – объявил бы независимость Польши, которой караул томит Россию. Что бы сказали на это западные державы? Такая мера разрешила бы вопрос Италии, Венгрии и пр. Но, вероятно, ничего этого не будет.

Мир заключен. Я этому рад, но прочен ли он? Это другой вопрос. Натянутое положение не обеспечивает будущности…

Сегодня отвечал Лебедю. Он мне пишет, что, если возвратят, бросает якорь, как и я, в Нижнем, а если нет, то переезжает в Ялуторовск. Я ему сказал, что рад его иметь сожителем в одном городе, но все-таки лучше, если соединимся на Волге, где теперь Аннушка моя восхищается разливом этой главной артерии нашей земли…

Обнимаю тебя, друг тайный души моей!.. так крепко, что ты должна слышать мои объятия отсюда.

20 апреля

…Сто раз тебя целую!..

[Ялуторовск], 23 апреля [1856 г.].

За три дня до праздников я получил, почтенный Николай Иванович, ваше письмо от 21 марта. Благодарю вас очень, что побеседовали со мной…

Кажется, я давно благодарил вас за «вопросы». Они произвели на меня и на нас самое благотворное влияние. Везде мысль и чувство, заочно сближающее с тем, кто думал вслух об этих важных вопросах. Нельзя сказать, чтоб они вполне были разрешены, но дана нить самая благодетельная для блуждающих в этом лабиринте. Я в минуты отдыха беру эту тетрадь и, читая ее, много перебираю в мыслях. Одним словом, большое, сердечное спасибо вам, что вы поделились со мной этим отрадным чтением, – не я один благодарю вас искренно.

И за облатки давно благодарил. Видно, не все мои благодарения доходят до своего назначения, но тем не менее эти благодарения глубоко в душе.

Вы спрашиваете меня о Василии Львовиче и об Николае Александровиче. К прискорбию должен вам сказать, что никто из близких не написал мне об его кончине. Я от посторонних узнал об этих потерях.

Знаю только, что Николай по вызову Якова Дмитриевича приезжал в Иркутск, был совершенно здоров, мил, любезен, добр и весел, как всегда. Провел там месяц и возвращался к пасхе домой. Спешил, дорогой как-то простудился, а через две недели не стало этого доброго человека. Как бы, кажется, Михайле или Елене Александровне не сказать мне словечка о последних его днях. Я думал было тогда же обратиться с вопросом, но мне показалось, что это может быть принято за упрек, и к тому же, когда узнал о смерти его и когда пришел бы мой вопрос, много уже времени утекло.

Про Василия Львовича и того не знаю – говорят, не долго хворал перед смертью, но он уже был давно болен; давно мне твердили: que c'est le commencement de la foi! К нему я писал незадолго, и мое письмо осталось без ответа. А. И. будет летом здесь – получила разрешение и собирается уже. При свидании расспрошу ее и попеняю, что не погоревала со мной в первые тяжелые минуты. Я считал лишним писать ей condoleance[1]; кажется, не может сомневаться в моих чувствах – уверять в них я не мастер.

И точно, как вы говорите, в это время еще образовалась ваканция: в Минусинске в генваре нынешнего года новая могила: умер не знакомый вам А.И. Тютчев. С ним теперь 63 с деревянными крестами. А кто знает, может быть, и еще кто-нибудь исчез. Довольно некролочествовать.

Спасибо, что лично исполнили мое поручение к свояку Владимира Ивановича, которому, между прочим, 12 апреля минуло 73 года. Бодр и свеж мыслию и телом!

С истинным моим к вам высокопочитанием имею честь быть вашим покорнейшим слугою Николай Балин.

Не знаете ли, где Василий Агеевич Абаза. Он в феврале хотел быть, а все нет.

[Ялуторовск, апрель 1856 г.].

…Вопрос от министра внутренних дел был и о всех государственных и политических преступниках. Для них, я понимаю, существенную амнистию, а для нас это пуф. И, кажется, ждешь [?], чтоб из допотопных возвращением воспользовались те, у которых ни родных, ни родины, то есть клочка земли уже нет. Я думаю, это отнюдь не может оскорбить правительство теперешнее. Все сроки давности прежним пропущены…

Лебедь сделал мне приятный сюрприз, послал барону к пасхе от маленькой артели 30 целковых…

[Ялуторовск], 24 мая —1июня [1856 г.].

…Я так высоко перед собой, то есть перед мужчиной, ставлю женщину, что никогда не позволю себе думать, чтоб она могла быть виновата. Это изящное создание всеми обречено на жертвы, а я в этом случае хочу быть исключением. Поклоняюсь ей и буду поклоняться. Это не слова, а глубокое убеждение, в котором все сильнее и сильнее убеждаюсь…

Верный твой Jean-Jeannot.

[Ялуторовск], 28 мая, понедельник, [1856 г.].

Кстати, есть к вам просьба; не откажите сделать, что можете. Авось бог поможет вам. Вот в чем дело.

В Тобольске состоялся приговор над скопцами. Между прочими приговоренными к ссылке в Туруханск – два брата Гавасины, которые в малолетстве приобщены к этой секте, не сознательно сделались жертвами и потом никаких сношений с сектаторами не имели. Мать послала в нынешнем месяце просьбу к министру юстиции. Шепните, кому следует, за этих бедных людей. Если потребуют дело в сенат, то все будет ясно. Приговоренные сидят в тюменском остроге…

У нас все обстоит благополучно. Все здоровы. Прекрасно бы сделали, если бы могли прокатиться в Тульскую губернию. Туда поехала на несколько дней Наталья Дмитриевна. Она часто ко мне пишет, с необыкновенною добротою уделяет мне свои досуги от деловых занятий.

Хлопот ей много.

Ваш покорнейший слуга Н. Балин.

Ялуторовск, 11 июня 1856 г.

…Спасибо большое за весточку о плачевном деле. Хорошо, что Неленька перестанет адвокатствовать, что не совсем иногда удобно. Но что же дальше! Все очень плохо, и кажется, нет исхода! Вот тут такой fatum, что и ты, друг сердечный, не разгадаешь. Однако, пожалуйста, повидай Неленьку – и взгляни на простоту M. H. Прежде она этим не отличалась. Мрачно об ней иногда думается. Нелегко ей в этой драме…

Верный твой Jean-Jeannot.

[Ялуторовск], 3 августа 1856 г.

Не знаю, застанет ли это письмо Таню в Омске. Жду ее нетерпеливо, в каком бы проявлении ни явилась. Во всяком виде всегда желанная и отрадная гостья.

Почтмейстер был так любезен, что сам привез письмо и деньги. Деньги хранятся здесь, как я уже писал вчера к Степану Яковлевичу…

Погода у нас ужасная: дождь, дождь и дождь! Вместо нестерпимых жаров, которые нас мучили здесь, теперь холода. Не простудись в твоих переездах. Храни тебя бог! Целую тебя мильон раз и в глазки, и в щечки, и в губки.

Верный твой И. П.

[Ялуторовск], 17 сентября 1856 г.

Вот уже три дня, что мы с тобой расстались, заветный друг мой!

Пора сказать тебе несколько слов и поблагодарить Таню за записочку с первой станции. Именно будем надеяться на бога любви – он устроит один то, что настоящим образом не укладывается в голове. В одном уверен, что мы должны увидеться.

В пятницу, проводивши тебя, я долго бродил по комнатам, наполненным воспоминаниями о тебе…

Задумался об Аннушке, прочитавши в письме Марьи А., как она была, бедняжка, больна. Нетерпеливо жду, чтоб ты на нее взглянула и сказала мне словечко об ней…

Вечером к чаю собрались у меня Якушкины, Матвей Муравьев-Апостол и Евгений… Вячеслав остался ночевать. В субботу в 8 часов утра мы с ним отправились в Чернорлинский завод к Новицкому. Оба хворые, а особенно Вячеслав.

Новицкий нас обоих осмотрел и снабдил разными снадобьями. Вид мой поразил его. Он говорит, что твой юноша, на его глаза, десятью летами постарел. Хорош юноша твой!..

Я радовался хорошей погоде, думал о дорогой путешественнице.

Бок мой подживает совершенно – вчера уже не клал сала. Нога все прихрамывает. Аппетит как будто получше. Новицкий действует на печень. Завтра для развлечения начинаю принимать пилюли его…

Кажется, сбудется мое предположение, что не будут торопиться местные власти разрешить наш отъезд…

Обними крепко Аннушку и мамашу ее. Поговори мне подробнее об Аннушке. Что за болезнь была у нее? Совсем ли прошла? Одним словом, успокой меня – твое слово имеет на меня магическую силу…

Опять помеха, пришел Евгений. Просто тоска, когда нужно действовать, то есть писать. Не люблю торопиться, а приходится так.

Верный твой И. П.

Целую тебя несчетно раз.

Обнимая добрую Марью Александровну и милую Нину, прошу передать это письмо Наталье Дмитриевне Ф.

[Ялуторовск], 24 сентября [1856 г.].

Сегодня пишу тебе, заветный друг, два слова в Нижний. Не знаю даже, застанет ли этот листок тебя там. Я сейчас еду с Матвеем в Тобольск хлопотать о билетах насчет выезда. Свистунов пишет, что надобно подавать просьбы. Если бы они давно это сказали, все было бы давно кончено. Надобно понудить губернское правление. Иначе ничего не будет. Хочется скорее за Урал. Я везу Ивана Дмитриевича, который не терпит холоду.

Благослови меня, добрый друг. Здоровье мое получше, но нога все дурит. Я ее закутаю в одеяло – и марш вперед.

Хотел с тобой больше болтать, но беспрестанно мешали. Это просто беда.

До свидания!

Верный твой И. П.

Жажду получить от тебя весточку. Воображаю, что ты теперь давно на пароходе. Как бы скорей узнать, что ты в Нижнем. Это уж будет легче в заботе о тебе.

Все наши молчат, но в этом молчании как будто выражается что-то замысловатое. Увидим, что бог даст.

Ваня тебя целует.

Весь дом Бронникова благословляет тебя.

Прости за этот лаконизм. Может быть, из Тобольска опять напишу.

Мы прямо едем к Свистунову…

Обнимая вас, добрый друг Марья Александровна, и Нину нашу, прошу это письмо передать Наталье Дмитриевне.

Если ее уже нет у вас, перешлите.

[Ялуторовск], 26 сентября – 5 октября [1856 г.].

Исторический рассказ 24 сентября, в 6 часов после обеда, я с Матвеем отправились в Тобольск в виде опыта, чтобы достать визы всем малолетним дворянам Ялуторовска. Утром заставил их всех написать просьбы в губернское правление. Это было вследствие письма Лебедя, который мне сказал, наконец, что местная власть, не знаю почему, ждет прошения от лиц под благотворным действием манифеста. Значит, не все одинаково понимают его действие.

27-го около полудня мы добрались до Лебедя. Наше появление порадовало их и удивило. Я не стану рассказывать тебе всех бедствий дороги. Почти трое суток ехали. Тотчас по приезде я отправился к Милордову, в твой дом (с особенным чувством вошел в него и осмотрел все комнаты). Отдал просьбы и просил не задерживать. Милордов порядочный человек, он правил должность тогда губернатора за отсутствием Арцимовича.

Попали мы на прощальный обед барону у Лебедя. Это был для барона сюрприз, который избавил его с попутным для него молодым Разгильдеевым заезжать в Ялуторовск.

Дорога меня немного поме[ша?] ла, нога почувствовала эту передрягу, но я все в Тобольское действовал. Навестил всех близких. Подробности при свидании.

28-е прошло без особенных событий, в болтовне и хлопотах.

29-го проводил барона и встретил Батенькова, приехавшего из Томска…

Все везде напоминало мне тебя, и часто склонялось твое имя, тайный друг мой. Это бы и не нужно говорить, потому что оно само собою разумеется…

30-го обедали у Анненкова…

В этот день, то есть покрова, от погоды или от нечего делать все любезничали с Татьяной Александровной. Видно, эта любезность была довольно сильная, что Лебедь на другой день говорит мне, что видел во сне, будто бы я ухаживал за его женой и что он на меня сердился. Я засмеялся и сказал ему, что пожалуюсь тебе на него. Лучшего не придумал ответа.

Между тем все приготовил к моему возвращению. 2 октября в час пополудни сел в тарантас с Батеньковым и Лебедем. Они меня проводили до Самолета. Татьяна Александровна, прощаясь со мной, просила меня сказать тебе, что утешается мечтой к Новому году быть у тебя в Марьине. Не знаю почему – они все говорят мне о тебе. Видно, что-нибудь значит.

Жаль, что не застал Дьякова. Он был в округе. Кроме того, что хотел с ним проститься, хотел поговорить о моей исторической ноге. Оставил ему записку прощательную, резкую!..

Добрался до дому Бронникова 4-го числа в 7 часов утра. Ваня меня встретил босиком, обрадовался. Утро читал письма, которых в мое десятидневное отсутствие собралось много. Первые были прочтены твои листки из Екатеринбурга и из Перми. Официальные вечером читали все наши, собравшиеся у меня вечером, а заветные – мое богатство.

Теперь не знаю, что тебе сказать – на твое сердечное излияние. И я в тумане. Авось явится солнышко. Все в каком-то недоумении. Невольно продолжается то, что было при тебе. Просто чудеса! Видно, так надобно для испытания. Дело необыкновенное. Не испугайся, когда увидишь меня…

Вечером [5 октября].

Снова сидел Иван Дмитриевич. Спрашивал, открылась ли ты мне в твоем намерении выйти замуж и не знаю ли я, кто этот избранный. Я рад был, что это было в сумерки, потому что не умею лгать. Сказал, что пришлось в голову, и отделался кой-как от дальнейших расспросов. Уверил только, что, верно, если бог велит, то твое соединение будет во благо.

Теперь я сижу, залечиваю ногу. Без этого нельзя думать о дороге. Без сомнения, прежде зимы нельзя будет ехать. Я не разделяю твоих страхов, но хочу без раны пуститься, иначе придется с рожей на ноге и с лихорадкой сидеть где-нибудь на станции.

Между тем отвсюду пишут и воображают, что я уже в дороге. Сестра говорит, что всякий день думает – пришлет Николай сказать, что я у него на даче их жду.

М. А. наняла уже квартиру и пишет, что достаточна и для женатого. Что с этим делать юноше твоему, который сидит на диване и нянчит ногу? Fatum! Берет иногда нетерпение, но я держусь, как умею.

Последняя почта привезла мне горькую весть! В Варшаве кончил свои страдания брат Петр. Он, бедный наш Веньямин, не дождался меня.

Прощай, друг верный. Скоро опять буду писать тебе уже в Марьино. С нас снято запрещение почтовой. Можем сами писать, и к нам доходят письма. Это распорядился сенат.

До зимы не едем, вереницей потащимся с Батеньковым вместе, который сюда будет.

Обнимаю тебя несчетно раз… Извини, что худо пишу. С больной ногой неловко сидеть.

Твой…

Отправлено 8 октября.

Прошу покорно Татьяну Ивановну немедленно передать или переслать это письмо Наталье Дмитриевне Фонвизиной.

[Ялуторовск], 5 октября [1856 г.].

…Помолитесь за моего бедного брата Петра. Сию минуту получил письмо из Варшавы. Он 5 сентября там кончил земные страдания, которые два года продолжались. Похоронили его в Воле, где легли многие тысячи 30-го года. Там теперь православное кладбище.

…В Нижнем все благополучно. Туда назначен губернатором Александр Николаевич Муравьев и просит, чтоб я у него остановился. Брат Николай уже меня ждет на дачу. Все они ждут, а мы ни с места, и, кажется, придется ждать зимы, нога моя шалит.

Верный ваш И. П.

[Ялуторовск], 22–29 октября [1856 г.].

Сейчас получил, друг мой сердечный, твои листки 10–12-го из Нижнего. Прочитавши их, мне как-то легче стало сидеть, хотя, признаюсь, с трудом сидеть. Часто вспоминаю, как я лежал у вас наверху; обстоятельства тогда были не совсем те же, но то же испытание терпения. Теперь это испытание в больших и сложнейших размерах, и потому надобно находить в себе искусство с ними ладить…

Поверишь ли ты, друг мой тайный (эта таинственность нашего чудного сближения просто меня чарует, так что мне кажется, будто бы ты везде со мной – я тебя слышу, вижу, ощущаю, и тут же ты для меня неуловима, в общем смысле житейском), что я плакал, читая твои строки об Аннушке и Марье. Этого мало, что плакал один, а плакал при других, когда Якушкину читал это место, переменяя местоимение…

Досадно, что не могу тебя послушать, как Таня [Фонвизина] магически приказывает Юноше… Письмо твое меня застало; ноге несколько лучше, но все хромаю, когда приходится испытать процесс хождения… кажется, в первой половине ноября можно будет двинуться.

Вообще заколдованное дело для нас всех выезд из Ялуторовска. Мой спутник Иван Дмитриевич сам кой-как держится, но Вячеслав – сын Якушкина – все болен. Так, может быть, случится мне ехать одному, потому что отец не соглашается оставить сына здесь…

Сегодня проводил Батенькова, он погостил у меня трое суток. Поехал в Белев, Тульской губернии, предлагал взять Якушкина в крытом возке…

29 октября… Матвей только третьего дня вернулся из Тобольска… Матвей получил от брата приглашение в Хомутец. Все-таки они будут у тебя. Время выезда еще не определено… Теперь жду из Нижнего известия от Сергея Григорьевича и Батенькова.

Будь уверена, что я не выскажусь Марье, не потому, чтоб я был мастер в этом отношении, как ты говоришь, но потому, что это заветное дело сердечное недоступно для других. Это как будто какой-то тайник отрадный, боящийся чужого дыхания. До сих пор он только Киту доступен. Опять на то возвращаюсь, хотя сказал, что не буду писать об этом…

Ваня тебя целует. Юноша не смеет тебя целовать. Он целует твою пухленькую ручку.

[Ялуторовск], 16 ноября [1856 г.].

…Послезавтра снимаюсь с якоря. Сажусь с Ваней в возок… Все предосторожности приняты…

Ты уже, верно, знаешь, что Евгений 11-го числа уехал. С ним Александра Васильевна в особой повозке на буксире…

И. Д. со мной не может ехать. Вячеслав все болен…

Мильон раз целую твою ручку.

Верный твой И. П.

Матвей отправляется вместе с Свистуновым около 25 ноября…

Сondoleance – соболезнование (фр.).