Передо мной никогда не стояло вопроса или дилеммы: так ли важно и нужно ли помнить Своих – пропавших без вести во время войны; или же вообще не думать об этом, не искать, забыть, как о далёком и бесполезном прошлом. Интерес к истории России в целом и в целом к истории моей семьи возник во мне ещё в детстве – лет в девять или в десять. А может быть, и раньше: и неосознанно, и органично, как некая неотъемлемая, сущностная часть жизни: моего собственного организма и моей души.

Хотя тогда внешне это скорее походило на детское любопытство, которое моя взрослая родня воспринимала благосклонно, поддерживала, удовлетворяя его с радостью и по возможностям собственной осведомлённости и памяти. Они ничуть не сомневались в том, что всё должно быть именно так, и никак иначе. Ведь и мои вопросы, и их истории – случались не от праздности, а от непреложной человеческой потребности: знать свою историю и помнить о своих.

Правильно удовлетворённое любопытство непременно перерастёт в осознанное желание искать, познавать, сохранять в своей памяти и семейных архивах свою историю, обогащая её и передавая затем следующим поколениям своих. Ну а не распознанная в отрочестве (да и в любом другом возрасте) любознательность или удовлетворённая походя, более того – намеренно исковеркано, бестолково, предвзято – к чему приведёт? В лучшем случае – ни к чему. Ни к чему хорошему. Тем паче[2] такое верно по отношению к истории, как к памяти о Своих, – то и к наихудшему: к исчезновению! К исчезновению – семьи, страны или того и другого заодно. Примеров тому предостаточно: и в нашем прошлом, и в чужом настоящем.

Сердечные, добронравные рассказы мамы и бабушек о нашей семье, о себе, о моих дедах и прадедах – иногда забавные, а порою тревожные, но непременно трогательные и впечатляющие – всегда сопровождались бережным и неспешным перелистыванием страниц старого семейного альбома запечатлений[3] (с фотографиями, открытками, вырезками из газет) – как Священного Писания, с продолжительными остановками на каждом развороте, с пристальным всматриванием их и моих глаз в изображённое там наше прошлое, в живые лица и глаза тех, кто оттуда наблюдал за нами.

Одни фотографии сохранились так, словно сделанные вчера. Другие – пожелтевшие, истрескавшиеся, потёртые, словно пережившие, испытавшие на себе такие же тяготы, что и изображённые на них люди. Иные же, на которых и лиц-то не получалось различить, смогли бы поведать и многое другое, да такое, о чём представить себе почти невозможно: если бы только рассказчики имели право на многие откровения, если бы только они об этом знали.

Трепет в руках и голосе моих родных, их заботливое, нежное поглаживание стародавних для меня снимков дорисовывали и оживляли во мне всё то, что когда-то – давно-давно, когда меня ещё не было и в помине – происходило, случилось, или могло бы быть, но не было никогда. Они разговаривали и со мной, и с теми, кто смотрел на нас с пожелтевших чёрно-белых фотографий.

Такие рассказы захватывали моё воображение, возбуждая мой интерес к подробностям происходившего в их историях, к тому, что было раньше и потом. Время от времени я перебивал рассказчиков, прося уточнений и подробностей. Тогда они, картинно «намеренно», по-доброму хмурясь, чуть-чуть пожуривали[4] меня: мол, нехорошо перебивать, тем более старших, мол, всё узнаешь, что возможно, – ничего не утаим.

На некоторые вопросы я получал ответы сразу же, не успев даже задать их. Однако другие оставались как будто бы без внимания моих рассказчиков. Лишь спустя много-много лет я стал понимать, что мои родные и сами не всё знали, не всё понимали, а о чём-то и вовсе не догадывались, да и не предполагали, как было на самом деле и почему.

Иногда я что-нибудь спрашивал во вдруг воцарявшиеся паузы, когда рассказчик, отвлечённый памятью, замолкал на несколько секунд, словно в это время он сам уносился в свою историю, чтобы ещё и ещё раз прожить то, о чём рассказывал. Мне повествовательно и чувственно объясняли и, радуясь про себя моей вовлечённости в те исторические события, наставнически и умилительно улыбались: и те, у кого сейчас на коленках лежал наш альбом, и те, так мне казалось, кто смотрел на меня с фотографий. Но чаще всего я, погружённый в события этих рассказов, слушал молча, представлял, переживал и впитывал то, что слышал, самопроизвольно и явственно дорисовывая картины истории в своём воображении так, как позволял мне мой возраст, да ещё и примеры патриотизма и стойкости героев из многократно просмотренных любимых кинофильмов: «Офицеры», «Вечный зов», «Горячий снег».

Иногда рассказчиков было двое и даже трое.

– Гляди-ка, Аськ! – задорно, с помолодевшим от воспоминаний лицом, говорила бабушка, обращаясь к моей маме, указывая на фотографию моего деда в будёновке. – Ты помнишь? Это тогда Михаил Никитович пришёл…

– Мама! Это в каком году?! – перебивала бабушку моя мама – Ася Михайловна. – Мне сколько лет-то было?!

– Ну, в каком, в каком… В тридцать пятом, что ли. Или… Или раньше… – растерянно недоумевала бабушка.

– Мама, а Асюля у нас только в тридцать пятом родилась! – со знанием дела вступала тётя Рита, родная и младшая сестра моей мамы.

–Вот!– подтверждала моя мама.– Но ты мне рассказывала об этом…– И затем, немного задумавшись, с грустью продолжала: – А я о том – как будто бы всё помню сама!

При таких и подобных диалогах и полилогах[5] я всегда многозначительно молчал: то с простодушной улыбкой, разделяющей бабушкино недопонимание, то с максималистским удивлением, желающим конкретики, переводя свой насупившийся, требующий взгляд с фотографии деда то на бабушку, то на маму, то на тётю Риту, то возвращая его опять на фото деда в альбоме. При этом задаваясь про себя вопросом:

– А я-то помню? – без сомнения и иронии тут же сам себе отвечал: – Помню. Конечно же, помню!

Все те истории вели меня за собой, ввергали меня в свой водоворот тех легендарных событий, свидетелем и участником которых я не мог быть – ни по собственному возрасту, ни по до конца осознанному их пониманию. Однако я с охотой, увлечённо участвовал в них: всё проживал и переживал вместе со своими родными. Но, несомненно, так, как мог представлять себе лишь ребёнок.

Чаще всего такими рассказчиками были мои мама и бабушка. Рассказывали они о своём детстве и молодости, о тех далёких временах, как-то странно – необычно: вроде бы о себе, но одновременно как бы и не о себе, с теплотой, но немного отстранённо и даже чуть снисходительно. Случалось, что и не без лёгкой укоризны и в свой адрес, и ещё в чей-нибудь другой – своих сестёр, братьев, мужа, своих папы и мамы, другой родни и знакомых, которые в тот момент были и не были рядом с нами. Слушая их со взъерошенным сознанием и оголёнными чувствами, я содрогался и восторгался этими неимоверными, потрясающими историями.

Все те рассказы повторялись ими всегда,– так с годами мне представилось,– чуть ли не слово в слово. Но искренность чувств их, с которыми они рассказывали про нашу жизнь, повторяясь опять и опять по-новому, неизменно впечатляли изнова[6], притягивали, вовлекали, завораживали. Каждый раз я слушал их как впервые, вновь и вновь уносясь вместе с ними в их… – в наше прошлое. Ведь иначе не бывает, когда всё от всей души.

И никаких подделок или притворств в наших – в их и в моих – словах, чувствах, в восприятиях не было и в помине. И теперь, когда я вспоминаю те наши семейные «путешествия в прошлое», родные голоса, взгляды, переживания – сердечные, чистые, лучезарные – всегда со мною, во мне. Как будто бы все они – мои родные, даже те, которых я созерцал только по рассказам и фотографиям – рядом, вот прямо здесь и сейчас. Их теплота, их дыхание, их доброта – и тогда, и теперь – оберегают меня, придают силы, напутствуют праведностью и желают счастья.

Когда же их истории касались военных годин, то рассказы о моих дедах и прадедах укорачивались, становились отрывистыми, как сводки Совинформбюро[7]. Из них непременно доносилось так:

– Тогда Михаил Никитович написал заявление о снятии с него брони и отправке на передовую… И уже после сапёрного училища Василия отправили на Ленинградский фронт… Там, под Киевом, Григорий Николаевич был тяжело ранен…

Однако так рассказывала только одна моя бабушка – мама моей мамы – Игначкова Анастасия Григорьевна, которой Михаил Никитович приходился мужем, Григорий Николаевич – отцом, а Василий – родным младшим братом её мужа. Так что первому я приходился внуком, второму – правнуком, а Василию – внучатым племянником (его хорошо помнила моя мама и, много рассказывая о нём из своих детских запечатлений, называла его дядей Васей; потому и я, впечатлённый её воспоминаниями, как своими собственными, вслед за ней стал звать его не иначе как «дядя Вася»).

Другая же моя бабушка, мама моего папы – Ежова Антонина Яковлевна, напротив, ничего и никогда не рассказывала о своём муже, моём деде – папе моего папы: Александрове Юрии Александровиче, в честь которого, собственно говоря, назвали меня. Возможно, это парадоксально, но я никогда не расспрашивал о своём деде: ни у неё, ни у своего отца. Точнее сказать – не настаивал на рассказе о нём. Лишь чем-нибудь вскользь, безотчётно затрагивая их память, я улавливал, но неосознанно, что их лица сразу же наполняются как будто бы сожалением о чём-то и даже страхом. Я инстинктивно чувствовал это. И даже непонимающе видел. Они словно что-то таили. О чём? О ком? О нём?

Чувство самосохранения, инстинкт выживания присущи любому, хоть раз в полной мере испытавшему на себе боль и страх. Но тут эти чувства были обращены ими не к себе, а в мою сторону. А я, подспудно и бессознательно понимая обоснованность такой их сокровенности, и ждал, и не просил от них непременного всеобъемлющего честного рассказа. Я даже не знал, не понимал, о чём спросить: ни одного документа, ни единой фотографии деда не было. Кроме единственного снимка, случайно попавшемуся мне на глаза ещё в самом раннем детстве: маленького, пожелтевшего – «обрезка» от большой фотографии. На этом неровном останке[8] прошлого был изображён человек в полный рост в военной форме и в пилотке с красной звездой: перед ним какая-то лужайка или двор, за его спиной деревянная стенка какого-то строения или плотный забор. На том артефакте ни лица, ни звания было не разобрать. Но бабушка сказала, что это мой дед.

В середине 1950-х годов бабушка Тоня дала запрос в Подольский городской военкомат на розыск своего мужа – моего деда. Через какое-то время пришёл ответ: мол, «в погибших не значится» и, дескать, «пропал без вести» – ни номера части, в которой воевал, ни места, где и когда пропал без вести Александров Ю.А., не было ни единого слова, ни ссылки хоть на какой-либо архивный документ.

Когда я «достаточно» подрос, чтобы начать осознавать всю значимость выражения «не быть иванами, родства не помнящими»[9], – а к тому моменту, как «подрос», мне было уже за тридцать, – я стал расспрашивать бабушку и папу о своём деде. Но всё было безуспешно: все мои многократные попытки выяснить у них что-нибудь раз за разом упирались в непреодолимую стену: то ли их незнания, то ли какого-то запрета.

Такая моя настойчивость, даже надоедливость, в напоминании им, что меня-де назвали в честь деда, и что моя честь, и даже обязанность, знать о нём хотя бы то, что знают они, привели лишь к тому, что баба Тоня показала мне тот самый «ответ» из военкомата. Она рассказала, что дед родился в Москве, что они с бабушкой поженились без согласия его родителей, и что его отец – мой прадед – в 1930-х годах был репрессирован и расстрелян. Именно поэтому в свидетельства о рождении сестры и брата моего отца, появившихся на свет после этого – в 1938-м и 1940-м годах соответственно, они были вынужденно записаны по фамилии бабушки. Так она поведала. И всё!

Понять, чем тогда это прозвучало для меня – «камнеизвержением» благодатного неба или же сбрасыванием меня с айсберга в бурю, – значит не разобраться ни в чём, во что такое «откровение» ввергло меня.

Но моё смятение оказалось недолгим. Даже можно сказать – мимолётным. Да к тому же отрезвляющим, проясняющим и настраивающим на правое дело: искать! Искать, искать и ещё раз искать! Искать, чтоб найти и разобраться!

Во-первых, мне стало определённо ясно, из-за чего мои расспросы о деде долго оставались без разъяснений. И то, почему в нашей семье на любые упоминания о нём было наложено эдакое табу. Всё сложилось так, что мои родные решили, что знание этих, пусть даже крохотных, подробностей способно резко повлиять и на меня, и на мою старшую сестру, на наши судьбы, причём не в лучшую сторону. Школьные годы моей сестры пришлись на 1965–1975 годы, а мои – на годы 1973–1983-й. И клеймо «правнуки врага народа» и «внуки пропавшего без вести» – в самом деле не лучшая характеристика для взросления детей и отнюдь не первоклассная рекомендация в большую жизнь. Так тогда решили родители. И подтвердили, что, мол, страха не было – «времена не те», но опасения имелись – «мало ли что».

Ну и, во-вторых, манкуртом[10] быть я не желал. И решил найти Своих: дедов, прадедов и дальше, и шире – на сколько хватит сил, средств и времени. Но прежде всех своего деда – Александрова Юрия Александровича: красноармейца, пропавшего без вести во время Великой Отечественной Войны в 1942 году. (Однако, начав свои поиски, мне в первую очередь случилось найти своего репрессированного прадеда – отца моего деда.)

К моему удивлению, такое моё устремление встретило полную поддержку и у моих папы и мамы, и у бабушки. Но, к сожалению, ничего сверх уже рассказанного мне добавить им было нечего. Мало того, то пожелтевшее фото деда, которое я видел в детстве, сгорело в пожаре ещё в 1979 году.

С чего начать поиски, я не знал. Да и начинать было не с чем. Не было ни одной фотографии, ни одного бабушкиного с дедушкой семейного документа – свидетельства о браке, писем. Одним словом – ни-че-го!

Перво-наперво я повторил бабушкин запрос в Подольский ГВК – городской военный комиссариат. В 1994 году на такое моё обращение-заявление пришёл ответ, написанный вручную на обычной почтовой карточке. Дословно там так: «Центральный Архив МО РФ сообщает, что Александров Юрии Александрович, 1912 г. по учётным данным Отдела в числе боевых потерь сержантов и солдат Сов. Армии за период Великой Отечественной войны не числится»; дата, подпись.

Но такой ответ не поверг меня в уныние. Что-то мне подсказывало, что искать нужно во всех возможных направлениях: в архивах ЗАГСов, в домовых книгах, в церковных архивах (ведь родился мой дед в Москве в 1912 (!) году). Да и в архиве КГБ, в конце концов: если в семье есть репрессированный, тем более в дальнейшем реабилитированный, значит, и туда дорога.

Ближе всего к моему дому был местный ЗАГС. Туда я и отправился. Налегке: без плана действий, без чёткого понимания, чтό хочу узнать и даже, в некотором смысле, о ком. Мало того, я не взял с собой собственный же паспорт: мол, зачем он мне, я ж – вот он, здесь; к тому же – уже женат.

В многолюдном, шумном и суетливом ЗАГСе с хорошим недавним ремонтом – покрашенными потолком и той же блестящей краской стенами, я, привычный к самообучению, скоро ознакомился со всей настенной документацией. «Изученное» привело меня в некоторое замешательство: все документы с их содержанием, доходя до конкретики, непременно ссылались на другие – либо соседние, либо на те, которые на стенах отсутствовали. Я оказался в своеобразном лабиринте – лабиринте сознания, где бессознательность – норма. Ища выход из него, ориентируясь лишь по дверным табличкам, я отобрал наиболее подходящую из них – «Приём заявлений» и, постучавшись, открыл её носителя.

В непроницаемой тишине маленькой комнаты меня встретила приёмщица заявлений, с первого взгляда вполне себе добродушная. Я торопливо, от всего сердца, как родной, стал выкладывать ей и то, что меня тревожит, и то, что ищу; не забыв и про бабушку, и про отца с матерью, и про жизнь свою «несусветную». Не преминул рассказать и про «загсовские» настенные «кунштюки» в общем зале.

«Стоически» выдержав такой мой эмоциональный и многословный напор, она запрограммированно, скорее всего, ничего не поняв, замотала головой и подняла руку, дескать: «Стоп!» Потом привычно объявила, не отрывая взгляда от своих настольных дел: «Не кричите! Тише. Скажите конкретно, что вам нужно. Справку?» Пригашая эмоции, я, укоротив своё воззвание, что-то повторил, лишь акцентируя: «я хотел бы» и «как это сделать».

Зацикленный алгоритм «удовлетворения» просителей и прочих ходоков, установленный в неё должностной инструкцией, сработал, тут же включив «вживлённый» в неё же автоответчик: «Образцы заявлений в зале на доске. Там же порядок подачи и сроки ответа. На все другие вопросы ищите ответы на информационных стендах!» Пи-пи-пи! Надсадно поблагодарив, я возвернулся в большую ожидательную залу, переполненную благостными растерянностями с предопределёнными свыше смятениями.

Циркулируя по периметру безответного зала, вновь и вновь перечитывая настенные тупиковые «афишки» и «прокламации», я вдруг услышал за своей спиной:

– Тут ничего не найдёте!

Оглянувшись, я чуть не носом упёрся в молодого худосочного очкарика, пространно смотревшего сквозь меня на эти же информационные каверзы.

– Тут ничего не найдёте, – повторил он и посмотрел мне в глаза. – Если хотите найти, то обратитесь к специалисту-генеалогу.

– Как вы сказали? – недоумённо заинтересовался я. – Гене… Кто это?!

–Генеалог. Это специалист по раскапыванию семейных тайн,– ухмыльнулся он.– Но учтите, это – дорогое удовольствие.

Я смотрел на него не моргая, как на волхва ниспосланного.

– Если вы желаете выстроить своё дворянское генеалогическое древо, то без спеца в этом деле не обойтись. Дворянские предки – дорого стоят.

– Меня, собственно, не интересует «древо». Я хочу найти своего деда, пропавшего без вести в годы Великой Отечественной войны.

– Генерал?

– Нет.

– Старший офицер?

– Нет. Красноармеец.

– А-а-а! Ну тогда «спец» вам не нужен.

– А что нужно?

– Обязательно: время, деньги и… – тут мой таинственный просветитель, сфокусировавшись на мне, осмотрел меня с головы до ног. По-видимому, не найдя выгодного для себя продолжения своего явления, он, повернувшись и отходя, сжалившись, благотворительно добавил: – И упрямое упорство.

Из перечисленных требований у меня в наличии были только деньги. «Времени» не было совсем. «Упорство»… Сколько его потребуется? Чем его измерить и возможно ли чем-нибудь заменить, я не знал. Что же до «упорства», приправленного «упрямством», то тут вообще… чёрт ногу сломит, пока разберёт, что это такое.

Словно спиной распознав моё замешательство, инкогнито растолковал:

– Время – на поездки и копание в архивах. Деньги – на дорогу и прокорм. Что до «упрямого упорства», то тут каждый сам по себе: с ходу, наскоком – ничего не добудете; чётких правил нет, а те, что есть… Ха! – он хихикнул. – Хм! – он хмыкнул. – Вон – настенный саботаж. Всё нужно делать самому: уж поверьте спецу – я такими поисками не одну пару каблуков до пяток истёр.

Желая уточнить ещё кое-что, я протянул было к нему руку, пытаясь тронуть его за плечо… Но тут кто-то толкнул меня в спину. Я обернулся назад. Передо мной кишела равнодушная ко всему чужому толпа. Толпа таких же, как и я, людей, каждый из которых по отдельности был, безусловно, душевным человеком. Я повернулся обратно к своему собеседнику. Но передо мной обозначились лишь сутулые, мятые спины и безликие органические фасады с не ожидающе-ищущими взглядами…

То шапочное знакомство и невольная «перекличка» стали для меня, как ни странно, находкой и… самооправданием: времени-то у меня не было совсем. В самом деле: «дело» – «бизнес», приковавший тогда меня к нему его заботами, не терпящими отлагательств, отнимал у меня все силы и всё время до последней склянки[11]. Я жил, как галерный раб, добровольно и даже с радостью устроивший такую свою судьбину. Как умалишённый, не понимающий, что такое рассудок. Будто Маугли[12], вскормленный дикими зверями, прозябающий в нехоженой тайге, не представляющий, что такое человеческая жизнь. Придавшись своему «делу» – истово, без оглядки, взращивая его и лелея – без перерывов и отлучек, я позабыл обо всём на свете: и о своей родне, и о своей молодой семье… Всё своё и самого себя я отдал своему дитю – рукотворному моему детищу – ДЕЛУ.

То наваждение… Впрочем… Впрочем, то уж будет совсем другая история.

Итак, на чём я остановился? Ах, да: не было времени. Так-так!

«Знание – сила». «Многие знания – многие беды». «– Что они хотят? – Чтобы не было богатых. – Странно сие! А мой дед желал, чтобы не было бедных». «Ему покажешь медный грош и делай с ним, что хошь». «Всему своё время». «Каждому своё». «Всяк сверчок знай свой шесток».

До чего же прекрасен русский язык! Как собственная «нравственность», он способен обосновать и даже оправдать собственную же ленивость и лицемерность. Только скажи – хоть себе под нос, хоть во всеуслышание – мол: «нет времени!» или «я так не умею!», а ещё прибавив: «зачем, это не главное в жизни» или «бог даст», «бог простит», – и всё: ты свободен и от обязательств, и от спроса. И главное уже не главное. И дело уже не дело. И память не память. Здорово! А тут и пословицы наши, поговорки, да присказки в помощь и на все случаи жизни, на все состояния души человеческой (а другой-то и не бывает).

Вроде бы всё так и есть. Да! Всё так, да не так. А вернее сказать – совершенно иначе! Крылатая фраза без контекста, в котором она к месту значится, на автомате сказанная, – пустословие, к тому же вредное. А полупословица – так и вообще брехня, вздор, приводящая к оправданию чего угодно: хоть собственной лени, хоть предательства, хоть никчёмности.

Оправдаться перед другими возможно почти всегда: немного усилий и фантазии – и дело в шляпе. Другой вопрос – хорошо ли от этого другим, «нужно» ли им это. И если «нужно», то в какой степени это самое «нужно» им важно. «Оправдание» способно предстать и как «ширма» для человеческой несостоятельности, и как подлинное объяснение причины его же – человека – неспособности или преждевременности какого-либо его действия.

Совсем иное – оправдание перед самим собой! О-о! Тут уж распаханная целина – ври не хочу: урожай-то подлинный не нужен, а «робу пропотевшую» от трудов «праведных» продемонстрируем легко и кому угодно.

Но тут – стоп! Зачем себе-то врать?! Для чего? Праведного, честного внутреннего успокоения, равновесия, удовлетворённости – не случится: волна самообмана отхлынет и вновь обнажатся отнюдь не досужие скалы и косы непременных обязательств и дел, сдюжить с которыми получится лишь тогда, когда разберёшься сам в себе. И, разобравшись, сделаешь то, что обязан, что диктует тебе твоё внутреннее Слово: честно, с душой, без прикрас.

Самооправдание – это грех. Тот грех, что от лжи и лени. А они – ложь и лень – не что иное, как праздность: один из семи грехов смертных. Так в Евангелии сказано.

Однако оправдания себе я нашёл. Причём на любой вкус. А вот «свободного времени» выделить не удосужился. Я провалился в собственные «обоснованные оправдания», закутался, запутался в них… почти на четверть века. Лишь внешние силы с их неизбежными обстоятельствами сумели пробудить меня через потери самых близких и дорогих для меня людей. Цена по счёту, по которому я не рассчитаюсь и до конца своих дней. Как спящая красавица, я открыл глаза, увидев вокруг… не пустоту, но одиночество. Почти – «одиночество». И – множество дорог…

Но это – уже про другие «дороги». Хотя… Хотя путь-то один – познание. Вернее сказать – познавание. И в первую очередь – себя!

Не избежал я и треволнений, возникавших время от времени: а вдруг окажется, что мои архивные раскопки приведут меня к извлечению на свет ужасного факта о том, что мой дед-солдат – предатель Родины. И такое «допущение» приводило меня то в бешенство, то в замешательство: «Он… Он мой дед! – какая, к чертям собачим, „измена“!»; «А стоит ли ворошить прошлое?». Но в какой-то момент возмутившись таким своим «допущениям», я дал себе зарок: «Нужно искать и во что бы то ни стало найти: я должен знать всё, всё, что было. А там уж – разбирай и понимай сам: что, как и почему!»

К тому же ещё два обстоятельства скрепили меня.

Время от времени – между «делом» – возобновляя вялые «поиски», я узнал, что мой прадед, расстрелянный в 1937 году по небезызвестной 58-й статье[13], был реабилитирован в марте 1958 года (о чём ни бабушка, ни отец, ни мама не узнали в этой жизни).

И ещё одно. Как-то случайно мне стало известно, что в первый пандемийный 2020 год была произведена реконструкция Мемориала Великой Отечественной войны на железнодорожной станции Взлётная в Домодедовском районе. У прежнего памятника я бывал не раз: скромный такой был, с двумя десятками фамилий воинов-земляков. Теперь же, как я выяснил, фамилий очень много. И вот в один из тёплых, солнечных майских дней, купив по традиции красные гвоздики, я отправился к мемориалу.

Центральную стелу мемориала среди молодой листвы деревьев и кустарника я разглядел ещё от автобусной остановки. Подойдя ближе, увидел, что на гранитных досках, расположенных по бокам от стелы, выгравированы фамилии воинов-домодедовцев, «павших в боях за Родину в 1941–1945 гг.». Сколько их – я не сосчитал. Не додумался. Не сообразил. Меня целиком поглотила одна строка, высеченная в левом столбце четвёртой сверху, – «Александров Юрий Александрович».

Странное ощущение посетило тогда меня: никакого замирания, никакого томительного сердцебиения. Как будто бы я уже был здесь, видел и знал, что фамилия моего деда на своём месте – как и всегда…

Вернувшись домой, доставая ключи от входной двери, я обнаружил у себя в руках те красные гвоздики, что я принёс к мемориалу, но которые так и не возложил. Странно! Вот тут-то в сердце и голове зарокотало: «Не дрейфь! Дерзай!»

Так вот. Совсем недавно я возобновил свои поиски. Основания предполагать, вернее – быть уверенным, что теперешняя моя попытка станет успешной, объявились стопроцентные.

Во-первых, появились различные специализированные интернет-форумы, где разные люди ищут своих родных, пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны.

Во-вторых, идёт централизованная и целенаправленная работа по оцифровке архивных документов: теперь их проще найти и самому, и архивариусам.

В-третьих… Ну а в-третьих – мне больше нечего терять из того, что когда-то было.

– Необходимо подать письменные запросы на формирование, состав и передвижение конкретных воинских частей, в которые направлялся ваш воин, – сердечно рассказывала мне Шилова Лидия Ивановна – поисковик с большим опытом в этом деле.

– Да! Но лучше запрос в архивы подавать лично, а не через поисковиков: отношение работников архива к таким запросам более внимательное, – дополнил Юрий Петрович Ржевцев, знающий толк в таких вопросах.

И это понятно: запрос от родственников – когда «глаза в глаза», воспринимается искреннее, душевнее, а значит – и отфутболить его труднее. ЦА МО – Центральный архив Министерства обороны – встретил меня с «распростёртыми» объятиями.

– Ничего не получите, – холодно отрезала приёмщица и постаралась отделить меня от своей амбразуры для приёма заявлений, закрывая её «пуленепробиваемой» дверкой прямо перед моим встревожившимся носом и моим ртом, открывшимся в непроизвольном недоумении от полной растерянности. От столь безапелляционного откровения я прямо-таки опешил. На миг.

– Вы хоть бы фамилию спросили, – укорил я снисходительно и без тени намёка на «значимость» моего запроса.

– Чью? – слегка насторожившись, спросила приёмщица в штатском.

– Да хоть чью, – без единой эмоции и даже шёпотом ответил я, подумав: «Чёрт возьми, за тридцать лет – ничего не изменилось!»

– Ладно, давайте свой запрос, – то ли опомнилась, то ли снизошла она. – Через две недели сможете получить.

И уже как бы на выдохе, держась рукой за «броняшку»[14], как будто бы пожалела меня:

– Вам почтой ответ выслать или сами подъедете?

Так вот: стремление познать свою собственную историю – историю и жизнь Своих – привилегия! Привилегия для стойких и настойчивых, таких, как несгибаемые оловянные солдатики!

Мы жалуемся: дескать, молодое поколение не знает и не желает знать о жизни и претерпениях[15] своих предков. Хм! А сами же не дозволяем, ну или, как минимум, не способствуем им в их стремлении узнать и чтить! Сотрудников не хватает, воспитателей? А те, что есть – не те, что нужно? Зарплата маленькая? Мотивировок недостаточно? Или воспитание самих воспитателей требует должной настройки? А возможно, что и перевоспитания! Безумие? Глупость? Вредительство равнодушных? Наймитное саботирование? А?!

Но не будем строги. И я – не возмутился: мало ли что у неё случилось. Да и было лишь начало рабочего дня, а тут проситель сразу. Ну что тут прикажете приёмщице делать?

К тому же не премину отдать должное ЦА МО в целом: ровно через две недели ответ был готов. И я забрал его лично.

С чего начинается Родина? Забыли? Помнить надо! Мы ЖИВЫ – пока МЫ ПОМНИМ и ЧТИМ! А чтобы люди помнили – необходимо, чтобы они знали!

22 марта 1942 года. Ивановская область, военно-пересыльный пункт Гороховецкие лагеря: 81-й запасной стрелковый полк 30-й запасной стрелковой бригады. Александров Юрий Александрович – сержант РККА (Рабоче-Крестьянская Красная Армия), в составе маршевой роты МНС (младший начальствующий состав) номер 4411 отправлен …

Я продолжаю свои поиски и исследования; исследования и поиски. С трепетностью, но и с уверенностью. Ведь сказано в Писании: «Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзеца»[16].

И ещё!

Часто случается так, что ищешь других, а находишь себя. И однажды всенепременно такое произойдёт. Тогда, с радостью и достоинством, я скажу моим папе и маме, моим бабушкам и дедушкам и всем Своим: «Нет больше „Александров Ю.А. пропал без вести“, в память о котором назвали меня. Есть Александров Юрий Александрович – мой дед. И есть я – его внук, Александров Юрий Геннадьевич, который в честь его и в память о нём – носит его имя, данное мне!»

О них не рассказывают, не пишут и не снимают фильмы. Скупо говорят о них в штабах, разрабатывая операции, ссылаются на них, как на источник, только в разведдонесениях. Их даже в лицо мало кто знает. Они – «глубинщики», глубинная зафронтовая разведка, редкой породы мужики. И имена их тоже знают единицы.

Я бы тоже не написал о них, но после встречи с Димой Никитиным решился, добился разрешения, написал, отправил на предмет «крамолы» комбригу. Он непривередлив, а вычеркивал слова, предложения и даже абзацы совсем не потому, что ему не нравится стиль изложения: он не хотел допустить даже малейший «прокол», благодаря чему будет раскрыто место происходившего или имена и позывные «глубинщиков».

Глубинная разведка была всегда окутана тайной еще с советских времён. И всегда носила отпечаток романтики. Время от времени собирались в каком-нибудь городе несколько человек разных и вполне мирных профессий: радиоэлектронщик, спортсмен, профессиональный водитель, обязательно врач. Это была точка отправления, откуда они «заныривали» на пару недель или даже на месяц, проходя все контрольные маяки, и оканчивали свой путь за сотни и даже тысячи километров. Без удостоверяющих их документов, с минимумом денег и продуктов – бродяги бродягами, лакомый кусок для любого милицейского патруля или участкового. На них объявлялась охота, но они оставались невидимыми и неуловимыми, обозначая свой путь условными «диверсиями» и даже откровенными шалостями.

Двое моих друзей были «глубинщиками». Третий – отец нашего боевого товарища Димы Чепенца, Героя Абхазии, погибшего при спецоперации в горах Сванетии. Обыкновенные, ничем не примечательные, никогда не рассказывавшие о своей второй жизни, таинственной с оттенком романтики.

Их готовили для выполнения специальных заданий в тылу врага в случае войны. Но рухнула держава, а заодно «стерли» уникальную школу вместе с преподавателями и учениками. И вот на четвертом году войны вновь встретился с «глубинщиками» из бригады Главного управления, прежде носящего гордое имя Главное разведывательное управление, аббревиатура ГРУ. Да и задачи у них теперь несколько другие…

Их было двое – наверное, молодые, хотя, когда их вытащили в первую траншею, где впервые встретился с ними, они показались мне ровесниками, да только словно жизнь прошлась по ним асфальтовым катком. Мы специально добрались к месту их выхода, чтобы встретить их, потому что первая встреча всегда ценна первым впечатлением.

Мы сначала услышали тяжелое прерывистое дыхание ребят Чуда и лишь через мгновение увидели их в плотном и вязком тумане. Они перевалили через бруствер и на мгновение остановились, чтобы мужики из эвакуационной группы перехватили носилки и двинулись дальше.

Мы шли рядом с ними, подстраиваясь под шаг несущих, и я жадно вглядывался в заросшие лица лежавших на носилках и видел стариков. А еще узников немецких концлагерей – истощённые, измождённые, из фронтовой кинодокументалистики.

Их задача была проста – проникнуть за линию фронта в оперативные тылы противника, забазироваться, замаскироваться, вести наблюдение и сообщать в разведотдел корпуса. Но это на первый взгляд всё просто, а ведь надо тенью проскользнуть, найти место, где ты будешь невидим и неслышен, и работать максимально дольше. А еще ни при каких условиях не попасть в плен. Вот на это права они не имеют, потому всегда в нагрудном кармане лежит граната.

Их заводил проводник с группой разведчиков в конце января под завывание беснующейся вьюги при видимости вытянутой руки. Повезло несказанно – метель замела следы. Между опорниками врага они расстались и дальше уже шли сами. Укрылись в развалинах дома – расчистили место со смотровыми щелями на все четыре стороны, натянули крышу – полог из антитепловизорной ткани, установили оптику, передали по рации свои координаты и приступили к работе.

Их должны были сменить через две недели – обычный срок «залегания». Они продержались полгода. Целых полгода, сто восемьдесят суток за второй линией обороны в десяти верстах от фронта. Засыпало снегом, вымораживало, вымокали под дождями, согревались, прижавшись друг к другу, задыхались от зноя, теряли сознание от голода и жажды. А в эфир регулярно уходили данные о курсах беспилотников, расположении огневых точек, маршруты подвоза боеприпасов и вэсэушников, перемещение техники, корректировали огонь.

Иногда удавалось сбросить им пауэрбанки для зарядки рации, две-три банки каши и полторашку воды – растягивали по глотку: когда на неделю, когда на две. После дождей вычерпывали скопившуюся в вырытом углублении воду до самого дна, иногда выбирали грязь, натягивали на котелок бинт и выцеживали каплю за каплей. Иногда просто слизывали росу или иней с обломков досок. Самым тяжелым стал апрель: выдался сухим, небо днем и ночью бороздили «птицы», и тогда они пили собственную мочу.

А в разведотдел шли и шли весточки, а суровые и совсем не сентиментальные мужики тайком молились, чтобы они выжили, потому что вытащить их они физически просто не могли.

Их вытащили, когда августовские туманы густым молоком залили балки и даже поднимались к стриженным снарядами макушкам лесополок. Прежние попытки заканчивались неудачно, и те четыре группы так и остались лежать на нейтралке, словно вешками отмечая путь телами разведчиков. Пятую группу повёл Чудо, командир разведроты, самый опытный и самый везучий в бригаде.

Командир понимал, что посылает Чудо на верную смерть, и, отводя взгляд, глухо выдавил:

– Понимаешь, Чудо, надо их достать. Иначе как верить будут те, кто придет на смену, что их не бросят и всё равно вытащат.

Чудо ничего не ответил, лишь улыбка полоснула его рассеченное шрамом лицо.

Туман загустел и ещё не начал сползать в низины, когда разведчики глубоко за полночь добрались-таки к развалинам, где обосновались «глубинщики», бережно извлекли их – не ходоки они были после полугодового сидения, а толком не размять затекшие мышцы, уложили их на носилки и понесли, по наитию находя ту единственную тропу к жизни.

Линию фронта пересекли бесплотными тенями – благо она не была сплошной, и оборона вэсэушников в этом месте держалась на опорниках. Лишь когда перевалили за свою траншею, Чудо передал «глубинщиков» ожидавшей их группе эвакуации.

Через час их принесли в посёлок, где на выезде находился блокпост, и осторожно усадили на траву, прислонив к мешкам с песком. И только здесь увидели, что один сжимает гранату, а у второго пальцы словно прикипели к портативной рации.

Солнце уже стало нарезать туман, отсекая пластами и позволяя ему сползать в балки. Дежурившие на блокпосту вэпэшники[18] скоренько развели бульон из концентрата и подали «глубинщикам», но после нескольких глотков тех стало рвать – иссушенный организм отказывался принимать даже жидкость.

Их опять уложили на носилки, подсунув под голову бушлаты. А выползшее из-за леса солнце касалось их лиц, и только сейчас я разглядел, что всё-таки они молоды.

Через четверть часа примчались командир и начальник оперотдела, обнимали «глубинщиков», гладили их по заросшим лицам и что-то говорили, а потом, взяв на руки, отнесли к машине. И на глазах командира закипали слезы. Впервые за всю эту войну.

А мы не стеснялись своих слёз… И даже Чудо катал желваки, кусал губы, и каменели скулы.

Я ничего не знаю о судьбе этих «глубинщиков». Не знаю их имен и званий. Не знаю, откуда они, какого рода-племени. Знаю только от их командира, что одному из них в день «вызволения» исполнилось двадцать три. Старше второй, ровесник его или младше, мы так и не смогли понять.

– Какая же это сила заставила их вынести такое? – произнёс я вслух, ни к кому не обращаясь, но повернувшись к Чудо.

– Да нет, не заставила. Невозможно заставить. Это внутренняя сила духа и вера. Без веры никак нельзя, – Чудо говорил глухо и медленно, но так веско и убедительно, что сомнений не оставалось: вера, конечно же вера.

А вместо них на смену Чудо завёл в развалины двоих других. Они нырнули в проём и затаились: им предстояло две недели вести наблюдение. Первые тоже в январе заходили на две недели, а «задержались» на полгода. Эти двое понимали, что никаких две недели не будет. Две недели – это для слабаков, а они «глубинщики». Они и не такое выдержат.

«Глубинщики». Штучные мужики. Неприметные в жизни, молчаливые и даже какие-то робкие и стеснительные. На таких Россия держится…

Восемнадцать суток с раздробленными ступнями полз Алексей Маресьев по заснеженному лесу. Голодный, замерзший, с обмороженными руками и ногами. Полз на запредельной силе воли, упорстве и жажде жизни. Полз за гранью возможного.

Мы в четырнадцатом двое суток выходили по тылам украинских войск без крошки хлеба и глотка воды. Днем жара, вечером дождь, ночью мороз. Но двое суток – это не восемнадцать, да еще зимой. И когда мозг готов был выключиться от усталости и накатывало равнодушие – будь, что будет, пронзала мысль: Маресьев, голодный и обмороженный, не сдавался, а мы…? И мы, вцепившись в жизнь, уходили от преследовавших карателей, отстреливались, но шли, по минному полю шли, задыхались от жажды, но шли и вышли.

Когда мне рассказали, что штурмовик два месяца провел под завалами, раненый и контуженный, и выжил – не удивился. Знал подобные случаи, хотя два месяца – это не двое суток и даже не восемнадцать. Это много. Даже не много, а запредельно много. Но так захотелось увидеть вернувшегося с того света, что едва дождался утра.

Мы встретились с ним в госпитале. Выше среднего, худощавый, ходит без палочки, щурится на солнце, улыбается… Какая-то блаженная улыбка всё растягивает губы, а он собирает их обратно в ниточку. Второй контракт уже разматывает, и всё в штурмах. Был в отпуске, нашел судьбу свою, женился – сначала ЗАГС, и сразу же венчание.

Спрашиваю: «Почему венчание?»

Глупый, наверное, вопрос, а он даже не удивляется. Говорит, что жизнь прежнюю переосмыслил и будто с чистого листа начал. А в Бога уверовал еще после первого ранения. Не должен был выжить, не в масть карта легла, а Господь взял и с того света вернул.

В конце мая штурмы брали опорник. Он с напарником – «двойка» в связке – заскочили в траншею, гранатами вправо-влево, очередями вдоль окопа – вроде всё чисто, уцелевшие «захистники» смотались, остальных сволокли в конец траншеи – отдыхайте, парни, ваши чёрные души уже с Бандерой общаются.

Укры огорчились и стали засыпать брошенную позицию минами, ложившимися густо и всё норовивших лечь в самой траншее, разметав осколки и обвалив её. Взявшие опорник штурмовики откатились на исходную: «закреп» не подошёл – просто не успел, а теперь и ни к чему: только положат зазря людей. Хотя почему людей? Здесь были штурмовики, «закрепы», эвакуаторы, «муравьи» и ещё с десяток специфических профессий, но никак не людей. Люди – это другое.

Чтобы не испытывать судьбу, эти двое не стали отползать назад или убегать по полю, вышивая ажурные заячьи петли, а нырнули в блиндаж – добротный, бетонированный, скорее даже ДОТ[19], который и прямое попадание бомбы выдержит, а не то что сто двадцатые мины, а тем более восемьдесят вторые[20]. Железобетонный дот-блиндаж даже не содрогался вместе с землёю: лишь била его мелкая дрожь, когда мины ложились на накат в два бревна, оголяя его от земной насыпи.

Арта утюжила опорник еще с полчаса, а потом обрушилась тишина. Присев на корточки в углу, они улыбались счастливо: здесь можно было отсиживаться до второго пришествия. Одно только не учли: мины обвалили тонны земли на бронированную дверь, открывающуюся наружу. Всё. Ловушка. Железобетонная западня. Две амбразуры – узкие щели высотой пятнадцать сантиметров и длиной в полметра – хороший обзор и сектор стрельбы, да толку: через них не выбраться. Благо, хоть воздух поступает.

– Во, блин, казус какой вышел, – с надеждой ощупывал стены и давил плечом на дверь первый штурмовик. – Это, значится, мы сами себе место погребения выбрали?

– Не мели, – одергивал его второй. – Какое погребение? Вот вернутся наши и откопают.

Не вернулись: то ли планы изменились, то силы иссякли, то ли то и другое вместе. Да и зачем возвращаться на уже пристрелянное место? Только потери множить.

Укры не зашли на прежнюю позицию: а зачем? Траншеи обрушили и засыпали, тела погибших и не вытащенных раненых густо перемешали. Эти двое штурмов поначалу приготовились драться, припав к амбразурам и выставив автоматы. Но проходили день и ночь, и ещё день и ночь, и ещё… Но никого не было, и лишь справа и слева доносились глухие взрывы.

Полторашки воды хватило на неделю, хотя цедили её буквально по капле. Банка каши закончилась чуть позже. Через полторы недели уже ничего не осталось, и жажда наждаком раздирала горло и едва ворочался распухший язык. В конце месяца пошел дождь, и в узкую щель амбразуры удалось просунуть разрезанную полторашку, собирая воду. Летний дождь короткий, и собранной водою едва наполнили шлем, но это уже было сродни нечаянному счастью. И все эти дни непрерывно они ножами отковыривали бетон, но на пятисантиметровой толщине наткнулись на сетку-рабицу и металлические прутья. Это был приговор надежде.

– Ну вот мы и старость обманули… Молодыми умрём… – сказал первый.

– Не спеши, побарахтаемся ещё… – тихо ответил второй.

На сороковой день их обнаружили наши разведчики. Сначала хотели «шмелём»[21] «зайти» внутрь, да решили убедиться: наши это или враги. А те кричали от радости, плакали без слёз – им просто неоткуда была взяться в обезвоженном организме – и верили, что теперь они спасены. На «птахе» сбросили бутылку воды и банку каши. Казалось бы, всё, конец голоду и жажде, но следующие четыре «птички» были сбиты. Они лежали в десятке шагов, словно дразня полторашками, а штурмы умирали от жажды, глядя на воду.

Через трое суток по туману добрались разведчики, через амбразуру передали воду, еду, кувалду, зубила, клещи, и почти месяц они крошили бетон, перепиливали арматуру и резали сетку. Укры почувствовали что-то неладное, и несколько мин легли совсем рядом. Вреда не причинили, зато осколки посекли разведчиков, попытавшихся откопать дверь.

На семидесятый день вечером на месте амбразуры уже был проход с рваными краями, и они попытались выбраться. Сначала пошел первый и сразу же откатился влево в приямочек, следом, выждав интервал в два десятка метров, второй. Он едва отполз на пару шагов от блиндажа, как притаившийся «камикадзе»[22] разорвал его. Оказывается, «залёг» вражина в засаде, пропустил первого, не заметил, а вот на второго и среагировал: поднялся на пару метров и сразу же спикировал на него. А первый полз, волоча ногу и опираясь на одну руку – вторая висела плетью, пока не потерял сознание.

Когда пришел в себя уже в лазарете, то улыбнулся сквозь гримасу боли: «Вот ведь казус какой: сами себя замуровали. Бывает…»

Зовут его Дмитрий Александрович Никитин. Штурмовик 3-й штурмовой роты (её больше нет – закончилась) 1-й танковой армии. По возрасту едва старше Христа. Четыре ранения, за два получил выплаты. Наград нет, зато есть дочка. Ради неё и живет. И сражается.

Неисчерпаема силой духовной земля Русская.

За три года войны и два года в штурмах наград не имеет. Было дело – представлялся, да рубили в штабах: строптив больно. А медалью он всё-таки награждён. Называется «Генерал армии Д.С. Сухоруков». Общественная медаль, номерная, Всероссийской общественной организации «Ветераны боевых действий России». Это награда от тех, кто знает, что такое война. Знает цену жизни.

Из бота:

«Разыскиваю сына… находился по ул. Скрипниченко, их там было 3 мирных, должны были выводить. К ним шёл русский солдат, но за ним дрон увязался, парень этот забежал к ним в подвал, и дрон туда же, больше я не знаю нечего…»

«Здравствуйте, есть информация, что туда, где находился мой сын, был прилёт, их засыпало, но сын мой вылез оттуда, его видели с беспилотника, а потом потеряли из виду. Возможно, он ещё жив. Где-то прячется… пожалуйста, помогите найти моего сына, прошу Вас!»

«Добрый день! Ищу свою мать, город Часов Яр. Проживала в подвале дома по улице Артема. С ней было ещё 5 женщин и 5 мужчин. По слухам, в подвал зашла штурмовая группа РФ, вслед им ВСУшники закинули гранаты, после чего произошел взрыв баллонов с газом. Часть людей задохнулась от угарного газа, а некоторые, в том числе и моя мать, выбрались из этого ада, но беспилотники сбросами добивали их. Человек помог ей спрятаться. Что дальше, непонятно. Либо она скончалась от ранений, либо её добили… Помогите установить её судьбу…»

«При обстреле из территории троллейбусного парка Кулацкого хутора снаряд попал в дом. На тот момент я со своим мужем и сыном-инвалидом переселились в этот дом. Муж погиб (ему оторвало полголовы). Из-за дронов мы не могли его нормально похоронить. Мужа завернули в одеяло, сверху положили завернутый в полиэтилен паспорт…»

И такие заявки каждый день. СМС приходят и в пять утра и в три часа ночи. Боль не может ждать. Выворачивают душу, рвут сердце. Потому, что сделали чужую беду своей. Два города, две чёрные дыры, Часов Яр и Дзержинск… «Найдите мамочку…, мой сыночек, зашёл с группой, вся группа пропала без вести, помогите найти… помогите захоронить папу… найдите моего любимого, единственного на свете человека, ради которого живу…»

Дорогие наши. Ситуация такая. Часов Яр – да. Во всяком случае будем пытаться, пока не получится. Ждём подходящей погоды и выдвигаемся. Понятно, что дальше предстоит долгая работа по выстраиванию логистики между адресами поиска, налаживанию взаимодействия с пацанами, которые там, хотя этому часто мешают ротации. Но тем не менее…

По Дзержинску – пока НИКАК. Не пустили. Сказали: ждать две недели. Туда зашло известное подразделение, то, что недавно стояло на Комсомольце и других местах в Горловке (кто понимает, тот понимает). С одной стороны, это хорошо – мы работали с ними в Мариуполе. С другой стороны – они там пока сами плохо ориентируется. На данный момент – передвижений ноль. Даже тяжелых раненых не выводят. Получилось, что части РФ, идя на Клепан Бык, как бы вдавили группировку ВСУ ближе к Дзержинску, поэтому Щербиновка потихоньку выходит, город – нет. Каждая заявка от вас – это боль, мы хотим и можем что-то сделать, но на две недели у нас связаны руки. МЧС пока тоже не зайдет. Ждём две недели, а сейчас хоть договорились на два рюкзака жизненно важных медикаментов: от эпилепсии, инсульта, сердца, астмы, антибиотики. И то, эти рюкзаки не передадут руками, а лекарства будут сбрасывать мирным с дрона адресно. В Щербиновку лекарства ребята, что там, сами доставят. И ждём. Ждём. По первому сигналу выдвигаемся.

Тяжёлая обстановка. Именно поэтому последнее время мирных не выводят из города. Покровское направление забрало лучшие части, с которыми легко работать. Были мы и там. С одной стороны – приказ наступать, с другой – ВСУ бросают все силы, чтобы закрыть дверь, в которую вошли части РФ, и взять их в котёл. Пацаны там… Насмерть стоят. От «нуля» до позиции сорок км. Два дня иди под роями «птиц» – «опасных, бескровных», как поётся в одной песне. Вернее, по прямой – расстояние 17 км, но это по открытке, полями, живым там никто не дойдёт. Поэтому приходится зигзагами пробираться по посадкам. Бесконечные атаки противника, который вообще не считается с потерями, чтобы закрыть горлышко котла. И наши там – зубами, в смертном бою. Напишем, на что способны люди.

Нам бы хоть часть заявок закрыть. И тогда можно будет пойти в осенний парк, – пусть под ногами шуршит листва, сесть на скамейку и бездумно смотреть в небо. И чтобы вокруг было тихо и светло, как на душе.

Телефон не умолкает: ни днем, ни ночью. Пишут из России, Украины, стран Европы.

Из бота: «Родители были в подвале пятиэтажки… Дом загорелся, все, кто был в подвале, стали выходить… и по ним открыли огонь из автоматов. По словам свидетелей, мама сразу погибла, отец был сильно ранен в обе ноги. Остальные убежали, а когда вернулись через несколько дней, тел уже не было. Где и как искать? – не представляю…»

«Здравствуйте, мою сватью расстреляли в её же доме по адресу… Похоронить её не смогли, эти… организовали в доме позицию, стреляли по всему движущемуся, даже по собакам и котам. Я понимаю, что сейчас не до этого, но когда будет сбор всех трупов, захоронить ее хотя бы в общей могиле…»

«Здравствуйте. Помогите найти брата. Мирная жительница рассказала, что они прятались на ул. Герцена, потом дом разбомбили… Один из сослуживцев говорил, что там возле дома были гаражи, якобы брат туда отполз… в общем, мы не знаем, где наш родной».

«Они подожгли дом и не давали родителям выйти, там было несколько человек, как только дверь открывалась, дрон сразу сбрасывал гранату… Помогите найти тела…»

«Сын ушёл на БЗ… Сейчас числится без вести пропавшими. У него была сильная контузия, возможно, он лишился памяти и не помнит, куда идти… Умоляю…»

Такое уже было. В Мариуполе мы видели страшные вещи. Она жила в частном доме вместе с мужем и двумя детьми, один из детей – мальчик – аутист. Мы про неё когда-то писали. Дом, вишнёвый сад, на окнах решётки. Мужа убило сразу, он остался лежать в коридоре, она бегом спустила мальчика в погреб, и только потом поняла, что дом горит. Начиная с коридора. Билась об эти решётки. Подбежали соседи, начали их ломать, она в погреб, но сын сильно испугался и не хочет выходить: вырывается, царапается. Она даже не замечала, что ей на спину капает расплавленный пластик с потолка. Потом обернулась и увидела, что начала гореть дочь. Бросила сына, побежала к дочери, сбивать огонь с платья. У обеих потом 70 % процентов ожогов. Двоих спасти она не могла, сына оставила в погребе. Лишь сказала: «Прости, сынок».

Что ей сейчас снится, мы не знаем. Но в Мариуполе не было дронов, его не штурмовали год, её и дочь сразу вывезли в больницу. А в Дзержинске и Часов Яре соседи не прибегут, никто не прибежит, только прилетит сверху дрон, и поэтому сидят люди в подвалах вместе с обожженными, тяжелоранеными родными, и хоть головой об стену бейся, ты можешь только смотреть, как он мучается и умирает. Война не по телевизору, она именно такая – чёрное слово из пяти букв. Да, спасают, да, жертвуют собой, да, много светлых людей встречаешь, но в конце ты всё равно со своим горем один на один.

Мы писали, что будем давать данные погибших, только если точно знаем, где тела. С мирными пока подождём, начнём давать позывные военных. Их же кто-то ищет…

Позывной «Якут» Золотухин Николай. 1977 г.р. Погиб 1.12.2024. Место знаем. Позывной «Тамагочи» Белых Александр. Погиб по ул. 60 лет Октября. Место знаем. Позывной «Алтай». Лежит на крыше пятиэтажки. Место знаем. Позывной «Рус» Сергей. Красноярск. Погиб 9.11.2024. Место знаем. Позывной «Давид» или «Давыд», расстрелян 05.11.2024. Место знаем.

Ул. Куйбышева, 3 и Куйбышева, 5. Много бойцов. ВСУшники бросали в окна ТМки (танковые мины). Позывные уточняем. Ещё там же по улице трое бойцов под завалами. Позывные уточняем.

Есть семьи, которые отказываются выходить. Понимаем их. Не выходят, как правило, чтобы не бросать своих, которые не дойдут, – неходячих, раненых, слишком пожилых. Они сделали свой выбор, и для нас их выбор дорогого стоит. Единственная добродетель, которая не имеет двойного дна, обратной лукавой стороны, – это самопожертвование. И верность.

30 сентября из Дзержинска вывели: Игнатович Н.В. 1960 г.р., Кордик А.В. (в больнице)

В районе Артемовского остались (о ком знаем): Сысоева Елена, Джигар Сергей и еще Елена, фамилию не знаем, Позняк Александр, Позняк Лариса, Ирина (фамилию не знаем).

Если есть родственники и бывает связь, убедите их эвакуироваться. Лучше пока не будет.

На пост с позывными пропавших без вести пришло много отзывов от мирных жителей Дзержинска. Кто-то даже вел дневники. Читая их, по штрихам открывается удивительная картина симбиоза жизни военных и гражданских в городе, которого нет. В городе, если смотреть на него с камеры дрона, могут обитать лишь Белые ходоки и красть на улицах мертвых. Но там есть жизнь, спрятанная глубоко в подвалах. Полнокровная жизнь среди обваленных подъездов и обугленных стен со своими маленькими радостями. И люди там, как и мы с вами, любят, надеются, ссорятся, мирятся, мечтают и видят сны. Мирные спасают раненых, отдают им последний глоток воды, и военные отвечают тем же. Они там, в подвалах, родные.

Из ответов мирных:

«20 августа рано утром мы с женой увидели у своей калитки кровь. Я начал кричать, что сейчас подойду, что не надо стрелять, и жена кричала, что мы мирные и хотим помочь. Открылась дверь летней кухни, и мы увидели военных с красными повязками из скотча. Их было трое. У старшего – позывной Малой. Двое других были ранены, Володя – в ногу, а третий, тяжёлый, – много осколочных ранений, сильное кровотечение. На следующий день я принёс им воду и еду, но там остался только тяжелораненый. Малой и Володя ночью ушли пробираться к своим. Тяжелораненого звали Сергей Гопанюк, из Горловки, с 5-го квартала. Два дня я за ним ухаживал, а на третий вернулся Володя. Он рассказал, что они с Малым дошли до гранитного цеха, где сидели ВСУ. Те открыли огонь, Малой погиб на месте, – Володя видел, как его обыскивают, а сам, так как шёл далеко позади, опираясь на палку, успел заскочить в какой-то гараж. Там отсиделся и вернулся к нам. Мы жили вместе около месяца, потом с женой начали выходить из города. Расставаясь, я отдал ребятам все консервы и воду и поклялся, что не брошу их… Когда вышли, я рассказал военным, где они лежат. Что с ними стало дальше, я не знаю…»

«…В декабре 2024 года мы в подвале у себя дома приютили ребят. „Аса“ – звали Алмаз, родом с Татарстана, 33 года. „Чёрный“ – Артур с Алтая, 56 лет. „Михалыч“ – Миша, 43 года, родом из Омска. Алмаз вскоре погиб, возле гаража напротив церкви, Забалка. В этот же день к нам пришли раненые ребята, мы с мужем оказывали им помощь. Это были Балу, Большой, Кирпич, Таракан, Комар. Когда мы выходили, они были живые…»

«…Позывной Леший. Как зовут – не знаю. Но когда мы пришли на ул. Маяковского, там была записка: „Слава России, Слава Богу! Позывной Леший. Ухожу один!“ – Это дословно, все вокруг было в крови, он был тяжелораненый…»

«…Мы с мамой жили с военными на ул. Владимирская, 27. Ребята стали для меня родными. Они спасли нас, делились водой, едой. Я обязана им жизнью. Самое малое, что я могу сделать для них, поделиться информацией, которую знаю. Богдан погиб при штурме банка (банк был недостроенный, но очень укреплённый, брали его недели две). Бор погиб возле подъезда на Владимирской, 27 (1973 г., пятеро детей). Знаю, что тела переносили в дома в центре, ближе к Титанику. Написано Итальянец, я знала Италию (зовут Владимир, Брянской области, две дочки, комвзвода). Был жив, когда нас выводили… Благодарна им до конца жизни, слезы наворачиваются, когда думаю о них…»

Очень много обратной информации. Искреннего, светлого желания помочь. Не строим иллюзий, не хотим дарить призрачных надежд, многие из того списка – «200». Но кто-то может быть живым. И ради него, ради тех, кто его любит и ждёт, и пытается сдержать слезы, когда о нем спрашивают дети, стоит идти дальше, сбиваясь на ложные следы: ошибаться, возвращаться, а потом, когда найдёшь, улыбнуться небу.

Скорее всего, где-нибудь в Гуляй-Поле или Малиновке население не будет таким искренним. Там Украина. Но Донбасс – он в большинстве своем ментально русский. Когда тебе навстречу из подвала выходят люди: закопченные, пропитанные запахами земли, пороха, дыма, страха, – и плачут, говоря: «Как мы вас ждали, родные», – у бойцов появляется четкий ответ, зачем они здесь. Эти люди, обнимающие тебя, выносящие тебе последний глоток воды, мотивируют бойцов больше, чем любое телешоу с экспертами.

Дзержинск. Стихи четырнадцатилетнего мальчика, жившего в подвале вместе с семьёй. Стихи так и называются «Подвал». Получилась песня. Она стоит того, чтобы её послушать.

Дорогие друзья. Те заявки, что пришли вчера-сегодня, пойдут в четвёртую часть. А сейчас начинаем обратную связь по позывным. Где-то ясность полная, где-то кусочки мозаики, из которых ещё предстоит собрать картину. Итак, ещё раз. Ищем БП[24]. Если «двухсотый», тоже ищем. Для того, чтобы потом, когда чуть двинут Клепан Бык, вокруг Дзержинска выставят заграждения из блокпостов, натянут сети и начнут по полной, даже под завалами, работать эвакуационные команды, иметь точные координаты тела бойца для идентификации. Чтобы родным не пришлось потом проходить круги опознания по ДНК. Начинаем. Вперемешку – осколки мозаики и полную картину.

…Позывной «Добрый», зовут Дима. Видела на Маяковского 43, в середине мая ушёл в сторону пятой школы.

Позывной «Глухой», зовут Дима. Очень хороший парень. Погиб. Должен лежать между домами 42–43 по улице Маяковского.

Позывной «Лекарь» (он же Старый). Это был мужчина в возрасте. Зашел с группой разведки. Был на ул. Киевская. Крайний раз видела в январе, в районе Водобуда, он должен был идти с группой в сторону Забалки.

Позывной «Немец» лежит около ИВС или ментовки, рядом особняк. Там его и Сталкера завалила бабка («Баба-яга»), а Сава, Папаха и Пушкин – частный сектор, перед выходом на шахту. От эвакуации Сава, Пушкин и Папаха отказались.

Римского-Корсакова, 7, один уцелевший подъезд… в дальней комнате, которая выходит на дорогу, там лежит парень, позывной «Москва», 20 полк. В первом подъезде, который мы взорвали ТМкой[25], там, может быть, ещё живёт дядя Лёша, (мирный). Единственная квартира на первом этаже, уцелевшая после взрыва.

Позывной «Лис». Как зовут – не знаю. Из группы разведчиков. Ребята говорили, что «Лисенок», раненный в районе Водорода, ул. Вологодская. Решали, как его забрать. Забрали или нет – не знаю.

Позывной «Балу», как зовут – не помню. Был сильно ранен в ногу. Должен был откатываться в сторону банка на Маяковского.

Римского-Корсакова, 45, в подъезде лежит один или два трупа умерших гражданских, не расстрел, умерли по естественным причинам. Во дворе, на метке второй, двое наших и гражданский, если их прилетами не разобрало, в доме кафе есть, там минимум шестеро «200» наших, среди них Фермер должен лежать, с простреленной грудью.

Позывной «Рыбак», зовут Андрей. Из разведки. На руке носил серебряный браслет. Сам из Волгограда. Направлялся в сторону Забалки.

Аршин, Красивый, Мамай, Шум, Мигрант, Метис, Череп, Фил, Темный, Повар, Пастырь, Лысый, с ним был еще один – позывной «Харьков». Все «двести». Щербиновка. Координаты должны быть.

Позывной «Русский». Очень хороший и серьёзный парень. Они штурмовали шахту им Дзержинского. Осколок попал ему в глаз, он должен лежать на территории шахты.

Позывной «Шамиль». Высокий, крепкий. Ушёл на БЗ[26] в начале марта в сторону центрального рынка.

Позывной «Москва». Молодой. Сидел в подвале на химволокне с гражданскими, там еще была Кузьминина Татьяна.

Позывные – Балу, Абу, живы, прячутся на Щербиновке.

Пока хватит. У кого позывные совпадают, пишите, будем сверять имена, внешность, часть.

По гражданским. Щербиновка. Дней 12 назад вышла группа из 5 человек. Фамилии четверых, наверное, знаем, но не напишем, это только предположение. Кто пятый – не ясно, очевидно проводник, из гражданских. Шли без сопровождения. Военные с дрона видели, что группу накрыла арта. Но тел потом не видели, скорее всего, залезли в какой-нибудь подвал, а значит – живы. Ищем. Будет информация – сразу напишем.

Много случаев расстрелов ВСУ мирных граждан в городах и сёлах, которые они оставляли. И не думается, чтобы они так же по-зверски вели себя с жителями Львова. Где-то расстрелы были эпизодичны, где-то повальными, просто шли по улице и стреляли всех подряд. Или стучались в двери и говорили: «Русские пришли». Люди открывали, а их с улыбкой убивали. Всех, включая лежачих стариков и детей. Стреляли походя – идёт женщина по улице, жмется к заборам: «Что, русских ждёшь?» – и выстрел в голову. Походя. А для неё вся Вселенная свернулась. И для её детей. И хоть вой в небо, уже не вернёшь. Много такого было. Но были и другие случаи…

Это случилось в ноябре. Голые деревья, холод, дождь. Часов Яр. Русские войска были на подступах – шли бои, вовсю работала артиллерия, летали дроны. По улице поднимался дым: горела техника ВСУ, горели дома. Она с семьёй пряталась в подвале под летней кухней. Солдат ВСУ почти не видела, лишь изредка они пробегали по улице, один раз заскочили во двор, прячась под навесом, переждали дрон и побежали дальше. И вот как-то поздним вечером, когда семья сидела в подвале, над головой послышалось шаги. Кто-то ходил по летней кухне. Собака начала рычать, она приложила палец к губам: тихо, молчи, – и собака поняла, лишь скалила зубы и напряжённо смотрела на потолок. Было страшно. А звуки наверху не утихали. Надо было пересилить страх и выходить. Всё равно утром подвал бы заметили. И она вышла.

В лицо сразу фонарь. В кухне двое. Один на русском: «О, мирные. А что вы здесь делаете? Почему не эвакуировались?» – «Мы здесь живём». И не скажешь же – специально остались, готовились переждать бои, муж запасной выход из подвала выкопал, если завалит. И она ответила: «Да, собирались, но не успели, а сейчас сами видите, что кругом». – «Сколько людей в подвале, сколько мужу лет?» Ей было очень страшно, знала, что делалось на соседних улицах. Сейчас скажут: «Зови его», – и заберут, а в ближайшем переулке после найдут убитым. Или сразу всех… «54 года» – отвечает, а голос у самой дрожит. И тут второй, на чистом украинском, видно с запада, говорит: «Жинка, мы в вашей кухне побудэм, а утром уйдём».

Вернулась в подвал. Трясёт. Сама не понимая, что делает, взяла посуду и вышла обратно, мыть её под дождём. Один из них спал, второй сидел, караулил. Муж потом ругал: «Куда пошла, хочешь, чтобы застрелили?»

Они проснулись около 2-х ночи. Прилёт дрона по летней кухне. Потом второй. Подумали: «Ну всё, их убило». Тишина. Потом стук: «Тётя, це я – Дима. А вы не пустите нас до сэбэ?»

В подвале места почти не было, они сели возле входа и ждали рассветной серости. Потом ушли. На следующую ночь опять стук: – Тетя Галя, пустите. А то мы, как светлячки…

В тепловизор дрона светились все их органы и кровотоки. Как не пустить. Кинут гранату и всё равно займут. На этот раз их было человек пять. Как раз в эту ночь сбросом убило мать Вани, который сидел с ними в подвале. Надо было утром прийти, собрать останки, захоронить, чтобы собаки не растянули. Но их не пустили. Ушли они на следующий день, а перед этим – тот, который говорил на чистом украинском, отозвал её в сторону. И по его глазам было видно, что он всё прекрасно понимает, почему они остались. И он сказал:

– Тетя Галя, мы отсюда уйдэм, а вы тут останитеся. Колы русские до вас зайдут, хай человек не выходить и нэ отповедает. Вы выходите.

То есть он давал ей инструкцию, как себя вести с приходом штурмовиков РФ. Они ушли. А ночью прилетела «Баба-яга» и зависла над двором. Молились, прощались. Знали, у «Бабы-Яги» много всего, чтобы сжечь их живьём. Каждую секунду ждали удара. Камера «Бабы-яги» ворочалась, осматривая двор. Потом шлепок. Утром смотрят – свёрток. Два одеяла, продукты, вода. Ничего не взяли, подумали, что свёрток не им. Собака все разорвала, съела сухпайки. На вторую ночь снова. Гудит в темноте – демон ночи, и снова свёрток. А потом пришли русские. И она узнала, что тех ВСУшников взяли в плен. Молилась, чтобы их не обнулили – в армии РФ не только Лермонтовы воюют. Их не обнулили. Война с человеческим лицом… Но ненависти этой не надо. Война тогда сойдёт на нет, без всяких политиков.

Он из «Шторма». Кашник. Позывной, место, даже направление указывать не будем (не Дзержинск). Люди нам доверяют, не будем их подводить. Есть видео – множественные осколочные в ногу. Нога, как ведро, воспалительный процесс, из ран просто льётся гной. По этическим соображениям не выставляем. Но оно есть, как доказательство. Он пример – как бывает. Будем стараться вывести его через комендатуру.

Из бота: «Здравствуйте, нахожусь… сам из Шторм V. Ситуация такая, что ранило, командование начало гнать вперёд, но не могу идти… рацию разбило, не могу вернутся к своим – пошлют заново на мясо, а у меня осложнение по ноге, начала гноиться, благо есть добрые люди, которые меня приютили и помогают. Откровенно говоря, боюсь выходить на своих, прошел уже месяц, как я без связи… Хотелось бы попасть к адекватным людям, которые помогут добраться до комендатуры/вск или госпиталя, обращаюсь к вам с вопросом по данной ситуации, может, вы знаете выход…»

По мирным. Живые в Щербиновке – тот край, что знаем: Себул Вадим, Себул Юрий, Себул Валентина. Кошмакова Елена. Шкурат Александр. Булатецкие – три человека. Рапота Сергей, Вера. Людмила (Ефименко)? – фамилия может быть неточна.

Харьковские – БП. Скорее всего, это та группа выходящих, которую накрыла арта. Вместе с ними женщина с сыном эпилептиком. Тел нет, ищем, надеемся, ждем.

Булатецкий Николай – БП. Выходил, но не дошёл.

Старченко Валентина – подрыв на мине, должны были эвакуировать во 2-ю больницу, но по пропускнику больницы не проходила. Может быть, через травмопункт. Тогда стопу не удаляли. Завтра будем знать точнее.

Погибшие: Швец Александр, Сахно Людмила, Сербул Наталья, Додукало Елена и Александр. По городу. Живых, которых знали – вывели. Остаётся много БП. Погибшие – о ком знаем. Толстых Тимофей с отцом – похоронены. Коретников Руслан – не захоронен. Гуц Алексей – не захоронен. Были еще ВСУ – тяжело раненные, за ними ухаживали, отгоняли собак, чтобы не растащили, потом прямое попадание, поэтому позывные нет, наверное, смысла называть. Если надо – узнаем.

Очень ищем Ткаченко-Овчаренко Людмилу с района 11-й шахты (12-й район), ул. Цветочная. Ходили слухи, что она погибла вместе с группой выходящих, но это не так. Есть основания полагать, что жива. Очень просим мирных и бойцов, кто хоть что-нибудь знает, дать по ней любую информацию.

По военным. Тяжелее всего узнавать у «штормов». Очень много одинаковых позывных, и фото не всегда помогает, люди месяцами не выходили из подвала, а свет – фонарик под потолком от аккумулятора дрона. Тем более все заросшие, грязные. Балу – фамилия Голиков, откуда-то с северных регионов РФ. Был сильно ранен, уходил один на Маяковского, опираясь на доску. Дальше судьба пока неизвестна. Таксист Алексей – на голове носил ленточку 90-го псалма. Рыбак Андрей, Патрон – Артур, Бурый Сергей, Петрович – Владимир – тоже с севера, или долго там работал. Лис – Лисенок, о котором много вопросов – входил в эту группу разведки. Они с Патроном прятались в одном доме, хозяин которого раньше торговал растительным маслом, – в результате пожар, сильно обгорели, но Лис оставался живой. Забрали или нет – пока не знаем.

Ещё по повторяющимся позывным. Москва. Около двадцати лет. Выходил раненый с гражданскими. По нашей информации вышел, должен был попасть в больницу Донецка. Симба – около двадцати лет, раненый, раны в очень запущенном состоянии. Должен был выходить. Москва другой – постарше. Сидел в Музыкальной школе. При выходе подорвался на мине. «Двести». Скоро будет более полная информация. Якут – Золотухин Николай. 1977 г.р. Погиб 01.12.2004. Позывной «Тамагочи» – Белый Александр. Оба лежат по улице 50 лет Октября, возле фонтана.

Где-то мирных вообще не подпускали, где-то дружили, рассказывая друг другу сокровенное. Иногда даже оставляли на рации, сами уходя на БЗ. Доверяли полностью. Одна женщина хотела угостить их чаем – чай еще был. Поставила чайник на газовую горелку и попросила одного из разведчиков зажечь спичку. А коробок украинский – желто-синий. Смотрит, а разведчик сразу тихонько снимает предохранитель на автомате, готовит гранату и боком становится к погребу. Только потом поняла, что он подумал, что она подала ему знак – в погребе ВСУ. Говорит: «Я была счастлива с ними (с разведкой), до этого боялась, сердце заходилось каждую минуту, а с ними спала спокойно, хоть по мне крысы бегали».

Шаг за шагом, кусочек за кусочком составляем картину ада прозрачного города. За неделю нашли с десяток человек, трое из которых живы. Одного готовимся выводить.

Удачи нам всем – нам и родным, которые отдали Родине самое дорогое и ждут. Если у кого-то есть связь с мирными, которые готовы эвакуироваться, – пишите в бот, с пометкой – для Ремарка. Будем решать.

Из бота: «…координаты слева, там дом, который подожгли укропы, в развалинах лежит тело нашего парня, если сможете вытащить, 1 ОМСБР, позывной Павлик, погиб 19 или 20 декабря…»

«…Мы не знаем, верить или нет… Но вроде бы в том месте, где погиб мой брат, живёт старушка, седовласая, невысокая, эта старушка где-то похоронила моего брата, она всех прикапывает… Найдёте эту женщину?»

«В конце августа 2024 у нас проживали ребята, и два человека погибли, на нас скинула „Баба-яга“ две мины. Погибли: позывной Тихий и Ролл, штурмовики. В погребе вместе с нами было 13 человек. Они к нам пришли вчетвером – позывные: Тарас, Логопед, Тихий, Ролл. Тарас очень сильно был ранен после прилёта…»

«Мы зашли на шахту – 123 человека. Вышло всего 6. Остальные все остались там. Координаты я знаю… Пятак остался под завалами на шахте…»

«Тут в здании амбулатории, напротив Римского-Корсакова 45 лежит Завар. Убит 27 декабря».

Имя мирного не указываем, он – «двести».

«…Знала с детства. Видела его в форме ВСУ. Правый сектор. Шёл по забалкавскому рынку. Между 2015–2020 в городе его не было. Потом опять в форме появился. Потом сказали, что он в 2022 остался среди мирных…» – Лежит не прибранный.

«Я ищу мирных жителей г. Торецк: т. Таня, д. Виталий (им за 70 лет) и их сын Алексей (инвалид). Жили в районе ул. Кочубея. Они в октябре 2024 спасли моего брата, позывной „Монах“, зовут Андрей. Брат снова БП с 1 февраля. Он очень переживал за них. Если бы не они, он бы умер. Можно их найти, чтобы сказать: „Спасибо!“

„Здравствуйте! Помогите, пожалуйста, найти мою мамочку! Плиска Лариса Григорьевна. Сидела в подвале с людьми, Барда Анатолий и ещё люди. Анатолий с людьми пошли на Горловку. Семью Анатолия расстреляли, он чудом остался в живых. Мамочка боялась сидеть в подвале. Пожалуйста, если есть возможность, помогите, я Вас прошу!!“

„Может быть, Вам попадётся информация о позывном „Друг“ Дима. Всегда говорил, что если останется инвалидом, – не даст об этом знать, чтобы не портить мне жизнь. А я готова на руках его носить, быть его руками и ногами, если их нет, не важно, какой он, главное чтобы жив был! Я умираю каждый день вместе с ним, он всё для меня и жизнь и воздух, весь мир…“

Мой телефон весит грамм сто. А сейчас он для меня весит, как вся планета Земля, и давит с той же силой. Там война без монтажа, без припудривания и подкрашивания. Обратная её сторона. Там тысячи матерей, жен, детей, отдавших Родине самое дорогое, что у них есть. Лишь кто-то пишет: „Мой любимый слишком правильный, он никогда не останется СОЧ, я знаю, он остался лежать под той плитой…“ – Списки, бесконечные списки… Фотографии. Разные лица, добрые и серьёзные, весёлые и мрачные. Тысяча лиц. Многие из них к нам уже не вернутся, но мы к ним придём обязательно. За границей смерти. И будет встреча, которой живёшь – в этой жизни, или в той.

Все они герои. Каждый из них. И пусть они не успели сделать ничего героического. Но они пошли туда. Не заплатили, не откосили, не сбежали. Пошли, поставив гранату на самоподрыв. Я всего один раз был в ситуации, когда надо себя подорвать. Снял кольцо, ослабил чеку, чтобы в нужный момент успеть сделать движение. И когда опасность ушла, – я не знал, как жить дальше… Просто не знал. Потом стояли с товарищем в храме на коленях, и люди смотрели на нас. Но это было всего один раз, а пацаны, что там, – что они испытали? В этом наша мотивация. Отдать им долг. Они свой отдали. И матери их – отдали сполна. Теперь наша очередь. Поэтому мы подняли этот пласт, открыли ящик Пандоры, и пойдём до конца, как те пацаны из списка.

Мои мальчишки, сыновья, каждый день кормят голубей. Мирный город, бульвар, кругом кафе, ресторанчики, а мальчишки сидят, буквально облепленные голубями, голуби садятся им на плечи, на руки, клюют с ладоней, и люди вокруг улыбаются, настолько умилительна эта картина. И я улыбаюсь, и думаю, Господи, блаженно неведение. Через пару дней мы будем бежать, прятаться, по нам будут стрелять, будут лететь дроны, но это неважно – важно то, что сколько бы ты ни сделал, успокоения не получишь, потому что несделанного будет больше.

Наши дни. Возле зоны. Дзержинск. На улице пусто и тихо. Но стоит лишь начать движение… Поиск в таких местах, как вышивка. С одной стороны, четкий узор, ни одной лишней линии. Но мы видим обратную сторону, где куча разноцветных ниток в полном беспорядке пересекаются друг с другом. Надо повернуть полотно… Иногда это быстро, иногда месяцами… И везде продолжают жить люди.

…Алтай в конце сентября был в подвале с мирными. Потом ушел в подвал Куйбышева 3, приблизительно после 10 ноября. Собираем по кусочкам. Р.S. Нашёлся. В госпитале.

Сегодня немного о районе Титаника. „…Первые военные ребята, их было двое, зашли к нам в подвал по улице Куйбышева, 3, первый подъезд, пятиэтажка возле Титаника, 25 сентября 2024 г. Сергей г. Красноярск позывной „КОБА“, убит, лежит с торца дома первого подъезда. Юра Иваненко г. Горловка был отправлен на задание в сторону третьей школы, горисполкома здания, находятся рядом. Слышала, что был сброс и он „двести“. Жену звать Татьяна, живут в Горловке, где раньше был рынок, Александрия, где-то в этом районе. 26 или 27 у Юры родился сын. Погибли ребята после 15 октября 2024 г. Потом к нам 12 октября с девятиэтажки зашли двое: позывной „Алмат“ и „Давыд“ или „Давид“. „Алмат“ погиб при выполнении задания на крыше пятиэтажного дома по Куйбышева, 3, между третьим и вторым подъездом. Он ростом где-то 1,60 м, может немного меньше. Знаю только с его слов, что ему не больше тридцати лет и у него четверо детей, Алтайский край, город не знаю. „Давыд“ или „Давид“ – тридцать три года. Был в „Вагнер“. Родителей нет, воспитывала бабушка, – это с его слов, больше о нем ничего не знаю. Расстрелян 09.11.2024 г. Лежит между Куйбышева, 3 и Куйбышева, 5. Через нашу пятиэтажку проходили ребята и двигались вперед на задания. Очень много ребят погибло между Куйбышева, 3 и Куйбышева, 5. Позывной „ТАТАР“. Его не видела и ничего о нём не знаю. Слышала, что погиб, его разорвало при выполнении задания между Куйбышева, 3 и Куйбышева, 5. На этом маршруте очень много ребят легло. Слышала позывной „Чегевара“. Вели его по заданию где-то в район шестой школы, больше о нем ничего не знаю. Очень много ребят погибли в девятиэтажке Титаник. Трое ребят лежат под завалом, третий подъезд Куйбышева, 3. Позывных не знаю. „Рус“ погиб, лежит на первом этаже в квартире, первый подъезд Куйбышева, 3“.

„Здравствуйте, читала информацию по поводу мест погибших. Знаю адрес, где под завалами лежат тела мамы Лагус Раисы и свекрови Бондаревой Эльвиры. Рядом на улице остался лежать брат Лагус Руслан, это Магдалиновка, улица Индивидуальная, д. 27. Это дом соседей, так как их дом расстреляли ВСУ. Может, это поможет для захоронения. Это точная информация, остался живой папа“.

Не хотим давать лишних надежд, но, возможно, жив Грач. Если кто что-то знает, отзовитесь. Заруба тоже в госпитале. Кент и Добрый, возможно, живы. Много там ребят, по домам, много под завалами. Возможно, жив Мотыль. Ищем. Может, кто видел из мирных?

Тут еще. Слышали, что кто-то предлагает эвакуацию тел за деньги. Даже из-под завалов. Не верьте. Это невозможно. Вы отдали Родине самое дорогое, пишите про таких, мы их порвём.

Дорогие друзья. Ещё раз напоминаем – оставляйте возможность обратной связи. Многие пишут: „Отзовитесь, не могу достучаться“, а аккаунт закрыт. И номера телефона нет. Оставляйте связь. Теперь по результатам: если мы пишем: „Найдено около 30 человек“, – это значит, что вместе с родственниками тщательно сравнили все исходные данные и теперь уверены на 100 %. Если „двести“ – знаем, где тело. Здесь возникает проблема, как перевести погибшего в соответствующий статус, а БП снять. Ищем решения, подбираем – в какие двери стучаться, пытаемся привлечь третью сторону, потому что бывает, что через часть это бесполезно. В любом случае остаёмся сопровождать, пока тело не эвакуируют домой. Если пишем, что нашли живого, значит, или вывели, или готовим точку выхода. Родственники в курсе, позывные и направление в канал не выставляем, пока не снимут СОЧ, как обещали.

С погибшими более-менее ясно. Много исчезнувших без следа. И гражданских, и военных. И тел нет.

Из бота:

„…17 марта 2025 г. был ранен, но, по словам сослуживца, его оставили на позиции ожидать эвакуацию, он был жив. Потом его не нашли“.

„Здравствуйте, ищу бойца с позывным УРУС, был в самом центре Торецка. Пропал в составе группы 4-х человек, на месте были найдены одни вещ. мешки, тел не было“.

То есть явно не СОЧ. И таких случаев очень много. Мутно всё. Поэтому хватаемся за любые обрывки информации. Клубок разноцветных ниток из повторяющиеся позывных. Фрагменты, голос по рации, случайные встречи в подвалах, когда человека еще видели в городе, но по датам он уже был БП. Много странностей. А где-то картина яснее ясного, но все равно остаются вопросы. Ищем. Посредники между мирами. Как в той песне Растеряева: „Адресок мой передай в родную сторонку,– 18-й квадрат, чёрная воронка“.

Обратная связь:

На последнем видео: Позывной „Тайпон“, который вылезает. Казах и Китаец Паша. На данный момент Тайпон и Казах БП, Китаец в госпитале.

У нас по спискам проходит Каспер.

„…Вместе с Каспером были Стриж и Ералаш. Они вместе уходили. Знаю, был четвертый парень с позывным Тимур.

5.11 Каспер по рации передал, что попали под минометный обстрел, Тимур тяжелый „300“ и вытек.

Стриж и Ералаш от минометного в одну сторону, Каспер в другую“.

Дальше судьба пока неизвестна.

Здравствуйте! Бэха (55 лет, национальность уйгур) погиб 01.01.2025. Его тройка (Бэха, Керя, Ювелир) прятались ночью в каком-то здании возле центрального рынка. Их обнаружила „Баба-яга“. На Бэху упали плиты. Погиб мгновенно. Сообщил Керя. Керю откопала другая тройка (Днепр, Студент – молодой, высокий, сильный парень и Седой. У Седого спереди головы полоска белого волоса). Ювелир не пострадал. Ушел с другими бойцами на БЗ. Все остальные были ранены. Они меня и сына вывели в музыкальную школу. Там мы и расстались…»

«В сегодняшнем сообщении увидел позывной „Фара“. Понимаю, что повторяются, но вдруг. Встречал в Москве, находится в полку для выздоравливающих в Коммунарке. Имя Андрей. 27 ОМСБР 1 танковая. Ранения: левый глаз, левая рука. Сам родом из Курской обл.».

«Забалка: Гоша – погиб; Москва (Артем – молодой парень) ранен; Берёза; Джексон; Седой; Дон, Немец, Заяц. Призрак – погиб, троллейбусный парк. Москва, Берёза и Дон должны были откатываться из-за ранений.

Малой – бп с 20.02.25 район стадиона Авангард под завалом левая трибуна, пристройка со стороны улицы напротив двухэтажек. Они там вдвоем, второй Треф».

«Фил и Лысый зашли к нам в подвал Забалкой 07.11.2024 и пробыли до 13-го. Потом ушли на ул. Герцена, 9, потом в сторону 73-го училища…»

«Волк б/п с 09.12.2024 (может быть, это Археолог, у него два позывных), погиб 13.11.2024, на тот момент было 40 лет, из г. Серпухов».

Якудза (Якут, Сынок) – Николаев Богдан Евгеньевич, лет 27, бп с 03.08.25, был жив, ушёл на Забалку.

«Шахтёр (Вадим), гор. Шахты Ростовская об, лет около 40. На 14.11.2024 был жив, находился на Забалке».

«От Маяковского, 42, мимо дома ЦОФ к гаражам, перед ступеньками смотровой ямы лежит Доктор; сброс. Коля, из Кировской области, 5 детей, маме 85 лет, погиб там же. Позывного не помнят».

Такого много… Продолжим.

Нашли ещё двоих. «Двухсотые». Они мне родные. Не Соловьев. Они! Сам участвовал, сам много лет на войне. Парни: 132-й, 103-й, шторма, мирные, которые прошли ад, помогайте. Кто ещё их найдет?

Донбасс вбирал меня постепенно. Или впускал? Первые поездки восьмилетней давности не дали ощущения, тем более, понимания сотворения здесь чего-то принципиально нового – ещё одна «горячая» закровоточившая точка ещё одной окраины некогда великой России. Такими я видел Абхазию, Чечню, Южную Осетию. Та же воспалённость местничества, то же самомнение молодых лидеров при тоскливом смирении стариков. И неверие в худшее женщин. Вот что резко отличало от Кавказа – стремление всё прибрать сразу же после боя: починить окна и крыши, покрасить стены и заборы, прикопать воронки. Это местное нежелание жить в войне, жить войной, вызывало нутряное тепло славянского кровного родства. Потому как помню, что в иных краях под винцо над нардами местные искренне недоумевали: «Зачэм рэмонт? Мы знали – русские придут, сдэлают». Сюда русским приходить не требовалось, они здесь уже были.

Захватывающее всё больше, всё настойчивее погружение в судьбоносные загадки Донбасса прямо следовало за затягиванием решения о его статусе. Затягиванием до невыносимости. То, что так стремительно произошло с Крымом, с Донецком и Луганском оказывалось почему-то невозможным. Множились встречи с преподавателями ВУЗов, библиотекарями, музейщиками, писателями. А с местной творческой молодёжью мы знакомились и в России, на наших конкурсах, фестивалях и семинарах. Общался я с шахтёрами, с врачами. Но, признаюсь, не совсем понимал местных. Сочувствовал – да, но не понимал. Не понимал их терпения. Их упёртости.

Замороженные Минскими переговорами линии окопов с перманентными автоматно-пулемётными дуэлями то и дело вскипали полновесной артиллерийской канонадой, перекрёстным ракетным шипом. От «прилётов» гибли и крутые герои 2014 года, и совсем крохотные ангелы-ребятишки. Воронки прикапывались, стены красились. Война-не-война? Ночью бухали взрывы, а утром в автобусах и трамваях ехали студенты и школьники, в витринах магазинов обновлялась реклама. Работающие на войне-не-войне шахты, заводы, распаханные и засеянные поля.

Но в какой-то момент количество пыхнуло качеством. «Шизофрения» местной жизни как-то нехорошо резонировала, синергетически слилась с шизофренией всего моего Отечества: с 13-й статьёй Конституции и Гоголь-центром, с чайлдфри и господдержкой абортов, с вывозом Центробанком к геополитическим конкурентам миллиардов долларов при миллионах собственных граждан, деградирующих «за чертой бедности». С новогодними разгулами с ноября по март, с никак никем не контролируемой закредитованностью при массовой дебилизации. Необратимое вымирание нации под «Comedy Club» и «Танцы со звёздами», более того – под секс-проблемы голливудских звёзд… Да боже мой, это же не Донбасс, это же мы все живём на шизофренической войне-не-войне, все мы – от Анадыря до Ростова! Донбасское нежелание жить этой своей войной-не-войной, отвращение Новороссии к своей войне-не-войне для меня открыло мою Россию. Может быть, презорство, но, кажется, теперь я начинаю понимать – зачем Донбасс России, почему он нам необходим.

Вновь «Дневник писателя» Достоевского, вновь апрель 1877 года: «Нам нужна эта война и самим; не для одних лишь „братьев-славян“, измученных турками, подымаемся мы, а и для собственного спасения: война освежит воздух, которым мы дышим и в котором мы задыхались, сидя в немощи растления и в духовной тесноте…»

Не сразу, но всё же Главное военно-политическое управление Вооруженных Сил РФ стало включать членов Союза писателей России, вместе с артистами и лекторами общества «Знание», в свои «агитбригады», выезжающие в госпиталя, военные институты, военные городки и расположения тыловых частей – про передовую без страховки нельзя и думать. В этих поездках наши литераторы въявь, порой даже тактильно, познают безмерность солдатских жертв, ежедневно приносимых на «нам нужной войне». С занозящими сердце картинами безногих и безруких молодых, красивых, ненажившихся колясочников. И тут же рядом нетерпеливо ждущих повторных операций, после которых можно будет вернуться в строй – в окопы и блиндажи к точно таким же молодым, но ещё не познавшим госпитальное отчаянье радистам, лётчикам, танкистам и сапёрам, ещё уверенным в себе, в своём воинском мастерстве и мощи вверенного оружия. И спасибо Министерству обороны за этот опыт сострадания и восхищения, опыт, который трезвит и возвращает писателей – особенно поэтов, к ответственности за свои, порой излишне красивые слова – да, да! искренне высокие слова о действительно высоком.

Проблема в том, что начало СВО вызвало буквально навал патриотической поэзии. С первых дней Операции стихи «на тему» стали писать все и повсюду – кто знал, что такое армия, и даже обладал боевым опытом, и кто не имел ни малейшего представления об Уставе караульной службы и верил киногероям. Я не говорю о качестве стихосложения – мастерство или любительство «тема» не губит и не исправляет, и мы знаем немало прекрасных строк, написанных «к дате», но, как правило, если эти строки всё же опирались на личный опыт боли или счастья сердца поэта, на картины из его памяти, а не на лишь пересказанное ему другими. Потому-то мы сегодня с особой надеждой вчитываемся и вслушиваемся в творчество, доносимое с передовой: там, в окопах, у поэтов действительная полнота ручательства за написанное и произнесённое. А стилистику подтянем.

Ведь сколько точно таких же восторженных стихотворцев, которым «Рок рукой суровой Приподнял завесу времён», в 1914-м площадно и салонно громыхало столь же патриотически-кимвально за Веру, Царя и Отечество, но через год-другой устало ждать скорых окончательных побед, устало терпеть сужение благ, сникло и стихло, вновь вдохновляясь как «В лепестке лазурево-лилейном Мир чудесен». И лишь кому «святой Георгий тронул дважды» мы до сих пор верим, что «воистину светло и свято Дело величавое войны».

Опыт соприкосновения с болью и героизмом, войдя в сердце, держит, не отпускает. Не отпускает доверчиво торопливое, полушёпотное уверение худющего, с черняками как у панды вокруг глаз, парнишки в великоватой больничной пижаме, с досадой поднимающего тяжело загипсованную руку: на днях из Донецка переводят в Питер, где врачи обещали последнюю операцию, и можно будет вернуться «к себе в разведку» – «ведь мы Изюм брали, его же опять брать придётся». Не отпускает и, слава Богу, не отпустит, пока не напишу о нём, об этой его доверчивости.

Молдавия, Абхазия, Чечня, Южная Осетия, Донбасс. Вы знаете, что их объединяет? – плотный, тесный звон цикад и сверчков. У нас в Сибири такого струнного изобилия и близко нет, в самый жаркий июль у нас разве только жидкое нытьё комариков. Но нет в Сибири и канонады. Цикады и пушки – против комаров и трёхсот лет мира.

А ещё в этих местах постоянно стараешься избегать материнских глаз. Здесь нестерпимо выдерживать женские взгляды: сколько бы лет твоей собеседнице не было – двадцать, сорок, восемьдесят – глаза матерей прожигают насквозь – почему ты не защитил, нет, не её, её детей? Почему ты, такой здоровый мужик, не защитил? Глаза женщин «горячих точек» как глаза у Богородицы на иконе «Умягчение злых сердец». Наверное, это и есть глаза войны.

А недавно мне выпало узнать войну совершенно с нового, с неожиданного для себя ракурса («выпало» как компромисс между «повезло» и «досталось»). Я увидел врагов – вплотную, с касанием рукавами, я разговаривал с врагами, всматривался, вслушивался в них, ловил излучения. Молодые и пожившие, офицеры и мобилизованные, бобыли и многодетные отцы… И все враги. Однозначно враги. Параллельно я вслушивался и в себя, разбирался с собой, пытаясь понять – почему они враги? Почему они враги не мне, а мои?..

Благодаря договору о сотрудничестве, заключённому меж Союзом писателей России и Следственным комитетом России, а точнее – дружеской настойчивости председателя московского РОО «Союз ветеранов следствия», легендарного детектива и писателя Вадима Владимировича Соловьёва, я стал свидетелем работы следователей, криминалистов и экспертов Луганского военно-следственного управления СК России. Видел, что такое задержание, обыски и допросы диверсанта, присутствовал на следственном эксперименте, на котором ВСУшник показывал, как расстреливал «гражданских», присутствовал при эксгумации тел мирных жителей, прихороненных под нацистскими обстрелами во городских дворах и сельских огородах. Познакомился с работой экспертов по радиоэлектронике, генетике, психологии – в том числе с тестированием убийцы на полиграфе. Мне, меж судебных заседаний, даже позволяли побеседовать «по душам» с военными преступниками. Вместе со следственно-криминалистской группой я из Луганска выезжал в Мариуполь, Северодонецк, в Меловую, с рассвета до заката трясясь по разбитым дорогам через знаковые для нашего времени Новоайдар, Макеевку, Дебальцево, Донецк, Горловку, Купянск, Волноваху. Я даже начал различать профессии следователя и криминалиста, и познакомился с местными луганскими операми, девятый год то ненадолго снимающими армейский бронежилет, то вновь навешивающих поверх разгрузки «калаш», для которых «передок» и тыл давно неразличимы.

Меловое – символ сегодняшней Новороссии: Меловое-Мілове – украинская половина большого посёлка, другая половина, через улицу Дружбы народов – русская заграница Чертково. Так сто лет местные и жили этой границей, жили от границы. Говорили по-русски, думали по-украински. Или наоборот. Но ни до Киева, ни до Москвы интересы меловских-чертковских равно не распространялись. Пока Луганская область не стала Луганской республикой. Тогда в ноябре 2014-го меловской погранотряд незалежной отбился от «сепаратистов», и местный отдел МВД переоделся в мундиры Национальной полиции. Ещё через три года прямо по Дружбе народов разнесли забор из колючей проволоки, проезды перекрыли, и все опять стали жить от границы, даже в чём-то лучше прежнего. До самого 24 февраля 2022-го.

Однако наш разговор сегодня не о контрабандистах. Хотя недовольство лишённых суетного, но уже привычного приработка мужиков, хранящих в глубине шифоньеров «про всякий выпадок» жовто-блакытный прапор, а то и мундир с медалями, объяснимо. Объяснима и недоверчивость женщин к пришедшим русским, которыми пугали десятки лет, плюс родственные разрывы (мало ли братьев и племяшей воюет с той стороны?), плюс всеобщая безработица с мутными перспективами застрявших в южной распутице фронтов.

Выезд из Луганска в семь утра. Микроавтобус Следственного комитета, подгоняемый броневиком СОБРа, притормаживал на блокпостах, и меня опять и опять пробирала особая, сквозная теплота наскоро приветствующих друг друга вооружённых людей, незнакомых, но так доверчиво радующихся друг другу: «свои». Такое возможно лишь на войне.

Нас, СОБР, чуть раньше подъехавших луганских следаков и минёров встречали местные оперуполномоченные. Предстояло два задержания по подозрению в шпионской деятельности, а возможно, и причастности к попытке подрыва автомобиля районного прокурора. Это бывший меловской опер, затем прокурор, а ныне хозяин магазинчика стройматериалов, и безработный отставной пограничник. Вызывают адвокатов, подвозят понятых. Время идёт, местные нервничают: подозреваемые могут куда-нибудь скрыться, тем более, что утаить в посёлке такое собрание силовиков нереально. Я не хочу присутствовать на обыске в квартире с детьми, и еду с группой, работающей по бобылю-пограничнику.

Какой-то сдувшийся, обезволено мягкий сорокалетний мешок в бабской, хоть и чёрной, вязаной шапке никак не вязался с киношным представлением о шпионе. «Ждун» – да, это точно. При обыске замызганной, бедной двухкомнатной квартирки ничего, кроме украинского флага, не нашли. Бывший пограничник то полушёпотно бормотал, то подвизгивал, глупо путался в ответах на самые простые вопросы. Не мог объяснить множество паспортов от якобы пропавших телефонов, купленных якобы «для первой и другой жены». Которые сейчас на Украине. Сосед-понятой, слушая про жён, только хмыкал, на мой вопрошающий взгляд прикашлянул:

– Да какие жёны? Он женщин не любит. Он любит не женщин.

Обыски у опытного лиса-прокурора, конечно же, вообще ничего не дали: тот профессионально знал – где и как ищут незаконное.

Бывший пограничник вдруг присел на пол, натянул шапку до кончика носа и впал в оцепенение. Пока дописывался протокол, во дворе проходило бурное совещание по методам дальнейшего дознания. То, что подозреваемый вот-вот начнёт давать признательные, это объяснять никому не требовалось, и меловские просили не забирать его в Луганск, оставить у них в отделении. Служащие Следственного комитета пребывали в обоснованных сомнениях: местные все с боевым опытом, поэтому взаимоотношения у них с преступниками «военные», а тем более, перед ними не какой-то жулик, а полноценный враг. Как бы им самим не оказаться «фигурантами». Сошлись на том, что «колоть» будут местные, но в моём присутствии.

На обратном пути меня поздравляли – стать свидетелем такой удачи: не каждый день шпионов берут. А как на него вышли? Вздох:

– Мы же командированные. Поэтому во всём зависим от местных.

Развернуть свою сеть осведомителей ни за три, ни за шесть месяцев невозможно. Да и за год не получится: недоверие к приезжим, особенно у сельских жителей, везде одинаково. И отношение к федералам везде обезличенное: либо сразу выходят на контакт, по принципу «мы же русские», либо… сливают информацию врагу. Просто звонок родне: «когда и куда танки, куда вертолёты».

Мои соловьёвско-никоновские представления о том, что ненависть к России прямо связанна с продвижением от востока к западу, рассыпаются с каждой выездом, с каждым общением. Не знаю, как на Карпатах, но и здесь, на луганщине, как просто пассивных «ждунов», так и активных вэсэушных наводчиков пруд пруди. Почему столь многие нам не рады? Ведь совершенно русские люди – и внешне, и по языку. Большинство с общим советским прошлым: что эта граница по улице Дружбы народов?.. Год назад, когда все верили в скорую победу над нацистами, здесь кто-то русским радовался искренне, кто-то улыбался из страха. Теперь неискренни все. Повторюсь, можно попытаться местных понять: русскими пугали десятки лет, родственники воюют с той стороны, безработица, застрявшие фронты. Вообще затянувшаяся война для мирного населения всегда и везде кошмар – война ужимает время жизни: прошлое, даже недавнее, неважно, а будущее… его нет. Выжить до рассвета, что-то поесть-попить до темна, и всё, больше ничего нет, ничего не нужно – так нормальный мирный человек долго не тянет. Становится ненормальным. Военным.

Понять местных можно, а вот принять не получается. До сих пор несу в себе ожоги от ненавидящих взоров подростков: мы агрессоры, похитившие у них Европу. Чарівну Європу, казкову, бажану. На конфетку такие не разменяются, за путёвку на Чёрном море не изменятся. Это же какого труда потребует переформатирование их сознания, сколько любви и терпения нужно для изменения сложившихся до рефлексии чувств… А что наши? В Брянске, в Ростове, Челябинске, Красноярске?.. Сколько своих молодых россиян, верящих, что у них тоже отняли свободомыслие, ущемили либерализм, лишили той же Европы? Почти сорок лет для поколений СССР и РФ показывали солнце только на Западе. А что тут? В «Раше»? – глумливые мультики и бандитские фильмы, разлагающие книги и песни – святоотеческая богословская традиция среди других форм одержимости различает «чужебесие»: «любление всего чужого, с презрением отеческого». Ненависть к своей Родине – врождённый болезненный комплекс, особое психическое уродство, как сексопатология, и не поддаётся исправлению. Но вопрос: почему почти сорок лет только такие режиссёры допускались до постановок и съёмок, только таким певцам открывали сцены и клубы, почему только беснующихся писателей тиражировали и пиарили с кафедр? А теперь не только бывших украинских подростков, но и наших нужно как-то денацифицировать или … как сказать? Короче, возвращать в себя.

Снова выезд в Меловое. Теперь праздник у криминалистов: подозреваемый признался не только в шпионской, но и в диверсионной деятельности. Необходим сбор доказательств экспертами – опять обыск, но теперь в съёмном частном доме, где действительно припрятан и тротил с биоследами, и подлежащие «вскрытию» телефоны. Найдена и униформа, и атрибутика СБУ. И заброшенный в придорожную траву дистанционный взрыватель никто не подобрал.

Глава меловской администрации хорошо охраняется, поэтому мину кураторы приказали закрепить под автомобилем прокурора. Всё шло по плану, оставалось дождаться хозяина. В это время к прокурорским подъехали коллеги из луганского следственного отдела, так что теракт мог бы получиться не просто кровавым, но и информационно шумным. Но! «Среди нас кто-то молитвенник!» – взрыватель не сработал. Бывший пограничник обошёл заполненную людьми парковку и вторично нажал кнопку. Опять тишина.

Посмотреть на своего несостоявшегося убийцу подъехали те, кто толпился тогда возле заминированной машины. Подходили, смотрели молча, отходили. Вопрос задала адвокат:

– Зачем? Не за пятьдесят же тысяч гривен?

Пограничник, наадреналиненый всеобщим вниманием, сегодня преобразился и, расправив грудь, глядит прямо в видеокамеру:

– А хотел доказать себе…

«доказать себе»… вот же тварь дрожащая…

«Следователь по особо важным делам 3 военного следственного отдела 12 военного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации майор … … в действиях неустановленных военнослужащих националистического формирования „Правый сектор“ (запрещённая в России террористическая организация), совершённых вопреки Женевской конвенции от 12.08.1949, а также Дополнительного протокола 1 от 08.06.1977, имеются достаточные данные, указывающие на признаки преступления, предусмотренного частью 1 статьи 356 УК РФ, руководствуясь частью 3 статьи 2, частью 1.1 статьи 3, статьями 38, 140, 145, 146, 151, 152, частью 1 статьи 156 УПК РФ … ПОСТАНОВИЛ возбудить уголовное дело…»

Пятого июня 2022 года четверо молодых людей и девушка выехали на велосипедах на озеро Чистое под Северодонецком. Покупаться, попить пива у костерка – обычный отдых обычных людей. Но необычно время и место – с середины мая шли тяжелейшие уличные бои в Северодонецке и Лисичанске, при поддержке артиллерии и РСЗО штурмовались дома, контратаковались, переходя из рук в руки, – разрушения достигли порядка девяносто процентов зданий, а до полного освобождения городов оставалось ещё около трёх недель.

Четверо молодых людей и девушка выехали на велосипедах на озеро Чистое покупаться, попить пива…

Выбрав удобное для пикника место, отдыхающие разделились – Александр Трясин и Егор Лебедев отправились в лесок на противоположном берегу, скорее всего, за хворостом. Через какое-то время оставшиеся заволновались, не слыша откликов на призывы. Объехали вокруг озера, осмотрев лесопосадку, прождали ещё два с половиной часа – ушедшие не возвращались. В полукилометре от озера на трассе располагался украинский блокпост, службу на котором несли бойцы добровольческого военизированного формирования «Правый сектор» (запрещённая в России террористическая организация), и, чтобы не попасть под комендантский час, неудачливые «отдыхающие» поспешили по домам, прихватив велосипеды Трясина и Лебедева. Заявление о пропаже сына в местное отделение МВД Лебедева подала только после установления власти Луганской Народной Республики. Конечно, всё это время исчезнувших искали родные – у Лебедева были родители и младший брат, у Трясина, кроме матери, сестра. Расспросы, расспросы с тающей надеждой… Что могли, узнавали соседи, друзья: молодых людей, которые не хотели воевать, могли насильно отправить на рытьё окопов или разбор руин. И, кажется, их кто-то видел в Рубежном…

«Рапорт. 09.12.2022. В соответствии со ст. 143 УПК РФ докладываю о том, что около 15 часов 00 минут 03 декабря 2022 года итальянский корреспондент Андреа Лучиди на своём телеграм-канале „Anrea Lucidi – Canalr official video“ опубликовал видеоролик общей продолжительностью 38 секунд о фактах жестокого обращения к мирному населению со стороны неустановленных военнослужащих националистического формирования „Правый сектор“ (запрещённая в России террористическая организация). … журналист обнаружил в топливных резервуарах два трупа местных жителей со следами насильственной смерти. Таким образом в действиях неустановленных военнослужащих националистического формирования „Правый сектор“ усматриваю признаки преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 356 УК РФ, в связи с чем по данному факту необходимо провести проверку в порядке ст. ст. 144–145 УПК РФ».

«Сотрудниками МВД ЛНР проведены … в результате установлены личности: 1. Лебедев Егор Юрьевич, 05.08.1999 г.р., …2. Трясин Александр Геннадьевич, 08.05.1989 г.р., …». Убиты выстрелами в головы. Руки и ноги погибших перекручены скотчем, также скотчем были залеплены рты – «фирменный» стиль «правосеков».

«Об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 307 УК РФ предупреждён, Свидетель (подпись). …Мне также разъяснено, что в соответствии со ст. 51 Конституции Российской Федерации я не обязан свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определён п. 4 ст. 5 УПК РФ. Свидетель (подпись)».

Перебирая документы «дела», из республиканского переквалифицированного в международное, перечитывая протоколы, рапорты, показания, рассматривая фотографии разбитой бензоколонки с нацистской символикой, этапов эксгумации и экспертизы, всё больше клинюсь на том, как в одном из свидетельский показаний подчёркивалось – с украинскими военнослужащими ни у кого никогда конфликтов не было. Да, Александр Трясин мог иногда вспылить, высказать по поводу затянувшейся войны что-то резкое, но воевать ни за одну из сторон не собирался.

Вообще это не поддаётся никакому пониманию: как можно во время страшных, кровопролитных боёв, в ходе которых почти все здания в твоём родном городе получают разной степени разрушения, когда всюду бушуют пожары, гремит сплошная канонада, и – парни на велосипедах поехали к озеру, пива попить… Может, всё-таки, это было нечто иное, не пикник? Но тогда почему бы не признаться через полгода, когда ЛНР уже доказала свою власть?

Или ещё не доказала?

Не поддаётся пониманию отсюда – из Москвы, из Рязани, Санкт-Петербурга, Уфы, Петрозаводска, из Тюмени или Хабаровска. Но в зоне девяти лет боевых действий своя опытная логика выживания, свои причины и следствия поступков, свои мотивации поведения. Там, где фронт, разбрасывающий смерти и увечья не только солдатам, но детям и женщинам, то запорно стоит, то нежданно сдвигается и вновь топчется, перерывая окопами и воронками не землю, а народ, раздирая семьи, разводя друзей, разлучая поколения, там прежде иного погибает доверие. И сколько же потребуется терпения, сколько сильной, всепрощающей жертвенности для возрождения этого доверия, для доказательства власти пришедших на Донбасс Уголовного кодекса и Конституции Российской Федерации. Тех же лет восемь-девять? Увидим.

И второе: отношение к местным, кто не желает воевать, отношение наше и наших противников. «Ждун» – словечко от нынешней войны. Ёмкое, липкое, уничижительное. Ждунов презирают и подозревают по обе стороны, но для нас невозможно даже представить, чтобы презрение стало причиной, тем более поводом к убийствам, насилию, пыткам и грабежам. А для украинских вооружённых сил такое ужасающее отношение к «гражданским», просто ждущих, чья возьмёт, скажем так – явление достаточно распространённое. Приписать все зафиксированные МВД, СК и прокуратурой случаи устрашений и убийств только психопатам и наркоманам в погонах и при оружии не получается: явно видна программная пропагандистская работа, формирующая общее для украинских военнослужащих отношение нетерпимости ко всем, кто не живёт зоологической русофобией. Особой жестокостью к «ждунам» отличаются растворившиеся в армии Украины добровольческие батальоны и бригады нацистов – запрещённые в России «Азов», «Кара-Даг», «Красная калина», «Ярость», «Торнадо» и «Луганск-1», а также отказавшиеся от вхождения в СВУ и МВД военизированные формирования политических радикалов «Правого сектора», также запрещённого в РФ. Постоянные находки мест одиночных и массовых захоронений, обнаружение подпольных тюрем с камерами пыток на освобождённых территориях всё яснее вырисовывают образ инфернального заказчика современного восточнославянского геноцида. И если с дебиловатых язычников-нацистов спроса нет, то как в «эскадроны смерти» вписалось созданное революционными идеалами самодостаточно-свободной, социально справедливой, культурно и экономически процветающей Украины политическое движение «Правый сектор» (запрещённая в России террористическая организация)? Как идеалисты-романтики, сторонники здорового образа жизни, почитатели Скрябина и Пiккардiйськоi терциi, толерантные православные и католики, протестанты и буддисты, единомышленные украинцы и евреи, поляки и русские, стали изощрёнными палачами собственного народа? Хотя не теми же ли лозунгами восстания против коррупции и угнетения коренного населения надувались у нас в России лимоновские нацболы и немцовые навальнята? Только у наших не было исторической бандеровской опоры с альфредо-розенберговским и брюсо-джексоновским наставничеством. А потому их сегодня и самих нет.

Согласно остросюжетным сериалам, интеллектуал-диверсант-рукопашник из «убойного отдела» получает жалованье сразу по трём ведомостям: как следователь, как криминалист, ну, и заодно, собровец. В реальности эти профессии настолько переполнены научно-методическими и технико-практическими особенностями, что совмещать их под силу, пожалуй, только Гаю Юлию Цезарю.

Из вышеперечисленных самая малоэффектная для киношников техническая специальность – криминалист на самом деле является ключевой в разработке уголовных дел. Это криминалисты первыми прибывают на место преступления, проводят осмотр, собирают улики. Это на них фотографии деталей и следов, сбор отпечатков пальцев, частиц крови, образцов ДНК, описание найденных вещей, которые могут стать уликами, – всё это идёт в протокол. И лишь после лабораторных исследований собранного материала наступает время создания гипотез – УПК, ч. 2, ст. 140: «Основанием для возбуждения уголовного дела является наличие достаточных данных, указывающих на признаки преступления». А вот отработка гипотез после возбуждения уголовного дела с анализом улик, опросами свидетелей и допросами подозреваемых, логическое доведение дела до суда с соблюдением всех правовых норм – собственно следовательское.

Это всё к чему? Для членов Ветеранского совета Следственного комитета, благодаря которым я сам совсем недавно научился различать специальности и управления, это небрежение журналистов-писателей-режиссёров при освящении-описании-изображении их – нет, не работы, не службы, их судьбы! – тема болезненная. И организуя поездку «за ленточку», ветераны СК просили: при всяком возможном случае нести грамотность в массы.

А ещё для нас, писателей – искателей истины не конкретной, а обобщающей, методы психологического воздействия, приёмы подавления или установления доверительных отношений, применяемые следователями, даже пугающий всех полиграф, не дадут полноты картины раскрытия личности без опытного переживания той энергетической борьбы, без испытания чувственной реальности тонкого аурного столкновения, каковое даёт «беседа по душам» с врагом. Искал синонимы, но оставил – с врагом. Максимально возможной доверительной беседы с человекоубийцей без привязки к тому, что уже не изменишь, не искупишь никакими десятилетиями страданий. Благодарю за возможность этого переживания.

Первый обвиняемый, 1970 года рождения, командир отделения. Сухой, остролицый, обширная лысина в обрамлении серой седины. Сын советского офицера, послужившего в ГДР, в Средней Азии, в Центральной России – хорошее образование, идеальный русский язык. Отец трёх дочерей – старшая художница, интернет-дизайнер. Младшая в этом году заканчивает школу. Семья жила и в провинции, и в Киеве. Первый боится, боится за себя уже месяцы, хотя даже находясь под следствием, продолжает надеяться на обмен. Но про страх и надежду мне после беседы добавит-подскажет следователь, а пока подсудимый держится с вежливым достоинством – мол, ему себя винить не в чем. Он же не нацик, а обычный военнослужащий, и то, что он сейчас здесь, – просто судьба.

Дежурная версия – понадобились деньги на операцию жене, пришлось пойти контрактником. Да, в АТО участвовал, с луганскими воевал ещё несколько лет назад. Но я обхожу собственно войну, её причины и мотивации, ибо будет лгать – за проведённые в СИЗО полгода Первый научился отвечать заготовками из камеры. Он и попытался пару раз запустить шарманку об армейской дисциплине с приказами, которые нужно исполнять, об обороне Родины, которая была не готова. Не готова? Восемь лет строительства мощнейших укрепрайонов с переструктурированием ВСУ под НАТОвский стандарт? – сын офицера на иронию сына офицера смущается. Возвращаю к детству в военных городках, о выборе дочками профессий – разбираем тонкости в обучении при специализации на чистых живописцев и прикладников. В какой-то момент мы даже начинаем аккуратно спорить, почти на равных, с переходом на политику, на будущее Украины и Европы. Но вдруг он ловит себя на расслабленности и пугается, решая, что попал под фээсбешную вербовку. И далее опять замкнуто слушает, сухо отвечает, контролируя реакции, хотя заметно вздрагивает, включившись в ежедневную цену «двухсотыми» за нужную кому-то и ненужную ему незалежность.

Первому себя винить не в чем. Просто судьба: когда старуха – хозяйка квартиры – в сердцах вскрикнула «Да когда всё кончится?! Когда вы все уберётесь отсюда?!» – и он – не нацик, обычный военнослужащий – он просто выдернул чеку и катнул в её комнату гранату. Она выжила, опознала его среди пленных, воевавших в её районе, и вот, дали пятнадцать лет. А не выжила бы – был бы ещё один «висяк». Судьба.

Второй, 35 лет, капитан нацгвардии. Безотцовщина, воспитала мать, служащая банка. Никаких воспоминаний о советском общем, все представления о новейшей истории из украинских учебников, идейный пан-европеец. Рослый, плотный, явно спортсмен, с детства заточен на риск, на «героям слава». По подсказке следователя знаю: Второй воевал с азартом, был корректировщиком – проникал в тыл к новороссам, затем к русским, наводил удары по заданным или обнаруженным уже им самим «целям». Разговор сразу же расщепился на вербальный и визуально-контактный. Экспрессия злых глаз против словесной пустоты, продуманной пустоты – ведь, если по-честному, не для протокольной видеозаписи, то Второму тоже себя винить не в чем: он искренний защитник своей Родины, на которую напали дикари-агрессоры. Это его личная война.

Слушаю чётко контролируемые слова, смотрю на не выходящую на мажорность, и от этого ещё более наглую надменность глаз, и понимаю, что завожусь сам: а скольких друзей он потерял в этот год? – «двадцать восемь». И что, себя каким видел? Двадцать девятым? Тридцать первым? Круг-то сжимается. Или он мнит себя бессмертным?.. Ответная ледяная молния – это его война.

Нет, со Вторым «по душам» не получается. И не надо. Не надо: дважды из РПО «Шмель» выстрелить в гражданскую легковушку – и со второго точного попадания заживо сжечь семью с двумя детьми! «Героям слава»?! И, главное, опять та же картина: винить себя не в чем – он же защитник Родины, на которую напали.

И всё-таки самовлюблённый Второй тоже дёргается: может быть, его будущая судьба каким-то образом зависит от нашего разговора? Кто я? По-любому, сам-то он военнопленный и, согласно международным договорённостям, вправе надеяться на обмен. И вдруг в этой «беседе» он повёл себя как-то неправильно – а ему нужен этот обмен. Нужен, чтобы продолжить свою войну.

Совершивший убийство беззащитного, убийство без каких-либо принуждающих к тому обстоятельств, просто потому что мог и умел – должен сходить с ума. Муки совести заложены в нашу человеческую природу. И подтверждены воспитанием нравственных убеждений, традиционной общественной моралью. Нормальный человек не может простить себя за убийство другого нормального человека. Или он не человек. Вы вспомните про раскаяние? Да, в «последнем слове» обвиняемых оно дежурно обязательно. Однако истинное покаяние – религиозно объясняемое изменение сознания, изменение страданием, но страданием внутренне волевым, самоналоженным, если хотите – страданием желанным. Поэтому во всех религиозных традициях покаяние связано с жертвоприношением, символизирующим эту добровольность. Покаяние – искупление – преображение. Иначе – безумие. При всех религиозных и атеистических мировоззренческих расхождениях, от античной трагиков до «чего изволите» постмодерна, пожалуй, глубже и тоньше эту тему изменения сознания проработал наш гений Достоевский, так как у Фёдора Михайловича она пережита лично, и пропущенные через себя механизмы преображения – четыре года кандалов при чтении одного только Евангелия – доказательно объясняют возможность преображения либерал-революционера в монархиста-консерватора.

Человек, убивший невинного, должен сойти с ума. Но сознание преступника сопротивляется своей ломке, прячется от совести, ищет, ищет и находит отнорки самооправданию. Находит в обвинении всех и всего вокруг себя: в обстоятельствах, дисциплинарной подчинённости, а главное, в обвинении самих пострадавших – не в то время, не в том месте. Виновата судьба. Стрелявшие в свой народ будут винить в своих преступлениях народ, воевавшие против России будут всегда винить Россию. И потому дежурное под камеру «в содеянном раскаиваюсь» только гарантирует продолжение этой войны.

Мариуполь выкуплен Россией из неофашистского плена ценой неимоверной. И потому всё, что связанно с ним сегодня в официальных и частных новостях, зачастую воспринимается с ревностью: а стоило ли оно того? Строительство многоэтажек, транспорт, водопровод, поликлиники, библиотеки – ревность не к затратам, они, в сравнении с военными, вменяемы, а к реакции мариупольцев – понимают ли они, из чего их высвободили такой ценой? Действительно ли благодарны за освобождение, или их энтузиазм примитивно привязан к этим самым новеньким многоэтажкам и поликлиникам? Понимают ли местные, пережившие ад городских боёв, что они получают от пришедших русских? Или же они сами русские, настоящие, истинные – осознанно и выстраданно русские, гораздо более русские, чем те, кто, слава Богу, не познал, что такое жажда, голод и холод под минами и снарядами, кто не хоронил умерших на их руках родных и близких во дворах и на детских площадках? Нехорошая ревность старшего неблудного брата.

В Мариуполь из Луганска рабочая группа из следователя, криминалиста, трёх экспертов Военного следственного управления и прикомандированного крымского адвоката выдвинулась в шесть утра. Фордовский синий микроавтобус тянул напряжисто ровно, сотню с лишком держал легко, ловко обходя следы давних и свежих прилётов. Дорога неблизкая, и опытные службисты додрёмывали спинами к кабине – так не падаешь при резком торможении, мы же с адвокатом впитывали прокручивающиеся заоконные пейзажи, отмечая блокпосты на зачётных въездах-выездах Новоайдара, Макеевки, Дебальцево, Донецка, Горловки, Купянска, Волновахи. Цель выезда – следственный эксперимент, подтверждающий показания пошедшего на признательные показания военнопленного – убийцы мирных жителей. В «багажном отделении» микроавтобуса на самодельных полках всё необходимое – от металлоискателя до квадрокоптера. Лопатки, химприборы, макеты тел и оружия. Как выяснилось позже – даже бронежилеты и автоматы.

Дорога действительно получилась долгой, в конце концов и мы с адвокатом стали терять интерес к мелькавшим за окнами хатам и бронетехнике. Наконец-то прибыли – главный въезд на территорию металлургического комбината имени Ильича. Бывшего металлургического комбината. Здесь встретились-объединились с группой сопровождения подозреваемого ФСИН из Донецкого лагеря военнопленных и начали переговоры с дежурными охраны комбината из многославного отряда «Ахмат». Сверяли документы, уточняли состав допущенных и маршрут следования на закрытой территории. С маршрутом получалась проблема, ибо он зависел от памяти подозреваемого: где год назад дислоцировалась его рота, из расположения которой солдаты выступали на охрану периметра комбината.

Петляем по заводской территории в сопровождении охранников-чеченцев.

Кстати, нужно отметить – в качестве военной полиции чеченцы в зоне некавказской войны идеальны: они не вступают в сложности местной гражданской междоусобицы, когда непонятно, где брат, где сват, и кто в каких родственных или дружественных отношениях с детского сада. Дисциплинированные, равно ко всем недоверчивые – как полиция они совершенно на своём месте.

Километровые кварталы бетонных остовов избитых ракетами и снарядами цехов смежаются сложнейшими переплетениями разноразмерных ржавеющих труб. Полноценные многорельсовые железнодорожные узлы с застывшими составами цистерн и грузовых вагонов на фоне усечённых пирамид плавильных печей. Есть даже внутреннее автобусные маршруты. Конечно, «Ильич» потрясает масштабами былых производственных мощностей – а что тогда пятикратно превышающий его «Азовсталь»? Ржавчина, сажа, бетонная пыль, тусклые рамные соты выбитых стёкл. То там, то здесь отжатые к обочине остовы натовской и эсэсэсэровской бронетехники. И даже ярко-жёлтый, густо побитый автоматными и пулемётными очередями пассажирский автобус. Сколько же работы тут было для сапёров! Однако «улицы» уже расчищены от завалов, кое-где высятся строительные леса – комбинат подлежит восстановлению. А какая-то жизнь в нём и не прекращалась: стоит притормозить, как тут же из, казалось бы, глухой бетонной и железной мертвечины появляются кошки. Чёрные, рыжие, они выпрашивающе заглядывают в глаза, но разборчивы, так же в никуда исчезают, игнорируя предлагаемый крекер.

«Там был мостик, рядом медпункт» – мостиков над ж/д путями несколько, все похожи, но со второго круга всё же находим нужный. Обгорелый натовский броневик, по стене киоска «укропам за батю». Брошенные берцы, рваная армейская куртка, нарукавная синяя изолентовая повязка… В подвале под бывшей цеховой столовой – в штабе подразделения ВСУ – классика: столы, заваленные одноразовой посудой, пустыми банками и коробками, нары с гниющими матрасами и остатками одежды, по полу, меж пластика, бумаг и тряпья, множество использованных шприцов. И обязательный жовто-блакитный прапор. Теперь он трофей, а мне дарят сильно оцарапанную картонную иконку «Почаевскую» из разорённой поликлиники. Дома подреставрируют.

После фото- и видеофиксации показаний обвиняемого переезжаем с территории комбината в застройки частного сектора. Здесь он должен показать главное: откуда стрелял и как убивал мирных жителей.

Да, пользуясь моментом, местные делали вылазки на комбинат, мародёрствуя по силам. Но, с другой стороны, ведь не для преступного обогащения – а как и чем кормить детей во время войны? Нигде ведь ничем не заработаешь, и на гуманитарку не понадеешься – сколько-нибудь системная помощь возможна только при победе одной из сторон. Вот и свинчивали, обрезали, таскали на обмен спекулянтам всё, что помещалось в рюкзаки и сумки. Бывшие токари и электрики, маляры и лекальщики, литейщики и технологи.

Заметив группу из шести «мирных», двигавшихся в сторону комбината, подозреваемый сообщил по рации командиру, тот дал приказ «мочить». И подозреваемый, параллельным проулком бегом обогнав горе-воров, расстрелял в них весь боекомплект – четыре «магазина» – сто двадцать патронов! Двоих убил точно, остальные в темноте разбежались. Опять доложил, прося срочно поднести патроны.

Год назад, когда его привезли в Мариуполь, ему как раз исполнилось двадцать пять. Простоватый сельский парнишка, со школы взведённый пропагандой на неизбежную войну с «руснёй», после мобилизации прошёл курс молодого бойца, получил оружие и веру в безнаказанность. И вот – сто двадцать патронов в мирных жителей, для разгона которых хватило бы выстрела в воздух. Двоих убил точно. Подозреваемый, наученный лагерем военнопленных молчать, здесь на выезде возбудился, рассказывает и показывает всё в мельчайших подробностях, с каким-то даже доверием к нам. Криминалист и эксперты фотографируют, делают видеозаписи даже с квадрокоптера, ищут гильзы, следы от пуль. А я всё пытаюсь понять: эта неразвитая простота на самом деле позволяет не проваливаться в ужас содеянного? Ужас жить убийцей мирных, беззащитных, пусть по мелочи, от нужды приворовывающих. Жить убийцей… Что, совесть – крест только интеллигентности?

Последние протокольные формальности, уточнение показаний, подписание документов – следователь, адвокат и подозреваемый, сцепленный наручниками с конвоиром, сидят в микроавтобусе. Криминалист и эксперты свободны. Вокруг всё очень даже тихо, солнечно, расслабленно. По соседству спаренный магазин продуктов и стойматериалов, на высоком крыльце которого сходятся для обмена новостями неспешно пожилые женщины, спорят о соотношении цены-качества дети, к которому паркуют свои придавленные багажниками шушлайки деловитые мужички-ремонтники. Криминалист тоже заходит в продуктовый. Возвращается с большим жареным пирожком в прозрачном пакете. Молча протягивает неловко выбирающемуся из микроавтобуса подозреваемому – да что там! – признавшемуся убийце. Тот так же молча принимает. Жадно кусает.

Если бы пирожок предлагал следователь, можно было бы заподозрить профессиональную попытку «установления доверительных отношений». Но криминалист! – уже шесть лет как пенсионного возраста подполковник-новосибирец, здесь, в зоне СВО, продолжающий службу Родине. Здесь лишь человеческий порыв покормить голодного, пусть преступника. Невольно примеряю: а я на такое способен? Как всё непросто.

Люблю предание о том, как, назначенный на пост главы новосозданных Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и Корпуса жандармов, Александр Христофорович Бенкендорф по окончании первого своего доклада верноподданнически спросил: «Государь, а какими инструкциями, помимо служебного положения, я должен руководствоваться»? Подумав, Николай Павлович протянул ему белый носовой платок: «Вот твоя инструкция, чем более утрёшь им слёз несчастных, тем лучше исполнишь своё назначение».

Как бы хотелось увидеть в Военном следственном управлении республик Донбасса новый СМЕРШ! Одна только Аллея ангелов взывает к этому. А ещё тысячи и тысячи открывающихся преступлений, садистских, зверских, запредельно страшных, совершённых и совершаемых служаками ВСУ и СБУ, нацистских батальонов и теробороны против мирного населения и наших военнопленных. Какие им восемнадцать или двадцать пять – только публичная казнь через повешенье! Хотелось бы. Но надо понимать, понимать, что кара – не то, ради чего работают следственные органы, главное в их службе – восстановление справедливости. Возвращение веры в справедливость.

Председатель Следственного комитета России Александр Иванович Бастрыкин: «С начала специальной военной операции в Украине мы активизировали работу нашей следственной группы на территории Донецкой и Луганской народных республик. К сожалению, зверства фашистов и националистов по своей жестокости не знают себе равных за всю историю человечества. Это какая-то страшная нацистская традиция даже не идеологического характера – получать удовольствие от тяжелых страданий и смерти мирных жителей».

О том, что перед нами, действительно, не идеология неких нравственных извращений, а откровенный сатанизм, мы уже говорили выше, и могу лишь повторить: пресечение такой «традиции» зла невозможно ответным злом. Да, расследование должно заканчиваться наказанием преступника. Да, никакого примирения с садистами, осквернителями святынь и обидчиками беззащитных. Но и понимание: с адскими тварями одними только человеческими силами, в пределах только человеческих законов, не справиться. Нужна помощь Божья, которая есть Любовь.

При обязательности юридического и направленно технического образования, при достаточной экспертной и информационной поддержке, при наличии опыта и удачи, в деле-службе-судьбе следователя главное – не понимание мотивов поведения участников произошедшего, не разгаданная логика запланированных и случайных событий, подтверждённая уликами и свидетельствами, главное – любовь, сочувствующая, сопереживающая любовь к пострадавшим и страдающим: «Чем более утрёшь им слёз несчастных, тем лучше исполнишь своё назначение».

Есть такая задача у служб Следственного комитета России – установление личностей погибших. Погибших сегодня, вчера, год-два назад, восемьдесят лет. На выезд для такого установления личностей эксгумируемых тел в Северодонецке и окрестностях с группой следователей, криминалистов и экспертов взяли и меня. Как всегда, раннее-раннее утро, тёмно-синий микроавтобус, в сопровождении «тигра» собровцев и «сапожка» сапёров, резковато виляя и подпрыгивая на прилётных выбоинах, пролетает мимо городков и сёл, притормаживая на блокпостах. К видам соседства руин и ухоженных усадебок привыкаешь нехорошо быстро, запомнились лишь недавно покуроченный украинцами мост через Северодонецк и несчастный посёлок «Счастье». Интересно, когда ему дали это столь обязующее название?

Запахи войны осколками врезаются в память, неизживаемо врастают в неё «инородными телами», неожиданной резью вдруг связывая, казалось бы, столь разнесённое временем и пространствами. Узнаваемая кислятина остывшей крови, смешанная с кислотой сгоревшего пороха, дурная тошнотворность многодневного разложения плоти, почти «мирные» раздражители перекалённого металла и горящей резины. На Донбассе к запахам войны для меня добавилась тонко облепляющая всё и проникающая внутрь смрадность потревоженных захоронений. Эксгумация, экспертное подтверждение личности, перезахоронение на кладбищах. Человеческое, достойное упокоение жертв неофашизма – солдат, мирных жителей, военнопленных.

На въезде в город к нашему кортежу присоединяются микроавтобус «поисковиков» и тентованный грузовичок для перезахороняемых, оба под криво нарисованными значками «200». Первое тело ждёт нас в самом Северодонецке. С мая всё лето 2022 года здесь шли плотные бои, украинская ракета выкрошила-обрушила весь подъезд пятиэтажки сверху донизу, и прятавшиеся в подвалах соседи в перерывах меж обстрелами смогли лишь прикопать погибшего прямо под домом. У школьного забора. Сама школа тоже кругло пробита ракетой, да и вокруг её спортивной площадки выгоревшие руины панелек. Леденящая сердце панорама: угольный скелет крыши над школой с пустыми окнами, детские спортивные снаряды на фоне холодных зазубрин почерневшего бетона. И далёкие звуки канонады. Так как родственники погибшего не найдены, протокол эксгумации подписывает кто-то из местных чиновников.

Переезжаем в посёлок Синецкий. Берег Северодонецка, характерные для юга частные застройки без большого достатка – домики из самана или в полтора кирпича под шифером, усадьбочки на пару-тройку соток, кое-где редкие двухэтажные «коттеджи». Но повсюду в весенней напруженности скорого цветения – абрикосы, вишни, сливы, яблони, груши. Из-за разномастных, повитых виноградом заборов на прибывших собираются азартно лающие разновеликие собаки. Не получив одобрения хозяев, недовольно расходятся. Но некоторые возвращаются уже с миром – знакомиться. Канонада ближе, громче и злей.

Невысокая пожилая женщина в ярко-синем пуховике, с отросшими сплошной сединой некогда тёмнокрашенными волосами, суетится, наскоро объясняя подробности смерти и временного захоронения. Копальщики, облачившись в белые комбинезоны и скрыв лица за масками, кажутся ангелами, пришедшими забрать погибшего в рай. Тело сына было прикопано матерью в углу огорода, возле сарайчика. Так как неглубоко, вскрывают быстро, но доставать останки не спешат – фотофиксация, протокол.

Подходят соседи. Тихо комментируют и обмениваются новостями. Вслушиваюсь, стараясь из разрозненных, понятных лишь местным обрывков фраз выложить картину здесь произошедшего. Происходящего.

Мать, руки глубоко в карманах, молчит, не подходя к раскопу, но и не отрывая глаз от работающих в конце огорода. Как вдруг разговорился шофёр грузовичка «200»: он с женой ехали на своём «жигулёнке» на рынок, когда попали под мины. Жена погибла на месте, а его вывезли в больницу. Несколько месяцев в коме, медленное возвращение. И два года поиска жениной могилы. Тогда-то и познакомился с поисковиками. Стал помогать чем мог, а теперь и вовсе перешёл к ним на службу. «Жену нашёл?» – «Да, всё слава Богу».

Лишь когда упакованное в чёрный мешок тело понесли к калитке, мы услышали тихий-тихий материнский шёпот, шип страшнее вопля: «Серёженьку все любили. Он был таким отзывчивым». Потом она выслушивала разъяснения, что перезахоронение на кладбище в гробу с надмогильным крестом для неё бесплатно, что документы получит на следующей неделе. А записку в церковь у неё возьмут сейчас. Наконец очнулась: «Бесплатно?» Всё, всё бесплатно, за счёт государства. Всё по-человечески.

Мы встретились на одном из московских вокзалов. В психологии есть такой эффект «случайного попутчика», когда незнакомец выкладывает тебе, как на духу, то сокровенное, о чём, при иных обстоятельствах, предпочитает не упоминать. Я с интересом наблюдала, как ловко мужчина средних лет управляется с мальчиком детсадовского возраста, как общается с ним, словно с равным, и как спокойно ведет себя ребенок. Вдруг мальчик уронил игрушечную машинку, та отскочила к моим ногам, и я, конечно же, подняла её и вернула владельцу.

– К маме, наверное, едете? – Спросила я мужчину, чтобы скрасить беседой ожидание. Мужчина вздрогнул и удивлённо посмотрел на меня. – Простите, если некстати, просто хотелось поговорить. Вы так здорово общаетесь с сыном, нечасто такое встретишь.

Мы разговорились, плавно прошлись по последним новостям, политическим и экономическим, коснулись темы воспитания детей, и много чего еще. Я, улыбаясь, спросила:

– Вы, случайно, не журналистом работаете? Такая осведомленность.

– Нет, я обыкновенный айтишник. Просто жизнь у меня последние годы интересно складывалась.

И затем он рассказал мне эту историю.

«Два года назад по утрам из зеркала в прихожей на меня глядел невысокий, крепкий мужчина с довольно привлекательным лицом, если бы не постоянное выражение некоей усталости. Я, Алексей Ковалёв, пять дней в неделю проводил, сидя в удобном кресле своего кабинета. Менеджер среднего звена в крупной московской IT-компании, я управлял проектами, которые уже давно перестали меня волновать. Экраны, цифры, ежедневные согласования – новые достижения уже не радовали, а превратились в серую кашу будней, барахтаясь в которой, я выгорел как спичка. К своим сорока годам не женился, не обзавёлся детьми и гордился этим, как человек, избежавший ловушки. „Дети – цветы жизни, – улыбался в ответ на вопросы друзей, – только пусть они растут в чужом саду“.

Женщин я делил на две категории. „Курицы“ – средней внешности, с простыми мечтами о муже, детях и уютной квартире, были скучны и предсказуемы, как расписание электричек. „Стервы“ – красивые, умные, с холодным блеском в глазах и амбициями, которые могли бы сокрушить горы, – отпугивали. От них я держался подальше, зная, что такие сожгут тебя быстрее, чем любая работа. Я встречался с девушками, но как только разговор заходил о свадьбе – исчезал, оставляя за собой лёгкий шлейф дорогого одеколона и, порой, неисполненные обещания.

В общем, жизнь текла ровно, но пару лет назад что-то словно надломилось внутри. Я всё чаще засиживался в баре, вертя в руках стакан с виски, и размышлял: „А что же дальше?“ Старые друзья всё больше отдалялись, занятые своими семьями, а я оставался один в своей аккуратной, но бездушной квартире с минималистическим дизайном. Дорогущий ремонт, на который я угрохал три своих зарплаты, больше не радовал. Где-то далеко шли войны, вершились события мирового масштаба, но здесь, в моём персональном мирке, было тихо, спокойно – и невыразимо скучно.

Однажды вечером в одной из соцсетей я наткнулся на сообщение о смерти друга детства. Дима Соколов, Димыч, с которым мы когда-то гоняли мяч во дворе. Димка был из тех парней, кто относится к жизни легко: он смеялся громче всех, он любил позвать друзей в гости или на рыбалку, и никогда не говорил о серьёзном. Он погиб на спецоперации, и, узнав о его смерти, я почувствовал, как внутри что-то сжалось, словно тугая пружина. Ночью никак не мог заснуть, а на следующий день позвонил в военкомат.

Психологи назвали бы этот экспромт „выходом из зоны комфорта“. На фронте всё было иначе. Здесь не было времени на размышления, на сожаления. Зато были грязь, кровь, запах пороха и гул канонады, от которого звенело в ушах. Я, привыкший к своему стерильному офису, научился неплохо стрелять, ориентироваться по карте и не вздрагивать при каждом взрыве. Я видел разрушенные дома, лица товарищей, которые уже не вернутся, и глаза местных жителей, полные страха и усталости. Думал, что уже привык ко всему, а сердце моё зачерствело, как корка вчерашнего хлеба. Но однажды, входя в только что освобождённую деревню, я увидел на дороге, у края свежей воронки, тело молодой женщины. Её одежда была порвана, волосы спутаны, а руки раскинуты, словно она пыталась обнять землю. Мне и раньше приходилось видеть убитых гражданских – стариков, мужчин, даже детей. Я привык отводить взгляд и идти дальше, но в этот раз что-то остановило. Тихий, едва слышный звук, похожий на всхлипы, доносился из-под тела. Я подошёл ближе, и сердце неистово заколотилось. Женщина лежала, прикрывая собой что-то маленькое. Опускаюсь на колени, осторожно отодвигаю её холодную руку, и вижу – мальчик! Два, может, три года, не больше. Лицо чумазое, глазёнки огромные, полные слёз, но живые. Он был цел, мать успела закрыть его собой за секунду до взрыва. И тут я замер, что-то во мне треснуло, тот надлом, который был раньше. Как будто мир, который я знал, перевернулся с ног на голову. Всё, что раньше казалось важным – карьера, свобода, одиночество без обязательств – вдруг осыпалось с души, как разбитое стекло. И сразу стало как-то невыразимо легко. А этот маленький, дрожащий комочек жизни словно стал центром моей новой вселенной.

Я поднял мальчишку, прижал к груди, чувствуя, как тот дрожит. Мальчик уже не плакал, только смотрел на меня, словно пытался понять, кто этот чужой человек в пыльной форме. Подошёл я к ближайшему дому, и стучу в калитку так, будто от этого зависит моя жизнь. Наконец, дверь приоткрылась, и выглянула древняя старушка с лицом, похожим на смятый пергамент.

– Вы не знаете, чей это ребёнок? – спрашиваю.

Старушка посмотрела на мальчика, потом на тело женщины, лежащее у воронки.

– Это же сын Марины, – ответила мне тихо. – Она беженка была, жила с ним вдвоём. Родных у них тут нет.

Кивнул я ей, а говорить не в силах. Отнёс пацана санитарам, которые обещали отправить его в тыл, в безопасное место. Но, уходя, обернулся и вижу – мальчик тянет ручки ко мне, будто отпускать не хочет. И его взгляд – огромные, тёмные глаза на чумазом лице, – осколком в память врезался.

Прошло несколько дней. Я выполнял приказы, патрулировал, спал урывками, но мысли отчего-то постоянно возвращались к этому мальчику. Понимаете, я даже не знал его имени, не знал, где он теперь, но чувствовал, что должен найти его. Это было странное чувство – такая смесь вины, ответственности и чего-то ещё, чему я никак не могу подобрать названия. Я, который всю жизнь избегал привязанностей, теперь не мог думать ни о чём, кроме этого ребёнка. „Цветы жизни“, – вспомнил свою старую шутку, и она показалась мне странной.

Однажды ночью, сидя у костра, разговорились мы с сержантом, седым мужиком, видавшим виды.

– Знаешь, – говорю ему, глядя на огонь, – я всегда думал, что дети – обуза. А теперь… не могу выкинуть из головы того пацана. Что с ним будет, как думаешь?

Сержант пожал плечами.

– Если не можешь забыть, значит, это твоё. Найди его, когда вернёшься. Усынови, если хочешь. Война чаще отбирает, но иногда и даёт.

Эти слова засели в голове. Усыновить. Я, который сбегал при намёке на свадьбу, который делил женщин на „куриц“ и „стерв“, теперь подумывал о том, как стать отцом. Знаете, представлял, как вернусь в Москву, найду этого мальчика и оформлю документы. Это было безумием, но впервые за долгое время у меня появилась цель.

Контракт подходил к концу. Скажу только, что я выжил там, где многие не смогли. А когда вернулся в Москву, город казался чужим. Моя квартира, мой офис, мои старые привычки – всё это было как одежда, которая больше не по размеру. И начал я искать того мальчика. Это оказалось непросто: приюты, бюрократия, бесконечные звонки. Но я же привык не сдаваться, да. Через несколько месяцев нашёл его в детском доме в пригороде. Мальчик, которого, оказывается, звали Мишей, всё ещё смотрел на мир распахнутыми глазами, но теперь в них было чуть меньше страха и чуть больше тепла.

Сначала приходил к нему каждую неделю, приносил игрушки, книги, просто сидел рядом. Я учился быть отцом, шаг за шагом, как солдат, осваивающий новое оружие. И когда, наконец, подписал документы об усыновлении, я был по-настоящему счастлив.

Первое время было непросто. Мне пришлось уволиться из крупной IT-компании. О’кей, зато нашёл вакансию с возможностью работать из дома, чтобы больше времени проводить с сыном. Миша боялся громких звуков, плохо спал и часто плакал по ночам. Наверное, я был очень неуклюжим и неопытным, пока учился понимать его потребности. Учился любить – не на словах, а в действии. Я читал мальчику сказки, гулял с ним в парках, рассказывал о звёздах. И постепенно Миша оттаял, начал улыбаться, называть меня папой. А я понял, что настоящая жизнь – не в цифрах на экране, а в маленьких ладошках, которые крепко держат тебя за руку. И, знаете, я больше не боюсь привязанностей, не делю женщин на категории. Знаю, что впереди нас с сыном ждет много трудностей, но теперь у меня есть цель, ради которой стоит жить, дышать. И я готов на всё, чтобы защитить этот маленький росток новой жизни, который так неожиданно расцвел в моём пустом до этого сердце.

Иногда Миша спрашивает о маме, как без этого. И я дал себе слово, что, когда мальчик подрастёт, мы обязательно поедем в ту деревню, положим цветы на могилу Марины, которая отдала свою жизнь, чтобы спасти сына, и чтобы я, Алексей Ковалёв, получил шанс начать жить заново».

…Позади сорок суток командировки… Ночи и дни слились в пёструю ленту заморозков и оттепелей, уютных ночей у печи в теплом доме и сырых, промозглых ночёвок в двухместных «могилках» в лесополосе в компании с лежащими в причудливых позах мумиями… Мыши, птицы и собаки обгладывают головы погибших, отчего те приобретают злобное, адское выражение лица… Даже не лица, а того, что от него осталось… На руке одного застывшего парня – часы продолжают отсчитывать время, которое для него остановилось… Спешить уже некуда… Уже никуда не опоздать… Уже некого любить и ненавидеть… Уже все… Лишь покой и тишина… Картинка в стиле фильмов гениального Хичкока… Но раньше я смотрел его «страшилки» на диване под пиво с рыбкой, а здесь к 3D-картинке дополнена ещё одна.

Реальность… Запах… Жуткий, невыносимый запах тления человеческих останков… Все им пропитано…

…Филя, старый воин… Младше меня года на три, но прошел с девяностых много горячих точек. Может на коленке из ничего сделать кулинарный шедевр… Всегда найдет где-то кастрюлю, надыбает соли-перца, того-сего и уже через полчаса шкварчит на огоньке похлёбка…

– Игореха! (Всегда по имени, а не позывной.) Идём жрать!!!

Его свердловский, непередаваемо уютный акцент всегда успокаивает меня… Будто ты ещё малыш и бабушка зовёт тебя обедать… Я иду… Отказаться невозможно: он расстроится так же, как это делала бабулька…

Через не могу вкидываю в себя немного горячего… Обнимаю Филю по-братски… Иду к себе… и через полчаса максимум меня корчит от спазмов тошноты… Организм не принимает в такой обстановке пищу, выгоняет её из всех щелей: рвота одновременно с поносом – это ещё тот аттракцион!!! Кофе… Это мой спасательный круг здесь… Лишь он способен перебить эту тошнотворную вонь… Кофе создаёт вокруг тебя непроницаемый кокон, в котором тебе сладко, тепло и уютно…

… Выходя в серый промозглый рассвет под проливным дождем, потный, как лошадь после скачек, я резким движением загнал патрон в патронник своего РПК[30]. Металлический звук щелкающего затвора успокоил меня… Я люблю своего «ЧЁТКОГО»… Люблю нежно, как женщину… Звук заходящего в ствол патрона словно поцелуй любимой на пороге… С самого начала «турпоездки» я просил прислать мне с базы РПК, оставленный там с прошлой командировки. Оказалось, что его подарили одному из уважаемых гостей из штаба дивизии… И мне пришлось двигаться со стареньким, кривеньким АК-47[31] («весло») по прозвищу «ФОМА»…

Я грустно посмотрел на него в первую встречу, а после первых налетов «камикадзе» и вовсе приуныл… ФОМА отказался стрелять в самый ответственный момент… Когда опасность миновала, я перезарядил его и увидел пробитый капсюль патрона: накольник затвора был изношен и не всегда работал правильно…

Я сделал полную разборку, тщательно почистив весь механизм… Не помогло, проблема осталась, а через три дня случилось ЧУДО: третья рота первой вошла в захваченную лесополку… Как бы объяснить попроще, что это значит… Ну, примерно так: «Ашан» + военторг + оружейный магазин + аптека + сувенирная лавка в одном флаконе… и при этом у тебя ПОЛНЫЙ безлимит по карте! Мечта моей Наташки…

Зайдя в хату к Депутату (позывной командира 3-й роты), я увидел счастливый круг лиц, слегка подуставших от непосильного шопинга… Депутат загадочно улыбался:

– Заман! Смотри, что у меня теперь! – и достал из-под дивана ржавый РПК. «ЧЕТКИЙ» – было написано на ремне. Он знал, что я давно хочу такой и по-моему взгляду сразу понял, что отдать придется. Что я без него уже не уйду…

Теперь «ЧЕТКИЙ» со мной всегда… Иногда, просыпаясь после ночных кошмаров, я обнимаю и целую его, как свою любимую женщину, которая, надеюсь, простит мне эту маленькую слабость…

…Каждый раз отправляясь на разведку и минуя кладбище, я с болью в сердце наблюдаю несколько рядов могил с ещё свежими венками… Ветер треплет жевто-блакитный[32] стяг над ними… Аллея героев… «СЛАВА ГЕРОЯМ» золотыми буквами… Многие ушли в возрасте чуть старше моих детей… За что погибли они??? Возможно, что я живу в одном из домов, где они провели свое детство… Там такие же иконы, как были у моей бабушки-украинки, ковры, посуда, скатерти, рюмки, ложки, коробочки с иголками и кучей разномастных пуговиц, игрушки, будто из моего детства, горшки с цветами, такими же, как в мамином доме…

Затопив печь, я почувствовал, что вернулся в детство… Тот же запах тепла и бабушкиного уюта… Слезы стояли в глазах… Я русский солдат… Я НЕ ХОЧУ УБИВАТЬ таких же, как мы… Мы с украинцами одной крови… Мы даже не братья… МЫ – ОДНО И ТО ЖЕ! Мы взросли на одном молоке… Мы росли в одной стране… Многие из них служили в СОВЕТСКОЙ армии и научились так же достойно воевать… И умирать, как ВОИНЫ, не дав задний ход во время боя… За что же наши матери льют слезы, хороня своих сыновей… За те пряники, что на Майдане раздавали англо-саксонские господа митингующей толпе?.. Горечь от них не забудется… И послевкусие будет долгим…

…Мне умереть не страшно… Мне страшно от того, что мои сыновья могут принять после меня эту кровавую эстафету… И что им придется убивать… Своих братьев… Правнуков тех, с кем я вырос в одной большой и дружной стране… С кем делил хлеб и пил самогон, желая здоровья и долгих лет жизни…

…Три часа ночи… Тишина прерывается лишь порывами промозглого ветра… До утра моя вахта… Пока братья отдыхают, я сканирую ночь ушами, прислушиваясь к малейшему шороху… Мыши-твари прогрызли закрытую пачку сигарет… Кофе в термосе остыл… Да, это облом… Утро не задалось… Но есть кое что и похуже… Два дня назад, заступая на позицию, наша группа получила сводку: в трёх километрах от нас противнику удалось захватить утраченные позиции… Вполне вероятно, что кто-то из пацанов про…ал (вполне приличная солдатская лексика) вспышку и заснул от усталости… Результат – несколько двухсотых и пропавших, скорее всего попавших в плен…

Ещё не зная этих новостей, мы по дороге увидели мчащийся навстречу бэтер[33] с кучей пацанов на броне. Такая цель – лакомый кусок для оператора «камикадзе», который, как черт из табакерки, вылетел из соседней лесополосы… Я шел первым и первым его увидел…

– ВОЗДУХ!!! – ору своим, снимая предохранитель своего «ЧЁТКОГО», нажимаю спуск и… ничего! В спешке утренних сборов забыл загнать патрон в патронник… Расслабон в теплой хате сделал своё дело… Резко дёргаю затвор, загоняя патрон в ствол…

«Комик» идеально проходит надо мной… Вижу его зад и подвес с боеприпасом… Не сбить его в такой момент – это надо быть реальным рукожопом… Камера у него впереди, и он уже меня не видит… Высота – идеальная!– метров десять выше верхушек деревьев… И его жопа для меня, как мишень в тире… Всё, как учил меня ВЕЛИКИЙ ЧИТЕР[34]!.. Идеальная раскладка!.. СПУСК!!! И ничего-о-о-о-о-о… Патрон зашёл неровно… Перекос… Перезаряжаю… Прицеливаюсь… «Комик» пролетает дальше по нашей тропе… Достать ещё можно, хотя уже ветви деревьев мешают…

Что остановило меня в этот момент? Разуму это недоступно… Что-то кожей почувствовал… Как зверь дикий… Мы потом по секундам разобрали ситуацию… «Камикадзе» увидел, что бэтер уже недоступен под плотным покровом веток, а мои пацаны идут по открытой поляне с тяжёлыми рюкзаками, и решил спикировать на них…

Резкий маневр не удался: его занесло, и он взорвался метрах в двадцати позади Тимура и Фили… А если б я его снял, их бы уже не было… Он проходил ПРЯМО над ними, и я этого не видел за поворотом тропы… Дыхание АНГЕЛА… Или чья-то молитва была ИМ услышана…

Зона СВО… В местах соприкосновения тоже живут люди. Там, где проходят войска, существует зона особой опасности. СМИ часто рассказывают о подвигах солдат и офицеров, участвующих в СВО, о зверствах наемников, карателей, фашистов, о жертвах среди мирного населения, которое попадает под обстрелы. А сведения о том, что делается в ближайшем тылу, нечасто попадают на голубые экраны. Поэтому хочу рассказать о том, как живут люди на освобожденных территориях, что им приходится испытывать, какие разные они по характеру. Люди, пострадавшие от СВО… Они живут вместе с нами или уже погибли. Их судьбы не связаны друг с другом, но объединяет их проживание вблизи границы России и Украины.

После 2014 года жизнь сильно поменялась. Раньше россияне свободно ездили на Украину. Одежда для детей и взрослых, продукты, бытовые приборы на рынках приграничных городов Украины стоили дешевле, чем в России. Выгоднее было получить зарплату в России и поехать на рынок на Украину. Разница в курсе валют и ценах позволяла чувствовать себя человеком на украинских базарах и в магазинах. Находили способ жить припеваючи и украинцы.

…Виктор всю свою жизнь жил в Новопскове – приграничном поселке на территории Украины. Его бизнес строился на нефтепродуктах и обмене валют. Он переделал свой пассажирский УАЗ в маленький бензовоз так, что в его баки можно было залить полторы тонны бензина. На Украине бензин стоил намного дороже, чем в России. Он приезжал на ближайшую российскую АЗС, заправлял свой уазик и уезжал сливаться на Украину, где его друзья с небольшой наценкой продавали бензин согражданам, потом менял гривны на рубли и опять ехал заправляться в Россию.

Потом законы стали жестче и граница фактически закрылась. В первые дни СВО была освобождена большая территория Луганской области. Дом Виктора попал под обстрел и был полностью разрушен. Пришлось уезжать в Россию. Постепенно решались проблемы с документами. Жизнь с трудом налаживалась, но жить в зоне СВО опасно до сих пор. Прилетают ракеты, кружат в небе беспилотники. Не хочется жить в том месте, где можно погибнуть, где жизнь под угрозой.

…Беженцем с Украины Константин стал не по своей воле. Постоянные обстрелы, страх за свою жизнь и жизнь детей вынудили его покинуть родительский дом. Он забрал жену, родителей, детей и уехал, куда глаза глядят, можно сказать, на пустое место. Никто его не ждал, деньги быстро заканчивались, и тут ему повстречался местный фермер – Гаврилович. Он предложил Константину маленький старый дом, несколько сараев на окраине большого села и работу в своём фермерском хозяйстве.

Константин, посоветовавшись с роднёй, предложение принял. Работы было много, но она была в удовольствие. Дети стали ходить в местную школу, старики занимались разведением домашней птицы, выращивали овощи на огороде, рядом с домом посадили молодые фруктовые деревья. Язык не поворачивается назвать Костю непатриотичным человеком. Он, уезжая из Рубежного и оставляя там дом, думал о безопасности семьи, детей, и не его вина, что там зона СВО и постоянные обстрелы.

…Андрей с самого детства хотел работать, как и его отец, в шахте. Опасная, но хорошо оплачиваемая работа, хотя и постоянный риск, зато ранний выход на пенсию. После школы он окончил колледж и устроился на шахту к отцу горнопроходчиком. И тут началось противостояние Украины с шахтерскими регионами Луганска и Донецка. Андрей ушел воевать добровольцем. Снаряд взорвался в нескольких метрах от него. Тяжёлое ранение, длительная реабилитация, посеченное осколками лицо. Пенсия небольшая, для того чтобы выживала семья и радовались дети, пришлось работать таксистом, возить людей из Перевальска к линии соприкосновения. Прифронтовой таксист – такая теперь у него специализация. Андрей больше не воюет, но его работа опасна и нужна в настоящий момент не меньше, чем работа солдата.

…Виктор и Ирина познакомились на курсах повышения квалификации. С личной жизнью у обоих были проблемы, и тут неожиданная, но такая долгожданная встреча. У него дом в Грайвороне, у неё в Алексеевке. Новую жизнь решили начинать в Грайвороне. Рядом таможенный пост с Украиной. Один из первых снарядов, в самом начале СВО, прилетел с Украины и разнес в щепки летнюю кухню, потом снаряд разорвался на соседском подворье. Взрывы стали раздаваться всё чаще и чаще. После попадания ракеты в машину Виктора решили, что пора уезжать. В Алексеевке, в доме у Ирины, жизнь потекла своей чередой: огород, сад, хозяйство. Постепенно нашлась работа. Теперь Виктор и Ирина живут на новом месте, а из Грайворона приходят сообщения, что от их дома практически ничего не осталось.

…Олег работал учителем в одной из школ Волоконовского района. Зарплата небольшая, а дети растут. Пришло время, когда Родину нужно защищать. Во время летних каникул он заключил контракт с Минобороны и пошёл в отряд «БАРС». Теперь вместе со своим другом занимался охраной от налётов беспилотников техники, оставленных в приграничье жилищ.

В один из дней он с товарищем на машине ехал вдоль границы. Атака беспилотника стала полной неожиданностью. Друзья погибли, не успев даже выскочить из машины. Семья осталась без кормильца.

Олег не ходил в атаку, не сбрасывал на головы неприятеля бомбы, он просто защищал свою землю и погиб. Один из многих жертв жестокой войны.

Счастье – город недалеко от Луганска, а район называется Станично-Луганским. Городок петлёй захлестнули Айдар да Северский Донец. После школы Виктор поступил в сельхозинститут, закончил его, но его все время тянуло работать в госавтоинспекции. ДАИ – на Украине так сокращённо называется Державная Автомобильная Инспекция. В народе эту организацию несколько видоизменили и стали называть ДАЙ. Коротко и понятно: если останавливают машину инспекторы, значит, дай на карман, и тебя пропустят дальше. Виктор начинал службу лейтенантом и постепенно дорос до капитана, начальника Станично-Луганской ДАИ.

Леночка, симпатичная дочка местного фермера, который занимался выращиванием арбузов, в свои восемнадцать лет горя не знала, папа купил ей новенький автомобиль, и она возила арбузы на местный базар, где и продавала их. Времени свободного много, арбузы – продукт сезонный.

Однажды Виктор заметил подозрительно нагруженный автомобиль, приближающийся к посту ДАИ, где он дежурил. Леночка была небольшого роста, и из-за руля её почти не видно. Виктор остановил машину, представился, попросил документы, но вместо документов прямо в окно ему подали громадный арбуз. Следом за арбузом Леночка с обворожительной улыбкой протянула водительское удостоверение и техпаспорт. Виктор покраснел, увидев такие яркие, выразительные глаза, его лицо стало цвета мякоти спелого арбуза. Отпускать Леночку так не хотелось. Виктор задерживал документы в своей руке, хотя уже выучил их наизусть. В конце концов он всё же попросил номер телефона и назначил встречу.

События развивались стремительно, и не только на любовном фронте, но и в политике. Лена с Виктором жили на разных берегах реки, недалеко друг от друга. Крышу дома Виктора было видно с веранды дома Леночки. Но наступили времена, когда началось противостояние, сумятица, сказать честно – настоящая война. Город Счастье был разделён на две части. Мост взорвали, и передвигаться по нему стало невозможно, к тому же на берегах стояли блокпосты. Тысячи родственников оказались по разные стороны границы, ни пройти ни проехать. В одной части города ополченцы, в другой нацисты из «Правого сектора». Попасть под случайную пулю стало плёвым делом. Люди боялись выходить из своих домов.

Однажды на обоих блокпостах заступили на дежурство знакомые Виктору люди. За самогон и пару канистр бензина, через разбитый мост по настилам из поддонов и лестницам Виктору удалось забрать Леночку вместе с её отцом к себе. Лена ожидала ребенка, и это событие стало неожиданным счастьем для Виктора. И тут началась СВО. Счастье освободили в первые дни операции. Фронт постепенно уходил на запад, и жизнь стала налаживаться. Виктор воюет, освобождая родную Луганскую область. Леночка растит дочь и ждёт его в городе с прекрасным названием Счастье…

…Хохол и Румынка – так эту парочку называли в институте. Славик родился на Украине, а после трех лет родители перевезли его в Россию по месту жительства отца. Отец Флоры, так зовут девушку, – румын. Свою жену нашел на Западной Украине, стал там жить, работать устроился в местной соляной шахте главным инженером. Мать занималась воспитанием детей (у Флорички есть младший брат).

Славик встретил Флору после службы в армии, он учился на третьем курсе, она поступила на первый. Постепенно подружились, и вот они уже неразлучны. На занятия – вместе, в общежитие – вместе. Он жил на пятом, а она на втором этаже. Можно было на веревочке спустить цветы или отправить кружку с запиской: «Приходи». Друзья посмеивались над этой дружбой, слишком разные ребята: он высокий – она маленькая, Славик спокойный, а Флора похожа на вулкан. Непонятно, на чем держалась их дружба. Он закончил институт и уехал к себе, она через два года пригласила его на выпускной. Встреча была со слезами на глазах. Оба понимали, что вместе им не быть, так сложились обстоятельства. А потом – дружба по телефону. При первой возможности они звонили друг другу, поздравляли с праздниками, сообщали новости. В их семьях родились дети, встретиться больше не получалось: между ними тысяча километров. Славик жил в России, а Флоричика на Украине. Память о юности по-прежнему тревожит их сердца. За это время были разные моменты: они почти враждовали, часто злились друг на друга. Она жила там, где насаждался нацизм. Он её не понимал. В начале СВО они так кричали друг на друга, обвиняя в том, в чем не были виноваты, но положить трубку не могли: спорили и смеялись, рассказывали новости и ждали нового звонка. Сейчас оба в разводе, никто их больше не упрекнёт, оба смотрят на свои телефоны и ждут звонка, когда знакомый голос скажет:

– Привет, ты как?

– Нормально, а ты?

Или пропищит эсэмэска от милого адресата. Между ними тысяча километров расстояния и жизнь, полная надежды на обыкновенное человеческое счастье, когда сердца бьются в унисон и не нужно слов, достаточно только взгляда…

Сейчас множество людей стало заложниками СВО, они живут, рискуя собственной жизнью. Эти люди не могут ответить на угрозы, но они являются тылом нашей армии, помогают нашим солдатам и офицерам, которые с оружием в руках защищают Родину. У каждого из них свое предназначение, которое выбрала для них судьба.

Мой младший сын Костя в один из горьких дней СВО, когда мы оставили Киевскую и Черниговскую области, отступили из-под Харькова и завязли под Изюмом, объявил, что идёт защищать Отечество. Страх и гордость за выбранную им солдатскую судьбу одновременно вошли в моё сердце. С тем и живу.

Семья у меня большая: трое детей и семь внуков. Старшая дочь, Анжелика, – волонтер в группе помощи фронту. Средний, Дмитрий, человек удивительной отзывчивости и с очень добрым сердцем. Младший сын Константин, как уже сказала, воюет.

Но после встречи с незнакомым тогда мне солдатом на автостанции города Новый Оскол стало у меня теперь три сына с одинаковыми именами. Три Дмитрия.

В честь Дмитрия Донского назван мой родной сын. Двух других называли их родители, но я уверена: с любовью к Отечеству, желая своим детям величайшего мужества.

Один из них – Дима (позывной «Скоба») был моим подопечным в Белгородском госпитале летом прошлого года. После излечения он опять на фронте, и я горжусь скромным русским парнем, радуюсь, что довелось узнать его, прижать к сердцу, желая солдатской удачи. Молилась и молюсь за него весь год после расставания вместе со своими детьми и внуками.

А вчера у меня появился ещё один названный сын – туляк Димка!

Он возвращался из отпуска по ранению, и в Новом Осколе у него была пересадка.

На автовокзале людей практически не было. Мы познакомились – ну просто потянуло друг к другу. Нам было о чём говорить и чем поделиться. Я ему рассказала о моем младшем сыне Косте, который в третий раз ушёл на СВО, а Дима с гордостью показывал фотографии своих детей. Во время отпуска ему удалось съездить на присягу к сыну-срочнику. Долго не смещал с телефонного экрана фотографию сына и красавицы дочери, всё глядел и глядел… Я увидела слёзы, навернувшиеся на его глаза. У меня тоже защемило, защипало, дыхание перехватило…

– Не хочу, чтобы сын попал на фронт, – тихо произнёс Дмитрий. – Вы, как мать солдата, должны знать, что на передовой не так всё радужно, как показывают по телеку… Я в отпуске насмотрелся… Укры засыпают нас дронами-беспилотниками… Такое впечатление осталось после отпуска, что нет никакой войны… Не простые люди должны снимать с себя последнее и поддерживать нас, как это происходит сейчас, а чиновники, жирующая элита… Солдат – не дурак. Вот мне – отпуск за ранение, а они – недвижимость детям за рубежом, отдых, всё включено… Я на вашей земле осенью двадцать второго воевал… Купянское направление… Чудом живой остался. И сейчас мои товарищи ведут штурмы… Сегодня сказали, что скоро нас будут перебрасывать сюда… Мне не дают зарплату третий месяц… Я дважды сам покупал себе всё обмундирование… Сейчас вот еду с одним рюкзаком… Пусть хоть один раз позаботятся…

В перерывах между нашими разговорами Дима был на связи с сослуживцами, и меня поразило его нетерпение, с каким он стремится к ним, как тепло, по-братски рассказывал об отпуске, ни один раз прозвучало:

– Еду… держись, брат… скоро буду…

Мне было о чём задуматься. Его рассказы о проблемах на передовой – не жалобы вовсе. Он как бы транслирует своё видение, какими должны быть усилия всех: армии, народа и тех, кто отвечает за армию. И за страну тоже…

Дима, не стесняясь в выражениях, извиняясь за каждое неловкое слово, говорил всё, что думает о тех, кто, не ценя жизней солдат, набивают требуху и карманы.

Много правды было в словах парня:

– Картинка на ТВ – это одно, а стоять лицом к смерти – это другое. Присылают партию грузовиков, только через один на ходу. Хорошо, что у наших парней руки не из одного места растут…

Расставание было и душевным, и грустным… Дима успел рассказать, что два года, как не стало мамы… Что он вынужден уезжать на СВО, когда отец лежит в больнице с инфарктом…

Ох, какая же тяжёлая ноша ответственности у каждого нашего защитника! Сам парень едет навстречу смерти, а переживания всё о близких…

– Я буду воевать до победы. Я не хочу, чтобы моему сыну довелось увидеть ужасы войны, – ещё раз задумчиво сказал он.

Дима принял моё благословение. У меня были с собой иконка и ленточка с молитвой «Живый в помощи». 90-й псалом. Оберег воина. Сильно обрадовался: видно, по душе ему пришлось моё материнское участие.

– А я как раз крестик потерял, – расстроился он.

Я свой ему предложила, но он отказался.

– Забегу в Россоши в храм и куплю, – положил пакетик с моими дарами в карман рюкзака, обнял. – Спасибо м… Вам…

Мне показалось, что Диме очень хотелось сказать мне «Ма». Не – мать, не – мама (мама у человека одна), а вот это… полслова… будто позывной сердца…

Зато я обрела право, обнимая, сказать:

– Сынок, держись, воюй смело, моя материнская молитва с этой минуты всегда защитит тебя.

Сынок подхватил рюкзак…

Наши автобусы стояли рядышком… Еще раз обняла парня, и показалось мне, что я обнимаю своего сына-солдата.

Спасибо Богу за то, что дороги матерей пересекаются с дорогами сыновей под солнцем жизни. «Чужих сыновей не бывает… Чужих сыновей не бывает…», – дала я волю слезам в маршрутке. В салоне никого не было, кроме меня. Люди без дела теперь не ездят…

Никто не мешал плакать и крестить встречающиеся от Нового Оскола до Белгорода военные автомобили, огромные грузовые и легковые с символикой СВО, мощные тралы с бронетехникой.

Моим заплаканным глазам и глазам сыновей, едущих на войну, открывалась божественная красота Белгородской земли.

Седые виски меловых косогоров венчают зелёные короны посадок, перелесков и садов… Придорожное море трав – в разноцветных веснушках цветов. Роскошные шатры белых акаций, глядя на которые и вдыхая витающий над горячей лентой асфальта их неземной аромат, наводили на мысль, что вся эта красота и есть рай!

Но разве в раю плачут?

…плакала девочка. Каждый, проходивший мимо нее по перрону, невольно затормаживал блуждающий в ожидании отправления поезда взгляд и думал на ее счет различного рода предположения. Она, в свою очередь, заброшенно и отрешенно оперлась плечом на фонарный столб, слегка наклонив полную пышных льняных волос головку, тихонько плакала, но ни в коей мере не всхлипывала, а натурально и правильно лила слезы из больших карих глаз на белые щеки, вздрагивала крохотным телом, что исподволь отдавалось в хорошо на ней лежавшем траурном платье из панбархата, сшитом по заказу и у довольно приличного портного, коих в наше время трудно сыскать. Кстати, платье, хотя и сидело на девочке хорошо, все ж заметно отдавало старинностью покроя, отчего можно предположить, что сшито оно не в наше праздное и болезное время, а прежде и кому-то иному, от кого она могла получить наследство.

Так вот, девочка стояла на мокром от слез и дождя перроне и плакала. Мимо неё проходили навьюченные грузами пассажиры, дежурные службы пути, провожающие торговки. Машинист дал сигнал отправления. Движение пассажиров еще пуще занервничало, и, когда состав мало-помалу стал отваливать, сникло. Затем и вовсе исчезло, и осталась одиноко плакать лишь она – девочка…

Век живи и век учись. Вот возьми, к примеру, нашего отца Гавриила – какое от него утешение? Черствый, надменный, бездушный… Хоронил в канун сочельника нашего Гришу-разведчика – так торопливо и неразборчиво читал литию, бубнил, можно сказать, скороговоркою, украдкой, будто чужого, нехристя какого-то крестил потухшим кадилом… Копателей подталкивал, чтобы поспешали сунуть гроб в могилу. Так задел больно, ну прямо шилом под лопатку…

– Что ж вы, ваше преподобие, так это нечеловечно, словно собаку отпеваете бойца нашего, – не сдержался было я, – совсем юного разведчика, что жизнь положил за вас…

– А я его жизни не просил, – скоро так отрезал, – это был его личный выбор! Мне и без войны неплохо жилось…

– Как же вы так смеете говорить, да еще и священник, какой же вы нам пример подаете…

– Ничего я вам не подаю… Моё дело служить Богу, а вы тут в канун сочельника хоронить вздумали, да еще и возмущаетесь, голос на попа возвышаете, а я лицо духовного звания… Молчи! – крикнул, словно ворон каркнул, и так кадилом мне прямо в глаз, – не то и отпевать тебя не стану! – и пошел прочь, а я стою над открытою могилкой Гриши с окровавленной рожей, слезы по щекам текут и пули над нами с той стороны летят, свистят, того и гляди, сейчас прямо, к Грише и укладут, а он, поп наш, не отпоет ведь…

Вот, пойди и подумай, за кого жизнь свою отдавать, да и нужна она ли ему? – Беда, право дело, хоть и не воюй!

Еще пишу вам, что без причины вы плакали в канун сочельника, потому что к ночи прилетели Ангелы, посланные на защиту Желобка. Лица мы их не видели, да и нечем было глядеть, потому как та сторона поливала нас беспрерывно огнём малого и большого калибра, смешав наши позиции с землей так, что невозможно было уже представить чего живого. Но ближе к полуночи все стихло, небо разверзлость и оттуда прямо на нас полетели белые, сияющие неземным светом Ангелы, полилась с небес песнь «Свете тихий…» таким дивным распевом, что невольно мы ожили, встрепенулись из грязи, вдыхая благостный аромат ладана, прежде незнаемый, а с неба посыпались неспешные крупные хлопья снега…

Нет, вы не думайте, что то было видение от страха. Нет, я почувствовал в тот миг, что нас ожидает что-то небывалое, и решил наспех подать вам, мои дорогие, весточку. Прощайте, милые, родные мне люди, на войне всё случается быстро и навсегда. Некогда тут расписываться. Вчера схоронили Гришку-разведчика, а сколько сегодня рядом со мной, в соседнем окопе осталось – Бог ведает. Вы не горюйте и помните, я песнь Ангелов слышал, – чего и вам желаю.

Белым январским утром, в канун сочельника, мы неспешно проходили от Поклонного креста к поселку Спартак, что вблизи разбитого войною Донецкого аэропорта. От первых, с заколоченными фанерой окнами домов навстречу нам не бежал, а прямо летел худой и длинный, словно жердь, босоногий, в одном исподнем, без шапки, белый как лунь с посохом в руке, но не старик, а прямо-таки юноша. Исподволь мы настроились на дурные вести, как он уже перед нами стал будто вкопанный, ясно так, синеоко окинул нас взором, поклонился земно и, ничего не сказав, помчался в сторону креста, что воздвигли в память жертв войны 2014 года.

Нет, мы не опешили. Мы, напротив, воспряли духом, что есть еще на Руси странники-богомольцы, что они, как и в старину, по-прежнему голые и босые облетают её с молитвою.

Уже у домов, встретил нас вышедший из мастерской давний наш знакомец:

– Витьку-дурачка видели? – спрашивает.

– Блаженного встретили, – не сговариваясь, ответили мы в один голос.

– И то правда, – согласился знакомец. – Он нас от каждого снаряда уводил…

У привокзальных ворот, на приступках, сидела попрошайка, в лохмотьях, в рваных мужских ботинках без шнурков на босу ногу, но повязана павловопосадским бирюзовым платком с огурцами, что, собственно, и вышибало из прохожих всякое сочувствие к ней. Может, и я прошел бы мимо, обыкновенно не смотрящий на попрошаек, а просто подававший милостыньку, если было что, а тут все же посмотрел в её сторону.

В глазах её не было ни света, ни цвета, но была какая-то вековечная усталость…

Виновато подал ей купюру.

– Помоги тебе Господь, – глядя себе под ноги, сказала она.

– Откуда вы? – спросил её зачем-то. – Давно ли странствуете?

Плечики её под павловским платком вздрогнули, взрывно вскинула на меня глаза:

– Откуда вы знаете, что я давно странствую? – неподдельно изумилась она. – Четыре года брожу по свету, мыкаюсь, и никто не заметил, не спросил…

– Платок на вас больно красив…

Тут-то её и прорвало:

– Всё, что осталось от прежней жизни, папа на Рождество подарил, а ночью наш дом накрыло снарядом… – сказала и горько заплакала.

И я увидел, как она еще совсем молода, но война сделала её вековухой.

В сочельник вместо пушек по жителям подземелья разгромленного города ударили рождественские морозы. По земле заметно поплыли сизо-розоватые клубы дымов подвальных буржуек. Редкие ходоки ползали по развалинам бывших построек, собирая дрова, чтобы в тепле отпраздновать Рождество Христово. Кто-то забредал в центр города на место разбомбленного рынка в поисках вчерашнего дня, а Ваня пошел в сторону разрушенной церкви, где его встретил юродивый Вася, стороживший останки цокольного придела храма.

– Поздравляю вас с не совсем еще минувшим праздником, – негромко скороговоркою обратился юродивый к Ване, – с пожеланием нашему приходу благотишия… – шмыгнул носом, подтянул поясок, что поверх брезентового плаща повязан, и уже хотел было двинуть дальше, но замер на мгновение, обнял Ваню и горько-горчишно заплакал…

– Не видать нам ноне торжества. Помре Матвей, а Кондрат во узах…

«Поди пойми его, кто такие Матвей и Кондрат во узах?» – подивился было про себя Ваня, как тот весело толкнул его в бок:

– Вари кутью – волхвы уже в дороге, – и юркнул в расщелину церковного цоколя.

Сбитый с толку юродивым Ваня постоял на паперти, помолился перед входом, как делал по обыкновению прежде, когда собирался идти дальше, но тут вперёд него выпорхнула из развалин певчая:

– Помирать собирайся, а кутью вари, – весело пропела, – волхвы уже в пути…

«И что они заладили: кутью вари», – возмущался духом Ваня.

– Сами варите! – отрезал.

– А нет, Ваня, – выставилась, подбочинясь певчая, – кажный шесток знай свой вершок. Сказал тебе Вася: «Матвей помре, Кондрат в узах», – а ты и не понял, что из прихожан осталось нас трое: он да я, да ты… Остальные – кто на погосте, кто далече… А волхвы уже в дороге. Кто от нас встречать Христа будет? Он – Псалтырь читает, я – всю службу пою, а ты, Ваня, не ленись, вечерю готовь, разговляться будем…

«Легко сказать: вечерю готовь, – размышлял он обратной дорогой в землянку, – а деваться некуда – семья!»

…Ваня впервые готовил вечерю на войне. Не сразу Москва строилась. Пшеницы не было, но нашелся рис… С взваром, маком и мёдом, – тоже не сразу вышло. Но и этот вопрос разрешился случайно оставшимися на несрубленном дереве пожухлыми яблоками… Кое-что еще сгоношил из съедобного… Нескладно напек на сковородке коржиков из ржаной муки, разукрасил жареными сахарными карамельками… Что-то жарилось, парилось, варилось… Час за часом дело спорилось. Ваня старался, боялся не поспеть… На дворе темнело, и он, хрустя по снежку, бежал на встречу Христа… С первой звездой пронырнул в створку церковного цоколя, поставил узелок с вечерей в угол, тут-то певчая и стала читать начальные молитвы, а юродивый за ней псалмы Великого повечерия…

А там, впереди, уже все вместе пели:

…по завершении службы под водительством певчей юродивый с Рождественской звездой и Ваня с вечерей отправились за городскую черту в солдатские окопы. Они пели солдатам народные рождественские песни:

и всех угощали кутьей и коржиками. Сначала на гостей смотрели как на диковинку, затем стали улыбаться, хлопать по спине, звать товарищей из других окопов. Гости продолжали петь:

и молодые, статные защитники Святой Руси угощались домашней праздничной вечерей.

Ваня сначала побаивался, что всем вечери не хватит, но скоро за песнями перестал тревожиться. Народ из окопов прибывал, все угощались и всем всего хватило, а Солнце Правды светило им с высоты Востока.

Оставаться в Москве я уже не мог, мне снились мама и сестра, меня звала родная земля. И я сорвался, наплевав на карантин и войну, помчался на перекладных, лишь бы повидаться с ними.

…Зима в Дебальцево нынче выдалась кислая. Вместо снежной вьюги буйствовали дожди. Речки наполнились, того и гляди, выйдут из берегов. Серо, мокро и зябко, разве что птицы под стрехами шумят в тон быстро бегущей по дорогам воде, но и в их песнях нет привычной с детства радости.

– Живем ожиданием Рождества, – замечает отец Георгий, – а взамен нескончаемая осень.

Сколько-то идем молча, хлюпаем по лужам ботинками. Перемахнули по мостку балку и дальше, напрямик, обходя кордоны, с горы в сторону дымовых труб Мироновской электростанции.

– И то правда, – снова заговорил он, – хорошая была осень… Яблок и груш большой урожай, орехов и рябины… Тепло держалось длительно. Грибов было много, собирали еще и в декабре. Старухи говорили, что к лютой зиме, а оно вона как вышло – лиет и лиет…

За городским кладбищем свернули к Скилевой, и далее шли через поле, проселками, по овражкам, вглядываясь в туманную призрачность, с надеждой не пропустить первую звезду.

– Забредал я по осени, – гомонил отец Георгий, – на вашу усадьбу, вспоминал тебя в её заброшенности… Костерок запалил, картошки испёк. Долго смотрел на одинокую коровку с подтелком на берегу речки, где прежде ходили стада. Климат, как и мы, крепко изменился, накопилась усталость и у него, и у нас. Только грязь неизменна да шум дождя…

Дождь действительно не унимался, лил и лил. Влажность пробирала до костей, но мы твердо держались избранного пути. За Скилевой свернули прямиком под гору, в сторону церкви великомученика Димитрия Солунского. Отец Георгий периодически вспыхивал, начинал что-то рассказывать:

– Прежней весной дождей не было, земля иссохла, поля чертополохом поросли, а никто уже не тревожился, некому беспокоится, сошел с земли наш народ, слился без воды… Вот разве что тебя нелегкая принесла, нервозно знаешь… – говорил и опять затихал.

За последние годы отец Георгий крепко сдал. Война его затюкала, обломила крылья, спутала ноги, а был орел, парил высоко, настырный труженик, поднимал из ничего церковь великомученика Димитрия среди на тот момент безбожного люда, и казалось ему, что строится новый мир на века, ан нет…

– Веришь, – говорил отец Георгий, – стал бояться. Сначала не боялся, потом как-то само собой стало получаться. Одни сказали – на Пасху расстреляют, а потом и свои – на Рождество поволтузили, да и архиерей уже трижды крест снимал… Я тут, а матушка с детями там, за Скилевой…

Но мы шли. Дождь делал свое дело, смывал с нас тревогу.

До первой звезды оставалось меньше часа. В церкви ударили в колокол – призывая прихожан на праздничное всенощное бдение. Обходя задами церковную ограду, мы по-мальчишески перемахнули через кладбищенский забор. Никто, понятное дело, в сочельник по старому заброшенному погосту не болтался. Опасности мы никакой не чувствовали. Отец Георгий вынул из-за пазухи требник:

– Вот дожили, – говорил он, раздувая кадило, – даже литию на могиле втайне служим… Ты ж только никому, – вдруг вздрогнул батюшка, замахав кадилом, и дальше, будто ничего не сказал прежде, во весь голос, своим обычным басом повел: – Молитвами святых отец наш, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас…

Я слушал его, неотрывно цепляясь щенячьим взором за каменный крест над могилой мамы и сестры, нашептывая за батюшкой молитвы, слова из 90-го Псалма:

«…Яко ангелом Своим заповесть о тебе, сохранититя во всех путех твоих. На руках возмуття, да не когда преткнеши о камень ногу твою. На аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и; покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его; долготою дний исполню его, и явлю ему спасение Мое»…

Отец Георгий служил вдохновенно. И только на: «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабам Твоим, и сотвори им вечную память…» – я обратил внимание, что свеча моя догорает, а с ней уходит и терзавшая меня печаль. Дождь на время притих, и в черном небе загорелась первая звезда…

По окончании молебна, батюшка, пакуя в карман кадило, сказал:

– Вот и, слава Богу, свиделись, преодолели недоступность. С Рождеством Христовым, – не обозначая адресата своего обращения. – Хорошее дело сделано. Так легко и радостно. Может и меня кто-то помянет добром.

Потом отец Георгий продолжительно посмотрел на мамин каменный крест, перекрестился:

– Вы уж простите, – сказал. – Зря я так расчувствовался… – вздохнул глубоко. – Оставайтесь с Богом, а нам поспешать надо к Рождественской литургии, в город, поспеть… Слаб человек на земле, – сказал и смолк.

Мы быстро-быстро минули кладбищенскую ограду, перекрестились на церковь великомученика Димитрия Солунского, промчали вдоль нашей усадьбы, даже не заглянув внутрь двора, а дальше огородами, балками, берегами, разбитым войною шляхом, как на воздусях, летели навстречь Рождеству Христову.

Над полями сияла Звезда Младенца.

Январь, 2022

«…Лето было холодным. Небо до противного зашторено и зашорено.

По краям и весями лили дожди и стреляли народные массы. Жили все ново и, по выражению многих современников, лучше прежнего. Старому, кажется, возврата больше нет, – надо скорее умереть, а то старухи обещают тепло; можно протухнуть…» – это писал мне брат из Новой России, которая теперь все меньше и меньше, тогда как и у нас в Малой России лето простудное и хлеба в полях заметно полегли.

Я читал письмо первым из семьи, а мама кое-как спала в задних хатах и, на счастье, не видела моей мокроты, но я невольно вспомнил её частое: «Я тя научу Родину любить…» – когда в детстве она крепко бивала нас за проказу. Может она и справедливо говаривала, однако нынче про Родину больше молчит, и про жизнь, и про правду, и про веру…

Письмо брата меня сильно заболело. Я выпил чаю, другой стакан в серебряном подстаканнике. В хате тихо спали домашние. Третий выпил, как в сенное оконце зачастила стучаньем тревога. Народ всполошился. Я выбежал босым на порог…

– Ваня, мужайся, – тупился в половицы военком, – из Центра донесение, Мыкола убытый валяеця в Долинском, – глупо так и беспощадно сказал он, рука моя вздыбилась над его головой… и он упал замертво.

Верно, никого в жизни пальцем не тронул, а тут рука сама. Скверная вышла история: и брат погинул, и военком замертво упал.

«…удар, еще удар, сильнее бей…» – из последних сил кричал на верхних трибунах тот, кому больше всего в жизни верил умерший телом, чья душа еще продолжала держаться глубинного сердца и вовсе не пыталась разорвать клеть груди, и тот, кто по должности обязан давать свисток ревущей публике, застыв в движении руки, безумно молчал, и уже из зала на ринг забежал судья центрального боя и прямо дал гудок конца, а нападавший, не будучи уверен в правильности решения вопроса, все ж пнул напоследок поверженного раз за разом кулаком в сердце сверху… Однако душа и тогда не оставила тела…

Спортсмен-победитель сам поднял свою руку Виктории, потому что судья на ринге так и остался вне игры, а зал, на удивление, никак на то не отреагировал и почему-то, против обыкновения, смолк до той степени, что было слышно шум скрипевшего жидкими ударами сердца…

– Он будет жить, – сказал тихо тайный наблюдатель движения судьбы поверженного.

Еду в давно полюбившееся и близкое мне село. Когда-то, более двухсот лет назад, его основала переселившаяся сюда часть жителей Беломестной слободы Лысых Гор, оттого и название соответствующее – Беломестная Двойня. Сегодня оно встречало меня гололёдом, унылым серым небом, колючим ветром и абсолютным безлюдьем на улицах. Под стать погоде и на душе не отпускающая тревога и жесткие вопросы: «А вовремя ли я?», «А нужны ли кому-то сейчас мои разговоры, расспросы?», «До гостей ли сейчас?». Ведь ехал я в дом, куда пришла беда, и на веки вечные поселилось горе. Я ехал к родителям погибшего в ходе спецоперации парня.

Николай Александрович и Ольга Петровна Поповы встретили хорошо (отлегло от сердца), показали добротный дом, немалое по нынешним временам хозяйство, где и трактора, и коровы, и лошадь, другая живность, а для души красавцы голуби. Был чай ароматный и беседа неторопливая, и семейная летопись в многочисленных фотографиях. Я всматривался в лица Николая и Ольги, по сути совсем ещё молодых людей, и не мог не подивиться их мужеству, их умению оставаться добрыми, не зачерстветь, не отгородиться от всех и вся.

Постепенно складывалась мозаика жизни обычного русского парня из села в Притамбовье. Жизнь короткая, будто звезды погасшей полёт, а в то же время по-своему яркая и неповторимая. Жизнь, отданная «за други своя и Отечество».

Родился в Беломестной Двойне в 2001-м, учился в местной школе. Слыл любознательным, учёба давалась легко. К примеру, заданное стихотворение заучивал наизусть, пока возвращался из школы домой. Больше всего ценил дружбу, помочь товарищу всегда считал главным долгом. Класс был по-настоящему сплоченным, свою привязанность и добрые отношения они бережно хранили и после окончания школы. В классе из 6 мальчиков четверо носили имя Сергей. Его доброту, отзывчивость отмечают его первая учительница Зоя Ивановна Лёвина и классный руководитель Наталия Викторовна Ханина. А ещё они рассказали, что, пожалуй, не было ни одного школьного мероприятия, где Сергей не был бы участником, а чаще всего заводилой, будь то посадка деревьев будущего парка Победы в селе или организация самодеятельного концерта. А его учитель физкультуры и ОБЖ Кочуков Виктор Николаевич добавляет, что и спортсменом он был отменным, редко возвращался с соревнований по волейболу, футболу, лыжным гонкам без призов и наград. На школьных парадах и линейках он знаменосец, а в играх «Зарница», «Поиск» – бессменный капитан. А ещё это обострённое чувство справедливости. Очень часто от него можно было услышать: «…так нечестно…» Дальше можно было не сомневаться, он обязательно добьётся, чтобы было по-честному, по справедливости.

С раннего детства Сергея тянуло к технике, не без участия отца формировалась не только любовь к моторам, но и практические навыки. Подростком чинил друзьям мопеды и мотоциклы, а старшеклассником уже регулировал клапана на машинах деревенских автолюбителей. Потому и выбор для продолжения учёбы в Тамбовском автотранспортном техникуме имени Солнцева не случаен.

Учился хорошо, к освоению будущей специальности подходил ответственно. Именно в семье, школе, а позднее в техникуме формировался характер парня, его жизненные приоритеты и ценности, основательно, но без лишних слов и показухи, складывалось чувство долга, любви к своей Родине. Не могло не сложиться. На пустом месте, из ничего, такое не складывается, да и герои не рождаются. В доме всегда жила и сегодня продолжает жить память о прадедах Сергея: Алексее Рязанове, сапёре в Великую Отечественную, умершем от ран после войны в 21 год, о пропавшем без вести его брате Николае Федоровиче, о Попове Даниле Федоровиче, освобождавшем Варшаву, и лихом кавалеристе Рязанове Федоре Петровиче, прошедшем дорогами войны от Москвы до Берлина. Со школьных стендов на него смотрели его односельчане, прошедшие Афганистан и Северный Кавказ, в том числе и не вернувшиеся с этих войн. Про техникум и говорить не приходится – из его стен вышло 6 Героев Советского Союза. Примеры истинного служения Родине всегда были рядом.

Служить срочную довелось механиком-водителем БТР в танковой бригаде в Нижегородской области, а через год, 3 февраля, он напишет рапорт на службу по контракту. Что подвигло его на этот шаг? Вряд ли мы найдём сейчас ответ. А ведь он наверняка знал, что война не за горами, а боевые действия в ДНР и ЛНР шли уже не первый год, и наше в них участие ни для кого не было секретом. Через 20 дней было объявлено о начале специальной военной операции.

Непосредственно в боевых действиях он с 20-х чисел июня, воевал под Изюмом. По словам сослуживцев, будучи водителем БТР, оборудованного под передвижную радиостанцию, фактически спас их. После корректировки огня нашей артиллерии они были засечены противником и попали под шквальный обстрел. Виртуозно управляя машиной, на запредельной скорости Сергей смог избежать прямых попаданий и вырваться из зоны обстрела.

Бои шли непрерывно, и далеко не все удачные для наших войск. Сергей возмужал и даже на фотографиях того времени выглядит гораздо старше своего возраста. И в душе перемены – в письмах и во время краткосрочного отпуска бережное и трогательное отношение к родителям, неподдельная любовь и внимание к младшим братьям Александру и Ивану, к другим родным и близким. Словно боялся не успеть, недолюбить, собственным теплом не одарить.

С началом сентября под Изюмом было особенно жарко. Мы вынуждены были отступать. Представилась возможность уехать в Белгород для ремонта повреждённой техники, но он заявил: «…остаюсь с ребятами…»

В бою под Петропавловкой одно из наших подразделений вело отчаянный бой в полуокружении. Радировали, что боеприпасы на исходе. Командование всё не могло взять на себя ответственность и отдать официальный приказ для оказания им помощи. Окруженные были, по сути, обречены, счёт шел на минуты. Именно тогда рядовой (!) Попов сколотил и возглавил группу добровольцев. Загрузив БТР боеприпасами, они рванули на помощь.

По рассказам очевидцев, из числа сумевших позднее вырваться из окружения, всё произошло на их глазах. На мчавшийся к ним БТР обрушился шквальный огонь, и через некоторое время он был подбит. Они видели, как Сергей вытащил из повреждённой машины четверых своих раненых друзей, перенес их под деревья лесополосы и стал перевязывать. Из множества грохотавших рядом разрывов один разорвался совсем рядом. Никому из пятерых добровольцев выжить не удалось. Так жил, воевал и ушел из жизни русский парень из Притамбовья Серёжа Попов. Из наших сердец не уйдет только, и в памяти не сотрётся. Через несколько дней открытие мемориальной доски на его родной школе, в музее истории транспорта и дорожного хозяйства Тамбовской области в его техникуме экспозиция готовится. Ещё бы улицу Луговую в его родном селе, где родился и вырос, назвать его именем!

PS. Совсем недавно от сослуживцев Сергея из танковой бригады в Беломестную Двойню пришел видеоролик, в котором самоходка ведёт артиллерийскую дуэль, а на посылаемых снарядах имена и фамилии их погибших друзей. И голос командира: «…За Максима Новикова! Выстрел!.. За Серёгу Попова! Выстрел! За… Выстрел!»

Тяжело писать о таком молодом человеке в прошедшем времени. Это случилось задолго до начала специальной военной операции – это случилось в 2015-м. Несмотря ни на какие подписанные соглашения, киевский режим продолжал военные действия на Донбассе. В спасении жителей ДНР и ЛНР принимали участие не только войска этих республик, но и отдельные добровольцы и специальные подразделения из России. В тот раз на территорию, подконтрольную ВСУ, уходила разведгруппа из состава известной в Тамбове бригады, расположенной на улице Бориса Васильева. Что за задание она имела, мы уже никогда не узнаем. Имелось предположение, что точка, куда направлялась группа, «засвечена» противником, однако это обстоятельство не остановило командование. Да и возможно ли вообще при такой работе полностью избежать риска? Прошло почти двое суток, но группа из трёх человек, возглавляемая ефрейтором с позывным «Савва», так и не вышла на связь. Было принято решение считать ребят без вести пропавшими, однако нашлись добровольцы из числа сослуживцев, которые, несмотря на явную опасность, решилась вновь идти на злополучную точку. Прибыв на место, сразу поняли, что наши ребята напоролись на заранее подготовленную засаду: двое из них, расстрелянные в упор, лежали на земле, а «Савва» сидел, прислонившись спиной к дереву. В надежде, что он, может быть, ещё жив, рванулись к нему, но прогремел взрыв, тело Антона оказалось заминированным. О том, что русские «своих не бросают», знали и нацики, на том и расчет свой зловещий построили. Двое из добровольцев были ранены, остальным всё-таки удалось вернуться в расположение, унося с собой и погибших и раненых. Так оборвалась жизнь нашего земляка Савельева Антона Александровича, военнослужащего 16-й бригады, родом из п.г.т. Новая Ляда. Ему было всего двадцать три.

Чтобы понять, каким действительно парнем был Антон Савельев, автор общался с его учителями, друзьями, сослуживцами и, конечно с его мамой – Наталией Николаевной, с разрешения которой касался его личных вещей в сохранившейся без изменений его комнате в родном доме, просмотрел немало фотографий и видеозаписей, посетил его могилу. Показалось, что коснулся чего-то не только трагического, но одновременно светлого, и вопреки всему – жизнеутверждающего. Захотелось непременно поделиться с другими, рассказать, каким он парнем был, какими несомненными достоинствами обладал, как много событий вместила его короткая, в общем-то, жизнь.

– Это был удивительно весёлый и жизнерадостный мальчик, – делится своими воспоминаниями его учительница, а ныне директор Новолядинской СОШ Нина Александровна Громова, – обладал чувством юмора, заметными артистическими способностями. Помню, как играл блоху в школьном спектакле по поэме Маяковского «Блоха» – удивительное перевоплощение! А ещё был прирождённым лидером и организатором, причем в организуемых им делах никогда не искал лёгких путей, всегда взваливал на себя самое тяжелое… Мы часто слышим, что «о мертвых либо хорошо, либо никак». Нет, про нашего Антона по-другому нельзя, это вам любой подтвердит, кто хоть раз сталкивался с ним.

– Это верно, – подтверждает мать Антона, Наталия Николаевна Савельева, – на вторых ролях не мог находиться, будь то спорт, служба или повседневная жизнь. Много лет увлекался карате, и достиг немало, выезжал на различные турниры в Москву, другие города, – она с заметным волнением и гордостью касается завоеванных им кубков, перебирает многочисленные медали, грамоты. – Любил музыку, самостоятельно научился играть на гитаре, друзья всегда просили его спеть… Наталия Николаевна включает любительскую видеозапись, и мы вместе смотрим и слушаем, как Антон исполняет песню Владимира Высоцкого «На большом каретном». Со знакомой хрипотцой, с надрывом, и так похоже, и так душевно. А ведь подражать Высоцкому очень сложно, это вам любой специалист скажет.

Потом была ещё одна видеозапись, где Антон поёт песню, в которой солдат обещает матери вернуться… Потрясло… Слёз сдержать не удалось, да и не хотелось сдерживать…

– Так случилось, что растить Антона и его сестру Александру пришлось одной, много работать, в том числе и в Москве, чтобы только они ни в чем не нуждались. Большую роль в воспитании Антона сыграл его дедушка – Кузнецов Николай Иванович, который был обыкновенным рабочим и одновременно писал стихи. Сам был трудоголиком, до забвения любил сельский труд, и эти качества сумел передать внуку. Учил стремлению собственными руками построить благополучие семьи, свой дом, и чтобы всё это было красиво, со вкусом, с душой. Это у него перенял Антон способность часами ковыряться в земле, в огороде, в теплице, умение держать удар, будь то на татами или в житейских невзгодах. Привязанность и любовь этих двух людей были настолько большими, что вряд ли вмещались в обычные отношения деда и внука. Потому не случайно в том последнем задании при нём был документ на вымышленное имя (так принято у разведчиков), а там, рядом с фотографией Антона, значилось: «Кузнецов Николай Иванович»! А дед так и не смог пережить его гибель, тяжело заболел, не нашел в себе силы бороться с болезнью и ушел из жизни, не надолго пережив Антона.

– А как же? Конечно, Антон был верующим человеком. Часто рассказывал о своем общении с отцом Андреем, священником, который окормлял их в воинской части. Перед отъездом в командировку обращался за благословением, и получил его от клирика Вознесенского женского монастыря протоиерея отца Александра (Сарычева). Да и в день смерти на шее был его обычный крестик. Деревянный крестик, незатейливый, а вот чем-то был дорог сыну.

– Была у него девушка, Виктория, и любовь у них была. Хорошая была пара, оба молодые, красивые, любую минуту, свободную от его службы или её учебы, всегда вместе. И к планам дальнейшей жизни относились очень серьёзно, мечтали о свадьбе, о собственном доме. Её родители, у которых Антон часто бывал, хорошо к нему относились, спокойны были за дочь с таким человеком. Для Виктории пережить утрату любимого человека тоже оказалось очень непросто. Как горько говорить об этом, постоянно употребляя «был», «была», «были»… Как горько…

Ещё с одним человеком автору очень хотелось поговорить о нашем герое, с его близким другом и сослуживцем Анатолием П. Тем самым добровольцем, вызвавшимся вместе с другими идти на выручку группы «Саввы», тем самым, что был ранен осколками заложенного под тело друга взрывного устройства. Он один из тех, кто находится сейчас там, на многострадальном Донбассе, кто защищает нас с вами. Будем Бога молить о его возвращении домой.

P.S. Принято решение о переименовании улицы в поселке Новая Ляда, где вырос и жил герой нашего рассказа, в улицу Антона Савельева.

На территории воинской части на ул. Бориса Васильева в Тамбове установлена мемориальная плита с именами погибших при выполнении воинского долга бойцов той разведгруппы:

Антон Савельев, Иван… Тимур…

Вечная вам память, ребята!

Январь 2023 года

Он не погиб, не ушел от нас – его просто нет с нами рядом. Вот и нынешней ночью он вновь приходил к матери. Приходил во сне. Её сон, как и большинство за эти последние месяцы, был тревожным, зыбким, до колик в сердце был сон. Словно в черно-белом кино отдельные эпизоды повторялись вновь и вновь, наплывали друг на друга, а вместе с ними наплывали тёмные неподъёмные тучи. Становилось трудно дышать, и мать просыпалась, пыталась унять колотящееся сердце каплями, и вновь проваливалась всё в тот же сон. Грань между сном и явью становилась непрочной, едва различимой, и наутро она и вовсе не вспомнит, где были картины приходящих сновидений, а где нарисованные её истерзанным горем воображением.

Теперь же она в который раз, обхватив руками, будет наклонять его голову к себе и с любовью говорить: «Экий ты у меня большой вымахал, сына…» Будет прижимать его голову к себе и с упоением вдыхать такой знакомый и родной с его детских лет запах волос. Гладить эти родные волосы, и вновь, в который уже раз за эту и предыдущие ночи, повторять: «Не ходи, не ходи, там война, кровь там… вон и тучи эти чёрные совсем… такие не к добру… не ходи…» А он во сне улыбался, успокаивал мать, и совсем как тогда, в их последнюю встречу, говорил: «Надо, мам, надо. Я же тебя иду защищать, чтобы спала ты спокойно…» При этом в глазах такая сыновья любовь, такая нежность…

В этот январский морозный день на площадке перед совхозной средней школой, что в посёлке совхоза «Селезнёвский» Тамбовского района, было как никогда многолюдно – проходило торжественное открытие памятной доски выпускнику этой школы, погибшему в боях на Украине Дробышеву Денису Андреевичу. Со слов выступавших на митинге, из бесед с его родными, близкими, друзьями складывалась картина его короткой, но достойной жизни. Родился в 2001 году на станции Селезни (ещё одно название этого населённого пункта) в семье рабочего ТВРЗ Андрея Серафимовича и Елены Ивановны. Помимо Дениса в семье дочь Наталия. Семья всегда отличалась трудолюбием, добротой и отзывчивостью. Всего добивались сообща, держали большое личное хозяйство с множеством живности. Денис не чурался самой тяжелой и грязной работы. Да и не считал её грязной, какая же она «грязная», если связана с детства привитыми чувствами привязанности и любви к домашним животным. А ещё всегда стремился всего добиваться собственным трудом. Самостоятельно освоил строительные навыки и ещё будучи студентом техникума смог на заработанные деньги приобрести автомобиль. По словам его учителей, в период учебы в школе «звезд с неба не хватал», однако во всем отличался основательностью и надежностью, будь то учеба, общественная жизнь, взаимоотношения со сверстниками. Ныне чаяниями его первой учительницы и классного руководителя Светланы Александровны и Надежды Александровны в его бывшем классе открыта «Парта Героя», где размещена его военная фотография, а право учиться за ней предоставляется лучшему ученику класса по итогам учебного года.

Все школьные и последующие годы настоящая дружба связывала его с одноклассником Мухиным Кириллом. После окончания школы они учились в аграрном техникуме на отделении механизации и эксплуатации сельскохозяйственной техники и оборудования. Гибель друга по сей день остается для Кирилла большим потрясением.

После окончания техникума в 2001 году Денис Дробышев в течение года проходил службу в войсковой части в тамбовской «Пехотке». Отслужив срочную службу, вместе с мужем сестры вновь работал в строительстве, занимались монтажем кровли и водосточного оборудования. Хорошо зарабатывал, строил планы на будущее. Планы, и само это будущее перечеркнула война.

В сентябре он был призван по мобилизации, при распределении ему выпало служить в 16-й бригаде ГРУ (по некоторым данным, сам напросился в эту часть), а уже с 6 октября он – разведчик одного из отрядов бригады, в зоне боевых действий. Участвовал в выполнении специальных разведывательных заданий, по словам сослуживцев, воевал достойно. 4 ноября он с группой однополчан вновь уходил на задание. Родным эсэмэской сообщил, что это последнее перед предстоящим отпуском задание, скоро будет дома. Но!!! У войны свои законы, и все они без исключения запредельно жестоки. В том бою близ деревни Кузёмовка Сватовского района группа попала под обстрел артиллерии противника… из тринадцати человек в живых осталось только двое.

Так ушел из жизни ещё один из героев Притамбовья – Денис Дробышев. Вернее, не ушел, его просто нет рядом. Из нашей памяти он не уйдёт никогда.

Февраль 2023 г.

Ничто на Земле не проходит бесследно… Каждый человек, уходя в мир иной, оставляет за собой следы-отметины, которые ещё долгие годы хранят память о нём. Разные это следы, потому как все мы разные. Кто-то оставляет построенный дом, посаженное дерево, собственное научное открытие или произведение искусства. Кому-то повезёт больше, и после него останется целый лес, построенные мосты, или дорога, проложенная к звёздам. Совсем уж счастливым доведётся оставить на Земле кучу детей и внуков, которые ещё много десятилетий будут хранить родовые признаки этого человека, его внешность и речь, его привычки и особенности характера. Бывает, что человек (человек ли?) оставляет за собой только зло и ненависть, горе и разруху, страдания вдов и сирот.

Но не о них сейчас речь.

Герой нашего следующего очерка – Ян Башлаков, уроженец и житель посёлка совхоза «Селезнёвский», сложивший голову «за други своя и Отечество» в 28 лет, сумел сделать немало, ещё больше претворить в жизнь просто не успел. А вот след оставил значительный. Это прежде всего память о себе, о своей бесконечной доброте и бескорыстии, о своей верности дружбе и долгу, о постоянном стремлении примирить всех и вся, поддержать морально и помочь физически и материально. Добрым словом вспоминают тебя старики соседи и односельчане помладше, тебя помнят одноклассники и закадычные друзья детства, среди которых самый близкий – Димка Кадыров, твои учителя Ираида Михайловна, Шлыкова Ирина Васильевна и многие другие. Добрую о себе память ты оставил в Тамбовском железнодорожном техникуме, где ты учился в 2011–2014 гг., и в магазине «Ашан», где работал после армии. Твоя срочная служба в знаменитой Таманской дивизии – это тоже след на Земле. Следы на брусчатке Красной площади, где ты с сослуживцами чеканил шаг в день семидесятилетия Победы в Великой Отечественной войне, в кадрах фильма о войне «Спутники», где вы снимались в массовых сценах. (Сохранилось немало фотографий, где ты в одежде и гриме – удивительная схожесть с солдатами из фронтовой хроники той далёкой и страшной войны!)

И, разумеется, живёт память и бесконечная любовь к тебе в родном доме, в сердцах самых близких – матери, жены, сестры. В доме, где со дня твоей гибели не гаснет лампада, оставляя блики на твоих фотографиях, где ты счастливый и весёлый в «гражданке», суровый и серьёзный в военной форме.

Ты всегда шёл до конца, оставался честным перед собой, близкими, перед Родиной. Когда пришла повестка в ходе частичной мобилизации, у тебя была реальная возможность устроиться на другую работу и получить «бронь», или сослаться на болезнь при своём весе в сто двадцать килограмм – ты не сделал ни того ни другого. «Я не герой, мама, и вряд ли бы пошёл на войну добровольцем, но коли я понадобился – значит так надо. От повестки я бегать не буду…» И ушел на войну, и честно исполнял свой долг год и два месяца и погиб героем. И в этом ты весь – со своим добрым и неконфликтным, одновременно твёрдым железным характером.

Ещё больший след ты оставил в сердцах своих фронтовых друзей, которые до сих пор вспоминают о тебе не иначе как «наш добрый Ян». Помнит Сергей из Нижнего Новгорода, с позывным «Бес», с которым вы побратались на той войне, помнит Алёша с Платоновки, с позывным «Тарас», который вытаскивал твоё тело с места гибели, не взирая на то, что противник начал повторный артобстрел вашего подбитого бронетранспортёра. Помнят близкие Володи Берёзкина («Берёзы») из Моршанска, с которым вы ехали в том самом бронике, вывозить раненых, и который к несчастью, именно в тот момент сломался. Вы вместе встретили и разделили смерть на этой разбитой дороге в районе села Жидловка под Кременной.

Помнит Александр из Сосновки, который признался твоей матери, что именно тебе обязан собственной жизнью. Ведь это ты тащил его тяжелораненого на себе полтора километра. И донёс, и вывез на своей «мотолыге», и успел довезти до врачей.

На этой войне ты не стал снайпером по своей прежней военной специальности, ты стал водителем легкобронированного гусеничного тягача МТ-БЛ, принятого на вооружение ещё в 1964 году, в просторечии просто «мотолыга» (в ходе СВО показал себя как неприхотливая, высокопроходимая и эффективная машина, как на поле боя, так и в тылу). Вы вывозили на этой машине раненых с поля боя. Сколько раз ты рисковал, скольких вывез, скольким подарил надежду? О том, что риск был постоянный, ты никогда не говорил матери – Анжеле Сергеевне, жене Юлии, сестре Кристине. Уже после они узнали, что был с тобой и такой случай в ходе боёв. Вы забирали раненых после боестолкновения, и ты стал переворачивать очередного, к сожалению, уже не раненого, а погибшего. Перевернул, и прямо перед глазами – граната на боевом взводе, оставленная в руках убитого бойца нациками. Какой ужас пришлось пережить тебе? К счастью, граната отчего-то не взорвалась. Видно, хранил тебя тогда Господь, нужен ты был ещё живой, чтобы увозить от смерти и возвращать к жизни других.

Пусть будет тебе, солдат, пухом родная Земля, защищая которую, ты погиб. Мы помним, с нами твой след на Земле.

Он прослужил ровно два года; 13 июля 2021-го призвался, а 13 июля 2023-го погиб. Но сколько всего вместили в себя эти два года, сколько сделать успел гвардии ефрейтор 45-й гвардейской, орденов Кутузова, Александра Невского бригады специального назначения ВДВ Максим Анопочкин?

Ему было всего 22, он родился и вырос в поселке Комсомолец Тамбовского района в рабочей семье. Там же в посёлке жил его дедушка Сергей Николаевич Донских – ветеран-афганец. Именно дед являлся для Макса живым примером служения Отечеству, боевому братству, именно ему он скажет: «Дед, ты воевал, почему же я не должен? Я готов, я многое умею, и я не трус…»

Максим был бойцом по жизни, к моменту призыва в армию он закончил 9 классов Комсомольской СОШ, где был заводилой всех соревнований, отделение МЧС Тамбовского педагогического колледжа, и уже несколько лет серьёзно занимался боксом. Он выступал на профессиональном ринге, выезжал на турниры в Москву, Воронеж, Владикавказ, где выступал успешно, о чём говорят многочисленные призы и кубки.

Он не просто стремился в армию, он хотел служить именно в элитных частях ВДВ. Чтобы попасть в 45-ю бригаду, он ездил в Москву, где проходил жесткий экзамен-отбор по физической подготовке и психологической готовности. Всё сдал на «отлично». Повторюсь же – по жизни был бойцом; сильным был, выносливым и с нервами железными. Зачислили в 45-ку, и он сразу подписал контракт на военную службу. Родителям об этом сообщит позже. Вообще предпочитал отмалчиваться, когда разговор заходил о службе. Разве что с дедом шептался о чем-то, ну, так ведь дед-то какой – воин настоящий, он поймет.

Во время службы Максим постоянно стремился быть лучшим, быть первым. Помимо боевой подготовки освоил специальность медика, прошёл снайперскую и специальную горную подготовку и в составе группы совершил восхождение на Эльбрус, позднее стал ещё и оператором БПЛА.

В 2022 году он на полгода был командирован в Сирию, был снайпером, участвовал в боестолкновениях с «игиловцами», сопровождал конвои с грузами. О подробностях пребывания в этой горячей точке также умалчивал, и только медаль «Участнику военной операции в Сирии» напоминает его родителям Алексею Евгеньевичу и Марине Сергеевне, где исполнял свой воинский долг их сын.

С первых чисел июня 2021 года Максим Анопочкин, с позывным «Француз» воюет уже на другой войне. Причем в одной из самых опасных и горячих её точках – под Работным (которое, кстати, по чьей-то безалаберности без боя отдали нацикам, а теперь уже второй год пытаются выбить их оттуда, положив десятки, если не сотни наших бойцов. Среди тех, кто погиб там, и кто продолжает там воевать, есть уроженцы и жители нашего Притамбовья).

В тот день 13 июля группа гвардии ефрейтора Анопочкина с использованием беспилотников вела охоту за украинским танком (германского производства), который сильно досаждал нашим бойцам на передовой. Вероятнее всего, увлеклись, и сами были засечены противником и обстреляны американской 155-мм дальнобойной гаубицей «777». Вместе с Максимом погибли два его помощника-добровольца из ДНР.

Так оборвалась жизнь этого геройского парня из Притамбовья, но память о нём жива, прежде всего в сердцах его родных и близких. Она и в мемориальной доске на стене его родной школы, в фотографии и личных вещах в районном музее, в ежегодных встречах в Кубинке, на базе 45-й отдельной бригады спецназначения ВДВ, куда приглашаются родители погибших однополчан. Где их вспоминают поименно на молебне в Главном воинском храме страны, а потом на торжественном параде и за столом, которые организует командование бригады. И вновь гордо звучат слова девиза десантников гвардейцев: «Никто, кроме нас». А недавно моршанский поэт и музыкант Павел Милютин написал песню, одним из прообразов главного героя которой выступает Максим Анопочкин. Снят и клип на эту песню, где использовано фото Максима. В этой песне всё: и преемственность поколений десантников, и мать, сохранившая голубой берет отца и передавшая его сыну, и синева погон, и синева неба. Всё, что так любил, и о тех, кого так любил Максим.

Спи спокойно, солдат! Мы гордимся тобой, и помним!

На улице по-ноябрьски мокро, ветрено, студёно, в кафе напротив – тепло и уютно. Передо мной сидела молодая красивая женщина, с которой мы вели неспешный разговор о её муже, военнослужащем 16-й бригады ГРУ, погибшем в зоне СВО. Чувствовал себя, как всегда в такой ситуации несколько неловко, ведь приходилось говорить о самом трагическом в жизни своих собеседников, бередить воспоминаниями незаживающую рану. В то же время я не видел в ней окончательной раздавленности постигшим горем, смиренного склонения перед судьбой. Несмотря на периодически выступающие слёзы, она при каких-то добрых воспоминаниях позволяла себе искренне улыбаться, затем серьёзно и решительно «разбиралась» со своими домочадцами по телефону. Ей далеко не безразлично, что и как расскажут о её муже, чем запомнят его…

– Юра родился в Тамбове, в декабре 1996 года. Отец, Юрий Николаевич Есиков – водитель, когда-то тоже служил по контракту, нынче пенсионер. Мать, Татьяна Анатольевна, до пенсии работала бухгалтером. Семья жила в с. Авдеевка, где Юра закончил 9 классов местной школы, затем учился в колледже правовой безопасности в Тамбове, получил среднее юридическое образование (понятно, отчего его позывной «Юрист», хотя в неформальной обстановке сослуживцы чаще звали его «Есик»). Срочную службу в 2015–2016 гг. проходил в Самарской области. По возвращении из армии подал документы для зачисления на службу в 16-ю бригаду, но приняли только в мае 2017-го. До этого работал разнорабочим на базе «Мука» в Тамбове.

– В шестнадцатом мы познакомились, в восемнадцатом поженились, а в январе девятнадцатого родилась его любимица дочка Юлиана, – в глазах моей собеседницы, в её словах было столько любви, тепла и нежности, что не заметить их было невозможно.

– Бывают же такие люди? Пытаюсь и не могу вспомнить хотя бы один из его недостатков. Я по-своему счастливый человек. Мне суждено было в жизни познать настоящую любовь, верность и преданность. Любовь взаимную и его постоянную заботу и нежность. Что и говорить, не каждому такое даётся, – вновь слёзы, горькие слёзы утраты, одновременно светлые и тёплые. Она и сейчас продолжает любить.

– Вспомнила, был у него недостаток, уж больно был скрытным. Никогда ни о чем не рассказывал, наверное, просто берёг от подробностей своей нелёгкой службы, не хотел расстраивать. В мае зачислили, а уже в ноябре 2017-го уехал на полгода в спецкомандировку в Миллерово. Говорил, что на «учёбу» или «переподготовку». Раньше не знала, а потом взглянула на карту, а там до границы с Луганской Народной Республикой всего 40 километров… где война какой уж год. Потом, в начале девятнадцатого, вновь на полгода в Миллерово. Догадывалась, конечно, но не лезла с расспросами, а он по-прежнему твердил про учёбу.

– О том, что ребята наши воюют, говорили и награды Юры – медаль Суворова, медаль Жукова, а это ведь боевые награды. Потом Юра уехал в Сирию, и воевал там 8 месяцев, и вновь началось тоскливое и тревожное ожидание. По телефону успокаивал, говорил, что охраняют аэродром и какие-то склады, а о том, что двое из его подразделения убиты, один ранен – ни слова, ни тогда, ни по возвращении. Только в это время я понемногу начала общаться с жёнами и родными его сослуживцев по бригаде. Ждать в одиночестве, порой неделями в полной безвестности, иногда становилось невмоготу.

– Не могу не сказать слова благодарности в адрес командования 16-й бригады. Они действительно «своих не бросают», ни раненых, ни погибших. И семьи их не оставляют без внимания. Приходилось общаться с близкими, у которых сыновья по контракту, или по мобилизации ушли на СВО – иногда месяцами ждут известий, и самостоятельно ищут.

– В 2022 году у нас родился сын Артём, а через месяц Юра вновь уехал на войну. Через полтора был ранен, сообщил, что сломал ногу и находится в Центральном военном клиническом госпитале в Москве. Я к нему ездила тогда. Рана оказалась тяжелой, неоднократно оперировали, затем переводили в госпитали в Красногорске, в Одинцово. В конце сентября 2022 года приехал долечиваться домой и пробыл целых пять месяцев. Убирался дома, готовил, много и с удовольствием занимался с детьми. Самостоятельно сделал ремонт во вновь приобретенной квартире.

Наталия Николаевна позволяет себе немного рассуждать:

– Как часто мы, женщины, не понимаем, что всё в семье держится на муже. Так, собственно, и должно быть. Мы привыкаем к этому, как к должному. А потом, когда муж уходит из жизни, на нас обрушивается такой вал бытовых и прочих житейских проблем и забот, что страшно становится.

– Вновь на СВО Юра уехал 5 февраля 2023 года, хотя мог отказаться, нога по-прежнему плохо сгибалась, он даже бегать не мог. Но там воевали его друзья, и по-другому он поступить не мог. Да и не поступал никогда, вообще эта тема даже не обсуждалась. 27 февраля был последний звонок от него, а на следующий день вечером он погиб при артобстреле. Я в этот день посылала видео концерта дочери в садике. Успел посмотреть – нет ли? Теперь уж не узнаю.

– Первое время часто снился, и не только мне, но и другим близким родственникам… И всех просил прекратить плакать, иначе ему там очень плохо и больно… Похоронили его на Воздвиженском кладбище, рядом с могилой его друга и боевого товарища Николая Дорошко…

Говорят, «снаряд в одну и ту же воронку дважды не падает…» Выходит, что падает… У войны свои законы, точнее беззакония. В дом Татьяны Владимировны Бирюковой из д. Красненькая, что под Тамбовом, страшная беда входила дважды. Да такая беда, что страшней и не придумаешь. В 1999 г. в Чечне под Алхан-Юртом погиб её сын Трофимов Дмитрий, в июне 2024 г. пришло известие о гибели на СВО её младшего сына Ивана Бирюкова. Наш рассказ о ней, этой женщине, которую не смогли сломить даже обрушившиеся в жизни горе и страдания. Женщине, которая продолжает верить в людей, верить в Бога. И, конечно, о её сыновьях-героях.

Как воспитывала их? Как смогла воспитать в них мужество и ответственность за судьбу Отечества? Да уж точно не методом назидательных бесед. Скорее собственным примером добросовестного отношения к работе, сама Татьяна Владимировна всю жизнь проработала агрономом-овощеводом в ОАО «Тепличное». Вероятнее всего, умением вникать в их детские дела и проблемы, умением всегда оставаться им нужной, другом и соратником, когда сыновья вырастают. А ещё способностью передать им чувство сострадания к людям и ответственность за всё, что происходит рядом.

Её старший сын, Дмитрий с юных лет был сильным физически, настоящим мужчиной, защитником и опорой в семье, способным взять ответственность на себя. Не случаен был его выбор связать свою жизнь с военной службой. Он служил прапорщиком в тамбовской «пехотке», затем переведён в Таманскую дивизию, и уже оттуда направлен на Северный Кавказ. Воевал достойно. В тяжелый момент боевых действий принял командование на себя, заменив раненого комбата. Геройски погиб 1 декабря 1999 года в районе Алхан-Юрта. С большими почестями похоронен на сельском кладбище д. Красненькое.

Младший – Иван, внешне и по наклонностям мало походил на брата. Отлично учился в школе, одновременно закончил Тамбовский колледж искусств по классу фортепьяно и гитары. На гитаре играл виртуозно, с успехом выступал на школьных концертах. Обладал феноменальной памятью, особенно в вопросах истории, помнил множество дат, имён, и событий. После школы самостоятельно поступил на факультет политологии Тамбовского государственного университета им. Р.Ф. Державина, где проучился без малого пять лет. Вместе с тем, будучи по натуре и способностям настоящим интеллектуалом, он не был «пай-мальчиком». По словам матери, в нём всегда присутствовало мужское начало, сильный внутренний стержень. Уже с 14–15 лет все решения он принимал исключительно самостоятельно. Так было с выбором будущей специальности, так и с решением уйти с пятого курса в армию, а потом уехать воевать добровольцем на СВО. Что повлияло на эти решения, что подвигло? Пример старшего брата? Безусловно! И конечно, с детства привитое чувство долга и ответственности за семью, за родной край и родное Отечество.

Иван был тяжело ранен в бою, и из-за сложившейся боевой обстановки долгое время его не могли вывезти. По некоторым данным, это удалость сделать только на пятые сутки. Первую операцию ему сделали в Белгороде, и он смог даже сделать звонок матери. К несчастью, это был её последний разговор с сыном. Потом был госпиталь Бурденко в Москве, куда она немедленно выехала. Лечащий доктор, Андрей Дмитриевич, не смог обнадёжить: «…осколочное ранение в спину, проникающее через брюшину, с поражением всех внутренних органов, к тому же эти сутки на поле боя… он в коме… надежды мало…» Татьяна Владимировна бесконечно благодарна Андрею Дмитриевичу, всему персоналу, и не перестаёт удивляться, где они берут силы, как могут они жить и работать в таком средоточии человеческих страданий.

Именно доктор сообщил ей о чуде, которого сам никак не ожидал – Иван пришёл в себя! Он, подключенный ко множеству аппаратов, не мог говорить, а лишь что-то шептал, и не выпускал из рук ладони матери. Так прошла неделя, потом он тихо ушёл из жизни. А она до сих пор считает, что медицина и замечательные медики сделали всё возможное, но спасти не смогли, слишком серьёзными были его раны, «несовместимые с жизнью», как говорят. И лишь Бог, услышав её молитвы, дал ей эту неделю, для общения с сыном, для прощания с ним.

А она продолжает жить, не перестаёт верить в добро, людей. На вопрос автора (слишком прямой и безусловно бестактный): «Как удаётся жить и выживать в этом…» – молча показала на лежащую на столе Библию.

Нам тоже остаётся лишь уповать на Бога и молить Его, чтобы дал этой женщине (и сотням других, ей подобных) сил пережить постигшее горе, а её сыновьям-героям вечную память и вечный покой.

Тихонов Данила Алексеевич, 22.10.2003 г.р., уроженец г. Тамбова. С 2010 по 2019 г. учился в средней общеобразовательной школе с. Горелое. Данила принимал участие во всех трудовых делах класса, участвовал в художественной самодеятельности. Отличался ответственностью за свои поступки, общительностью, принципиальностью к себе и товарищам, и готовностью всегда оказать помощь другим. На протяжении обучения в школе вел здоровый образ жизни, пользовался заслуженным уважением и авторитетом у учителей и одноклассников.

Подписал контракт для прохождения военной службы в зоне СВО. Служил в звании рядовой, в должности водитель.

Получил ранение в ходе выполнения боевых задач в зоне СВО, направлен в госпиталь г. Москвы, где скончался 09.05.2024 г. Награжден орденом Мужества (посмертно).

Похоронен 18.05.2024 в г. Тамбове (Полынковское кладбище).

…Сухие и скупые строки официальных документов и характеристик. Хотелось узнать больше и рассказать людям об этом парне – САМОМ МОЛОДОМ по возрасту, из числа погибших ребят Притамбовья.

В одном из кабинетов военкомата я слушал рассказ отца о своём сыне. Передо мной сидел молодой сорокапятилетний младший лейтенант, с лицом простым, серьёзным, сдержанный в словах и жестах. О том, что вместо правой ноги у него протез – я сразу и не заметил. Данные о нём самом приходилось попросту вытягивать, о сыне Алексей Викторович говорил чуть больше, с заметным волнением и нескрываемой любовью, одновременно с болью и гордостью.

– Данила рос парнем обычным, любознательным был и по натуре добрым. По молодости не избежал и влияния негативных компаний. Хватило ума и сил не сломиться, не упасть. Повзрослев, в 18 лет сделал неожиданный для многих выбор – записался добровольцем и в июле 2023 года уехал воевать. Знаю, что воевал Данила в составе известного 252-го гвардейского полка, в группе «Черная мамба». По рассказам сослуживцев, в группе был самым молодым, но уважением, безусловно, пользовался. Прослыл как «уничтожитель дронов», он их действительно немало сбил.

Позывной у него был «Паук», из-за татуировки на шее в виде паука, а ещё на бронежилете шеврон с надписью «Мама велела одеть». Друзья рассказывали, что там, на позициях, его назначили ответственным за содержание и кормление собак, приставших к группе. Вероятнее всего, сам он себя и назначил. Говорю же, с детства он животных любил, и собак в особенности…

– О себе чего рассказывать? Ну не мог же я дома сидеть, когда 18-летний сын воюет, да и чувствовал, что так надо, именно я там нужен. Через месяц и я контракт подписал. Кстати, так случилось, что с матерью Данилы мы в разводе давно, у неё другая семья. Так вот, отчим Данилы – Александр на войну ушёл почти одновременно со мной. Такая вот семейственность получается. Он и поныне воюет.

– Воевал, бывало всякое… Какая разница, в каком районе – там везде тяжко. В конце октября двадцать третьего был тяжело ранен. Восемь месяцев по госпиталям, печень, руку залатали, ногу спасти не удалось. Благо Министерство обороны без внимания не оставило. Медаль «За отвагу» на грудь, металлический протез на ногу и офицерские звездочки на погоны, после соответствующих курсов, конечно. Ещё и на службу в военкомат родного Тамбова определило.

– Там же, в госпитале, в мае 2004-го узнал, что сын в институте Бурденко. Приехал, увидел… Данила был в коме… Доктор ничего утешительного сказать не мог, да я и сам всё видел. На следующий день, девятого мая, он умер.

– От сослуживцев Данилы узнал, что он в том последнем своём бою прикрывал от дронов вывоз наших раненых бойцов…

Они встретились, будучи людьми немолодыми. За спиной у каждого десятки лет жизни. Причём жизни, которая вовсе не баловала, скорее наоборот – трепала и била, иногда очень чувствительно. Встретились, чтобы понять, что именно они нужны друг другу, именно друг друга искали они все предыдущие годы. Встретились, чтобы прожить эти, отведённые судьбой четыре года в искренней любви, в постоянной заботе друг о друге, взаимном доверии и уважения. Именно тогда у него рождались строки, посвящённые его Женщине:

Впервые они встретились в областном геронтологическом центре, что в Пригородном лесу под Тамбовом, на тот момент – ковидный изолятор. Анна – сиделка у стариков и старушек, Олег – слесарь-сантехник этого учреждения. Она, химик по образованию, пережидала и переживала в центре очередные жизненные невзгоды, он пребывал в своей невысокой должности. Как часто приходится сталкиваться, что люди рабочих специальностей становятся в том или ином учреждении попросту незаменимыми. Про них говорят, что на них всё держится, вокруг них всё крутится. Олег был именно таким. Его очень ценили и уважали в коллективе. Высокий профессионал, мастер – «золотые руки», он своей ответственностью, аккуратностью, готовностью взяться за любую работу вне своих прямых обязанностей, умением решать иные хозяйственные проблемы, разрушал укоренившиеся представления о людях своей профессии. Он был нужен, востребован, и этим гордился.

Место, где встретились, было далеко не безопасным. В стране и во всём мире бушевала пандемия, на улицах, в общественных местах и транспорте опасно, а что говорить о ковидном изоляторе, этом эпицентре сосредоточения заразы, а также человеческих страданий. Они делали свою работу молча, и, как всегда, с должным прилежанием. Здесь он весь, здесь не только его «золотые руки», но и душа, способная сострадать людям, и натура-характер, способная взвалить на себя всю ответственность.

Он и дома оставался таким; ремонтировал и обустраивал дом, очень много, особенно в последний год, посадил плодовых и декоративных деревьев. Во всём чувствовалась хозяйская рука, ухоженность, аккуратность. Он и детей Анны от первого брака воспринял, как своих, считал, что по-иному просто нельзя. К старшему ездил в армию на принятие присяги, к младшей ходил в школу для «общения» с директором.

Решение ехать в зону СВО было принято не сразу, было продуманным и осознанным. У него, как и у большинства героев данной книги, главенствующим послужило обострённое чувство справедливости, долга, осознание собственной ответственности за всё, что происходит. А ещё, конечно, бесстрашие. Люди слабые такой выбор не делают. 23ноября 2023 года он подписал контракт с Министерством обороны РФ.

Он воевал в бригаде морской пехоты. По телефону сообщал жене: «…меня здесь берегут, на особо опасные БЗ[39] не берут… ведь я помимо прямых обязанностей ещё и блиндажи строю, а в них отопление, санузлы, недавно вот баньку… Не думал, что здесь это очень важно…» Позывной Олег выбрал несколько необычный и совсем не подходящий к его внешности и характеру – «Амбал». Всё просто – так звали его любимую, оставшуюся дома собаку. Отчий дом, родной край… для него это были не дежурные слова. Он и писал об этом именно так:

А вот ещё строки:

Олег Николаевич Бабенко погиб 8 февраля 2024 г. в районе села Крынки Херсонской области при артобстреле, похоронен на кладбище пос. Новая Ляда. Будем помнить!

Пудовкин Юрий Александрович родился 12.10.1983 в с. Селезни Тамбовского района, в семье Александра Васильевича – рабочегоТамбовского вагонного депо и Нины Владимировны – мастера производственного обучения 44-го колледжа торговли и общественного питания. После окончания девяти классов школы по месту рождения в 1999 г., четыре года обучался на отделении механизации сельского хозяйства в Аграрно-технологическом техникуме на ст. Селезни. (Ещё раз отметим, что наряду с автотранспортным и железнодорожным эти три тамбовских техникума дали наибольшее число настоящих героев нашего времени, героев СВО.) По свидетельству знавших его людей, с детства был открытым, честным, никогда не хитрил, не терпел фальши, обмана, остро воспринимал любую несправедливость. Был достаточно дерзким, умел постоять за себя. За свою неугомонность, шалости мама называла его «бедовый ты мой», друзья проще – «Беда». Именно уличное прозвище станет его позывным в ходе боевых действий в зоне СВО.

В 2003 году был призван в ряды Российской армии. Срочную службу проходил в Калининградской области п. Донское в 25-й отдельном береговом ракетном полку. Служил добросовестно, о чём свидетельствуют многочисленные благодарности и грамоты от командования. После армии работал в вагонном депо, на стройке каменщиком, последние годы – рабочим по благоустройству в тамбовской организации.

В мае 2023 года после долгих раздумий, осознанно принял решение подписать контракт с МО. Говорил при этом: «…многие ребята ушли воевать, а я?..» С 9 июня Юрий в составе штурмовой группы в зоне боевых действий. Об этих событиях лишь раз обмолвился по телефону отцу: «Бать, здесь настоящий Сталинград, но я ухожу на очередное БЗ, не оглядываясь…» Иногда подолгу от него не было звонков, иногда связь была настолько слабой, что родители могли только понять, что он жив и здоров.

Последний звонок от него был в десять вечера 30 сентября. Спросил, как батя, Светлана (сестра), ребята? Узнав, что отец отдыхает, попросил не будить, а только: «Мам, ты передай ему, что я его и всех вас очень сильно люблю…» Через несколько дней, 3 октября Юрий Пудовкин геройски погиб в бою под Макеевкой Сватовского района ЛНР.

Подробности его гибели рассказал по телефону главе сельской администрации его командир, который был записан и позднее передан родителям. В ходе боя Пудовкин в одиночку отправился к подбитому российскому танку, вытащил тяжелораненого танкиста, доставил его в безопасное место. Затем уполз и спас ещё одного. Наблюдавшие удивлялись, как ему удалось справиться с этим. Ушел, чтобы вытащить третьего бойца, но получил смертельное ранение в брюшную полость. Позднее сообщение командира подтвердил его однополчанин и фронтовой друг – Николай, уроженец и житель Тамбова, который продолжает воевать и часто звонит Александру Васильевичу и Нине Владимировне.

У Юрия Александровича осталось три сына – Сергей, Николай и младший Егор. Старшие, 13 и 12 лет, учатся в школе в селе Селезни, на фасаде которой мемориальная доска их отца со словами: «…В сердцах и памяти навечно…»

Да, я, как любой нормальный человек, не люблю войну. А такую войну как эта, в XXI веке, считаю просто дичью и с позиции «гражданина Шарикова» знаю «как всё поделить», то есть прекратить. Ведь, как и все мои идейные друзья, я читаю Z-Телеграмм-каналы, и в ответ на прогнозы всевозможных военных экспертов в комментариях даю советы «космического масштаба»: «Да оборвите вы, наконец, им логистику: разнесите ракетами погранпереходы, ж/д ветки и мосты через Днепр, и все разговоры про поставки западного оружия сразу прекратятся! Хотите, чтобы разом заглох весь гусеничный и колёсный автопарк „укровермахта“? Так жахните из всех „искандеров“ по мосту через Бугский лиман, чтобы цистерны с топливом остались на румынском берегу, и не переживайте: „Лукойл“ найдёт, куда продавать нашу нефть! Вот тогда эта прокси-война с пятьюдесятью двумя странами НАТО действительно превратится в СВО на Украине, и максимум через полгода закончится вместе с Украиной!»

Однако есть мнение, если армия не воюет, она закономерно деградирует, как, например, руководство Федерального общества анестезиологов-реаниматологов, которое на четвёртый год СВО тиражирует рекомендации Aмериканского торакального общества и Европейского общества интенсивной терапии, в то время, когда российские врачи анестезиологи-реаниматологи практикуют «в поле». Нашим военным, видимо, так же интересно воевать в современных условиях, как и мне лечить критические состояния, связанные с боевыми действиями, а именно: сочетанную боевую травму и острые массивные кровопотери. Нравится работать в команде «лютых» хирургов, за которыми анестезиологу надо только успевать. То есть по-скорому готовить пациента и вводить в наркоз «путём быстрой последовательной индукции», потому что хирурги уже «занесли над ним ножи».

Russian Damage Control Resuscitation в действии! (Damage Control Resuscitation (DCR) – тактика реанимационного контроля повреждений, сочетающая одновременно реанимацию и хирургию).

Но в итоге мои «злейшие друзья» всё равно обманут, то есть, несмотря на подначивания анестезиолога, всё сделают максимально стремительно и «зашьют» раненого, когда в нём ещё «на полчаса наркоза». Я вам скажу, что в условиях ПМГ – передовой медгруппы, так даже лучше – раненый поедет в госпиталь на ИВЛ в состоянии наркозного сна и по дороге не растрясётся на ухабах.

В последней командировке мы весело и лихо принимали «с колёс» в операционную сохранных молодых пациентов! Пусть в состоянии травматического шока с кровопотерей, зато без сопутствующей патологии! Осмотр анестезиолога выполнялся очень быстро, в процессе раздевания и санобработки раненого, постановки вены и набора в шприцы препаратов для наркоза: «Как зовут?» (не обязательно), «Когда ел-пил» (ставить зонд в желудок или нет?), «Есть ли аллергия?», «Хронью какой-нибудь, ВИЧом, гепатитами не страдаешь, таблетки не пьёшь?». Ясное дело, ничем не страдает, раз на контракт подписался!

После постановки венозного катетера – литр-полтора растворов в вену, можно даже болюсами или струёй, в зависимости от кровопотери, набираем анализ крови на группу и резус, затем вводный наркоз, интубация трахеи, подключение к аппарату ИВЛ и даём команду хирургам: «Поехали!»

Наркоз как песня, потому что ведущий хирург у нас – кандидат медицинских наук, бывший доцент кафедры. И после окончания командировки я, джентльмен удачи, как герой Георгия Вицина, обещаю поднять тост «За доцента!». Донорской крови и плазмы в нашем холодильнике – хоть всех вампиров средней полосы на пир приглашай! Слава богу, люди у нас в России, действительно, готовы отдать ближнему последнюю рубаху, поделиться куском хлеба, предоставить свой кров, а если надо – отдать свою кровь умирающему бойцу. Поэтому, как говорится, живы мы «не хлебом единым…». Главное, чтобы это с умом применялось, а «сверху» к этому не привыкалось.

И да, уже писал где-то, что если раненому вовремя сделано всё как надо, то, несмотря на тяжесть состояния и даже неблагоприятный исход, ни у хирургов, ни у анестезиологов особых переживаний он не вызывает.

– Что смогли, сделали, – говорим в своё оправдание.

Если живой, то выдыхаем и сдаём его реаниматологам Скорой медкатастроф. Дальнейшей судьбой своих пациентов, за редким исключением, мы не интересуемся. Если, не дай бог, в областной больнице обнаружатся наши косяки, сами позвонят и спросят. Но это, как говорится, «тьфу, тьфу, тьфу».

Были интересные случаи, о которых впору сказать: на ловца и зверь бежит. Например, был гражданский, мужик лет около пятидесяти, попавший на своей машине под удар вражеского дрона. До начала операции я успел выяснить, что из сопутствующей патологии у этого пациента был протез аортального клапана и нарушения ритма сердца, к тому же он принимал кроверазжижающие таблетки (варфарин), что само по себе опасно в плане неконтролируемого кровотечения. Итак, диагноз: проникающее ранение брюшной полости с повреждением печени и сосудов кишечника, осложнившееся внутрибрюшным кровотечением. То есть, после того, как хирурги «вошли в живот», там было «озеро крови», и анестезиолог начал шприцами накачивать кровезаменители в центральную вену пострадавшего. На операции этот больной прогнозируемо начал кровить не только из мест повреждений, но и «потёк изо всех щелей». Ещё, судя по ране в левой половине грудной клетки, с большой долей вероятности этот бедняга получил ушиб сердца, поэтому для поддержания сердечной деятельности и сосудистого тонуса нуждался в инотропной (усиливающей сердечные сокращения) и вазопрессорной (сосудосуживающей) поддержке. Дозы кардиотоников приводить не буду, но мои коллеги-интенсивисты скажут, что в пересчёте на кг/массы тела они в разы превышали рекомендуемые. Тем не менее усилиями наших хирургов внутрибрюшное кровотечение было остановлено, а проводимая анестезиологом целенаправленная гемостатическая и трансфузионная терапия была им в помощь. В итоге под конец операции больной перестал «плакать и промокать» изо всех «спорных мест», и после зашивания брюшной полости «по дренажам было сухо».

После четырёх часов «борьбы со смертью» восполненного по кровопотере в состоянии наркозного сна мы сдали реанимационной бригаде Скорой медкатастроф на ИВЛ, инфузии адреналина и норадреналина.

Когда Скорая, включив вместо мигалок РЭБ, улетела в сторону Курска, мы с хирургом упали на койки в своей каюте, закинули ноги и вслух подумали, что в принципе мы всё сделали быстро и правильно. Ведь пострадавший с учетом повреждений и сопутствующей патологии мог бы запросто и «ласты склеить». И решили, что если этот, прямо скажем, сложный пациент выживет на этапах специализированной медицинской помощи, очень хотелось бы, чтобы он потом в благодарность к добрым докторам не «мучил» свою раненую печень «нарзаном».

Вечером, «по-серому», когда у хохлов пересменка между дневными и ночными дроноводами, мы тем же составом операционной бригады с рациями на случай экстренного поступления раненых в нарушении всех правил ходили на спортплощадку. Нужна же какая-то психоэмоциональная разрядка здоровым непьющим мужикам! В процессе тренировки лишние мысли куда-то уходят, что подтверждает выработку эндорфинов при мышечной работе. И спится потом лучше, что называется, без задних ног.

Да ещё в расположении части появились наши союзники и одновременно куда-то пропали дворовые собаки. Наверное, что-то учуяли.

Шутки шутками, но с каждым днем приходило понимание, что война совсем рядом. Всё чаще по утрам будили наши отлёты, затем начиналась стрелкотня и одиночные громкие «бахи», как будто падало что-то очень тяжёлое. Как мне объяснили, это наши бойцы занимаются фигнёй, пытаясь из своих автоматов сбить вражеские дроны. В итоге только обнаруживают свои позиции, и следующая «птица» заходит прямо на цель. Настоящий же охотник за дронами должен иметь смелость и выдержку, и ждать противно зудящую «птицу» с заряженной двустволкой в руках. Бить уверенно, дуплетом с близкого расстояния, когда она, не взмахнув крыльями, заходит именно на него. После выстрела самому надо успеть отпрыгнуть в сторону. Птица ведь с «подарком» летит!

На следующий день стало совсем «стрёмно», так что никуда не выйти.

Второй раз за день раздалась стрелкотня, и всех курящих на крыльце дежурный загнал в здание больнички. Через пару минут она прекратилась.

– Отогнали птицу! – радостно прокомментировали знатоки ПВО и полезли за сигаретами.

Только закурили, выйдя на крыльцо, как ожила рация:

– Небо грязное циркулярно!

Наши «курцы» затушили сигареты и зашли обратно, закрыв за собой двери. Стрельба возобновилась:

– Возвращается, с…ка!

Но не собака, а птица с замершими крыльями. И в подтверждение вдруг нормально так грохнуло, видимо, от нас недалеко. «Но, главное – не по нам!» – наверное, так подумал каждый. На войне ведь все эгоисты! Незаметно перекрестившись, я добавил: «И не атеисты».

Всё! Теперь уж точно можно перекурить! Все медики и «помогаторы», оживленно переговариваясь, двинулись к выходу. Я тоже в общем потоке вышел вслед за всеми. Нужно же какое-то эмоциональное расслабление, когда рядом с неба что-то падает, а ты сидишь в своей каюте, тупишь в телефон, а сам думаешь – выдержат ли стены и перекрытия этого здания?

Минут через 15, поднимая пыль, к больничке подлетела «буханка» с надписью «Медслужба» и, круто развернув, задом стала сдавать к приёмнику. По выражению лиц выпрыгнувших из салона двух бойцов я понял, что случилось непоправимое. Они начали вытаскивать носилки, и я увидел сначала отёчные ноги в толстых шерстяных носках и задранных до колен домашних штанах, затем оголенное пузо, съехавшее на левый бок, и сквозь разорванную шерстяную кофту – большую рану под закинутой вверх правой рукой. Пока сопровождающие бойцы заносили это бездыханное тело в больницу, голова пострадавшего безвольно качалась, и я обратил внимание, что лицо его уже мертвенно-бледное, с характерным цианозом носогубного треугольника. «Наверное, гражданский», – подумалось на ходу, и я скомандовал:

– Давайте в операционную! Только не перекладывайте на стол, опустите носилки на пол, рядом с аппаратом ИВЛ!

Я надел перчатки, хотя и так всё было понятно: смерть наступила от ранения, не совместимого с жизнью, и, скорее всего, была мгновенной.

Так и есть, нет пульса на сонной артерии, экскурсий грудной клетки, то есть дыхательных движений, тоже нет, а зрачки уже широкие и на свет не реагируют, хотя сам пострадавший ещё тёплый. Кровь из раны не вытекает – запеклась от раскалённого осколка.

– Здесь – всё! Нам тут делать нечего. Выносите обратно!

И голое пузо, свесившись с носилок набок, заколыхалось обратно в «буханку» медслужбы. Я зачем-то пошёл вслед за ним. Как-то быстро всё произошло, и все вокруг молчали. Водитель «медслужбы», воин-исполин средних лет в полном «экипе», с автоматом в руках, кажется, тоже пребывал в шоке, и на мой вопрос: «Вы где его (гражданского) подобрали?», ответил неожиданно:

– Это наш доктор! Стоял рядом с машиной, с той стороны, когда по нам «фпвишка» отработала.

Так, наверное, и произошло, потому что зияющая рана у погибшего была в области правой половины грудной клетки, и место для медика в «скорой» тоже находится справа. И вот стоит передо мной суровый воин, в руках автомат сжимает, сам в каске, почти все части тела бронёй прикрыты, весь в пыли. И лицо у него такое, как будто из камня высечено, – прямо оживший памятник солдату Великой Отечественной, а в это время его боевые товарищи грузят обратно в «буханку» бездыханное грузное тело пожилого человека с небритым лицом, оголённым пузом и отёчными до колен ногами. Одежда на трупе домашняя и не по сезону тёплая. Ничего удивительного, генералы в штабах, а на ЛБС для маскировки так даже лучше. Теплые носки и кофту, наверное, бабка ему связала, когда он на контракт засобирался: «Штобы не зазяб, милай». В сентябре в курском приграничье ночи уже холодные, а он у неё, видимо, сердечником был, вон – отёки до колен видны. А может, просто сердцем за наших так изболелся, что, несмотря на возраст и болячки, двинул на контракт. Его боевые товарищи, наверное, могут сказать:

– Жалко деда! И зачем он на эту войну припёрся? Бегать не мог, сразу задыхался и таблетки горстями жрал. Если бы на передке уе… то хрен бы такую тушу вынесли! Бабке его как теперь это сказать?

Не знаю, в другой жизни, должно быть, ему зачтётся.

Чтобы не заканчивать этот рассказ на грустной ноте, можно рассказать, как мы оперировали союзников, похожих на наших подростков, как общались с ними без переводчиков, а английский они «don’t understand». Потом северокорейский командир благодарил нас за спасённые жизни его солдат, а мы, в свою очередь, просили его сохранить жизнь братьям нашим меньшим.

Командировка закончилась. Я вернулся в Москву с чувством выполненного долга и победой над своими финансами. Ведь в этот раз я, по примеру многих, решил «поволонтёрить». Всё хорошо, но этот пожилой гражданский доктор, посмертно ставший военным, никак из головы не идёт.

В конце апреля 2024-го я отправился в свою очередную врачебную командировку в Белгородскую область. Весна в этом году там была холодной. Без снега, конечно, как в Москве на параде Победы, и без сугробов, как в Тверской области, но тоже, как говорится, «не месяц май».

Работали мы на «скорых», но не по экстренным вызовам, как местные бригады, а транспортировали раненых военных из пункта А в пункт Б (из госпиталя в госпиталь и на эвакуацию). Признаюсь честно, что по сравнению с моим графиком работы в Москве, в Белгороде, несмотря на войну, в этот раз было не так напряжно, и у меня оставались силы на активный отдых. Тем более что природа в Белгородской области такая же, как и в моём Красном Лимане Донецкой области, до которого оттуда рукой подать. Для анестезиолога-реаниматолога такая работа – отвезти-привезти уже прооперированного раненого, даже если он ещё находится на ИВЛ, напомнила мне вопрос, который на заре врачебной практики задал мне не то что «стар…», а «Superstar» коллега:

– Главный принцип терапии знаешь? – и сам же на него ответил: – Главный принцип терапии – это «участковость». А главный принцип «скорой»?

Пока я соображал, он уже сам себе отвечал:

– Главный принцип «скорой» – это «ямщиковость»! Если с больным что-то неясно, вези быстрее в больницу, там разберутся!

Сейчас в наших, приближённых к боевым условиях то, что происходит с раненым, было понятно из «Формы 100» за подписью старшего лейтенанта м/с и выписных эпикризов за подписью товарища майора из той же службы. Поэтому при транспортировке раненого из пункта А в пункт Б главным являлся мониторинг АД, ЧСС (артериального давления и частоты сердечных сокращений), сатурации и ракетной опасности.

Война войной, обед мог быть не по расписанию, но «общеукрепляющую, утром ободряющую, если жив пока ещё, гимнастику» на свежем воздухе и бег от инфаркта никто не отменял! Тем более что, когда рядом с нашим ПВД (пунктом временной дислокации) в 101-й раз выла сирена, в лесу пели птички, и я на ходу отправлял своим родным видосы под известную песню Высоцкого: «Я бегу, бегу, бегу, бегу, та-апчу по гаревой дорожке…» Но наш «санаторий» был не так далеко от того, ради чего мы сюда приехали, и бегать по лесным дорожкам иногда приходилось с ускорением, особенно когда в чат приходило СМС с красными восклицательными знаками – вызов реанимационной бригаде.

В воскресенье 12 мая, сбавляя темп на утренней пробежке, я краем уха услыхал от отдыхающих там местных:

– По Щорса попали в 9-этажку, весь подъезд сложился. Пишут, что много раненых и погибших.

Я развернулся на 180 градусов и прибавил темп, ожидая эсэмэску с красными восклицательными знаками. Забегая в расположение ПВД, я увидел командира нашего медотряда. Стоя на своём наблюдательном пункте, то есть на крыльце домика, в котором мы с ним проживали, он с кем-то громко разговаривал по телефону, зажав в кулаке эспандер. Приближаясь к нему, я успел услышать:

– Принято! Теперь одна бригада реанимации на такой случай будет у меня в резерве! Всё, отбой!

И, не разжимая в кулаке эспандер, дружелюбно меня поприветствовал:

– Что, набегались, доктор? Значит – в душ, потом на завтрак, и пока отдыхайте. Вы с сегодняшнего дня в резерве!

– Спасиб, тарищ командир! – вот удружил, теперь уж точно «коньяк и кофе нам заменит спорто-профи-лактика».

Работы для нас, слава ПВО, не было. Все вампиры, жаждущие русской крови, сбивались на подлёте к Белгороду, и куски дюраля, не долетая до наших домиков, падали на крышу столовки. Через пару недель таких осадков местная «ООО „Жиртрест“» расторгла договор, кухня свернулась, и мы остались на своих сухпаях и тушёнке, по-прежнему пребывая в резерве.

Поездки вдоль границы у моего водителя сменились каждодневным ремонтом нашего заезженного «форда», а я, вместо важного восседания в полном «экипе» на переднем месте «скорой», стал бегать по лесным дорожкам утром и вечером, а также зависать на турнике и брусьях. Кому война, а кому прям школа Олимпийского резерва!

Меня не то чтобы мучила совесть, нет. Пользуюсь я ей редко, поэтому она у меня чистая. Но нам ведь скоро домой, а я ещё никого не спас. И чего тогда приезжал? – задавался я вопросом, сжимая-разжимая в ладони командирский эспандер.

Во время кофе с перекуром я обратился к старшему по званию:

– Слушайте, товарищ полковник, похоже, наша рембригада не нужна в Белом городе? Но работать-то мы будем? Или вы хотите, чтобы водитель продал наш убитый «форд» по запчастям, фельдшер передозировал с энергетиками, а я на турнике …того, совсем повесился?

– А вы знаете, доктор, что в спецназе принято обращаться друг к другу не по званию, а по имени-отчеству? Как вы думаете, Константин Юрьевич, почему я вас оставил в резерве? Вы же были в Бахмуте? А я, много раньше, в Грозном. Кстати, вы знаете, что здесь проходит зона параллельных миров?

– Догадываюсь. Белгород и Шебекино бомбят каждый божий день, людей убивают, а в параллельном мире который год идёт какая-то спецоперация, причём, как говорят по ящику, идёт вполне успешно, в соответствии с планом.

– Да нет, Константин Юрьевич, я же тебе про научную фантастику, как у Стругацких. Ты же сам пишешь, значит, должен знать. Так что подумай.

Ну, слава богу, перешёл на «ты», значит, можно договариваться:

– Слушай, командир, …ули тут думать? – я тоже, вслед за ним, быстро перешёл на «ты». – Мы для чего сюда приехали? Чтоб под вой сирены смотреть зомбоящик и читать в Телеге, как «мы наступаем по всем направлениям…?»

– Да-да, – «…танки, пехота, огонь артиллерии…» Поработать, значит, хочешь? Хорошо.

– Спасибо. Только моим – водителю и фельдшеру – ничего не говори, ладно? Хочу их встряхнуть напоследок.

– Я тебя понял. Но помни, что на войне опасен вход, когда ещё нет чувства опасности, и выход, когда оно притупляется.

Пришло время сказать, что командир нашего Белгородского медотряда до начала СВО прошёл две чеченские войны и, видимо, обладал каким-то особым чутьём при переходе от мира к войне и от войны к миру, поэтому мне и посчастливилось познакомиться с ним почти через 30 лет после штурма Грозного зимой 1994–1995-го.

На следующее утро командир, как всегда, стоял на спортплощадке, сжимая и разжимая эспандер. Пробегая мимо, я отрапортовался:

– Командир, доброе! Я по-быстрому, до Харькова и обратно! Если что, я с телефоном.

И услышал вслед:

– Доброе утро, доктор! Но я не понял, чё только до Харькова?

Пробежка получилась с обратным ускорением, потому что в чат пришло сообщение с тремя красными восклицательными знаками. Тем не менее, имея в запасе законные 30 минут, я успел заскочить в душ и заварить две чашки кофе – себе и командиру. Война войной, а «Московскую кофейню на паяхъ» не отменял даже сигнал ракетной опасности! Под чарующий аромат настоящей арабики, стоя на крыльце, мы провожали одну за другой линейные бригады «скорых» в сторону Балуек.

Врач 16-й бригады – симпатичная блондинка, размахивая длинной косой, уже было запрыгнула в свою машину, но командир её остановил:

– Доктор! Будьте добры, поправьте свою форму и приберите, пожалуйста, свои роскошные волосы! – и негромко добавил: – Потому что нормальным мужикам, которые по полгода в командировке, на это смотреть просто невозможно!

– Есть, товарищ командир! Разрешите выполнять? – заметно обрадовалась она мужскому вниманию.

– Командир, вы зачем девушку так смущаете? – я сам из последних сил сдерживал свой основной инстинкт.

– Она сама может кого хочешь смутить до невозможности, – ответил командир, лукаво щурясь на солнце, и, отхлебнув свой чуть остывший кофе, продолжил: – Вы, доктор, пожалуйста, будьте с ней осторожны!

– Ну а ты чё встал? – обратился я к своему водителю, который, с незажжённой сигаретой, заворожённо смотрел на отъезжающую «скорую», из открытого окна которой нам махала ручкой красавица в форме ФМБА России. – Заводи! Все уже выехали!

– Да я уже и так давно заведенный!

– Я вижу. Потом покуришь! Поехали!

– Спасибо за кофе, Константин Юрьевич! Оставьте и вы свою чашку, потом допьете, – командир, как всегда, был спокоен и вежлив, но уже требователен.

Я не раскрою военной тайны, если скажу, что на Балуйки от Белгорода есть две дороги: короткая через Шебекино вдоль границы и длинная через Оскол. Разница по времени минут сорок, и спешить вроде бы некуда, так как раненых, которые поступили вчера вечером и сегодня ночью в ЦРБ, уже прооперировали, и они находились в реанимации в относительно стабильном состоянии, о чём нам сообщил медкоординатор.

Но какой же русский не любит быстрой езды? Мы помчали по окружной Шебекино. В конце мая, наконец, потеплело, и жить захотелось с новой силой. «Солнце, небо голубое, это всё моё, родное!» – вспомнилось, как говорил мой брат словами из одноимённого фильма. А я ему отвечал: «…и тропинка, и лесок, в поле – каждый колосок. Это Родина моя, всех люблю на свете…»

– Стоп! Тормози! Чё они стоят?

На обочине дороги, на пробитых камерах, стояла выехавшая перед нами «скорая» 16-й бригады – с разбитыми стеклами и вмятинами от придорожных камней. Доктор и фельдшер в касках и бронежилетах, похоже, ещё в состоянии легкого шока: «Что-то взорвалось прямо перед нами», – уже позировали перед камерами своих смартфонов, а под ноги им, будто кровь, текла розовая тормозная жидкость. Их водитель куда-то звонил. В ГАИ, наверное? Это был как раз тот случай, когда всё понимаешь, но до конца не осознаешь, как так? Ведь эсэмэски о ракетной опасности не было! Потому что и ракет-то не было! Просто со стороны Харькова прилетела одиночная мина. Слава богу, что не долетела до «скорой» и взорвалась в кювете, так что большинство осколков, никого не задев, ушло в белгородскую землю.

А может, это наш командир, стоя со мной на крыльце с чашкой кофе, вместо аромата арабики, вдруг, как когда-то в Чечне, почувствовал какую-то опасность и на полминуты задержал с выездом 16-ю бригаду? Как раз хватило, чтобы девушку-доктора с длинной косой не встретила старуха с косой железной. Я отзвонился, что 16-я бригада – «минус», но все живы-здоровы, мы их забираем и возвращаемся на ПВД, водителю отдаём броник с каской, и оставляем ждать эвакуатор.

Минут через 10 мы вернулись на ПВД. Нас встречал командир с эспандерами в зажатых кулаках. Встретил спокойно, даже замечаний по маршруту не сделал, но, отведя наших обстрелянных красавиц в сторону, не повышая голоса, о чём-то начал с ними говорить. Наверное, о том, что здесь на самом деле идёт война, летают не пернатые «птички», которые нас видят, но также и мы их видим, поэтому по «скорым» они не работают. В 60 километрах от нас, в Харькове, стоит «Кракен», и эти «украинские боевики и националисты» хорошо знают, за что с нами воюют. Также, на примере своей Первой и Второй чеченской, он уже всем нам доходчиво объяснил, что, в случае захода на нашу территорию «обкуренные хлопчики» на «абрамсах» и «брэдли» никого не пощадят, потому что все мы для них «русня» и «орки» – существа неодушевленные.

Тем временем мой водитель перекурил, фельдшер отпил из банки какой-то гадости, я заел стресс чёрным шоколадом, и нам поступил новый вызов. Я вопросительно кивнул водителю:

– Как едем?

По объездной Шебекино и дальше по-над границей было ехать быстрее и веселее. Особенно в сентябре – октябре 2022-го, когда во время «вынужденной передислокации из Харьковской области», навстречу нашей «скорой» пару раз помахал крыльями самолёт с жовто-блакитными флагами на крыльях, а за ним вдогонку наш с триколорами.

– Да как скажете, Константин Юрьевич! – бодро ответил мне водитель. Воистину, слабоумие плюс отвага!

– Ну да, снаряд в одну воронку два раза не падает. Погнали через Шебекино! Стоп, тут командир в чате пишет: «Всем бригадам!!! Движение через Шебекино запрещено! Строго в объезд! 4-й (нашей) быть в Гайдаре в 13: 00».

– Туда 3 часа, потом обратно. Так мы весь день будем кататься. Надо бы заправиться, – погрустнел водитель.

– Да и самим не мешало бы заправиться. Давай тогда по пути в столовку заскочим!

Надо ли говорить, что никто из моих коллег против такого предложения не возражал? Потому что война войной, но обед в этот раз был почти по расписанию. Первое, второе, компот, и мы погнали! По пути до нас понемногу стало доходить, что произошло на объездной Шебекино, и что, не дай бог, могло бы произойти. Господи помилуй!

Тем временем солнышко хорошо пригрело, меня укачало, и я начал дремать. Благо, дороги в Белгородской области хорошие.

– Юрич, впереди пробка, походу авария… – разбудил меня водитель и начал притормаживать.

Движение на трассе у населённого пункта Короча было остановлено с обеих сторон.

– Гаишники стоят и «скорые»… Так, давай, подъезжай по обочине! – я проснулся.

– Мигалку включать?

– Голову включать! Вадик, хорош спать! – это я фельдшеру. – Чемодан (сумку с неотложкой), Амбушку (Амбу – дыхательный мешок)! Давай быстрее! Ноги в руки! Здесь останови! Работаем, братья!

Одна машина, вылетевшая на противоположную полосу, была всмятку.

– Здесь – всё. В той, – указал нам на вторую машину подошедший гаишник, – вроде ещё живой.

На месте ДТП уже стояли «скорые», и фельдшер одной из них пыталась измерить давление у пострадавшего – крупного парня лет 20-ти, без верхней одежды, со следами ушиба грудной клетки. Сам пострадавший был без сознания, но в сильно возбуждённом состоянии, дышал часто, правая сторона грудной клетки заметно отставала от левой. Приложившись фонендоскопом, дыхания справа я не услышал, сердечные тоны тоже, пульс не сосчитать и давление не измерить, так как этот больной, что называется, «рвёт и мечет», и его пытается удержать хрупкая девушка в форме скорой помощи – фельдшер, наверное. Голова у этого парня вроде бы цела, но приподняв ему веки, я увидел горизонтальный нистагм – признак сотрясения или даже ушиба мозга. Зрачки неширокие, одинаковые, с живой фотореакцией, что исключало внутричерепную гематому. Так, более-менее понятно: рулевая травма с ушибом сердца и правосторонним пневмо/гематораксом (скопление крови и воздуха в плевральной полости), и ушиб мозга, надеюсь, что лёгкий.

– Давайте его в «скорую»! Там подключим к мониторам, поставим центральную вену и начнём лечить!

Потом я вспомнил, что не уточнил, в какую именно «скорую» – в нашу реанимационную, с мониторами и всеми необходимыми «приблудами», или в местную, где из всех приспособлений был хорошо известный нашим «Superstar»-коллегам аппарат Рива-Рочи для измерения АД, пульсооксиметр, анальгин, но-шпа и два опытных фельдшера, присутствие которых перекрывало все издержки оптимизации российского здравоохранения.

На носилках мы затащили пострадавшего в местную «скорую» и начали работать. То есть, девушка-фельдшер, чтобы удержать буйного пациента, буквально легла на него, я поставил венозный катетер во внутреннюю яремную вену, начал дышать Амбушкой через лицевую маску и крикнул своему фельдшеру:

– Вадик! Ларингоскоп и трубу!

Вадик побежал за ними в нашу машину.

– Солнце, давай физструёй в центр! – это я другой хрупкой девушке – фельдшеру, чтобы зарядила систему с физраствором и начала струёй вливать его в центральный венозный катетер.

– Д-доктор! В-вот ларингоскоп! – как раз прибежал мой запыхавшийся Вадик.

– Молодец! Трубу! (т. е. дай интубационную трубку, чтобы я вставил её в трахею больному). Вроде там! Раздуйся! (то есть, раздуй манжету интубационной трубки). Подыши! (Мешком Амбу). Справа – не слышу, наверное, кровит в плевральную полость. Что там АД? Не замеряется?

– Пульс на сонной?! – это я уже кричу самому себе. – Стоит! – то есть у больного пропал пульс на сонной артерии, зрачки расширились, и без ЭКГ стало понятно, что клиент остановился, то есть умер.

В таких случаях мы, анестезиологи-реаниматологи, работаем на рефлексах, то есть, видишь клиническую смерть – давай качай (делай непрямой массаж сердца) и вводи адреналин внутривенно! Не дышит – так интубируй трахею и подключай к ИВЛ!

Бледный, давление упало, значит, куда-то вытекает, т. е. у больного острая кровопотеря из невыясненного источника. Тогда «струячь» коллоиды— кристаллоиды (вводи струйно кровезамещающие растворы) и подключай норадреналин. Да про натрия гидрокарбонат, в простонародье соду, не забудь! Хоть вы и хороший cardio-pump (массажёр сердца), всё равно искусственный сердечный выброс, который вы обеспечиваете больному компрессией его грудной клетки, не соответствует нормальному. Одним словом, кислую среду умирающего организма необходимо нейтрализовать щелочью, чтобы заработали все гормоны и медиаторы.

– Солнце! Куб адрена в центр! Зайка! Дыши Амбушкой! Вадик! Чё встал! Гелофузин (кровезаменить) давай!

– С-сейчас, доктор! – и мой фельдшер опять убежал за растворами.

Время пошло. Нависая над девушкой-фельдшером, я начал работать cardio-pump-ом 100–120 раз в минуту, стараясь продавливать грудину пострадавшего на положенные 5–6 см.

Через минуту прибежал мой Вадик с флаконом гелофузина, и фельдшер Солнце поставила его следом за физраствором.

– Сода есть? Вадик! Где сода?!

– С-сейчас посмотрю у нас (в машине).

– Быстрее, … твою ж м…ь!!! Сколько ехать до вашей больницы?

– Минут 20–30.

– Поехали! Вы за нами! – это я своему водителю, который стоял рядом и что, называется, «не отсвечивал».

– Зая, ещё куб адрена, нор – 8 мг в другую систему, быстро капельно! Солнце! «Струячь» гелофузин шприцами! Качаем-качаем! – это я себе. Заводись же, жиртрест! Вадик, похоже, сам всю соду выпил от изжоги! Вечером его отпинаю, гадёныша!

– Доктор, не надо! – подняла на меня глаза девушка-фельдшер, которую я уже успел назвать Солнцем.

– Зай! – кричу я другой. – Звони в больницу, скажи, что везём остановку на массаже. Пусть готовят аппарат (ИВЛ), систему с нором (норадреналином), две банки соды и набирают адрен (адреналин) в шприцы.

– Да заводись же ты! – это я больному, Солнце, не части! (с ручным искусственным дыханием).

– Доктор! А вы откуда?

– Из Москвы.

– О! Может, у нас останетесь?

– Может, может, не поможет! (в такт компрессии грудной клетки). Ещё адрен! Дозвонилась?

– Да! Встретят на приёмнике.

– Хорошо! Ещё адрен! Да заводись же, кабан! Не фиг было хот-доги жрать! – как будто мой пациент в это время мог меня слышать. Ещё физ, нор прибавь! Хотя бесполезно, без соды не заведём.

– Доктор, не ругайтесь! Вам не идёт.

– Не идёт, не идёт, не идёт – не подойдёт! – это я в такт своим движениям. – Давай, давай, ну заводись же, Толстый!

– Подъезжаем!

– Солнце! Глянь ему в глаза! – то есть посмотри, не расширились ли зрачки, как признак отёка мозга.

– Не, не поплыли!

– Значит, не приплыли! Качаем дальше! Не части Амбушкой, Солнце моё! Зай, ещё куб адрена! И крикни водителю, чтоб так резко не тормозил, а то я на Солнце щас упаду и сгорю весь. Упаду, упаду, упаду-не западу! – так я приговаривал в такт сильным толчкам грудной клетки человеку в состоянии клинической смерти.

А вы, мои дорогие читатели, знаете, до каких пор нужно продолжать сердечно-лёгочную реанимацию? Мои коллеги-реаниматологи вам скажут, что «качать и дышать» надо до 30 минут с момента последнего сердечного сокращения. Я, конечно, ещё не Star, но помню, что один мой SuperStar— коллега, говорил, что реанимацию нужно продолжать до тех пор, пока самому реаниматологу не надо будет делать реанимацию. В этом случае так бы и произошло, потому что прокачивать без перерыва грудную клетку здоровому молодому человеку 100 раз в минуту в течение примерно получаса, когда самому реаниматору 35 лет, наоборот, вряд ли было возможно без усиленной тренировки. Так что спасибо, товарищ командир, как знали, отправили меня в школу Олимпийского резерва!

Водитель начал резко поворачивать, а я – невольно входить в орбиту Солнца.

– Всё! Приехали!

Открылись задние дверцы «скорой», и я увидел местного врача, скажем так, неспортивного вида. Дальше, на ручном массаже грудной клетки и капельницах, мы переложили больного на носилки и покатили в реанимацию. По больничному коридору, не прерывая массажа, уже с одышкой, я рассказывал местному реаниматологу анамнез пациента и что было сделано нами на догоспитальном этапе. В палате реанимации переложили больного на койку, подключили к апппарату ИВЛ, мониторам, и я услышал:

– Адреналин, куб в вену, гидрокарбонат (т. е. соду) 200 мл быстро капельно! Хорошо, что ЦВК (центральный венозный катетер) поставили!

Я понял, что в реанимации ЦРБ г. Короча всё в порядке. Выбросил свои порванные перчатки, вымыл руки и со словами «всем спасибо, я свободен?», не дожидаясь ответа, вышел на улицу, где уже по-летнему сияло Солнце, а Зайка заполняла сопроводок.

– И снова здравствуйте, дорогие коллеги! Как вас зовут, кстати?

– Юля, – ответила Солнце.

– Лиля, – сказала Зайка.

– Всё равно не запомню – плохая память на женские имена. Если что не так – простите, погорячился.

– А вас как зовут, доктор?

– Константин Юрьевич. Телефон свой оставьте, пожалуйста!

– Вы доктор… как вас…? Простите, тоже не запомнила.

– После всего, что было, можно просто – Костя.

– … Всегда так знакомитесь? – спросила меня Солнце.

– Всегда знакомлюсь, но чтоб так – в первый раз, клянусь! Я позвоню вечером, ладно? По работе…

Надо будет узнать, от чего он умер. То, что это уже произошло, я нисколько не сомневался, предполагая, что этот молодой человек, сильно ударившись об руль своего автомобиля, получил ушиб сердца, и как следствие, нестабильный миокард с фатальной аритмией, перешедшей в остановку сердца. Но большой кровоподтёк с правой стороны груди и отсутствие дыхательных шумов там же свидетельствовало об ушибе правого лёгкого и кровоизлиянии в правую плевральную полость. Более вероятной причиной остановки кровообращения, я, по своему профилю, предполагал острое травматическое расслоение восходящего отдела аорты с отрывом коронарных артерий.

– Пока там они (местные коллеги) всё это оформляют, звонить не буду, завтра наберу, – размышлял я по пути следования в пункт Б.

Вадик, сидя в салоне, тупо смотрел в неработающий монитор и, похоже, страдал изжогой. Главное, больного сдали согласно главному принципу «скорой помощи». На обратном пути, с раненым на борту, я всё же не выдержал и позвонил фельдшеру, с которой таким образом познакомился. Юля, кажется? Но я точно не помнил:

– Привет, Солнце моё? Как сама? Отошла немного? Не скажешь, во сколько он умер?

– Ой, доктор! Так он не умер, минут через 10 как вы уехали, завёлся (то есть восстановилась сердечная деятельность). Пока ещё в наркозе, на ИВЛ. Сделали КТ, а там, как вы и сказали, гемоторакс справа. Задренировали и получили два литра крови. Уже восполнили, так что не переживайте!

– Ладно, спасибо! Извини, что ругался. Больше не буду.

Не верю. Никому не верю – ни солнцам, ни зайкам, ни рыбкам. Потому что так не бывает!

– Док, а зачем ему сода была нужна? Он что, от изжоги умер? – Вадик всё это время тупо молчал, глядя в тёмный экран кардиомонитора, но, услышав наш разговор, вышел из ступора.

Мою голову, похоже, сегодня сильно нагрело Солнце, и я забыл, что злился на своего штатного фельдшера:

– Да какая теперь разница! («Одна даёт, другая дразнится») – Хотелось продолжить: – Забей! – И обратился к водителю:

– В Белгороде у «Красного с Белым» останови, пожалуйста.

– Да, конечно. Там рядом заправка.

– А у меня сегодня, похоже, была «затравка». Отпуск заканчивается, надо вечером немного расслабиться перед выходом на основную работу.

– Да уж, если бы командир не задержал 16-ю или мы выехали бы раньше…

– Поэтому, говорю вам: если хотите выплат, надевайте перед выездом броники и каски! Чтобы в случае чего коллеги потом не мучились, надевая их на бездыханное тело.

– Чьё тело, Юрич…? – водитель смотрел на меня в упор, опять забыв прикурить сигарету.

– Чьё опознают. На дорогу смотри.

Следующее утро было тёплым и солнечным. По пути следования в пункт А я включил громкую связь и набрал реанимацию ЦРБ города Короча, в которую вчера мы доставили пострадавшего в ДТП. Трубку взяла заведующая, и я понял, что сегодняшнее утро у неё тоже доброе и радостное в первоначальном смысле этих слов.

– Здравствуйте, доктор! Спасибо, что вчера остановились на трассе и помогли с пострадавшими. У нас же все бригады теперь фельдшерские. Девочки мои хоть и опытные, но сами бы не справились. Да, мальчика этого мы разбудили (отключили от седации) и экстубировали (отлучили от аппарата ИВЛ). Да, в ясном сознании. У него справа было сломано несколько рёбер и повреждена межрёберная артерия, поэтому «насвистело» в плевру под два литра. Но хирурги сразу задренировали, «межрёберку» перевязали и кровотечение остановилось. Кровь и плазму мы ему перелили.

– А с сердцем что? Он же об руль ударился!

– Да, похоже, что сердцем ушибся. На ЭКГ были экстрасистолы, но сейчас stabilize (стабилайз)! Завтра переведем в Белгород в торакальную хирургию. Ещё раз, большое вам спасибо!

– Заехать что ли, посмотреть на него? Интересно, голова не пострадала? Всё же минут 30 месил его, но Солнце частила Амбушкой и Зайка вовремя болюсила адреналин, поэтому зрачки не расширились, значит, мозг от гипоксии пострадал незначительно? – вслух размышлял я по пути следования из пункта А в пункт Б.

– Да что ты так переживаешь, док? Он же молодой, сердце здоровое, иначе бы умер сразу, не приходя в сознание. Ну так что, зайдешь к своему крестничку? – спросил меня водитель, когда мы привезли следующего раненого в известную ГКБ.

– А смысл? Меня он не знает. Вот представь, подходит к нашему Вадику незнакомый дядя и спрашивает: ну как ты? не помнишь меня, сынок? А если он там со своими родственниками? Начнутся вопросы. К тому же не хочу отвлекать торакальщиков (торакальных хирургов, специалистов в хирургии грудной клетки), у них и так работы выше крыши. Поехали! Главное, что вчера мимо не проехали!

– Согласен, Юрич! Прожить жизнь надо так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы… – с пафосом начал водитель, а я продолжил:

– …и чтобы каждый встречный ребёнок мог сказать тебе: «Здравствуй, папа!»

Перед завершением сделаю небольшое отступление и признаюсь, что демографическую программу партии и правительства я в полной мере не выполнил. Наверное потому, что много дежурил по суткам, и не было времени этим серьёзно заниматься. Но я же не вахтёром дежурил все эти 20 лет! Вот и теперь оказался причастным ко второму рождению молодого человека, наверное, ровесника моей дочери. Правда, на своего самоназванного папашу он совсем не похож – под два метра ростом и весом с центнер, причём не за счёт мышечной массы. Видно, что спортом этот великовозрастный ребёнок не занимается, а жрёт, сидя у компа, всякие чизбургеры и бигмаки, запивая их колой. Интересно, учится где-то или дурака валяет? Хорошо, что без татуировок оказался, и то мне в радость! Вот с такими мыслями я и вернулся из этой командировки, и на вопрос своей дорогой женщины:

– Как съездил, мой дорогой Константин Юрьевич?

Чуть ли не с порога радостно объявил:

– Прекрасно! Ты знаешь, у меня сын родился!

– Замечательно! Я рада!

Я смотрел на неё влюблённо и загадочно улыбался – наверное, так со стороны выглядят идиоты. Она какое-то время меня разглядывала, потом, видимо, всё поняла, но на всякий случай спросила:

– Когда это случилось?

– Три дня назад!

– Та-ак, мой дорогой Константин Юрьевич, а кто же мать ребёнка?

– Кажется, Лиля или Юля… Уже не помню. Тебе какая разница?

– Действительно… Леушин, а как так у вас быстро всё получилось, в командировке же был всего месяц?

– Ну не сердись, прошу тебя, так бывает! Да ты не думай! Он уже взрослый и самостоятельный, про меня ничего не знает. Спал крепко, когда я с ним попрощался…

22 мая 2024 года, Белгород

Каждый раз, когда я возвращаюсь из своих врачебных командировок в зоны СВО, коллеги меня радостно встречают, слушают, «как там», и спрашивают: «Ну и когда всё это уже закончится?» Впору им ответить: «Да когда мы туда все по очереди ездить будем», – но я тоже рад нашей встрече и всех хочу видеть живыми и здоровыми. К тому же понимаю, что мои взгляды не везде совпадают с «линией партии и правительства», поэтому ответы на вопросы оставляю для врачей дежурной смены, с кем можно поразмыслить и, если все больные будут стабильны, сообразить на троих. Но вечером, за чаем, они меня опять спрашивают: «И зачем было ехать в Курскую, если их (раненых бойцов) и так сюда во все клиники (Москвы) везут? Адреналина тебе не хватает?» Что ответить, не знаю, наверное, всем нам по жизни чего-то не хватает. Дальше они рассказывают: «Мы тут недавно одного бойца соперировали. Кстати, наш коллега – медбрат. Как проснулся после наркоза, никого не заморачивал, только благодарил. Приятно – такой воспитанный и вежливый парень! Вчера в нейрохирургию перевели. Да ты сходи к нему в палату, пообщайся!»

Ладно, думаю, но не идти же мне с умным видом, как будто профессор: «Здрасьте, ну как дела?» На такой случай у меня есть «заначка» – две книжки: «По обе стороны войны» – про СВО и «Разряд!.. Ещё разряд!», про нас – врачей и анестезистов, жизнь которых неказиста.

Заходим с коллегой, который проводил наркоз этому парню, к нему в палату. Мой коллега здоровается со своим недавним пациентом и вступает с ним в разговор: «Привет! Ну как дела, боец? Болит, не болит? Вставать не пробовал? Есть начал?» Дальше:

– Вот я тебе нашего доктора привёл. Только что вернулся оттуда. Так что знакомьтесь, а я – в операционную.

«Здрасьте-здрасьте». «А мы с вами нигде раньше не встречались?» – спрашивает меня этот парень на койке.

Я смотрю на него, и мне кажется, что тоже мы где-то пересекались. Да мало ли я видел там таких молодых и красивых! Отвечаю, как «побывавший»:

– Может быть. Я был в ЛРКБ (Луганской областной больнице), потом у «вагнеров» в Луганске и в Бахмуте, в Белгороде на «скорой» мотался, вчера вот из Курской вернулся.

– А я в Светлодаре (Светлодарске), в Первомайке (Первомайске) и тоже на Рюмке (в Бахмуте, в госпитале на Артёмовском заводе шампанских вин). Работаешь здесь? – спрашивает меня.

– Да, совмещаю анестезиологию и реанимацию… в свободное от основной работы время, – отвечаю и говорю ему: – Слушай, мне тоже кажется, что я тебя где-то видел. – Я кладу две своих книжки к нему на столик со словами: – Это тебе! – и присаживаюсь на его койку.

На мои книжки он – ноль внимания. Смотрит прямо в глаза не отрываясь. Начинаем разговор. Оказывается, у нас с ним общие знакомые из «вагнеров» врачей и фельдшеров, работавших на Рюмке весной 2023-го. Называю ему свой позывной – «Вроде слышал, но точно не помню». Дальше он рассказывает, как после Рюмки его перевели в госпиталь Светлодарска, а там было по сто поступлений в сутки, всё время на ногах. Затем он подписал контракт с МО. Был фельдшером в эвакогруппе, выносил «трёхсотых» с нуля больше на носилках. Хорошо, что под «птичку» не попал. На последнем, 120-киллограммовом, напрочь сорвал себе спину, так что уже и сам идти не смог. Закончил он свой anamnesis morbi словами:

– Короче, в госпитале обкололи обезболом и сделали рентген позвоночника. Ничего делать не стали, направили прямо сюда. Сказали, что у вас тут нормально оперируют и…

– …анестезируют, – хотел я добавить, но вовремя прикусил язык, потому что не надо искушать анестезиологическую удачу!

Я не спрашиваю, чувствует ли он после операции свои ноги и всё ли у него работает. Я же не лечащий врач! Так просто, зашёл-вышел, и привет, боевой товарищ! Поэтому, чтобы его как-то отвлечь, в двух словах рассказываю про «приколы» в своих командировках. То да сё, и я понимаю, что пора уже заканчивать свой визит вежливости, но он меня опережает:

– Спасибо, что зашёл.

– Да вот, книжки написал. «По обе стороны…» – там рассказ про Бахмут «Кровь, честь, Родина и отвага». Про нас, короче. Если зайдёт, напишешь отзыв в ВК или в Телеге, ладно?

– Так ты что, даришь их мне? – он искренне удивился и приподнялся в кровати.

«Вот за этим я к тебе и пришёл! Чтобы ты оживать начал!» – хотелось сказать, но я, как «побывавший», ответил кратко:

– Конечно!

Он, не обращая внимания на человека с открытой грудной клеткой на лицевой стороне, почему-то начал рассматривать книжку с обратной стороны. Там художник Александра Абеленцева нарисовала операционную Рюмки, где хирурги оперируют, а человек, похожий на анестезиолога, переливает раненому кровь. В левом нижнем углу красовался логотип издательства «Яуза».

Не отрываясь от картинки, он говорит:

– Спасибо! Прямо именное издание. Подпиши, пожалуйста!

Собираясь подписывать, как всегда, «От автора с наилучшими…», я его спрашиваю:

– В смысле, именное?

– Одну букву изменить – и будет мой позывной, – отвечает.

– Так это ты, что ли!? Ёшь, матрёшь! Мы ж с тобой на Рюмке рядом спали! Ты ещё ночью музыку без наушников слушал! – я почти кричал, нарушая охранный режим клиники.

– Точно! А у тебя будильник каждое утро «Семнадцать мгновений…» играл – «Я прошу, хоть не надолго …», а сам в это время уходил надолго!

Да, теперь я понял, почему запомнил этого парня с русским позывным, созвучным древнему городу Московской области. Не каждый человек в наше время, если услышит, что у кого-то где-то болит, вместо «…Как же ты меня за …л!» скажет:

– Можно тебя попросить? Выключай, пожалуйста, свой будильник, а то каждое утро «… боль моя, ты покинь меня», а сам в это время на наркозе!

Признаюсь, так бывает. Ещё в нашем анестезиологическом сообществе как-то не принято хвалить хирургов. Наши чувства взаимны. Потому что хирурги – наши «злейшие друзья» – знают заранее, что «все осложнения – только от наркоза». Исключения – когда мы просим за своих, а потом благодарим друг друга. Вот и в этот раз я открыл дверь ординаторской нейро х/о и прям с порога начал благодарить нейрохирурга, который сделал моему брату по ЧВК операцию. Наш «нейрик» доктор не военный, но красивый-здоровенный, и голос у него командный, как у генерала Лебедя (если кто помнит такого):

– Да! Всё получилось. Скоро поднимем (на ноги). Не хотелось, чтоб его потом убили.

– Не понял, а кто его собирается…

– Я грю – у него хороший генофонд. Таких убивать нельзя!

Кто бы спорил, но я всяких там видел, и «не все они были прекрасны и не все высокого роста». По своему статусу, я не работал «на нуле» и в эвакогруппах, поэтому видел их живыми.

Дня через три я зашёл к своему брату по медгруппе «Вагнер». Он встретил меня, стоя на своих двоих, и по его высокому росту я окончательно убедился, что передо мной именно тот человек, с которым мы были в госпитале под Бахмутом. Он ждал своего доктора с эпикризом и недоумевал: «Ну что, он не мог сперва написать выписку, а потом уже идти в операционную?»

Я попытался его переключить на другую тему: «Спина не болит? Всё работает?»

– Да нет, всё в порядке, только одна нога немеет немного. Да где ж мой доктор? За мной же сейчас должны приехать! – похоже, и правда начал выздоравливать, раз у него появились другие проблемы.

Тогда я «успокоил» его: мол, не переживай, брат, всё имеет свой конец, даже нейрохирургическая операция! Наверное, с полным правом он мог ответить что-то подобное касательно вопросов моих коллег про СВО, но, будучи человеком честным, признался:

– Книгу твою пробовал читать, но больше двух страниц не получается. Голова кругом идёт. Наверное, от «обезбола».

«Если это так, то боль тебя покинула. Надеюсь, что надолго», – подумал автор и поставил точку в этом рассказе.

Июль 2025. Москва, 85 КБ ФМБА России

Его судьба может удивить кого угодно, судьба военного человека, воина. Анатолий Михайлович Еременко несколько раз заключал контракты с Министерством обороны России, и всегда это было время, когда температура в стране и в мире приближалась к точке кипения. Хотел быть нужным своей Родине… Когда это вот так просто пишется на бумаге, звучит пафосно, с претензией. Но если эти слова, эта тонкая материя чувств, живут внутри человека, как определить, кто же он в своей сущности? Крепкого сложения, со строгим русским лицом, с прямым взглядом, сдержанный в эмоциях. Напрашиваются разные сравнения, аналогии, и сквозь условность всех сравнений ваяется образ былинного богатыря в остроконечном шлеме, в тяжёлой плетёной кольчуге с мечом в ножнах и с ножом за голенищем ялового сапога.

А он чуть улыбался уголками губ: мол, тебе видней. «Да что там рукопашный бой? Если враг приблизился к тебе на длину руки, значит, тактически ты уже уступаешь. Есть автомат, он должен решить всё». И снова эта улыбка в уголках губ. Он рассуждал, как военный, который отстаивает свой рубеж, а не своё тщеславие.

В мой очерк, да и в историю страны, он вошёл под псевдонимом Анатолий Гончар, писатель и командир разведывательной группы спецназа ГРУ, для которого нет ничего невозможного, потому что он служил Родине, его цель всегда была благородна.

Родился Анатолий 6 января 1965 года в селе Хорошавка Инжавинского района Тамбовской области, был шестым, младшим ребёнком в семье. К его рождению не прошло и двадцати лет со дня окончания Великой Отечественной войны, а она на всё наложила свой жёсткий отпечаток. Жили дружно, в уважении к родителям и друг к другу. Анатолий до конца дней своей матери, Лилии Михайловны, а прожила она более девяносто лет, обращался к ней исключительно на Вы. У себя в селе пошёл учиться в среднюю школу, а заканчивал десятилетку в соседнем селе Красивка. Образование получил хорошее, поскольку без больших затруднений поступил в МГУ имени М.В. Ломоносова, но…

Но сначала в его судьбе была армия. Срочную службу Анатолий Гончар проходил в Афганистане, в Баграме. По всей видимости, он был очарован Афганистаном, это как болезнь, но постижение другого, опасного мира укрепило его характер, позволило почувствовать себя своим на войне и свою внутреннюю силу. И в будущем это поможет ему сделать выбор.

Май 1985 года, прекрасное время! М.С. Горбачёв уже пришёл к власти, но ещё не успел наворочать дел. Толе двадцать лет отроду, весна, дембель, прощай, Афган! Армейская служба не затуманила голову, не отбила желание учиться, не помешала поступить в университет на биологический факультет. Кстати, а почему МГУ? Чем хуже тамбовские институты? И думается мне, всё дело в том, что он два года находился в водовороте событий мирового значения, и смотрел на этот для него послевоенный мир как минимум с высоты гор Гиндукуша, как на приз, положенный победителю, и конечно, хотел двигаться дальше и выше. Да здравствует юношеский максимализм! Если учиться, так в лучшем университете страны! Вот и весь ответ.

Но осенью в Афганистане погибает его друг, который не дослужил… И что-то сломалось внутри вчерашнего солдата. Вот он в Москве на Ленинских горах, на Красной площади, на проспектах и бульварах, на стадионах и в театральных залах, среди беспечных студентов и других сограждан, которые ничего не знают об Афганской войне и не интересуются ей. Как же так? Как такое может быть? А там, за речкой, каждый день выполняют свой воинский долг и гибнут молодые ребята. Неправильно это. Вот и пришло это время выбора, выбора судьбы. В личном деле студента появилась сухая строчка: «Отчислен по собственному желанию…»

Бывшего студента уже ждала школа прапорщиков, по окончании которой в июле 1987 года он снова окажется в Афганистане, в горно-пустынной стране, требующей от каждого гостя мужества и выдержки. Его местом службы стала 201-я мотострелковая дивизия, её называли Кундузской, поскольку штаб находился в Кундузе, городе с северной стороны Гиндукуша.

Что же он искал в этой стране? Могу только предположить, что все люди, которые идут на тяжёлые испытания и преодолевают их, на самом деле ищут себя, ищут своё место в жизни, место, где ты нужен, где ты можешь кого-то спасти. Не так ли люди ощущают свой внутренний долг? Толя Гончар, Анатолий Михайлович, свой долг, и внутренний, и воинский, выполнил сполна, был награждён орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу», и после того, как не стало Советского Союза, уволился из Вооружённых Сил. Думал, что навсегда.

В литературу он вошёл как поэт. В начале двухтысячных годов издал несколько сборников стихов, выдал их почти «залпом». Писал стихи, как говорят, со школьной скамьи, долго собирал их, оценивал, чего они стоят, как их воспринимает читатель, но не было возможности для издания авторского сборника. Был, правда, в 1989 году удачный опыт в воронежской газете «Молодой коммунар», когда в одном из майских номеров его стихи вышли тиражом в 15 тыс. экземпляров. Для начинающего поэта это был успех, но развития тот успех не получил.

И вот в 2001 году он выстреливает сразу тремя книгами стихов, первая из которых «Я – день. Я – ночь». Позже – ещё два сборника. Анатолию тридцать шесть лет, и это прекрасный возраст для взрывного творчества. С этого времени в течение нескольких лет его стихи публикуются практически ежемесячно в газетах «Инжавинский вестник», «Охотничий вестник». И всё же это была только предтеча настоящей литературы. Как автор он ощущает свою нарастающую силу, но ещё не знает, как ею распорядиться. Судьба уже прокрутила его в своих жерновах, и что-то должно было компенсировать внутреннее напряжение, которое его не оставляло. В поэзии он ищет гармонию, пишет на разные темы, ищет свою, хотя признания всеобъемлющего, всероссийского, о котором мечталось, не находит…

В ноябре 2003 года Анатолий Гончар, зрелый человек, подписывает очередной контракт с Министерством обороны и снова уходит на войну, на этот раз на контртеррористическую операцию, её ещё называют Второй чеченской. Враг опытен, враг хорошо подготовлен, враг безжалостен и циничен, для него не существует гуманизма и благородства. Собственно, о чём разговор, Российской армии противостояли хорошо вооружённые международные бандиты, террористы. Их задачей было разжечь мятеж, разрушить Россию, их надо было остановить. Это вопрос для спецназа ГРУ – организации чрезвычайно серьёзной и закрытой, поэтому никакой информации о том, чем занимался зам. командира разведывательной группы Анатолий Гончар и его товарищи по оружию, нет. Но что мы хорошо знаем, что на этой войне родился настоящий русский писатель, который в будущем расскажет, как Российская армия ломала врагу хребет, душила эту войну, не давая ей распространиться на другие регионы России, перерасти в масштабную гражданскую.

Стоит вчитаться в его книги, написанные уже после возвращения с Северного Кавказа. Если раньше у начинающего писателя был небольшой опыт создания прозы, то теперь ему достаточно было всё увиденное, узнанное на настоящей войне перенести в компьютер, на бумагу. Другие имена героев, другое название местности, другие войсковые подразделения, и только враг назван своим именем. Басаев, международный террорист, назван Басаевым, чтобы у читателя не сложилась иллюзия, что автор – талантливый выдумщик. Надо вчитываться в каждый абзац, в каждую страницу, потому что за военными приключениями, за острым сюжетом скрывается героическая, самоотверженная реальность, тяжёлая работа, которую выполняют на войне российские воины. Скрываются и те подвиги, за которые сам автор награждён медалями ордена «За заслуги перед Отечеством» двух степеней с мечами. В это время и появляется псевдоним «Анатолий Гончар», автор под этим псевдонимом пишет повести «Черновая работа», «Приказ – погибнуть», «Последняя обойма», «Прапор и его группа», которые выходят отдельными книгами в Москве в ЭКСМО, самом крупном российском издательстве.

Массовому читателю, в основном мужчинам всех возрастов, как воздух нужна была вера в свою страну. Где было её взять после трагедии Будённовска? Но вот в начале нулевых безысходность, беспомощность распада стали сменяться надеждой, что мы справимся с нашей общей бедой. Россия начала медленно подниматься с колен, обретать свою независимость, истинное лицо гордого, сильного государства, и книги, которые писал очевидец этого противостояния, были очень важны.

Книги Гончара расходятся как горячие пирожки, он востребован. И в 2011 году выходят его следующие издания: «Боевой выход», «База икс», «Заложник должен молчать»… И в ноябре этого года по итогам работы международного совещания молодых писателей в Москве он становится членом Союза писателей России, что для каждого пишущего человека является профессиональным признанием. И это было потрясающее событие в жизни писателя Анатолия Гончара!

Вместе с книгами как-то сами собой пришли литературные победы. Анатолий Гончар – победитель литературного конкурса «Твои, Россия, сыновья!» с дипломом имени генерала Михаила Скобелева. Он – лауреат специальной премии литературного конкурса «Щит и меч Отечества». За выдающийся вклад в дело пропаганды военно-художественной литературы он стал лауреатом премии «Во славу Отечества».

Перечислять все книги, написанные и изданные Анатолием Гончаром, дело неблагодарное, всего к 2017 году вместе с переизданными книгами их было более тридцати. После наступил творческий застой, издательская работа прекратилась, много писал в стол. Шла перенастройка авторских взглядов и смыслов.

Мне случилось поговорить с ним в это время. Из его негромких слов я понял, что он как писатель устал от такого привычного остросюжетного жанра, где от автора требовалась высокая динамика произведения, интрига, рискованный сюжет, но в конце повести должны прозвучать фанфары. Молодёжь и подростки с нетерпением ждали выхода его книг. Жанр военных приключений популярен, читатель восхищается чужими подвигами, примеряет их к себе, формирует свою реальность, интуитивно готовится к будущему. Но что же дальше?

Рано или поздно перед взрослым человеком встаёт вопрос о смысле жизни, своей жизни – зачем живёшь, кому и для чего ты нужен? Это вопрос мировоззрения, вопрос понимания правды, а значит, это вопрос литературы. У писателя такой вопрос должен прозвучать в его книгах, и это уже не коммерческая литература по запросу читателей, где всё определяется тиражом. Это призыв ко всему миру: услышьте меня, мне есть, что вам сказать!

Он утверждал своё мировоззрение и отвечал отказом на новые предложения издательства ЭКСМО, хотя у него уже были готовые к публикации романы и повести. Работал Анатолий много, быстро, но было ощущение, что он не ценил свой собственный труд, как будто это были только наброски, эскизы.

– Почему ты отказываешься? Это же будут книги.

– Ещё одна, потом другая. Не хочу. Чего-то не хватает, не могу понять, чего, пусть отлежатся.

– Сам говорил, они уже написаны.

– Хм, переписать нетрудно. Знать бы, ради чего.

После 2016 года он не издал ни одной новой книги (были переиздания), и это была принципиальная позиция, но её смысл он раскрывать не стал. Я же, спустя время, сам понял простую мысль: он хотел стать большим писателем. У него был талант, а талант – вещь не статичная, не окаменевшая. Талант – это дар, который развивается, растёт, сбрасывает старую кожу, обретает новые грани и смыслы. Он искал нового общения, обстоятельной критики, чтобы уловить на уровне ощущений, как, каким образом выстраивать свою новую литературу. У него за плечами уже было возвращение Крыма в лоно родной матери – России, поистине историческое событие, где он в ряду других «вежливых людей» обеспечил бескровный переход власти к Российской Федерации. Эта тема тоже требовала раскрытия…

И уходя на свою последнюю войну, Анатолий Гончар оставлял на своём рабочем столе неизданные или частично недописанные более двадцати романов и повестей, которые ещё ждали авторской правки.

Писатель не существует в вакууме, он рождается и живёт в насыщенной общественной среде и, благодаря своему таланту, ищет и находит в ней линии жизни, которые становятся сюжетами его будущих рассказов и повестей, героями и персонажами, историческим фоном либо бытовым антуражем. Главное – уметь видеть, уметь слышать, уметь собрать всё это воедино и раскрыть перед читателем на страницах своих книг.

Первой средой писателя Анатолия Гончара, безусловно, была семья, в которой он вырос и о которой однажды решил рассказать. Пришло такое время, и он пишет поэму «Связной» про своего отца, Еременко Михаила Кузьмича, участника Великой Отечественной войны, кавалера ордена Отечественной войны двух степеней и медали «За боевые заслуги». Отец был ещё подростком, партизанил, выполнял ответственные задания командования, и его черты характера, твёрдость, целеустремлённость, умение хранить тайну, отразились в сыне. Ближайшие родственники практически до последнего не знали, что он пишет такую поэму, по сути, прославляет своего отца, свою семью.

Анатолий гордился, что он из многодетной семьи, гордился, что он родом из деревни. Он и прожил всю жизнь в деревне с перерывами на военную службу. Обидно было слышать, когда рядом говорили, что у деревни нет перспективы. Россия живёт деревней! Гордись, что ты ногами стоишь на земле. Он считал, что урбанизация губит народ, ведёт к его сокращению.

Когда губернатор Тамбовской области Максим Егоров встречался с писателями по литературным вопросам, искал опору в гражданском обществе, Анатолий Гончар, уже после встречи, подошёл к нему и пожаловался, что зарастает камышом Ворона, самая чистая река Тамбовщины, его река, где он рыбачил, занимался подводной охотой. Он ставил вопрос перед властью, будет ли что-то делаться для поддержания её девственной чистоты. Егоров ответил ему, что вопросы экологии в числе приоритетных, в том числе вопрос о реке Вороне.

В ковидные времена за два года писательская организация от пандемии потеряла трёх писателей, это была тяжёлая потеря. Ковида боялись, оправданно или не оправданно подвергали сомнению вакцины и режимы ограничения, пожилым людям предлагали сидеть по домам. Но люди тяжело болели и умирали. Именно в это рискованное время Анатолий Гончар решается на поступок, который по праву надо назвать геройским. У него в деревне заболел сосед, «скорая» по какой-то причине не могла приехать, но надо было спасать человека, заражённого ковидом. Никто не решился, растерянность людей можно объяснить. А он взялся помочь, повёз больного в город в своём автомобиле, зная, какими могут быть для него последствия, но за себя он не боялся. «Делай, что должен, и будь что будет». Так звучат колокола.

Уже находясь на спецоперации по освобождению Донбасса, приезжал в отпуск, позвонил. По армейской привычке доложил, что жив. Я понял это именно так, буквально. Кратко и по существу. А о чём ещё поговоришь по телефону? «Может, в кафе?» «Нет, времени мало. Семья». Телефонная трубка – это только способ передачи информации. Какое-то бесчувственное слово, мёртвое, как статистика. Надо встречаться, пока мы живы. Надо обниматься, надо говорить самые разные, самые простые вещи! Чтобы не опоздать.

У него было пулевое ранение в грудь, контузия, он никогда не рассказывал об этом, а я никогда не видел его в форме с нашивками о ранении. И для меня тем удивительнее, что с таким ущербом для здоровья и уже немолодым человеком он снова отправился на войну в расчёте на что? На силу характера, на врождённое здоровье, на удачу? С войны нужно возвращаться живым и невредимым, как в сказках пишут. Но, наверное, он не мог не пойти, не мог по-другому, как тогда, когда он спасал соседа.

Командира разведгруппы спецназа ГРУ старшего прапорщика Еременко Анатолия Михайловича, или, иначе, писателя Анатолия Гончара, не стало 31 июля 2023 года, он погиб во время артиллерийского налёта, выводя из-под огня автомобиль, организуя эвакуацию раненых бойцов, спасая своих товарищей. 18 января 2024 года ему присвоено звание Героя Российской Федерации посмертно. Медаль «Золотая Звезда» стала его высшей и последней наградой. У него осталась семья: жена, взрослые дети. И ещё остались книги…

Пройдут десятилетия, специальная военная операция по освобождению Донбасса и Новороссии достигнет поставленных целей, станет достоянием истории, течение жизни вернётся в обывательские берега, и образ былинного героя, отстоявшего этот мир, будет отливать величием и монументальной бронзой… А человека из плоти и крови, ранимого, смертного, который посмел своей хрупкой жизнью заступиться за Родину, уже не будет. Даже правдивые воспоминания самых честных людей будут пахнуть мелованной бумагой и типографской краской, как будто он эпический символ, а запах, а флёр его настоящей жизни исчезнет, как прах… В этом и есть какая-то вселенская несправедливость.

Уже после гибели Анатолия Гончара при поддержке Правительства Тамбовской области и Тамбовского отделения Союза писателей России в издательстве «Тамбовский полиграфический союз» вышла его повесть, написанная четыре года назад, «Портрет на фоне века». Книга как памятник. И если путь воина окончен, путь писателя продолжается…

Белгород всегда был приграничным. Ближайший город к нему – Харьков – в восьмидесяти километрах. Час на машине – и ты там. Ближайший российский – Курск – в два раза дальше. До известного времени можно было хоть каждые выходные мотаться на море в Крым, да хоть и в тот же Харьков – за дешевыми шмотками на «барабашку» да за дешевой водкой, которая, однако, была вкуснее местной. Но потом случилось то, что случилось, и Белгород из приграничного стал тупиковым: Украину закрыли – закрыли Харьков, закрыли Крым, который зато теперь наш. А нынче и вовсе – прифронтовым. Как говорят по телевизору, «вести из прифронтового Белгорода».

24 февраля, раннее утро. Мы слышали, как началась СВО.

Проснулся от отдаленных залпов артиллерии, сразу так и подумал, что стреляют, не счел это чем-то удивительным. Только позже понял, что слышу эти звуки впервые в жизни. Не в новостях, не в кинофильме, а на расстоянии практически вытянутой руки. Долго стреляли, долго.

– Ты слышишь? – Голос жены тихий, но не сонный.

– Слышу.

– Началось.

Первое апреля, восемь утра, веду детей в школу. Горизонт черный. Дым вполнеба. Интересуюсь в дружеском чате: что горит? Мне в ответ: хохлы нефтебазу взорвали! Я посмеялся: ну хорошо, первое апреля как-никак, шутите! Оказалось, что нет. Два боевых вертолета на низкой высоте прилетели с территории Украины, разбомбили нефтебазу и улетели. Если вести по карте прямо, то это в пяти километрах от нашего дома. Еще и типографию обстреляли, где печаталась моя первая книга!

В городе появились военные. Пыльные грузовики «оттуда», уазики с черными номерами, но главное – на улицах очень много людей в камуфляже, в таких же серых от пыли берцах. Для Белгорода такое количество военных никогда не было характерным, несмотря на присутствие нескольких воинских частей. Обычно видишь, как идет строй из части на Кирова с мыльно-рыльными в баню на 3-го Интернационала.

Сильно подскочила валюта: за 100 рублей перепрыгнули и доллар, и евро. Соответственно, поднялись и цены. Когда президент перевел расчеты на рубли, курс стал падать, но цены в продуктовых – нет. Доллар упал до 55 рублей, а цена на наше местное белгородское молоко с 35 возросла до тех же 55 и там осталась. Интересно, это как-то связано?

Стала работать ПВО. Поначалу было страшно: казалось, взрывы, бомбят. Даже не страшно, это не то слово, скорее – тревожно. Тревожно оттого, что не знаешь, что сейчас будет и будет ли. Ночью просыпаешься от каждого шороха. То ли проезжает машина, то ли летит бомба; то ли воет ветер, то ли летит бомба; то ли гром, то ли взрыв. Но потом стало понятно, что бомбы не падают, а их сбивает в небе ПВО. Слава ПВО! Спасибо, что ты есть! Все чаще на языке вертятся слова из песни: «А он мужчина хоть куда, он служил в ПВО!»

Один раз ночью громыхнуло так, что задрожали оконные стекла и включились все сигналки во дворе. Было это 3 июля – сбитый заряд упал на жилой дом и сдетонировал. Погибла семья беженцев из Харькова. Но тоже нашли куда бежать, земля вам пухом. Взрывной волной разрушен квартал, и битые стекла еще на несколько кварталов в округе. Если по прямой, от меня до этого квартала один километр. Теперь там установлена памятная плита.

Когда два года назад объявили ковид и сопутствующую дистанционку, в первый день город опустел. Это в самом деле казалось необычным и удивительным. Еще никогда народу на улицах не было так мало. Но длилось это лишь один день. Люди денек посидели в карантине и повылазили. В случае с СВО все не так. Даже несмотря на обстрелы, людей на улицах всегда много, на рынках толкучка, ведь каждый знает точно, что в него не попадет.

Особо сочувствующие горожане разукрасили свои автомобили символикой СВО – буквой Z и патриотическими лозунгами. Когда объявили (частичную) мобилизацию, таких машин поубавилось. (На момент написания этой заметки (частичная) мобилизация закончилась и буква Z стала снова осторожно появляться на авто.)

Когда объявили частичную мобилизацию, я был в Москве. Звонит жена:

– В Белгороде ни одного солдата. Ни одного. Вообще. Все там.

От этих слов почему-то впервые стало не по себе. Как будто пройдена некая точка невозврата, как центральный поворотный пункт кинофильма, в котором у героя отсечены пути для отхода. И в котором все мы – массовка.

Кто-то из моих знакомых уехал из страны, кто-то ушел добровольцем. У всех разное отношение к процессу. Я почему-то даже не задумывался над тем, как поведу себя, если принесут повестку. Видимо, решил искать ответ на этот вопрос по мере его актуализации. Что бы я делал? Наверное, пошел бы в военкомат.

Точно так же в середине девяностых, когда старшеклассники ломали в школьном туалете себе и друг другу руки, чтобы получить отсрочку от призыва, я был уверен, что никогда не попаду в армию. И ничего не ломал ни себе, ни друзьям. После школы пошел с одноклассником в военное училище. И вот двадцать лет как офицер запаса, но повестку мне в связи с частичной мобилизацией не принесли. И слава (наверное) богу!

С мобилизацией обстрелы Белгорода и области стали регулярными. Два раза в день, примерно в обед и к концу рабочего дня, слышны хлопки ПВО. Это теперь воспринимается как привычное и даже вполне понятное временное обозначение.

– Ты будешь не раньше двенадцати?

– Да, думаю, после бомбежки.

– Между первой и второй?

– Ну да.

Иногда гремит отдаленно, иногда так, что вибрируют стены и сходят с ума сигналки. А в небе отовсюду видны белые или серые «букеты». Город маленький, не понять, где сбили: над центром или аэропортом (север), на Харьковской горе (юг)? Слышно и видно примерно одинаково, и всегда ощущение, что прямо над тобой.

Отчего-то даже не страшно. Правда, когда «хлопочет» раз, потом еще раз, потом еще где-то ближе, организм как будто сжимается, замирает, наливается свинцом в ожидании следующего взрыва. Сразу звонишь домой:

– Ну что, слышали?

– Слышали.

– Чё дети?

– Да чё, носятся, как слоны.

Школы и детские сады города перевели на дистанционку. Сперва до первого ноября, затем до первого декабря. В садике, куда ходит моя младшая дочь Полина, сделали дежурную группу. Отрабатывают тревогу: всех детей нужно быстро собрать и отвести в подвал – в убежище. Воспитатели волнуются: детей много, а рук только две. Когда помогаешь собираться одному ребенку, остальные стоят, ждут. Как выбрать, кого из детей одевать в первую очередь? Когда страшно взрослым, детям тоже страшно. Перестали водить Полину в дежурную группу. Все трое дома. С мамой.

Собрали тревожную сумку. Сложили документы, какую-то наличку, трусы, носки, печенье, воду, поставили в прихожей, чтоб, если что, сразу схватить и бежать. Сидят на своих кроватях дети – девятилетний Вова и шестилетний Матвей, пихают в ранцы свои игрушки. Вова заталкивает в мешок большую подушку в форме авокадо, Матвей – фигурки трансформеров и инопланетян.

– Дети, вы что делаете?

– Мы собираем все самое важное на случай, если придется бежать в убежище.

Губернатор приказал службам города оборудовать в подвалах жилых домов убежища. Якобы было поручено оборудовать подвалы скамейками и точками доступа к питьевой воде, но, ребята, я вас умоляю. Лично я забегаю в подвал лишь в случаях крайней (сезонной) необходимости: вынести/занести елочные игрушки, детские санки, велосипед – и скорее обратно, на воздух. Не представляю, как вести туда детей и находиться какое-то время. Единственное, что сделали городские службы с подвалами нашего дома, – это вынесли разный крупный хлам. Спасибо и за это!

Из Петербурга звонит товарищ, ржет:

– Ты кровати от окон отодвинул, долбоящер?

В какой-то момент звуки работы ПВО становятся привычным явлением. Идешь и только голову поворачиваешь в сторону хлопка. Замедлил шаг на секунду, обернулся и снова пошел, нужно успеть, пока светофор зеленый. Патрульный гаишник от неожиданности подпрыгнул на месте, но тут же поднял жезл, останавливая очередную машину для проверки. Группа студентов-иностранцев, громко гомонящая со смартфонами в руках, даже не прекратила свой веселый галдеж.

Знакомые покидают Шебекино. Ему достается больше всех. Центр города в семи километрах от линии границы. А самые многострадальные шебекинские села Муром и Середа и вовсе на этой линии. Гибнут люди, разрушаются дома. Снаряды попадают в магазины, аптеки, детские сады, спорткомплекс, ТЦ. Пишу знакомой из Шебекина: «Ты как?» Отвечает, что уже месяц в Подмосковье у подруги с детьми; как торговый центр взорвали, в тот же день купила билеты, детей в охапку – и на поезд; на фиг надо; тяжело, конечно, жить у чужих людей, но что делать?

Мне тоже пишут из разных городов, предлагают жилье. Зовут и в Тюмень, и в Пермь, и в то же Подмосковье. И даже в Израиль. А для меня что Подмосковье, что Израиль – одна фантастика. Ну куда мы с тремя детьми? Взять и все бросить? Что-то даже не знаю. Не про меня это. Не могу относиться к этому всерьез. Видимо, значит, еще не совсем приперло.

А тут в новостях объявили, что уничтожен артиллерийский батальон, обстреливавший Белгородскую область. Несколько дней тихо. Уже раз так было, что почти две недели не стреляли.

Потом началось снова. Вот и ждем, когда уже все закончится или начнется снова. И все уверены: в меня точно не попадет!

Я хорошо запомнил этот день. Он был солнечным, ясным, и после нескольких серых дней на редкость кристально-чистым, ярко-голубым было небо. В этот день к детям приехала бабушка – моя мама. Формально обменялись подарками – шампанское, дракончики (символ наступающего года). Уселись пить чай. На радостях, что сплавили детей, умчались с женой «гулять» – на рынок. Докупать, что не успели к новогоднему столу. Потом она еще поднималась в «Детский мир» забрать заказ.

Дома мама объявила, что ведет детей в «Макдональдс» (так, по старинке, мы называем «Вкусно – и точка») – ну что за радость! Снова одни дома! – Потом еще пошли гулять на солнечные часы.

Громыхнуло так, как никогда. Так близко, что просто уже нельзя ближе, и так громко, что громче просто не бывает, словно прямо по нам. С окна сорвало жалюзи и вбросило в кухню. Хорошо, что окна были открыты. Жена детей быстро в ванную. Быстро, быстро! Загоняю их, закрываю за ними дверь в ванную, а оно всё гремит и гремит. Дверь под моей ладонью трясётся, как лист бумаги, стены гудят.

Хожу по квартире, ем заваренное несколькими минутами до пюре ролтон с ржаной пампушкой, Лена спешно собирает вещи, несет детям одежду одеваться.

– Я сумку собрала, документы, деньги там. Ты тоже что-то своё собери в рюкзак.

Я – ага, взял первые попавшиеся джинсы и носки на табурет и хожу ем дальше.

Ш – Шок.

В первые минуты, как утихло, с женой у окна.

– Смотри, горит!

Горел угол соседнего дома. На месте окна квартиры на первом этаже – черный провал. Горела газовая труба, струя огня взвевалась до третьего этажа. Потихоньку из подъездов выходили люди. Мимо наших окон пробежал сосед Вовка с газовым ключом, за ним пробежал сосед Мишка. Анжела из первого подъезда потеряла собаку, тойчика. Растерянная, ходила кругами, звала.

– Пойду тоже.

– Куда?

– Туда.

В соседний двор, где горел дом. Там лежала женщина. Поперек лестницы в соседний двор. Наташа. Люди, собравшиеся вокруг неё, называли её имя. Много крови. Яркой, рубиновой. Наташиной. Несколько людей оказывали ей помощь, бинтовали голову. Наташа не подавала признаков жизни, но была жива. Кричал мужчина (возможно, муж, не знаю). Подбегал и отбегал, беспомощно метался по сторонам. Кричал отвезти в скорую. Обращался сразу ко всем.

– Ну кто-нибудь! Ну отвезите в скорую! Машин сколько! Ну что за люди!

Ему отвечали, что не довезут, что не доедет. Кто-то говорил, что надо осторожно, шея. После нескольких безуспешных попыток дозвониться 112 я дозвонился, назвал адрес. Сказали, что в курсе, едут. Со двора я вышел на улицу. По всей Чумичова вниз – сплошная пробка. В ярком синем небе ещё более яркий чёрный дым. Из нашего двора, со стороны универмага «Белгород», со стороны «Маяка», снизу, со славы. Реанимобиль действительно ехал. На дороге битые машины объезжал по встречке. Мужчина во дворе рыдал безутешно, его, обхватив, успокаивал сосед из четвертого подъезда. Наташу не спасли. Врач из реанимобиля вышел кричал на весь двор:

– Есть ещё пострадавшие?!

Только тогда я вслед за этим врачом осмотрел двор. Во всем соседнем доме были выбиты окна. Битое стекло под ногами. Воздух тяжелый, гнетущий, словно в нем растворилось это битое стекло. В ушах как будто затаилось гудение и осталось там, беззвучно, но ощутимо.

Пострадавших больше не было. Вовка погасил горящий газ.

Анжела стояла с собакой на руках.

– Нашелся?

– Да, он, оказывается, в подъезд забежал, там сидел, пока я в подвале пряталась.

Наташа осталась лежать у лестницы. Увозили уже по темноте. Несколько часов она так и лежала, укрытая поперек лестницы.

– Это нормально, что она до сих пор лежит? Может, позвонишь?

– Да, наверное, уже позвонили сто раз.

– Да, наверное, все так думают, и никто не звонит.

Набираю 122, сразу дозвонился, сказал. Меня переключили на 112. Сказал еще раз, там ответили, что не в курсе, всё записали. Вышел во двор. Там уже стояла машина, двор огражден полосатой лентой, люди с планшетами и протоколами и просто люди. Наташу погрузили, увезли.

За весь день рука не поднялась сделать фото того, что происходит. Не сделал ни одного кадра. Хотя Вова из ванной очень просил снять видео, как горит соседний дом.

15 минут до – от нас уехала мама.

– Позвонить маме!

Ну ты как? Цела? Цела, уже дома. Когда бомбили её затащили в какой-то магазин «Магия вкуса». Не знаю даже, где у нас такой.

За полчаса до – на солнечных часах, куда прилетело, гуляли мои дети с бабушкой.

За полчаса до – жена была в «Детском мире», куда попало, и где погибли дети.

За час до – мы ходили по центральному рынку, и даже сняли шапки – так было тепло и солнечно! А соль забыли. Ничего, у тёть Гали возьмём.

Дети сидят в ванной. Матвей просит:

– Папа, принеси мне Ду-Ду! Я не хочу, чтобы он там остался!

– А где он?

– Под столом его домик в коробке.

Вова поддерживает:

– А рядом домик Ки-Бу и Мэй-Ка, принеси их тоже.

Полина тут же:

– А мне принеси Лу-Ду!

Сидят все в ванной, одеялами укрытые, поют песни.

Это их игрушки фёрби.

Утром 31 декабря Вова проснулся и спрашивает:

– А мы сегодня весь день будем дома сидеть?

– Да.

– Эх, я не успел сделать подарок Мэй-Ка!

– А Ки-Бу ты подарок сделал?

– Да, я собрал ему корабль из лего.

Притих город. Жизнь постарается стать такой, какой была еще позавчера, но, конечно, уже прежней не будет. И только голуби, как срали, так и будут срать на подоконник.

2 января бабушке исполнилось бы 96 лет. Пять лет, как её нет с нами. Ночь со второго на третье января всей семьёй, впятером, мы первый раз спали в прихожей на двух матрасах (больше не поместится), зато со всех сторон стены. Хорошо, что бабушка не видит всего этого. А может, как раз видит. Обложились подушками, одеялами, миллионом мягких игрушек. Все вместе на одном пространстве, я давно так хотел попробовать, честно говоря. Тесно, но в какой-то мере даже интересный опыт. Если бы не причина. За ночь дважды работало ПВО. То громче, то тише, ближе, дальше, срабатывали сигналки машин, гудело, включали сирену. Полина во сне что-то рассказывала про какашки.

Второй день наступившего года. Сегодня семья перемещается по маршруту прихожая – ванная, ванная – прихожая. Весь день ракетная опасность: гремит ПВО, сыплются осколки, гудит сирена. Снова задувает в открытые окна, и стены ходуном. Всё это на самом деле уже представляется таким обычным и повседневным, чем-то неотъемлемым, что лишнее упоминание о сирене, об опасности кажется банальным.

А вот ночь на четвёртое января в Белгороде прошла спокойно. И даже выпал снег. Впервые с начала года. Словно знал, что будет безопасно. А Вовочка сказал:

– Всё затопило снегом.

17 января прошлого года я писал: «…внезапный ночной подъем в 2: 30 – над Белгородом работало ПВО долго и мощно. Проснулся и забегал Вовочка, просил потом полежать с ним. Матвей спал и ухом не повёл».

В этот раз 17 января ночью всё повторилось с разницей в десять минут. ПВО заработало в 2: 40 – сбивали тех же «вампиров», которые 30 декабря частично достали нас. Прибежали Вова с Матвеем, Лена ушла к Полине. Под утро мне снилось, что бахает. Проснулся, а оно и тут бахает, дети жмутся с двух сторон. Пять утра.

Сирена. Ракетная опасность. Вова проснулся, тормошит меня, а я всё ещё во сне:

– Папа, я знаю, что тебе сонно, но жизнь важнее! Давай пойдем в ванную. Буди Матвея.

Бужу Матвея, поднимаю, ставлю на ноги. Три зомби идут в ванную, стелю одеяла, укрываю пледами, закидываю игрушками. Когда выходим, Лена говорит:

– Наверное, сбили одну ракету и несколько беспилотников!

– Ого! Это как ты определила? По звуку?

– Был один громкий бах и несколько потише.

Позже читаем в новостях: сбито десять ракет.

В школу дети не ходят, учатся удалённо. В сад дети не ходят. Полина не ходит туда, наверное, весь этот учебный год. И вряд ли уже попадёт – пора готовиться к школе. Жена высказалась о ситуации с дистанционным обучением.

– Я на месте учителей вообще бы повесилась. Прямо на уроке.

Вообще жена стала высказываться о происходящем довольно часто и точно:

– Вокруг какая-то жопа творится. С Нового года только две вещи хорошие произошли. Первое: это выпал снег и второе: ввели дистанционку.

А вечерами теперь вместо фильма или сериала:

– Пойдем смотреть, сейчас новости будут.

Седьмого февраля было сорок дней с трагедии 30 декабря. Сбежал с работы. Был дождь или мокрый снег, или то и другое вперемешку. Стихийный мемориал у «Маяка» – «Сердце Белгорода» – с отверстиями от осколков обложен красными цветами. Аккуратно усажено множество мягких игрушек. Сердце как будто выросло на вершине холма из цветов. Горит множество свечей в стеклянных банках. Дождь и мокрый снег, а они горят! Как? Много людей, зонтов, фотоаппаратов, всё руководство. Молитва. Слёз не было, пока не стали перечислять имена. Рабов божьих. Отроков. Младенцев.

12 марта был насыщенный день на ракетную опасность. В общей сложности она длилась весь день. Внезапно обнаружил, что мне нравится обустраивать спальное место детям в прихожей. А самое ценное, свои любимые игрушки, дети разместили в ванной, тоже завернули одеялами.

У школьников Белгорода праздник – в связи с продолжающимися атаками на город губернатор объявил три дня самоподготовки!

Матвей: «Три дня выходных!!!»

Вова: «Так ещё два выходных потом!»

Матвей: «Пять дней выходных!!!»

Сейчас уже кажется странным, но еще в марте запущенный по городским громкоговорителям сигнал тревоги еще не означал обязательный обстрел и работу ПВО. Во время одной из утренних пробежек по набережной Везёлки, примерно в трёх километрах от дома, началась сирена. Но сейчас я расскажу не об этом, уже привычном для белгородцев явлении, а о том, как лебеди летели над прудом за Хоркиной.

Бегу я и слышу цоканье копыт. Лошадей. В той локации это обычное явление – лошадей водят катать детей в парк Победы как раз по той дорожке, вдоль левого берега Везёлки. Я по сторонам – нет никаких лошадей. Да и… Какие лошади? Какое детское катание? Ракетная опасность!

И вдруг замечаю! Два лебедя летят над водой, и этот звук – в точности цоканье копыт по асфальту – издаёт воздух, рассекаемый размахами двух пар лебединых крыльев. Шеи вытянуты ровно параллельно глади воды, а туловища под наклоном – тяжёлые жопки отвисают.

Белгород обстреливают, гудит тревога, слышны разрывы сбитого чего-то. Вова из ванной зловеще комментирует:

– Всё, сегодня уже не 16 марта, а 666 марта!

Матвей о ситуации в городе кратко обобщает:

– Я хоть и маленький, но мне при таких обстоятельствах тоже матюкаться хочется.

Дети ночуют в прихожей. Полину не видно, спрятанную под одеялами, подушками, игрушками. Беседуют утром 18 марта.

Полина (5): «Да, мощно сейчас бабахало!»

Матвей (8): «Но не так мощно, как тридцатого!»

Вова (11): «Не факт, вообще не факт».

Беседы с женой перед сном 19 марта.

– Посмотри, сколько одна «Точка У» стоит?

– Триста тысяч долларов.

– А один «Вампир»?

– Сто шестьдесят пять тысяч долларов.

– Выходит, сейчас над городом сбили два миллиона долларов!

Утро. 5: 30. Бах! За ним ещё. Вскакиваю. Сонная жена:

– Это вылет.

– Как ты определяешь?

Ругаясь и расталкивая друг друга, бегут в ванную Вова с Матвеем. Иду к Павлине. Спит. Не стал будить. Говорю мальчишкам ложиться, это вылеты. Идут, ложатся, иду, ложусь. Вылеты продолжаются. Смотрю харьковский канал. Да, у них прилёты. Нет света, нет воды. Сидят в укрытиях. Смотрю, какие светлые, молодые, красивые лица. И как они нас ненавидят! Вылеты и волнами гул длились до шести. На каждый вылет шквалом проклятий в адрес Белгорода огрызался харьковский чат. Ракеты летели транзитом через Харьковскую область (в Днепропетровск, Запорожье…). Теперь я знаю, что крылатая ракета – это просто гул, наплывающий и стихающий. Без хлопка, без баха.

– Я персики собирала, – обиженно сообщает жена, – варенье варить собиралась. А теперь всё.

Бежал в спортзале на беговой дорожке. В ушах наушники, ничего не слышу. Незнакомая спортсменка робко подошла и помахала. Снял наушник.

– Вы извините, там сирена завыла, наверное, надо всем… Туда…

Передо мной в панорамном окне как раз автобусная остановка и два укрытия. Только теперь заметил, что из укрытий торчат люди. Интересно, куда я смотрел прежде, чем незнакомая спортсменка робко подошла ко мне – обычно вижу, как маленькие человечки набиваются в бетонное нутро коробки. Остановил дорожку, ушёл вглубь зала, и стало греметь. В эти прилеты в пяти километрах от меня от взрыва погибла женщина, вышедшая гулять с собаками; одна из двух собак жива.

23 марта. 7: 00. Сирена. В прихожей топот четырех ног – мальчишки забежали в ванную первыми. Павлина пришлёпала и упала на расстеленные халаты. В этот раз пришлось и по центру, и по нашей улице. Мы целы, у нас всё норм. Павлина ушлёпала, зарылась в кровать и снова спит.

Перед сном очередной раз инструктирую мальчишек, как только сирена – сразу вскочили и бегом в ванную.

Вова:

– Я понял, я всё сразу слышу! У меня мозг и уши хорошо связаны!

И тут – сирена. Я только услышал, а Матвей уже перепрыгнул через меня и убежал. Хм… Вернувшись в свои кровати после тревоги, Вова с Матвеем активно обсуждают план по захвату США, всего мира, Канады, и Германии. Говорю Матвею:

– Матвей, зачем тебе это? Ты же добрый, овечек любишь!

Матвей:

– А еще жучков, паучков, зайчиков и собачек.

24 марта. Успели погулять с детьми во дворе до того, как на прогулку вышли двадцать два «Вампира». Сбитые над нашими крышами.

После выборов президента стало неспокойно, тревожно в Белгороде. График сбился. Если вы понимаете, о чем я. Когда бомбят по два-три раза в день ежедневно, примерно в одно время, к этому привыкаешь. Знаешь, что сейчас будет, готовишься. Когда весь день тишина – тревожно. Что-то пошло не так. Каждый раз думаешь, неужели и правда подбили этого блуждающего по линейке вампира, но…

Особенно чёткий график сформировался к выборам – стабильно трижды в день – сиди, русня поганая, в подвалах, не ходи, БНР, голосовать!

Да! В день выборов президента стали с женой свидетелями уникального звукового явления! Вернулись с избирательного участка. Не прошло и пяти минут, как началось. Одновременно: сирена, взрывы и колокольный звон на Смоленском соборе! На протяжении всего обстрела и сигнала ракетки звонил звонарь! Перезвонил и сирену, и взрывы.

Надеялись, что после выборов бомбить перестанут – не перестали. Изменили график. В новостях сказали, будут делать санитарную зону. Жена размышляет:

– Похоже, санитарную зону делают не в ту сторону.

Недавно в городских пабликах ВК запустили голосование – включать ли ночью сирену ракетной опасности. Проголосовали 75: 25. Эй, 25! Неужели лучше проснуться от взрыва (если повезёт), чем от сирены, которая подарит вам десять секунд, которые, возможно, спасут вам жизнь?!

Случился «Крокус» – Белгород сошёл с центральных каналов.

А у меня свои беды – не могу писать. Тексты висят в работе. Как месяц назад написал пять листов, так и ни с места. Открываю, смотрю, закрываю. И это бесит. Мозг как будто притупился, деградировал. Зато вдруг стихи записал! 20 лет не писал. А тут повылезли. Душа, чтоб её, оголились и полезла, попёрла!

3 апреля. В Белгороде с утра тихо. Жена лежит, охает:

– Это затишье… Чем дальше, тем хуже от него становится!

Это потому что у нас в Белгороде как? Отгремело – значит есть два-три часа, чтобы успеть куда-то сбегать и вернуться, поехать и доехать целым.

А когда тихо и тихо, и тихо… не знаешь… ничего.

Утром ко мне под одеяло прилез Матвей. Чешет мне бороду и говорит:

– Буду обнимать тебя, как лягушку!

И предсказывает:

– Ракетная опасность сегодня будет: днём, утром, вечером и ночью.

Ракетная опасность случилась днём, утром и вечером. Ночью не было. Нострадамус.

Посреди бела дня самолёт преодолел звуковой барьер. Видно этого не было, зато было очень громко слышно – так, что тряслись, а кое-где даже бились оконные стёкла. Звук был очень похож на звук взрыва.

Полина на секунду замерла, а потом тихо сказала: «Пошла я в ванную», – и пошла в ванную. Потом, когда начались мощные вылеты ракет в Чугуев Харьковской области, Полина, ничего не говоря, пошла в ванную.

18 апреля. Первый раз завыла около 23 часов. Все спали. В коридоре столкнулся:

а) с Вовой – он мимо меня прошмыгнул по коридору в ванную; б) с Матвеем – он упёрся в меня и поднял руки; ещё спал, его надо нести. Павлина на руках у Лены провисела в прихожей.

Сбили четырнадцать «вампиров». Отбой.

Второй раз – в 2: 30. Ох, как неохота вскакивать!

а) Вова мимо меня прошмыгнул в ванную. б). Матвей, свернувшись в клубок, и ухом не повёл. Закинул его на плечо, снёс в ванную, он так и висел. в). Лена просто легла с Полиной, Полина даже не проснулась.

Сбили 21. Отбой. Легли, в башке гудит. Лена:

– Это сирена воет?

– Это в голове воет.

19 апреля. Полночь. Ракетная. Грохочет. Дети в ванной, слушают.

Вова: «Ого! Как будто таз взорвался!»

Матвей: «Или как микроволновка, полная еды!»

А вечером Матвей сказал: «После ночных обстрелов мы весь день были вялыми».

8 мая. Утро. Спим. Сирена. Подпрыгиваем, бежим. Лена к Павлине, я к мальчишкам.

– Мальчики, мальчики, мальчики, мальчики!

Сонный Вова, огибая меня, выходит из комнаты. Червяк Матвей обхватывает мою голову, утыкается лицом между плечом и шеей, отказывается возвращаться в чёрную реальность. Подхватываю его, несу в ванную. Сидим, не включая свет. 2: 20 ночи. Воет как зверюга.

– Воет, как зверюга, – говорю, – да?

Вова отвечает да. Матвей мне в шею отвечает дя.

– Как будто гигантский комар-мутант!

Наконец, затихает, возвращаю на место червяка Матвея, расходимся.

Ложусь в кровать, закрываю глаза и вдруг вижу старую сковородку, пространство вокруг меня сжимается в небольшое помещение, похожее на какую-то незнакомую кухню, деревянная лавка. Важная тонкая кошка подходит на носочках и настойчиво трётся мордой о штанину, прикрывая зелёные плошки.

Это возвращается сон, который я видел до сирены.

Ночью на 9 мая три раза просыпались от сирены. А оказалось, их было четыре. Одну реально проспали. Не услышали. А – адаптация? Или И – иммунитет?

9 мая по первому каналу только в вечерних новостях упомянули про ночной обстрел Белгорода. В кадре съёмка с прилётами по жилым домам, там громко гудит сирена. Кричит Вова:

– Сирена! Сирена! Все в ванную!

Выключаем звук на телике. Сирена не выключается. Орёт снаружи.

Несмотря на всё то, что сыплется на головы и пускает корни в душах, город продолжает жить культурной жизнью. Посетил мероприятие – чемпионат поэзии. Проходил он в «Октябре». Прежде был просто концертный зал, теперь культурный центр. Теперь там много локаций, комнат. Большой зал, малый, столы, стулья, кресла-подушки, кофейня. Зал, где проходил чемпионат поэзии, находился внутри здания, без окон и дверей. Как только вышел на сцену ведущий, Саша, и начал мероприятие, началась сирена и взрывы снаружи. Громко, ощутимо. Саша сказал:

– Как раз хотел сказать, что если будет ракетная опасность, то никуда бежать и искать убежище не надо, мы уже в убежище, все будут прибегать сюда.

В зале приглушенное освещение, только фонари над сценой. Одновременно с началом выступления одной из участниц, Даши, завыла очередная сирена. Это создало интересный эффект аккомпанемента. Как будто кто-то включил её специально под выступление юной поэтессы. Это так и выглядело со стороны – Даша невозмутимо читала стихи, словно ревущая за стенами «Октября» сирена – это часть её номера.

12 мая. Семь утра. Второй раз за утро сидим в ванной. Вова:

– Если нас будут по сто пятьдесят восемь тысяч миллиардов раз в день обстреливать, то от Белгорода ничего не останется.

Смотрим Казанский марафон. На экране спортсмены бегут по большому, красивому городу, где, что странно – ни одного укрытия! Это замечает Полина.

– Папа, а там есть укрытия?

– Нет, там не бомбят.

Матвей (возмущённо):

– Ни фига себе им везёт! Хочу, чтобы наш дом был там!

Воет ракетная опасность. Входит жена. Смеётся так, что аж плачет.

– Конечно, это нехорошо, – говорит, задыхаясь, сквозь слёзы, – но сейчас, когда загудело, смотрю в окно, знаешь, там тётка с мопсом гуляет? Как загудело, смотрю, бежит, а мопс на плече у неё, как торпеда, лапами кверху, глаза на выкате и язык из пасти по ветру болтается.

В это время на Щорса попаданием ракеты рухнул подъезд десятиэтажного дома.

После теракта с обрушением дома мы боялись, что детям снова сделают каникулы. И так этот учебный год они учатся лишь номинально. Дистанционное обучение с нахождением дома, в своей комнате, в окружении своих игрушек, в близости кухни и холодильника – это тот еще процесс. Захотел включил, захотел выключил учителя. Один закрывается в одной комнате, другой в другой. Уроки. Павлина остаётся одна.

– Ты будешь в своей комнате? Или на надувном матрасе в прихожей?

– Лучше я пойду в ванную.

Прихожая в квартире – самое безопасное место, не считая в ванной. Но в ванной не поспишь, а спать в прихожей детям очень нравится. Все вместе, втроём, два матраса, три подушки, три одеяла, три тысячи мягких игрушек. Полина просыпается и сразу спрашивает:

– Мама, мы сегодня где будем спать?

Слова «ракетная опасность» лично для меня стали уже какой-то банальщиной. В день слышишь их по тысяче раз. Пишу текст или пост и уже думаю, чем их заменить? Куда ни глянь – ракетная опасность. Читаешь новости, заметки, посты, стихи – везде ракетная, ракетная, ракетная! Это словосочетание уже стало штампом. В своём же тексте вижу – снова она, и снова, и опять. В одной этой заметке слова с корнем «ракет» встречаются двадцать два раза! Что, больше слов других нет? Писать больше не о чем? А так и получается, что не о чем. Или это такая географическая деформация восприятия реальности?

Вот и губернатор уже назвал Белгород не прифронтовым, а фронтовым…

А жизнь в прифронтовом городе продолжается!

Наткнулся на свою же заметку о романе «Асан» Владимира Маканина, который читал уже много лет назад. И много, помню, его цитировал. А заметка была о том, что его, чтобы цитировать, надо переписать весь от начала до конца.

Тогда ещё не знал, что, не меняя места жительства, перееду в прифронтовой, а затем и фронтовой, город. И что цитировать буду не книги, а высказывания своих детей, укладывающих на ночь свои мягкие игрушки на матрас в прихожей и ложащихся спать с ними рядом. И описывать – не приключения вымышленных героев, а то, что происходит тут с нами.

5: 18. Сирена с 4: 20 гудит третий раз. Хорошо, окна закрыты, дети в прихожей, слышу только я. Бахает отдалённо.

1 июня. Громыхнуло. Приходит сообщение: «Белгород! Ракетная, авиационная, бомбовая опасность!»

Бомбовая! Все уже прежде были, а бомбовой ещё не было! Следом приходит эсэмэс от товарища: «Давайте ещё водную, подводную, радиационную, химическую, биологическую, межгалактическую, инопланетянскую, марсианскую! Чтоб уже наверняка!»

Усадили детей обедать на кухне, а сами стоим, думаем, а нам-то места и не хватит, придётся идти в комнату. И тут сирена!

– Дети! В ванную!

Дети побросали вилки, ложки, закрылись в ванной. Переглядываемся. Хм! За окном воет, гремит, сигналки сигналят, голуби разлетаются! Мы сидим за кухонным столом, пируем! Доширак с грибным вкусом и нарезанными крутыми яйцами!

А разговоры нынче у нас такие:

– Это не ракетная опасность, а авиационная!

– Ну слава богу!

Матвей предупреждает родителей:

– Если кто-то из вас погибнет, я тому яйца вырву!

– Полина, ты что делаешь?

– Я в прихожей сижу.

– Иди сюда, на кроватку!

– Да нет, я тут посижу, тут безопасно!

Семь утра. К этому времени уже дважды гудела сирена. Лезу в холодильник. Из ванной зырк жена:

– Сирена?!

– Нет, это Матвей про роботов смотрит.

Не верит. Бежит на кухню, открывает окно, высовывает ухо, прислушивается, нет сирены, закрывает. Идёт обратно в ванную, кутаясь в халат:

– господибожемой когдаэтозакончится никогдаэтонезакончится.

Хлопает дверью.

Сфоткал небо над крыльцом у работы. И загудела сирена. Стал загонять прохожих внутрь.

– Забегайте, забегайте сюда!

Одна женщина забежала, остальные невозмутимо продолжили свой утренний путь. Бессмертные. Погремело. «Что-то сбили» – сообщение от жены, спустя пять минут.

Полина накрасилась и надела платье.

Вова сказал: «Полина, ты леди СВО!»

Временами бегаю по новому городскому пляжу. Пока бежал, посчитал, сколько там поставили бетонных укрытий. Сочинил хокку:

Четыреста метров —

Четыре укрытия.

Линия пляжа.

В Белгороде ракетная опасность. Пишу с работы Матвею: «В ванную!»

Приходит ответ: «Мы в ване».

Стрижёмся с мальчишками в «Цирюльнике». На телефонах запищала ракетная опасность. В салоне движения – ноль. Стрижёмся. Загудела сирена ракетной. Ноль движения. Стрижёмся. Закричали матюкальники: «Внимание, внимание! Город Белгород! Ракетная опасность!» В салоне движения – ноль. Стрижёмся. Снаружи стало бахать. Администратор:

– У нас окна заклеены бронеплёнкой, но, кому страшно, можете пройти вглубь помещения.

Ноль движения в салоне. Стрижёмся.

В июле удалось побывать в отпуске. В Анапу ездили. Оказалось, что там пролёты «аллигаторов» над пляжами – не редкость. Ежедневно за два-три часа на пляже пролетают по одному, по два, в сторону местного аэродрома. Когда в первый день они появились над нашими головами, мысль была – сейчас откроют огонь из пулемёта по отдыхающим, и куда бежать, прятаться? Но когда увидели, что другие люди им приветственно машут, то мысли стали возвращаться на место.

И уже думаешь, это я не в порядке, или это мир не в порядке? Нормально, находясь в отпуске, допускать, что тебя могут застрелить из вертолётного пулемёта?

Как завопило в четыре утра! Проснулся. Услышал лёгкий топот в коридоре. Тоже встал, пошёл в ванную. Нехорошо, подумал дети там, а я валяюсь. В ванной сонный Ушастик сидит на крышке унитаза, сонный Вовочка сидит на краю ванны. Трут рожицы. Хорошо, свет додумались не включать. Потрепал одного по волосам, другого. А эта орёт, как резаная, с каждым наплывом всё громче, и неймётся же ей, воет и воет.

Перестала. Идём спать, говорю. Все утопали. И я утопал. А на пять у меня был будильник, чтобы проснуться и побегать. Отключил будильник. Подумал, если усну, так усну, хрен с ним, с бегом, а не усну, так побегу.

А в 4: 30, уже после отбоя РОшки, что-то так бомбануло, где-то совсем неподалёку, что все сигналки у машин повыпрыгивали. Побежал к этим. Лежат, из-под одеял глазами по сторонам хлопают: а чё, а чё? Ничего, спите, укрыл, ушёл. А в новостях ничего про этот бах. Говорят, работа ПВО или самолёт преодолел звуковой барьер, или ещё чего. В общем, ничего в новостях, ни слова. Не уснул, короче. И не побежал.

30 августа. Вечер. Гудит сирена. Стоим с Вовой в прихожей, смотрим на часы, ждём, когда на них будет 22: 22: 22.

1 сентября. 6: 20. Ракетная. Гудит и бахает. Сыпятся кассеты. Матвей сидит на унитазе:

– Лукашенко, жми! Жми красную кнопку!

2 сентября. 5: 50 – первая ракетка. Обезьяны в ванной, Лена со спящей капибарой Полиной на руках в прихожей. Разбомбили детский сад.

Не было счастья, да несчастье помогло!

Мальчишек взяли в лицей, который находится в двухстах метрах от нашего подъезда! Моя бывшая, девятая школа, в которой должен учиться каждый ребёнок нашего двора, сегодня – элитный лицей. К сожалению, в наше время учиться там стало доступно далеко не всем. Когда четыре года назад мы пришли туда с Вовусом записаться в первый класс, и я услышал буквально следующее: «К нам идут высокомотивированные дети, строго нацеленные на успех», – то сразу стало всё понятно. Это не про нас, мы для этого места недостаточно мотивированы, и придётся искать школу, путь до которой составляет несколько кварталов, а теперь ещё и – несколько укрытий.

Но у людей, дети которых мотивированы достаточно, видимо, мотивации оставаться в городе в связи с войной оказалось недостаточно, и многие уехали. В элитном лицее освободились места! Заполняю документы на поступление в лицей, а за мной уже собралась небольшая очередь из родителей – писать на отчисление в связи с переездом.

Бахнуло. Загудела. Проснулись. 5: 10. В ванной сидит Матвей. Привет, Матвей. Сел перед ним на корточки, он улёгся на меня. Так просидели до пылесоса и разбрелись.

Пылесос – это заключительный фрагмент цикла ракетки, когда один матюкальник уже отматюкался, а другой ещё нет и поэтому гудит, как пылесос.

Как только лёг на своё ещё не остывшее место, попал туда, где был прерван мой сон. Я уже ранее замечал, что постель какое-то время ещё сохраняет приснившиеся образы, которые можно снова увидеть. И не только увидеть – почти на физическом уровне, будто сон – это такое помещение, из которого, просыпаясь, мы выходим, и в которое можно снова войти. Но лишь для того, чтобы увидеть последние его образы.

Снова загудела, один раз бахнуло. 5: 25. В прихожей встретил Вову. Привет, Вова! Не желаешь пройти в ванную? Нет, не желает, ему и там нормально. Матвей снова провисел на мне до пылесоса.

16 сентября я впервые бегал под аккомпанемент не только сирены ракетной опасности, но и работы ПВО. Гремело прямо над головой, прямо над Везёлкой и парком Победы. В небе были видны их стремительные золотые кометы, несущиеся навстречу вражеским снарядам. Долго гремело голубое небо, оставляя на себе пушистые белые заплатки. Я всё же забежал в укрытие, но зайти в него не смог – там была девушка с такой собачкой, из таких, которых почти не видно, но слышно на всю округу. Она умолкала и рвалась у девушки из рук. Истеричка какая-то. Так и не вошёл в укрытие.

Последние два года Белгороде не работает GPS. Для меня, как бегуна-любителя, это большое огорчение – спортивные часы и всяческие приложения в телефонах при отсутствии GPS бесполезны для фиксации пройденного расстояния и всех параметров, связанных с этим.

Для того чтобы отмерить километры, приходится пользоваться картами в Интернете, и, как правило, эти карты – Яндекс.

Но российская Яндекс-карта до сих пор не знает, что в центре Белгорода продлили набережную от парка Победы до нового пляжа «Берега» со всеми его развлекательными и спортивными объектами. И на месте ныне существующей продлённой набережной вместе с «Берегами» Яндекс демонстрирует лишь кучерявые зелёные заросли. Потому что фотосъёмка спутниками Яндекса делалась ещё в 2018 году, когда ни набережной, ни пляжем и не пахло. Измерить расстояние сквозь них, конечно, можно, но я не об этом, а вот о чём!

Дай-ка, думаю, открою карту Google с этой же местностью. Что там покажут? И вот открываю американскую Google-карту, а вы уже поняли, если дочитали досюда!

И новая набережная в центре Белгорода, и «Берега» с его развлекательными и спортивными объектами, и новый парк аттракционов «Калейдоскоп». Я даже не видел ни разу, чтобы он открыт был, а на американской карте колесо обозрения крутится со всеми каруселями, и детям клоун раздаёт разноцветную сладкую вату! Я даже запах её клубничный отсюда чувствую!

…Но если вернуться к нашей невесёлой реальности и вспомнить первый разрушительный удар кассетным боеприпасом, упавшим и взорвавшимся в центре жилого квартала на улице Попова ночью 3 июля 2022 года, то тот же Google на своей карте покажет нам чёрный прямоугольник на месте, где прежде стояли жилые дома, а на наших картах эти дома стоят целёхоньки. А всё потому, что вражеские спутники снимали центр Белгорода из космоса в текущем, 2024 году, и всё-то им про нас известно!

Вы тоже подумали про машину времени? Чтобы спуститься, как на парашюте со своей высоты, откуда смотрим мы на эти мирные крыши, туда, в мирный летний день 2018 года, в ещё мирный и беспечный летний город… Но надолго ли? Зная о том, что будет спустя четыре года, как мы могли избежать этого?

Сегодня, 25 сентября, Вова прошёл боевое крещение укрытием. Первый раз был там один, пережидая ракетную. Звонит, что вышел на тренировку, выходит со двора на бульвар. Договорились, то я его не провожаю, он топает до стадиона сам. И только перестали говорить – завыла!

Скорее звоню. Отвечает. Слышны посторонние голоса – люди забились в укрытие. Вова сразу перебивает:

– Я в укрытии, всё нормально!

Как только стихла, звоню, говорю, что встречу и провожу. Выхожу. Бежит навстречу, капюшон напялил зачем-то, видимо, для пущей безопасности, а за спиной раскрытой квадратной пастью белое бетонное укрытие, так и готово проглотить. Встречаю, идём.

– Испугался?

– Не-е-е-е! – как будто речь, не знаю, о чём; о какой-нибудь гавкающей собачке размером с черепашью пипку.

– Народу в укрытии было много?

– Я бы сказал, средневато, – отвечает отстранённо, своим любимым словом «средневато», деловой.

Ракетка, дети в прихожей. Сильно громыхнуло. Полина:

– Жесть, даже я чуть-чуть испугалась.

У Матвея шишка.

– Откуда?

– Не знаю.

Вова кричит из комнаты:

– Мы в битву за Херсон играли!

Матвей:

– Вот мне коробкой и прилетело.

Отвыла ракетная.

Полина выходит из ванной:

– Спасибо, урок окончен!

Этот урок был окончен 11 декабря минувшего года, и вот такое наблюдение, которое может показаться странным: с тех пор у меня не было заметок о ракетных опасностях в Белгороде, а также авиационных, бомбовых, опасностях БПЛА. Они случаются каждый день, каждый день звучит сирена и приходят СМС-оповещения, и моя семья, мои дети как-то на это реагируют. Да только надоело. Хочется, чтобы эта часть записок из прифронтового города стала последней. Чтобы писать совсем другие истории.

P.S.

Утро 14 августа, Белгород.

Лена зачитывает новостной канал:

– Соборная площадь. Летит!

Матвей:

– Как площадь может лететь?

– Ударное кольцо центр. Что такое ударное кольцо?

– Щас узнаем.

Четыре раза прилетело в дом правительства на площади, пятый сбит, выгорел автомобиль на Попова, во всех каналах видео, как губернатор помогает носить раненых, Сити-молл закрыли, Мегагрин и Рио закрыли, рынок закрыли, зоопарк и динопарк закрыли, парк аттракционов «Калейдоскоп» закрыли, дороги в центре перекрыли, работает ПВО, мама Лена поехала в суд знакомиться с делом.

Полдень – старая добрая ракетная опасность. Дважды бахнуло. Дети в ванной, не отвлекаясь от дел, перекрикивают сирену. Внезапная длинная автоматная очередь. Сбивали БПЛА из автоматов. Матвей, пригнувшись, из прихожей целится пультом в телевизор в комнате, по которому смотрит Рутуб.

Утро 15 августа началось с автоматных очередей – со вчерашнего дня это новый звук в центре Белгорода. Хотя для районов – Валуйки, Вейделевка – эти звуки не новы. Мне даже присылали кадры трассеров над крышами в вечернем небе. Я сперва не понимал, почему автоматная стрельба – неужели прямые бои идут уже в самих посёлках? Но вскоре дошло. Сбивают БПЛА. Теперь и в Белгороде.

Вчера после очередей вскоре слышался взрыв, а сегодня постреляли длинными, потом затихло…

– Перезаряжают, – подумал вслух, и верно.

…Потом снова длинные очереди, и снова тихо. Жена ругается:

– Если не сбиваются, то чего стреляют?

– Так не попали, значит. Или испугался, улетел.

Потом, правда, спустя какое-то время, где-то приглушённо бахнуло. А мне сегодня последний день на конкурс работу подавать, а союз тоже вряд ли откроется.

«Среди за собой, будь осторожен!» – отмечаем день памяти Виктора Цоя.

Но есть и хорошие новости! Благодаря медленному замедлению вращения планеты сегодняшний день стал примерно на 0,00000002 секунды длиннее, чем предыдущий! (Данные из открытого паблика.) Если это будет продолжаться каждый день, то даже не знаю..

Скрипнула дверь у Павлины. Идёт, ворчит: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Заходит, чего ворчишь?

– Я не могу спать, там трещало что-то.

И большим пальцем вниз дизлайк показывает.

– Ничего, это беспилотники сбивали, иди к нам под одеяло.

Лежат с мамой, ролики про игуан смотрят.

А на почте лежит ждет меня досланный экземпляр «Огней Кузбасса» с легендарными «Записками», пятую часть которых, похоже, уже пишет сегодняшняя наша повседневность. Но на почту уже не, не побегу, потом. Пусть полежит пока.

Люблю смотреть в окно, как мальчишки, Вова или Матвей, выносят мусор. От помойки назад всегда бегут бегом. Но это не про ракетную опасность, это просто так они всегда назад бегут.

На следующий день заработала почта. На обратном пути проходили с женой мимо места, где позавчера от прямого попадания БПЛА сгорел автомобиль. Чёрное пятно на тротуаре, погнутый оградительный столбик и столб пешеходного светофора. Козырьки над красным и зелёным фонарями полностью оплавились от огня и стекли, застыв, как веки, навечно закрывшие глаза. Но… Уже переходя дорогу и обернувшись, говорю жене:

– Смотри. Видишь?

– Вижу.

Из-под налипшего пластика нижнего фонаря бегут зелёные ножки.

Работает!

Записано: ноябрь 2022, декабрь 2023, январь – май 2024,

лето 2024 – февраль 2025, 14–16.08.2025, Белгород

Собака состарилась. Вообще из конуры не появлялась, а если и гавкала, то, наверное, больше от того, что жизнь совсем стала несносной. Даже самый сильный грохот и треск в небе был ей до лампочки. Своих и то еле-еле узнает, да и всё равно, кто заходит-проходит. Вылезла как-то раз на белый дворовый свет: шерсть битым валенком, спина колесом, а хвоста вообще не видно. Вот поэтому жена, как истинная хозяйка дома, и сказала Васе:

– Взял бы и отвел собаку к ветеринару. Ведь все равно телевизор будешь смотреть!

Рая разогревает воскресный ужин, и ей мудрено видеть развалившегося перед телевизором в третий раз или даже четвертый воскресного супруга.

– Давай! – неожиданно соглашается Вася. – Только один я не пойду. Это ведь через весь город идти надо. Бутылка! Да еще и деньги на лекарство.

– Ишь ты! Размахнулся! Бутылка! Деньги! И так сдохнет…

Но минут через пятнадцать вновь подошла к конуре.

– Рыжик! Рыжик!! – позвала она.

Какой там Рыжик, собака только голову подняла, узнал, не узнал. И глазами уже не моргает, того и гляди остекленеют в следующий миг. Хозяйка поставила миску с водой. Рыжик все ж таки вылез из конуры, подошел к белому. Всю жизнь была сукой, даже потомство раза три принесла, и всю жизнь под мужской кликухой.

Лакнул два раза и залез в свое. Теперь уж все равно, такая старческая деменция, свирепая и одинаковая альцгеймеровщина. И все сильнее, прямо уже во дворе, воняло старой собакой, ее псиной.

Рая было уже решилась, да забыла, что сегодня воскресенье. Однако Вася возразил:

– Да ты что, это же общество защиты животных! Они же настоящие иноагенты. Их патронирует сама Австрия с Америкой!! ООН разрешила так называемый «Синий Крест»! А там всегда на страже демократии и экологии! Да и доллары им платят. Так что усыпят с радостью. Но ведь двоим придется идти, вдруг собака взбесится. Думаешь, он не догадается, куда его тянут?!

Пришлось решаться. Хозяйка таки выдала бутылку из своих сундуковых запасов, Вася оделся соответственно, подошел к конуре.

Рыжик вылез навстречу и глянул вверх, на небо. Вася вздохнул. Двенадцать, а может и семнадцать лет, не меньше. А то и двадцать. Байден собачий, одним словом. И вот словно и не было их.

Поводок Вася сделал из остатка алюминиевого провода в голубой оплетке. Когда продевал под ошейник – руки стали серые от старой шерсти и запаха. Рая открыла им дверь, и пошли они со двора.

А Рыжик уже знал куда. К другу Васиному, у него ружье есть, а закуску найдем. Прощальный гром очередного сбитого беспилотника или «Вампира»[45] был им вслед. Это уже третий за два дня. Соседский привет самой Москве. Ведь не всё нам, тем, которые живут при границе.

Шли, иногда Вася рывком направлял дохлятину на верную дорожку. Собака еще и хромала. Сам Вася думал, ведь они шли не к другу, а больше к соседу по улице, и примет ли он его. Сосед этот был не простой, не так, чтобы как. Но ведь у него такая просьба. Да и бутылка к тому же. А у собаки точно артрит коленного сустава, как у меня.

И потом, ему давно надо было уже навестить его. Ведь человек вернулся с войны, хоть ты ее трижды назови, что она СВО. Да и пример вон, под ногами, это самая настоящая сука, а звали, то есть зовут пока, Рыжик.

Сосед соответствовал моменту. Не стал говорить, что занят, что нет пороху, только поинтересовался, какой дробью, утиной или может быть, самой картечью. На что Вася резонно ответил, что лучше всего было бы спросить непосредственно у клиента. Клиент был не против, хвостом махнул. Хотел еще было махнуть, но задумался как-то, свесил голову. Застыл, и ничего ему неинтересно.

А друг-сосед махнул рукой: ведь идти по городу с ружьем и в такое время нехорошо.

– Но выход есть. Ты согласен?

– Давай выход.

– Жди здесь.

Сосед повернулся назад и вышел уже одетый в камуфляжную куртку. На правом плече знак – красное с белым. И три знакомых, еще со школьной парты, провала. Череп с молодыми зубами. Белый, как и положено быть черепу, выкопанному из земли.

– Так ты что? Ты! Был… Там?! Я думал ты в командировке

– Ну да. Осколок в ноге сидит. Вот и хромаю. Ну, пошли, раз ты не можешь, то будем учить. Вспомни пословицу: не знаешь – научим, не можешь – заставим.

– Знаю! Солдатское. Как же!

Вот так, компанией, в три живых тела, покинули улицу и потопали к лесу. И еще Вася заметил, что сосед в самом деле прихрамывает, хоть и скрывает, но палочка в руке работает в полную силу. Хорошо, что идти было недалеко.

Это впереди был, городской, длинный обрывистый овраг и там наша, с ельциновских времен, общегородская помойка. Официальная и неофициальная. Еще раньше тут пионерские сборы были, туристы. Мотогонщики. А еще раньше тут раньше пролегала историческая трасса в саму Москву, по которой и мчали татарско-крымские орды. И заодно на Русь Белую. Вот тут, на этом месте стояли, сидели, захоронены и поляки-собаки, и казаки-запорожцы с оселедцами, да турки с румынами с валахами. Все на Москву, Москва для всех. Грабь, режь, направляй «Хаймерсы»[46] и большие беспилотники на саму Москву.

А ведь когда-то пионеры тут, пылали ночные костры, флаги шумели. Еще раньше, в играх, в глубине оврага, последовательно прятались индейцы, фашисты и настоящие бандеровцы. Много чего еще было…

Вася и его новый друг пошли на свое чистое место, ближе к лесу. Тут более или менее свободно от свежего мусора, машины сюда не доедут, меньше дыма и лучше обзор. Сели под малым обрывом, лицом к Украине. Рыжика оставили наверху как раз на краю обрыва.

Никто к нам не подойдет незаметным, ни одна ДРГ не подползет со своими флагами. «Рыжик» наверху исполнит последнюю волю хозяина. Вася же с другом устроились ниже, на ящиках из-под китайских огурцов, нашли доску-стол и стали провожать и лето и Рыжика в последний путь.

Хорошая была у них собака, да и лето тоже не подкачало. Вот уйдет это, и заберут часть нашей жизни навсегда. Новый друг достал из сумки уже не еду, а НЗ. Друг Васи был не только охотник, но и отменный рыбак, вот почему на столе копченая рыбка, кусок вяленого лосиного мяса. Все это было накоплено до войны, до этой СВО.

Хлеба немного, хлебом и умными разговорами нас накормят дома. По телевизору. А тут мы – мужики. Друг Васи достал свой нож, самыми тонкими слоями нарезал кусочек хлеба и одним взмахом отмахнул кусок лосятины. Приподнялся и бросил наверх, к ногам Рыжика.

Рыжик пытался махнуть хвостом и остался стоять на месте. Время подошло к самому концу. Стали есть и потихоньку выпивать, спешить некуда.

Потом Вася обронил:

– Ты Витяку Ворону знал? На улице Пионерской? Он еще в областном городе в ОМОНе служил?!

– Ну? – спросил друг.

В руке у него стаканчик, он принюхивается. Самогон Рая дала не тот, что положено. Надо будет не забыть сказать ей в следующий раз об этом.

– Да вот тебе и ну! – сказал Вася. – В командировке своей, за «ленточкой», поехал на автоцистерне за водой. А привезли его вообще без одной ноги, цистерна вдребезги. Вчера мать к ним ходила. Мать плачет. Собирается ехать в госпиталь.

– Фугас? – спросил друг.

– А то! – ответил Вася. – То самое, что и здесь плясало. Немецкая мина. Специалисты издавна. Триста стальных шариков. Вот и ему прилетело, про машину говорить не будем. Так вот! Его мать моей говорит: хоть обниму, хоть поглажу последнюю ножку сыночку, поцелую, как раньше. Потом стали писать письмо в военкомат. Пишут обе, и плачут. Мать моя ей еще молитву в книжку написала. Говорит, что помогает.

Выпили за здоровье и здравие нового инвалида. За другую ножку, пока она еще живая, выпили отдельно. Потом Вася встал, прошелся наверх, навестил кандидата. Рыжик, как живое существо, еще стояло в одном и том же положении, что-что, а команды оно, двоеполое, выполняло строго, дотошно, как чиновник из рассказов Чехова. Вася погладил его по спине, в том месте, где более-менее чисто. Вздохнул, снял провод.

– Ты свободен, мой друг!! Ты свободен, ты птичка, для тебя демократия вкруговую! Только подвинься еще немного, вот сюда…

Подбиваемый ногой Рыжик выполнил приказание и махнул хвостом по-настоящему. Думает он им, что ли!? Голова хоть и опущена, но все равно смотрит вдаль, в степь. Там вдалеке жили наши соседи, желающие нам всем новых мук.

Вася спустился вниз, и стали поспешать. Бутылку допили, рыбку разделили и договорились по пиву. Вася поднял лицо вверх. На фоне самого темно-зеленого, уже осеннего холодного неба вечернего, опускалась и не могла опуститься морда собаки.

Хозяин подал голос:

– Эй вы, там, наверху! Рыжик?! Ты еще живой… Смотри сюда, а не в ту степь, сейчас, для тебя вылетит птичка, не шевелись!

Друг встал, отставил палочку в сторону и поднял руки с зажатым стерженьком

– Внимание! – сказал он. – Снимаю!! Амбрелла! Ты хорошо умрешь, братан!!

И вот оно! С новой яркой и молодой болью, глаза и свод черепа, и жизнь собаки брызнуло на вспыхнувший снизу красный осенний небосвод. Собака исчезла, осталось только отброшенное туловище с насквозь дырявой, выметенной головы, и все это было – уже ненужный мусор. Ах, если бы так всегда! Неужели это все…

О! – это чувство полета по нескончаемому и вечному, сияющему куполу смерти – окончания жизни. Единственный, и в последний раз. Самый главный момент в жизни каждого теплого существа. Всего и было, что огненная искра просиянная. Маленькая такая, но через все тело и жизнь. И ведь ты ничего не почувствовал, ну совсем ни капельки, правда, Рыжик?!

И небо провинциального городка подтвердило факт смерти чередой в три гулких грома – сбили пару БПЛА. Может быть, уносившихся на саму Москву.

В понедельник утром, за быстрым завтраком, Рая поинтересовалась, каким лекарством усыпили собаку.

– «Дуплетом», – сказал Вася. – И никаких мучений.

– Опять заграничное, – вздохнула жена. – Для людей такого и не достанешь. Дефицит вечный.

– Отчего же, – сказал Вася. – Если постараться…

И принялся за вторую большую кружку чая, которым он прогонял похмелье. Вчера они так и не дошли до пива, посчастливилось вынести из дома инвалида бутылку. Самого лучшего на это время самогона – текилы. Вот и сравним, что лучше: наше с дрожжей или с кактусов этих колючих.

Зато они пошли на свое место, помянуть по-настоящему нашего Рыжика. И там, в темноте, осень уже, темнеет рано, нашли тот самый кусок лосятины, который хоть и не видели, но помнили.

Это все им оставил Рыжик, кобель-девочка. Чистая Америка! Да и сам он – она тоже было где-то неподалеку. И за это время бухнуло всего один раз. Друг мимоходом ответил, какие калибры. И как только стали удаляться, по дурному взвыли сирены, обстрел идет, спустите себя в убежище. Которых нет. Остановились и переждали: все-таки живая скотина была.

А собачья душа Рыжика, суки, названной мужским именем, уже давным-давно уплыла из этого мира лохматым, рыжим и бойким щенком. Он уже попробовал на вкус васины ботинки, а через неделю надгрыз раины сапоги и за это будет наказан по месту куском голубого электрического провода, которым вели скрытую проводку в доме. О! Эта сладкая прошедшая жизнь!

– Она-то хоть не мучилась? – спросила потом Рая.

– Да ты что! – искренне ответил Вася, – да у нее, можно считать, улыбка была на все сто, а глаза во все стороны так и разбежались! Хорошо!!

– И все равно жалко, – сказала Рая.

На ходу Вася прижал ее голову себе к груди. Крепко прижал, а потом вспомнил всё, и содрогнулся. Рая думала, что опять, и пыталась освободиться.

– Хватит, хватит… – вскрикнула жена. – Давай лучше завтра. Мне ведь на смену в операционной!! Средней тяжести привезли вчера много, много.

Но было уже поздно. Это у них такая ласка была. Начали вместе.

– Ну, не надо! Не надо, – говорила жена, переступая через трусики, – я на… На работу. Опоздаю!

Но глаза уже были закрыты. Вася молчал. И только тут до нее дошло. Вчера Вася вернулся домой далеко за полночь.

– Ты вчера! – сказала прямо в глаза, – Ты! Был! Пьян! Как же я этого не заметила?! Я! Не! Заметила! Ты! Был! Пьян!? Да? Скажи мне правду…

Вася не спешил. Вечером по Интернету пришло извещение, что на два дня цех по причине попадания работать не будет. Вначале говорили в таких случаях, что вычтут из очередного отпуска. Но потом сказали: нет. Сам губернатор нынешний обещал, Вася слышал. Гладко очень говорит, но мы еще посмотрим…

А тут как раз и накатило. Жена, Рая любимая, крепко-накрепко сжала его в своих объятиях. Рая стонала. Вот это точно дуплет получился, хотя везде было по одному разу.

Вообще-то Вася не очень к этим нежностям. Он смотрел вниз. С каких это пор медсестры стали носить на свою суточную тяжелую работы те самые кружевные трусики. И зачем, когда они так устают зверски. Опять этот дуплетом?!

Но окончание было хорошим, что хотелось чуть-чуть плакать. Поцеловала и убежала стрекозой. Туда, где кровь и гной, слезы и содержимое, смерть и инвалидность на молодое тело. И все это тазиками, тазиками…

Но все равно как хорошо получилось, это уже настоящий дуплетом! Ведь мы все – живые и теплые!!

И хохлы с американцами подтвердили это очередным далеким разрывом. Где-то не очень далеко, но стукнуло четко, раз, а потом еще парочку. Звуки резкие, отрывистые, точно, это мины на нашу сторону. Два раза уже говорили об эвакуации, но в третий раз это уже будет точно.

Там работает «Кракен», свора военных банд, типа пресловутого «Азова», «Червона калина». Там вооружили банду недорослей, дали им минометы, установили на квадроциклы и летают они на них. Дерзкие, маленькие, хищные. Сидят на минах и смеются идиотским смехом. Сейчас они остановятся.

Да и в Интернете мелькала инфа об очередном транше от американских друзей. У них уже заводы на поток поставили эти мины, в телевизоре тоже показывали. А бандер в соседнем городе и в советское время было до черта и больше.

Рая успела. Через полтора часа завыли сирена, вначале одна, потом еще две, в центре. Через полчаса начался обстрел, вначале звуковый, наши долбили по Волчанску, а вскоре прилетела ответка. Стреляли по-настоящему. Опять по базару.

Гепнули по отстроенному вновь административному зданию. Опять по центру, попортили весь тротуар перед Домом культуры. Досталось и старинным колоннам, которые знали еще гитлеровцев. Белые и высокие покрылись язвочками сифилиса, а две с краю, те, что ближе к Волчанску, настоящими язвами твердого шанкра. Ну и все такое, что узнал из Раиного учебника.

Траурное прощание на свалке так просто не закончилось. Стукнула дверь, звонок. Это пришел друг.

– Пошли, ты вчера всё просил рассказать, всё, что можно. У меня родные уехали в Белгород. И узнаешь, что такое «Амбрелла»! Чтобы знал навсегда.

И пошли они к нему домой. Если Рая узнает про это, будет большая клизма.

Вывалил содержимое рюкзака, тут носки и банданы, шапки, подшлемник. Очки. Берцы. Сумка для пустых рожков от автомата. Разгрузка. Коньяк стоял на столе и изображал собой вражеский Харьков с харьковской бригадой «Кракен». А вот пить не стал в одиночку.

Иногда Вася поднимался и бегал в туалет, где на клочке бумаги, уже второй, писал огрызком карандаша очередной сюжет. Очередное воспоминание и термин из артиллерии. Вот так и появилось у него слово «Кракен», подчеркнутое одной чертой, а затем в венке слово «Амбрелла». Друг рассказывал, и фамилия Вагнер.

Обмундирование нам выдали полностью, по сезону – сначала зимнюю, потом летнюю одежду. По истечении контракта ты можешь ее с собой забрать, можешь домой отослать, делай, что хочешь. Получается, она списана за тобой. Всё бесплатно. Если человек болеет, допустим, гепатитом и ВИЧ, вешают на руку два браслета – белый и красный.

Если у тебя выявляются эти болезни, автоматически попадаешь в «Амбреллу». Отряд «Амбрелла» – это смертники. Люди, которые идут впереди всех.

Они уходят в заданном направлении и все ждут. Когда они перестают отвечать, для всех приходит самый момент. Который называется «Тишина наступила». Это в том же направлении идет очередная группа. С ними фельдшера-специалисты вроде Раи. Там они встречаются, навстречу ползут некоторые раненые, остальные там. Запросто может быть, что навсегда!

– Некоторые приходили, зная, что болеют. Некоторые узнавали на месте. Такие сначала оказывались в шоке. У нас даже получилось, что были люди, которые пытались скрыть болезнь. Но потом их вычисляли.

И предлагали альтернативу: или ты едешь домой, или идешь в «Амбреллу». «Амбрелловцы» были озорными, им уже все равно на жизнь класть с прибором.

– А что, – говорят, – сейчас плакать, что ли?

Молодцы! Знают, что долго все равно не проживут, так чего уж тут, плакать что. А так родные хоть деньги получат, для всех наших, они будут огромными. Мать ли в пансионат настоящий отдать, девку выучить, чтобы шалавой не была. Много чего хорошего можно дать посредством своей красной крови родным и близким.

Новый друг, а теперь он стал настоящим, сидел тихо, как и автор, и каждый мог думать свободно. Пусть даже о том, что такое «Амбрелла». Где сражаются такие же, как и мы. Только много, много, моложе. И каждый знает, что всегда наступит момент истины, и значит, что «ТИШИНА НАСТАЛА», а это не просто так, а пришла наша пора. И за себя, и за тех, кто за тобой.

– Внимание, очередные двадцать человек из «Амбреллы» вперед. Работайте, братья! Постоим «за други свои», и пусть никогда не будет у нас пятисотых. Пусть все знают, у нас они мертвые…

А по жизни, впереди у Васи, как у автора, будет очередное потрясение. Он как наяву увидит кладбище воинов нашей СВО. Это длинный, до самого леса, ограниченный прямоугольник дробленого мрамора, где четко в три линии стоят новые, аспидного цвета, пирамиды, обелиски тех, кто погиб в нынешних боях за Родину. Тишина настала.

Еще одна защитная черта, примета русской жизни, и прошлой и современной. А уж будущего – тем более.

Но холодные, отчлененные ножки Витяки Вороны, бывшего товарища его детства, так и будут всю жизнь, нам на стыд, Васе на горесть, бегать в наших снах вместе, дуплетом. Жалко.

Для них тишина настанет, когда нас всех уже не будет! Еще как жалко!

Особенно правую, откромсанную. Но зато теперь рядом, по всем российским новым помойкам, скачет веселый щенок, из стихотворения нашего поэта Рубцова. В ошейнике из голубого провода. И глазки в разные стороны. В нашей жизни они не знали друг друга.

Умер он, а мать все еще держит в руках его руку и целует, целует ее, уже прохладную, чужую. Рая сама сообщила.

В тот вечер никуда не пошли, а весь вечер и ночь были дома и вместе. Вот и побывала в нашей семье эта далекая война, жестокая беда на нас всех…

Целых двенадцать километров до нее.

Эх! Значит, так и не дошла молитва Матери до Нашего Бога!

Зима двадцать второго года. В Ровеньках выпал первый снег. Начался около часа ночи, и я даже почему-то проснулся. Вышел покурить и понял, что проснулся из-за тишины падающего снега… Даже стихотворение записал.

Утром поехал на работу, а на парковке свободных мест и нет. Припарковался вплотную сзади большого, забрызганного грязью, военного КамАЗа. В тентованном кузове сидели двое молодых солдат и увлечённо смотрели в свои мобильники.

– Доброго денёчка, служивые! А вы заднюю не включите?

Они тут же оба напряглись и уставились на меня:

– В смысле? Что это за вопрос?

– Я припарковался сзади вашего авто. Назад сдавать не будете?

– А-а, да нет, – заулыбались они.

– А как погода сегодняшняя для вас? Первый снег – это лучше, чем дождь?

– Необычно. Посмотрим. А сдавать назад мы, дядя, не будем. Нельзя нам назад. Обратной дороги нет.

Есть у меня землячка Инна, молодая, красивая, энергичная, человек прямого мнения, и слов особо не выбирает, а говорит, как думает и как есть. После начала СВО не могла просто смотреть, что творится, и создала сначала в Белгороде группу «Химера сети», а потом и в районах области – целую сеть мастерских по плетению сетей.

Сети всегда были востребованы, но вот доставлять их бойцам не могла: ни прав, ни машины. Напрягало, что постоянно нужно кого-то искать, чтобы отвезти сети и вновь привезти материал. Вот и пришлось брать кредит и покупать УАЗ «Патриот», а самой поступать на курсы водителей.

Обстановка в Курской области в ноябре двадцать четвертого года складывалась очень сложная, наши парни просили масксети, отвозить желающих не было, вот и решила ехать сама, хотя права еще не получила. В общем, загрузила свой «патрик»[48] сетями, перекрестилась и двинулась в соседнюю область. Под Курчатовым наняла водителя – настоящего, с правами и знанием местности. Ближе к передовой стал доноситься грохот стрельбы и взрывов: сначала глухо, а потом всё громче и громче. Слева от рощицы работали наши «грады»: рев, клубы пыли, огненные хвосты.

На обратном пути попались военные, попросившие отвезти раненых в госпиталь. Были они вроде и в нашей форме, да немного отличающейся. Да и лица азиатские у всех, как на подбор. Четверых, самых тяжелых, погрузили в кабину, двое вскарабкались на багажник на крыше УАЗа. Уже в госпитале узнала, что это были корейцы. За всю дорогу ни звука не издали они: ни стона, ни вскрика. Вот и подтвердились слухи, что бродили у нас: корейцы приехали к нам воевать. Много их, и все в Курской области. Не верила ведь, пока сама не увидела.

Ну а корейцы с уважением пожимали ей руку, когда прощались: женщина, а не испугалась на фронт ехать. А она обняла каждого, поцеловала и перекрестила: пусть хранит вас Господь!

Офицер, что сопровождал бойцов, взял её за руку, поцеловал и, как-то стеснительно, заглядывая в глаза, произнёс:

– Нуна.

– Да нет, Инна я, Инна.

– Нуна – это по-корейски сестра. Ты теперь наша сестра. Нуна Инна.

Было дело в ноябре 2024 года. Позвонила мне из Белгорода Наталья, админ небольшой волонтёрской группы помощи солдатам, и спросила: не смогу ли я помочь волонтёрам из Новгородской области из города Старая Русса с помещением, где можно разгрузить автомашину с гуманитаркой. Ждали «газон», а по факту приехал «Валдай» с огромной будкой размером с камазовскую, загруженной «под завязку», плюсом их минивэн «Форд Транзит», тоже аккуратно заложенный доверху.

Клич о помощи в разгрузке кинул, и в итоге вызвались трое студентов из нашего техникума. Сам участвовать в разгрузке не мог из-за травмы. Ещё мой напарник помогал. Познакомились, началась разгрузка, разговоры и гости поделились, как дорога трудна, – почти полторы тысячи километров на перегруженных машинах, да местами сильный дождь и гололедица. Рассказывали, как сложно было собрать гуманитарку, что молодёжь у них в этом совсем не участвует, что даже для помощи в погрузке они обращались в местную воинскую часть…

По прошествии, примерно, полутора часов гараж был полностью заложен всевозможными коробками, упаковками, костылями, инвалидными колясками, масксетями и прочим. Буржуйки, упаковки с водой, консервами и тушёнкой поставили под гаражом на улице – не поместились внутри. Гости спрашивают, сколько заплатить студентам? Говорю: по пятьсот, видите ж, какие пацаны юные. Они удивлённо смотрят на меня и уточняют: а этого точно хватит? Если по тысяче дадим, то нормально будет?

Но наши парни от денег отказались совсем, а ту тысячу, что им Андрей всё же как-то всунул «хотя бы на всех», они, когда он отвернулся, положили ему на сиденье в «форд». Усталые и грязные, студенты серьёзно мне говорят, что денег им не надо, что они видят, что это за груз, и вполне понимают, как он собирался и для кого. Да и мы-то сейчас отдыхать пойдём, а новгородцы сейчас загрузятся и на фронт поедут. Нет, ничего нам не надо. Мы разгружали, а сами меж собой говорили: а ведь мы тоже сражаемся. Вот этой своей разгрузкой. На фронте как: одни стреляют, другие патроны подносят. Так вот мы – подносили, а значит, тоже сражались. Придёт время – за пулеметы ляжем. Защитники мы, Олег Николаевич! А за деньги Родину не защищают. И ради денег тоже.

Здесь надо сказать, что только именных посылок в этом гуманитарном грузе было целых шестнадцать, а такие посылки – это самое сложное и неудобное в отправке солдатам, потому что очень много переменных в том, как передать, как встретиться с адресатом, если не с ним, так кому отдать, чтобы точно передал. А если адресат недоступен, и что с этим делать? Когда студенты ушли, то я сразу позвонил их преподавателям и уточнял: не давали ли они им установку, чтобы денег не брать за работу? Ответили, что никаких установок не давали. И вообще хорошие ребята, прочувственные, достойно идут по линии волонтёров.

А я радовался за наших ровеньских ребят: удивили новгородцев своим бескорыстием, вселили в них веру в современную молодёжь!

Через несколько дней отвёз я часть гуманитарки в N-скую гвардейскую мотострелковую дивизию. Рассказал им историю про разгрузку и что ребята ни копейки не взяли. И про слова, ими произнесенные, тоже сказал. Находившийся здесь же офицер поинтересовался, как бы между прочим, а как зовут этих студентов. Я и сам не знал их имена, поэтому узнавал в техникуме. Через несколько дней позвонил незнакомый номер и вежливо поинтересовался, как удобнее передать мне пакет.

– Передайте в техникум. Это наша благодарность этим пацанам, их родителям и учителям за помощь и бескорыстие.

Символично, что эти благодарности были вручены в День Героев Отечества на торжественной линейке в присутствии всех студентов и преподавателей. И не хочется говорить патетические слова, но в нашей жизни всегда есть место если не подвигу, то большим добрым делам, от которых наш мир становится лучше и светлее, а сердца наполняются радостью.

Дело было в четверг, а на выходных мне с семьёй надо было уехать к родственникам, поэтому я дал новым знакомым пульт от гаража, чтобы они могли загружаться для доставки, когда будет удобно, без оглядки на нас. Развозили новгородцы эту помощь сначала в ЛНР, а потом поехали в Суджанский район с адресным грузом. Там случилось маленькое приключение. Десять именных посылок везли. Созвонились по телефону, им указали «точку», приехали… А там никого! На дороге никаких блокпостов не было, и вообще никого, хоть шаром покати. Аж не по себе стало. Остановились, ждут. Метрах в ста блиндаж, но никто оттуда не выходит, не бежит за посылками. Звонок: говорят, выгружайте прямо на асфальт, на обочину только не сходите и валите отсюда, что есть духу, пока дроны не напали.

Они скоренько выгрузили всё на край асфальта, а тут детектор дронов как заголосит! Понятно без слов: началась охота. Попрыгали в машину и рванули, что есть духу. «Форд» машина не скоростная, максимум сто двадцать выжимали, а тут за полторы сотни стрелка спидометра легла. Короче, от дрона уйти удалось, а вот подвеску на «лежачем полицейском» разбили в ухнарь. Предупреждающие знаки на трассе убрали, а вот этого «лежебоку» оставили.

Новгородцы, эти скромные парни, переночевали в госпитале за «лентой», куда привезли гумпомощь. Видимо, какая-то болезнь к ним там и прицепилась. Нет бы сразу пролечиться, а они мотались ещё под Сватово, в Луганск, в Северодонецк. Спустя двадцать дней по возвращении домой один из них по-прежнему находился в больнице с пневмонией и ещё с какой-то болячкой.

Обратно домой направились они через Дебальцево на Ростов, по М-4 и далее. «По пути» ещё завозили неудобную именную посылку (небольшой коробок с продуктами и ценный медицинский рюкзак) почти под Кантемировку, а это солидный крюк, да раз обещали – значит выполняй.

Уезжали они от нас, как и другие, с добром в душе от наших Ровенек, что радует и даёт веру в правильность нашей работы, в реальности поддержки бойцов, а не пустым рассуждениям названных экспертов и спецов по «аналитике».

Вообще порой очень удивляет волонтёрское братство. Я админа волонтёрской группы из Белгорода Наталью и не видел-то ни разу. Как-то познакомились в Телеграм: она давала нужные моим бойцам вещи, и по её просьбе приютил абсолютно незнакомых людей. Знаю только, что зовут их Славик и Андрей, да номера их машин действительно новгородские. Кому они отвозили эти вещи, и не спрашивал даже. Да что говорить: я и «своих» бойцов многих только по именам и позывным знаю. Часто кому-то помогаю и даже не знаю, из какого они подразделения, где именно сейчас находятся. Но раз надо, то надо, и не стоит задавать лишних вопросов. Вместе мы большая сила, именно так и победим.

Декабрь 2024

Дружина территориальной обороны нашего района официально создана в ноябре двадцать второго года в рамках создания областного полка территориальной обороны. Дело новое и непонятное. Были реорганизации, переписывания заявлений о вступлении, было много вопросов без ответа, но занятия начались серьёзные, да ещё с инструкторами из ЧВК «Вагнер», одним из которых оказался и наш земляк. Маску он так и не снял, но с нами поработал хорошо и с теплом, с юмором, чувствовали земляка, и он – земляков.

Каждые выходные мы выезжали на стрельбище или на учебную базу, куда даже легендарный S, Герой России, приезжал на наши занятия. Да и среди недели занимались тактикой и вообще учились элементарным навыкам военного дела: «работа» двойками-тройками, штурм зданий, изучение оружия, тактическая медицина. И хотя наш ротный прошёл «горячие точки», но всё равно читал новую специальную литературу, смотрел видео и делал для нас толковые занятия.

Ездил с нами на тренировки и замглавы администрации по безопасности, что поднимало наш статус. К тому же у него был солидный послужной список в «горячих точках», что-то советовал, подсказывал, подшучивал и вообще отличался здоровым чувством юмора.

Конечно, всё это отбирало достаточно личного времени, но нас, вступивших в районную дружину, это особо не раздражало, чего не скажешь о наших «вторых половинках». Но наше решение пойти в тероборону может кому-то показаться наивным, но оно было серьёзное, полностью осознанное, искренное. Пусть пафосно звучит, но мы хотели защищать свою Родину, наши Ровеньки, нашу землю. О каких-то деньгах речи не было изначально, более того, мы сами покупали форму и снаряжение, и лишь стрельбы да занятия для нас были бесплатными.

Мы просто не могли отсиживаться в сторонке, ссылаясь на возраст, здоровье, семейные сложности или проблемы на работе. Мы были готовы немедленно подтвердить свою решимость делом.

Были люди, которые приходили и уходили сразу, были такие, с которыми велись переговоры, были такие, которые приходили, чтобы разжиться востребованным солдатским снаряжением, были и те, кто так пытался «откосить» от возможной мобилизации. Лично я, когда узнал о создании дружины, то за ужином буднично сказал жене, что написал заявление в тероборону. Сначала она перестала мыть посуду, потом застыла на какое-то время, потом начала возмущаться, что такие решения должны приниматься в семейном кругу и так далее, на что я ответил:

– Да шучу, шучу. Есть у нас такое, но я не вступал туда. А завтра, хоть и суббота, мне на работу к девяти.

Потом был долгий разговор о ситуации в стране, об СВО, о том, что я не служил в армии, но теперь пришла пора защитить свой дом. Сложный и тонкий разговор. В общем, когда я утром позвонил ротному и предложил забрать нового рекрута в дружину, то он сразу спросил:

– Ты решился?

Прихожу с работы и показываю жене фото своего заявления – она снова спорить, но уже не так уверенно, да ещё я сказал, что она же сама вчера на это соглашалась…

У многих было так же.

В январе один наш боец успел записаться и успешно прошёл в учебном центре Минобороны в составе очень немногочисленной команды Белгородского полка теробороны десятидневные курсы по управлению и тактике использования БПЛА (беспилотных летательных аппаратов). Вернулся очень довольный полученными знаниями и переполненный эмоциями от двухметровых сугробов. Когда он уехал, то мы тогда все за него очень переживали: как он там? А оказалось, что всё прошло хорошо и с пользой.

К середине зимы частично поступило для дружины вполне серьёзное зимнее снаряжение. Скажем так: дорогое основное снаряжение, в которое не входили некоторые необходимые вещи, но комплект впечатлял. Тогда же появились разговоры о возможности посетить один из учебных центров ЧВК «Вагнер» для прохождения недельного ускоренного курса штурмовиков. Это интриговало, манило и пугало. Дело в том, что чёткой и внятной информации об этих курсах почему-то не было. Для дружинников «Рубежа» пришло время новых испытаний, да ещё, возможно, посложнее, чем решение вступить в роту теробороны.

Дома тут же отреагировали, что сначала «Рубеж», а теперь «Вагнер», и всё бесплатно? Скажи: «Ты решил уйти в „Вагнер“ и не хочешь мне об этом говорить?» Ну, примерно так и так далее.

Желающих отправиться на недельную подготовку оказалось половина отряда. Поехало бы и больше, но не всем позволили работодатели, личные обстоятельства и состояние здоровья. Лично я брал себе невыгодный отпуск на две недели, кто-то оформлял больничный, кто-то иначе договаривался со своим начальником.

И вот 23 февраля 2023 года, в половине десятого утра, мы тронулись в путь. Провожала нас лично глава администрации района со своими заместителями, что усиливало значимость события. Кроме нас в автобусе ехали парни из Белгорода, другой автобус вёз белгородцев и курян – все добровольцы теробороны. По секрету – никак не готовился физически, думал, что узнал уже многое, даже пострелял, и было интересно пострелять из чего-нибудь ещё, пропустить над собой бронетехнику, интересно было увидеть крутой центр самих «вагнеров». Мальчишество, да и только. А «мальчику» было под полтинник! Ох, неправ я был, сильно неправ. Готовиться физически было надо, да особенно таким возрастным, как я.

Большой туристический автобус комфортабельным не показался из-за того, что у каждого было по большому рюкзаку (семьдесят литров плюс) и сумки или рюкзаки поменьше. Набирали с собой запасную форму, спальники, туристические коврики, запасную обувь, продукты на проезд и проживание, необходимые лекарства, бельё и прочее. Размещались сложно. К тому же у этого автобуса не работали телевизоры для пассажиров и сильно выл задний мост. Не баловали нас и частыми остановками на перекур, хотя курящих было большинство. Как оказалось – можно было бы и почаще останавливаться, поскольку приехали мы на два с половиной часа раньше, чем начинался приём вновь прибывших, несмотря на долгую остановку из-за затемпературившего водителя. Это к теме, что к курящим людям надо относиться немного внимательнее, тем более, что есть и другие физиологические потребности, но курящие говорят о своих сразу, а некурящие почему-то терпят. Хотя лучше быть некурящим.

На пункте фильтрации все личные вещи тщательно проверили. У меня с собой была бутылочка воды на двести грамм, так проверяющий и понюхал и каплю на язык попробовал – не спиртное ли? Были с собой таблетки – для этого воду и брал. Вынутые из напрессованного рюкзака вещи назад помещались с трудом. А потом нас подвели к зданию, где разрешили покурить и стали запускать по два человека для… получения снаряжения. Выдавали быстро, но возможность примерить и поменять на свой размер была, что очень порадовало. Это был и приятный сюрприз, и с привкусом обиды, поскольку я перед отъездом купил себе добротный запасной комплект демисезонной формы, который жена подогнала под меня: назад в магазин не сдашь, а здесь и форма, и ещё много чего полезного. Короче, у каждого появился ещё один большой рюкзак, и мы удивились, что снова как-то поместились в свой автобус.

По приезду к месту ночёвки мы сдали все свои телефоны и большие ножи. Насчёт ножей, оказалось, по желанию, для «сохрана». Насчёт телефонов было немного неожиданно, так как многие взяли себе дополнительно кнопочные, поскольку предполагалось, что их разрешат иметь при себе; некоторые брали вовсе только кнопочные. Сразу скажу, что после сдачи телефонов решили, что звонить своим будем раз в два дня, и, отстояв очередь и взяв свой мобильник, дозванивались в районе одиннадцати вечера всего два раза за сложную неделю. По мне, так можно было и не звонить, чтобы не отвлекаться и не расстраиваться. У меня такое мнение сложилось. Хотя новостей из дома сильно не хватало. От телефона отвыкалось очень трудно. Несколько раз попадался на «развод» от своих, когда сзади идущий хлопает по спине и говорит: «Олег, Олег, да возьми ж трубку, у тебя телефон звонит». Думаешь, и правда, и даже кажется, что в кармане знакомая вибрация. На автомате лезешь туда рукой, а там пусто…

Разместили нас в огромном ангаре, где у каждого было место на бетонном полу на подложке из пеноплекса шестьдесят на сто восемьдесят. Скажем так – очень тесно, но отель со звёздами никто и не обещал. В помещении было очень тепло, было три бойлера с кипятком, три длинных ряда кранов-умывальников, десятка два душевых смесителей, ряды биотуалетов на улице, тепловая пушка для сушки обуви и четыре тазика для мойки, закрытая курилка с вытяжкой в помещении. Также был магазинчик со всяким разным по довольно «сложным» ценам и санчасть, работавшая после двадцати двух часов. Каюсь, не захотел дожидаться в очереди для вопроса по какими-то странным прыщами на руке после преодоления рва с водой. Очереди не было только в курилке, к умывальникам и в туалеты. Ровно в двенадцать ночи свет выключался и работало только слабенькое освещение, которое в целом вполне позволяло найти курилку или туалет.

Думаю, что сразу отвечу и на такой вопрос: было ли воровство? Среди нас в ангаре были бывшие заключённые на общих правах и соблюдали те же общие правила жизни здесь, что и мы все. Винить их в чём-то глупо, все же на равных правах, и все соблюдают правила. За всё время пребывания лично наблюдал такое: в наш автобус, утром, уже перед самым отправлением, заскакивает какой-то парень и орёт:

– Серёга, ты здесь? Ты не брал мои берцы?

В ответ полусонный голос отвечает, что зачем они ему, не брал, конечно. Ошарашенный вопрошающий убежал, а в автобусе начались смешки и пересуды, но больше сочувствие: а в чём ему идти на полигон? Куда его берцы делись? Также был момент, когда после сложного дня «наката по посадке», видя, что уже не успеваю постираться в принципе и даже обувь помыть, решаю помыть с мылом под краном хотя бы ремень (выписал его в интернет-магазине после советов бывалых и долгих чтений отзывов). Только собрался опустить его с уже подсохшей и частично счищенной грязью под кран, как в секцию умывальников вбегает парень и всех спрашивает, не видел ли кто-нибудь чёрный военный ремень, вот такой – и показывает на мой, который сушился здесь. Я закрутил кран, а мой товарищ сказал, что лучше дома его хорошенько вымыть, а то можно и без него остаться.

Слышал ещё, что у одного снайпера дорогие тактические перчатки «подрезали», и он грешил на штурмов. Ну, на этом и про эту тему всё. По крайней мере не знаю, чтоб у кого-то из наших что-то пропало. Опять же я свою отличную флиску потерял на полигоне, когда во время перекура снял её и кое-как впихнул в свой малый рюкзак (школьный рюкзак моего младшего сына, любезно им предоставленный). Допускаю, что просто выпала. На третий день утром не смог найти свой «пятиточечник» и достал новый, что «вагнера» выдали. Времени искать и кому-то говорить об этом не было – утро, погрузка, спешка. А в последний день, когда уже уезжали и всё собирали и убирали, я вспомнил про это, подошёл к разделительному металлопрофилю, у которого стоял мой и другие вторые рюкзаки, и спросил у парней, не видели ли кто-то здесь толстый «пятиточечник» серого цвета? На что парни удивились, что когда-то хорошая вещь бесхозная здесь образовалась, и отдали его мне: никто даже не подумал себе его взять. Естественно, активно комментировали и давали дельные советы. У нас воровства точно не было. Банзай! Забегая вперёд, скажу, как уезжали, так оставил свои средства для чистки обуви – парням пригодится.

Включался свет в пять утра, а уже в пять двадцать начиналась погрузка в автобусы. Чтобы поесть чего-то своего и попить кофе, почистить зубы и спокойно одеться, надо было просыпаться заранее, что, каким-то волшебным образом, получалось само собой и без будильника. О бритье мысли возникали и тут же исчезали… Знал бы, что телефоны заберут, так будильник взял бы всё-таки: было дело, что раз остался без кофе. В автобусе тоже получалось немного подремать.

Лирическое или практическое, но отступление. В разговоре со своими оказалось, что первым делом, проснувшись, мы все смотрели на нашего Леоновича: что он и как. Мужчина шестидесяти трёх лет от роду, но крепкий и цельный, учился в военном училище и дальше в жизни по силовой стезе. Просыпаешься утром с ощущением, что вчера тебя сбил грузовик, но посмотришь на спокойно-деловитого Леоновича и тут же принимаешься приводить, насколько возможно, конечно, себя в порядок, готовишься к новому дню испытаний.

По приезду на полигон сразу живая очередь в столовую, а в семь двадцать уже построение. Кормили полностью полезной пищей без излишеств. Отстояв большую очередь, получаешь утром кашу, в обед кашу и суп, вечером кашу. Также ежедневно были куриное яйцо, кусочек масла сливочного, из мясного – зельц размером со спичечную коробку, но всё реально вкусное и полезное. Из каш мне больше всего нравился плов, там точно был мясной фарш, примерно чайная ложка, но был.

Одноразовые тарелки вычищались начисто и выбрасывали уже пустые. Это ещё одно подтверждение, что повара готовили вкусно. Хочешь – догоняйся вечером своей едой, хочешь – в «чепок» (магазинчик на полигоне) отстой очередь, но чая и кофе в столовой не было, только вкусный компот из сухофруктов. Не иронизирую, действительно вкусный, да и полезный, как и всё питание на полигоне. Инструктора питались с нами, если что. Ещё каждый день в обед в столовую приходил пожилой боец, просил минуту внимания и громко, патетично, с чувством читал собственные стихи о справедливой войне, русской весне, боевом братстве, кланялся в благодарность за бурные аплодисменты, одобрительные крики и становился в очередь за обедом.

Для полного погружения в военную обстановку я выпросил у подшефного батальона (помогаю этим парням с начала СВО) армейский сухпай. Из него утром сначала выбрал ореховую пасту к кофе, потом сырки, паштеты, а вечером ел свои консервы, потому что армейские погреть было негде. Реально выручали армейские галеты, хотя хлеб из столовой можно было взять. В предпоследний день пребывания насыпал из армейского пакета готовый сухой борщ, залил кипятком по инструкции, сходил покурил, выдержал дюжину обязательных минут и съел его. Было вкусно, но жестковато. В общем, через двадцать минут я резво сбегал в туалет. Тогда и понял вполне любовь проходивших через наш район солдат к домашней пище!

В первый день нагружали мало, обучение показалось лёгким. Ох, как мы заблуждались! Объяснили принципы поведения на территории, показали две наших палатки, где в тесноте, да не в обиде. Палатки были первыми от входа в жилую часть полигона. Повеселила надпись «К&В» (Курск – Белгород)– тероборона. Там можно было скоротать обеденное время с двенадцати до тринадцати двадцати, вечером почистить автомат. Чистоту и тепло от дровяной печки поддерживали сами. Бутилированную воду и дрова приносили «пятисотые»[49] или сами ходили забирать строго по списку подразделений.

В основном в первый день была максимально практичная теория по определению расстояния для прицеливания из разных видов оружия, общие наставления и правила поведения. Удобных каких-то аудиторий или классов не было, а писали на коленке или кто как пристроился в палатке или ангаре. Важные моменты – своё оружие всегда наготове, но палец не на курке! Ходишь, сидишь, лежишь – оружие наготове. Вторая главная заповедь – не мусорить. Пообещали «трудные последствия», если в урнах (большие артиллерийские тубусы-укупорники порохового заряда) увидят что-то, кроме окурков. В итоге чистоту оружия и своей территории мы поддерживали строго.

Инструкторы говорят негромко и не повторяют по два раза. Есть правила, которые нельзя нарушать, поскольку они реально написаны кровью. С автоматом надо научиться просто жить, держа палец правой руки всегда на затворной раме (ни в коем случае не на курке!), ствол направлен в землю, ну, или вверх, хотя, по мне, это неудобно. Палец на курке только в краткое время стрельбы! Автомат нельзя оставлять где-то без присмотра. Автомат не в боевой обстановке обязательно должен быть на предохранителе, никогда нельзя целиться в кого-то, даже незаряженным оружием (постоянный контроль направления дульного среза). Форма одежды удобная вам лично. Каких-то навыков шагистики и строевой подготовки не требовалось, но быстро и чётко построиться в шеренгу по пять, по три или по отделениям, или как-то иначе надо было уметь быстро. Спасибо нашему терпеливому сопровождающему из Белгорода (позывной Метель), который успевал к назначенному времени подхода инструкторов нас построить.

Соседям по шеренге инструктор сказал два раза, а те не смещаются и стоят так, как кому хотелось бы и за кем хотелось бы, но не по пять в шеренге. Он команду: «Воздух!» – потом: «Построиться в шеренгу по пять!» Снова «Воздух!», потом три раза: «Граната!» – и только тогда до бойцов дошло, что и как быстро надо делать. Один упал головой в нашу сторону, поднимает голову и спрашивает:

– Вы правда добровольная тероборона из Белгорода?

Отвечаю, что да. Он, поднимаясь и на бегу в строй, удивлённо крикнул: «ОПГ вы!» Мы, слава богу, быстро выравнивать необходимый строй научились на непонятливых соседях. А насчёт того, что мы добровольцы и нам действительно ничего не платят, так очень многие там удивлялись и не верили.

Было необычно видеть там людей со всей России: из Волгограда и Иркутска, из Питера и с Кавказа, из мест заключения, буддистов, мусульман и представителей других конфессий. Но никаких конфликтов, ссор, тем более драк. Максимум – словесная перепалка с пальцами веером и шикарным набором оскорблений. Все понимали, что за любой проступок наказание понесёт всё твоё подразделение, а не только ты. Так практически я увидел реализацию красивого девиза мушкетёров из романа Александра Дюма: «Один за всех и все за одного!» Разница только в том, что в романе все персонажи и события вымышлены, а здесь была самая настоящая жёсткая реальность, несоблюдение правил которой – это твоя жизнь и жизнь твоих братьев по оружию.

Также инструкторы сразу предупредили, что не нужно задавать тупых вопросов, жаловаться на что-то, а если есть какое-то дельное предложение по сути подготовки, то надо подойти лично и изложить его. Так будет экономиться время всего личного состава, нервы и морально-психологическое состояние любителя задавать непродуманные вопросы. Честно говоря, я в эту тему сразу не въехал, как положено, поскольку не служил. Но это помогло мне однажды выпросить на память короткий «вагнеровский» жгут: просто вышел из строя и спросил у санинструктора:

– А можно взять на память? Он же испорчен.

Ну и получил добро. Никто, и я тоже, не получил за это наказания в виде отжиманий или что-нибудь такое же. Этот жгут хоть и испорчен, по параметрам «вагнеров», но вполне работоспособен и раза в три лучше архаичного «Эсмарха», да и от турникета удобнее. Мне, по крайней мере, так кажется, поскольку покувыркался с ним достаточно, чтобы запомнить. Кстати, возможность покурить инструкторы предоставляли раз в час-полтора строго обязательно, а то и раньше, а если случилась накладка по их вине, то разрешали внеплановый перекур минут на пять, ну или курить в строю, то есть не расходиться. В этом плане санинструкторы всех победили – обязательный перерыв на десять минут каждый час. Про курить они не говорили, поскольку не курят сами, как и почти все инструкторы там, но святые правила обязательного отдыха соблюдали лучше других.

Туалеты из досок, типа сортир, были на полигоне с прикольно подписанными дырками: «Центр принятия решений», «Банковая 11» и прочее такое же.

В самом начале нашего приезда мы каждый подписали одну стандартную бумагу о добровольном согласии нахождения здесь и согласии с правилами, а вторую от ЧВК о неразглашении. Но, что очень важно, в любой момент подготовки, в любое время дня и ночи, даже без объяснения причин, мы имеем право покинуть данное место. На словах инструкторы пояснили, что мы не имеем права рассказывать, как и кто обучал, но имеем право развивать полученные здесь навыки и передавать их своим братьям по оружию, учить. Для дружинников «Рубежа» это была первая официальная бумага, что они могут уйти в любой момент, а до этого всё держалось на словах и на доверии. Получается, что у нас ещё меньше лишних бумаг, чем у самой компании (улыбнитесь, первое апреля всё-таки).

На второй и последующие дни выдавали автомат и два магазина в солдатском ременном подсумке к нему. В зависимости от программы на этот день мы могли стрелять холостыми или боевыми, могли не стрелять, могли ползать по грязи, но вечером (сразу после ужина) была святая процедура чистки личного оружия. Спасибо ротному за совет взять WD-шку с тряпками – чистит детали автомата хорошо. Набрызгал, подождал, чтоб размокло, и протёр. Но надо понимать, что минут через двадцать твой идеально вычищенный автомат становится снова сильно грязным. Дело в том, что WD (или её аналоги) не сразу выдавливают всю грязь. Выход простой – снова неполная разборка автомата и протирка всех деталей чистой тряпкой. Влажные салфетки также очень полезны для протирки приклада, других открытых частей автомата. Ремень на автомате, после сушки, хорошо чистится соскабливанием присохшей грязи ножом.

Как-то, проштрафившиеся (потерялся у одного парня магазин от автомата и все долго его искали), сидим, додраиваем до блеска своё оружие. Тут засылают к нам оружейника, к которому каждый может подойти на приёмку почищенного оружия, ну и началось… Всех он завернул, потому что пробовал чистым пальцем крепление пружины, елозил пальцем по бойку, для особо чистых не ленился засунуть палец в камору, а всё, что изменяло цвет пальца, считалось неудачной попыткой.

Был у курян молодой паренёк с характерным вихром на голове (ирокез не ирокез, но гребнем волосы), которого пришлось в прошлый день полтора километра в санчасть через «поле смерти» тащить на носилках с сильно упавшим давлением и пульсом после штурмовки в посадке. Сижу на одной ноге и чищу автомат (кстати – налобный фонарик обязателен в своей домашней экипировке!), и тут заходит этот главный по оружию и говорит, что если кто-то сейчас даст свой автомат на проверку и это прокатит, то все автоматы нашей теробороны будут приняты. А рядом этот юноша, и тут же вскидывает руку. Все замерли, пока оружейник елозил своими пальцами по оружию молодого, но в итоге сказал: «Принято». Я просто повернулся к этому пареньку и пожал ему по-вагнеровски руку. Так получилось. Он закричал: «Ур-ра!» – и мы все его, так или иначе, искренно поддержали. Поступок!

«Поле смерти» – это не что иное, как полигон для танков, бронетранспортёров и БМП, по которому парни гоняют свою технику в зависимости от специальности. Перейти его и так не очень удобно из-за колей техники, большой грязи, а если «накатом», так совсем «зашибись», а ещё там есть лужи и канавы с водой, падать в которые обязательно, если попались по ходу твоего движения. Если не попались, то попадутся, недочёт исправят.

Вспоминаю теперь, как, после «наката» по танковому полигону, сам был сильно измазан, и автомат, и солдатский ременной подсумок на два магазина – тоже. Воды, кроме как питьевой в заводских полторашках, нет, чтобы всё помыть. Подхожу к К&B, где стоят и уже курят несколько особо резвых наших, спрашиваю, что не знают ли они, где есть хорошая лужа с чистой водой? Они настороженно спросили, зачем мне это. Услышав объяснение, что именно помыть надо, с самым серьёзным видом подсказали. Сейчас улыбку вызывает, а тогда не до смеха, только благодарность своим парням, потому что не только хорошо отмыть всё надо было, но и как-то высушить до сдачи у единственной печки в палатке.

Кажется, на четвёртый день нам вечером инструктор официально представил главного инструктора по обучению на полигоне. Мы, чистящие оружие, посмотрели на него без любопытства, да и всё. Никто «Ура!» не закричал. А он стал ходить за нами на тренировках. На одной из них я, конкретно заколебавшись, спросил у него:

– А куда здесь будем складывать свои рюкзаки?

Лучше б не спрашивал. Он сказал, что руководством организации принято решение, что мы должны всё своё постоянно носить с собой. «Omnia mea mecum porto», что на латыни: «Всё своё ношу с собой». Прямо римляне какие-то. Позже я узнал, что это был легендарный К, после ранения. Искренне рад, что общался с ним, что наши все общались с этим открытым простым человеком на равных, а со своими рюкзачками побегали как-то, и ничего, живы.

Накат – это работа «тройкой» в составе своего отделения, как минимум. То есть я перебежал три-пять метров, упал, отполз, сместился немного в сторону, автомат навёл для подавления огневой точки врага и говорю:

– Держу.

Теперь, по команде старшего тройки, идёт другой, или старший, но главное – короткими перебежками, потом падая и смещаясь вправо или влево. Во время такого действия сил реально не оставалось, чтобы реагировать на что-то, кроме того, чтобы как-то это сделать. Так же и укров учили. Подчёркиваю. Тайны нет. Все всё друг о друге, в принципе, знают. Смещения для того, чтобы не стреляли в ту точку, куда упал и откуда будешь подниматься в атаку. Но, зная принцип подготовки, можно стрельнуть, через какое-то время, на метр вправо, например… Вопрос, как этим будут пользоваться. Но, согласитесь, как выглядит линейная атака дедов наших с криком «Ур-ра!» и «накат» под присмотром инструкторов «Вагнера»? Когда короткие перебежки со смещением, передвижение под углом определённым – однозначно в лобовой атаке потерь меньше у современных военных. Вид такой атаки очень впечатляет и страшит, но для этого нужна хорошая что? Физподготовка.

Из того, что нельзя забыть. После первого «наката» по весеннему танкодрому у нас остались личные рюкзаки в посадке. А там образовался паренёк из наших, который в этом не стал участвовать по какой-то болезни, но якобы брался наши рюкзачки на плац принести. Мой нести отказался. Как оказалось, очень даже не только мой. Не очень парень и группировка его не очень оказались… «Накат» прошёл, тоскливый взгляд назад, метров через триста, на посадку, где где-то и мой тактический портфель «Данила» с очень важными вещами (очки для дали, например).

Сил оставалось только посмотреть на посадку, дойти до плаца, а после него до К&В. Смотрю, Баскетбол собирается в посадку. Прошу и мой прихватить, объясняю, где находится, а он ругается и отказывается:

– Не фиг, сам иди, где оставил.

Вдруг, ключевое слово здесь «вдруг», Дунай, наблюдавший ситуацию, уточняет, где мои вещи, и говорит, что сбегает (я, по своему ощущению, совсем не понимаю, что такое бег) … Объяснил. Дунай сбегал и принёс. Баскетбола всё нет, но хорошо, что и у инструкторов что-то за задержка произошла. Приходит очень злой Баскетбол и начинает ругаться на меня, что не нашёл моего рюкзака. И туда ходил, и сюда, говорит, ходил, но нет такого (другие, кстати или некстати, были, и что с ними сталось – не ведаю). Говорю ему, что Дунай принёс. А он ругается: мол, я откуда знал? Мог сказать? А я ему говорю, что ты же отказался и ушёл! А как я мог сказать – позвонить?

В последние дни, перед отъездом уже, узнал, что Баскетбол родом из Курского села, а живёт и работает в Питере врачом, был на войне в качестве медбрата и солдат спасал.

Инструкторы с нами работали правильно и по своему опыту, и по стандарту «организации», как называл её один из инструкторов, в которой, возможно, еще придётся работать и нам.

Постреляли мы хорошо, из всего, что было предложено: пулемёт Калашникова (ПК), подствольник автомата – это из того, что мне особенно понравилось. Конечно, был «калаш» и в холостом виде (атака), и в боевом (стрельба по мишеням). Из АГС-17 «Пламя» пострелял, а вот из РПГ-7 пришлось отказаться – глуховат. Там выстрел без отдачи, но акустический удар очень сильный (контузия практически) по ушам, если без наушников специальных или чего-то такого. После автомата понимаешь, что работа на ПК – настоящая прицельная стрельба. Неожиданно для себя открыл подствольник автомата Калашникова: быстро крепится двумя движениями на автомат, свои гранаты может метать на четыреста метров точно, который держать надо на весу и не упирать, ни в коем случае, в себя. Вот в нём отдача очень, есть отдача у АК-47, а вот у АК-74 её почти не чувствуешь. И всё равно до отдачи охотничьего ружья не дотягивает. Это всё я пишу для охотников, а то трудно им там будет. Придётся забыть всё, к чему привыкали годами и десятилетиями: для меня это палец на курке, при наличии оружия, и очень неудобная стойка для стрельбы, как и положения для стрельбы сидя и лёжа.

Так же все наши занятия были рассчитаны по времени. Но в одно из занятий по отработке навыков стрельбы из различных положений сердечко стукануло – ритм в разнос пошёл. Я не постеснялся обратиться к инструктору и прервать свою тренировку. В итоге мне даже сопровождающего до санчасти выделили. У санитарной палатки стояло человек двадцать, из которых я двоих определил, как больных, а остальные явно «пятисотились». Постояв так минут десять в очереди, я объяснил всем, что я с полигона и сейчас снова туда (тем более при мне был АК-47), все согласно пропустили без очереди.

Врач удивился моему давлению и пульсу, дал таблетку и ложку какой-то настойки, написал на аккуратном обрывке листка, что физические нагрузки мне противопоказаны – сувенир дорогой теперь. Этот врач сразу определил мою «учётную» болезнь.

Занятий было много различных, то же минно-взрывное дело было аж четыре присеста по часу у разных специалистов, и всё очень толково и понятно. Всё, что говорили инструкторы за четырьмя «круглыми столами», – правда. Извращённый хохлацкий ум придумывает что-то невообразимое. Парни насмотрелись. Именно извращённый, а не изощрённый, потому что иначе не объяснить минирование своих же погибших и другие отвратительные поступки укроповских минёров… Бандеровщина.

В четверг, довольно неожиданно, выдали шевроны и жетоны «Вагнера» с личным номером. Метель выдавал буднично, без помпезности, в палатке. Кто-то не нашёлся, у кого-то что-то не совпало – всё утряслось на следующий день.

На построении утром Кавказ объяснил, что это не для продажи, а шеврон «Вагнер» можно носить только при наличии жетона, иначе могут быть проблемы с сотрудниками организации.

Запомнились броски боевых гранат, штурмовка здания, окопов, наполненных водой со стрельбой холостыми и шумовыми гранатами для полного погружения в обстановку, «накат» по танковому полигону, «лечь под слона» (пропустить над собой танк, нам, правда, достался бронетранспортёр), а после имитация выстрела из РПГ вслед коробочке, потом стрельба холостыми (добивание экипажа подбитой брони). Нам объяснили, что скатываться в окопчик для стрельбы лёжа, находящийся между колеями, нужно только по команде, а команда звучит, когда колесо от тебя на расстоянии метра. То есть ошибок здесь быть не может, иначе БТР тебя просто закатает в землю. Также сказали, что в армии этот норматив аж за пять метров до наезда (ни подтвердить это, ни опровергнуть не могу). Все справились, хотя на тренировку времени почти не дали, один только скатился в углубление метра за три до колёс БТР. За это он был несколько раз громко назван инструктором «очкун» и отжался двадцать раз перед общим строем. Надо сказать, что почти никто и не смеялся над ним, адреналин у всех здесь зашкаливал.

Ещё был момент, когда уже у лежащего под бронёй бойца тандемный гранатомёт как-то зацепился за днище и там разломился, все в этот момент замерли, но оказалось, что боец не пострадал, а поломался только гранатомёт.

Постоянная физическая нагрузка в виде «накатов» (наступление короткими перебежками и ползком), перезарядка автомата, доведённая до автоматизма, стрельба из положения стоя, с колена, лёжа, противник слева, противник на «три», команда «контакт», передвижение отделения в боевом порядке, сборка-разборка автомата в самых неожиданных условиях, «красный», «держу» и так далее.

Утром на построении всегда задавали вопрос, что нет ли желающих пройти курс узкой специализации на пулемёт или гранатомёт, в первую очередь, но и на прочие специальности? Так вот, на третий день для всех нас очень неожиданно на пулемёт вызвался наш товарищ Банзай. Инструкторы тоже немного удивились и сказали ему, чтобы он забрал из палатки в отделении инструкторов некий рюкзак для пулемётчика и одна нога здесь, а другая там! Видел я, как побеждал Карл Льюис на своих спринтерских дистанциях, но чтобы человек крупного телосложения в одном невероятном темпе убежал и вернулся назад с рюкзаком – такое не забудешь. Горжусь, как и все наши, своим товарищем. Он и вправду был одним из лучших среди пулемётчиков, если не лучшим, но это уже не мне определять, а Банзай точно «молоток».

Что интересно, так это то, что нас, территориальную оборону, даже не учили особо обороняться. Там только разведка, атака, наступление, штурмовка.

Повторюсь, что в армии я не служил, но год уже, как помогаю нашим парням из Сибири, оказавшимся в наших местах, другим, кому получается, и вполне подробно знаю, вижу их жизнь, быт, их службу. Вначале было им проще, а потом понаехали проверяющие, один другого важнее, появились бесконечные журналы, какие-то вывески и стенды, появились требования по форме одежды, по «правильному» оформлению информационных стендов, ведение тех же «важных» журналов. Сколько же ненужной и раздражающей, откровенно лишней работы приходится парням делать в приближенных к боевым условиям. Причём эта «необходимая» уставная работа только отбирает силы и время, конкретно отвлекает от главных задач и очень раздражает, поскольку проверяющему важно только то, что он проверяет, а не то, чем именно занимается боец, его настоящие проблемы, даже общий результат боевой работы подразделения тоже не особо важен проверяющему. Хорошо, что хоть про строевую подготовку, шагистику, подшивку подворотничков не слышал в наших краях, но не удивился, если бы и услышал.

Последний вечер на полигоне. Хоть и первыми запустили нас к сдаче личного оружия, но стоим и ждём долго. Нехорошие мысли крутятся в мозгу:

– А почему никто из инструкторов не вышел и ничего не сказал нам? Подходит моя очередь сдавать свой проверенный оружейником в общем строю АК-47 и два магазина. Захожу быстрым шагом в помещение, ставлю «калаш» в стойку под присмотром оружейника, кладу два магазина, начинаю выходить и вижу, что сам инструктор Артём стоит у выхода и жмёт руки нашим выходящим. На бегу начинаю зубами снимать рабочую перчатку, радуюсь, что успею до встречи с инструктором и никого не задержу, а он пожал мне руку и уважительно второй приобнял выше локтя. У меня аж ком к горлу подкатил, выскакиваю на улицу и кричу:

– Артём здесь!

И тут же убегаю к автобусам, где над нами летает «матрас»[50] военкоров. Было дело, что я «накосячил», но и было, что на рубеже стрельбы из автоматов с задачей «подползти, стрельба с колена, продолжение стрельба стоя» сзади ко мне подошёл сам Артём, чем-то тюкнул по каске и привычно сообщил, что я… ну, в общем, совсем нехороший человек, а потом увидел положение предохранителя и сказал: «Ой». Его двойное пожатие рук при сдаче автоматов – моя нематериальная крутая награда. А потом, когда уже стояли и долго ждали автобусов, то к нам пришёл и «Кавказ» и сказал те самые, нужные нам, слова… Не знаю откуда жидкость бралась в организме, но глаза слезились сами собой и ничего нельзя было с этим поделать. Видимо, это было из-за пронизывающего, не по-весеннему морозного, ночного ветра.

Всё, что предназначалось – пройдено. В нашем отряде обошлось без отказников, разве что несколько человек пропустили по дню из-за болезни. Я пропустил полдня, так называемую прогулку, когда отделению необходимо было сделать скрытно марш-бросок на одиннадцать километров, отследить некий объект, найти все метки, штурмануть здание и не попадаться в камеру вражеского дрона. Мне сразу несколько моих друзей посоветовали не идти, поскольку я мог бы стать обузой для всех. Что ж, беговые качества у меня и правда сейчас совсем не те, что в юности: парни были правы. Проявлять неуместный героизм я не стал и остался не в ангаре, а в палатке на полигоне вдвоём с приболевшим товарищем. Занял ему очередь к медику, но очередь двигалась очень медленно, тем более, что постоянно без очереди заходили с полигона, как и я перед этим. Подошла, наконец, и моя (наша) очередь, но тут припёр «уазик» и оттуда вынесли бойца. Тут же по лагерю пронёсся слух, что это самострел. Короче, после обеда мы продолжили занятия со всеми. Не знаю точно, там лично не был, но говорят, что моё отделение всё сделало, а вот первое – не всё. Держим кулаки за наших.

Особое спасибо инструкторам, что провели полное боевое слаживание из-за формирования постоянных троек в отделении. Мы свыклись друг с другом за эти дни, уже автоматически занимали нужные позиции без оглядки на остальные тройки, поскольку были уверены в них. С учётом приобретённого и имеющегося опыта, мы бы адекватно вели себя и в неизвестных, новых подразделениях, но боевое слаживание – это нечто. Боевое слаживание, каким оно должно быть. Не зря буквально на второй (могу здесь ошибиться) день нас расставил инструктор по тройкам и каждая со своей постоянной задачей, если не поступал иной приказ.

В тот же день после нашего возвращения, когда вышел репортаж об обучении теробороны Белгородской и Курской областей (а где Брянская, у них линию обороны неприступную построили, и достаточно???), я увидел репортаж восьми военкоров, которые, оказывается, проходили в то же время свои курсы. А я видел в последний день женскую фигуру на большом плацу, но сморгнул, решил, что снова обознался, поскольку уже было дело… Решил, что показалось, хотя фигура была точно женская, хоть и в мультикаме. Вспомнилось, как мы долго стояли в тот день поздним вечером первыми на сдачу оружия и над нами кружил любопытный дрон, потом на плацу стояли, ожидая автобуса, и снова этот же дрон близко кружился над нами. Это и были военкоры, которые завершали свою подготовку с использованием квадрокоптера с функцией ночного виденья для съёмки объектов. Позже узнал, что там была и чемпион России и мира по одному из силовых видов спорта, другие известные военкоры. Жалею, что не сохранил их заметку, где написано, что этот шеврон и жетон им дороже, чем многие заслуженные награды. Это была удивительная возможность получить важные навыки от лучших военных инструкторов в мире (не побоюсь этого слова – они доказали). Такой штурмовой пехоты, как «вагнера», ни в одной стране мира не имеется. Слышал кто-нибудь про успешную штурмовку окопов, лесополос, укрепов, целых городов стрелковыми подразделениями в двадцать первом веке? Американцы, западноевропейцы, тот же французский иностранный легион, где-то вели бои подобные боям в Соледаре и Бахмуте? Очень это напомнило Сталинград, Воронеж, ну, а иностранных примеров не было и во Вторую мировую войну, а сейчас тем более. У них сначала полностью выжженная земля, а потом только осторожно входит в развалины пехота, именно входит, но не берёт их штурмом. Есть мне теперь что рассказать тем друзьям, кто срочку служил и два раза по два пристрелочных, да три очередью за всю «службу» отстрелял.

Хочу обратить внимание, что, несмотря на кажущееся обилие подробностей в описании тренировок и обучения на полигоне, в описании быта и тренировок никакой тайны я не раскрываю. Поскольку это были занятия всего лишь максимально приближенные к боевым условиям. Перечисленные направления обучения, такие, как тактическая медицина, взрывотехника, топография, перемещения и действия отделения, и прочее также не закрытое ноу-хау, а доходчиво преподавались «на Молях»[51] очень авторитетными людьми, и в этом соль. Сама методика всего обучения современным боевым действиям вполне доступна на многочисленных ресурсах в Интернете, но дело в том, кто, как и где это преподаёт.

Те же проблемы с определённым недостатком питьевой воды, горячей воды в душевых, один маленький, не изобилующий ассортиментом и заманчивыми ценами магазинчик (тот самый «чепок») на весь полигон – это тоже часть обучения, а не недостатки материально-технического обеспечения. Всё там отлично продумано, и обид никаких нет. А ещё одной из причин большого количества подробностей явилось желание показать, что никакие «вагнеровцы» не звери и не живодёры, что голодом там не морят, над людьми не издеваются и не насилуют, не нравится тебе – уходи. Отработал «пятисотым» в столовой, на уборке территории, установке палаток за полученное снаряжение, и гуляй на все четыре стороны. Уговаривать вернуться никто не будет. Ну а для себя я там понял, что в штурмовики уже явно не годен. Не в той форме нахожусь, не в том возрасте, не то состояние здоровья. Как сказал «Кавказ» в напутственном слове, что моральные качества, психологический настрой у нас на должном уровне, а вот физподготовка… Но горжусь, что многое узнал и прочувствовал, получил определённые навыки, понимание, как правильно должен происходить тот или иной процесс, что до конца прошёл все эти испытания.

Очень тревожно было нам всем, кто был на курсе, в начале марта, когда по полигону разнёсся слух о нападении вражеских ДРГ на Брянскую область. Возвращались домой, собирались помочь нашим братьям, которые дома дежурили смены с полицией, перехватывая основные дороги. Поскольку людей осталось мало, то ротному очень трудно было набирать нужное количество на дежурства. Однако действительность оказалась не такой радужной. По возвращении домой значительная часть бойцов сильно заболели. У меня, например, был диагноз «острый бронхит, вызванный другими уточненными агентами». Что это за агенты такие, было непонятно, но домашнее самолечение в течение пяти дней результата не дало, недельный курс прописанных врачом таблеток тоже оказался бесполезен, и только двухнедельное лечение с серьёзными уколами начало давать результат. Но мучительный кашель и слабость выходили ещё несколько недель.

По результатам поездки на знаменитый полигон, по результатам дежурств с полицией, по факту посещаемости занятий в апреле был проведен общий сбор отряда, где перед строем нескольким бойцам было предложено сдать снаряжение, шевроны и покинуть наши ряды, а некоторым было предложено определиться со своим дальнейшим участием в «Рубеже», или также сдать всё полученное и покинуть отряд. Конечно, всех очень волновал вопрос обеспечения оружием. Эта тема тогда активно обсуждалась и в СМИ, и в Думе, и губернаторы приграничья делали заявления по этому поводу, но вопрос оставался открытым, как и с нашим статусом. В итоге на пять человек нас стало меньше.

Дежурства с полицией, призванные противодействовать ДРГ, завершились, тренировки проходили планово, мы даже оборудовали себе ВОП (взводный опорный пункт). Потрудились хорошо, поскольку кроме окопов ещё обустроили блиндажи и ДОТ[52] для пулемётчика, причём всё довольно неплохо замаскировали. Конечно же, полностью вопрос возможной обороны посёлка наш ВОП не решал, но нашему количеству бойцов соответствовал, да и находится на важном направлении.

По просьбе лётчиков несколько недель дежурили на автодороге, рядом с которой находилась авиатехника, которую постоянно фотографировали из проезжающих авто, а некоторые даже нагло останавливались и вели основательную видеосъёмку. Лишних людей для охраны своего импровизированного аэродрома у военных не было, и мы им помогали в борьбе с горе-фотографами.

От губернатора ещё поступила хорошая экипировка, от гуманитарщиков замечательные и необходимые спецсредства, перечислять которые не буду здесь, но они очень улучшили наши возможности по выполнению задач. В том числе с выездом на позиции, где оказывалась ценная помощь военным.

Двадцать четвёртого июня случились события, которые задели всех нас и всю страну. Но выскажу только своё личное отношение к «маршу справедливости»: я был, мягко говоря, в недоумении. Вся многолетняя история России показывала, что никогда и никакие перемены в нашем государстве не происходили из-за давления снизу. Все бунты, восстания на периферии, в провинции, всегда оканчивались с известным результатом и с большими жертвами. Процесс, после подавления бунта, каких-то позитивных и необходимых перемен к лучшему останавливался…

Вспомнилось, как нам говорили инструкторы в первый же день пребывания на полигоне, что задавать глупые вопросы запрещено, устраивать обсуждение приказов и заводить дискуссии запрещено, но если есть какие-то конкретные предложения по улучшению усвоения какого-то материала, по улучшению выполнения поставленной задачи, то нужно лично подойти к инструктору или командиру и чётко изложить суть своих предложений и замечаний. Инструктор или командир решат – принять их или нет, но устраивать базар в любом случае не нужно и просто запрещено…

Ещё добавлю то, что рассказали воронежцы, свидетели тех событий. Колонна «Вагнера» обходила Воронеж по объездной М-4 с востока, через Новоусманский район. Остановились у придорожного магазина немножко скупиться, а там местная жительница набрала много продуктов и ей не хватало денег, чтобы сразу всё оплатить, просила продавца записать ей в долг. «Вагнеровец» мгновенно оценил обстановку и сказал:

– Мать, да не переживай, я заплачу сколько там не хватает.

Благодарность женщины к неожиданной щедрости незнакомца была безгранична, а боец только скромно говорил, что не стоит. Набежали дети поглазеть вблизи на легендарных воинов, героев Пальмиры, Соледара и Бахмута, дотронуться до них, до их грозной техники. Парни набрали детям мороженого и сладостей. Общение было мирным и добрым. Вдруг по рациям прозвучал какой-то непонятный местным жителям приказ, и «вагнера» тут же побросали недоеденное мороженое, недокуренные сигареты, запрыгнули в свою технику, и колонна быстро устремилась по трассе. Буквально через несколько минут в направлении уехавшей колонны раздались взрывы. Получалось, что по «вагнерам» нанесли удар. Никто ничего не понял, шокированные воронежцы быстро расходились с места встречи от магазина.

Говорили, что наши инструкторы в этих событиях не участвовали.

В связи с происходившими событиями от дружины «Рубеж» никаких действий не потребовалось. Плановая работа продолжилась.

В августе было предложено десятидневное обучение на армейском полигоне по вопросам охраны границы. Представители от нас съездили, получили массу положительных эмоций, получили некоторые новые навыки, возможность вдоволь пострелять. Условия проживания были комфортными, питание отличным, инструкторы вежливые, патронов достаточно.

Продолжились выезды на передок нашей спецгруппы для оказания специфической помощи парням в окопах. Нельзя сейчас об этом подробнее.

Проходили учения по эвакуации населения района с нашим участием.

Привлекались погрануправлением ФСБ и полицией для особых поисковых задач.

Пошли совместные с полицией дежурства на местном блокпосту.

Сказать, что в нашем отряде всё мне нравится, идёт мирно да гладко, не могу, иначе совру, но обсуждать эти проблемы здесь точно не буду. Со многими решениями командиров часто не вполне согласен. Но сколько людей – столько и мнений. Считаю, что такое явление, как территориальная оборона, или народное ополчение (больше название подходит, мне кажется), сейчас необходимо и востребовано. Тридцатого декабря двадцать третьего года двумя тяжёлыми ракетами «Ольха» с кассетными зарядами и залпом из РСЗО типа БМ-21, только чешского производства «Vampir», был нанесён удар по центру Белгорода.

Денис Алпеев – один из первых, кто оказался около универмага «Маяк». Он член самообороны, накладывал жгуты, накладывал повязки пострадавшим, и фактически спас еще пятерых раненых. Через некоторое время к нему присоединилась Гюзель Артюхова, тоже член самообороны, которая оставила дома двоих детей, помогала тем, кто наиболее нуждался в помощи.

А вечером около двух тысяч человек – члены самообороны, волонтёры, сотрудники «Белгорблагоустройства» – приводили в порядок Белгород, который фактически был завален кусками плитки, фасадных конструкций, оконных конструкций. Это слова губернатора с оценкой действий нашей «самообороны», как он её называет. А за двадцать третий год двое погибли, есть раненые, в том числе из Ровенек. Вот и думайте: надо, или клоунада? А кто, кроме нас?

А второго января двадцать четвертого года в одном из «музыкальных» Телеграмм-каналов появилось такое сообщение с фото соответствующего шеврона: «Хочу от имени ребят из теробороны Белгорода, прошедших подготовку на базе „Вагнер“, поздравить всех сотрудников компании с Новым годом, и особенно наших инструкторов, и сказать спасибо компании за науку и хорошее отношение». Присоединяюсь, как и все наши!

Ещё немного про оружие – сейчас тема вооружения теробороны заметно утихла по причинам того, что наши парни очень много важного и без него делают. А потребуется, так оперативно дадут, сомнений нет, и здесь очень важный момент, что дадут тем, кто умеет его уверенно использовать. Регулярные тренировки приветствуются.

Несколько наших бойцов ушли на контракт в Минобороны и Росгвардию. Так вот у них спрашивали: где они такому научились, откуда такие навыки? А те с улыбкой отвечали, что они этим занимались на тренировках дружины. Один попал конкретно в штурмовое подразделение ВДВ и их гоняли на армейском полигоне с утра до ночи. Так говорит, что думал, у «вагнеров» жесть, а оказалось, что здесь даже жёстче…

Хоть на легендарном полигоне, хоть на тренировках дружины, всё равно была некоторая скидка на учебные условия, ну а в подготовке к реальному боевому штурму никаких скидок и поблажек не предусмотрено, вот и жёстче. Но вся ранее полученная базовая наука очень даже пригодилась.

Ну а значит – дело наше нужное, наше дело правое, и Победа будет за нами!

Хутор Полевой наверняка со дня его основания не видел такое количество людей и машин, какое собралось во время похорон Геннадия Свешникова. Хуторок сам по себе – двенадцать дворов, утонувших в котловане меж серых меловых холмов, с узенькой прогалиной на свет божий в виде дороги на центральную автотрассу, по которой не более семи километров до районного центра. Хутор густо затенён яблонями, сливами, вишнями и ещё дрянью в виде американского клёна, с которым хуторяне боролись ежегодно, но с переменным успехом.

Машины, преимущественно иномарки, не могли все поместиться на территории котлована, большинство из них лепились за ним у пологих подножий холмов, местами покрытых мхом и мелким кустарником. Народ, в основном мужчины, причём многие в камуфляже, большей частью толпился на улице у дома покойного, а иные сидели в салонах своих авто, тихо переговаривались друг с другом.

Ещё одна группа – бывшие коллеги по работе Свешникова – занимала место у самого входа на хутор, на небольшом луговом пятачке у дороги. Среди них были и те, кто забирал тело Свешникова из морга в Ростове. Говорили они в основном о том, как непросто было «решить вопрос», как долго они безуспешно пытались это сделать, пока сведущие работники морга не подсказали им, кому и сколько нужно дать «на лапу», чтобы всё завершить в самое короткое время.

Я стоял и слушал все эти разговоры вполуха, ибо меня донимало своей болью колено на левой ноге, которую я травмировал, играя в Перми в футбол. Колено болело не всегда, но иногда неожиданно напоминало о себе болью на день-два. Теперь был именно такой день.

– Там морг – ангар, нары в несколько ярусов с двух сторон и все забито гробами, – сказал невысокий, полный, лет шестидесяти, с редким кустом серых волос на голове и небольшой бородкой, которого все называли Док (он был доктором химических наук) или Шеф.

– Туда, наверное, двухсотых со всего фронта свозят, – высказал своё мнение высоченный, с заметным животом, рыжий громила Курников, к которому обращались или по фамилии, или просто Кур. – Там их, бедолаг, не пересчитать… Гена артиллеристом был, у него обе ноги оторвало.

– Говорят, в артиллерию народ идёт с большой неохотой, там чаще всего калечат, – согласился Док.

– Но Генка ведь по контракту за «ленточку» пошёл, сам выбирал, куда ему идти, – выкрикнул кто-то из толпы.

Комментариев на это замечание никаких не последовало, Док только плечами пожал.

В это время отпевание покойного закончилось и худенький, маленький ростом, не старый ещё батюшка с огромной чёрной бородой показался на выходе из дома. За ним важно выступили певчие – три пожилые женщины, которым брат погибшего Константин вручил пакеты с продуктами. Батюшка ещё пару минут пообщался с Константином, при этом он так размахивал руками, словно дирижировал, сел в машину, и они уехали.

Когда гроб с покойным вынесли на улицу, все, кто был во дворе, дружно потянулись к нему. Я тоже похромал вместе с другими. Никто возле гроба не стенал, не плакал громко, все, в том числе мама и жена покойного, одетые во всё чёрное, отрешенно, замученно смотрели на восковое лицо дорогого им человека, изредка что-то поправляли в гробу, утопавшему в цветах, и, казалось, даже не видели, что вокруг них творится.

Так продолжалось недолго, ибо на дворе был конец октября, по небу ползали рваные тучи, и когда начался небольшой дождь, парни из похоронной команды взялись было заносить гроб в катафалк, но им не дали этого сделать. Несколько человек, облачённых в камуфляж, подняли гроб и понесли его на своих плечах в сторону автотрассы. За ними потянулись и все остальные.

На кладбище было много тех, кто хотел сказать «последнее слово» о погибшем. В основном говорили о том, какой он был справедливый, благородный, и всякое другое прочее, что принято говорить в таких случаях. Сказал несколько прощальных слов и его боевой товарищ по имени Валерий, на глазах которого погиб Геннадий.

– Мы с Геной быстро скорешились, – начал Валерий, а потом после некоторой запинки продолжил: – Он был жестким, иногда даже очень жёстким мужиком. Он был хозяин своему слову… Там нельзя быть мямлей. Он был закрытым человеком, практически никогда не рассказывал о своей жене и дочери. Но он их любил… Я знаю… Он ради них жил и воевал.

Боец хотел ещё что-то сказать, но постоял, опустив голову, подумал и отошёл от гроба.

Док тоже много не говорил, лишь отметил, что на лакокрасочном предприятии, где работал Геннадий до войны начальником отдела снабжения, и где сам Док был директором, Геннадия запомнили, как человека, на которого можно положиться.

– Но семья для него действительно была на первом плане, – согласился Док.

На второй день после похорон, в пятницу, после работы, в городской парилке мы вновь вспомнили о Геннадии Свешникове. Первым своё мнение начал высказывать в предбаннике Курников.

– Я считаю, что Генка погиб зря, – сказал он и сделал несколько глотков воды из пластиковой бутылки. – Зачем он на Украину попёрся? Тем более добровольно! У него что, зарплата здесь маленькая была? Нет! Тем более, что и Ленка, жена его, в школе завучем прилично зарабатывает. Ради какой такой идеи его туда понесло? Кого поехал защищать? Кого-то из воровитых теперешних генералов, которые вытолкнули армию на войну голодной и раздетой?.. Я этого не понимаю.

– И не поймёшь никогда. Ты под другое заточен. – Док сделал пару глотков из той же бутылки, что и Курников, и поставил её на лавку рядом с собой. – Я тебе уже сто раз говорил: для тебя главное в жизни – душевный комфорт и полный желудок. Ну, ещё, может быть, футбол тебя увлекает, как болельщика, всё остальное тебе, как ты сам часто говоришь, по барабану.

Курников скривился в ухмылке:

– Шеф, представь себе, мою семью устраивает то, какой я есть. Я семью материально обеспечиваю, не подвергаю её ненужным стрессам, не ставлю свои интересы выше её интересов.

– А Генка, что, ставил свои интересы выше интересов семьи? – спросил я.

– Конечно, ставил, – сказал Курников, даже не поглядев в мою сторону. – Разве Ленка не просила его о том, чтобы он, хотя бы ради малолетней их дочери, не подвергал себя риску? Она его умоляла об этом! Послушал ли он её? Нет! Для него непонятная какая-то идея оказалась выше всего на свете. Я бы понял его, кабы бандерлоги напали на Россию, а то ведь всё с точностью до наоборот.

Док положил Курникову руку на плечо:

– Кур, заткнись, иначе я тебе сейчас тазом наверну, – сказал он спокойно, но было видно, что это спокойствие ему даётся с трудом. – Я тебе ещё раз, последний теперь, повторяю: движения души Генки Свешникова для тебя— тайна за семью печатями. Он – настоящий мужик, воин. Он не олигархов ходил на Украину грудью закрывать, не верховную власть, к которой он относился, мягко говоря, не очень. Но он ходил, как это ни прозвучит пафосно, русскую землю, веру православную от нечисти защищать, жену свою, дочь, в конце концов, тебя и меня… Ты в Бога не веришь, тебе этого не понять… Если бы не такие, как Генка, что бы с нами сейчас было? Во что бы нас англосаксы превратили?

Курников вновь усмехнулся:

– Не знаю, Шеф, не могу ответить, во что и кто бы нас превратил в случае чего, но я прекрасно помню, что после развала Советского Союза ни англосаксы, ни евреи, никто другой нас на дыбу не тянули.

– Так им не до нас тогда было, они Россию из всех сил грабили.

– Зато мы не воевали ни с кем.

– Как не воевали? А в Чечне тогда что было?

– То другое, то локальное, а теперь того и гляди – третья мировая начнётся, ядерная. Каюк может всем прийти.

– Никакой ядерной войны не будет. – Док снова глотнул воды из бутылки. – Англосаксы трусы, им умирать не резон, им есть что терять, но они будут понты колотить, будут давить на Россию до тех пор, пока не увидят, что дело пахнет для них керосином. Тут от нашего президента будет многое зависеть.

– А ты уверен, что в случае чего мы решимся применить ядерное оружие?

Док помолчал, а потом сказал:

– На таких, как Генка Свешников, испокон веков земля Русская держится… И будет держаться… После парилки зайдём в кафешку, ещё раз помянем его, а пока пошли париться.

– Дело святое.

Курников взял веники, хотел было встать, но о чём-то задумался, опустив голову.

А я полез в свой шкафчик, достал мобильник, собираясь позвонить жене. На душе у меня было скверно.

У меня пропали ножницы для обрезки деревьев. Где я их только ни искал – словно сквозь землю провалились. Всегда лежали в одном и том же месте в гараже, в ящичке, вместе с другим мелким инструментом. У жены спросил, говорит – не брала. Значит, думаю, внук, дьяволёнок, который позавчера приезжал в гости, задевал куда-то. Позвонил я ему по мобильнику. Клянётся, что не трогал ничего в гараже, и даже уверяет, что не заходил туда. А где же ножницы тогда? Ног у них ещё со дня их покупки не наблюдалось, сами уйти из гаража не могли.

Пошарил я ещё по разным закоулкам, поматюкался, да так, несолоно хлебавши, и отправился к Ваське Драчёву, соседу через дорогу, на поклон.

Васька известен на нашей улице под кличкой Плюшкин. К нему в руки, говорят, если что попало, то это на веки вечные, клещами потом не вырвешь, поэтому у него в подворье одного только чёрта лысого нет, а может, и чёрт имеется. Кто, кроме его самого и его жены Настюхи, об этом ведает?

Завалился я на Васькин двор, что называется, без стука и грюка. Попробовал с улицы толкнуть – калитка не на запоре. Кобеля Пирата я не боялся, ибо он был из плеяды тех кабыздохов, которые свою кличку никаким образом не оправдывают. Был он, наверное, ещё добрее, чем мой рыжий, блохастый хозяин двора Тимка, который всех на свете своими друзьями считал. Пират тоже подбежал ко мне, обнюхал, позволил себя погладить и с чувством исполненного долга улёгся у своей будки.

Васька в это время баклуши не бил, выносил из летней кухни нераспечатанные пакеты с полиэтиленовыми бутылками. Пакетов было столь много, что я даже удивился: зачем Ваське такое количество газированной воды.

Васька словно прочитал мои мысли:

– Пустые они все, – пояснил он и протянул свою руку для приветствия.

– А на кой ляд ты тогда ими затарился так, что по двору ни пройти ни проехать? – ещё больше удивился я.

– Ну, ты даёшь! Не зря же у меня погоняло Плюшкин, – хохотнул Васька, присел на скамейку у стены летней кухни, закурил.

– А если серьёзно?

– Бизнесом хочу заняться, торговать буду этими бутылками, – Васька вновь хохотнул.

Длинный, худощавый, чуть сутулый, совсем лысый, он был смугл лицом и длиннонос. Было ему где-то под пятьдесят и работал он охранником на одной из птицефабрик района. Сутки дежурил – трое суток «инструментом» груши дома околачивал. Так он сам говорил в шутку, а на самом деле, кроме того, что на птицефабрике дежурил, он ещё дворовую плитку в составе самим им созданной бригады укладывал. Вообще-то, Васька на все руки мастером был, да к тому же ещё и «бухал» очень редко. Его ценили как специалиста.

Пока Васька курил, из дома вышла его жена Настюха, невысокая, полная женщина с копной чёрных, видно крашеных волос на маленькой голове, и, хмуро поздоровавшись со мной, пошла вглубь огорода.

– Что-то не в духе нынче твоя благоверная, мимо меня проскочила чернее тучи, – сказал я.

– Ай! – Васька махнул пренебрежительно рукой. – Поцапался я с нею полчаса назад. А ты с какой заботой ко мне по утренней росе притопал?

Я объяснил. Было начало октября. Погода, однако, стояла плюсовая, безветренная и солнечная. Васька сидел на скамейке, щурился от солнца, а потом достал из кармана синих спортивных штанов новую сигарету.

– Удивительный все же народ – бабы, – неожиданно выдохнул он вместе с дымом. – Сколько я со своей Настюхой живу, столько удивляюсь. И хозяйственная, и не вредная в общем-то, но иногда шлея ей под хвост попадёт ни с того ни с чего, тогда ходит она, молчит, глядит на меня, как Ленин на буржуазию. Вот хоть нынче взять…

Увидев, что во дворе вновь появилась Настюха, Васька резко свернул разговор и стал внимательно рассматривать дымящуюся в руках сигарету.

– Плохо раскуривается, зараза, – сказал он как бы самому себе. Но когда Настюха скрылась за дверью в дом, Васька, как ни в чём не бывало, продолжил свои рассуждения: – Если брать для примера сегодняшнюю ситуацию, то… Ты ведь в курсе того, что ко мне иной раз приезжают ребята из-за «ленточки» баниться, борщечка с чесночком домашнего порубать?

– Конечно.

–Скажу честно: я их никогда не спрашивал, кто они – артиллеристы, разведчики или ещё кто. Но ребята они неплохие. Все четверо из Пензенской области. Они за день или за два перед тем, как приехать ко мне помыться, предупреждают по телефону. Я им к ихнему приезду баню раскочегариваю, жена борща чуть ли не ведёрную кастрюлю варит, я утака[54] рубаю или кроля режу. В общем, подкармливаем ребят. И они довольны, и нам приятно.

– А где они, в каком месте воюют?

– Честное слово, даже не знаю. Иногда из Волчанска приезжают, иногда из Валуек или из-под Купянска. Они на эту тему не особенно распространяются, а я стесняюсь спрашивать. Приезжают, как правило, на раздолбанном уазике, грязные, как шуты. Один раз Игорь приехал легко в плечо раненный, в парную не ходил, помылся только, и всё.

Васька встал со скамейки, кряхтя распрямился, крепко потёр поясницу рукой.

– Позавчера поздно вечером, ночью почти, приезжали, – продолжил он свой рассказ. – Париться не стали, но поели хорошо, выпили чуть-чуть… Я намедни выгнал восемь литров «продукта». Он им очень понравился. Заговорили о медикаментах. Оказалось, что у них дефицит спирта. Вернее, его совсем у них нет. Ну, я им и отдал весь свой «шнапс»…

Васька раскурил очередную сигарету.

– Так вот, – сказал он и, поперхнувшись дымом, закашлялся, – Настюха, как узнала, что я им всё отдал, вызверилась на меня, зашипела: – Какое ты имеешь право чужим самогоном распоряжаться?

– Как чужим? – удивился я. – Ты же ведь говорил…

– Ай! – Васька сделал свой традиционный жест рукой. – Тут дело вот в чём… Настюхин брат родной, Денис – ты его знаешь – начал во Ржевке строить дом для сына. Место хорошее под застройку дали, село большое, почти рядом с Шебекино. Был бы Денис большим начальником – он бы этот дом за месяц сварганил. Но он всего лишь сварщик. Украсть ему негде, зарплата тоже не ахти. Но ему от родителей его, которые всю жизнь в местном колхозе пуздровали, перепало шесть гектаров земли – пая. Он тот свой пай отдал в аренду какому-то местному куркулю-арендатору и теперь имеет ежегодно от него сахар, подсолнечное масло, гречку, ещё что-то… Недавно приволок мне Денис четыре мешка сахару и попросил, чтобы я ему из этого сахару «продукт» качественный делал. У него, мол, точка сбыта надёжная имеется. Это для Дениса какая-никакая, а копейка… Я ему уже двадцать восемь литров «продукта» сдал в эксплуатацию, хотел и эти восемь отдать, но тут воины со своей проблемой подъявились. Моя благоверная, как узнала об этом, сразу на дыбы: «Дурак, – кричит, – ты, думаешь, они его правда на дело пустят? Они его вылакают весь, и дело с концом». А я ей своё: «Выпьют, и то хорошо. Пусть пьют на здоровье! А Денис твой внакладе не останется, отдам ему всё, что полагается. Куплю у кого-нибудь с нашей улицы, у Стрекуля того же, и отдам. Мне Денисов сахар даром не нужен, обманывать я его не собираюсь».

– Говорят, Стрекуль качественную продукцию выдаёт, к нему за нею даже из дальних мест приезжают, – поддержал я Ваську.

Васька кивнул согласно головой, сходил в гараж и вынес мне оттуда садовые ножницы.

– Надолго берёшь?

– Нет, сегодня вечером верну.

– Тогда посиди со мной ещё пару минут.

Васька присел на скамейку, я примостился рядом с ним.

– Тару эту привёз мне знакомый. – Васька кивнул на бутылки. – Он дальнобойщик. В Ингушетию возил что-то и, чтобы оттуда воздух не тянуть, приволок вот эту вот посуду. Мне всучил по пятнадцать рублей за каждую. Я у него пятьсот штук их взял. Спросишь, зачем они мне? Объясняю. Летом ещё, в июне, мои солдатики проговорились, что у них охрененные проблемы с питьевой водой. Особенно, мол, «штурмы» от этого страдают. Вот я начал искать способ помочь им, а тут этот Семён с тарой подъявился. Я теперь с этими бутылками мотаюсь по сёлам, или в Нижнее Берёзово езжу, или в Маслову Пристань. Там родники есть, криницы. Я воду из них беру, по бутылкам разливаю. Сто пятьдесят бутылок уже передал ребятам за «ленточку». С руками они у меня эту воду отрывают.

– Ну, Плюшкин, ты даёшь! – только и нашёлся я, что сказать.

Васька на меня не обиделся, он понял всё правильно, хлопнул меня по плечу и сказал, то ли в шутку, то ли всерьёз:

– Всё для фронта, всё для победы!

На том мы с ним и расстались.

Мне нравилось бывать у мамы на работе. Военный госпиталь жил в режиме типичного муравейника. Люди в белых халатах слаженно делали свою работу. И я придумал свою… Приходил сразу после школы и читал бойцам книжки. И ждал, ждал, когда они начнут рассказывать истории… Как там? Как там, на фронте? Кто такой настоящий герой? Но перед ребёнком не все готовы откровенничать. И я ловил моменты. Такой, как сейчас.

В стандартной палате заспорили четверо пациентов. Я не начинал читать новый рассказ, занялся наведением порядка в рюкзаке и слушал. Вот-вот, и кто-то ответит на мои вопросы. В самый неподходящий момент распахнулась дверь. Из-за металлических осьминогов-стоек, на которых болтались полимерные лианы-капельницы, показалась медсестра, и мужчины тотчас умолкли.

Она подмигнула:

– Привет, Мирон!

Я поздоровался и сосредоточился на рюкзаке. А медсестра, уверенно манипулируя иглами и зажимами, защебетала как птичка:

– Сегодня видела первую ласточку. Скоро совсем тепло будет. Сирень уже так пахнет.

– И чем же она пахнет? – поинтересовался голубоглазый крепыш, которому она в этот момент выставляла скорость подачи раствора.

– Мёдом, – девушка одарила парня улыбкой и заговорщицким тоном произнесла: – А сегодня двоих выписали с ранением, как у вас, но там случаи потяжелее. Так что скоро сами пойдёте сиренью дышать.

Крепыш мечтательно вздохнул, а медсестра упорхнула к соседней койке, где расположился на подвесных механизмах, перебинтованный, словно мумия, пожилой десантник. Сделав укол, она шёпотом сообщила:

– Свечки поставила. Не переживайте, – и более громко заявила: – Доктор ваши снимки утром смотрел, очень радовался, восстановление идёт как надо.

Медсестра повернулась к третьему пациенту:

– А вас ждут приятные сюрпризы. Один большой и два поменьше.

Молодой человек с нечёсаной бородой вытянул шею:

– Что-что?

– На прогулку повезу, всё сами увидите.

– Опять на рентген, а потом ещё куда-нибудь анализы сдавать? Так себе сюрпризы… – вяло отозвался бородач.

– Не угадали.

Мужчина вцепился в бороду: приглаживал, словно причёсывал.

– Мои? Мои приехали?!

– Да! Прямо в цель! Но им надо подождать. После обхода доктора я вас провожу.

Медсестра закончила процедуру и перешла к пациенту с изрядно отросшим серебристым «ёжиком»:

– У меня для вас кое-что есть, – она протянула упаковку аскорбинки в таблетках, – доктор запретил сладкое, а это можно, только по чуть-чуть, договорились?

Мужчина кивнул.

Медсестра удалилась. Я уже собрался выходить, но тут голубоглазый крепыш возобновил спор.

– Война – это всё-таки мужское дело. Сила физическая нужна. Потому отбирать толковые кадры нужно и по мышечной массе. А женщинам там совсем не место.

Десантник издал хриплый звук и, откашлявшись, проговорил:

– Не, браток. Я теперь ещё больше убеждён в том, что в бою от любого польза будет. Пусть хоть хромой идёт в армию, лишь бы по зову сердца.

– И что же тебя доубедило? – поинтересовался крепыш.

– Да вот, наша сестричка… Меня же ефрейтор спасла. Меня и ещё одиннадцать десантников. Ползала под плотным огнём противника и неотложку всем оказывала. Потом на себе с поля боя вытащила в безопасное место. А когда стихло, нашла способ эвакуировать всю группу. Мы все ей жизнями обязаны. В тот день она ещё четырехлетнего пацанёночка спасла. Машину мирян боевики из крупнокалиберного обстреляли.

Бородач, продолжая прихорашиваться, закивал:

– У нас тоже ефрейтор знатная. Сама тростинка, а шесть раненых мужиков под миномётным обстрелом собрала, загрузила в санитарный автомобиль и в полевой медотряд доставила.

Крепыш ругнулся и отчеканил:

– М-да, слышал я про такое. Брат рассказывал. Фельдшер, молодая девчонка, прапорщик. Собрала раненых. А укры жахнули по санмашине. Снаряд совсем рядом взорвался. Все укрылись, а он тяжелораненый, даже двинуться не может. Слышит только «Бабах!» и понимает: конец ему. А тут эта прапорщик, как кошка, прыг и накрыла собой. Спасла, а сама осколок выхватила. И так с осколочным ранением потом всех в госпиталь. Все пацаны выжили. А в нашей мотострелковой старшина два десятка раненых военнослужащих как-то за один бой вынесла. Маскировала, а потом в медотряд эвакуировала. И откуда только силы взялись?

Воцарилась тишина. Из приоткрытого окна доносился шелест листвы тополей. Я слышал биение сердца, ладони вспотели.

Подал голос всё время сохранявший молчание седовласый:

– Да они тоже воюют, как и все мы… Но только бьются как матери. Через них в этот мир жизнь приходит… Все мы для них дети.

Я решил, что услышал достаточно, тихонько попрощался и выскользнул в коридор. Едва заглянул в ординаторскую, мама тут же подскочила из-за стола.

– Мирош, ну наконец-то! Уже за Аллой ехать пора, а то твоя сестра в бассейн опоздает.

И мы стремглав побежали на стоянку. Когда подъехали к дому дедушки и бабушки, у мамы зазвонил телефон.

– Важный звонок по работе, – принимая вызов, скороговоркой сказала она.

Я кивнул и помчался за старшей сестрой.

Алла была во дворе. Пыхтя, как закипающий чайник, она тащила объёмную коробку.

– Давай помогу!

– Как ты вовремя!

Вместе мы донесли коробку в гараж, который уже давно переквалифицировался в импровизированный склад волонтёрского движения.

– Бабуш, ещё посылка, поместится? Дедуля говорил, что перевес уже, но я не могла соседке отказать, – сказала Алла, и вдруг замерла.

Я выглянул из-за коробки, чтобы посмотреть, что там такого увидела сестра, и обомлел. Бабушка сидела подле «газели» и читала письма, предназначенные солдатам.

– Что ты делаешь? – недоумевая, спросила Алла.

– Врагов ищу, – спокойно ответила бабушка и, заметив меня, улыбнулась. – Привет, мой хороший! За помощницей моей уже приехали?

Алла засуетилась.

– О-ё-ё-юшки! Моя тренировка!

– Давайте скорее посылку. Сейчас мы её пристроим, – сказала бабушка.

Мы поставили коробку на столик.

Бабушка чуть примяла углы коробки:

– Есть пустое пространство, придётся обрезать, тогда точно втиснем.

Она взялась за ножницы и клейкую ленту. И вот «отрихтованная» посылка попала в кузов. И Алла спросила то, что тревожило и меня:

– Бабуш, мы пойдём, но прежде поясни, каких врагов ты имела в виду?

Бабушка посерьёзнела, даже немного нахмурилась:

– Вы же знаете, что мы вещи всегда только у проверенных людей берём?

Алла закивала:

– И когда военный конвой едет, тоже только проверенные повара котлеты для бойцов жарят. И на трассу их тоже только проверенные люди относят. Всем известно, что есть «ждуны» и «зрители». Они пальцем о палец не ударят, чтобы фронту помочь. Но есть и вражеские агенты, которые притворяются хорошими и вредят исподтишка. Вот поэтому я и перечитываю письма, – с горечью проговорила бабушка и сообщила о неприятной ситуации, которая произошла месяц назад. – Среди младших классов устраивали акцию «Письмо солдату», так в общий мешок кто-то записок с ругательствами подсунул. Хорошо, что вовремя заметили. Представьте, каково деду вашему было бы, если бы он такие слова «поддержки», рискуя жизнью, «за ленточку» привёз? А бойцам нашим каково было бы, и думать не хочется.

Алла побледнела, губы сжались в одну линию:

– Нашли того, кто это сделал?

– Нет. Но теперь вкруговую перечиткой занимаемся, – ответила бабушка.

– Так нельзя оставлять! Надо найти и наказать! – возмутился я.

Бабушка замотала головой:

– Объяснять надо, что к чему, смотреть в оба и предотвращать беду. Многие ребятишки ведь по глупости, «за шоколадку», зло творят. Покаются, одумаются. Не по-христиански это к розгам сразу обращаться.

Алла меня поддержала:

– Кто-то светлое дело в чёрное превратить попытался. Я бы всё равно ремня дала…

– Для этого ума много не надо, – отмахнулась бабушка, – а то по вашей логике получается, что надо всыпать ремня и родителям, которые не досмотрели. А они могут оказать вполне нормальными людьми.

– Так что же делать?! – Алла заломила руки.

Бабушка подсказала:

– На опережение думать. Предугадывать, где ещё и через кого враг зубы показать может.

В гараж вбежала мама:

– Вот вы где! Опаздываем!

Наскоро поцеловав бабушку, с заячьей прытью мы рванули к машине.

По пути в бассейн Алла поделилась идеей:

– Завтра же с одноклассниками обсудим. Предложу в школе «Патруль Чести» создать. Не позволим врагам среди своих вырасти. Будем по классам ходить, объяснять малышне, что к чему.

– Здорово!

Сестра прошептала:

– Кстати, вы меня сегодня не ждите. Мы с девчонками после тренировки в кино собрались. Я давно пообещала им компанию составить. Отказать никак нельзя.

– А чё ты сама маме не скажешь?

– Вдруг не отпустит. Сегодня же вечером дядя Толя заехать должен. Он в отпуске сейчас.

– А я и не знал…

– Он же военкор. Разговоры с ним не для детских ушей.

С этого момента я думал только о том, как попасть на этот самый разговор. И придумал обходной манёвр. Сказал маме, что пойду делать уроки к соседу, а сам спрятался в гостиной: притаился в засаде за диваном.

Дядя Толя должен прийти с минуты на минуту. Я вспотел от щедро дарившей тепло батареи. Ну почему до сих пор отопление не выключили! Ноги затекли. Я хотел поменять позицию, но услышал, как хлопнула входная дверь и из прихожей раздались радостные возгласы. Любое движение обозначало, что выдам себя колыханием шторы, и я неподвижно замер, как игрушечный солдатик, которого прихватил с собой.

На удивление, разговор взрослых был наполнен чем угодно, но не историями о боях, которые я так надеялся подслушать. Мама спрашивала про семью дяди Толи, отец рассказывал о здоровье дедушки с бабушкой и планах на отпуск. Обливаясь потом, я сжимал солдатика и смотрел на ноги, которые казались ватными. Неожиданно папе позвонили, и он поспешил в спальню с ноутбуком.

А мама объявила, что тоже собирается покинуть гостиную:

– Толик, жаркое уже на подходе. На стол буду накрывать. Ты посиди тут, телевизор посмотри. А я пока кухню проветрю.

Раздались лёгкие шаги. И как только мама прикрыла дверь, я выполз из укрытия. И появился перед родственником на четвереньках.

– О! А ты откуда? – рассмеялся дядя Толя.

– Вы не сердитесь?

– Ты что? Как вымахал! Иди, обнимемся! – воскликнул дядя Толя, широко раскинув руки.

Прихрамывая, я рванул в объятия.

– А это у тебя кто? – полюбопытствовал дядя Толя, приметив игрушку.

– Самый лучший солдатик.

– А-а, понятно. А ты чего спрятался-то?

Понимая, что в любой момент вернутся родители, я сразу перешёл к делу:

– Дядя Толя, вы героев видели?

Лицо военкора на мгновение застыло.

– Видел. Там все герои.

– А расскажите, пожалуйста, хоть про одного?

– Что рассказать?

– Герой – это как? Какой он?

Дядя Толя на какое-то время замолчал. Я уже хотел повторить вопрос, а он неожиданно оживился.

– Хорошо. Слушай. Сижу я, значит, в блиндаже. Это такое подземное укрытие от снарядов. Там тепло от печки, фонарь ярко светит. Приготовил блокнот, жду отличившегося солдата интервью брать. Заходит командир. За ним парень, на вид ему чуть больше двадцати. «Вот он, наш герой», – отчеканил командир и удалился. Начинаю выспрашивать, что да как. Без подробностей ведь статью не написать. А он мне сухо так отвечает: «Ну, командира ранило», «Ну, оттащил его в безопасное место», «Ну, вернулся в бой и БТР подбил», «Ну, медаль дали». Как тут из такого куцего наборчика данных на статью насобирать? Я и так и этак изловчался, а он мне по кругу то же самое толкует. Спрашиваю, где хоть этот БТР стоит, показать можешь? Он кивнул. Выходим из блиндажа. Ночь. В бинокль ничегошеньки не видно, как я только настройки не крутил. А он вдруг говорит: «Эх, картину бы написать. Лесопосадка, где БТР подбитый стоит, силуэт лисы с лисёнком напоминает». Я присмотрелся, и правда, что-то есть. Ещё подумал тогда, что парень-то не «одеревенел» от войны, живой сердцем. Я же ему: «Какие твои годы? Нарисуешь ещё!» Он соглашается: «Как война закончится, нарисую, а пока надо с нацистами разобраться» – и постучал автоматом по левой руке. Раздался глухой звук. Спрашиваю, как же он с протезом на фронт пробился. А солдат отвечает: «Да вот так. Это моя земля». Вот и скажи мне, Мирош, какой он, герой?

Я изумлённо посмотрел на дядю Толю и, крепко сжав солдатика, выдал:

– Как какой? Настоящий! Я завтра всем друзьям о нём расскажу! Я им всё расскажу!

Я был несказанно рад. Наконец-то нашёл ответ на свой вопрос. Сегодня я понял, что герои – это смелые люди, которые сражаются за родину и на поле боя, и в тылу. И чем больше таких людей, тем быстрее Россия одержит победу.

С грузом по сугробам проверка на прочность. Но вот и промежуточная цель. Я невольно залюбовался. Снег сковал низенький дом в жёсткие объятия, скрыв пулевые отверстия в стенах и латки на крыше. Уютный зимний дворик с пушистыми белыми шапками на заборе. Как будто и не было здесь следов миномётной и автоматной росписи. По-хозяйски отворил створку ворот и медленно, стараясь не зацепиться объёмным рюкзаком за гвозди, протиснулся во двор. С трудом пробрался к крыльцу. Отковырял примёрзшую к ступеням лопату и, сдвинув на затылок шапку, расчистил порог.

Дверь скрипнула, показалась сгорбленная старушка в пуховом платке.

– Надежда Фёдоровна, зачем встали?

– Услыхала, что кто-то пришёл. Как не встретить?

– А если б мародёры какие?

– Так летом ВСУшников как русская армия выгнала, так больше мародёров и не было. Я и не запираю с тех пор. Да и сюда, кроме тебя, никто не ходит. Сам знаешь, моя единственная сестра давно в России живёт, всё зовёт к себе, а я родину не брошу. Тут на погосте все мои дети и внуки лежат. Я и за могилками присмотрю. Ну, пойдём, пойдём, слышишь, чайник на печке зовёт. Отдохни малёк. Ещё успеешь по морозу набегаться.

Отказаться от приглашения – значит обидеть, пришлось согласиться. Через плотно заставленный баклажками с водой коридорчик мы вошли в гостиную, где на самодельной «буржуйке» у окна с одеялом вместо штор свистел чайник.

Разлив горячий чай по кружкам, Надежда Фёдоровна, оглядев меня, вздохнула:

– Эх, седой совсем стал, – и озорно спросила: – И как оно тебе, Дмитрий Иванович, работается, ты же теперь начальник?

– Да какой я начальник, одно название. «Жигулёнок» бы какой отыскать. «Газель» конторская то и дело барахлит, капремонта требует. Ещё нужны дрели, перфораторы, генераторы… Без всего этого кашу из топора варить приходится.

В глазах старушки заиграли лукавинки:

– А «отказачить» нельзя?

– У кого «отказачить»? У вас, что ли? – я махнул рукой. – Ушлые националисты начисто подчистили, да весь жилой сектор «лепестками» забросали.

При упоминании о минах нижняя губа женщины затряслась:

– Что думаешь, скоро город восстановят?

– В центре дефектовка водопровода, энергосетей и других коммуникаций произведена. Ремонтные бригады работают, не останавливаясь. Частично уже что-то удалось восстановить. И к нам на периферию однажды доберутся…

– А дома? Людям будет куда возвращаться?

– Будет. Но честно скажу: нескоро. Из восьми сотен многоквартирных зданий повреждено семь с половиной. Больше половины восстановлению не подлежат. Заново строить придётся, – я поставил кружку, – благодарствую, мне уж бежать пора, так что давайте быстро всё излагайте. Свечи есть?

– Есть, конечно. Сколько мне надо? Солнышко спать, и я за ним ложусь.

– Что-то ещё?

Старушка пожала плечами:

– Всё есть вроде.

– Так, дрова уже глянул. Через два дня Коля придёт, поколет. Гуманитарка прибыла, девчонки сейчас всё расфасовывают. Так что продукты и стиральный порошок на следующей неделе доставим. А пенсию завтра с бухгалтером завезём, ждите. Какие ещё требы?

– Да какие требы? Дима, когда война кончится? Мы же так хорошо жили до всех этих всех майданов… Ты такие праздники нам делал, а спектакли какие замечательные ставил… До сих пор вспоминаю.

– Скоро закончится. Наши ребята порядок наведут, даже не сомневайтесь! – я стукнул кулаком по столу, тот зашатался. – Укрепим.

Я достал гаечный ключ из рюкзака и наскоро принялся подтягивать болты на импровизированном столе, который как-то собрал из подручных материалов.

– Фёдоровна, может, ещё что подкрутить?

Та отмахнулась.

– Тогда бывайте. Не хворать!

Закинул рюкзак на плечи и стремительным шагом покинул жилище: ещё люди ждут.

Привычный маршрут обхода жителей, которые не стали на зиму переселяться в пункты временного размещения, сегодня давался с трудом. Пенсионеры норовили пригласить в гости. Пожилые люди остались совсем одни в пустынном пригороде и соскучились по обычному человеческому общению. Как ни уговаривал я их, как начальник отдела жизнеобеспечения, посещать отапливаемые комфортные пункты, где можно и принять душ, и поесть, и зарядить фонари и телефоны, те отказывались: старики «держались» за родные стены.

В сумерках добрался домой. Не включая фонарь, засуетившись по хозяйству, как обычно, завёл беседу с портретом покойной супруги:

– Сашка звонил из Ростова. Сессию сдаёт хорошо. Ещё один экзамен остался. Сын башковитый у нас, весь в тебя…

Внезапно на улице блеснули фары. Я осторожно приблизился к окну. У соседского дома остановился незнакомый автомобиль: «Тамаркина семья давно съехала. Если бы возвращались, я бы знал. Чужие!»

Мотор затих, но из машины никто не выходил. Завибрировал мобильник. Звонил единственный специалист, мастер на все руки. Продолжая наблюдать, я принял звонок:

– Да, Андрей.

– Иваныч, сегодня, когда отопление в угловом доме подключали, несколько квартир вскрывать пришлось. В одной старика обнаружили. Там всё оформили, убрали. Деда похоронили. В общем, всё как полагается сделали. Надо гроб в запасник сколотить, а доски закончились.

– А чего сейчас звонишь?

– Да это я так, к слову пришлось… Днём кое-что сказать забыл. Пока с этим всем бегал, приметил светлую легковушку. Не наша. Вот только номер запамятовал.

– Принято. Сообщу, куда следует.

Попрощавшись с помощником, я вызвал наряд полиции, прихватил в качестве железного соратника разводной ключ и прокрался к соседям. Бесшумно обошёл вокруг дома, протиснулся за бревенчатый сарай и выглянул из-за угла. Тучный детина озирался по сторонам у калитки, второй, тощий, приник к входной двери.

Я слепил снежок и бросил прямо в голову здоровяку. Пока тот, сбитый с толку, отряхивался, подскочил сзади, ударил между лопаток разводным ключом и толкнул верзилу в снег. Тот повалился ничком. Я схватился за ботинок верзилы, зафиксировал ему правую ногу: упёрся своим правым коленом в землю, этой же ногой вставил под колено здоровяка свой голеностопный сустав. Левой ногой придавил согнутую правую ногу верзилы. Услышав потасовку, тощий рванул на подмогу сообщнику. Но тут детина заорал от боли: я немного подался вперёд и сработал болевой захват. Тощий на мгновение замер. Этого времени хватило, чтобы обыскать здоровяка. Я забрал у верзилы пистолет Макарова, снял с предохранителя и навёл на тощего:

– Руки вверх!

Тот дёрнулся к карману куртки. Я выстрелил. Ругаясь, тощий схватился за плечо.

– Ещё одна попытка – ещё один выстрел. Уяснил?

Тощий не ответил, но притих. Не слезая с верзилы, я дождался наряд полиции.

Доставка нарушителей в участок прошла быстро. После оказания первой помощи грабителей отправили в камеру. Заканчивая оформление протокола, сержант осведомился:

– Дмитрий Иванович, откуда приёмами владеете?

Рядом расхохотался капитан-напарник:

– Ты чё? Это же тот самый «Иваныч»! Он же срочную службу в спецназе проходил. С четырнадцатого года чертей-фашистов и их пособников гоняет.

Сержант уставился на меня:

– Позывной «Иваныч»? Рад личному знакомству!

– Иваныч, всё так же пешочком? Подвезти? – предложил капитан.

– Не. Здоровее буду. Бывайте!

За распахнутым настежь окном март рьяно веет свежестью тюльпанов, шумит птичьим многоголосьем – Кубань окончательно пробудилась от зимнего отдыха. А в многолюдном зале районного казачьего общества звенит тишина, меня то жар разбирает, огонь изнутри так и палит, то озноб трясёт, мышцы до костей покусывает. Томится душа моя, ответ ждёт.

Мужчины в камуфляжах переглядываются, кубанки теребят, то на меня, то на атамана косятся: неловкость и замешательство обуяли. Все их мысли мне понятны… Шутка ли, свежеиспечённый доброволец «срочку» не служил – негоден по здоровью, а на передовую рвётся, в ряды «БАРС» попасть желает. Боевой Армейский Резерв Страны ещё до спецоперации создан, в него только с отменным опытом берут, там всё строго. Ну, урядник. Так это ж в миру, а там, на фронте, что? Какой прок от бойца-несмышлёныша? Сущие хлопоты да беспокойство.

Атаман сухо кашлянул, выпрямился, ус не крутит, но брови ещё сдвинуты.

Сейчас объявит решение. Да или нет? Либо рыбки съесть, либо в лужу сесть. И я, пытаясь выхватить последний шанс, застрекотал, как скорострельный пулемёт:

– Дмитрий, я потомственный казак! Там наши! Я не могу дома отсиживаться!

– Так и быть, – кивнул атаман, – пойдёшь, Алексей, в моё подразделение санитаром. На ускоренные курсы отправлю. Там врач обучает твёрдой рукой, не в одной «горячей точке» побывал. Вымуштрует как надо.

На сердце отлегло, я ткнул кулаком в грудь:

– Справлюсь!

И вот «корочка» инструктора на руках, я на передовой, мечта служить Отечеству сбылась. Опыт закаляется в боевых днях кровавого лета. Крепнет вера, что в правильном месте нахожусь. Род в тяжкий для родины час не посрамил.

Знойный вечер наполнен комариным писком. Поступил приказ передислоцироваться и окопаться около леса. Лопата зачиркала по окаменелой почве. Я сжал зубы, продолжил усерднее разбивать пыльную твердь. Грянул зычный грохот орудий. Артобстрел. Я отбросил лопатку, автоматически включился в режим «найти раненого – перевязать – обезопасить». Рыщу, бинтую, кто не может передвигаться, тащу в безопасное место. И так пока чернота ночи не сомкнула объятий. Обстрел прекратился. Корпят вражеские снайперы. Без устали жужжат над деревьями квадрокоптеры с тепловизорами, ищут уцелевших, стремятся нас больше положить. Окопаться не успели. Маскируемся, где природа в местном ландшафте скромный уголок уготовила. Примолкли, ни стона, ни разговора. Выжидаем, когда враг сгинет.

Вдруг послышался слабый голос бойца:

– Там Дмитрий… Там командир наш ползёт.

Я чётко разобрал слова, не почудилось. Схватил плащ-палатку и, виляя между дронами, рванул в темноту за командиром.

Прелая прошлогодняя листва смягчала путь, хвоя колола ладони и лицо. Я пробирался бесшумно, прятался за шершавые стволы, скользил по покрытому мхом валежнику. Ощущаю душой, что не один: казаки ползут след в след спасать командира.

Нашёл. Дмитрий в сознании. Наощупь наложил повязку, крикнул филином – дал знак сослуживцам. Едва положили командира на плащ-палатку и взялись за края, как над головами раздался знакомый рокот. Беспилотник! Взорвалась граната. Посыпались осколки. Ногу обожгло.

– Справлюсь… Я справлюсь, – наспех накладываю себе повязку. – Командир, ребята… Сначала они. Выкарабкаемся с Божьей помощью…

Я ползал лихо, прытким ужом извивался: тело гнулось и пружинило, пальцы работали неистово. Перевязать. Перевязать. Тащить. Тащить. Скорее в спасительную защиту «зелёнки». Лес укроет. Лес убережёт. Там неприятель не достанет.

Раненые казаки подсобляли. На то оно и боевое братство. Настоящее братство. Своих не бросаем. На нашу удачу, беспилотник больше не показался. В густой подлесок добрались без потерь. По рации вызвал помощь командиру.

«Буханка» явилась, громыхая на ухабах и ворча старым двигателем.

– А сам? – спросил санинструктор.

– Потерплю. Командир полдня с ранением, увозите его первым, – пытаясь сфокусировать взгляд, отозвался я, – за мной потом возвращайтесь.

Как выяснилось в госпитале, ранение моё серьёзнее, чем у Дмитрия, на лечении оказались вместе.

Август щедро дарит тепло, смотрю, коты не млеют уж на солнышке, чаще на травке за кустами разлягутся брюхом кверху – на ветерке охлаждаются. А вот пациентам военного госпиталя сложнее, одни в гипсовых повязках на кроватях в палатах маются, другие с костылями на жёстких скамьях в тенистой аллее теснятся. Но все едины в помыслах: дела фронтовые обсуждают. А для меня с Дмитрием словно нет границ света и тени, с палочками прилежно вышагиваем: заново ходить учимся.

– Товарищ командир, я тут одну приспособу видел. Вот нам бы такую в санчасть. Раненых оперативнее таскать с поля боя будем.

Дмитрий крутнул ус.

– Что-то я совсем позабыл тебя поблагодарить. Если бы не ты, так остался бы я лежать на том поле.

– Там все друг друга вытаскивали. Так что насчёт приспособы?

– Разберёмся. Надо – значит, будет, – пообещал атаман.

Командир, громыхая впереди на «Ниве», указывает путь между воронками от снарядов. Крепко держусь за руль, вслух читаю Иисусову молитву, пытаюсь с Божьей помощью смягчить ухабы, чтобы моя «газелька» не развалилась на разбитой накануне дороге. Коробки за спиной приятно поскрипывают. Ещё с полсотни метров и передам бойцам радость.

И вот выгрузка. Работаем быстро. Бронежилет и каска мешают. Но линия фронта рядом, без них нельзя. Запах гари поселился в лёгких. То и дело откашливаюсь. В помощниках всего один пожилой боец: солдаты Народной милиции ДНР занимают укрепления, брошенные сбежавшими нациками.

– Всё, батюшка, отдыхайте! И ни шагу отсюда!

– А можно я вон в тот крайний блиндаж загляну, с ребятами пообщаюсь? До него ж совсем близко.

Боец не отказал, кивает:

– Хорошо. Проведу. Там новобранцы. Им полезно будет. Но оттуда чтоб никуда!

Я отряхнул рясу, оправил броник и постучал по мощной железной двери, привлекая внимание тройки бойцов, занятых благоустройством центрального помещения:

– Бог в помощь!

– Спасибо, – отозвался парень, на руках которого виднелись синеватые узоры. – Вы кто?

– Разности всякие привёз и детские письма.

Бойцы подобрели взглядами.

– Что делаете, сынки?

– Хотите помочь, присоединяйтесь, а отвлекать нас не надо, – пробурчал крепыш в веснушках.

– Я пришёл помочь.

Круглолицый парень со светло-рыжими бровями оживился:

– Надо листовки содрать. Тут националистам будто делать больше нечего было. Стены прямо как в деревенском туалете!

Крепыш невесело рассмеялся:

– А ну-ка за восемь лет такие укрепы отгрохали, конечно, у ВСУшников было время всё тут облепить.

Боец с тату криво усмехнулся:

– Отгрохать-то отгрохали, и оружие им НАТО подарило, да вот морального духу не хватило, чтобы позиции удержать.

Я озирался по стенам:

– Тут разве что закрасить…

Круглолицый замахал руками:

– Не-не! А дышать чем потом? Как вас там?

– Пётр.

– Идите, отец Пётр, мы тут сами. Нам только бомбоубежище осталось примарафетить.

– А я с вами поговорить хотел. Воин русский – он всегда духовный, милосердный. Если нет духовности, то не может человек быть истинно милосердным. На службу хочу вас пригласить.

– Мы уже на службе! – изрёк круглолицый боец, и парни дружно расхохотались.

– Образы святые успокоение приносят. Молитва помогает очистить разум. Приходите, пообщаемся.

Парень с татуировками оголил руку:

– Смотрите, сколько я оберегов наколол, меня ни одна пуля не возьмёт. А пообщаться мы завсегда и так успеем.

Я вгляделся в лица. Крепыш потупил взгляд, шмыгнул носом и, покусывая губу, стал усерднее сбивать доски будущей скамьи.

А круглолицый фыркнул:

– Я реалист. Увижу знамение, уверую. А вы там в госпиталь сходите, или ещё куда. Тут мужики свою работу знают. Вам бы подальше отсюда надо. А то спасай вас потом, если что. Работы только прибавите.

Он сделал пару шагов, потянул за ручку и хотел было открыть дверь, ведущую в бомбоубежище, но та распахнулась сама. Из лестничного прохода за дверью выпрыгнул вэсэушник и открыл беспорядочный огонь.

В миллисекунду я осознал, что спасти ребят, кроме меня, некому. Я в «слепой зоне» за дверью, боевик меня не видит. В три прыжка достиг железной двери и всем телом ударил по ней. Та сбила стрелявшего. Автоматная очередь, напоследок отстучав по потолку, прекратилась. Он кубарем полетел вниз и затих. Лёгкие ранения получили все новобранцы: кто держался за плечо, кто за ногу.

Я достал из-под бронежилета наперсный крест и перекрестил, остолбеневших бойцов:

– Господи помилуй! Помоги нам Господи!

Оцепенение сначала отпустило круглолицего:

– Батюшка, вы что? Мы же живые! Это самое главное!

Вторым пришёл в себя крепыш:

– Когда, говорите, служба?

– Ближе к вечеру.

– Придём! – ответил за всех третий.

Всё! Чисто! Я утёр пот со лба, откатил кёрхер и выглянул из гаража. Темнеет. Дождь со снегом усиливается. Но февраль примораживать слякоть и месиво не спешит.

Подъехал сосед, окликнул:

– Серёг, ты на смену, что ль, вздумал?

– Пока не решил.

– Пробки злющие. С работы дольше обычного в три раза добирался. Сидел бы дома, – посоветовал сосед и юркнул к себе во двор.

Может, на сегодня всё? Завибрировал рабочий мобильник. Не смотря в прилетевший заказ, я застыл на месте. Небывалая распутица заставляет лишний раз носа из дома не показывать. При внезапной надобности в поездке люди предпочитают воспользоваться такси, чтобы потом не отскабливать любимый автомобиль от липучей грязи. Радоваться же надо, что заказы сыплются. Ведь добываю свой кусок хлеба извозом. Но частая мойка кузова и чистка салона изрядно изматывала.

Растёр окоченевшие пальцы. Может, в тёплый дом? Но тут вспомнилось, что у младшей дочки скоро день рождения. Я вздохнул, взглянул в мобильник и рассмеялся: в строчке пункта назначения значилось одно слово: «Ростов».

– Вот так просто за двести км сгонять? Без названия улицы и номера дома? Детвора, что ли, балует? Съездишь вхолостую, а потом ещё и отмываться…

В груди защемило. А если кому-то нужна помощь?

Подтвердил, что принял заказ, и поехал в соседнюю станицу.

Клиентом оказался парень в военной форме. Представился Олегом. Поскольку по возрасту примерно равны, быстро нашли общий язык.

– Чего это ты на ночь глядя в Ростов?

– Отпуск короткий. Время поджимает. Мне в район Работино вообще-то надо.

– Так это же Запорожская область!

– Да. Но сначала дело в Ростове закончить.

– Что за дело?

Олег глубоко выдохнул.

– Расскажу по порядку. Отцу операцию делать должны были. Процент благоприятного исхода низкий. Попросил, чтоб дали с сыном перед операцией свидеться. Командир вошёл в положение, отпустил ненадолго. Я за сотню прикупил «шестёрку» и ломанул домой. Но в Ростове по ночи в меня фура сзади въехала. Операция утром. Телефон разрядился. А тут ещё «гайцы» неизвестно, когда приедут. В общем, отогнал «шестёрку» я за ближайший цветочный магазинчик. Продавщица мне такси вызвала. Я к отцу в больницу впритык по времени успел.

– И как сейчас здоровье бати?

– Операция прошла успешно. А вот место происшествия я покинул… Но да ладно, с ГАИ уже разобрались. Теперь забрать «шестёрку» надо. Она на ходу, только багажник всмятку. Задача перегнать домой. Там уж родня определит, чинить или на металлолом сдать.

– Перегоним.

Олег, словно тормоша себя, усиленно потёр лицо:

– Мне в части через сутки быть надо. Примешь и второй заказ?

– Без проблем. Я со своим батей уже ездил «за ленточку». Двумя водителями проще. Так что не переживай, доставим. Ты ростовский адрес давай, мне определиться надо, через какой мост въезжать.

– С этим туго. Адреса нет.

Остаток пути прошёл в определении пункта назначения по косвенным признакам. Повезло, что в юности некоторое время жил в донской столице и неплохо ориентировался по городу.

И вот мы остановились около того самого цветочного магазинчика. Оказалось, что машину Олег отогнал к многоэтажке, оставил ближе к гаражам. Несколько десятков метров по хлюпающей слякоти, и Олег воскликнул:

– Вон она!

«Хоть бы колёса были на месте» – не стал я озвучивать мрачные мысли, припомнив, что в годы бытности в Ростове любой автомобиль поутру мог запросто оказаться на столбиках кирпичей вместо резиновой обувки.

Приблизились к «шестёрке». Одинокий фонарь плохо справлялся с освещением. Но, тем не менее, Олег сразу заметил изменения:

– Заднее стекло обмотано плёнкой и заклеено изолентой. Багажник местами выгнут и тоже задрапирован плёнкой. Мой нехитрый военный скарб не тронут. Неизвестные явно постарались, чтобы дождём вещи и салон не промочило. Кто-то тут похозяйничал.

– К добру ли это?

Из темноты гаражей показалась тройка крепких мужчин кавказской внешности. У самого крупного увесистая бита.

– Чего тут забыли?! – рыкнул один из них.

Олег повернулся и громко отчеканил:

– Моя машина. Какие вопросы?!

Интонация полярно поменялась.

– Хозяин нашёлся! А мы тут уж две ночи сторожим. Слух пустили, что военному из нашего дома авто принадлежит.

Обменялись рукопожатиями.

Всю обратную дорогу я думал. Как же сильно за последние два года поменялись люди! Перемена остро обозначилась. Уже мало кто мог отрицать, что всё идёт, как раньше. СВО растормошило народ, запустило процесс разморозки сознания. Наши ребята гибнут не зря. Свой мир надо охранять. И однажды все-все прозреют, что выпускать оружие из рук нельзя. Исторически доказано, что армия, флот и авиация – это единственные союзники России.

Протяжно завывая, ночная вьюга царапалась в окно колкими снежинками, не давая мне сосредоточится. Отложив письмо мужа на тумбочку, я случайно взглянула на рамку со свадебной фотографией. Взгляд задержался. Смущённые улыбки молодожёнов. Жених в военной форме. Невеста в простеньком, но всё же в подвенечном платье. Невольно вспомнилось, как с мамой спешно его шили. Свадьба была скромной, Иван тогда пришёл в отпуск по ранению. Я завернулась в одеяло, поглаживая округлившийся живот. Мысли вертелись под стать разгулявшейся метели, супруг поделился, что на фронте недостаток маскировочных сетей.

Малыш взыграл, словно подтолкнул, я села на кровати:

– Надо действовать!

Взбила подушку, взобралась повыше, схватила мобильник и обзвонила всех, кто числился в телефонной книге. На запрос поучаствовать в закупке сетей реагировали по-разному.

– Ульяночка, для этого существуют благотворительные фонды. К ним обратись.

– Подруга, сама сейчас сбор объявила, наши с тактическими аптечками попросили помочь.

– Мы в школе постоянно на что-то сбрасываемся. На всех денег не напасёшься!

– Для финансирования армии правительство достаточно средств выделяет.

– Скоро Новый год. У нас были другие планы.

– Как уже достали все эти просьбы. Куда ни зайди, все на что-то собирают. И ты в попрошайки подалась?

– А кто закупать будет? С кого спросить, куда потратили?

– Я в репортаже видела, что туда горы этих сетей отправляют, не переживай, всем достанется.

– Не-не. Я пас. Мошенников развелось сейчас, никому верить нельзя. Закупят или себе по карманам распихают?

– Извини, от зарплаты оставила только на продукты и коммуналку, остальное уже в краевой военный госпиталь перечислила.

Так и не уснув, я поднялась по звонку будильника. Собираясь на работу, выбирала в шкафу одеяние попросторней. Взор упёрся в бережно упакованное свадебное платье. Недолго раздумывая, прихватила его с собой, запихав в огромный пакет. Вечером зашла в церковь. В зале, где проходят занятия воскресной школы, многолюдно. Читая молитвы, женщины разных возрастов на широких деревянных каркасах плетут сети. С гуманитарным грузом они передают их на Донбасс в батальон земляков.

Встретила матушка:

– В лавку зашла? Свечку поставить хочешь?

– Нет. Хочу плести помогать, пока срок позволяет. Научите?

– Заходи.

Я выставила пухлый пакет.

– У меня тут это, – распахнув, продемонстрировала содержимое, и спросила, – возьмёте на ленты?

Матушка кивнула и указала пройти с ней в комнатку по соседству. Они вошли. Старушка за столом нарезала материю, а позади в углу высился ворох свадебных платьев. Я выложила своё.

Старушка одобрительно закивала и доложила матушке:

– С этим в аккурат ещё на одну сеть хватит.

– Вот и славно, – перекрестилась матушка.

А я, смахнув украдкой слезу, твёрдой походкой отправилась в общий зал.

Внутри ещё минуту назад всё пело, а теперь на меня обрушилась растерянность, пространство кафе поплыло, слилось единым фоном. Изумлённые лица бывших сокурсниц обескуражили. Спасала тихая музыка, которая заполнила пару минут неловкого молчания.

Яна, не скрывая удивление, уточнила:

– Вета, ты нас всех собрала, чтобы об этом рассказать?

– Ну да. Я думала, может быть, вы захотите ко мне присоединиться, там много вакансий открыто.

Дина поперхнулась:

– Ты в своём уме? Бесплатно выслушивать чужие сопли-слёзы? Ветка, чего тебе в детском саду не сидится? Остроты сюжета не хватает?

– А разве не для того, чтобы помогать людям, мы на факультет психологии поступали?

Яна почти подпрыгнула:

– Вот насмешила! Психолог – работа непыльная! – Она повернулась к Даше: – А ты чего молчишь?

Та демонстративно поправила очки:

– А что тут скажешь? Нашу Виолетту можно поздравить. Человек нашёл, куда время убивать. Замуж ей не надо. Уже успела. Детей пока нет. Вольна делать всё, что заблагорассудится.

Негодуя, Яна фыркнула:

– Ты ей ещё благодарность выпиши! – она обратилась ко мне, – Вет, зачем тебе всё это? Веселись, отдыхай, пока возраст ограничений не наложил…

Огорчение отхлынуло, уверенность вернулась, я взяла себя в руки:

– Думать надо глобально, а действовать локально. Могу приносить пользу и буду, а позиция, моя хата с краю, не для меня.

Дина делано рассмеялась:

– Ян, а чего ты так распереживалась? Пусть сходит на пару смен, «побывает в шкуре» волонтёра-психолога. Тогда ей всё дойдёт. Если её туда вообще возьмут. Я слышала, что пройти отбор в волонтёрский центр на горячую линию весьма сложно. Туда с колоссальным стажем берут и всё такое. Только представьте, какие вопросы «разруливать» надо. Звонят не обычные городские сумасшедшие с обострением в полнолуние, а члены семей участников специальной военной операции. А ещё у волонтёров командировки на Донбасс бывают, когда в особо тяжёлых случаях не получается помощь дистанционно оказать. Попадёт как-нибудь под обстрел. В бронежилете побегает. Тогда точно очнётся и образумится.

Взяв меню и не отвлекаясь от его изучения, Даша с прохладцей проговорила:

– Мы реалисты, а не ура-патриоты. Слепых добровольцев в нас не ищи. И если уж на то пошло, то каждый должен заниматься своим делом. От этого больше пользы обществу.

– Вот как раз им и занимаюсь, – улыбнулась я и поднялась из-за стола. – Ладно, мне на экзамен пора. Держите за меня кулаки.

В переполненном посетителями социальном центре душно, я пробралась в край очереди, распахнула окно, но эффекта мало, грудь давит, не надышаться. С самого момента как сгорел дом и я осталась одна, мне нечем дышать, словно в воздухе стало меньше кислорода.

Взгляд зацепился за молоденькую кладовщицу. Она выскочила в малый зал, где собраны вещи для малышей. Узкие коридоры наводнены беженцами, которые выстроились в очередь на примерку одежды и обуви. Только такая худышка тут и протиснется.

– Это надолго, – вздохнула хмурая златовласка, смотря, как за кладовщиком прошла стайка мамочек с грудничками.

– Потерпим, и не такое терпели. Девчонка вроде шустрая, – отзывалась я.

– М-да, шустрая. Она мне в прошлый раз пыталась впихнуть сапоги на размер больше, – златовласка скривилась и произнесла тоненьким голоском, – я вас понимаю, я вас понимаю, – она хмыкнула, – что эта феечка может понимать? Как будто это она без крова осталась. Как будто её спокойная жизнь закончилась. Отработает с печальной миной, а потом каблучки напялит и в какой-нибудь ночной клуб помчится хвостом вилять. А за то, что тут добровольствует, наверняка бонус какой-нибудь получает там, где учится.

– Чего придираешься? Ну не доучилась, может быть, она. Натянула маску психолога и изображает, что она типа что-то знает. Я тут брошюрку одну ненароком зацепила с собой. Подковалась, что они нам должны, а что нет. Так вот. Фраза «Я вас понимаю» чуть ли не первой значится, которую беженцам нельзя говорить.

– А что там ещё написано?

– По большей части заумная ерунда.

– А в двух словах?

– Кризис переживаем. Несколько стадий. Сначала шок – типа это всё не со мной и вообще такого со мной быть не может. Это проходит быстро. Наступает фаза «сейчас всё быстро разрулю». Но ни фига не выходит, как раньше уже не будет, весь этот экстрим надолго. Оттого злость так и разъедает. Начинается поиск виноватых за приобретённый кошмар. Понятное дело, затяжная агрессия, срывы на ком попало. В итоге всех ждёт депрессия. И только когда она пройдет, примем новую реальность. В общем, остренькие мы очень. Но, утешу, здесь собачиться с нами никто не будет.

– Чепуха! Я вот лично ни на ком не срываюсь, – златовласка хотела ещё что-то добавить, но в этот момент седой мужчина протиснулся к двери склада, и она тут же переключилась на него, завопив: – Эй, тут очередь!

Он добродушно улыбнулся:

– Мне к дочке. Она землякам помогает, кладовщиком устроилась. Порадовать хочу, – он продемонстрировал какой-то документ.

– А что это у вас? – поинтересовалась златовласка.

– Жилищный сертификат получили.

– То-то вы такой добрый…

Златовласка скомканно поздравила мужчину. В её глазах застыли слёзы. Она повернулась ко мне и ошарашенно пробормотала:

– Тоже беженка… Она меня действительно понимает. – Златовласка сипло спросила: – На какой, говоришь, мы стадии?

Мой голос прозвучал бесцветно:

– На самой долгой…

А в мыслях промелькнула яркая спасительная надежда – сформировалась одна из возможностей на обретение смысла в новой реальности: «Как оттаю, сюда работать приду».

Добавив на обеденный длинный стол листки с инструкциями, я оправила скатерть и вслух провела ревизию ровных стопочек:

– Одноразовые полотенца, ткань для губки, наборы зип-пакетов, флаконы с антимикробным лосьоном.

В гостиную вбежал Коля:

– Сонь, ну что, готово? Когда начинаем?

– Уроки все сделали?

– Проверил. Все.

Я кивнула:

– Ножницы вторые прихвати и зови.

И Коля помчался за ножницами, заодно звонко созывая младших братьев и сестёр:

– Света, Петя, Максик!

Сборка «армейского сухого душа» пошла полным ходом. Как старшая, я помогала на всех участках процесса и не забывала контролировать остальных. Шустрые пальчики сновали туда-сюда, только и следи, чтобы ничего не перепутали. Петя и Коля разрезали полотенца и смачивали их моющим средством, а Света раскладывала всё в пакеты. И трёхлетний Максик тоже усердно всем «помогал».

Я напомнила:

– Вчера до обеда мы пятьсот пятьдесят штук сделали. Надо и сегодня не меньше. Дядя Миша скоро приедет.

– А чего это ты так стараешься? – ухмыльнулся Коля и толкнул Петю в бок.

Тот захихикал:

– Надеется, что ей кулон подарят, если план перевыполним. А дядя Миша их вообще-то для донбасских девчонок мастерит.

Хотела подкол проигнорировать, но за меня заступилась Света.

– Какие же вы ещё малявки! – возмутилась она. – Дядя Миша кулоны для всех делает. И, между прочим, не всем девчонкам на Донбассе они и нужны.

Коля вспыхнул как спичка:

– Докажи!

– Легко! – Не отрываясь от работы, Света поделилась наблюдением: – Посмотрите запись, где дядя Миша поздравляет с днём рождения дочку волонтёра из Мариуполя. Он вручает свой фирменный кулон. Она ему едва «спасибо» выдавила, взяла и всё. А он бац! И из-за спины достал тактическую аптечку. Так она, как зайка, запрыгала и даже обняла его за такой дорогой подарок.

Коля кивнул:

– М-да, аргумент.

Петя поддакнул:

– Я понял, о каком видео Света говорит. Так и есть.

И тут я догадалась, о чём говорят Петя и Света:

– А чего это вы без спроса в мамин телефон лазите?

Света мгновенно переключилась на Максика, который, пока все отвлеклись, раздобыл на подоконнике лейку и усердно поливал цветы на ковре.

У Пети вытянулось лицо, он прокашлялся:

– Так это… Мама сама показывала, как она с другими волонтёрами людям помогают, грузы доставляют… Вот мы и искали, что бы ещё такое полезное сделать. Там же когда благодарят, бывает, что скажут, что им ещё нужно. Иногда простые вещи, такое, что самим смастерить можно. А радости будет как от окопной свечи или тепловизора.

Я покачала головой и строго сказала:

– Смотрите у меня, «помощники»! – но тут же смягчилась, идея ведь здравая, и уточнила: – Нашли что-нибудь?

Довольный Петя выпятил грудь:

– Ага-а-а!

Света оживлённо поведала:

– Бойцы с собой носят письма-треугольнички, маленькие мягкие игрушки, мешочки с вышитыми пожеланиями. Один солдат сказал, что всё, что детьми сделано, им особенно дорого. Это их греет. Они чувствуют тепло ребячьих сердец. Прямо так и сказал. Я придумала, что из старой одежды легко мешочки сшить. Это несложно, быстро и красиво. А вот вышивку долго. Но у нас есть маркеры для ткани. Получится ничуть не хуже!

– Попробуем, – нахмурилась я. – Главное, чтобы основной процесс не страдал. На нас рассчитывают.

Света кивнула:

– Я подсчитала, что если перед сном по одному делать, то я сама для целого взвода за месяц приготовлю.

– Долговато, – проговорил Коля и по-деловому предложил: – Надо ребят в школе и в садике подключать.

– Так и сделаем! – захлопала в ладоши Света. – Нам своего тепла не жалко!

Ранним майским утром я выискивал пассажиров. Мой микроавтобус с родным гербом Подольска, объезжая колдобины, лихо мчался по пустынным мариупольским улицам. Остановки общественного транспорта на реконструкции, дорожная разметка редко попадается, светофоры работают не везде. Я притормаживал там, где замечал людей в рабочей спецовке. Те без вопросов спешили в салон, зная, что автоволонтёры доставят куда нужно – весь город как одна большая стройка, а маршрут закольцован между местами проживания строителей и объектами восстановления.

Задумавшись, наблюдаю с террасы, как сыновья весело резвятся в бассейне. Партнёр по бизнесу долил в стакан лимонной воды и потряс кусочками льда в пустом графине:

– Хозяюшка, пока ты в облаках витаешь, гость всё выпил. Кажи, шо надумала, или тащи ещё.

– Сейчас, Вить, – рассеяно отозвалась я, забрала графин и в обнимку с ним, словно остужаясь от горячих дум, отправилась на кухню.

Простые движения помогли расставить точки над «ё», картинка сложилась.

Я вернулась с новой порцией напитка.

– Взор ясный, жесты чёткие. Бачу, шо созрела для серьёзного разговора.

– Созрела-то я давно, схему выстраивала.

– Тьфу, бисова баба, нет бы со мной хоть трохи обмозговать! – как всегда, притворно отнегодовал Виктор и, став серьёзным, спросил: – Юль, до рейса меньше двух дней, успеем минивэны подготовить?

– Кто, если не мы? У волонтёров мотор в хлам разлетелся.

– Да-а, «Соболь» у них быстро износился. Пацаны делились, что там, на колдобинах и ухабах, не тока покрышки рвутся, но и диски не выдерживают. Дороги тока хуже стали. Потянем?

– Мы с тобой ни разу никого не подводили. Грузы всегда вовремя доставляли.

– Так-то где было? По России!

– Донбасс – тоже Россия.

– Россия, – быстро согласился Виктор, – только немного другая. Помнишь же, как в «серой зоне» дороги разбиты? И техремонт по мобильнику не вызвать. Интернета почти нет. Связь иногда проскакивает. Навигатор куда нас поведёт? А ближе к линии соприкосновения дроны «укропов» следят, тока и жди прилёта. Ты не думай, я не ропщу. Хочу, чтоб ты себе всё реально представляла, а то сюда как возвращаешься, то быстро к хорошему привыкаешь. А Володя твой что кажет, – он кивнул в сторону бассейна, – а твои мужички, опять туда мамку отпустят?

– Спасибо за заботу. Володя по сослуживцам с утречка уже пробил, как быстрее «за ленточку» на сегодняшний день попасть. Итак, до передовой от нас чуть больше четырёхсот километров. Итого на всё про всё сутки. Места встреч для передачи адресных посылок актуальны до конца недели, успеем ко всем заглянуть.

– А если что-то пойдёт не так?

– Слышь, мы же с тобой уже стреляные воробьи, почти год прошёл, как беженцев из освобождённых городов вывозили. Импровизировать умеем. Да и ко всему ведь всё равно никогда не подготовиться. Как маршрут ни выстраивай, жизнь непредсказуема. Атлас дорог, каски, броники у нас есть. Сухпай на дорожку собрать, и будет.

Виктор принялся загибать пальцы:

– Бензин в оба конца, запаска…

Я перебила:

– Это само собой.

Он широко улыбнулся, расставил руки:

– Таки мы готовы! Собраться, что подпоясаться!

– Опять шуткуешь?

– А як же? Без смиху и помирать скукота!

– Но-но! У нас задача другая! Мы теперь, сердцем чувствую, не раз ещё «за ленточку» с гуманитаркой смотаемся, к тому же скоро учебный год, школьникам на новых территориях надо будет тоже подсоблять.

Заиграл мобильник, после минуты разговора я усмехнулась и прошептала Виктору:

– Что и требовалось доказать. Интересуются, не выделим ли ещё места и какой у нас график работы на сезон.

Он поднялся:

– По наличию места, как всё перегрузим, так ответим.

– Я уже сказала «да». Посылки, письма – всё это укрепляет дух наших бойцов. Так что всё впихнём!

– Даже не сомневаюсь, – хохотнул Виктор.

Дядя Лёня вёз нас из Брахлова в Новый Ропск на автобусную остановку на своей, как огонёк, ярко-красной «Ниве». Оттуда уже школьный автобус доставит к месту назначения – в школу в селе Сачковичи. В салоне тепло, приглушённо работало радио. На заднем сиденье весело болтали первоклашки Лена и Злата.

А я впереди разглядывал мёрзлую дорогу и поля: «Снег почти растаял. В снежки уже не поиграть».

Дядя Лёня объявил:

– Проезжаем «Любечане». Через пять минут будем на остановке. Проверяйте, чтобы ничего не забыли.

По радио сообщили: «Сегодня Русская Православная Церковь отмечает день памяти великомученика воина Феодора Тирона. Слово Тирон значит „новобранец“, „рекрут“…»

Я улыбнулся: «Феодор – то же, что Федя, значит, у меня сегодня тоже праздник».

Вдруг грянула автоматная очередь. Ещё. И ещё. Тёмно-зелёная «семёрка», которая ехала впереди, резко свернула в обочину.

Дядя Лёня затормозил и до того момента, как его настигла смертельная пуля, успел выкрикнуть:

– Диверсанты!

Автомобиль остановился. Перепуганные девочки забились между сиденьями.

Я шикнул:

– На месте сидеть нельзя, – выскочил из машины, открыл заднюю дверь, – бежим, в посадку!

Злата и Лена послушались. Я помог девочкам выбраться, и мы помчались к лесополосе. Позади слышались выстрелы. Мы не оглядывались, продолжали бежать. И вот мы в спасительном укрытии: спрятались за стволами.

– Куда теперь? – прошептала Злата.

Я огляделся, указал в сторону поля.

– Туда! Там в деревне тётя Ира живёт. Мамина знакомая.

– Поле такое большое… – всматривалась Лена в бугристую пахоту.

– Идём! – скомандовал я и добавил: – Вдоль лесополосы. На открытое пространство не выходить!

И мы двинулись дальше, ковыляя по краю поля. Падали, вставали и шли дальше. Разгорячённые от ходьбы, мы выбрались к другой дороге. Показалась машина. Я выскочил на дорогу. Поймал попутку. Два дедушки благополучно довезли нас до дома тёти Иры.

Наперебой девчонки завопили:

– Нас обстреляли! Дядя Лёня убит! Мы убежали!

Тётя Ира схватила мобильник:

– Сообщу Раисе! Твоя мама, небось, с ума сходит!

Силы заканчивались, я кивнул, стянул куртку. Присел на краешек дивана, в глазах помутнело:

– Что-то тяжеловато дышать…

Я отложил куртку и обнаружил круглую дырку на ткани, хотел рассмотреть, но тут девочки снова завопили:

– Кровь! У Феди на спине кровь!

Попасть на фронт в нынешних условиях – это нетривиальная задача. Перемещаться теперь сложнее, чем держать позиции. Дойти от точки «а» до точки «б» зачастую опаснее, чем неделю провести в подвале на «нуле». Военные должны находиться на передовой, а вот журналисты лишь могут, и в игре этих слов заложена огромная разница.

Мне мягко отказали в паре подразделений. Никто не хотел брать на себя ответственность, и я прекрасно их понимаю. Любой выход на передовую – это лотерея, а за личный состав командиры переживают. Хотя нет, тут даже не лотерея. Средств поражения стало так много, что, если заметят – обязательно убьют. Сейчас главное быть маленьким и незаметным – это хоть небольшая гарантия твоей жизни и здоровья.

Волею судеб добрался до инженеров. Символика RSOTM на футболках, наклейки RSOTM на машинах – я сразу понял, что с ними получится поработать.

– А можно с вами на «Бабу-ягу» поохотиться?

– Сань, конечно, можно.

– А до Волчанска смогу с твоими бойцами дойти?

– Да без проблем. Хочешь – оставайся у нас, и утром пойдешь.

Смотрю на командира, и страх постепенно покидает мое тело. Видимо, правду говорил Владлен, что война – это русский дзэн. С легкой ухмылкой и абсолютно спокойным выражением лица командир рассказывает про те суицидальные задачи, которое выполнило их подразделение.

– Ты так буднично всё описываешь, у вас что – потерь нет?

– Конечно есть – и «двухсотые», и «трёхсотые». Всё вокруг летает, жужжит, свистит, но нам что теперь – не работать? Глаза боятся, а руки делают.

Таких стальных людей может выковать только кровопролитнейшая война. Испытания и приключения им обеспечило государство, а вот идеологию пришлось искать самостоятельно. Эти парни выбрали «орден красного черепа», и теперь находиться на передовой им чуточку проще.

Трясемся в «буханке». Эта консервная банка пережила многое. Ее уже тушили один раз, и теперь весь потолок обуглен. К счастью, это не прилет FPV-дрона, а всего лишь качество проводки ульяновских бракоделов. Перед границей надеваем каски, так спокойнее, так сердце меньше колотится.

Мы выбрали пешее путешествие. Сожжённые остовы различной техники подтверждают правильность выбора. Пока ты идешь пешком, твои уши дают тебе десять секунд форы перед встречей с винтокрылым камикадзе, на колесах же всем правит его величество случай. Наш отряд сборный. Два инженера, я и снайпер. Снайпер Саня – огромный русский мужик с широчайшими плечами и пудовыми кулаками. Лицо серьезное, но открытое. Рассматриваю его экипировку. В руках многозарядный дробовик, а за спиной карабин на основе AR-15. Все оружие Саня взял с собой на СВО из дома. На русских просторах он увлекался охотой, а теперь решил своим хобби приносить пользу отечеству. Раньше он стрелял уток, а теперь сбивает FPV-шки. На его счету уже пять вражеских камикадзе.

В начале СВО ночь помогала, теперь же передвижения в ночи стали опаснее дневных похождений. Птиц с тепловизорами стало критически много, поэтому, как только заходит солнце, нужно спускаться в блиндаж либо лежать под антитепловизионным одеялом и молиться. Увидят – закидают сбросами.

Инженеры выставляют свои ловушки на «Бабу-ягу», а Саня уходит на «лёжку». Неправы те, кто говорят, что у русских нет никакой политики. Эх, философы, не были вы на передовой. Русские митинги проходят в окопах. Здесь полная идеологическая свобода, носи любую символику, придерживайся любых убеждений, спорь и доказывай. Имперцы, коммунисты, нацболы, да даже послушники встречаются в наших блиндажах. Спорим о тонкостях русской идеологии на полметра ниже уровня грунта. Повышаем голос, но тут нас резко обрывают. За секунду «ловим тишину».

Настало время охоты. Мы ждем в засаде, а винтокрылые убийцы ищут нас. Тут либо ты, либо тебя. Неверно рассчитал, промахнулся – и «Баба-яга» сожжет наш блиндаж. От осознания таких перспектив руки холодеют. Пока над нашими позициями висит «Мавик», но где-то поблизости уже заметили заветный трофей. Пульс учащается.

Хорошо, что ночи сейчас короткие. Четыре часа дикого сапиенса бодрят лучше любого кофе. «Баба-яга» в этот раз не явилась на дуэль. Она пролетела в пятистах метрах и отработала по соседней позиции. Вы скажете, что журналистская удача отвернулась от меня в тот день? Я с вами не соглашусь. Охоту увидел, с парнями поговорил, все остались целы. При текущих вводных это уже счастье. Выживает тот, кто остается незаметным. Впрочем, я об этом уже говорил.

Честно признаюсь, ждать милостыню от наших дам мы не стали. Воспользовавшись бесконтрольностью, я приволок под дворовую ель столик, разместил на нем яблоки, вино и стаканы, а гость благословил все это торжественным крестом.

Отведав даров виноградной лозы, закурили. Облачка легкого табака застревали в еловых ветках и бороде камчадала, словно потерявшаяся паутина. Казалось, это они, а не периодически срывающийся снег, издавали слабый шорох.

– Я думал, у вас, на Донбассе, грохочет, как в кузнечном цехе, а вышло наоборот, – подивился Петр. – В Атманае, когда ветер-низовка играет с морем, и то шума поболее.

Лучше бы гость промолчал, или сказал что-нибудь другое. Впрочем, чего требовать от человека, сон которого тревожат исключительно петухи и треск ворочающихся у берегового припая льдин.

Но здесь уже не треск припая, а кашляющая очередь разбудила тишину.

– Что это было? – спросил Петр.

– Война, – ответил я, и тут же уточнил: – Скорострельная пушка боевой машины пехоты. Пойдем-ка лучше в дом от греха подальше.

– Неужели так опасно?

– Как сказать… Иногда «гостинцы» и сюда залетают. Сейчас я один такой продемонстрирую…

– Подари. Соседям дома буду показывать.

– С удовольствием. Только спрячь хорошенько. Иначе на блокпосту отнимут.

К великому изумлению, замечаю, что борода камчадала трясется от беззвучного хохота.

– Что смешное вспомнил?

– Антонину… На блокпосту три часа промордовали. Антонина, чтобы согреться, почти весь термос чая выдула. Ну и подалась по малой нужде за какую-то будку. Да и скатилась колобком в окоп. Я её оттуда, как рака из норы, за ворот тащил… А отъехали с километр, вновь за обочину попросилась. Жаловалась по возвращении: «Горсть репьёв из колгот вытряхнула. В окопе нахваталась».

– Плох твой смех. На тех обочинах мин поболее, чем репьёв.

– Пугаешь?

– Предупреждаю на будущее. Обочины уже не одну жизнь забрали. А скольких покалечили, только травматологам известно.

Сентябрь сделал первые штрихи на полотне осени. Угадывается киноварная роспись листьев скумпии, высветленные холодами омуты и грустящие по ушедшему лету ивы.

Самым удачным ювелирным произведением я считаю берег вольной реки. Здесь каждая деталь подогнана с таким изяществом, что перстень Борджиа покажется грубой подделкой.

Сам же берег немыслим без плакучей ивы, которая так же печальна, как шалфей поникший. Они – словно сестры милосердия у изголовья умирающего бабьего лета.

Впрочем, скорбеть им недолго. Минует семь беспросветных месяцев, и ювелиры матушки-природы вновь примутся за работу. Они создадут такие шедевры, что ива вновь всплакнет. На этот раз от восторга и умиления.

Но есть на осеннем полотне и чужеродные детали: подстреленный из орудия пирамидальный тополь, сгоревшие заживо плоды шиповника и ржавые брустверы окопов, при виде которых обитатели речных плесов ощущают острый, как жало сквозняка, страх.

Печальное зрелище – дряблая из-за недостатка воздуха лодка и переставший пахнуть бензином мотор, который чем-то напоминает укутанную тряпьем мумию египетского фараона. Я вытаскиваю сиротинушку на свет божий, сдираю с неё пыльный кокон и наливаю водой двухсотлитровую бочку. Но в голосе мотора явное недоумение. Это все равно, что заставить оперного певца исполнять арию Ленского в запертом чулане. Однако ничего лучшего, кроме бочки, я пока не могут предложить скитальцу речных заводей.

Война – малоподходящее время для продолжения отложенной экспедиции по изучению островов Кальмиуса. Берега главной водной артерии Донбасса обставлены кротовинами блиндажей и ржавыми табличками с многообещающей литерой «М».

По рассказам местных, рыбацкие тропинки совершенно растворились в окостеневшей траве, бельмами затянуло кострища, и только одинокая «тарзанка» продолжает раскачиваться над урезом воды, словно петля, на которой удавилось лето.

Точно такой же занозой, как брошенная «тарзанка», мне кажется рёв втиснутого в бочку с водой лодочного мотора. И я вполне разделяю его возмущение. Но увы, нет нам пути к речным плесам, которые по-прежнему обходят стороной зверь, птица и человек.

Смешинки тут же соскользнули с бороды гостя:

– Ты прав, как ни печально, – молвил он, баюкая в железобетонной ладони розовощекое яблоко. – Я сам, дурак старый, на блокопостах облажался. Дважды. С солдатом ВСУ общался на русском, с ополченцем – на мове, что, как мне сдается, им сильно не понравилось.

– Надо было на языке прадеда-немца.

– Увы, кроме «хенде хох» и «нихтс форштевень», ничего не знаю… Хотя, – молвил камчадал, – Антонина утверждает, что во сне после возлияния не по-нашенски лопочу. А на каком…

Завершить фразу помешала все та же боевая машина пехоты. А сдвоенный шлепок мин о сугробы за околицей и вовсе перевел разговор в другое русло.

– Постукивает что-то? – гадательно произнес земляк Федора Конюхова.

– Где?

– За калиткой. Я давно уже прислушиваюсь…

– Соседка Ираида вечернюю пробежку совершает. С лыжными палками… Тетка не без юмора. Особо любопытным встречным жалуется на склероз: «Палки взяла, но лыжи дома забыла». А сама при этом хихикает. Бегает каждый вечер. Без скидки на погоду и бомбардировки.

– С головой у неё в порядке? – вежливо осведомился Петр.

– Более чем. И у соседа напротив крыша тоже на месте… У которого новогодняя гирлянда за окошком полыхает… Это тебе, свежему человеку, кажется диким: как можно совершать вечерний променад и наряжать ёлку под визг крупнокалиберных пуль.

– Истину глаголешь.

– Ну а ты сам разве не втянулся в прифронтовой быт? В полутора километрах отсюда мины хряпают, а мы с тобой грызем яблоки, да толкуем за жизнь… И Антонина туда же. Слышишь, как беззаботно щебечет с хозяйкой?

Наконец-то скорострельная хлопалка угомонилась. Наверное, выпуляла весь боекомплект. А может, пушкари решили больше не поганить благостный вечер чужеродными звуками.

– Погодка – действительно чудо, – согласился гость. – Чистая тебе невеста во время венчания… Знаешь, – добавил он после непродолжительного раздумья, – я иногда удивляюсь нашему Федору. Ездит, летает, плавает. Как будто есть на белом свете места краше наших…

Мы выпили за Федора, за предоставленную возможность наполнять стаканы тонкого литья вином и снегопадом, за дам. И, конечно же – за праздник, который всякий раз приходит в твой дом вместе со сродственной душой.

Нет, пожалуй, ничего печальнее слез осиротевшего ребенка, стенаний бегущей полосой отчуждения электрички и голосов птичьих стай над растоптанной танками землей.

Гуси идут низко, тревожа крыльями сгустки туч и пахнущие горелым железом дымы пожарищ. А с земли их провожает взглядом мужичок в матерчатом бушлате болотного цвета и кепке-восьмиклинке, которая вышла из моды задолго до рождения теперешнего её хозяина.

– Граждане! – кричит мужичок. – Скиньтесь рабу божьему Леонтию Копейке по перышку, и я полечу с вами туда, где не надо разводить в печке огонь!

И хотя вопль-просьбу глушит орудийная канонада, в голосах диких гусей хозяину кепки-восьмиклинки слышится сочувствие к бескрылому существу.

Птицы словно говорят: «Мы бы устроили тебе прогулку под облаками, но у тебя слишком много работы внизу, на земле».

Впрочем, Леонтий и сам догадывается об этом. Чем ближе подходил к околице своего села, тем чаще попадались истерзанные осколками яблони, которые каждую весну наряжали обочины в подвенечные платья. Однако время и война беспощадны к любой, даже самой дивной, красоте, а если от фруктового дерева брать всё, то его плоды измельчают до размеров грецкого ореха.

Притененное козырьком кепки, лицо мужичка сродни червивому яблочку. Неухоженное, под глазами дряблые мешки.

Эти мешки – любимая тема для насмешек соседа, егеря Веньки Прокипа, который вместо приветствия орал через забор:

– Ой, Лявон да Лявониху любил! Ой, Лявон да Лявониху прибил! – и тут же переходил на язык предков-галичан. – Лявон, гроши дэ?

– В мешках, – покорно откликался тот.

– А мишкы дэ?

– Пид очыма, звисно…

Леонтию послать бы Веньку куда подальше, но у того брат – хозяин всей округи, единственный работодатель. Помимо многих тысяч земельных наделов, владеет ликеро-водочным заводиком, цехами по переработке даров сада-огорода.

– Мой братуха – долларовый миллионер, – хвастается Венька. – К губернатору без стука заходит. Позавчера, в день моего варенья, часы наручные подогнал. Стоят они как твои три хаты вместе с сараями. И перстень штучной работы тоже его подарок. Видишь: на нем три буквы ВИП? Вениамин Иосифович Прокип и вип-персона в одном лице.

Леонтий только разводит руками, признавая тем самым превосходство всего, включая двухэтажный коттедж, что находится по ту сторону забора. Да и кто он такой, чтобы возражать этому кабану в форменной тужурке, на зеленых петлицах которой золотые кубики – знаки принадлежности к избранным мира сего? Такое же обездоленное, как и придорожные яблони, существо низшего порядка.

Вроде бы лямку тянул исправно, однако капиталов и медалей за доблестный труд так и не нажил. Жена Софьюшка под стать мужу трудяга, но болячек имеет больше, чем выходных платьев.

Правда, Леонтий без зависти взирает на чужое добро. На кой ляд ему золотой перстень? Возись с ним, отмывай каждый вечер от мазута и коровьего дерьмеца.

А что касается подначек, то у него тоже есть чем ответить. Мысленно, конечно. Иначе со свету сживут.

Поэтому-то никому не рассказывает о Венькиной причуде, которая, по его мнению, куда потешнее мешков под глазами. А чудит егерь, можно сказать, без бубна и баяна. Насверлил дыр в крыше кирпичного коттеджа и теперь день-деньской следит за перемещениями жены-фельдшерицы по селу. И не приведи господи заговорить ей с каким-нибудь старпером, который держится на земле благодаря клизме и капельнице. Такой допрос с пристрастием учинит на сон грядущий, что фельдшерица начинает завидовать бедуинке, которой дозволено взирать на мир исключительно через тряпичную амбразуру.

Однако воспоминания оказались такими же быстротечными, как и порожденное зенитной ракетой облачко. Вот оно, вспухло среди смурноликих облаков и тут же растворилось в сыром воздухе.

И на Венькины подначки он больше не в обиде. Егерь, конечно, задавака изрядный, но кто без изъяна и персонального горба? Да и не о прошлом его мысли. Всё, что заботило прежде, поблекло, словно луна на исходе ночи.

Поэтому Леонтию порой начинает казаться, будто он родился не полсотни лет назад, а ровно в тот день, когда громокипящие стрелы пронзили благодать бабьего лета.

И хотя от страха сделалось неуютно внутри, держал себя так, как и полагается мужику. Велел забившейся под кровать Софьюшке собрать самое необходимое, затем выпустил на волю петуха с курами и двух кабанчиков.

– Идите с богом, – приказал. – Как-нибудь прокормитесь до нашего возвращения.

Гончака-полукровку Пирата намеревался взять с собой, однако тот, едва освободившись от ошейника. подался по своим собачьим делам.

Корову Майку решил вести на поводу. Вроде бы и смирная от роду, только кто знает, как поведет себя при новом обстреле.

Уходили под автоматную трескотню. Через огород, где обезвоженными голосами переговаривались кукурузные листья, миновали примыкающую к селу полезащитную полосу, и дальше – степной дорогой, которую с двух сторон обступили дозревающие подсолнухи.

Впереди – Леонтий, за ним, почти наступая хозяину на пятки разношенными копытами, топает Майка, а замыкает процессию Софьюшка.

Задевая обтянутыми кофтейкой угловатыми плечами корзинки подсолнечника, вытирает слезы передником, на котором изображен молодцеватого вида гражданин с черпаком в пухлой руке.

– Ты бы фартук-то сняла, – раздраженно говорит Леонтий. – Он, гад, пахнет борщом, который остался на обеденном столе. Да и если встретим кого – засмеют.

– Нормальные люди сейчас добираются до таможни по асфальту, – всхлипывает жена, отстраняя лицо от угодливо склонившихся корзинок. – И только ты повел нас неизведанной дорогой…

– Это тебе она неизведанная, – пуще прежнего сердится Леонтий. – А моей заднице здесь каждая колдобина знакома. Тридцать лет округу трактором топчу. Поэтому не разводи мокрень, раньше других на границу прибудем.

Хотел добавить пару-тройку слов пожестче, но, оглянувшись, придержал готовую сорваться с языка грубость.

Когда мужик слишком долго спит с одной и той же женщиной, то со временем перестает замечать, как она выглядит и во что одета. Такова, увы, житейская проза. И потом, откуда у землепашца время, чтобы разглядывать жену, если отражение собственной физиономии в зеркале видит лишь, когда соскабливает с подбородка волосяной покров месячной давности?

А сегодня время нашлось. И Леонтий сильно огорчился, обнаружив за спиной гражданку, у которой от прежней Софьюшки остались лишь угловатые плечи. О таких женщинах говорят, что им поздно искать удачи на панели и слишком рано выходить на паперть.

– Леонтий, – вновь подала голос жена. – И где мы на той стороне преклоним несчастные головушки?

– Увидим калитку поскромнее, в неё и постучимся. Бедный отзывчивее богатого потому, что сполна хлебнул лиха. Главное, чтобы на таможне не тормознули. Майка-то у нас без номерка в ухе. Оторвался где-то…

Однако на границе лишних вопрос не задавали. И так ясно – бегут люди от войны подальше. Да и на собственной шкуре погранцы успели её почувствовать.

У старшего рука на перевязи, двое других оборудуют рядом со шлагбаумом огневую позицию для крупнокалиберного пулемета, пробивший плиты ограждения бронетранспортер исходит смрадным дымом, рядом с ним прикрытое брезентом тело.

Учуяв мертвеца, Майка издала утробный рык. Как позже скажет Софьюшка: «Заревела нечеловеческим голосом».

– Эй, вы, которые с коровой, – прикрикнул старший погранец. – Выключите противоугонное устройство! И вообще я бы попросил вас резвее перебирать подставками. Вас уже, наверное, заждались в палаточном лагере для беженцев.

Миновав контрольно-пропускной пункт, пошли обочиной. Не было местечка пешим на асфальте, по которому ползли легковушки, школьные автобусы, «скорые», бензовозы и грузовики с прицепленными к ним орудиями.

На мост через обмелевшую речушку тоже не рискнули взойти. Подождали, пока Майка утолит жажду вялотекущей водой, затем перешли речушку вброд. А спустя четверть часа Леонтий свернул на уходящий влево проселок:

– Не желаю, – объяснил Софьюшке, – жить в палаточной богадельне. И забираться далеко от дома не вижу смысла. Как только малость поутихнет, повернем оглобли обратно.

– И кто нас ждет здесь, в чужом селе? – вновь расхныкалась жена.

– Люди. Приютят. А откажут, построю где-нибудь поблизости курень. Будем, как в молодости, звезды считать. Ты, поди, уже забыла, как они выглядят, эти звезды… А свернул я и потому, что название села понравилось. Печёными в золе картохами пахнет.

Село с вкусным названием – точная копия их собственного. Только проселок обсажен не дряхлыми яблонями, а молоденькими черешнями. А так один к одному. Даже лежебоки-тыквы опровергают расхожее выражение, будто за чужим забором огородина, включая хрен, привлекательнее и толще.

Леонтию даже почудилось, что он уже проходил мимо зелёных, чуточку покосившихся ворот с врытой в землю скамьей, всякий раз раскланиваясь со старушкой, в небесном, под цвет удивительно молодых глаз, платке.

Поздоровался и сегодня, при этом почему-то добавив слова, которыми покойница-мать привечала желанного гостя и прохожего:

– Мир вам и спасение!

– С миром принимаем, – поднявшись с привратной скамьи, молвила старушка. – Далеко путь держите? Или ищете кого?

– Беженцы мы, – всхлипнула Софьюшка. – Идем, куда глаза глядят. Где-нибудь за околицей курень поставим…

– Где ж такое видано, – всполошилась старушка, – чтобы жить в курене, когда вокруг люди? Или мы нехристи? Считайте, что уже пришли. Заводите коровушку и сами заходите.

– А не стесним? – засомневался Леонтий.

– Разве можно стеснить человека, который один на целый дом? Конечно, не хоромы, как у зятя, он здесь главный фермер, но кроватей всем хватит. А коровушку привяжем в балке за огородом. Пусть травку на здоровье щиплет… Ну что, давайте знакомиться… Меня Анной Степановной величают, но можно и попроще – баба Нюра… Нет, это же надо додуматься – курень за селом ставить, – продолжала сокрушаться старушка. И уж совсем она разобиделась, когда Софья попыталась выведать: сколько они будут должны за постой?

– Разве можно с попавших в беду людей деньги требовать? Живите просто так. Да и мне, вдовой старухе, веселей. Добрый гость вроде лампадки в красном углу, душу веселит.

Вскоре Леонтий убедился, что сюда, к зеленым воротам, их привел сам Господь. Анна Степановна быстро нашла общий язык с Софьюшкой, и теперь они, весело переговариваясь, с утра до вечера занимались стряпней или в четыре руки драили выкрашенные под цвет яичного желтка деревянные полы.

Да и новые соседи оказались на редкость сострадательными. Потянулись с ведрами картошки, салом, яйцами и одежонкой. Видимо, какой-то шутник пустил слушок, что к бабе Нюре прибилась беженка, чей наряд состоит исключительно из расписного фартука.

Конец подношениям положила Анна Степановна:

– Пункт приема гуманитарной помощи закрывается на переучет, – объявила она. – И тут же, извиняясь за резкий тон, добавила: – Грешно отвергать руку дающего, однако щедрость тоже хороша в меру. У меня самой запасов с избытком. И тряпья тоже. Дочь, дай ей Бог здоровья, гору всего надарила. Поди, думает, что мне сто лет ещё куковать. Неужто с Софьюшкой не поделюсь?.. И для Леонтия одежа найдется. Мужа покойного два костюма новых, куртка теплая, кепка… Не пропадем.

Проводив ходоков с подношениями. Леонтий ушел за сарай, где никто не мог заметить увлажнившихся мешков под глазами. Все-таки тяжкое это дело – принять первую милостыню.

Здесь к благодарности примешивается ощущение собственной ущербности и обида на судьбу. Ведь не случайно начавшие осваивать церковную паперть побирушки избегают встречаться взглядом с подающими милостыньку. Наверное, боятся прочесть в их глазах приговор собственной доле.

Леонтия сейчас угнетало всё: ходоки с дарами, прикованная цепью к чужому пастбищу Майка, встающие вопросительными знаками дымы по другую сторону границы, мысли о попавших наверняка в солдатский котел кабанчиках.

– Жаль, конечно, скотинку, – сокрушался Леонтий. – Но лучше уж так, чем заживо сгореть в загородке. А с Пиратом, если уцелел, ещё встретимся.

Несколько раз на дню, случалось и ночью, наведывался за сарай Анны Степановны. Однако дымы с завидным упорством продолжали окрашивать горизонт в траурные цвета.

От горестных мыслей спасался работой. Поправил ворота, привел в порядок начавшие дичать виноградные лозы и фруктовые деревья, перестелил в сарае помост. И хотя, казалось, сделал по хозяйству всё, каждое утро находил для себя новое занятие. По своему опыту знал: чем сильнее нагружены руки, тем легче голове и сердцу.

Да и Анна Степановна успокаивала обнадеживающим словом:

– Не рви душу, Леонтий. Сена, что зять завёз, до следующего лета хватит, помост ты обновил. Перезимуем, а там видно будет. Господь даст новый день, даст и утешение страждущему. Потерпи…

Однако Леонтий не вытерпел. Как только вопросительные знаки дымов отодвинулись к западу, засобирался в разведку. Облачился в теплую куртку, примерил кепку, затем уложил в рюкзак топорик, ножовку, два десятка метров полиэтиленовой пленки и молоток с гвоздями:

– Верну инструмент в целости и сохранности, – пообещал хозяйке. – А коль сгину, то не обессудьте…

– Господь с тобой, – осенила старушка квартиранта щедрым крестом. – Зачем беду накликаешь?.. По мне, оставайтесь здесь навсегда. Люди вы работящие, сердешные… Но коль решился идти в эту свою разведку, то отправляйся с богом по первому снежку. Правда, снежок какой-то квелый, с примесью сажи.

– Позвони из дому, – молвила Софьюшка, подавая мужу мобильник и сверток с едой. – Хотя какая там сейчас связь…

В обратный путь двинулся по асфальту, выпавший ночью снежок начал подтаивать, поэтому степные дороги через час-другой сделаются непроходимыми.

Увязший в ограде таможни бронетранспортер уже убрали, дыру вкривь и вкось заштопали колючей проволокой. Но чем дальше от границы, тем гуще выбеленные снежком поля заставлены обездвиженной техникой. Особенно много её вдоль обсаженного растерзанными яблонями проселка. Танки со свернутыми набок башнями, завалившиеся в кювет грузовики, вокруг которых ржавели разношерстные боеприпасы и вздувшиеся от нестерпимого жара консервные банки.

Парочку уцелевших банок Леонтий отряхнул от испачканного копотью снега и сунул в рюкзак. Будет чем угостить Пирата…

Правда, самому мало верилось в то, что гончак-полукровка мог уцелеть. Всё-таки собачья шкура слабее танковой брони.

Шел, стараясь не наступать на расплющенные автоматные гильзы, и при этом у него было ощущение, будто попал в совершенно незнакомую местность, а родимое село и вовсе показалось чужим. Куда-то подевались горделивой осанки пирамидальные тополя, вместе с ними исчез пузатенький купол церквушки.

И ни собачьего брёха, ни печного дымка под сумеречным, словно истлевший саван, небом. Зато въезд в село перегородили две боевые машины пехоты. Одна со сбитой гусеницей, вторая без видимых издали повреждений.

Возле железной баррикады двое служивых в грязных бушлатах сцеживают солярку в пластиковые канистры. Рядом, опершись плечом на броню, перекуривает третий, которого Леонтий вначале принял за вырядившегося в камуфляж подростка.

Однако, приблизившись вплотную, рассмотрел, что это женщина, чей крохотный росточек отчасти компенсировала кобура на командирском ремне.

Амазонка, как мысленно окрестил её Леонтий, при появлении чужака положила руку на кобуру и, сдвинув тонкие брови, спросила:

– Кто такой будешь?

– Копейка, – ответил Леонтий и, упреждая следующие вопросы, добавил: – Фамилия у меня такая. Из эвакуации возвращаюсь.

– Вижу, что не рубль, – хмыкнула амазонка. – А документы у Копейки какие-нибудь имеются?

– Конечно. Да вы в селе любого спросите, кто я такой и где живу. Крайняя улица, третий переулок…

– Кого же я спрошу, когда в пределах видимости всего четверо живых… Ладно, Копейка, катись домой, только под ноги не забывай поглядывать. Здесь фронт почти два месяца стоял…

Что село сделалось пониже прежнего, Леонтий убедился, едва только переступил через сбитую гусеницу. Торнадо войны сорвало шиферные кровли и оставило после себя множество пней, которые при ближайшем рассмотрении оказались сигарами реактивных снарядов.

Ошарашенный последствиями рукотворной стихии, Леонтий забыл о совете амазонки – глядеть под ноги, и тут же был наказан за это.

Хорошо, что пальцы сельского механизатора по истечении лет приобретают твердость металла, с которым соприкасаются. Поэтому способны заменить плоскогубцы.

Правда, пробивший подошву ботинка осколок размером с гвоздь-ухналь удалось извлечь лишь с третьей попытки.

Вообще-то, ему следовало разуться и чем-нибудь продезинфицировать ранку, однако ошметки грязного снега в оставленных минами выбоинах меньше всего годились для этого.

– Теперь я имею полное право говорить всем, что был ранен осколком в ногу, – усмехнулся Леонтий. – Без уточнения обстоятельств, разумеется.

Однако усмешка получилась кривоватой. Какое уж здесь веселье, когда в левом башмаке мокрень, а слух печалят голоса диких гусей.

Возле брошенного посреди улицы мотоцикла замедлил шаг, пытаясь определить, кому тот принадлежал. Но заднее колесо, номерной знак и коляска с пассажиркой были растоптаны танковой гусеницей. То, что это женщина, а не мужик, свидетельствовала торчащая из месива нога в сапожке на высоком каблуке.

От жуткой картины Леонтия передернуло. Но, против ожидания, не очень сильно. За каких-то полдня насмотрелся всякого. По пути от таможни до села насчитал десяток устроенных прямо в придорожной канаве могил, которые отличались от обычных наплывов почвы связанными из жердочек крестами, видел и тех, кого не успели предать земле.

Одни лежали ничком, разметав руки, словно пытались напоследок обнять земной шар, лица других были обращены к небу, и теперь из мертвых глазниц вытекала талая вода. Казалось, полегшие на поле брани скорбят вместе с уходящими за горизонт перелетными птицами.

Поэтому втоптанную в асфальт вместе с женщиной мотоциклетную коляску Леонтий воспринял без надрыва. Видно, так уж устроена душа человека, которая в подобных ситуациях очень быстро начинает обрастать роговицей, а глазные хрусталики – мозолями.

Куда заметнее опечалился, когда наконец оказался во дворе собственной усадьбы. Особенно при виде завалившейся в погреб ржавой туши самоходного орудия. Впрочем, новая волна потрясения схлынула так же, как и все предыдущие. И сейчас Леонтий глядел на разрушения глазами вернувшегося после долгой отлучки хозяина, которому предстоит дать усадьбе вторую жизнь.

Начал с главного, приладил входную дверь, на которой остались отпечатки чужой обуви, заколотил окна полиэтиленом и обугленными досками.

От этого если и не сделалось теплее, то сквозняки перестали тревожить паутину в красном углу, где прежде висели иконы.

– Вот же остолопы, – обругал неизвестных ему постояльцев. – Ладно, утащили мебель, холодильник, телевизор и прочее барахлишко. Но зачем вам, нехристям, сдались иконы? Грехи замаливать? Ну так знайте, не будет вам прощения от Господа нашего и меня, Леонтия Копейки.

Облегчив сердце крепкими словами, вернулся во двор, где сырой ветер игрался пакетами сухпайков и свисающей из окна на втором этаже коттеджа белой портьерой. Такой же покорной, как и флаг капитуляции.

«Веньке тоже предстоит работенка, – сочувственно подумал Леонтий. – А может, обрадуется, что к прежним дырам в кровле добавилась сотня новых. Будет теперь без помех отслеживать перемещение жены-фельдшерицы по селу».

Крыша его собственного дома пострадала меньше. Так, пара пробоин размером с кулак, да продолговатая отметина на дымоходе.

И здесь Леонтий понял, что теперь надо сделать в первую очередь – затопить печку. Пусть дым над трубой оповестит округу, что Леонтий Копейка вернулся. Да и самому не мешает согреть душу.

Правда, для этого нужно потрудиться: содержимое дровяного сарайчика исчезло. Наверное, сгорело в «буржуйках», без которых солдатские блиндажи так же неуютны, как и братские могилы.

Конечно, проще было бы пожертвовать старой черешней, однако Леонтию не захотелось ещё больше сиротить сад. К тому же имеется более подходящее местечко для заготовки дров – примыкающая к огородам полезащитная полоса. Её не убудет.

Ведь не убывало же прежде от сваливаемого под кустики навоза, любителей кленовой коры – коз и осенних палов.

Правда, война оказалась похлеще былых напастей. Полоса, как и вся округа, сделалась ниже ростом, там, где привязывали телят, торчат пни реактивных снарядов, напротив огорода первый снежок подчеркивает угрюмость брустверов огневой позиции. Похоже, её устроили для самоходки, чья ржавая туша сейчас ржавеет на раздавленной погребнице.

Увлекшись поиском подходящих сухостоин, Леонтий не сразу обратил внимание на возню в орудийном дворике. А когда, заинтересовавшись, подошел вплотную, то едва не выронил топорик, который вместе с остальным инструментом обещал вернуть Анне Степановне.

Здесь, на оконтуренной с трех сторон земляными брустверами и усыпанной снарядными гильзами площадке, собачья свора терзала кишки. Поначалу Леонтий принял их за свиные и даже вспомнил о брошенных на произвол судьбы кабанчиках, однако, приглядевшись, почувствовал, как под кепкой шевельнулись отросшие волосы.

– Пошли вон! – заорал изо всей силы.

И собаки, будто их ужалили по ушам не окриком, а кнутом, ломанулись из орудийного дворика с такой прытью, что Леонтий не успел окликнуть затесавшегося в свору гончака-полукровку. Лишь проворчал вдогонку:

– Хрен с тобой, беги…

Хотел добавить, что не нужны ему во дворе людоеды, однако помешало чувство вины. Ведь не по собственной прихоти, по милости сбежавших хозяев, Пирату приходится утолять голод требухой убиенного солдата.

По христианскому обычаю, тело следовал придать земле. Но топорик – не лопата. Им могилу не выроешь.

– Так и быть, – решил Леонтий. – Чтобы свора не добралась, обложу бедолагу снарядными гильзами и навалю сверху веток. А когда раздобуду лопату, мою наверняка утащили, сразу вернусь.

На убитого старался не глядеть. Чего доброго, припрется во сны. И тем не менее Леонтию почудилось, что его он где-то видел. Может быть, даже перебросился парой слов.

– Мать честная! – охнул Леонтий. – Да это же Венька! Но почему в солдатском тряпье? И что означает шеврон с черепом и едва поддающимся прочтению девизом: «Украiна або смерть»?.. Ну точно Венька, шоб я здох! И перстень с часами, которые дороже моей хаты, его…

Отстегнув браслет, поднес часы к уху. Тикают, продолжают отсчитывать секунды и после смерти хозяина.

Перстень же отказался перейти в руки чужака. Намертво врос в разбухшую плоть. Пришлось пустить в ход топорик. Утвердив задубевшую кисть на снарядной гильзе, одним ударом отсек нужный палец.

– Прости, Венька, – вслух повинился Леонтий. – И жинка пусть простит. По совести, ей бы отдать все это. Но если не сгинула, как та, в коляске, твой брательник-миллионер поможет ей обустроиться… А кто поможет мне, нищеброду? Хозяйка хворает, хата без окон, сарай и скирда сгорели… Да и сам в чужих обносках домой вернулся.

От первоначального плана – прикрыть тело соседа подручным материалом – отказался. Пусть все остается как есть. За неделю-другую свора довершит начатое. И тогда никто не станет доискиваться – куда подевался палец с именным перстнем.

Вытер рыхлым, с вкраплениями сажи, снежком руки и, отойдя на полсотни шагов от орудийного дворика, принялся крушить первую попавшуюся сухостоину топориком, одинаково пригодным для добывания дров и в деле, единственными свидетелями которого были дикие гуси, чьи голоса так же печальны, как и всё, что происходит на забытой богом земле.

Придавив педаль газа «до полика», Артист выжимал из машины всё, что можно, и немного из того, что нельзя. Красавец-«татарин», как называли в автобате грузовик, собираемый на конвейерах Камского автозавода и за свою выносливость снискавший в народе заслуженную любовь, рыча мотором и подвывая от натуги, вопреки опасениям водителя и не думал сходить с дороги. Хотя эту грунтовку, наезженную в богом забытых степях Донбасса, со множеством ям и ухабов, назвать дорогой могло прийти в голову только человеку с очень специфическим чувством юмора.

КамАЗ, оставляя за собой след почти что инверсионный из сажи не прогоревшей солярки, нёсся в ночи, разбивая в пыль чернозём вместе с редкими, попавшими под колёса, ромашками. Словно и не было в его кузове тонн смертоносного груза.

Снаряды, нужные позарез гаубичной батарее, были принайтованы надёжно, и до поры до времени в спор тандема водитель – грузовик со смертью не вмешивались. Они, покачиваясь в такт маневрирующей машине, вели себя бесстрастно. Но и последний суслик в поле понимал, насколько шатко такое положение. Да даже не фугасу, нет, простенькой пульке с термобарическим сердечником достаточно было попасть в один из ящиков с зарядами, и… Не осталось бы даже молекул. Бездушный, казалось бы, КамАЗ-трудяга, как видно, догадался, что может остаться навсегда в этой выгоревшей пыли, и рвал вперёд изо всех своих недюжинных, измеряемых почему-то в лошадях, сил, пытаясь вынести из огненной ловушки сидящего внутри кабины человека. Ну а тот, в кругу товарищей известный как Артист, совсем ещё зелёный, неполных двадцати лет от роду, папкой с мамкой названный Иваном и от родителей же имевший фамилию Щеглов, парнишкой слыл упрямым, да и здоровьем его Господь не обидел. А потому, прикусив по привычке нижнюю губу и сжимая до хруста жёсткими, как у краба панцирь, пальцами баранку, гнал он свой бомбовоз по бездорожью, молясь лишь об одном: не въехать бы в корму несущегося впереди Сверчка. Большего в эту секунду не требовалось.

Артист, получивший свой позывной за редкий голос, унаследованный от мамы, преподавательницы музыки в детском саду, по меркам этой войны, колесил по рокадам Донбасса уже давно. Считай, полгода скоро стукнет. Навидался всякого, но в такой переплёт ещё не попадал.

Они поднялись из травы разом и, негромко жужжа моторчиками, устремились вслед едва различимой в темноте колонне. Безжалостные убийцы, созданные из металла и пластика, с грузом взрывчатки под «брюхом», экономя заряд своих отнюдь не бездонных батарей, долго выжидали, прячась среди седых метёлок ковыля. И вот, повинуясь сигналу, управляемые неумолимой рукой операторов, почуявших себя вершителями судеб, ринулись выполнять своё предназначение. Подобно голодной волчьей стае, учуявшей лёгкую добычу, дроны врага рассредоточились, выбирая цели, и атаковали, уверенные, что не промажут.

Первым вспыхнул грузовик Ричарда, ехавшего в этот раз на месте Ваньки замыкающим. Родом из Перми, он был спокойным, немногословным парнем. Артист ведь с ним ещё по срочке[59] в учебке сдружился. Их кровати в кубрике рядом стояли. Вместе и контракт подписали, и в батальон пришли тоже вместе…

– Воздух!!! – запоздало взревела болтающаяся у лобового стекла на шнурке рация голосом старшего колонны Гвоздя. – Газу, пацаны! Всех перемочат на… – и дальше из-за помех неразборчиво.

Хотя попавшие под налёт «обозники» и без подсказок понимали, как именно их будут мочить.

Не сказать, чтобы Ванька испугался. Он вообще, Иван Щеглов, мало чего боялся. Батю только сильно уважал. А за эти месяцы боевой работы обнаглел настолько, что зачислил себя в ряды бесстрашных. А всё потому, что даже в критических ситуациях умудрялся не теряться и всегда находил выход, порою единственно возможный. Как это у него получалось, он и сам не мог сказать. Наверное, инстинкт самосохранения берёг его. Правда, потом, после пережитого, трясло пацана так, как Сидор грушу не тряс. Кто такой этот Сидор и где, согласно услышанной от кого-то поговорке, он мучил свои груши, Артист не знал, а вот командой «Воздух!» пренебречь и самый «отмороженный» из его сослуживцев не смог бы. И плевать, что потом с ним сделает взбесившийся адреналин, это будет потом… А сейчас, не медля ни секунды и даже не пытаясь разобраться в ситуации, на десятками инструкций вбитом в сознание рефлексе, он дал берцем по педали и, почувствовав накрывший его азарт, отдался на волю случаю. Не зря. Случай, он же фарт, или, в зависимости от исхода, невезуха, играл чуть ли не ведущую роль в любой военной драме.

Вот и в эту ездку Иван, вопреки сложившейся традиции, отправился не в «шкентеле» колонны. Так завсклада РАВ[60], прапорщик Циолковский, бывший мичман, форся флотским жаргоном, называл место Щеглова, обычно идущего замыкающим. Тот же однофамилец великого учёного, не понять по какой такой причине, поставил Ванькин КамАЗ вторым под погрузку, а Ричарда загнал последним. И никто тому значения не придал, было бы с чего. Оказывается – было. Вон он, Ричард, в бурьяне догорает… Кто бы мог предположить ещё секунды назад, что обычная поездка к «богам войны», спрятавшим свои «бомбарды» в одном из распадков Поля, несмотря на прошедшие века так и оставшегося Диким, окажется ловушкой, выйти из которой суждено не каждому.

Справа сзади рвануло снова. «Ещё один»,– понял Иван, даже не пытаясь угадать, кому не повезло на этот раз. Он лишь крепче стиснул руль, хотя куда уж было крепче, и при скачке на очередной кочке, чтобы не сломать шею, изо всех сил вдавил своё тело в жёсткую спинку сидения. И тут же дал по тормозам, даже не разглядев, а скорее угадав в рамке лобового стекла в метре от себя задний борт идущей впереди машины. То ли рёв клаксона подействовал, а может, густой мат Ивана, который, вырвавшись из тесной кабины, плотным сгустком накрыл место чудом не совершённого ДТП[61] и привёл в себя незадачливого шофёра… Но только Сверчок, не дожидаясь добавки, газанул, выбрасывая в атмосферу чёрное облако такой величины, что всем «зелёным» мира разом стало плохо, и рванул вперёд. Да так, что КамАЗ его, подобно норовистому коню, отведавшему шпор, чуть ли не встал на дыбы и вроде бы как даже немного взлетел. А через миг Ивану стал понятен замысел товарища. Впереди мелькнула тень промахнувшегося стервятника, и на месте, по расчётам вражеских дроноводов, должном превратиться в могилу военного водителя, вырос огненный столб от разрыва обманутого на этот раз камикадзе.

– Во дела! – покрутил головой восхищённый находчивостью друга Иван. – Обдурил козлов Сверчок, красава!

И, не теряя брильянтовых секунд, «пришпорил» своего «росинанта». Только тот не обиделся и спокойно начал разгоняться, набирая обороты. Иван бросил взгляд на стрелку тахометра и удовлетворённо кивнул. Движок вёл себя, как надо. Может, и вывезет…

Парень перевёл дух, успокаиваясь, и в это мгновение его внимание привлёк звук мелодии, идущий от пола справа. Там, на пассажирском сидении, в хорошие времена командир взвода прапорщик Козлов любил кататься. А сейчас стереоколонка, одолженная на этот рейс у товарища, не выдержав резких рывков и остановок, соколом слетела с обтянутого дерматином поролона и, приземлившись на резиновый коврик, как ни в чём ни бывало продолжала развлекать водителя простенькой мелодией.

– Ничего себе, крепкая, – оценил Иван. – Живым выберусь – себе её оставлю, сколько бы этот Махно за неё ни попросил.

Приняв решение, Ванька выдохнул и, снова взяв себя в руки, приник к стеклу, следя за манёврами впереди идущего товарища. На бешеной скорости, да ещё и в полутьме, делать это было непросто. Сверчок, видно, ошалел от счастья. Посчитав, что при наличии на дронах ночной оптики светомаскировка нужна примерно как мёртвому припарки, врубил фары на полную и лихо гнал по грунтам с комфортом, не страдая «куриной слепотой». Ванька же схитрил. Наставляемый всё тем же внутренним чутьём, ни разу его не подводившим, ходовые огни выключил ещё на старте этой сумасшедшей гонки. И теперь, довольствуясь полоской света, излучаемой машиной товарища, решал жизненно важные задачи, почти исключающие друг друга: и отстать нельзя, и дистанцию держать необходимо.

Раздавшийся где-то рядом взрыв заставил непугливого Ивана вздрогнуть. «Третий», – подумал он и почувствовал внезапный холодок в подреберье.

– Тормози-и-и!!! – заорал Щеглов и, не ведая жалости к недавно смененным колодкам, ударил ногами по педалям. По обеим разом. И буквально кожей ощутил, как смерть, гнавшаяся за ним и уже праздновавшая очередную победу над жизнью, пролетела рядом и, промахнувшись, закончила атаку в кустах чертополоха, островками растущего в степи.

– Н-н-на тебе! Выкуси!!! – орал в кабине ошеломлённый свершившимся на его глазах чудом Иван.

Откуда этот гад подкрался, и самое главное, кто предупредил обречённого водителя? Именно в ту самую секунду, когда оператор БПЛА, отдав джойстиком команду, потерял контроль над своим аппаратом…

– Одни вопросы, и искать на них ответы будем не сейчас, – начал приходить в себя солдат и, аккуратно объехав загоревшуюся от взрыва полоску бурьяна, резво припустил за мечущимся вдали пучком света.

И тут его ухо снова уловило нечто, уж совсем не соответствующее моменту.

– Вот чёрт! – чертыхнулся Ванька, сообразив, что именно отвлекло его внимание. Всё та же неубиваемая стереоколонка, прямо с резинового коврика, тревожила слух знакомыми аккордами. Иван прислушался, и на лице его, несмотря на потрясение, заиграла блаженная улыбка.

Душевно выводил из динамиков под аккомпанемент своей двенадцатиструнки московский бард Михаил Калинкин, приезжавший когда-то в лагерь поисковиков под Ельней с концертом. Эта песня про ремонтника Алексея Петровича Кошкина там тоже звучала.

Отряд, пацаны… Командир и начальник штаба дядя Юра… На душе Ивана потеплело, и он на секунду потерял реальность. Лучшее в его ещё недолгой жизни было связано с командой поисковиков. Именно они, беря совсем неопытного подростка в свои довольно рискованные экспедиции, дали ему возможность впервые почувствовать себя мужчиной. Человеком, причастным к чему-то важному, большому. А первый медальон… Ваня на всю жизнь запомнил ту Вахту Памяти под Ельней, на которой блистал Калинкин с гитарой. На следующий же день после него юный следопыт и нашёл в раскопе свой первый «смертник». Именной! Потом были ещё и подъёмы, и имена… Но тот был первый! Самый важный. Ванька и с родственниками найденного бойца на захоронении встречался. Благодарили. Помнил Ванёк и своё смущение, когда обнимал его внук погибшего героя. А сестра воина, которой перед самой войной всего-то и стукнуло, что семь годочков, утирая слёзы, рассказывала, как провожала брата аж до самой станции… И, если честно, закрался-таки тогда в его ещё не окрепшую душу скользкий червячок тщеславия. Обуяла сердце юного поисковика гордыня. Но к чести его – ненадолго. Стоило только взглянуть в глаза стоявших рядом следопытов, как стыд, беспощадный и жгучий, тут же пришёл на помощь юноше. И, не вступая в компромиссы, вытеснил из его души собравшихся было поселиться в ней паразитов.

Да, стыд… Сколько раз испытывал его Иван, будучи бойцом поискового отряда? Не так уж и много, если разобраться. И ни один из них не был связан с ним, как с поисковиком. Запятнать как-то организацию Иван не смог бы никогда в жизни. Уж лучше сразу на плаху. Просто приходилось, по глупости своей мальчишеской, встревать во всякие переделки, а потом, выпутавшись из них, прятать взгляд, не смея пересечься им с глазами старших. Как та драка в парке, например. Ну что стоило ему сделать шаг в сторону, уступить дорогу тому здоровяку… Не столкнись они тогда плечами на узкой дорожке, и не было бы мамкиных слёз, а отец не хмурился бы, так долго глядя на не сходившие с лица сына синяки.

Правда, за один грех рядовому Щеглову было стыдно по-настоящему. Да чего там, по сей день, вспоминая ту историю, Артист кривился, как будто откусил что-то горькое. Это ж надо было до такого додуматься – во Францию, на зависть всем, слинять. А самое паршивое – дёрнул его чёрт командиру своими задумками похвастаться. То-то он при каждой встрече не упускает случая поржать. А всё из-за чего? Из-за любви, понятно! Или это просто видимость её была… Поди теперь разберись. Смазливая девчонка, явившаяся из-за призрачных заграниц на родину матери проведать диких предков, беззаботная жизнь в сытой Европе… В армии служить или прятаться от неё не надо…

И спасибо отряду, достало у недоросля ума, чтобы понять, что счастье вовсе не в глянцевой мишуре и полном брюхе, а в чём-то неизмеримо большем. В том, что не так просто выразить словами. В том, что зародилось в открытом сердце юноши за время его скитаний в рядах отряда следопытов по смоленским лесам и болотам, по бескрайним полям Черноземья. Ведь это они – поисковики и вырванные ими из забвения воины своим примером не дали отроку на заре жизни совершить ошибку. Может быть, самую большую, непоправимую.

А когда с началом спецоперации его кумиры, с кем делил место у походного костра, один за другим стали собирать свои потёртые, видавшие виды рюкзаки и отправляться «за ленточку», сменив металлоискатели на безотказные «калашниковы», Ванька задумался. И после того, как один из них, самый изо всех, по мнению Ивана, великодушный, вернулся домой, награждённый орденом посмертно, выбор парня был предопределён.

Подпел Артист своим красивым баритоном знакомцу Калинкину, внимательно всматриваясь в темноту степи через лобовое. Несмотря на не вовремя нахлынувшие воспоминания, терять из виду несущуюся впереди по петлистой грунтовке машину было нельзя. И тут же заметил, как луч, подобно мечу киношного джидая режущий пространство, рыскнув на повороте в сторону, выхватил из сумрака такое, что Ванька сразу глазам своим не поверил. Он даже зажмурился сначала, пытаясь отогнать морок. Но увиденное никуда не делось. С каждой секундой приближаясь к цели, виляя из стороны в сторону, машина Сверчка, а вернее, её фары освещали впереди сгусток такой плотности, что все сомнения Ивана мгновенно улетучились. Маячивший впереди объект не мог оказаться не чем иным как…

– Лес!!! – во всю мочь своих здоровых лёгких закричал поисковик, не в силах сдержать радости от встречи со старым другом. – Братишка, выручай! Сверчок, к лесу давай, к лесу!

Ванька схватил рацию, так и проболтавшуюся весь путь на шнурке у стекла, не сразу сообразив, что лампочка индикации заряда своим огоньком должная сообщать владельцу готовность к работе, на этот раз молчит. Сдохла, значит, батарея…

– Блин! Блин! Блин! – в бессилии, не сумев сдержаться, ругался Иван, когда сзади снова громыхнуло. Потом опять… Мощно настолько, что надеяться на промах эфпивишек даже в голову не приходило. Попали, гады, как пить дать, попали! В кого? Да какая теперь разница! Нет больше друзей. Молодых, весёлых… Эх!!!

– Сворачивай, Валера, пожалуйста. В лес! – шёпотом умолял Иван друга, впервые за весь вечер назвав его по имени.

Он больше не кричал, а молил, вглядываясь в заросли хмызника[62], уже как пару минут непреодолимой преградой проносящиеся справа. Солдат, чьи нервы были на пределе, конечно же, понимал, что появись возможность спрятаться, товарищ не упустил бы её и без уговоров. Но… Доведённый до отчаяния, поделать с собою ничего не мог, и, тихонько поскуливая, словно потерявшийся в огромном мегаполисе щенок, он гнал машину вдоль неприступного массива. Надежду, впрочем, не теряя. И когда в глаза бросился провал в живой ограде, а в нём стремящийся вглубь едва заметный просёлок, как-то сразу успокоился. Выдохнул, чувствуя, как напряжение, не покидавшее его все эти минуты, оставляет тело, уходит прочь и его место занимает уже знакомый «отходняк». Но едва по телу парня пробежала дрожь, случилось нечто, заставившее выкинуть покой из головы.

– Куда-а-а!!! – вскричал Артист, заметив, как машина раззявы Сверчка, вместо того, чтобы свернуть в посланное небесами укрытие, проскакивает уже хорошо различимый отвороток и как ни в чём ни бывало несётся дальше.

–Дур-р-рак! В лес же нужно было, он спасёт,– севшим от волнения голосом простонал Артист и, не раздумывая, крутанул «баранку» вправо в гущу байрачного[63] леса.

И тут лес – старый, надёжный товарищ, сыграл с поисковиком шутку, едва не стоившую ему жизни. Да дело было даже и не в лесе. Лес как лес, он рос себе и рос, пока в его жизнь не вмешался человек. Выкопал по периметру противопожарный ров, да и забыл о нём, позволив зарасти всяким подростом. Вот и влетел КамАЗ Ивана в заброшенное сооружение с разгона. Да ещё приложился всею массой об его дно так, что крепёжные тросы, удерживающие ящики со снарядами в кузове, не выдержали доставшейся им нагрузки и лопнули, словно шпагат.

Освобождённые от оков ящики, в возбуждении от такого фарта, в полном соответствии с законами физики, прописанными в учебнике за шестой класс, по «углу атаки» ринулись вперёд. Лихо снесли хлипкий бортик и смяли тонкую жесть кабины, замуровав в её покорёженных конструкциях обманутого в ожиданиях Артиста. Правда, он поначалу не расстроился. Даже испугаться не успел. И ему было «фиолетово», сколько там над ним лежит тонн тротила, способного устроить «шорох на поляне», и далеко ли от этого потенциального «барабума» кружат механические «вороны».

Ванька, встретившись в падении с полимерами ветрового стекла, не менее прочными, чем его многострадальная голова, эту схватку, к сожалению, им проиграл. А может, и на счастье, как знать. Чудом не сломав себе шею, он просто отключился. Сознание покинуло его, позволив парню хотя бы на время забыться. Сколько времени длилось его беспамятство, очнувшись, Щеглов сказать не мог. Судя по вступавшим в свои права утренним сумеркам, ночь пролетела, как и положено ей летним расписанием, со скоростью экспресса. Придя в себя, Иван пошевелился и тут же застонал от прострелившей затылок боли.

– Гля, гля, кажись, живой, – раздался над самой головой за смятой жестью удивлённый вопль.

Иван пошевелил губами, пробуя откликнуться, но как ни старался, ничего у него не вышло. Вместо внятной речи из груди раненого вырвался короткий хрип. Он попытался вдохнуть в себя побольше живительного воздуха и тут же закашлялся, не в силах продавить комок, вставший в зажатых, словно тисками, лёгких. Острым ножом кольнуло в груди. Встреча с рулём не прошла для неё даром. Наверняка рёбра сломаны. Щеглов нервно провёл языком по губам, страшась ощутить характерный солоноватый привкус крови, но ожидания его не подтвердились. Губы оказались как губы, только немного потрескались, но зато слюна на них была обычная, без примесей. А это значило, что целы лёгкие. Не достали их осколки рёбер. И Артист снова застонал. На этот раз от того, что стало легче.

– Тихо, Ваня, тихо. Лежи, не шевелись. Мы тебя вытащим, потерпи немного, – успокоили Ивана снаружи, и на душе у парня потеплело: он узнал этот голос.

– Сверчок, братишка, – прошептали губы. – Живой! Утёк-таки…

– Живой, живой, сейчас мы… – и вернувшийся товарищу на помощь Валерка, не теряя времени, принялся монтировкой курочить попавшую под пресс снарядов жесть.

Да не в одиночку. Ванька различил не меньше десятка голосов неведомо откуда взявшихся «спасателей». Ребята, вооружившись арматурой, кстати оказавшейся под рукой, призвали на помощь чью-то мать, и уже минут через пятнадцать рядовой Щеглов стоял у покорёженной кабины, прижав рукой ушибленную грудь, и с удивлением крутил головой по сторонам. А вокруг было чудно. Его многострадальный КамАЗ уже вытащили из канавы на просёлок и несколько незнакомых ему военных сноровисто таскали ящики с боеприпасами в стоявшие подле «буханки». В стороне замерли мотоциклы. Расположившиеся на них «байкеры в погонах» держали в руках охотничьи ружья, негромко переговаривались и, невзирая на свои нарочито расслабленные позы, глаз с неба не спускали.

– А чё это? – только и смог выдавить из себя Иван, уклоняясь от объятий кинувшегося к нему Сверчка. – Не лезь! – осадил он друга.

– Ладно, ладно, извини, – покорно поднял руки тот. – Не подумал. Рёбра, да?

– Кто это? – отвечая вопросом на вопрос, кивнул на суетящихся солдат Иван.

– Арта это. Из того дивизиона, куда мы ехали. На помощь, значит, нам пришла. Да вовремя как. Вон, видишь, на мотиках дронобойщики сидят? Они-то из своих дробовиков нас с тобою и отбили.

– А пацаны?

Сверчок, хотевший что-то рассказать ещё, запнулся на полуслове, улыбка мёртвой маской сползла с его лица, и он произнёс, как выстрелил:

– Двое нас теперь.

– Здорово, герои! – возникший как будто бы ниоткуда живчик средних лет и среднего же роста, с иконой Спаса на каске, стоял перед ними и широко улыбался, протягивая руку.

– Кэп, командир этих гавриков, – отрекомендовался незнакомец и сделал широкий жест и уже серьёзно добавил: – Спасибо вам, ребята. Если бы не вы… У меня батарея уже который день «на подсосе». Без этих «огурцов» нам бы всем… приснилась. Точнее, не столько нам, как тем штурмам, что через пару часов на укреп пойдут. А так – хоть что-то. Есть чего хохлам на хрен насыпать, – снова улыбнулся Кэп.

– Подсобим «мабуте». Так что от души, парни! Ты что, ранен?! – встревожился артиллерист, заметив, как при неосторожном движении скривился от боли Иван. – Так давай мы поможем. До лазарета нашего докинем, а дальше с медиками на эвакуацию.

– Да нет, спасибо, Кэп, – отказался от помощи раненый. – Мы сами. Валеркин-то «мустанг» целёхонек пока, вот на нём к себе и поедем. Наш док не хуже вашего, разберётся.

– Ну, как знаете, – думая о своём, рассеянно ответил артиллерийский командир и вдруг, что-то вспомнив, встрепенулся и, глядя Ивану в глаза, добавил: – А ты ведь в рубашке родился, парень. Или кто-то молится за тебя крепко. Ну, бывай!

Хлопнул на прощание по плечу солдата офицер и, не оглядываясь, побежал к своим командовать.

– Слушай, Ванька, ты это… – ожил промолчавший весь разговор с батарейцем Сверчок. – Побудь здесь пока, тяжеловато тебе теперь пешком. Я ведь КамАЗ в километре отсюда спрятал. Сейчас метнусь кабанчиком и пригоню. Тебя загрузим и айда! Я – мухой!

Валерка крутнулся волчком на месте и скрылся из глаз, только его и видели. А Иван, оставшись в одиночестве, полез рукою за пазуху. Достав её оттуда, секунду помедлил, не решаясь разжать кулак, а осмелев, поднёс к лицу раскрытую ладонь с покоящимися на ней реликвиями. Пристёгнутые к шёлковому шнуру потускневший медный крестик и обыкновенный, один из миллиардов, сошедших с конвейера, винтовочный патрон калибром 7,62 мм. И если с крестом никаких тайн связано не было – им бойца благословила мама перед отправкой на фронт, то с патроном дело обстояло не так просто. Его Ивану, тогда ещё совсем мальчишке, при посвящении в поисковики вручил командир отряда. «На память», – сказал он. А вот о том, что хранилось внутри латунного цилиндра с пробитым капсюлем, мало кто знал. Только самые доверенные.

– Лёха, поужинал уже? – остановил я пробегающего мимо мальчишку, одновременно отмечая боковым зрением паркующуюся под липой машину. «Агеев прикатил, – мелькнула мысль. – Странно, вроде бы не собирался…»

– Да так… – махнул рукой Лёшка, но, заметив мою в недоумении взметнувшуюся бровь, тут же начал оправдываться:

– Чайку попил, дядь Саш.

И не преминул похвастаться:

– С блинчиками, с теми, что сам сегодня выпек. А кашу гречневую не люблю, я и дома её не ем, – тараторил десятилетний оголец, внимательно следя за мимикой моего лица в надежде на подсказку. Как выпутаться из щекотливой ситуации – вот что в этот момент занимало паренька. Я молчал. Только всё больше хмурился. Кашу он не ест, ишь ты! Тут вам не там. Прямо беда с этими детишками. То есть, простите, юными поисковиками, будущими следопытами.

– Ладно, поем, – сдался, наконец, Алексей, как видно, прокрутив в своей бедовой голове все варианты. – С Агеевыми вместе. Они тоже гречку ненавидят, – злорадно ухмыльнулся малолетний интриган и поспешил навстречу троице таких же недорослей, как и сам. Ребята только что выбрались из машины и вертели головами, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Двоих из них я знал. Это были дети нашего товарища по поиску Олега Агеева. Костя и Никита. Константин даже занимался у нас в младшем отряде какое-то время. Потом пропал куда-то. Видать, дела поважнее, чем поиск, нашлись. Третий наверняка тоже не случайный пассажир, родственник какой-нибудь. Вон как внимательно смотрит, глазастый. А вообще, интересно девки пляшут… Олег ведь участвовать в этой учебно-тренировочной Вахте Памяти не планировал, всё на дела какие-то ссылался. А тут и сам явился, и детвору с собой привёз…

«Подозрительно», – как бы выразился Андрей Галушкин. Вон с каким интересом в нашу сторону поглядывает. Тоже, похоже, удивлён.

Я проводил взглядом стайку гостей, энергично двинувших к столу под предводительством «аборигена» Алексея и переключил внимание на приблизившегося вплотную Агеева-старшего.

– Здорово, – поприветствовал он, протягивая руку, и без предисловий огорошил новостью:

– Ухожу я, Саня, попрощаться вот приехал. За пацанами присмотри, если что… Мои тебе знакомы, а вон тот белобрысый, самый маленький – племянник Серёга. Ох, шустёр! Глаз да глаз за ними нужен, пока ум в голову не придёт.

Олег мягко, как будто бы речь шла о каком-то пустяке, улыбнулся и поднял свои карие, немного грустные глаза.

– Куда уходишь? – опешил я, уже понимая, о чём речь, и страшась этого своего понимания.

Третий год моя страна вела войну, тяжёлую и кровавую. На кону стояло многое. И как всегда у нас бывает в суровую годину, поднялись мужики. Зачастую не военные ни разу. Как говорится – от сохи. Молча, чтобы обойтись без лишних слёз, не трезвоня по углам о своём решении, они собирали рюкзаки и, наскоро простившись, уходили. Двое наших, Иваны, Толмачёв и Щегликов, уже там – «за ленточкой». И как знать, может быть, как раз в этот момент им приходится несладко… Третий – Вадим Уколов, вернулся недавно, а вот теперь, видать, и Агеева очередь настала.

– Туда, куда и все, командир, – снова заиграла на губах Олега застенчивая улыбка. – Я контракт подписал. Да ты не волнуйся, всё будет хорошо. Помогу ребятам и вернусь.

– Ну да, ну да… – протянул я и задумался.

С Олегом Агеевым вот уже несколько лет мы шли, что называется, «в одной упряжке». Придя к нам в отряд зрелым мужчиной, отцом двух сыновей, он, насколько я сумел его понять, не пожалел об этом своём шаге ни разу. Скромный, тактичный, поначалу выделялся в кругу своих новых товарищей. Они, скажем откровенно, далеко не эстеты, с незамысловатым чувством юмора, частенько не брезговавшие и матерным словцом, во имя единой цели сумели сплотиться и двигались по жизни монолитом. Новичок на весь наш трёп да скабрезные шутки лишь улыбался несмело да всё больше отмалчивался. Однако же сумел прижиться, со временем освоился и, сохранив в себе достоинство, поистине «графское», больше не выглядел «белой вороной» в компании ухарей-«махновцев». Эх, братишка, сколько мы с тобою намотали километров по непролазным буреломам Смоленщины и в бескрайних полях родного Черноземья… Сколько было сделано подъёмов и найдено медальонов, установлено имён…

И вот теперь…

– Контракт подписал, говоришь? – насколько смог равнодушно поинтересовался я. – А с какой частью?

В проницательных глазах товарища блеснула искра понимания. Он посмотрел прямо в меня, с какой-то невероятной прозорливостью понял недосказанное и, покрутив головой, с той же улыбкой мудреца проговорил:

– Тебе не нужно туда, брат. С твоим-то сердцем. Порок, это такое дело… Ну, ты лучше меня всё знаешь.

– Да?! – неожиданно даже для себя самого разозлился я. И этот интеллигент недорезанный туда же! Неприятно всё ж таки выглядеть неполноценным в глазах окружающих. Тем более, если они правы, и ты сам это понимаешь.

– Ты, что ли, здоровый?! Толку с того, что в десанте служил, когда это было то? Двадцать с лишним лет прошло!

Данный факт из биографии соратника, как и о его контузии, полученной в горах Ингушетии, мы узнали недавно, да и то случайно. Скромность, конечно, украшает человека, но порою так хочется удушить его за это.

– Спина давно отпустила? – продолжил я обличать бывшего гвардии сержанта 76-й дивизии ВДВ. А тот, светясь всё той же «фирменной» улыбочкой, махнул рукой в сторону недалёкого лагеря. Туда, где под огромным матерчатым тентом стоял гвалт такой амплитуды, что в уме невольно возникали ассоциации с птицефабрикой. Особенно с той её частью, где размещался писклявый молодняк. И неудивительно. Нынешняя экспедиция, раскинувшая свои палатки на берегу реки Оскол, в местах, где сгинули в окружении летом 1942 года десятки тысяч советских бойцов, позиционировалась нами как «детская». То есть с привлечением массы поисковой молодёжи. А молодёжь, как известно, она такая… Пригляд за нею нужен, за молодёжью этой.

– Там твой фронт, командир, – не меняя выражения лица, пояснил свой жест Агеев. – Тебе бойцов растить, война, судя по всему, долгая будет. А я поехал, не поминай лихом.

– Жена знает? – выложил я на стол последний козырь, в душе осознавая, что ничего это уже не изменит. Если уж Олег чего решил, «то выпьет обязательно», – припомнилась мне строчка из Высоцкого.

В ответ на сложный для него вопрос мой друг нахмурился, желваки на скулах напряглись, согнав с лица обычное выражение, и он нехотя произнёс:

– Нет ещё. Не стал я Лиле ничего говорить. Тяжело, брат, пойми. С дороги позвоню, объясню. Надеюсь – поймёт. А пока, – губы Агеева снова вытянулись в стеснительную ниточку, – покормил бы что ли напоследок, а, командир? Что там у вас сегодня на ужин? Гречка? Гречку я люблю, особенно когда в котле тушёнки больше, чем крупы.

– Ну, пойдём, – сделал я приглашающий жест рукой. – Пожалуй, составлю тебе компанию. На ночь наедаться, конечно, вредно, да уж больно каша хороша вышла на этот раз. Не знаю, чего Лёха выделывается.

– Да что эти малолетки в пище понимают? – пожал плечами Олег, принимая из рук нашей поварихи Веры Олеговны миску с исходящей ароматом ядрицей, густо залитой подливой. И, усаживаясь на лавку у стола, ласково провёл рукой по отполированной за много лет задницами поисковиков доске сиденья. – Ты смотри, задалась лавочка! Послужит ещё, а?

– Послужит, послужит, – пробормотал я, удивлённый.

Олег по профессии, да и, что бывает нечасто, по призванию строитель. Причём такой квалификации, что может при надобности с нуля дом в одиночку построить. Со всеми его коммуникациями. Для него лавку соорудить, пусть и из подручных материалов, пара пустяков. «Брызги», – как любит говаривать наш начальник штаба Юрка Генерал. А тут такая нежность. Видать, неспокойно тебе, брат. Несмотря на всю твою браваду…

– А помнишь, как мы на Малеевке такую же гречу сварили? – как ни в чём не бывало смотрел на меня старый друг.

Ещё бы мне её не помнить!

– Такую, да не такую, – поддержал я Олега, лишь бы отвлечься от неясной тревоги, закравшейся в сердце.

Вообще-то нам было что вспомнить. Историй за годы совместных скитаний, и весёлых, и грустных, порою забавных, а иногда и драматичных, что тонкими связующими ниточками протянулись от сердца к сердцу бойцов отряда, приковав нас друг к другу навсегда, в копилке памяти собралось немало.

– Та каша была всем кашам каша, – и я невольно фыркнул, сдерживая смех, рождённый воспоминанием. – Три дня мы её тогда ели, так и не доели – бобрам отдали.

– Ну да, – тихонько рассмеялся Олег. – «Горшочек – вари» называлась. Поедим, поедим, потом ставим разогревать, воды дольём, чтобы не пригорела, а её ещё больше становится…

– Да, были времена, – подвёл я итог и снова помрачнел. Вроде бы всё хорошо, все живы здоровы, собрались вот в кои-то веке вместе… Так отчего же кошки на душе скребутся? Прямо в клочья её рвут… – А теперь мгновения. Костя, на сгущёнку не налегай, в одном месте слипнуться может. Это ты какую уже банку цедишь, вторую?

– Третью, дядь Саш, – услужливо подсказал торопящийся к мойке с миской в руках Лёшка Ковалёв. Старший сын Агеева Константин, любящий «сгуху» до самоотречения, показал «стукачу» кулак, буркнул что-то нечленораздельное и, развернувшись к нам спиной, сделал шаг в сторону от кухни. Банку со сластью, однако же, из рук не выпустил.

Тем же вечером мы простились. А через пару месяцев жене Олега Лиле позвонили.

– Да, здравствуйте.

– Здравствуйте, Лиля. Вас ведь Лиля зовут?

– Лиля.

– А меня Виктор. Я был с вашим мужем в его последнем бою. У вас есть дети?

– Да, у меня двое детей до восемнадцати лет: семнадцать и одиннадцать.

– Он умер, как герой. Мы пришли к ним на помощь, вступили в бой. Он выдвинулся в разведку, получил ранение. Сумел добраться к нам в окоп. Я показал ему, где можно укрыться. Ему отстрелило челюсть и пробило плечо. Я его посадил, перевязал. Примотал челюсть к голове, оказал помощь, всё. А дальше пошли атаки. Дрон-камикадзе атаковал нашего с Оскола парня. Молодой его позывной, не помню, как звали. И от осколков погиб ваш муж. А того, Молодого, вообще располовинило.

– Он так там и остался лежать, да? – давила рвущиеся рыдания Лиля.

– Ну да. Все «двухсотые» остались там. Мы сами были ранены. Поэтому не было возможности его никак, ничего…

– А сколько их там ещё осталось?

– Ну на тот момент их там двое оставалось. Молодой, староосколец, и ваш муж.

– Скажите, вот эти точки, они ведь отмечены? Хотя бы поехать туда, забрать его, земле предать…

– Забрать мы его сами заберём. Но в дальнейшем показать место гибели… Я смог бы.

– Нужно же похоронить его. Как положено, – Лиля всё-таки не смогла сдержать слёз. – Дети, отец, чтобы ходили к нему на могилку, я… Разговаривать с ним.

– Мы вернём его на родину. Мы вернём его.

– Почему же так…

– Он погиб, как герой. Раненый, он сумел… Попросил меня подать ему его же рюкзак, в котором был боевой комплект, и он помогал, набрасывал мне патроны. Ну, мы бой вели, каждая секунда на счету была. Он держался, как герой, настоящий. Молодец!

– Как же так… – шептала она сквозь слёзы.

– Успокойтесь, успокойтесь.

– Если будет возможность, пожалуйста, достаньте его, ребята.

– Обязательно, обязательно.

– Но это точно был Олег? Гоголь, да?

– Да.

– Понятно. Это было когда? В какой день, не помните? Потому что мне пишут, что девятого без вести пропал. Но до этого парень сказал шестое или седьмое число.

– Бой был седьмого июля. Да я сам только через сутки оттуда выбрался. Раненый был. Точку нельзя было отдавать, мы ожидали подкрепление. Нельзя было отдавать. Ждали подкрепление и эвакуацию раненых. Побыли под хорошим обстрелом. Олег ведь со своими из разведки «языка» приволокли, а те озверели совсем и обрушили на нас весь кошмар.

– Подскажите… Что же я хотела спросить у вас… А его личные вещи какие-то будут передаваться?

– Ну, если личные вещи какие-то есть… Конечно, передадут. На боевые мы ходим без вещей. Минимум всего и максимум боекомплект.

– А это вы были где, на какой-то передней линии, да?

– Хм… Передней не бывает. Хохлов мы… Их речь слышно было.

– Спасибо большое.

– Крепитесь и…

– Как же крепиться-то?! Почему же они так быстро отправляют в бой? Только девятнадцатого июня из дома уехал, а уже второго июля на передовую отправили… Хотя бы ещё немного подготовили…

– Какого июня уехал?

– Девятнадцатого.

– Ну, значит, мы вместе ехали. Я сам со Старого Оскола. Я и Молодой.

– А у вас есть хоть какие-то фотографии?

– Здесь фотографироваться запрещено, и никто не будет этого делать.

– Нет, может быть, вы на полигоне фотографировались, раньше?

– Мы были в разных отделениях, я с вашим мужем не контактировал. Тот бой… Это был контакт мой первый и последний с ним. Я не был с ним знаком до боя. Но он показал себя настоящим человеком. Мы все, кто выжил, все под впечатлением его мужества.

– А вот скажите… Будет у него этот… Как это называется, за героизм награждение?

– Ну вот не знаю… Насчёт этого…

– Чтобы у детей память об отце осталась, о его подвиге.

– Не знаю. Он ведь пока пропавшим без вести считается. Сейчас пока вряд ли что-то будет. Да и вы о моём звонке не распространяйтесь. У нас это не приветствуется. Пропал без вести – значит, пропал, пока официально факт гибели установлен не будет.

– Пока ничего, да?

– Да. Потому что тело ещё не вытащили.

– Ну, если будет возможность, пожалуйста, достаньте его.

– Тела будем доставать, эвакуация работает. Приказ командира полка – доставать всех. Поэтому…

– Вы хоть напишите, когда достанете. Чтобы я знала, что уже достали.

– Конечно, конечно.

– Спасибо большое, до свидания.

– Крепитесь. До свидания.

Рыжая белка, с любопытством принюхивающаяся к кучке конфет на свежем холмике могилы, заметив меня, недовольно стрекотнула, спеша ретироваться. Через секунду её пышный хвост мелькнул на стволе растущей у часовни ели и исчез. Проводив пушистую проказницу взглядом, я усмехнулся, дивясь напористости жизни, кипевшей даже в местах ей антагоничных. Надо же… Прибежала откуда-то, поселилась и теперь порядки тут свои наводит. А может, так и надо? Нельзя, может быть, по-другому? Живое – оно ведь сильнее смерти. Творцом завещано, а Христос волю Отца своего нам наглядно передал.

Так, размышляя о высоком, я брёл по узким аллейкам городского кладбища, направляясь на встречу со старым другом. С другом, обнять которого мне уже было не суждено.

– Привет, братишка.

Я смотрел в глаза всё так же грустно улыбающегося с фотографии Олега и никак не мог справиться со вставшим в горле комом.

– Ну вот ты и дома. Тебе не будет здесь одиноко, – повёл я рукой, показывая на утопающие в венках холмики могил, выросшие в последние годы у часовни. Это место специально было отведено властями под воинские захоронения. – То всё товарищи твои боевые.

И, почувствовав готовую вырваться наружу скопившуюся в углах глаз влагу, запрокинул голову назад. Да так и стоял, пока не рассеялась муть и зрачки не стали различать символику родов войск, изображённую на стягах, своими флагштоками занявшими бессменные посты у обелисков. Над могилою Олега, как и полагается, гордо взмывали вверх на расходящихся курсах два самолёта с парашютом в середине – символом ВДВ.

– Слава богу, всё закончилось, – думал я, наблюдая за трепещущим на ветру голубым полотнищем. – Уж лучше так, чем неизвестность. Сколько было выплакано слёз, сколько вознесено молитв… Один Господь ведает. Как не давала покоя душе надежда, что произошла ошибка, что случится чудо и вот сейчас, сегодня или завтра он придёт, постучится, откроется дверь и…

Ребятам на фронте всё-таки удалось дожать противника, ЛБС попятилась на запад, и тело воина, пролежавшее на поле боя несколько месяцев, отправилось на эвакуацию в ростовский морг для установления личности. Мы можем только догадываться, что творилось в душах жены Олега Лили и его сестры Марины, когда им показали останки родного человека…

– Ничего, Олежка, – попробовал я «съехать» с тяжёлой темы. – Мы бы тебя всё равно нашли. Пусть бы и всю жизнь пришлось потратить на это. Негоже поисковику пропавшим без вести числиться. Не по чести это. Всё бы там перевернули, под каждую кочку заглянули, но нашли бы. Не успели бы сами – молодым своим завещали бы. Лишь бы война скорее закончилась. Чувствую, работы там нам, поисковикам, не на одно поколение. Эх, жизнь, жизнь…

А мы знаешь, как все надеялись, что ты… что тебя не… До последнего. Ты часто приходишь к Лиле во снах, я знаю, она рассказывала. Беседуете. Только ты не волнуйся – ничего с твоими парнями не случится. Ты хорошо их подготовил, мне-то и делать с ними ничего особенно не приходится. Зерно, основы человеческие, ведь в семье закладываются, от отца к сыну, как говорится. Я его разве что шлифануть немного могу, аккуратно. Спасибо, брат, хороший материал для ковки клинков ты мне в руки вложил. Будет из пацанов толк, ещё какой! Да почему, собственно, «будет»? Он уже есть! Осязаемый, из плоти и крови.

Старший твой, Костюха, на крайней Вахте лавку такую смастерил, что закачаешься. Не хуже той, что ты когда-то на Смоленщине забабахал. Чувствуется твоя школа, Маэстро! Правда, сгущёнку банками дуть я его так и не отвадил. А младший, Никита! Вот уж кто «пули льёт». Хоть стой, хоть падай! Что-то с чем-то твой мальчишка. Мы тут в День Победы выставку на центральной площади организовали, ну, помнишь, как обычно? Макеты оружия там, снаряга, то, сё… А Никитоса я у броневика поставил, комбез со шлемофоном на него надел, ну, типа часовой… Начиналось-то всё как всегда – митинг, потом песни-пляски закрутились, праздник ведь великий, как-никак. А когда Павел Васильевич, управляющий директор комбината нашего, с замами своими начал экспозиции обходить, тут-то Никита и показал себя во всей красе! Твоя порода!

Подходит к технике директор, значит, а часовой, ну, Никита наш, и кричит ему:

– Стой, кто идёт?!

Управляющий даже опешил слегка. Как «кто такой»? Да его ведь весь город знает. И не связывается. А тут… Часового того из-под колеса едва видать, а туда же… Но ничего, лица не уронил руководитель, справился с собою.

– Я – директор комбината, – говорит и делает шаг вперёд. Но не тут-то было.

– Стой, стрелять буду! – орёт на всю площадь часовой и затвором на своём ППСе передёргивает. – Пароль?!

Васильевич от такой подачи чуть галстук себе не откусил. Какой такой пароль? И откуда он его знать должен?

Только не ударил лицом в грязь наш шеф, вот что значит – опыт, и пошёл с козырей, нащупав-таки брешь в нерушимой обороне.

– Победа! – выпалил директор, и всё, считай, что снял он часового. «Победа», брат, это такое ключ-слово, что любые замки открывает. А уж 9 Мая и подавно. Д-а-а-а…

Солнечный лучик, прорвавшийся сквозь набежавшее перистым телом облако, нежданчиком скользнул по кресту и, отразившись от стекла, закрывавшего фото на рамке, исчез. Как и не было его. А я стоял ошеломлённый, щуря глаза и пытаясь прийти в себя. На миг показалось, что пока заливался соловьём, лицо Олега на фотографии приняло осмысленное выражение, глаза потеплели, губы его раскрылись, лучась жизнерадостной улыбкой.

– Смеёшься, братишка? – подмигнул я фотоизображению друга, на самом деле нисколько не поменявшемуся. – Вот это правильно, это по-нашему. Но если говорить откровенно, то эта история только на первый взгляд кажется забавной. Русская гвардия ведь тоже из потешных солдатиков молодого царя Петра выросла. Не прими за пафос, но пока рождаются такие мальчики и девочки, как наши, история не закончится. Они не отступят, не сдадутся, а значит, и все жертвы не напрасны. Племянник-то твой, Серёга, каков! Мы, когда в прошлый раз бойцов, нами найденных, хоронили, его у могилы с иконой в руках поставили. А потом за всей этой суетой традиционной и забыли. Так он час по стойке «смирно» простоял, не сдвинувшись с места ни на пядь. Тебе ничего это не напоминает? По мне, так без очков заметна схожесть поисковой молодёжи с их прадедами из двадцатых. Воспитанники наши словно со страниц произведений Гайдара сошли. Ты не подумай, что у меня крыша поехала, я с тобой только могу об этом поговорить. Генералу вон заикнулся как-то, так он на смех поднял. Сколько воды, говорит, со времён Тимура и его команды утекло, сколько поколений сменилось… Люди сейчас другие, менталитет, пятое, десятое… Но я думаю, что это он так, из вредности ворчит. Не может же старый хрыч не понимать, что ничего бесследно не исчезает. Вон, закон сохранения энергии, к примеру, взять… Так что, будь уверен, братка, всё будет как надо. Это я тебе как командир поискового отряда обещаю! А пока прощай, погрусти здесь немного, скоро мы тебя всем кагалом навестим. Пойду я, дел невпроворот скопилось. Настанет время – встретимся, и мне не стыдно будет стоять в одном строю с тобою, брат.

Я нехотя, по-армейски через левое плечо, повернулся и не спеша побрёл к стоянке, где уже заждался верный «Буян». Это я так на манер коня боевого свой «уазик» называю. Мне вслед всё так же грустно улыбался с фотографии Олег, а в голове снова зазвучал Высоцкий:

«А ведь и верно, – вдруг подумалось мне, – Олег теперь на посту. Бессменном. Вечный часовой. Блюститель памяти и совести…»

«По-серому», проще говоря, в сумерках, группа Ямайки шла в атаку. Перекатами, от укрытия к укрытию, сторожась и ощетинившись стволами, штурмы, где по двое, где по трое, приближались к своей цели – опорному пункту врага, вчерашнего собрата. Время наступления было продиктовано отнюдь не романтическим порывом, а выбрано из соображений как раз-таки насквозь прозаических. Из элементарной безопасности.

С появлением на поле боя такой с виду безобидной игрушки, как БПЛА – беспилотного летательного аппарата – концепция войны поменялась кардинально. Несущие смерть «птицы» с одинаковым равнодушием рвали в клочья как технику, защищённую бронёй, так и живые податливые тела людей. Но всё же наперекор злому гению, толкнувшему на использование прогресса в целях, обратных прогрессивным, нашёлся и для этой бездушной твари достойный противник. Им оказался, по обыкновению, человек – любимое творение Господне. Воины-штурмовики, тяжёлые пехотинцы, перегруженные сверх всякой меры запасами самого необходимого, обременённые личной бронёй, без которой по этим временам и до ветра сходить опасно.

Бойцы с настойчивостью голодных касаток двигались вперёд, одержимые лишь одним – выполнить поставленную задачу или… Впрочем, об «или» думать не хотелось. Тем более что из осветительных приборов, существующих на свете, под рукой имелся лишь поблекший солнечный диск, почти совсем уже спрятавшийся за горизонтом и, уходя, накрывший уставшую ото дня землю полупрозрачной серой тюлью. К счастью для одних, и к досаде других, в земных сутках существовал период, даже два, утром и вечером, когда использование беспилотников становилось малоэффективным. Ночные уже утратили зоркость, а дневные только-только начинали прозревать, или наоборот, в зависимости от времени суток. Но так или иначе, оно было лучшим для рывка.

Павел Клинков, носивший позывной «Альп», от слова «альпинист», двигался левым крайним. «Нападающим», – хмыкнул он и тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя абы что, лезущее в голову. Но тщетно. После того, как штурмовик окинул взглядом сектор перед собой и немного правее, где находился командир с приметным рюкзаком на спине, убеждаясь, что всё идёт по плану, мысли снова поскакали в голове. Ему вспомнился дом, тот матч любимого «Ротора» на стадионе «Арена», куда он собирался сводить сына, да так и не успел, на войну уехал…

«Всё торопясь, всё наспех…– билось в стриженой голове.– Вот и сейчас…» Что «сейчас», додумать Пашка не успел. Пулемётная очередь, простучавшая неподалёку, там, где, как раз шустрил Ямайка, будто бы ластиком прошлась по сознанию и вымарала всё лишнее. В руку сама собою прыгнула граната. Ничего особенного – обыкновенная маломощная РГН[64]. Незаменимая в условиях окопа.

– Отставить, Альп! Он – мой! – услышал Клинков окрик Ямайки в последний миг перед тем, как метнуть смертоносный кругляш, и едва удержался от броска. – Страхуй слева!

Пользуясь тем, что ПК[65] противника затих, не теряя времени, командир штурмов бросился вперёд, каждую секунду рискуя поймать на грудь пригоршню горячего свинца. На секунду завис над тёмным провалом хорошо в лунном свете различимой пулемётной ячейки. Клинкову даже показалось, что это не человек из плоти и крови, а нетопырь – порождение Голливуда, выскочил из преисподней на секунду и тут же пропал, будто привиделся.

– Чёрт разберёт этого Ямайку, – мелькнула мысль в голове обескураженного Альпа. – Прямо Дракула какой-то. На затылке, что ли, глаза у него открылись?

Тут же штурмовик прогнал её прочь и, выполняя приказ старшого, воюющего с осени двадцать второго, умудрившегося за два с лишним года беспрерывных боёв не только выжить, но и не получить сколько-нибудь серьёзного ранения, рванул вверх по склону невысокого бугорка, с маху ворвался в неглубокую траншею, связывающую между собою позиции укрепа. Свалившись в неё, прислушался. В наступившей тишине отчётливо доносились сдавленные хрипы справа. Оттуда, куда бросился Ямайка. Потом долетел звук удара по чему-то мягкому, скорее всего по телу, и хрипы прекратились. Переведя дыхание, штурмовик направился левее по позиции, местами смахивающей на обыкновенную канаву, туда, где за поворотом кто-то тяжело дышал. И этот «кто-то» своим быть не мог. Прошептав: «Получи, фашист, гранату»,– отправил нагревшийся в руке кругляш по назначению и не дожидаясь, пока осядет пыль от взрыва, выставил ствол своего АК-12[66] за угол, проконтролировал очередью и уже после неё вошёл в проём сам целиком. Нисколько не заморачиваясь морализаторством, перешагнул через нечто, ещё минуту назад считавшее себя человеком и жаждавшее москальской крови. Теперь труп, в посечённом осколками характерном «пиксельном комке», с непокрытой головой – каску, видать, сорвало взрывом и она валялась совсем рядом с бывшим хозяином, распластался поперёк прохода, преграждая путь всяк идущему по нему. За ним лежал ещё один.

– И дохлые под ногами путаетесь. Что за народ? – брюзжал Клинков, преодолевая самим же устроенное, ещё недавно живое, препятствие, каждую секунду рискуя нарваться на ответную очередь. Выбравшись из ловушки, могущей оказаться для него смертельной, Альп приставным шагом двинулся вперёд, по змейкой петляющей траншее, держа перед собою, как учили, будто вросший в плечо автомат. Сзади тихонько кашлянули:

– Спокойно, Альп. Это я – Злодей. Давай вместе?

Весь покрывшись изморозью изнутри себя, но не дрогнув ни единым мускулом – спасибо командиру учебного взвода, в прошлом «вагнеру», взявшему Бахмут, Альп, повинуясь вбитым на подкорку рефлексам, развернулся всем корпусом, смотря через прицел перед собою. Убедившись, что и вправду спину ему держит Злодей – боец одной с ним группы, прохрипел:

–Принято,– и, успокоившись, снова развернулся на сто восемьдесят градусов.– Давай за мной. Там у них ещё «блинчик»[67] должен быть, готовь гранаты.

Бывший альпинист, в прошлом лихо покорявший столичные высотки и уже не представлявший своего существования без порции адреналина, что обязан был будоражить кровь, храня её от закиси, снова почувствовал уверенность в себе. И как это часто случалось в критические минуты, полностью отдавая себе отчёт, со свободной от всего лишнего головой и затвердев сердцем, ринулся вперёд, в темень неизвестности…

Спустя какое-то время, которое, как всегда на вытянутых в струну нервах, утратило своё значение, когда отгремели взрывы со стрельбою и с давно, как кость в горле стоявшим, укреплённым пунктом было покончено, Альп смог, наконец-то, выдохнуть спокойно. Приникнув к западной стенке «зачищенного» окопа, он вслушивался в ночь, одновременно стараясь не пропустить ничего важного из закреплённой на груди рации. Рядом с ним сопел всё тот же Злодей, а немного в стороне, присев на корточки, курил в кулак прибившийся в конце боя Чеба. Штурмовики, собранные накануне боя, как говорится, с бору по сосёнке, без боевого слаживания, даже толком не знакомые друг с другом, только прошедшие ускоренную недельную подготовку в учебном центре. За исключением своего командира Кирилла Ямайки не нюхавшие пороха, они оказались костяком ударного кулака, призванного проломить вражескую укреплённую оборону. И то, что выполнили боевую задачу, не понеся потерь, иначе как чудом назвать было нельзя. Впрочем, вмешательство Божьего провидения на войне не редкость. Бойцы, в тесной спайке друг с другом, проскользнувшие по краю и сейчас пытающиеся прийти в себя, и те военные, что, будучи, откровенно говоря, каждый сам за себя, час назад ввязались в бой, по сути своей стали уже разными людьми. За тот короткий период, в который уложился захват опорника, сорокалетние мужики, со своим жизненным опытом и характерами, смогли переродиться настолько, что и сами пока не отдавали себе отчёта в том, что с ними только что произошло.

– Ну что там, Альп, – просипел Чеба, – молчит радейка? – кивнул он со дна окопа на пластиковую коробку на груди возвышавшегося над ним товарища. Свою он в горячке потерял и не заметил, где. А после боя искать не стал. В темноте на земле мало чего различить можно. – Хоть бы команда какая поступила… Что дальше-то делать? Торчим тут, смерти дожидаемся…

– Стой, кто идёт?! – нежданчиком для всех встрепенулся по всегдашней своей привычке бывший настороже Злодей, взметнул автомат на уровень глаз, да так и застыл, выцеливая неведомое.

– Ямайка! – без промедления донеслось со стороны замеченной Злодеем опасности. – Свои. Дай, Чеба, закурить, а то я пачку обронил где-то. Видать, когда с этим кабаном-пулемётчиком бодался. Ох и здоров оказался. Еле справился. Хорошо хоть второго номера Ржев завалил, а то бы мне хана.

– Ты ранен, командир? – разглядел Альп в свете выскочившей из-за туч луны кровавые потёки на лице Ямайки. И, вспоминая отгулявший по окопам бой, растерянно пробормотал:

– А выстрелов я почему-то не слыхал…

–А их и не было,– азартно блеснул зубами много повидавший за два года войны штурм.– Тот не успел, патрон у него в казённике[68] перекосило, потому и добежал я до него. Да и мне ножом сработать проще оказалось. Это его на мне кровь, кабана. Не моя. Отмоюсь, когда в расположение вернёмся, пока не до того. А сейчас слушай боевой приказ, по рации не с руки передавать было, укры наверняка на нашей волне уши греют, а так, может, и получится. Значит, – Кирилл внезапно замолчал, сдвинул на затылок каску, почесал себя за ухом и так же неожиданно, как прервался, продолжил:

– Есть хороший шанс на внезапности проскочить.

Обычно, когда «берутся» опорники, в них садятся бойцы закрепления, а «не братья» пытаются их выбить. Так и качают туда-сюда, пока не надоест. Как только затихает, это значит, что мы удержались и можем продолжать ковырять их дальше. Такой алгоритм стал уже нормой.

– Сегодня попробуем сыграть иначе, – влез в мысли Альпа голос Ямайки. – Я сейчас общался с ротным, он поддержал. Вообще-то, авантюра, конечно, но может и выгореть. Наглость, как говорится, города берёт. В общем, – Ямайка несколько свысока посмотрел на подчинённых, – «закрепов» не ждём. Подтянутся в процессе. А мы хорошим аллюром продолжаем движение к следующему пункту. Сработаем на опережение. Наша группа центровая, левее нас идёт Корсар со своими, справа Князь. Альп, ты в своей тройке, хм, у вас уже и тройка сложилась, быстро вы… В общем, ты старший. Взаимодействуй с Корсаром. Он парень опытный, только, как и у нас, в его группе новичков много.

–Есть,– по привычке, укоренившейся ещё со «срочки»[69], Пашка хотел козырнуть, но сдержался.

–Ну и отлично,– Ямайка добил уже третью стрельнутую у Чебы сигарету и вместе с дымом выдохнул: – Я к себе, на центра, а вы ждите сигнала. Как только услышите по рации короткое «Хоп!», значит, пошла движуха. Да, чуть не забыл, мин здесь быть не должно, но вы всё равно под ноги посматривайте. Хотя как ты их тут в темноте разберёшь… Нам бы открытую местность, всего-то метров триста проскочить, до полоски тёрна. Сразу за ним – окопы. А там – как карта ляжет. Должна лечь, как надо нам. Сегодняшний вечер с самого начала задался. Без потерь заскочили. Уже и не вспомню, когда такое было-то. И ещё. Позывной второго эшелона – «Берёза». Если, тьфу, тьфу, тьфу, не накаркать бы, затрёхсотитесь[70] и помощь понадобится, вызывайте её, кудрявую. Ну, пока. Встретимся на Таити.

Кирилл коротко хохотнул незамысловатой шутке и, не оглядываясь, порысил по окопу обратно, готовить остальных бойцов группы к рискованной вылазке, оставив уже проинструктированную тройку дожидаться оговорённого сигнала. Только «Хоп» из рации, несмотря на готовность ожидающих, как часто случается в подобных ситуациях, прозвучало внезапно. Клинков от неожиданности вздрогнул, зябко поведя плечами, взял себя в руки, негромко буркнув:

– Погнали, – и выметнул своё тренированное тело на бруствер окопа. И низко пригибаясь к земле, стараясь вовсе с нею слиться, не оглядываясь, трусцой двинулся вперёд. Справа и левее командира поспешили бойцы его тройки.

С первых же шагов по «открытке»[71], как её называли бывалые, и небывалым стало понятно, что счастье для штурмов осталось в прошлом. Ну, или сильно урезало свой лимит. Во всяком случае, лёгкой прогулки ожидать не приходилось. Упавшие с неба поперёк курса штурмовиков чугунные болванки мин, начинённые тротилом и имеющие калибр 82 мм, самый ходовой в этой войне, недвусмысленно об этом заявили.

– Ходу, парни! – захрипела рация искажённым голосом Ямайки. – Давай в «мёртвую зону». Проскочим отсечку, и всё будет топчик.

– Ложись! – в это же мгновение изо всех сил заорал Альп, среди плотной какофонии звуков боя различивший характерный вой падающей недалеко от себя «крылатки». Припав к матери-земле, он притаился на её чреве в позе эмбриона, моля создательницу и всех её кентов лишь об одном – чтобы отвели они от неразумного чада своего беду, закрыли бы волшебным бронированным плащом, или, ещё лучше, сделали бы так, чтобы оно, чадо это, оказалось в стороне от негостеприимных мест, севернее километров на пять. Так и перебирал альпинист под огнём миномётов губами, взывая к небу ли, к тверди ли, сам не зная. Но автомат из рук не выпускал.

– Хана нам, Альп! – не сдерживаясь, прокричал упавший рядом Злодей, которого звали, кажется, Олег Токмаков. – Перебьют нас здесь всех, как в тире. Слышишь?

Злодей умолк, и стало слышно, как слева, где наступали парни Корсара, кто-то кричит от боли, из последних сил зовёт на помощь. Секунду спустя ему начал вторить другой…

– Прицельно гады бьют, – снова заканючил Злодей. – Как будто видят, куда надо. Зуб даю, кто-то их наводит.

– Не нужно нам твоих зубьев гнилых, – включился в разговор лежавший в стороне от своих, но обладающий чутким слухом Чеба. – Дураку понятно кто. «Глаза» хохол над нами повесил, благо, что ночники его вовсю прозрели. Им чем гуще темень, тем лучше. Вот и бьёт не вслепую. А вы что, разве не слышите, как дроны жужжат, когда над нами пролетают?

– Да иди ты, – отмахнулся от суперчуткого товарища нервничающий Злодей, служивший срочную во флоте, – тоже мне акустик нашёлся. Что делать-то будем, товарищ Альп?

– Что делать? Делать-то что? – забубнил себе под нос растерявшийся от свалившейся на его голову проблемы Пашка. И уж совсем невпопад затянул строчку из любимого им «Сектора Газа»:

– Делать нечего в селе, мы сидим навеселе, ты сказала «где достать самого-о-он?»… Делать что-то надо. Значит, так, – вдруг, как-то само собой, Клинков даже ощутил в мозгу щелчок, встали на место мысли. Да такие, что Альп, прежде никогда не отвечавший ни за кого, кроме себя и своей семьи, озвучивая их, не на шутку удивился тому, как они вообще в его башке смогли зародиться. – Заметили, что по нам всего-то пара «труб» восемьдесят вторых бьёт? Как только они в очередной раз отстреляются и будут поправлять прицел, мы стартуем. Резко и быстро. Другого выхода нет. Нам до кустов добежать успеть, а там вроде бы ложбинка имеется. Я при вспышке что-то такое успел заметить. В ней и затаимся. Лучше было бы, конечно, вразброс держаться, но миной они по-любому нас не возьмут, слишком близко. А дроны могут и не заметить. Ох, ё…!

Не удержался от мата, при близком разрыве родившегося на языке, Альп тут же скомандовал: «Погнали!» – вздёрнул себя на ноги и что было сил рванул вперёд. Да так, что выступай он сейчас на соревнованиях, может даже и международного уровня, имел бы серьёзные шансы на победу. Да и вообще, что нужно понимать под термином «победа»? В тех соревнованиях, по правилам которых выступал бывший альпинист Клинков, победить – значило остаться в живых. Он долетел до своего «пьедестала» даже не поцарапанным ни разу, а потому несомненно заслуживал медаль самой высокой пробы. Но, прогоняя глупости, на радостях бьющие в голове фонтаном, лишь отмахнулся. Не о ерунде думать сейчас нужно. Победа могла оказаться скоротечной. Те несколько «мавиков», что вынырнули словно ниоткуда и невидимыми повисли над головами «бегунов», в данный момент стремящихся переквалифицироваться в «ползунов», запросто могли обнулить результаты забега вместе с его участниками. «Спринтеры» дружным трио, однако же пытаясь держаться друг от друга подальше, добежали до кустов. Не обнаружив подле них издалека грезившейся Альпу промоины, рухнули, задыхаясь, прямо на корневища колючего терновника, не успевшего ещё обрасти пушистой зеленью, и притворились мертвецами. Прямо ни дать, ни взять, семейство голохвостых опоссумов, что в Америках живут. Наши, правда, были без хвостов.

Альп не в силах избавиться от очередных бредней, которые, спасаясь от опасности, не придумали ничего лучшего, как поселиться в его несчастной голове, только фыркнул, сдерживая смех и стараясь не шевелиться телом, покрутил головой, пытаясь осмотреться. Ничего толком не разглядев, решил рискнуть и привстал на локте, выискивая взглядом пропавшую из вида пару. Удивился, заметив их там, где им и положено было находиться, – справа и слева от начальства. Клинков снова хмыкнул, отмечая про себя, насколько всё-таки приятные ассоциации посещают его сегодня. Лестно, конечно, причислять себя к власть предержащим. Он улыбнулся ещё раз и вздрогнул: в небе отчётливо раздалось жужжание электрического мотора. Улыбку с лица весельчака мгновенно, как говорила бабушка, «съели черти», а сам он рухнул навзничь, стараясь не дышать.

Повернулся на спину и принялся вглядываться в завораживающую бездну ночного неба с его мириадами звёзд, спутников, просто космического мусора. На секунду он ощутил себя обитателем морских глубин, со дна, привычного от рождения, вглядывающегося в чужую загадочную субстанцию, мечтая хоть немного притронуться к нездешней красоте, стать её частью. Наверняка тот мир, что светит с небес, чище и добрее тверди, к которой привыкли ноги её обитателей, и остаётся уповать лишь на милость Создателя, дающего шанс попасть в свои чертоги далеко не всем…

Но вдруг по исполинскому экрану мироздания пробежала рябь, настройки сбились и под негромкое жужжание, заставившее вспомнить о лете и шмелях, опыляющих луга, по небу, как по поверхности заросшего водорослями деревенского пруда, если глядеть на неё изнутри, мелькнули силуэты. Один, за ним второй, третий… Будто бы клопы-водомерки, в изобилии снующие по водной глади, они наводили на мысль об отпуске в июле. С прилагающимся к нему кайфом у водоёма и бешеным клёвом карася, хоть золотого, хоть серебристого. Лишь бы не буфало, ну его, того мутанта. И всё бы хорошо, если забыть, что милое с виду насекомое с пушистыми ногами – вечно голодный хищник, убивающий всё живое вокруг себя. Как и его механический побратим – дрон, что висел сейчас над вжавшимися в землю человеками. Выбирая себе добычу, он был готов сидеть в засаде, не жалея времени, ради одного-единственного броска, смертельного для жертвы.

– А-а-а-а, с-с-суки, пошли вы все на…! – разорвал идиллию украинской ночи крик впавшего в истерию Злодея.

У мужчины, явно не готового к такому напряжению, сдали нервы, и он, вскочив на ноги, принялся длинными очередями разряжать свой автомат в белый, а точнее сказать в тёмный свет, как в копеечку.

– Получайте, мрази! – вопил бывший боцман, меняя опустевший магазин на полный, как вдруг ему под ноги шлёпнулся продолговатый кругляш. Взрыв упавшего с неба ВОГа, сопровождаемый негромким хлопком, свернул неравный диспут, было начатый несчастным. Он упал, как подкошенный, на землю, больше не проронив ни слова.

«Готов, похоже», – отстранённо подумал Альп, до рези в глазах вглядываясь в несущие смерть небеса, ощетинившись стволом. Несмотря на произошедшую только что демонстрацию того, насколько «калашников» бессилен против сбрасываемого с БПЛА боеприпаса, человек следовал своей извечной привычке хвататься за соломинку, надеясь на чудо. Но чудеса на сегодня уже закончились. Дроноводы противника, вставшего на пути группы Ямайки, оказались калачами тёртыми и дело своё знали туго. Вычислив, где по наитию, а где и благодаря отличной технике, лёжки штурмов, они принялись за безжалостное уничтожение русских. Противопоставить глазастым «птицам» с навешанной на них взрывчаткой пехотинцам было нечего. Альпу оставалось лишь наблюдать, как в пламени разрывов один за одним уходят на небеса его однополчане. Он, в бессилии своём, истово шептал молитву, которой научила его в детстве бабушка, а закончив, от всей души поклялся ушедшим в вечность пацанам вернуться в эти степи с их балками, покрытыми сухими мётлами ковыля, чтобы сполна расплатиться с нациками за каждого из своих парней.

– Если будет Богу угодно, – прошептали синие губы как никогда задумчивого Павла, ранее к учению Христа относившегося довольно прохладно. В общем, никак не относившегося.

Звук пропеллеров, вращающихся с бешеной скоростью, Альп различил сразу вдруг и понял, что это – всё! Не помогла бабкина молитва, или боженька клятву мести на принял…

Он даже успел услышать, как упала рядом справа граната… Рвануло, и тут же в бок ударило чем-то тяжёлым, разрывая камуфляж обмундирования. Проникло внутрь, стилетом пронзило грудь, коснулось края сердца, вызвав такой всплеск боли, что чуть было оно не остановилось. И тогда он, не в силах сдержаться, закричал. И страшным случился этот крик. И даже не крик вовсе это был. Дикий, протяжный, сродни волчьему вою, он пронёсся над степью, над древними курганами, коснулся не воспрянувшей ещё после зимнего сна растительности, навеяв ужас, заглянул во вражеские окопы, заставив замереть в смятении сердца видавших виды солдат, защищённых натовской бронёй. И как, дабы не пропал род, мать-пчела возвращается всегда в свою борть-дуплянку, этот всплеск отчаяния, боли и надежды, завершая круг, вернулся обратно, туда, где он и зародился. В этот миг раненый почувствовал, как его сильно, словно от удара электрическим током, тряхнуло, в голове будто бы перегорело что-то, а боль не то чтобы пропала совсем… Нет, такого, конечно же, не случилось, но она, длинная, изматывающая, тягучая, можно подумать, чего-то испугавшись, как-то разом стушевалась и притихла в уголке, сразу за рёбрами, в районе сердца. Лишь иногда, поскуливая, напоминала о себе.

Альп, приходя в себя и начиная сознавать, что с ним случилось нечто непоправимое, сделал глубокий вдох и чуть было не лишился сознания. Ощущение было такое, будто с десяток ножей разом воткнулись ему в грудь. Сообразив, что впредь нужно быть поосторожнее с этими вдохами-выдохами, он обхватил пальцами чудом уцелевшую на груди рацию, поднёс её к губам и нажал тангенту:

– Берёза, Берёза, я Альп. Приём, – раздался в эфире негромкий призыв, который, что нехарактерно для военной связи, получил отклик почти мгновенно:

– Я – Берёза, я – Берёза, приём, – на удивление чисто прозвучал из динамика молодой голос неведомого собеседника.

– Я – Альп, я – Альп, – зачастил обрадованный Пашка, чувствуя, что вот-вот, и провалится в обморок.

– Слушаю тебя, Альп. Приём.

– Я – триста, я – триста, – с трудом взяв себя в руки, снова нажал на кнопку передачи раненый. – Прошу помощи.

– Понял тебя, Альп, понял. Помощь оказать не сможем, только людей зря потеряем. Небо слишком грязное. Выходи сам. Встретим на исходной позиции. Как принял? Как принял?

– Вас понял, – просипел в микрофон Павел и, не в силах больше держаться, провалился в какое-то пограничное забытьё. Сознание его, балансируя на тонкой грани между навью и явью, с трудом удерживалось в привычных реалиях. Но в каждую секунду оно могло оторваться от действительности, рухнуть в чёрный омут без сознания и заблудиться в его лабиринте, откуда выбраться мог помочь только сам Господь.

– Нужно идти. Туда, к своим, – шептали сухие губы Альпа.

– Зачем, дурачок? – возразил ему голос, незнамо откуда взявшийся в голове. – Скоро всё закончится. Боль пройдёт, забудется усталость. Не нужно будет никуда спешить, не от кого станет прятаться, и убивать тоже никого не нужно будет. Скоро всё закончится. Нужно только немного подождать.

– Нет! – упрямо стиснул зубы альпинист Клинков. – Нельзя сдаваться. Движение – это жизнь!

– Нужна она тебе, такая жизнь? – ехидно поинтересовался голос.

– Нужна! – стиснув до боли в костяшках пальцев кулаки, выпалил Павел. Он вдруг заметил в нескольких метрах от себя, у самого куста, огромного, поросшего облепленной кожушками шерстью волка. Серый, видать чистюля, вылизывал себе передние лапы и с интересом поглядывал на беспомощного человечка. Запах свежей крови его, похоже, совсем не будоражил.

«Вожак», – подумал Альп, и с вызовом вредному голосу добавил:

– Какая ни есть, а она моя!

Волк одобрительно кивнул, поднявшись с земли, приблизился, и, ткнувшись чёрной пуговкой носа в лицо бойца, шершавым языком оставил на нём свой отпечаток.

– Молодец! – раздался голос с хрипотцой в голове у раненого. – Нельзя сдаваться никогда. Не бойся флажков, они для того, чтобы подсказать тебе путь. Ты сильнее их. Так вперёд! Жизнь любит упрямцев.

Услыхав эту тираду, Альп оцепенел. Он вдруг понял, что за волк явился к нему, прогоняя смерть. Это ведь тот самый, что ушёл от загонщиков через запреты. Ну, из «Охоты на волков» Высоцкого.

– Вот дела! – хмыкнул Павел. – Вовремя!

Оглянулся вокруг – вожака уже не было нигде. Ни самого, ни следов его.

Павел снова хмыкнул и, не обращая внимания на нудятину, что опять затянул всё тот же голос, щёлкнул клавишей быстросъёма, освобождаясь от рюкзака и бронежилета с притороченным к нему снаряжением. От всего, что могло помешать в пути, тянуло бы назад, не давая приблизиться к цели. Там же осталась и рация, которая, как понял Альп по тёмному её глазку, была разряжена. Следом он отстегнул и бросил рядом ненужный уже магазин от автомата. Попытался было и каску отправить в утиль, но, повозившись с заклинившей защёлкой на подбородочном ремне, плюнул и решил не связываться с вредной пластмасской. Видно, ангел, сохранивший ему жизнь, решил защиту головы приберечь зачем-то на потом. Опираясь на гениальную придумку Тимофеевича[72] (вот бы удивился старик такому применению его смертоносной машинки) как на трость, попробовал подняться. Первый раз получилось неудачно. Стоило только раненому пехотинцу, опираясь на импровизированный костыль, стоная и покачиваясь, поднять себя во весь рост, противник дал очередь. Злую, из трассеров. Они прошли близко к голове, видно, с ночником лупили, и, зло жужжа, как рассерженные осы, растворились в темноте.

– Пугают, гады, – прошипел Клинков сквозь зубы.

Боль вновь вспыхнула в груди. Намёк врага он понял правильно. Второй раз объяснять ему не нужно было. Хотели бы убить – убили бы сразу, одной очередью бы срезали. А эта стайка красного свинца – просто предложение не шебуршать. Лежи, мол, тихо и поживёшь ещё. Такое щедрое предложение Альп игнорировать не стал, свалился на не успевшее остыть место, туда, где и лежал.

«Добренькие какие, – думал он, пытаясь унять разбереженную боль. – Вместо того чтобы сразу к праотцам отправить, они ещё и время на помучиться дают».

Раненый боец лежал на спине и смотрел на звёзды, мягко мигающие ему из своей первозданной глубины. Осколок в груди, а Пашка чувствовал, что он там, не вылетел, пробивая тело насквозь, вёл себя удовлетворительно. Спрятавшись в мягкой плоти, притаился, выжидая лишь случая, когда хозяин его временного убежища хоть немного шевельнётся. Вот тогда-то он… Как поведёт себя непрошенный гость тогда, Клинков додумать не успел. Он впал в состояние, родственное анабиозу, в котором живые существа, не переносящие холод, переживают внезапные заморозки.

Так и пролежал он, то забываясь, то вновь приходя в себя, на открытой всем ветрам и дронам местности до самого утра. Порою в небе невысоко слышался звук электромоторов снующих туда-сюда искусственных птиц. Им он был неинтересен. Может, не замечали, а скорее всего, сочли неживым, уже отработанным материалом. Но как только с востока землю укутала серая пелена рассвета, активность квадрокоптеров упала, и штурмовик решился. Стиснув зубы, он отделил себя от боли, радостно вскинувшейся внутри, встал на колени, помогая себе автоматом, передохнул, доводя дело до конца, поднялся. И не поверил собственному организму. Боль ушла. Видно, ошалев от наглости носителя, она выбилась из нормы и взяла тайм-аут.

– Дальше-то что? – как бы спрашивала она, надменно глядя на жертву со стороны.

Альп не стал испытывать её терпение и сделал первый шаг. Потом ещё один и ещё… На восьмом силы его закончились, и довольный собой вчерашний альпинист опустился в густой бурьян, сухим кустом торчащий под яблоней-дичкой, что в одиночестве грустила в голом поле. На лице бойца гуляла улыбка победителя. Коли получилось один раз, получится и другой. Главное – верить в себя. Как говорят мудрецы, испытания по силам даются. Сдаваться только нельзя, и прав был волк, приходивший к нему ночью. Но радость – радостью, а возможность – возможностью. А её-то как раз ненадолго хватило.

– Совсем старина Альп одряхлел, – подшучивал над собой Клинков.

Он решил делать переходы пореже, а отдыхать подольше, как это придумали индейцы-носильщики в рассказах Джека Лондона о покорителях Аляски. Нашлось-таки место, где опыт, почерпнутый из книг, пригодился. Тем более что и «птицы» врага ожили.

– Ты гляди, как разлетались, – проводил он взглядом прожужжавший в сторону передовой сбросник и задумался.

Что привело его сюда, в эти балками порезанные на куски степи Слобожанщины? Ради чего все эти страдания? Павел не мог ответить на этот вопрос ни тогда, в военкомате, при подписании контракта, ни уж тем более сейчас, с осколком в груди. Но точно не из-за денег, как могут предположить многие. Заработок промышленного альпиниста в столице был высок, и в иные месяцы превосходил денежное довольствие солдата, ежедневно рискующего жизнью на передовой.

– А из-за чего тогда? – спросят удивлённые они.

И получат в ответ тишину.

Павел покопался в себе. Может сейчас, на грани жизни и смерти, поймёт, ради чего он решился на всё это. Но внутренний голос молчал, не считая нужным напрягаться ради всякой, по его мнению, ерунды. И тогда взрослый, поживший уже мужчина обратился к памяти. Может быть, хотя бы она подскажет. И память, копилка времени, не подвела. Выдала на-гора тот день, когда, будучи мальчишкой, он шагал с дедушкой Кузей на параде 9 Мая. А рядом с ним шли друзья деда – такие же фронтовики. От блеска наград рябило в глазах, а уши закладывал мелодичный звон медалей. Такое чудо даже в Благовест в их городе было не услышать. Потому как и церквей в то время в нём не было. Те, что были построены до революции, смело войной, а после советская власть не стала заморачиваться их восстановлением. Половина страны в руинах лежала, заводы и фабрики чернели безжизненными тушами, люди в землянках жили, какие уж тут церкви…

Пашка шёл важный, высоко держа над собой древко с красным флагом, и с гордостью поглядывал на «иконостас», что закрывал половину дедушкиной груди. Он знал точное число орденов и медалей, вывешенных на парадной форме старого танкиста, и теперь, перебирая губами, тишком подсчитывал знаки доблести, имевшиеся у остальных участников шествия. Такого количества больше не было ни у кого! Дед не очень-то делился воспоминаниями о своих подвигах и за что получил награды, рассказывал редко. Но и тех коротких иллюстраций, доставшихся мальчику, хватило для того, чтобы в его груди навсегда поселилось восхищение своим строгим, но таким обожаемым предком.

Неожиданно образ деда пропал, как и не было, и на его место встал мальчишка лет шести в перепачканной мороженым майке. Клинков младший, тоже Пашка. Пал Палыч. Пацан лопал пломбир, держа брикет в руке немного на отлёте, что, судя по грязной одежде, не очень-то ему помогало и с интересом поглядывал на траву поодаль, туда, где мелькнул рыжий лисий хвост. При виде отпрыска, позднего, долгожданного, на глазу его навернулась слеза. Вот за кого он готов был отдать всю свою жизнь без остатка. Наверное, это и был тот аргумент, подвинувший почтенного отца семейства на безрассудный, по мнению некоторых, поступок. И несомненно, ребёнок – это тот мотиватор, ради кого нужно было жить. Несмотря ни на что! Ведь если не станет главы в доме, кто воспитает мальца, сделает его мужчиной? Клинков, сам выросший без отца, с тринадцати лет вкусивший прелести улицы, познавший плоды её, тогда же, чтобы помочь матери, начавший подрабатывать разгрузкой машин на складах и в магазинах, подобной судьбы своему парню не желал ни под каким предлогом. Но в то же время вынужден был оставить сына на попечении матери с бабушкой и отправиться на войну, чтобы защитить его там, на дальних подступах. Воспитанный на примере деда и впитавший в себя принципы дворового братства, он не мог допустить, чтобы на родных улицах героического Волгограда завелась фашистская зараза, пропитавшая общество некогда братской республики насквозь. И это для Альпа были не просто пафосные слова. Побывав как-то по работе в Киеве, он насмотрелся всякого. Шествия бритых молодчиков, украшенных говорящими татуировками. Их наши парни потом, весной двадцать второго, за шкирку вытаскивали из подвалов «Азовстали». Слом памятников, унижения ветеранов войны, гонения на русский язык и православную веру… Некогда стоявшие в одном строю, теперь уже «небратья» пустили зверя к себе в дом, и зверя этого нужно было остановить. Ещё там, в его берлоге. Ради будущего маленького Пашки и его сверстников, миллионов таких же Пашек, Славиков, Марин…

– Я вернусь, Павлик, обещаю, – шептал тронутый за живое Клинков, пытаясь подняться. – Ты должен бате верить, батя не обманет.

Несколько раз он вставал и, пройдя немного, опускался на землю, пока силы не оставили его. Лежал на прошлогодней поросли, раскинув руки по сторонам, и даже не пытался укрыться от снова разлетавшихся дронов. Он больше не желал ничего. Кроме одного – умереть поскорее.

– Вот это правильно, – поддержал его знакомый голос. – Давно бы так. К чему вся эта суета? Лишние мучения. С другой стороны – быстрее крякнешь, силёнки-то ты израсходовал. Лежал бы спокойно, дольше бы ждать пришлось. А так уже скоро. Сколько ты, кстати, пройти успел? Половину? Да, могуч… Я думал – ты и этого не осилишь. Про вторую половину, а это метров сто пятьдесят, и думать нечего. Забудь. Лежи и готовься. Что сказать хочешь?

– Пошёл ты в… – прошептали треснувшие губы, и страдалец прикрыл глаза. Он дошёл до края, за которым не было ничего. Терзаемое муками тело ещё раз поднять могло только чудо. И оно, всем голосам назло, свершилось! В апрельском, чистом с утра небе, в котором ещё недавно вовсю резвились беспилотники, непонятно откуда сбежались над полем тучи и грянул первый в этом году гром. Весенний дождь, ещё совсем не тёплый, зарядил редкой поначалу моросью, потом окреп, с высоты снова донеслись раскаты, и на Павла, распластавшегося в позе выброшенной на берег морской звезды, обрушился ливень. Освобождающий, настоящий, проливной. Он смыл с лица грязь, струи, на миг Павлу показалось – проникли даже внутрь него. Они срывали всю образовавшуюся там накипь, что тёмной коркой закрыла жизненные токи, мешала жить, не давала дышать, и человек почувствовал облегчение. Он жадно хватал губами хлёсткие капли, секущие отовсюду, тут же отправлял их по назначению. Туда, в исстрадавшееся, выжженное как после пожара нутро. Напившись, не обращая внимания на лужу грязной воды, собравшейся вокруг, и промокшую насквозь одежду, отдался на волю стихии и сразу понял, что захлестнувшее безволие уходит, бежит, спасаясь, из него, освобождая место всё побеждающей жажде жизни. Именно она и вела его через все эти метры. На время поблекла и вот снова возродилась.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Ещё минуту назад бушевала природа в гневе своём. И вот уже небосвод украсился коромыслом радуги, сияющей всеми своими цветами, радуя глаз взбодрившегося Альпа.

– Добрый день, сударь, – неожиданно раздался голос.

Не тот, надоевший агитатор смерти, другой, совсем незнакомый. Павел опешил и, не заметив никого рядом, понял, что у него начались галлюцинации. Наплевав на этикет, он так прямо и ответил:

– Здрасьте. Вы – галлюцинация?

– Ну как вам сказать?.. – задумчиво протянул голос. – В какой-то мере это так и есть, если на первый взгляд. Но в действительности наше с вами знакомство имеет глубокие корни. Я – ваш герой! Из книги, которой вы грезили в детстве и на кого вам хотелось бы походить. Вот, извольте, пришёл вас поддержать, в пику, так сказать, некоторым…

Слону было понятно, что это выпад в сторону голоса пессимиста, являвшегося перед дождём, но штурмовик сделал вид, что ничего не понял. Его занимало другое.

– Если вы – герой, как утверждаете, так почему вы невидимый? – задал Пашка вопрос, что висел у него на языке. – Нет, вы, наверное, всё-таки моя галлюцинация. Слуховая.

– Экий вы всё-таки упрямый, – раздражённо прозвучало в ответ. – Ну, коли вам угодно, то вот он я, извольте. К вашим услугам.

Не успел собеседник закончить фразу, как Клинков заметил раскланивающегося у ближайшей кочки, украшенной сухим чертополохом, незнакомого мужчину. Был он высок, строен. С лицом, как любили выражаться литераторы века девятнадцатого, загадочным и порочным. Бледность физиономии подчёркивала чёрная полоска высокого воротника элегантного сюртука, по моде всё того же девятнадцатого века. На шее с «романтической небрежностью» эпохи Реставрации примостился пёстрый галстук, повязанный бантом поверх кипенно-белой рубашки. Голову любителя антикварной одежды украшал высокий цилиндр, а в руках он держал трость, инкрустированную золотыми накладками. Павел, зачитывавшийся в детстве приключенческими романами, сразу же решил, что в палке красного дерева, как в ножнах, прячется зловещая сталь клинка. Сам Павлуха, выходец из приволжских степей, аристократизмом никогда не отличался. Все его предки происходили, что называется, «от сохи», и он с изумлением рассматривая явившегося ему франта, гадал, кто бы это мог быть.

– Итак, сударь, – с лёгкой надменностью продолжил визитёр, – помирать собрались?

И тут же насмешливо фыркнул:

– Какая пошлость! Вы хотя бы отдалённо представляете себе, от чего изволите отказываться? Какого изысканного наслаждения? Ради чего вы уже наполовину проделали этот путь? Что может послужить вам достойной наградой?

– Ну и что это, по-вашему? – в носу засвербело и Альп чихнул.

Его начинала утомлять велеречивость исходящего снобизмом денди.

– Месть! – с чувством воскликнул гость. Лицо его приобрело прямо-таки зловещее выражение. Щёки стали ещё бледнее, хотя, казалось бы, куда уж больше, а глазные яблоки были готовы выпасть из орбит. – Вот то, ради чего не напрасны все известные человечеству мучения. Пытки, заключение в одиночной камере, забвение родни – всё это вздор, если знать, какой приз вас ждёт в финале. Я готов это пережить вновь и вновь, лишь бы снова обрести свой остров. Остров, дарующий ключ к осуществлению мечты, лелеемой так долго!

– Постойте! – озарило Павла. – Вы – граф Монте-Кристо?

– Собственной персоной! – отсалютовал граф драгоценной тростью вывалянному в грязи потомку рыбака.

– Вы и вправду считаете месть той целью, для достижения которой стоит положить всю жизнь?! – в словах находящегося при смерти плескалось недоумение.

– Конечно, мой мальчик! – граф явно оскорбился. – Разве это не так? Помнится, в юности, читая роман обо мне, вы тоже так считали…

– Ну, мало ли как я в юности считал. Столько воды с тех пор утекло… Все мы со временем меняемся, – задумчиво произнёс Альп.

Разговор с интуристом выливался в нешуточное раздражение, и хотелось поскорей его закончить.

– Да вы поймите, – не сдавался Монте-Кристо и, забыв манеры, аж запрыгал на месте от возбуждения. – Не выразить словами, как сладостен тот миг, когда ты рвёшь горло своему заклятому врагу. Да я…

– Не слушай французика, внучок. Им бы, лягушатникам, только над слабыми глумиться. Знаю, насмотрелся в сорок пятом. А сильных одолеть – так у них кишка тонка. Мало, что ли, мы их уму-разуму учили?

Перед лицом так и лежащего на земле Павла совсем рядом с глазами возник новый образ. Проведать внука пришёл дед Кузьма. «Кузя, музя, бузина, на верёвке колбаса», – как в детстве дразнил его из-за забора страдающий поротой задницей Павлик. В этот раз суровый ветеран явился при всех регалиях и, встав на колени, низко склонился над неразумным. То заглядывал в глаза, то, взъерошив волосы на его затылке, устремлял свой взор в пасмурную даль, стараясь там что-то рассмотреть. Сдвинутые к переносице брови говорили, что деду сейчас не до шуток совсем и разговор им предстоит серьёзный. Лишь медали весело тренькали на груди ветерана.

– Все боевые! – снова загордился предком внук.

Юбилейные дед не надевал: и без того хватало. Павлик повёл глазами, и взгляд его зацепился за нижний, «бронзовый», ряд наград. За тот, где висели медали за обороняемые и взятые солдатом города.

– Это какой же путь дед прошёл! – замерло в изумлении растревоженное сердце. – От обороны Москвы до взятия Берлина! И по пути ещё в пару стран заглянул. И не в туристическом автобусе ведь путешествовал, а всё больше на танке. Горел не раз. Ну, он у меня орёл!

По-детски восхищался Пашка, как будто бы впервые об этом узнал.

– Ты, это, шагай отседова, – повернул седую голову старик, обращаясь к так и стоявшему у кочки французу. – Нечего тебе тут. Нам с внуком побалакать надо. А ты уматывай, пока не навалял. Ну!

Граф как-то невразумительно пфекнул, выражая своё дворянское презрение, и, не дожидаясь взбучки, испарился. А дед Кузьма снова погладил по голове шебутное и бестолковое, но такое дорогое сердцу чадо и сказал:

– Ты вот что, Павлик… Всё, что тут наболтал тебе этот, забудь. Плюнь и разотри. Ты правильно рассудил, что в мести проку мало. Но дело до конца довести нужно. Возвращайся в строй. За меня, за сына… За Родину нашу. Умирать тебе негоже. Ты ведь половину пути уже преодолел, пройдёшь и вторую. Должен пройти. Я в тебя верю. Закваска у нас в роду такая, мы всё выдюжить смогём. Дождь ведь неспроста над тобою поливал, не время ему ещё. То Боженька тебе свою поддержку выказал, подсобил. Вставай, внучок. Поднимайся, живо. Ну!

Подстёгнутый резким окриком старика или его призрака, попробуй уж тут разобраться, Альп вздрогнул, кряхтя и матерясь, подтянул к себе автомат, встал, опираясь на него, и сделал первый шаг…

В этот раз он недотянул до финиша немного. Небо уже прятало под серую посконную рубаху надраенную бронзу заката, когда до спасительной черты, у которой, если не врал Ямайка, обитал друг всех «трёхсотых» «Берёза», оставалось каких-то пару-тройку переходов. Раненому даже показалось, что он различает впереди по курсу голоса, но это было всё. Предел. Дальше ему не сделать и шага. Усталость дичайшая, всепоглощающая накрыла целиком. Сковала тело, завладев каждой его клеточкой, забралась в мозг. Но даже не это было самым страшным. Холодная апатия проникла в сердце. Как хозяйка, наводя порядок в доме, избавляется от мусора, так и она выбросила наружу надежду, поселив вместо неё холодное равнодушие.

– Это конец, – признался сам себе Альп, уже готовый отдать на суд Творца свою вымотанную душу.

– Ты, это, брат, не торопись. Успеешь ещё к Отцу. Нам здесь пока и без тебя неплохо, – прозвучало рядом насмешливо. Голос показался Альпу знакомым, и он передумал умирать, пытаясь вспомнить, где уже слышал эти ёрнические нотки.

– Что, не признал? Быстро же ты друзей забываешь… – донёсся новый голос, не тот, что прежде, а спокойный, рассудительный. – А время-то всего ничего прошло, только ночью мы с тобой расстались.

Павел пошевелился, силясь оторвать от земли голову. Он хотел разглядеть своих нечаянных собеседников, но, не справившись, снова её уронил.

– Да ты лежи, лежи пока. Набирайся сил. Они тебе ещё понадобятся. Мы поможем, не волнуйся.

– Кто это «мы»? – только и смог произнести почти покойник.

Губа его лопнула, и на подбородок тонкой струйкой стрельнула кровь. Тёмная, страшная…

– Да ты гонишь, что ли?! – возмущённо вскричал первый и под давлением второго уже спокойно спросил:

– Нет, ну как это, своих не узнавать?

– Тебе хорошо – ты мёртвый. А Альпу каково? Ему жить нужно. А как это сделать? Вот и заговаривается человек. Ничего страшного – пройдёт. Это мы, дружище Павлик. Я – Чеба, а рядом со мной Злодей. Ну, узнал теперь?

– Чеба? А тебя что, тоже обнулили? Злодея помню, как сброс достал, но ты вроде бы живой тогда оставался… – припомнил Альп недавний бой.

– Ну да, меня следующей после тебя гранатой накрыло. Теперь вот вместе со Злодеем нам до скончания времён тусоваться. Ждём, когда на суд призовут. Три дня положняковые среди живых пробудем, а там…

– Ты прости меня, брат, что подвёл я вас тогда. Не сдержался. Не начни я стрелять, может и пролетели бы эти дятлы мимо… Простишь?

– Чего уж теперь… – не в силах злиться, покладисто ответил Павел и прикрыл веки; на кончиках ресниц блеснули слёзы.

– Спасибо, друг, я знал, что ты поймёшь. Только мы не слёзы лить с Чебой тебе явились. Мы помочь. Надо выбираться, брат.

– Ты должен жить, Альп, – поддержал товарища немногословный Чеба. – За меня, за Злодея, за всех нас, оставшихся на этом поле. А в тебе будем жить и мы, чтобы не были наши смерти напрасными. Вставай, мы поможем.

– Хватит валяться, лежебока, дел невпроворот, – повеселел энергичный Злодей. – Давай-ка сюда своё плечо.

Альп почувствовал, как его обхватили по бокам, сильно, уверенно. Тело, подчиняясь непреклонной воле, взмыло на ноги, утвердилось, и он, ощутив прилив сил, поднял голову и посмотрел вперёд. Туда, где ждала его помощь, до которой предстояло добраться. Оставались всего-то несколько десятков метров…

Сержант Гончаров убивать не любил. Он, покинув отчий дом в свои зелёные восемнадцать, попробовал на вкус солёной кровушки ещё в горах пылающей Чечни. С тех пор на долю военного её выпало немало, и каждый раз, отправив к праотцам очередного оппонента, которому не повезло оказаться на пути уроженца рязанского села, лишь тяжело вздыхал. Нет, когда вставал вопрос, он снимал его без всяких сожалений и укорами совести потом не мучился. Призраки, про которых любят поболтать беллетристы, ему по ночам не являлись. И давление не скакало. Он вообще в свои пятьдесят с хвостиком мужиком слыл крепким, с устойчивой психикой и вполне себе здоровым. Но в то, что творилось перед его глазами в данную минуту, сложно было поверить даже кавалеру двух «мужиков»[73]. Через поле, шатаясь и падая, поднимаясь вновь, к окопчику, в котором свили своё гнездо наблюдатели, приближался мертвец. Истерзанное тело в перепачканном кровью камуфляже, опираясь на автомат без магазина, двигалось как-то странно. Живые так не ходят. Оно будто плыло над землёй, поддерживаемое чем-то или кем-то невидимым, необъяснимым, обходя густо натыканные на пути отхода мины. Дроны врага, ставя заграждение, порезвились здесь не на шутку.

– Семёныч, а что у тебя происходит? Трупаки по полю бегают… – глупо оскалился рядом напарник Гончарова Витёк Малахов. Он только что покурил в уголке позиции и, добив свой «бычок», присоединился к наблюдению. – Совсем страх потеряли. Мёртвые по белу свету, как у себя дома, разгуливают… Ой, что деется! Не иначе, как и вправду конец света близко. Свят, свят, свят… – дурачился Малахов, очутившийся на фронте совсем недавно, и чьи чувства ещё не успели «окостенеть».

«А ничего пацан. Другой при виде такого столбом бы встал, а этот держится. Ещё и шутить пытается. Будет толк», – одобрил поведение новичка про себя ветеран, но вслух сказал другое:

– Ты не скалься, балаболка. Готовься, сейчас принимать его будем. Человек и вправду с того света явился. Этот, видать, из тех, кого ночью дронами хохлы крошили. Из группы Ямайки, последний. Первым Ямайка с перебитой рукой вернулся, он всегда возвращается. Когда один, а когда и с компанией. В этот раз, значит, двоим повезло. Остальные – там!

Гончаров махнул рукой и, отставив в сторону оружие, приготовился. Доковылявший до среза окопа человек, исчерпав запас сил, рухнул вниз, прямо на заботливо подставленные руки. Стало слышно, как где-то недалеко сердито прожужжал мотором летающий убийца.

– Ишь, злится, паскуда, что не успел. Настырный какой, даже в непогоду взлетел. Маньяк, наверное… – довольный исходом дела, проворчал сержант, устраивая удобнее сомлевшее тело.

–Так, Сэм (таков был позывной Гончарова), ты его спать здесь укладываешь, что ли?– шебутной док[74] из эвакогруппы возник внезапно.

«Видать, тоже поле „пасли“», – догадался Сэм.

– Давай раненого на вынос, – деловито распорядился доктор – прапорщик. – В «зелёной зоне» осмотрим. Раз сюда дошел, то несколько минут уже роли не сыграют. Помогайте, ребята, уж больно парень тяжёлый, – оценил медик впавшего в прострацию «пациента».

– Сходи с ними, Молох, я покараулю. Пост оголять нельзя, – отдал команду дисциплинированный сержант и, закрывая тему, отвернулся.

Он давно воевал, сержант Гончаров. Слишком давно. И удивить его чем-либо было невозможно. До этой минуты он так считал. Но парень, свалившийся к нему в окоп, заставил думать иначе. Чем-то он заинтересовал старого вояку. Может, живучестью своей, а может, и тем, как легко минное заграждение преодолел…

Неспроста это, – думал воин, не сводя глаз с переднего края противника. – Словно вёл его кто через ловушки.

– Слушай хохму, Семёныч, – отвлёк сержанта от размышлений голос вернувшегося Малахова. – Я чуть кишки было от смеха не порвал. Знаешь, что пропищал наш «трупак», когда мы его в «буханку» грузили?

– Расскажешь – узнаю, – сухо ответил ветеран.

– Засовываем мы его, значит, в салон, – не обиделся на невнимание заводной Малахов, – а он открывает глаза и выдаёт: «Передайте этим, – говорит, – когда вернусь – им всем п…ц!» Нет, ты представляешь?! Ему уже сутки как на кладбище прогулы ставят, а он – «им – п…ц!» Ну, умора!

– Заткнулся бы ты, дефективный! Пока я тебе зубы не посчитал. На таких, как этот штурм, уж не знаю, как его зовут, вся Россия стоит. И вернулся он к нам не зря. Одному Богу известно зачем Он его здесь оставил. Но не просто так, это точно. А ты с шуточками своими держись от меня подальше. Не ровен час – зашибу. Я ведь контуженный, ты знаешь.

– А что я такого сказал-то? – пролепетал обескураженный внезапной вспышкой ярости сержанта Малахов, но на всякий случай отошёл.

– Уж и пошутить нельзя, – донеслось до сердитого Семёныча.

Его подняли перед рассветом. В тот самый час, что на флоте зовётся «собачьей вахтой», когда спать хочется особенно. Сергей Петрович Шевченко, ведущий хирург областного кардиоцентра, с трудом, даже не услышав, а почувствовав, как нервно заходится в звонке мобильник, усилием воли разлепил веки, дотянулся до лежащей подле трубки и что-то в неё пробормотал. Окончательно же пришёл в себя, лишь разобрав над ухом голос дежурившего в эту ночь врача. За два года войны милый провинциальный городок, пусть и носящий статус приграничного областного центра, окреп настолько, что не уступал в стойкости легендарным городам-крепостям, вошедшим в историю как неприступные. И за это время интуиция ещё ни разу не подвела солдата крепостного гарнизона, к коему причислял себя врач Шевченко. Не обманула она и в этот раз. Он, «отстоявший» накануне две операции подряд на открытом сердце, ещё вечером почувствовал, что отоспаться сегодня не удастся. Нужно было ехать. Пациент, доставленный полчаса назад из-за «ленты», долго ждать не мог. Он хоть, по словам коллег, и купировал себя сам, как-то умудрившись не «вытечь» по дороге, да только сердце – это не тот орган, чтобы долго терпеть. Может и обидеться. А обиженное сердце, оно, как известно…

Врач не стал додумывать, на что способен обиженный двигатель организма. Тихонько, чтобы не разбудить жену, поправил на ней одеяло, встал с кровати и на цыпочках прокрался в ванную. Много времени на то, чтобы привести себя в порядок, ему не понадобилось. Всего-то и дел, что сполоснуть лицо, да почистить зубы. Душ можно и на работе принять…

Через четверть часа Шевченко, пренебрёгший завтраком, уже сидел в мягком салоне своего «немца» и выруливал из ворот усадьбы. Посёлок спал, укутанный, как одеялом, предрассветной мглой, густой и мягкой. Умаявшийся за ночь месяц, кокетливо выглядывая одним своим рогом из-за компаньонки – тучки, с нетерпением считал минуты, когда уже можно будет наконец сдать пост и отправиться в дежурку на покой. Шевченко, завидуя ночному светилу, вздохнул и, заняв свою полосу на узкой, почти что сельской дороге, газанул, включая вторую передачу. Вслед ему смотрели усталые, много повидавшие глаза.

Пёс Трофим, по обыденности своей, ночевавший у автобусной остановки в кустах сирени, что, распускаясь по весне праздничным салютом, радовала глаз и губила аллергиков, проснулся от шума проехавшего мимо автомобиля. Пригнувшись под толстой веткой, выглянул наружу. Разглядел габаритные огни, едва различимые за поворотом, и не нашёл ничего более занимательного, чем куснуть себя за лапу, прогоняя надоедливую блоху. Затем принюхался и, уловив запах копоти не прогоревшего бензина (опять разгильдяй сосед свою хвалёную иномарку на сервис не сгонял), чихнул и полез обратно, на тёплое ещё место, доглядывать сладкий сон про говяжью печень. И пока вожделенный деликатес не явился ему, пускай и в грёзах, подумал об укатившем куда-то спозаранку «Айболите». Так доктора харчевавшийся у детского сада весёлый Чарли прозвал. Врач бродяге нравился по-настоящему. Даже без говяжьих мослов, что частенько подкидывал обездоленной собаке. Нежадный (было дело, помимо костей и колбаской копчёной угощал) и толковый. Как он ему после того, как какой-то дурак машиной шибанул, плечо-то вправил… У себя потом оставить хотел. И всё бы ничего, с таким жить можно, да вот только Граф этот, питомец доктора… Нет, так-то он вполне приличный. Но только такой задавака. Чистокровный, видите ли. И даже на то, что Трофим не какой-нибудь там, а на восьмушку сенбернар, взятый из питомника алабай плевать хотел. Ну и ладно, ну и пусть! Да и вообще свобода дороже, и Трофим, рыцарь улиц и трубадур переулков, презирал соплеменников, живущих в домах – этих узилищах гордого собачьего народа. Да пусть катятся от него подальше золотые клетки со всеми их удобствами. То ли дело улица! С её пьянящим вольным воздухом. В азарте Трофим втянул ноздрями порцию не рассеявшегося ещё до конца автомобильного выхлопа, чихнул, даже громче, чем в первый раз, и, накрыв лапой голову, задремал…

– Ну что тут у нас? – на ходу снимая пальто, перешагнул порог ординаторской Шевченко.

– Всё, как мы любим, – встал ему навстречу, пожимая руку, постоянный ассистент Егор Устюжанин. Пришедший в областную клинику после окончания института, он Сергею Петровичу был симпатичен. Молодой, амбициозный, всей душой преданный избранному пути, готовый ради дела, позабыв о личном, сутками пропадать в больничных стенах, начинающий врач чем-то напоминал маститому его самого в далёком уже прошлом. Да и Егор, понимая, насколько ему повезло с наставником, тянулся к мастеру, стараясь перенять от него всё, что накопилось в богатых кладовых опытнейшего хирурга. Стараясь во всём подражать корифею, ученик, подобно промокашке в тетради первоклассника, впитывал от него любую мелочь. Даже привычку всегда приходить на работу первым перенял. Благо, что жил неподалёку. Вот и сегодня, прибыв по экстренному вызову, он зарылся с головой в результаты обследования раненого и ко времени появления шефа был готов дать первичный диагноз:

– Павел Клинков. Сорок лет. Штурмовик. Проникающее осколочное в правой половине груди. Задета область сердца. Вот, пожалуйста, – выложил Егор перед учителем ворох бумаг, пестрящих понятными только специалисту символами, и добавил, положив сверху стопки ещё один лист. – А это – эхо сердца. Только пять минут назад забрал. Не вникал ещё.

– Тэкс, посмотрим, – жадно схватил Шевченко похожее на фотонегатив изображение. – Тэкс… – повторил он, внимательно рассматривая загадочную графику. – А здесь у нас что? – видимо, удовлетворённый увиденным, переключил своё внимание доктор на другие результаты обследования.

– Ну, в общем-то, понятно, – минут через десять, отложив в сторону документы, подвёл итог Сергей Петрович. – Когда он умер?

– Он жив… – пролепетал растерявшийся парень.

Его лицо залила краска. Можно было подумать, от «испанского» стыда за пациента, что обманул с диагнозом мэтра.

– В смысле? – на этот раз растерялся сам мэтр. – Живой?! – снова схватился за бумаги Шевченко.

– Ещё как живой! – уязвлённый недоверием, сквозившем в словах наставника, с жаром откликнулся Егор. – Мало того – он в сознании!

– Да, дела-а-а… – протянул опытный врач и придвинул к Устюжанину по столу снимок, ткнул в бумагу пальцем. – Вот, смотри: здесь осколок вошёл. Пролетел, разрезая ткани, пробил сердце… А вот здесь застрял. Вот он, голубчик, видишь?

Интерн низко склонился над листом и, увидев, согласно кивнул.

–Дела-а…– повторил потрясённый хирург.– Никогда с таким не сталкивался. Повреждено правое лёгкое, сердце. Сквозное ранение диафрагмы, ранение правой доли печени. Огнестрельный перелом пяти рёбер. Проникающее сквозное в предсердии. Задета створка клапана, пробиты МЖП[75], левый желудочек. Инородное тело в полости перикарда. Ну и по «мелочи» – слепое ранение мягких тканей обеих ягодиц, левого бедра, правой голени. Подобный «букет» – это гарантированная смерть. Теперь, как выясняется, почти гарантированная. Когда, говоришь, ему прилетело?

– Вчера ночью.

– Это что же, получается, больше суток назад?

– П-п-получается, – начал заикаться Егор.

При сильном волнении такое с ним случалось. Но он попытался взять себя в руки и, оправившись, продолжил:

– Ребята, что его привезли, рассказали, что Клинков сам к своим выбрался. Один. А последние метры, говорят, вообще по минам шёл. Как это у него вышло, никто не понимает. Он ведь перед тем, как к нам попасть, в трёх эвакопунктах побывал.

Шевченко понимающе кивнул.

– Да, я видел. В сопроводиловке указано. Надо отдать должное коллегам-фронтовикам – сработали профессионально. И я бы лучше не сумел. Одного только не пойму. Почему он… – доктор снова потянулся к кипе бумаг, извлёк оттуда нужную, впился в неё взглядом и вскоре выдохнул, расслабляясь.

– Теперь понятно, почему… Парень подводником родился, – радостно сообщил он и, поймав непонимающий взгляд юноши, пояснил: – В нём такая жажда жизни оказалась, что организм закупорил себя сам. Ну, как отсеки на подводной лодке, понимаешь? На флоте это «борьбой за живучесть корабля» называется. Вот, смотри – здесь и здесь тромб. Вот ещё. Причём поставлены они в правильных местах и столько, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Нам придётся ещё с ними повозиться. А чтобы не возникла тампонада и не остановилось сердце, собравшаяся у него кровь нашла себе путь и сошла вот сюда, видишь? – водил пальцем, объясняя, не пришедший ещё в себя в полной мере хирург. – Нет, этот, как ты говоришь… Клинков? Да он просто уникум какой-то! Этот случай ещё в учебники войдёт. Ну, пойдём к нашему кораблю. Где он, кстати, в операционной?

– Д-д-да, – снова разволновался Устюжанин. Он торопливо собрал разбросанные по столу листы из истории болезни и поспешил вслед за наставником.

– Ну как ты, парень? – в поле зрения глядящего в потолок Альпа возникла голова в смешном чепчике и с полоской ткани на лице.

– …Нормально, – ответил Клинков, даже не сомневаясь в сказанном.

А как ещё могут быть дела у человека в костюме Адама, пристёгнутого по рукам и ногам к узкой поверхности стола? А вдобавок над ним ещё люди с ножиками бегают. Альп улыбнулся собственным мыслям и услышал тот же голос снова:

– Смеёшься? Это хорошо. Молодец, ты большой молодец, Павел! Потерпи немного, самую малость осталось. Сейчас ты уснёшь, а проснёшься, как в сказке, добрым молодцем.

– Увидимся, – успел прошептать Пашка перед тем, как начал действовать наркоз.

Погожий сентябрьский денёк клонился к закату. Желтеющая на деревьях листва, мерно покачиваясь и планируя, никуда не торопясь, начинала осыпаться. В садах и палисадниках сожжённая жарким солнцем ещё в июле трава на такие на себя налёты не реагировала никак: она привыкла. А и правда, чего волноваться? Придёт хозяин или хозяйка, граблями, как и много лет кряду до этого, соберёт «агрессора» в кучу, заодно и сам покров расчешет, избавит от сухих стеблей, да и сожжёт. Зелёный по весне, радующий глаз наряд, выцветший за лето до состояния застиранной тряпки, в конце сезона превратился просто в мусор. Но после зимы снова настанет апрель. Побегут весёлые ручейки из растаявшего снега, яблони и вишни выпустят зелёные антенны побегов. Груши, укутавшись в белую кипень невесомого пуха, принарядятся, и от тычинки к тычинке, от пестика к пестику полетят с пчёлами шмели, торопясь не опоздать бы, опылить до ливня поселковые сады. И так, за годом год, из века в век… А пока на дворе стояло время сбора урожая. Богатое да духовитое. Несмотря на приближающиеся сумерки, в садах гремели жестью вёдра, служившие тарой для сбора яблок, и под добродушное ворчание взрослых гомонили ребятишки, с деловитым видом спешащие с полной ягод эмалированной посудой в руках. Эти ягоды делали детей здорово похожими на снующих тут же трудолюбивых пчёл с набитыми «под завязку» «бункерами» последнего нектара.

Недавно прибывший к своей излюбленной ночлежке в кустах при остановке Трофим лениво потянулся, созерцая творящуюся на глазах идиллию. Грозно рявкнул в ответ на надоедливое тявканье Шарика из переулка Чкалова и с интересом присмотрелся к человеку в военной форме с сумкой на плече, шагнувшему на улицу от дома доктора Шевченко. Голову, судя по осанке нестарого ещё мужчины, будто пеплом покрыли хлопья ранней седины, а его лоб и щёки прочертили глубокие борозды морщин. Что совсем не портило внешность незнакомца, а скорее, наоборот, такой ненавязчивый «декор» делал его брутальней и придавал сходство с известным актёром Голливуда.

Человек же более проницательный углядел бы в образе прохожего следы испытаний, выпавших на его долю. И уж тем более от того же наблюдателя не скрылось бы, что двойник кинозвезды выглядит гораздо старше своих подлинных лет. Трофим со скуки вознамерившийся определить его возраст, даже пасть открыл под тяжестью раздумий и вывалил язык, но к определённому решению так и не пришёл.

Меж тем любитель прогуляться на закате, похоже, надолго в пешеходы записываться не собирался. Подойдя вплотную к остановке, он пробежал глазами расписание автобусов, представленное на выкрашенной в жёлтый цвет жестянке. Сверил время на часах и, поправив врезавшуюся в плечо лямку сумки, принялся бесцельно смотреть перед собой. Трофим, чьё внимание привлекло что-то блеснувшее на груди камуфлированного, с шумом захлопнул пасть и, подойдя ближе, попытался разглядеть любопытную блескучку. Сначала получалось плохо. Нужная вещица никак не хотела попадать в поле зрения. То мужчина отвернётся, то сумочная лямка нужное место закроет… Но спустя несколько минут терпение уличного «пинкертона» оказалось вознаграждено. Военный нагнулся завязать шнурок на ботинке, и перед глазами потомка сенбернара на пятиугольной колодке повис вожделенный серебряный кругляш. Трофим напряг глаза, пытаясь разглядеть, что на нём такого изображено, а когда узрел, то сразу не поверил. Он закрыл глаза, решив, что померещилось, а когда открыл их снова, мужчина уже выпрямился, а на его груди отчётливо была видна медаль «За отвагу»!

Трофим от возбуждения залаял. Он уже видал такую у полицейского, жившего по соседству. Служивший с ним вместе восточноевропеец Ральф, строгий и немногословный, как-то поведал одолевшей его расспросами любопытной публике, что награду им с напарником на двоих дали. За задержание особо опасного преступника. Рецидивиста. Даже шрам от ножа на лапе показал. Завидовал служебной собаке тогда весь микрорайон. Да и сейчас, это Трофим знал точно, хотя бы по себе, зависть никуда не делась. Поутихла просто немного.

«Да, вот с кем, оказывается, наш „Айболит“ дружбу водит», – думал уличный забияка, приходя в себя. Нет, разные, конечно, к доктору люди заходили, бывало, что и важные, но чтобы вот так, герой с медалью… Нет, раньше такого псу видеть не доводилось.

Меж тем кавалер боевой награды, видимо сопрев в вечерней, не по-осеннему душной атмосфере, снял куртку, свернув, уложил в сумку и, оттопырив футболку цвета хаки, принялся протирать взмокшую грудь широким носовым платком.

У Трофима, не сводившего с кумира глаз, от увиденного свело дыхание. На грудной клетке, точно в её середине, багровым рубцом расположился шрам. Длинный, берущий своё начало чуть ли не у самого горла и теряющийся где-то глубоко внизу. Трофим под майкой не смог понять, доходит он до живота или нет.

«Бедняга, – пришло в голову, – он ведь был ранен. Подвиг совершил, а сам… Может, даже пуля и в сердце попала…» Друг человека, волею судьбы и природы предоставленный с детства самому себе и вынужденный всю жизнь бороться с невзгодами, он как никто понимал попавшего в беду своего старшего брата – Человека и всем своим естеством хотел ему помочь. Только как, он не знал. «Если нужно будет, я ему своё сердце отдам», – решился пёс, не чувствуя, как из его глаз, по свалявшейся в колтуны, давно не видевшей воды шерсти, по усам и бородке тонкими дорожками побежали ручейки…

Альп, а читатель, несомненно, догадался, что военный со шрамом на груди есть не кто иной, как наш герой, завидев слёзы на глазах вертящегося под ногами кобеля, решил, что тот плачет не иначе как от голода, и по доброте душевной решил помочь. Недолго думая, достал из сумки кусок не доеденной по дороге колбасы и положил его перед братом своим меньшим. В эту секунду человек испытывал к нему поистине родственные чувства.

– Держи, дружок, – приговаривал он, – подзаправься немного. Ты вообще сегодня хавал?

Трофим при виде подарка немного успокоился. Он, успевший за день пару раз сгонять на районную помойку, был не голоден. А потому, лениво обнюхав кусок «краковской», не спешил с ней расправляться. Сев на задние лапы и подобрав под себя хвост, смотрел на свалившегося ему на голову «Деда Мороза» и думал. Что-то было в этом двуногом такое, такое… В общем, понравился он скитальцу, а чем – пёс и сам пока не понимал. Чем-то таким, что подкупало и вызывало доверие. А ещё хотелось сострадать. От человека веяло надёжностью, но в то же время он и сам нуждался в поддержке, в дружеском участии. Трофим, со всей своею проницательностью, такой глубокой, что не хватало слов её выразить, чувствовал какую-то связь с этим случайно встреченным прохожим, настолько крепкую, что может возникнуть только между своими. Нечто такое, что заставляло сердце изголодавшегося по ласке пса сжиматься. Побуждало помочь, поддержать в беде, что наверняка преследовала человека. Хороших людей всегда всякие напасти одолевают. Трофим по опыту это знал наверняка.

«Да ведь его раны мучают! – вдруг мелькнула в голове догадка. – Не зря ведь он к доктору приходил». И повинуясь чьей-то непреклонной воле, порой абсолютно непредсказуемой, пёс придвинулся ближе к человеку и, беря его под защиту, улёгся на ботинки.

Видя такое внимание уличного «кабыздоха», судя по шрамам на шее и разорванной ноздре, сентиментальностью до их встречи не отличавшегося, Альп дрогнул лицом. Глубинное, подспудное, дремавшее в нём проснулось, заворочалось, задело потайные струны и вырвалось наружу. Клинков, возвращаясь из госпиталя домой, решивший по пути проведать помогшего ему остаться на этом свете доктора Шевченко, даже не ожидал от себя такого. Он молча смотрел вниз, на прильнувшую к нему собаку, лихорадочно ища выход из щекотливой ситуации. Просто так прогнать её он не решился бы ни за что на свете.

– Ну что, паренёк? – нагнулся к теперь уже похоже другу солдат. – И что мне с тобою делать? Сейчас автобус подойдёт, меня ведь дома ждут. Жена, Пашка сын…

И вдруг, пронзённый внезапной идеей, боясь передумать, заговорил быстро-быстро:

– Слушай, а поехали со мной в Волгоград, а? Домой. Меня Павлом кличут, иногда ещё Альпом, но это – для своих. Поехали, друг. Врачи сказали, что комиссуют скоро, а кум к себе в рыбнадзор инспектором зовёт, старшим. А что? Назову тебя Злодеем и будем мы с тобой в атаки на браконьеров ходить, спины друг другу прикрывая. Как с Олегом когда-то… А ещё меня в школу, клуб подростковый вести приглашали. Там тоже не сахар. Иные школьники почище браконьеров будут, но деваться некуда, работать с ними надо. Ну, решай скорее, а то вон уже и шайтан-арба моя пылит… Или уже наша?!

Не поверил своим глазам Клинков, когда претендент на вакансию инспектора Волгоградского рыбнадзора, обслюнявивший ему низ форменных брюк, поднялся и не спеша поплинтухал к остановившемуся напротив старенькому пазику.

Трофим, даже не представляя себе, кто такие браконьеры, уже им не завидовал. Со школьниками он тоже в массе случаев не ладил, но раз брату Альпу это надо, значит, надо. Какие могут быть сомнения? Решившись, запрыгнул в распахнутую «гармошку» дверей, махом вскочил на площадку и, повинуясь команде друга, замер у обтянутых дерматином сидений, изо всех сил стараясь походить на Ральфа-полицейского. А что? Может, и ему за героизм медаль отломится? С таким-то напарником…

– Ладно, батя, не ворчи, тут до ближайшего зоомагазина всего-то пару остановок. Я, когда сюда ехал, видел, – уловило чуткое ухо собаки. – А там всё: поводок с намордником и шампунь собачий.

Говорил он, обращаясь к водителю, немногим старше своего рыдвана:

– И вы, граждане, успокойтесь, – повернулся новоявленный кинолог уже к пассажирам, – он у меня смирный.

В первый раз услышавший о себе такое, кобель ухмыльнулся, но решил не разочаровывать хозяина.

«Хозяина» – надо же… – Обескураженный пёс почесал себя за ухом. – «Ну да была не была, где наша не пропадала». Трофим, уже Злодей с этой минуты, всем своим собачьим нутром, каждой его клеточкой хоть и робел немного, но понимал, что поступает правильно. Кто-то из глубины души подсказывал, что эта встреча не случайна, и раненый солдат нужен истосковавшейся по настоящему дому собаке не меньше, чем ему самому необходим преданный друг. Напарник.

– Устроились, что ли? – крикнул в глубину салона пожилой водитель.

При обычных обстоятельствах он, когда-то покусанный соседской сукой, с собакой связываться бы не стал. Но сейчас кобель путешествовал вместе с военным, судя по всему, контуженным. А это меняло дело.

– Ну, тогда – в добрый путь, – блеснул водила знанием мультяшного фольклора и отпустил сцепление.