Охота – не одно развлечение, а и труд, необходимый для добывания средств к поддержанию жизни, и притом труд, соединенный часто с серьезной опасностью. К речке, на выгон или в бортные ухожаи, расположенные вблизи от усадьбы, можно пойти одному. Но одному углубиться в лесную глушь на охоту, большею частью, довольно рискованно Лесная чаща служит пристанищем не только для мелких зверей вроде белок, куниц, лисиц, зайцев и диких коз, в ней немало водится и страшных для человека зверей – медведей, туров, кабанов. Многие звери обладают громадною силою, гораздо большею, чем человек, и успех борьбы с ними при неважном оружии далеко не всегда может быть на стороне человека. Поэтому на охоту безопаснее отправиться сильным и ловким людям, нескольким вместе или, по крайней мере, вдвоем.

Можно добыть и хлеб, но для этого нужно еще более труда, упорного и постоянного. Мало затратить один раз усилия, расчистив под пашню лес. Пройдет два-три года, и там, где собирали обильный урожай, вырастает тощий хлеб. Приходится тогда бросать эту пашню, истощенную несколькими посевами подряд без удобрения, о котором не знают славяне[3], нужно снова расчищать ляду (так называлось расчищенное из-под леса поле).

Но, работая, напрягая свои силы, никогда нельзя быть уверенным в полном успехе дела. С пашни, на которую положено так много труда, не соберешь урожая, если небо не пошлет благодатного дождя, если солнце не будет греть вдоволь или если всходы хватит мороз. На опасной охоте может быть неудача или несчастье: может зверь не попасться или встретится слишком сильный, с которым не справишься, можно заблудиться в лесу и погибнуть. Неудачна может быть и рыбная ловля.

Получая все непосредственно от природы, человек, слабый в борьбе с нею по недостатку знаний, был в полной зависимости от стихий. В явлениях природы, в которых современный человек видит действие физических сил и законов, славянин видел проявление воли сверхъестественных могучих существ – богов.

Высшим богом, царящим в голубом небе над всем, он считал Сварога, но трепетал и более придавал значения он тем богам, которые гораздо ближе и чаще соприкасаются с человеком. Эти боги – сын Сварожич – Дажьбог, ярким солнцем озаряющий мир, бог-громовник – Перун, гремящий и посылающий дождь, Стрибог, проносящийся бурным ветром над землею. Жизнь счастье и несчастье людей – все зависит от милости и гнева этих богов. Милостив к человеку Дажьбог, и растопит он льды и снега, рассеет туманы, пригреет он землю и даст урожай. Прогневался он, и пошлет свои огненные стрелы, палящие лучи солнца и засушит он хлеба и травы, наведет на землю голод и мор. Много, если не больше еще, может сделать добра и зла бог-громовник Перун. Зимой злые силы одолевают Перуна: они сковывают воды, затягивают небо тучами, окутывают землю холодом и туманами. Но с наступлением весны бог-громовник выступает во всей своей силе. При помощи Стрибоговых ветров Перун одолевает врагов, низводит на землю дождевые потоки, выводит из рассеянных туч солнце, возвращает земле тепло и плодородие, убирает поля и леса роскошною зеленью и цветами. Захотят эти боги, и будет обильный урожай и хорошие пастбища, наполнятся ямы хлебом, будет сыт скот и хватит всего на зиму, а нет – ничего не родится, и придется питаться дикими плодами и молоком да часто ходить на опасную охоту за зверем и на рыбную ловлю. Но и в рыбной ловле, и в охоте вольны живущие в реке и в лесу божества, с ними нужно тоже считаться. Хозяин реки – водяной. Тихо сидит он в омуте в жаркую летнюю пору. С заходом же солнца он беспокоен, а иногда и опасен. Не захочет водяной, не станет он загонять рыбы в сети. Лесом владеет леший: в его власти зверь и человек, вступающий в лес. Когда в лесу идет бурелом, раздается треск, слышится шум – это бесится, гоняет зверей остроголовый мохнатый леший, он может завести человека в непроходимые трущобы, сбить с дороги, даже насмеяться, он уносит ребят, уводит женщин и утоняет скот.

Ощущая постоянно свою зависимость от всего окружающего, человек проникался чувством страха и обращался к богам с мольбою о помощи и содействии, приносил им жертвы из животных, птиц и плодов. Под старым дуплистым деревом, где особенно ему чувствовалось присутствие таинственных сил, он огораживал место кольями и ставил идола (см. картину). Куда бы он ни шел по более или менее важному делу, что бы ни делал он, всегда начинал с треб, то есть с жертв и молений, падал ниц, бил челом, чтобы умилостивить бога, расположить к себе. Когда же ему грозила смерть, когда он заболевал или собирался на войну или другое опасное предприятие, он обещал за свою душу принести богу жертву, если останется в живых. И в повседневной домашней жизни он не мог обойтись без помощи бога Рода – Щура, защитника от всего дурного, охранителя достояния и границ, и постоянно в минуты опасности взывал к нему: «Чур, сохрани меня!» (заклинание «чур меня!», пережив века и утратив первоначальную мысль о защите со стороны предка-бога, уцелело в детских играх, как остаток глубокой старины. Мысль об обязанности Чура охранять границы сохранилась в выражении «чересчур». Перейти границу, заповедную черту Чура, значит нарушить границу; отсюда выражение «поступать чересчур», то есть переступить границу дозволенного). Без покровительства домового не могла существовать семья. Переходя на новое жилище, глава семьи переносил с собою горящие угольки с очага и призывал домового также перейти, приглашая: «Милости просим, дедушка домовой, на новое житье!»

Та же полная необеспеченность и тяжелая борьба за существование, которая заставляла человека искать милости и помощи богов, обусловливала и весь житейский обиход, вырабатывала и своеобразный склад семьи, явившийся отражением тех условий, среди которых проходила жизнь славян-переселенцев на новых местах в Приднепровье.

Реконструкция поселения V в. культуры Прага – Корчак на основании раскопок (по А.П. Томашевскому)

Семьи переселенцев, оседая среди лесов в уединенных поселках, чем дальше, тем больше отбивались от рода, тем больше теряли родовую связь и общность родовых интересов, к которым их приучила совместная жизнь на старой прикарпатской родине. Переселение разбивало родовые группы, и прежнее значение родства теперь стало терять свою силу. Разъединенные значительными расстояниями друг от друга, эти семьи были предоставлены самим себе и сами должны были заботиться о своем пропитании и защите. Такой одинокой семье, в особенности малочисленной, жилось нелегко: много труда ложилось на каждого члена ее в борьбе с природою за пищу и жизнь. Лучше было, когда число членов семьи увеличивалось, и родственники до второго и третьего колена не покидали семьи, а продолжали жить вместе в одном дворе, или когда в составе старой семьи появлялась новая вследствие брака[4], или когда прибавлялись со стороны новые члены – «чужаки», «приселенцы»: их охотно принимали, если они могли быть полезны в труде. Так создавалась своеобразная семья человек в 15–25 из родных и чужих. Эта семья строилась не столько на кровном начале, сколько на взаимной выгоде и сотрудничестве. Сообразно с изменением основы и состава семьи изменяется и характер отношений совместно живущих в ней членов.

Прежде, когда жили родами, единство кровного происхождения определяло состав рода и семьи. Только родственники входили в тот и другой союз. Имущество каждой семьи принадлежало роду, и род поглощал семью. Старейший в роду, его глава, был владыкою, которому безусловно были подчинены все родичи, одинаково бесправные, так как всем распоряжался родоначальник. Новые условия переселенческой жизни привели к замене рода своеобразной семьей-задругой. (Эта смена характерно отразилась на замене почитания Рода почитанием домового. Когда славяне жили родами, обоготворенный предок Рода или Шур, то есть дед, считался покровителем рода. Когда же под влиянием новых условий на место рода стала задруга-семья, отдельный дом, то старый бог Род с рожаницами, то есть дед с бабушками, должен был уступить место дедушке домовому, покровителю отдельной семьи, дома.) В семье-задруге кровная связь и власть главы не играют прежней роли. Все лесные и полевые участки завоеваны трудом и усилиями всех членов семьи, и члены семьи сообща владеют всею собственностью, сами распоряжаются ею, и все равны в общем совете, думе, которой принадлежит решение семейных дел. Равноправие и солидарность господствуют в задруге, и если кому не по душе установившийся строй, тот может покинуть задругу, уйти из нее. Главарь задруги не имеет исключительной власти, ему принадлежит руководство, без него не решается ни одно дело, он разбирает домашние ссоры, заботится об интересах задруги, сносится с чужими. Он дает направление всему, что касается хозяйства, кроме женских работ, надзор за которыми принадлежит его жене, хозяйке. Когда главарю не под силу вести дело задруги или он чувствует приближение смерти, он передает свое полномочие другому по собственному выбору. Если же он умирает, не указав заместителя, старший в семье предлагает избрать нового главаря. Обычно бывает главарем старший, но может быть им молодой и сильный, получивший первенство или избраньем, или захватом.

Уединенно, замкнуто живет в лесной глуши задруга, редко видя у себя чужого человека. Но, когда появляется странник, ему рады, его встречают дружелюбно, окружают заботливостью и радушно его угощают.

Распределение и характер празднеств стояли в тесной связи с чередованием времен года, олицетворенном во взаимной борьбе светлых и темных сил природы. Зимою, в декабре, праздновали Коляду, нарождение нового солнца; раннею весною торжествовали победу над зимою, смертью и хоронили или сжигали соломенную фигуру Морены; при первой весенней грозе чествовали бога Перуна, затем ходили с маем, елкой – символом весны, и заканчивали весенние празднества праздником роз, розалиями, в переделке превратившимися в русалии, посвященные русалкам-утопленницам, и чествованием деревьев, трав и цветов. В разгар лета, когда солнце шло на убыль, топили соломенное чучело Купалы или Ярилы, сопровождая это хороводами, пением и прыганием через костры. В христианскую эпоху эти празднества не исчезли, а, видоизменившись несколько, соединились с христианскими праздниками и иногда переместились. Коляда совпала со Святками, и ряженые, гаданье и святочные песни ведут начало от языческой старины. Сжигание Морены соединилось с Масленицей. Весенний праздник в честь бога Грома переместился на время июльских гроз на Ильин день (20 июля). Русалии были придвинуты к Троице, и как переживание от русалий осталось украшение жилищ деревьями и цветами. Праздник Купалы приурочен к 24 июня, дню рождения Иоанна Крестителя, и соединение языческого и христианского праздника выразилось в названии Иван Купала.

Эти посещения и празднества с игрищами и пирами дают приятный перерыв однообразной трудовой жизни задруги. Такая задруга-семья в обыденном течении жизни и представлена на нашей картине.

С раннего утра, когда Дажьбог первыми лучами солнца прогонит мрак ночи, и разбежится темная сила, царящая ночью, начинается ее трудовой день. Рано встав и поев, семья принимается за работы. Их распределяет старик-главарь сообразно силе, уменью и способностям каждого. Одни спускаются к речке, чтобы половить рыбы; другие уходят к стаду, на бортные ухожаи и в лес; третьи – на пашню; четвертые отправляются на охоту. Захватив стрелы и лук, рогатину и копье, нож и топор, а также собаку, в челноке охотники направляются по речке, следя среди зарослей, не попадется ли дичь или бобер. Пристав к берегу, став у камня лицом к востоку, поклонившись на четыре стороны, они взывают к лесным силам: «Пособите, помогите за охотою ходити, белых и серых зайцев ловити, лисиц и куниц и серых волков загоняти и залучати, чтобы бегали по своей тропе безопасно, на сторону не отшатывались, взад не ворочались!» Совершив заклинание, по проложенной тропе они входят в лес, где у них в разных местах расставлены западни, выкопаны ямы для зверей, растянуты сети для птиц. Но птицы и зверя в этих местах, где они охотятся часто, стало мало, нужно проникнуть в глубь леса, куда не ступала еще нога человека. Расчищая путь топором и ножом, охотники продираются в самую чащу, внимательно прислушиваясь к лаю собаки, присматриваясь к звериным следам.

Славянский поселок X—XII в. Реконструкция

Оставшиеся в усадьбе несколько мужчин и женщин с главарем тоже не остаются без труда. Заботливо за всем следит главарь, каждому дает указания. Жена-хозяйка помогает ему. Нужно подумать о пропитании семьи на текущий день, нужно изготовить кушанье, сварить или испечь, если есть, мясо или рыбу, достать из ямы зерно, смолоть его на ручной мельнице, замесить и испечь хлеб или лепешки, надоить молока. Нужно найти время или самой хозяйке, или тем женщинам, которым она поручит, заняться пряденьем, тканьем из шерсти и льна и изготовлением одежд для всех. На женщинах же лежит обязанность выходить, выкормить и воспитать малых детей.

В разнообразном труде проходит день, и, когда время клонится к вечеру, с разных сторон возвращаются в поселок задружники. Этот момент дня и изображен на картине.

Кончены работы на пашне, нарублено в лесу все, что нужно для домашних поделок, наловлена рыба, и сушатся сети, окончена, и довольно удачно, охота. На однодревке пристают к берегу наши охотники, с радостью бежит, таща за собою зверя, подросток, с гордостью показывает крупную птицу взрослый. Старик-главарь внимательно всматривается, что сегодня дала охота. Почти все собрались. В избе уже пылает на очаге огонь, дым поднимается вверх, стелется по крыше и выходит в прорубленные отверстия вон. На очаге котелок с варевом. Вокруг этого котелка соберется вся семья и, делясь впечатлениями дня, подкрепится пищей и затем уляжется спать, чтобы крепким сном набрать сил для нового дня.

Солнце садится. Над речкой ложатся туманы. Еще немного, и надвинувшаяся ночь охватит мрачные глубины леса, и ими снова овладеет темная сила. Безмолвная тишь спускается над заснувшим поселком. Только по временам ее нарушает бодрствующее население леса. То пискнет, точно ребенок, сыч, то тоскливо прокричит филин, то раздастся хлопанье крыльев и жалобный крик птицы, попавшей в когти ночного хищника, то вдруг прорежет ночную тишь яростный лай собаки, которая своим чутким ухом различила осторожную поступь подходящего к стаду крупного зверя.

Комментарий

Признаться, банальное на первый взгляд выражение о том, что происхождение и ранняя история славян кроются в тумане веков, как раз вовсе и не банально. Таков удел многих народов, но вполне понятно наше внимание именно к славянам как непосредственным предкам русских.

Дописьменная история создает обширное пространство для невероятных домыслов и фантазий, чем беззастенчиво пользуется неисчислимое множество спекулянтов, сочиняющих псевдонаучную чушь, столь же далекую от реальности, как две галактики друг от друга. Но мы же не об альтернативных воззрениях собираемся говорить, не так ли?

В исторической науке касательно происхождения и ранней жизни славян тоже выдвигалось немало версий, но со временем большую часть их отодвигали в сторону – навсегда или на время, уточняли, дополняли, переосмысливали… Устоялось понимание, что славяне, особенно ранние славяне, есть понятие условное, что языковая общность и происхождение не обязательно подразумевают одно и то же. Черты славянской архаики прослежены у носителей разных археологических культур в разных регионах Европы. Скорее всего, наиболее вероятные предки славян связаны с зарубинецкой культурой раннего железного века, которая была распространена с конца III в. до н. э. по середину I в. н. э. в лесном и лесостепном Поднепровье и Полесье.

Кандидат исторических наук Г.Л. Земцов из Липецка в интервью ИА «Красная Весна» в январе 2024 г. говорит: «…В зарубинецкой культуре фиксируются зачатки традиционных элементов славянской материальной культуры: грубая лепная посуда, жилище с центральным столбом, обряд трупосожжения. И главное – эта культура станет основой последующих, связанных с этногенезом славян. С этого момента можно условно говорить о начале формирования нашей, славянской народности. Эта группа населения занимала относительно небольшие земли на территории Среднего и Верхнего Поднепровья и реки Припять (Украина и Белоруссия). Жителей здесь было немного, но именно они и станут основой крупнейшей в современной Европе этноязыковой общности – славян.

В I веке н. э. зарубинецкая культура попадает в кризис – население буквально разошлось в разные стороны: в бассейн Днестра на западе и реки Хопёр на востоке. Здесь оно частично исчезает либо растворяется в других народах, распространяя славянские черты материальной культуры, создает полиэтничные симбиозы. На территории Белорусского Полесья, северной части Украины, современных западных Белгородской и Курской областей России на основе зарубинецких групп населения складывается новая общность. Она получила условное название „киевская археологическая культура“. Эта группа существовала с III по V вв. н. э. Она постепенно расширяла свои границы и стала основой для дальнейшего развития нашей народности. В V в. отсюда началось расселение славян, которые очень быстро освоили громадные территории.

Лепная керамика зарубинецкой культуры (по А.М. Обломскому)

Затем появляется культура полей погребальных урн, на основе которой складывается уже собственно культура Прага – Корчак, которую археология считает первой в полном смысле славянской».

Такова в общих чертах точка зрения современной науки на возникновение славян. Впрочем, параллельно с ней иногда продолжают предполагать, что предки славян первоначально обитали в Висло-Одерском междуречье. А вот версия Повести временных лет, в которой со ссылкой на некие предания говорится, будто предки славян жили на Дунае, ныне признается наименее убедительной.

Разделение славян на южных, восточных и западных происходит, как полагают, под влиянием гуннского нашествия примерно в IV веке нашей эры, когда славяне заняли территории, прежде населенные германскими племенами, сместившимися на запад Европы. Примерно спустя два столетия о славянах пишет свое знаменитое известие Прокопий Кесарийский. На его свидетельство, а также на краткие сообщения других византийских источников и опираются в основном авторы очерка. Однако этого явно недостаточно, и сейчас благодаря археологии и другим наукам картина предстает куда более развернуто.

Мы, как бы ни хотелось сказать обратное, очень мало знаем о картине мира славян: дописьменная культура оставляет чрезвычайно мало достоверной информации, а своего Снорри Стурлусона или ирландского монаха, записавшего предания о похищении быка из Куальнге, увы, не сыскалось. Или такие записи (едва ли существовавшие) погибли в бесконечных войнах и пожарах. Поэтому как-то комментировать небольшой рассказ авторов о славянской религии едва ли есть необходимость, лучше отослать читателя к современным научным труда на эту тему. На наш взгляд, хоть сколько-то достоверные реконструкции языческих верований восточных славян возможны только на основе комплексных компаративистских подходов и тщательного критического анализа. Чуть больше мы знаем о дохристианских традициях южных и западных славян, но переносить их непосредственно на земли Восточной Европы нельзя, потому что единой религии славян в действительности не существовало, и пытаться создать «единый славянский пантеон» бессмысленно. Поэтому даже странно сегодня читать в очерке, например, про отмечание славянами римского праздника «розалии», откуда якобы происходят наши русалии, сохранившиеся вплоть до этнографической фиксации (это мнение было впервые высказано, в частности, Ф. Миклошичем и А.Н. Веселовским и пользовалось популярностью во время написания авторами своих очерков). Сегодня понятно, что это совсем не так. Розалии – праздник поминовения умерших, а восточнославянские и болгарские русалии – праздник, имеющий совершенно иное содержание.

Здесь же – в контексте изображенного на картине – стоит добавить, что святилище, которое, как можно видеть, художник представил как несколько каменных валунов под деревом (дубом?), между которыми на шестах установлены черепа животных, едва ли похоже на те, какие существовали у славян. Это довольно точное изображение святилища одного из финно-угорских народов. Этнографические фото подобных святилищ делали еще в 1960-е гг. в глухих местах России. Но, хотя славяне также почитали камни, источники, деревья и иные природные объекты, их культовые места, скорее всего, несколько отличались, свидетельством чему археологические раскопки.

Погребальные сопки культуры длинных курганов

Что касается образа жизни первых славянских племен, то, действительно, жизнь в условиях леса и лесостепи означала большую роль охоты и рыболовства (вспоминается, как автору комментария довелось участвовать в разведке древнерусского городища X–XII вв. и сколько костей там попалось нам около очага). Земледелие с учетом непростых климатических условий было сложным занятием. Прибавьте к этому скудость природных ресурсов, в первую очередь отсутствие нормальной железной руды… Неудивительно, что и прочие ремесла долгое время были не очень развиты. Археология свидетельствует о долгом преобладании лепной керамики, скудости инвентаря и т. д. Потребовалось, чтобы произошло Великое переселение народов, начало возникать государство, а также сложились новые торговые пути – так называемые Путь из варяг в греки и Волго-Балтийский торговый путь, а также сухопутный путь из Центральной Европы в Киев, чтобы древнерусские мастера познакомились с новыми технологиями, освоили их и в результате приобрели авторитет в Европе и других регионах.

В качестве типичных ранних славянских жилищ, действительно, были распространены полуземлянки, то есть достаточно примитивные жилища, пол которых был заглублен относительно уровня поверхности земли, но, возможно, это было при тогдашних технологиях строительства по-своему с учетом климатических условий. Особого комфорта в них не было, размерами они тоже не отличались.

Основа дома – квадратная клеть, то есть четырехугольный сруб из бревен, обычно со стороной длиной около четырех метров. В более позднее время известны отапливаемые зимние и неотапливаемые летние клети. Есть предположение, что известное всем слово «изба» происходит не от германского stuba (теплое помещение, баня), которое, в свою очередь, восходит к греческому слову tuphos (дым, чад) или латинскому extupare (отапливать), а восходит все же к русскому «топить». В древнерусских памятниках писали не «изба», а «истьба, истобка, истопка». Сейчас подобный взгляд, как правило, считают народной этимологией, но так ли обоснованно?..

Впрочем, надо оговориться, что в более северных регионах строили не полуземлянки, а наземные срубные жилища – так, по крайней мере, явствует из раскопок памятников культуры псковских длинных курганов конца V – начала XI в.

Пол был чаще всего земляной или обмазанный глиной, а окна, по крайней мере, у небогатых людей, представляли собой прорези, точнее, прорубы в бревнах, в холодную погоду их закрывали специальными заслонками, «заволакивали», отчего такие окна до сих пор именуют волоковыми. Более зажиточные закрывали окна слюдой, оконное стекло появляется на Руси только в XIV столетии. Имелись  в таких домах и дощатые полы. Нередко к основному жилому помещению пристраивали и хозяйственные помещения, так что получался своеобразный комплекс.

Культовый камень «Дед», ныне находится в Саду камней в Минске (фото С. Павлова)

Знаменитых русских печей еще тоже довольно долго не существовало, дома топили по-черному, очаги из камней, обмазанных глиной, приходилось встречать и в слоях XIV–XV вв. Но, впрочем, к моменту монгольского нашествия в крупных городах уже начинают появляться дома в несколько этажей, то есть уровень жизни в них был значительно выше. Это следует иметь в виду, когда вы читаете популярные тексты, авторы которых склонны к масштабным обобщениям. Очень важно понимать общий контекст: о каком историческом периоде, о каком месте и времени идет речь. Без контекста и опоры на научные источники очень легко нагородить невесть что, только отношения к действительному прошлому такие фантазии иметь будут мало.

Погребальные обряды были разными, и расхожее представление о том, что славяне непременно использовали обряд кремации, или трупосожжения, не вполне справедливо. Более того, даже трупосожжение в разные периоды и в различных регионах проходило по-разному, а есть сообщения о различных погребальных обрядах на территории одного комплекса. В ряде случаев восстановить идею и смысл удается, как кажется, достаточно убедительно, иногда они остаются загадкой и дают простор для множества допущений. Следует ли искать причину в том, что славяне, будучи представителями одной языковой семьи, принадлежали при этом к разным племенам? Вопрос сложный, и ответа на него пока нет.

Рассказывая о древнерусских землях «предлетописного» периода, очень любят обычно вспоминать, что скандинавы назывались их Гардарики. Это слово обычно переводят как «Страна городов», но правильнее было бы говорить «Страна оград». Вообще имеется в виду множество небольших укрепленных поселений вдоль пути из варяг в греки, вот только территория, по которой проходил этот знаменитый торговый путь, составляет малую долю собственно заселенных и освоенных на тот момент славянами территорий.

Часть найденных и исследованных городищ действительно представляют собой остатки поселений разной площади, которые были окружены преимущественно деревянными укреплениями. Некоторые из них выросли в большие города, существующие и известные до сих пор. Часть была оставлена или даже уничтожена, например, мелиорацией или иным путем. Культурный слой больших и долго существовавших поселений может достигать десятков метров (как например, в Новгороде Великом, Москве, Владимире). Однако встречаются и такие, где этого слоя почти не существует или толщина его минимальна. Как правило, такие памятники считают городищами-убежищами, то есть укреплениями, в которых люди почти не жили, но вокруг которых имелся куст деревень, а сама крепость использовалась в качестве места, куда люди уходили при опасности. Впрочем, есть и другое, весьма любопытное мнение. К.и.н. М.Г. Гусаков в ряде своих статей предложил считать некоторые из них не городищами-убежищами, а городищами-святилищами. В качестве основания для этой гипотезы он привел ряд доводов, некоторые из них кажутся убедительными, а некоторые нуждаются в проверке. Так, он обращает внимание на то, что в ряде случаев валы и рвы вокруг городищ очень маленькие, то есть никак не могут служить преградой для нападающих. Однако если считать, что они играли роль ограды, отделявшей священное пространство от обыденного человеческого, то все легко объяснимо. Подобная граница, наполненная глубоким символическим смыслом, известна практически повсеместно. Кроме того, он провел археоастрономическую привязку и ориентирование мест обнаружения стоявших здесь некогда деревянных построек. Вернее, того, что принято считать следами построек, будь то длинные дома или иные сооружения. Но следами построек остатки деревянных столбов, вкопанных некогда в грунт, считают, скорее, в силу сложившейся традиции, не более. У М.Г. Гусакова же на основе археологических данных получилось смоделировать святилище, в котором стояли своего рода маркёры, благодаря которым служители могли наблюдать за движением Луны, восходом Солнца и т. д. Он принял во внимание и довольно много факторов, так что гипотеза кажется довольно убедительной.

Находятся те и другие городища обычно на возвышенном месте, часто – на холмах, даже на болотных островках, или на мысах, там, где река меняет направление течения. Это не только защищает крепость с двух сторон (а с напольной можно выкопать ров, тем самым затруднив доступ с материка), но и обеспечивает лучший обзор. Мысовые городища становятся основными примерно с VIII в.

При отсутствии установленных органов, чтобы все правильно шло и без задержек поступали доходы, сам князь должен знать все, зорко следить повсюду: на войне, в управлении, в суде, при сборе дани, не полагаясь на своих ставленников. Поэтому время от времени, в интересах своих и государственных князь предпринимает поездки по своей земле. Объезд области князем с целями финансовыми, административными и судебными носит название «полюдье». Оно и представлено на нашей картине.

Область, которую предстоит объехать князю, в большей части покрыта лесом. Дуб, береза, осина, ольха, ива, по сухим песчаным местами сосна охватили низины и холмы (см. картину). По берегам рек леса тянутся непрерывными полосами, в степных местах они расположились по склонам и вершинам балок. Среди лесов затерялись поселки и города.

Почти все население области родится, живет и умирает в лесу. Лес кормит его, согревает и одевает, воспитывает его и дает ему все, что только население может взять у него. Окруженный со всех сторон лесом, человек при таких условиях силою вещей делается звероловом и бортником-пчеловодом. В лесу он прокладывает во все стороны тропы – пути, путики, обрубая топором частые ветви, чтобы расчистить свободный проход; на деревьях и дуплах он делает «знаменья», чтобы не смешать свой путик и борть с чужими; на всем протяжении путика по ветвям он вешает силки для птиц, у корней прилаживает западни для зверей. По этим путикам он ходит на охоту за лосем, медведем, кабаном, зубром и туром. Воспоминание о вымершем теперь туре сохранилось в названиях реки Туры, города Турова.

Лес властвует почти повсюду и не без борьбы уступает под пашню и поле свою девственную плодородную почву. В некоторых только местах при помощи огня, топора и плуга удается человеку отвоевать у леса землю под пашню и луг. Очистив ее посредством «роздерети», «росчисти» и «гари», он садит починок «на сыром корени». Раз обработал он землю, вырвал у леса, он ее считает своею и определяет границы своих владений, «куда топор, плуг и коса ходили».

Несколько лет, пока не истощится почва, хороший урожай щедро вознаграждает труд земледельца. Но он должен зорко следить, чтобы лес снова не взял силы: немного запущена пашня или луг, и они снова делаются достоянием леса, из «сырого корени» быстро идет молодая поросль, глушит все, «велием деревьем проростают», делаются «многим зверям обиталищем» и требуют нового упорного труда земледельца. Вкладывая в землю массу труда, неусыпно блюдя за нею, земледелец не может, однако, быть уверен, что ему удастся всегда пожать плоды труда своих рук. Набегут половцы или соседний князь, пожгут села и гумна, не спасешь тогда хлеба ни в скирдах, ни на корню от истребления вторгшегося врага.

Ввиду этого естественно, что многие тяготеют к лесу более, чем к пашне. Стоит раскинуть в лесу тенета, поставить на путиках кляпцы (снаряды для ловли птиц и зверей) или насторожить пругла[5], и звери и птицы попадутся в ловушки. При малом количестве разработанной удобной земли для пашни и небезопасности, при обилии зверей и дичи, охота, звероловство и бортное пчеловодство являются главным занятием большинства населения, очень видными статьями народного хозяйства и составляют большое богатство народа. За удовлетворением личных потребностей меха зверей, мед и воск – все это идет частью на уплату дани, частью на торговые обороты.

Среди этого господствующего и подчиняющего себе население леса только изредка мелькают пашенные дворы смердов и усадьбы крупных владельцев с хозяйственными постройками, пашнями, угодьями и полем, обнесенными изгородью, редко на холме покажется город с зубчатым деревянным тыном, башнями и главками нескольких церквей.

В такой-то области со множеством незаселенных пространств, и притом почти лишенной вполне хороших, всегда удобных путей сообщения, предстоит князю совершать путешествие. Лучший путь – водный. Большая судоходная река с притоками, извиваясь, перерезывает территорию княжества в различных направлениях. Но летом и весною эти реки представляют значительные препятствия, когда нужно перебираться через них. Снесен или сожжен мост, разлилась река – и нет пути, нужно вернуться на другую дорогу или объезжать десятки верст, чтобы отыскать другую переправу. По рекам, однако, нельзя добраться до всех мест, неизбежно передвижение и по сухому пути. Сухой путь труден. Ранней весной, когда во время половодья поля на далекое пространство покрываются водой и превращаются в болота, по дорогам надолго остается невылазная глубокая грязь. Летом, особенно среди леса, трудно пробираться по едва заметным дорогам: в иных местах путь заграждают упавшие деревья, в иных местах без гатей нет ни проезда, ни прохода, а множество комаров, оводов, мошек и ос делает для человека и лошадей путь нестерпимым. Хороших, широких, прямоезжих дорог очень мало. А плохие пути сообщения лучше всего зимою. Правда, морозы, злые вьюги, метели и глубокий снег могут иногда сильно затруднять поездку, но зато тогда стужа сковывает все, и по замершей реке стелется гладкий путь, болота не страшны, дорога без грязи. К зиме – лучшему времени для поездок – и подгоняет князь свой объезд области. В позднюю осень, в конце ноября, когда почти облетел уже лист, пользуясь последними бездождными осенними днями, он выступает в путь.

Князю нужно посетить несколько городов, много поселков, где он должен судить, рядить и дань собирать, нужно ему побывать и в своих усадьбах, селах, угодьях, чтобы присмотреть за своим хозяйством. Много дела предстоит князю. Всюду ему не поспеть, поэтому он выделяет несколько местностей и посылает туда своего боярина-дружинника для сбора дани, суда и устройства наряда, а в остальных местах с частью дружины князь ездит сам. Часть дани доставляют в город сами жители.

Картина переносит нас в центральный пункт верви, в местность, куда сошлись для взноса дани смерды, где делает остановку князь с частью дружины и тем тиуном, которому вверен сбор дани и которого потому называют «данщиком». В таких местах постепенно возникали церковь с кладбищем, обслуживавшие религиозные нужды окрестных поселян, дома духовенства, амбары и лавки торговцев. Иногда здесь селились торговые и промышленные люди. Постепенно эта местность делалась административно-судебным и финансовым центром. Самый центр и примыкающий к нему округ в Северной Руси носил название погоста (от «гость» – купец, «гостить» торговать). В Южной Руси такой округ назывался вервью. Погост и вервь охватывали только сельское население, жившее на их территории, и были единицами, по которым распределялась дань и судебная ответственность за преступления. Члены верви связывались круговою порукою по уплате денежной пени за убийство, совершенное одним из членов верви. Дань также определялась с верви в зависимости от числа домохозяев. Определенную на вервь сумму раскладывали по «дымам» или «ралам», то есть по домам и плугам – по участкам обработанной земли. В уставных грамотах XII в., Новгородской и Смоленской, определена дань с области. Со Смоленской области дани приходилось 3053 гривны, с каждого погоста – от 200 до 2 гривен. О гривне см. ниже.

На картине ясно выступают три главные группы населения Приднепровской Руси. Высший класс представлен в лице дружинников, средний класс, «люди» – в лице свободных смердов-поселян. К классу несвободного населения принадлежит данщик-тиун. Всматриваясь в эти группы, нетрудно почувствовать их различное положение и отношение к князю. Близкие к князю дружинники служат ему. Смерды ему платят. Холоп-тиун, как раб, бесправен и имеет князя своим господином. Нетрудно также подметить значительное различие между группами и в имущественном отношении. Видно, что население распалось на два неравные слоя: на немногих богатых и многих менее состоятельных; видно, что капитал, сосредоточившись в немногих руках, резко отделил его обладателей от остальной массы. Богатые – дружинники: они едят «много» и «сладко», платье носят «славно» из привозных шелковых и парчовых тканей, украшения у них дорогие, оружие и сбруя высокой цены и иноземного изделья. Смерды – люди скромной жизни с ограниченными потребностями. Их одежда изготовлена домашним способом, они в простых полотняных рубашках и штанах, в суконных и овчинных кафтанах, в самодельных лаптях. Тиун – в хорошем кафтане и кожаных сапогах[6]. Он холоп-раб, и условия его жизни были бы еще хуже жизни смердов, так как он лишен всякой свободы, он – вещь, но близость к князю подняла его над другими: он пользуется властью и имеет больший достаток, чем смерд.

Быстро налаживает привычное дело тиун. Еще до приезда князя сюда уже свезли смерды, жители этой верви, причитающуюся с них дань. Дань вносилась натурой или деньгами – платами, гривнами. Под шлягами разумелись всякие иноземные монеты, обращавшиеся на Руси, особенно арабские серебряные дирхемы. Денежной единицей первоначально был скот, куны (куницы). С Xв. входит византийская мера веса. В договоре Олега с греками упоминается литра – византийский фунт, равный 2/3 нашего фунта. Из литры чеканились 72 золотых монеты, называвшихся солидами и в договоре Игоря названных золотниками, откуда и наш золотник. Византийская литра называлась на Руси гривной. Но основная монета Киевской Руси была не чеканная, а весовая. В XIв. она состояла из 25 кун, в XIIв.– из 50 кун или из 20 ногат, 50 резан, 480 векш. В конце XIIIв., в 1294 г., волынский князь Мстислав определил для жителей города Берестья за измену дань натурою: «Со 100 по 2 лукне меду, по 2 овцы, по 15 десятков льну и по 100 хлебов и по 5 цебров овса, а по 5 цебров ржи, а по 20 куров». На первом плане картины и представлена сдача свезенной дани, один из главных моментов полюдья. В кадях, ведрах, горшках принесли смерды к тиуну мед, воск и овес, принесли и несут множество всяких шкур. Есть здесь лисица черная, черно-бурая, черно-черевая, бурая, сиводушчатая, белая и красная; есть здесь волчьи, медвежьи и лосиные шкуры, есть прокрасные и молочного цвета белки, серые шкурки зайцев, черные шкурки куниц, попадаются меха белые – соболиные, черные, черно-карие и рыжие – бобровые. Испытанный в деле взыскания взятый князем из своего села тиун-данщик[7] строго следит за тем, чтобы дань вносилась полностью. Он твердо знает установленное для верви количество, помнит, сколько шкур и чего [еще] она должна дать от каждого «дыма». И несут смерды то, что они в течение года с большой затратой труда добывали в лесах и полях: не имея ни времени, ни уменья обработать это, они доставляют все в сыром необделанном виде. Если окажется недохватка, за нее строго укоряет тиун, подтверждая свои требования свидетельством бирки, которую он держит в руках.

Древнерусские мечи: 1 – Ленинградская область (Государственный Эрмитаж); 2 – Ленинградская область (ГИМ); 3 – Ленинградская область (ГИМ); 4 – Украина (Киевский исторический музей) (по А.Н. Кирпичникову)

В то время как данщик-тиун отдался весь сложной и ответственной работе по приемке дани, дружинники, столпившись у воза, заняты оценкой поступающих шкур: они пробуют волос руками и толкуют о ценности и степени добротности мехов. Какое разнообразие и богатство! Чего только нельзя понаделать из этих шкур и мехов! Медведь пойдет на шубы, санные полости и рукавицы, куницы, соболь, лисица – на шапки, шубки и одеяла, бобр – на отделку шапок и обтяжку туда (колчана), из волчьих шкур можно сделать шлем. Волчьи, собольи и лисьи хвосты можно подвесить для украшения голов лошадей. Все это: мех, мед и воск – ценный товар. Он поступит в собственность князя и дружины. Часть его оставлена будет для себя, часть будет спрятана для даров именитым гостям, а остальное пустят в продажу иноземным купцам в обмен на заморские ткани, вина и дорогое оружие. Как товар, имеющий верный сбыт, эти меха ходят как деньги: ими можно внести пеню, уплатить пошлину, можно ими сделать вклад в церковь; как деньги, меха можно отдать под залог.

Одновременно со сбором дани идет и установление наряда, и отправление суда. В отсутствие князя это дело посадника или его тиуна. Но теперь, когда князь налицо, он берет в свои руки все.

Приступая к отправлению своих правительственных обязанностей, князь сменяет свою дорожную одежду на другую, более пышную. На длинную шелковую исподь с золотым оплечьем, нарукавниками и широкою полосою внизу он надевает богатое княжеское корзно[8] из аксамита (бархат византийского изготовления) красно-бурого цвета, подбитое шелком и окаймленное золотою тесьмой. У правого плеча эта мантия застегивается дорогою запоной, так что правая рука остается свободной. Тип князя XI в. сохранил до нашего времени так называемый кодекс Гертруды в Чивидале, где вшиты спереди листы с миниатюрным изображением Ярополка Изяславича, исполненным в XI в. в Приднепровье. На голове у князя шапка с плоским верхом – клобук. Сняв меч с богатого пояса, он передает его меченоше, который держит его вместе со щитом как знаки княжеской власти. Облачившись, князь садится, а сзади него становится искушенный в судебных делах старец-дружинник, хранитель векового обычного права. С ним князь может посоветоваться в трудных судебных вопросах. Он же будет взимать с пришедших на суд князя судебные пени – виры, почему он и носит название вирника. Вирника князь посылал иногда отдельно для сбора вир. Ему предписано было оставаться не более недели в одном месте, чтобы не обременять жителей постоем.

Все, у кого есть дело до князя, теперь могут к нему обратиться. Подходят к князю братья с тяжбою о разделе наследства[9], ролейные закупы (ролейный закуп – смерд, получивший от господина ссуду и орудия для обработки земли (плуг, борону) и временно к нему прикрепленный) с жалобою на господина за обиду, смерды с жалобой на тиунов и посадника, совсем разоривших непомерными поборами; ведут к князю татей (воров) и разбойников. Когда он возвращал и отслуживал ссуду в подмогу хозяину, он делался опять смердом.

Суд князя прост, несложен. Князь не отыскивает виновных, не производит предварительного следствия. Кто дотерпел, тот сам должен сделать это. Истец сам ведет к князю ответчика и свидетелей, сам производит необходимое следствие.

Перед князем стоят две стороны. Истец рассказывает, что у него пропало платье. Он сделал «заклич», объявил о пропаже, и сейчас же после того у одного из смердов соседнего поселка он увидел пропавшую вещь. «Где еси всял?» – спросил он соседа, а тот отвечал: «Иесмь коупил».– «У кого?» – «Не веде» (купил, но не знает того человека, у кого покупал). Смерда, у которого оказалась его одежда, и привел на суд князя истец[10]. Но обвиняемый пришел не один. Он прихватил с собою двух послухов, которые были свидетелями покупки обвиняемым вещи у неизвестного лица. Перед князем послухи подтвердили слова обвиняемого; они дают точно такое же показание – «слово противу слова». Если бы они не договорили чего или переговорили, то их послушество потеряло бы всякую цену. Но так как они показали согласно с словами того, кто их поставил, то князь им велит идти на роту, клятву, принести присягу в том, что все так, как они сказали. Теперь ответчик очищен от подозрения в краже. Он должен отдать вещь и потерять деньги, уплаченные за нее. Ему остается утешаться тем, что он может искать и найти вора, который должен будет вознаградить все потери и уплатить уголовный штраф.

Этих смердов сменяют другие, приведшие «душеубийц», лиц, обвиняемых в нанесении увечий и ран, в оскорблении чести, в стеске бортного знамени, в запашке полевой межи. Часто преступник не сознается, нет свидетелей преступления, есть только одно основательное подозрение, что преступление совершено именно им. Такое обвинение по подозрению – «поклеп» – иногда удается обвиняемому с себя снять, если он может представить не менее семи послухов, которые дали бы свидетельство о честном и добром его поведении. Выслушивает князь обе стороны, и если нет ясных улик, то применяет при обвинении в краже и убийстве испытание раскаленным железом, водою, а то и судебным поединком – полем. Это – суд Божий. «В поле – две воли, кому Бог поможет», тот и выйдет победителем из состязания. Поможет же Бог невинному: Он быстро залечит его ожоги и не позволит ему выплыть при испытании водой. Сделав заклинания над холодной водой, освящают ее и связанного обвиняемого бросают в нее. Если он погрузится на дно, то его объявляют невинным, если всплывает, виновным.

Устанавливая виновность, князь определяет и наказанья. Прежде (до XI в.) за «обиды», убийство, увечье, личное оскорбление и побои ближние родственники мстили преступнику. Со второй половины XI века месть отменяется, ее место заступает выкуп: за материальные потери, за причиненный вред потерпевшие могут теперь искать вознаграждение тоже материальное. Потерпевший и его ближайшие родственники получают от преступника выкуп и должны отказаться от мести. За голову убитого платят головничество, за другие преступления дают пострадавшим урок. Но кроме выкупа потерпевшим виновный должен платить еще штраф в пользу власти, производящей суд. С каждого убийцы князь получает виру, всякий другой преступник уплачивает продажу. Вира различна. Бывает вира простая – в 40 гривен и двойная – в 80 (стоимость гривны кун определяется различно: в 2 руб. 50 коп., в 7 руб. и в 12 руб. 50 коп. на наши деньги). Все зависит от того, кто убит. Убит княжий муж или княжий тиун – за них платят двойную виру, за простого свободного человека идет половина, а за убийство холопа совсем виры нет. Так как раб – вещь, то платят продажу, так же, как за кражу пчел, бобра, за пользование чужим конем. Самые тяжелые преступления – разбой, поджог и конокрадство – караются еще сильнее, за них князь присуждает виновного к потоку и разграблению, то есть к лишению личных прав, к обращению в рабство и в то же время к отобранию всего имущества для возмещения убытков пострадавших и для внесения штрафа в пользу князя.

Без задержки идет суд князя. Не заботясь ни о следствии, ни о вызове свидетелей, он, главным образом, наблюдает, чтобы на суде все шло в порядке, формально правильно, и постановляет приговор, словесное решение, которое иногда записывает писец. Следит князь также и за тем, чтобы виры и продажи соответствовали преступлению и поступали бы правильно в его казну. Приведение же в исполнение приговора, взыскание головничества и урока – это дело не князя, а самих истцов. При такой несложности, чисто формальном характере, суд редко очень сильно затягивается.

У тиуна дело идет тоже довольно быстро. Не в интересах населения задержка в суде и доставке дани. Оно не склонно тянуть дела, так как, пока дань не будет внесена и суд не будет произведен, князь останется в верви, и его самого, дружину и слуг княжеских должно будет содержать на свой счет местное население, оно должно будет давать подводы. При отсутствии государственных почтовых сообщений передвижение приходилось производить на обывательских лошадях, подводах. Подвода – это верховая лошадь с седлом, уздою и проводником или лодка с гребцом и кормчим, так как при бездорожье можно было ехать или верхом, или водою. Чем скорее можно избавиться от тяжелого корма приехавших на полюдье, тем лучше. Что стоило верви кормление вышеназванных лиц, можно судить по тому, что давалось вирнику в течение одной недели: «Вирнику получать 7 ведер солоду, 1 барана или полоть или вместо того деньгами 2 ногаты; в среду и пятницу сыр, по одной куне, а в прочие дни по 2 курицы на день. 7 хлебов в неделю, 7 убороков (уборок – небольшая мера емкости) пшена, 7 убороков гороху, 7 головажек (комков) соли. Это должно идти вирнику с отроками, да кроме того 4 лошади, которым давать овсу вдоволь. Ему же 8 гривен и 10 кун перекладных».

Киевская (вверху) и новгородская (внизу) серебряные гривны

Один воз совсем нагружен и двинулся под охраною всадника по слабо наезженной дороге под гору к берегу реки. Скоро к нему присоединится другой: он уже наполовину наполнен, в него уже впрягают двух лошадей, но не парой, а гуськом, чтобы удобнее было ехать по узкой дороге. Оседланы уже и лошади для охраны. Дружинники, готовясь к отъезду, надели вооружение. На голове – остроконечный шлем со спущенною сзади и по бокам мелкой кольчугой. Туловище закрыто броней. У двух стоящих сзади дружинников надеты кольчужные рубашки, может быть, местного изделья, у других – панцири из кожи или материи с нашитыми железными бляхами, остроконечными, круглыми и квадратными. Эти панцири иноземного происхождения: одни из них, может быть, привезены с Запада, от немцев и норманнов, другие куплены, отняты в бою или получены в обмен от восточных соседей. У некоторых в руках большой красный щит и копье; у пояса – длинный прямой обоюдоострый меч с тяжелою рукояткой (на картине не видны мечи; о форме меча можно составить представление по тому мечу, какой держит меченоша).

Эта вооруженная дружина – не роскошь и не парад: она необходима в пути. Правда, законы охраняют собственность и личность, особенно личность княжьих мужей, и охраняют довольно строго: если кто из жителей верви сделает нападение и убьет княжьего мужа и будет схвачен, он должен будет уплатить большую пеню в 40 гривен, да кроме того еще та вервь, в которой это произошло, должна будет внести еще 40 гривен. Если же не найдется убийца, то все 80 гривен будут взысканы с верви (так называемая дикая вира). Несмотря, однако, на строгость законов по отношению к ворам и разбойникам, тех и других много, и ходят они не в одиночку, а целыми шайками и часто нападают на селенья, монастыри, города и обозы. С одной стороны – отвага, удаль и жажда воли, с другой – необходимость добыть себе пищу, одежду, особенно в голодные годы или после войны и разорений, толкают людей на грабеж и убийство. Князь принимает меры: пробует ставить сторожей для разведок о разбое, иногда хватает удальцов и предает их строгому суду. Но все-таки с разбойниками и ворами трудно справиться: нелегко их ловить в густых лесах при плохих дорогах. Чтобы обезопасить доставку ценного обоза, и сопровождает его часть княжеской дружины в полном вооружении.

Когда будет собрана вся дань, кончены будут все дела управления и суда, взысканы будут продажи и виры, князь за корм и дары, которые поднесло ему население, отблагодарит жителей верви угощением и двинется в путь продолжать объезд своего княжества.

* * *

Так в течение осени и зимы князь ведет полукочевой образ жизни, передвигаясь по области для сбора дани, суда, иногда заезжая в свой двор, село, монастырь или «на утеху себе» «ловы дея», продовольствуясь сам вместе с дружиною на счет местного населения.

Но полюдье не всегда было одинаково, имело один и тот же характер. Первоначально полюдье было как бы военным походом, периодически повторяемым в недавно покоренные страны. Князь вместе с дружиною, обходя области, довольствовался временными неопределенными по размерам сборами с населения и военной добычей. С XI века князья посылают вместо себя для сбора дани в полюдье данщиков, и с этого времени полюдье теряет характер военного похода. Этот оттенок носят только поездки в страны недавно покоренных инородцев. Обычай княжеского полюдья сохраняется в XII и ХШ веках и переходит в Суздальскую Русь. Но чем дальше, тем больше стирается его военный характер и сильнее выступает в нем характер судебно-административный. При этом князь получает дары, обратившиеся в постоянный твердо установленный доход. Но в Московское государство полюдье не заходит. Нет указаний, чтобы московские князья объезжали селенья и города для сбора доходов. С увеличением владений Московского государства, с изменением государственного механизма такие объезды становятся больше не нужны.

Комментарий

Частенько приходится встречаться с представлением, что полюдье было процессом получения князем дани с подвластных ему территорий. Для этого, мол, и отправлялся он с дружиной объезжать подвластные ему земли. Однако насколько справедливо подобное мнение?

Похоже, что не совсем. Собрать дань можно было, оставаясь в стольном городе, – мол, привезете положенное, не сахарные (то есть не медовые), чай…

Летопись рассказывает, как князь Олег «посла к радимичем, рька: „Кому дань даете?“ Они же реша: „Козаром“. И рече им Олег: „Не дайте козаром, но мне дайте. И вдаша Ольгови по щьлягу, яко же и козаром даяху“».

Все-таки дань – это некие материальные ценности, которые получает более сильный с более слабых, она есть своего рода откуп, например, за то, что дающих дань не будут разорять, грабить и т. п. Неслучайно именно в таком значении это слово употребляется и в позднейшие времена. И берут дань вовсе не обязательно со своих, то есть с соплеменников или непосредственно подчиненных территорий, но и с подконтрольных, а то и вовсе не находящихся в зависимости.

А полюдье же подразумевает несколько иное. Князь (вождь) объезжает свою территорию. Путешествие такое – дело по тем временам долгое, требует расходов. Отправляется немалый по численности отряд, и в ходе такой поездки князю и его доверенным лицам приходится не просто собирать то, что ему причитается, но, главное, самому исполнять некую важную для общества работу, то есть собственно властные функции. В первую очередь, конечно, это функции судебные. Возможно, приходилось также непосредственно на месте решать какие-то еще вопросы, необходимые для нормальной жизни.

Самое раннее описание полюдья, как считают, датировано началом X в. и встречается в сочинении арабского автора Ибн Русты: «И если у кого из них есть дочь, то царь берет себе по одному из ее платьев в год, а если сын, то также берет по одному из платьев в год. У кого же нет ни сына, ни дочери, то дает по одному из платьев жены или рабыни в год». Но это описание, скорее, относится к дани, а не к факту объезда земель.

Кроме того, отмечают и то, что полюдье как древний обычай сохраняло некие сакральные черты, например, выражавшиеся в объезде территории по кругу, как правило, посолонь. Таким образом правитель, как фигура некоторым образом священная, символически отмечал, маркировал своим присутствием подвластные ему земли, обеспечивал их защиту как в физическом, так и, если можно сказать, в магическом смысле.

Естественно, что подобные усилия требовали благодарности обычных людей, что выражалось в обеспечении князя и его спутников продуктами и другими нужными вещами (это называлось кормлением). С.Э. Цветков отмечает, что «патриархальная сущность полюдья хорошо выразилась в польском языке, где поборы, взимаемые князем во время полюдья, назывались „гощеньем“». Слово «погост», первоначально означавшее как раз административную единицу в Древней Руси и собственно ее центр, также, очевидно, следует считать родственным. И тогда понятно, почему погост впоследствии получил значение «сельское кладбище»: еще в Российской империи так именовали не просто кладбище, а населенный пункт с церковью и одним или несколькими домами, в которых жил священнослужитель со своей семьей и причтом. Конечно, священнику, которых когда-то было недостаточно, сподручнее жить в административном центре, к которому тяготеет какое-то количество деревень.

Появление погостов как центров сбора дани летопись связывает со временами княгини Ольги. Вполне возможно, это обоснованно, поскольку примерно в это время идет процесс становления государства, а традиционная общинно-племенная форма управления сменяется. Вместо самого князя-вождя дань собирают уже назначенные им люди, то есть появляется ранний государственный аппарат.

Но тут не выдержал князь Туровский, который не мог простить своему племяннику его отказа уйти из Переяславля в Курск и его смелого похода. Он стоит в красном плаще рядом со своим братом, опираясь на посох. Он только годом или двумя моложе его; ему тоже давно перевалило за 60 лет, но выглядит он, благодаря беспокойному своему нраву и буйным помыслам, гораздо старше; по возрасту он настолько отличается от своего рыжебородого брата, сидящего под окошком, что однажды в споре с ним сказал ему: «Я много тебя старше – я уже был брадат, когда ты родился!» Это тот самый князь, который когда-то, участвуя в общем походе киевлян против князей полоцких, дал клятву жителям города Изяслава, решившим сдаться, что защитит их от всякого насилия, и тотчас нарушил ее, отдав город на разграбление[14]. Он не пользовался уважением ни среди князей, ни в своем Турове, и только установившиеся родовые традиции позволила ему занять на съезде второе место. Вся фигура его, уже значительно истощенная, его хитрое лицо, на котором борьба страстей оставила многочисленные следы в виде глубоких морщин, наконец, полупотухшие, но все еще гневные взоры его, которые он устремил на дерзкого нарушителя родовых начал, все это ярко обнаруживает характер его природы – злобной, жадной и двоедушной. Он теперь заговорил – несдержанно, с оскорбительным презрением к сопернику, как грозный обличитель его лживости, забыв о том, что первый дал повод к междоусобной брани.

Вызывающим тоном, с ядовитою усмешкою на устах, напоминает он племянникам о неудачной их попытке взять Туров: «А далече есте шли… и вышли есте аки рыба на сухо»; все более возвышая свой голос и распаляясь гневом, он не может не поставить в вину своему обидчику нарушения извечного основания княжеских отношений: «Ты, крамольник, – кричит он, стуча посохом об пол, – замыслил противиться старейшему?!»

В этот момент старший брат его, видя, что дело принимает дурной оборот, считает нужным вмешаться. Глубокое страдание отразилось на его лице, чувствовалось в его дрожащем голосе, когда он воскликнул: «О многострастный (многострадальный) и печальный аз! Помышляю, како стати перед страшным Судьею, каянья и смеренья не приимшим межю собою. Молвить бо, иже Бога люблю, а брата своего не люблю, ложь есть… всем вам хочю добра… а что есть добро и красно (прекрасно), не еже жити, братья, вкупе (в согласии)!.. Оже (если) ли кто вас не хочет добра, ни мира хрестьяном, а не буди ему от Бога мира узрети на оном свете души его…»

Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович. Фрагмент фрески церкви Спаса на Нередице около Великого Новгорода

Инстинктивно чувствуя, что среди группы «младших» князей вряд ли он найдет поддержку и желая привлечь к обсуждению дела более опытных и пожилых князей, до тех пор молчавших, он обратился с просьбою высказаться к брату своему, приехавшему из Смоленска и сидевшему у окошка с мечом в руке.

Этот князь пользовался большим уважением, «не омрачи бо ума своего пьянством, кормитель бе черньцем (монахам) и черницям (монахиням) и убогым; мужьство же и ум в нем живяше, правда же и истина с ним ходяста, и иного добродеянья много в. нем бяше, вторый мудрый Соломон быв».

«А ты что скажешь, брате? – спросил его старший брат. – Годно ли ти мир? Пакы ли рать годно? А язь на тобе укладываю».

Тот встал и, поклонившись старшему брату, ответил: «Брате! Кланяютися, ты еси мене старей, а како ты угадавши (решишь), а яз в том готов (буду согласен с тобою) есмь; аже брате, на мне честь докладываешь, то яз бых (я бы), брате, тако рекл: рускых деля (ради) земль и хрестьян деля, то яз люблю, брате, мир лепле (лучше); ты (те) были на рать встали (начали войну), а што успели?» Затем, обратившись к племяннику, он сказал ему спокойно и внушительно: «Брате, хрестьян деля и всее Руской земли умирися!»

Настала, наконец, очередь высказаться и четвертому из дядей, который до сих пор сидел, глубоко задумавшись, желая решить дело по справедливости; но разобраться в сложных вопросах, выдвигавшихся новым укладом жизни, ему было не под силу, и он невольно вспомнил о старом испытанном средстве, на которое указывал в своем поучении Мономах: «Аще ли вы будеть крест целовати к братьи… целуйте и целовавше блюдете, да не приступни погубите, душе своее». С этой мыслью он встал, поклонился и сказал немногословно, но твердо: «А мы вси хрест целовали на том, ако кде твоя обида будет, а нам быти с тобою». Затем, обратившись к переяславскому князю, он сказал: «Брате мир с нами възми, а крест к нам целуй, а крови не проливай!» Его сосед, молодой свояк, встал вместе с ним и молчаливым поклоном дал понять, что и он того же мнения.

Когда же туровский князь, не утерпев, прибавил как бы про себя, но достаточно громко, что если кто не желает подчиниться решению старших, то пусть убирается к уграм или ляхам, «либо к отцю своему, дьяволу», то молчавший доселе мрачный рыжебородый племянник сурово заявил, метнув враждебно глазами в сторону дяди: «Мне отчины нету в угрех, ни в лясех, токмо в Рустей земли», – и стукнул мечом об пол. Упрямый старик и на это заметил ему вызывающим тоном: «Не шуми, сиди за печью, сверчок!»

Долго крепился молодой переяславский князь, едва сдерживая свой гнев, когда стрый (дядя) стучал посохом и кричал на него; он то поддавался увещаниям старшей братии, то, вспоминая нанесенные ему обиды, порывался высказать все накипевшее в душе; но, наконец, не выдержал. Злобные слова туровского князя заставили его заговорить. «Восприимше буй помысл», подняв руку по направлению к стрыю, он выступил на защиту прав младшей братии; он доказывал, что каждый из них имеет такие же права на общее достояние, как и старшие, что все они – одного княжеского рода, и что если старшие и впредь будут их теснить, то они будут добывать себе села и города «с бою»: «Не идеть место к голове, но голова к месту, – говорил он. – Мира с тобой не хощу, а мужи у мене есть». С этими словами он круто повернулся и, весь дрожа от гнева, вышел вон; вслед за ним гурьбой, злобно озираясь, ушли и его единомышленники. Старшие остались одни.

Еще лет 20–30 тому назад, когда начало родового старейшинства было сильнее, такой съезд, наверное, кончился бы тем, что князья «исправили» бы все «нелюбье межю собою», и летописец с чувством глубокого удовлетворения так бы окончил свою запись: «братья сотвориша мир межи собою… целоваша крест… и розъехашася». Теперь дело кончалось иначе.

На следующий день князья совещались с сопровождавшими их в Киев боярами и дружиною, причем младшие князья «особь (отдельно) думаху». Князь переяславский указывал братии и дружине на то, что после ожидаемой смерти старейшего киевского князя «всих нас старей будет туровский князь, но он „с нами не умеет жити“, и потому надо теперь же воспротивиться его завоевательным стремлениям и отнять у него надежду на старейшинство. И вот „сдумавше с мужи и с дружиною своею“ и „видевше у себе силу великую“, младшие князья решили не уступать; „а брань славна лучьши есть мира отудна, – говорили они, – со лживым миром живуще, велью пакость землям творят“; „и сташа вся братья на коних“, и послали племянники своему стрыю, князю туровскому, сказать: „Перемога нас (пересиль), тобе вся земля“. После того все разъехались „восвояси“.

А на следующую весну начались опять военные действия. Ожесточение туровского князя дошло до крайнего предела.

Созвав перед походом „боляры и первыя своя люди“, он открыл им свои злобные намерения: „Се пришел товар в рукы, – говорил он, – вам же буди кони, брони (оружие), порты (одежда); а человека оже (если) кто иметь (возьмет в плен) живаго, то сам будет убит; аще и золотом шито облечье (оплечье) будет, убий, да не оставим и единаго же живаго; аще (если) кто из полку утечет (убежит), не убить, имем (поймаем), а тех вешати или распинати; а о князех, оже будут у нас в руках, то сгадаем (решим потом)…“

Противная сторона готовилась к борьбе не менее усердно; братья-племянники посылали к другим князьям, „помоги просяще“; их союзник, черниговский князь, прислал им триста человек дружины.

Тем временем „преставися“ князь Киевский, который перед смертью принял схиму (схима – полное отречение монаха от всех земных помыслов).

„Тое же зимы, – замечает летописец, – знамения бысть многа на небеси… отторгаху бо ся звезды на землю; знаменья бо в небеси… не на добро бывают: но знаменья сица на зло бывают – или проявляют рати (предвещают войну), или глад, или смерти проявляют“.

Туровский князь не нашел нигде поддержки; „тяжка бысть ему, зане не бысть помочи ему ниоткуду же“, и в предстоявшей борьбе его ждала печальная участь.

Военные действия, как и всегда, начались с того, что князья-племянники ворвались в пределы Туровского княжества и начали воевать села и города, уничтожая хлеб и забирая в плен челядь. Наконец, верстах в десяти от Турова они встретили своего противника готовым к бою. В последний момент, накануне битвы, к туровскому князю приняв неожиданно на помощь угры в количестве 2000 человек; так как они были очень утомлены походом, то князь выслал им из Турова „питье много“. „Угре же пьяни величахуся, рекуще: оже на ны придут, а мы ся с ними бьем“. Князь, расставив на ночь „сторожи“, лег спать вместе с уграми. В полночь прибежали будить князя встревоженные воины, поставленные на страже, извещая его о приближении неприятеля. Князь с дружиною „всед на кони и нача будити угры; угре же лежахуть пьяни яко мертви“. „И бысть противу свету“ (ранним утром) подошли молодые князья со своими и с черниговской дружинам.

Средневековый Туров. Реконструкция П.Ф. Лысенко, 2018 г.

„Воздоживша надежю“ на Бога и на Пречистую Матерь Его я; на „святые ангелы Его“, князья воскликнули: „Убо смерть нам зде, да станем крепко!“ – и начали битву. И „тресну аки гром, – говорит летописец, – и брань бысть люта межи ими; и бишася наченъше с заутра и до вечера“. Погибло с той и о другой стороны немало бояр и простых „воев, причем все угры были умерщвлены в пьяном виде; после битвы наступил тихий сырой вечер; и слышен был крик живых, иже не до смерти убитых, и вытье прободеных“ за десять верст в Турове-городе и его окрестностях, и некому было хоронить мертвых; многие во время бегства утонули в реке; некоторые спаслись бегством».

В числе погибших был и престарелый туровский князь. А племянники, воспользовавшись расстройством туровской дружины, «взяша села вся и полон мноц, и взвратишася въсвояси опять», землю Туровскую «пусту створивще и пожгоша всю».

Однако недолго пришлось радоваться племянникам после победы. «Тяжко бысть кыяном, не остал бо ся бяшеть у них никаков князь»; и послали киевляне епископа в Смоленск пригласить в Киев следующего брата из той же любимой ими семьи[15]; «поиди к Кыеву, должен был сказать епископ, – ать не возьмут нас половци». Таким образом, Киев попал в руки одного из дядей, бывших на съезде; этот князь понимал старшинство в прежнем его родовом значении и постоянно твердил: «Противу моложьшему не могу ся поклонити». И борьба продолжалась.

В борьбе, которую мы проследили, перед нами вскрывается яркая картина разложения старых форм междукняжеских отношений и зарождения форм новых. Выйдя из ячейки нехитрого семейного строя, эти отношения постепенно, и с особенною быстротой со второй четверти XII века, стали из родовых превращаться в политические: отеческая опека должна была уступить место простому политическому первенству, которое принадлежало в XII веке киевскому князю, однако при условии сохранения полной самостоятельности за остальными князьями. Старейший по родству должен был стать старейшим по положению, но только как первый между равными. В смысле политическом понимал старейшинство и Батый, когда в 1243 г., передавая Ярославу Всеволодовичу первенство среди русских князей, говорил ему: «Будь ты старей всем князем в русском языце». Громадный княжеский род не мог держаться единодушным согласием всех членов; не выросла еще и та форма политического господства одного лица, которую мы видим впоследствии в Москве, и силою вещей должен был наступить тот промежуточный период, когда, с ослаблением чувства родственной любви и родовой власти, возникают частные политические союзы, как для поддержания политического равновесия, необходимого для осуществления действительной самостоятельности отдельных князей, так и в целях самообороны от кочевников. Понятно, что при таком положении вещей князь, претендовавший на главенство в роду и желавший занять киевский стол, должен был «уметь жить» со своими сородичами, должен был обладать соответствующими политическими дарованиями и тактом. И когда Андрей Боголюбский заговорил с южными князьями языком самодержца, то он встретил отпор, ибо «не приспе» еще время. Процесс перерождения семейных форм княжеского быта в быт государственный, начавшийся еще в Киевской Руси и переданный ею предприимчивому Северу, предварительно должен был пройти путь превращения княжеского рода из тесного кружка лиц, родственных по крови, в своеобразное сочетание самостоятельных княжеских владений, которое мы относим к особому – удельному – периоду русской истории.

Комментарий

«Снем бе речен, всим воем приехати ко град», – свидетельствует летописец. Снем – древнерусское слово, происхождение которого не вполне понятно и реконструируется лишь предположительно. А вот значение его вопросов не вызывает: это не что иное, как «съезд». Известно немало синонимов: соим, суим, суём, сейм, сход, сбор. Так обычно называют собрание князей, то есть своего рода семейный совет (поскольку все князья были Рюриковичами). В эпоху Древней Руси созывал съезд, как правило, Великий князь Киевский, он же и председательствовал на нем. Можно считать, что съезды князей были одним из важнейших органов власти в Древней Руси в домонгольское время, то есть в XI–XII вв. Практика княжеских съездов сохранялась вплоть до XIV в.

Как мы бы сказали сейчас, к компетенции съездов относились ключевые вопросы внешней политики, войны и мира, территориальные границы княжеств, а также вопросы, связанные с иерархией князей друг относительно друга. Здесь же проходил своего рода арбитраж, рассматривавший взаимные претензии властителей русских земель. Решения съездов имели иногда очень важный характер. Так, например, Любечский съезд 1097 г. ограничил перемещения князей пределами владений их отцов, что дало повод для множества конфликтов между княжествами. В любом случае поводов для различных взаимных претензий было, как несложно догадаться, предостаточно, особенно если принять во внимание сложную систему наследования власти, принятую на Руси. Речь идет о лествичном праве.

Обычно считается, что лествичное право наследования установил Ярослав Мудрый, но аналогичные схемы наследования существовали не только в Древнерусском государстве, оно было известно в некоторых других странах, так что, возможно, на Руси это было своеобразной фиксацией каких-то не вполне оформленных до того норм обычного права: «Если же вы будете ненавидеть друг друга, жить в распрях и вражде, то погибнете сами и погубите землю отцов и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим. Живите мирно, слушайте брат брата. Я же поручаю свое место старшему сыну моему и брату вашему Изяславу, его слушайте, как меня бы слушались, он будет вместо меня».

Суть такой схемы наследования сводится к тому, что сначала власть передается по горизонтали от старшего брата к младшему, а от младшего брата уже по вертикали к сыновьям старшего брата. За ними в очереди следуют сыновья следующих братьев от старшего к младшему и далее по нисходящей.

Ярослав Мудрый. Реконструкция С. Герасимова, 1939 г.

Немудрено, что при столь сложной схеме и при множестве наследных князей каждого уровня споры о том, кто в каком городе должен «сидеть», то есть править, были неминуемы. Если добавить к этому, что часть княжеских сыновей вообще оставались без своего наследного владения, то можно представить, какие страсти по этому поводу кипели при обсуждении наболевших вопросов на съездах.

Первый достоверно известный съезд Рюриковичей состоялся в 1026/27 г. в Городце (каком именно, точно не известно, тогда их существовало два). Участвовали в нем сыновья Владимира Крестителя Ярослав Мудрый и Мстислав Тмутараканский. После 1231 г. уместно говорить только о съездах локальных, подобных тем, которые проходили и раньше в отдельных княжествах, но единого государства более не существовало, так что необходимости и возможности организовать подобное мероприятие не было. Последний известный нам съезд князей прошел в Переславле-Залесском в 1374 г. по случаю крещения Юрия Дмитриевича – сына московского князя.

Мы не имеем сведений о порядке организации княжеских снемов. Летописные свидетельства скупы и немногословны. Имеются лишь сведения о факте события, иногда очень краткие, а также о принятых решениях. Зато мы знаем, что, несмотря на упоминания о клятвах с целованием креста, то есть самых надежных, как было принято считать, решения съездов выполнялись далеко не всегда, а клятвы не раз нарушались.

Так что рисунок И. Билибина, замечательного русского художника конца XIX – начала XX в., в значительной мере является авторской фантазией. Хочется задать немало вопросов и по части княжеской одежды и прочих изображенных им деталей, но надо ли? Настроение автор передал блестяще, причем, весьма вероятно, то, которое частенько и царило на подобных встречах властителей Древнерусского государства.

На берегу реки раскинулось село и боярская усадьба; она обнесена тыном или столпьем; кто был победнее, довольствовался изгородью из кольев и плетня. Главную часть высоких хором боярина составляет «истопка» – это зимнее жилье с муравленой или простой кирпичной печью; через обширные крытые «сени», которые служат приемной комнатой, идет ход в «клеть» – летний покой, который часто служит и кладовой для более ценных вещей: оружия, меди, свинца и всякого другого добра. В «подклети» или подвале – нижней части хором – живут «людие» и хранятся домовые припасы, которые должны быть под рукой: мука, соль, хлебы, копченое мясо, сало, а также что попроще из вещей – порты, холст, овчина, всякого рода «скора», воск, оружие для людей, глиняные горшки и другие предметы домашнего обихода. В покоях стоят кровати, лари для более ценной одежи, узорочья, паволок, дорогих шкурок и всякого «рухла», а на полках жбаны, мисы, ковши, ложки и разная домашняя утварь; скамьи, столы и стольцы (табуреты) по стенам, а также разбросанные кое-где на полу и скамьях медвежьи или рысьи шкуры дополняют незатейливое внутреннее убранство хором, придающее им несколько суровый, но своеобразный вид.

По соседству с хоромами во дворе находится церковь, а также различные дворовые строения, крытые соломой. Среди этих построек выделяется, прежде всего, «одрина» – помещение, предназначенное для разных надобностей; одрина могла служить прохладным местом для послеобеденного сна в летние жары; здесь тиун мог творить суд и расправу по поручению господина; сюда же могли сложить и лучшее сено, а также сельскохозяйственный инвентарь[20]: плуги, бороны, косы, топоры, остроги для рыбной ловли, серпы и «рогалие» (землекопные орудия). Рядом находится «поруб» с маленьким окошечком – место заключения для провинившихся холопов или пленных. В хлевах или, чаще, в «забое» (мМесто, обнесенное кольями или тыном) стоит домашний скот: быки, коровы, телята, козы, овцы, бараны и свиньи; особенным вниманием боярина пользуются его боевые кони дорогой породы, для которых устроена конюшня; неподалеку видны большие запасы сена, приготовленного в огромных стогах на зиму. Заметной частью боярской усадьбы является птичий двор, где находится много кур, гусей, уток, лебедей и журавлей. На краю усадьбы находится гумно, где сложены огромные скирды хлеба и где «на тоце» молотят его крепкими «чепи», и овин, где сушится часть хлеба перед обмолачиванием. Необходимость хранить хлеб заставляет устраивать сусеки, клети, амбары и глубокие ямы, где прятали рожь, отчасти пшеницу, просо, чечевицу, горох и полбу, ячмень и овес, мак и хмель, коноплю и лен. В больших погребах стоят корчаги «зелена вина» и много «медов стоялых». В отдалении от построек баня. Наконец, позади хором расположен хмельник, небольшой «сад красен», где растут яблоки, и особый загон, где растет «овощ» – репа, капуста, тыквы, бобы, чеснок и лук.

Все хозяйство здесь ведется по преимуществу трудами закупов и холопов. Во главе хозяйства стоит ключник из холопов же – сельский или «ратайный тиун»: он хорошо знает свою братию, от его зоркого взгляда и тяжелой руки не ускользнет никто; и боярин ценит его, так как он отлично соблюдает интересы своего господина. Он носит хорошую одежду, пользуется внешним довольством и лелеет надежду со временем выкупиться на свободу, но последний бедняк ему не позавидует: «Лучше мне видеть свою ногу в лапте, нежели в красном сапоге на боярском дворе», говорится в Слове Даниила Заточника; «Лучше мне тебе, князь, в дерюге служить, нежели в багрянице, на боярском дворе… Сколько ни городись он, но укора своего не избыть – холопьего имени».

Боярин, его «отроки» и тиуны встают рано, вместе с восходом солнца. Деятельный боярин в сопровождении старших слуг своих сначала обходит свой двор, внимательно осматривает свое хозяйство, убеждается, все ли в порядке; потом едет в поле. Там соответственно времени года идет под наблюдением ратайного тиуна тяжелая работа полузависимых закупов и обельных холопов обоего пола или по подготовке пашни для посева или по уборке урожая. В одном месте боярин понукает нерадивых, в другом разрешает накопившиеся за день, за два дела по хозяйству, в третьем производит суд и расправу, «наставляет на добро яростью» холопа, который чем-нибудь прогневил его.

Половецкие сабли XII—XIII вв.

К вечеру утомленные дневными заботами успокаиваются все, и семья боярина, и двор его, и челядь. Крепко спит боярское село, и даже почти не слышно сторожей, которые должны окликать друг друга и прислушиваться к тому, что делается в степи или на реке. Не замечают они, как с разных сторон подкрадываются к селу и усадьбе половцы. Под утро, когда сон особенно крепок, вдруг раздается дикий крик и завывание кочевников; меткими стрелами они убивают прежде всего стражу, бросаются к воротам усадьбы, взламывают их, выбивают двери, врываются в хоромы и стараются захватить все, что поценнее: самого боярина, его жену, сына, дочь – одним словом, всех, за кого можно будет взять богатый выкуп или получить хорошую цену на восточных рынках; сопротивляющихся убивают, не щадя даже младенцев. Они проникают в церковь, куда привлекают их богатые оклады икон и утварь; они грабят кладовые, шарят в сундуках, вытаскивают оттуда корзна или епанчи (верхнее одеяние – плащи), драгоценные пояса и украшения; выгоняют скот из забоя и хлевов, захватывают дорогих коней, сбрую и оружие. Один из них, предводитель этой шайки, напялил на себя кафтан и дорогую шапку, сел на лучшего боярского коня, захватил боярыню; другой половчин захватил красавицу-боярышню, остальные гонят перед собою самого боярина и его близких прямо в камыши, чтобы перейти вброд реку. Лихие наездники, вооруженные стрелами, саблями и арканами для ловли лошадей и людей, они, кончив набег, с полными руками хватаются за поводья, подгоняют коней ногами, спешат уйти. На картине изображен последний акт этой драмы. Часть кочевников ускакали вперед, угнав целый косяк лошадей и множество простых пленных. Предводитель зычным голосом торопит замешкавшихся товарищей, так как из соседних укреплений могут явиться русские отряды и, отправившись в обход, перерезать им дорогу. Все, чего нельзя взять с собою, они предают в жертву огню; связав пленникам руки, они понукают их, бьют плетью и пятами. Пленные, удрученные тяжким горем, с бледными лицами, часто нагие и босые, мучимые «гладом» и «водною жажею», иные, истерзанные и окровавленные, должны будут идти безостановочно день и ночь, пока не дойдут до кочевий; многие из них не выдержат страданий и умрут в пути.

Но и оставшимся на месте, спасшимся от половцев в лес, будет не лучше: им придется переживать тяжелые последствия набега: избы и амбары с хлебом сожжены, скот уведен, отец – поилец и кормилец семьи – убит или искалечен, и жизнь становится невыносимой. Трудно снова наладить хозяйство, а если и удастся устроиться, то новый набег опять разрушит то, что с таким трудом создавалось.

* * *

Под влиянием таких набегов во многих местах нивы забрасываются и зарастают травою и лесом; и где прежде паслись стада домашних животных, там вскоре водворяются дикие звери; города, даже целые области быстро пустеют.

Поросье, густо заселенное в конце XI ст. и составлявшее даже отдельную епархию с кафедрою в Юрьеве-на-Роси, после половецкого набега 1095 года быстро опустело, причем даже обыватели Юрьева ушли в новый город Святополч, построенный для них Святополком ниже Киева. Еще труднее было Переяславской земле, на долю которой приходилось больше всего половецких набегов; в продолжение XII в. та область постепенно пустела. Князь Черниговской области Святослав Ольгович в половине XII в. говорит: «Взял я город Чернигов с семью другими городами, да и то пустыми: живут в них псари да половцы», то есть княжеские дворовые люди да мирные «поганые», перешедшие на Русь.

Эта изнурительная почти четырехвековая борьба Приднепровской Руси с печенегами, торками и половцами оказала огромную услугу Западной Европе, обезопасив ее от нападений кочевников с северо-востока, как раз в самый критический момент ее жизни, в эпоху Крестовых походов, когда силы ее были отвлечены борьбой с сарацинами. Однако эта услуга дорого стоила самой России: она сдвинула ее с насиженного в Приднепровье места и круто изменила направление ее дальнейшей жизни. Русь истощалась в средствах борьбы с варварами. Никакими мирными договорами нельзя было сдержать их хищничества, ставшего их привычным промыслом. Мономах заключал с ними девятнадцать раз мир, передавал им много платья и денег, чтобы прекратить вражду, – и все напрасно. С тою же целью князья женились на ханских дочерях; но тесть по-прежнему грабил область своего русского зятя без всякого внимания к свойству. Дружинам в пограничных со степью областях приходилось чуть не постоянно держать своих коней за повод в ожидании похода. И у народа поневоле возникало раздумье: стоит ли жить дольше на старых местах при таких условиях.

Княжеские междоусобия, упадок торговли, приниженное положение трудового населения и половецкие нападения объясняют нам, почему с половины XII века народ начинает уходить на новые места, частью – на запад вглубь Галиции и Польши, частью – на северо-восток, за реку Угру, в междуречье Оки и Верхней Волги. С этих пор жизнь Киевской Руси надолго затихает, и татарский разгром 1240 года только довершает то, что произведено было внутренним процессом приднепровской жизни и близостью степи.

Было очевидно, что нельзя молодому организму Русского государства окрепнуть в водовороте тех столкновений и передвижений, какие происходили на юге; надо было поискать более спокойного места и там снова начать прерванную работу. Народ нашел верный исход из тяжелого положения, и история наша повернула на новый путь. С этого момента и начинается новый ее период – удельный.

Оценивая те условия, в каких пришлось жить и действовать русскому народу в первые пять веков своей истории, мы видим, что соседство со степью имело в его жизни господствующее значение. Однако это соседство, поставившее непреодолимые препятствия правильному ходу общественного и государственного развития России, имеет гораздо более общее значение, чем мы обыкновенно думаем, и оно должно быть рассматриваемо, как и всякое крупное явление, с широкой общеисторической точки зрения.

Половецкий шлем с личиной, конец XII – начало XIII вв.

Вызываемая этим соседством борьба со степью, борьба земледельца с кочевником проходить через всю историю той части человечества, которая жила на границе громадного степного пространства, окаймляющего пустыни нашего материка. Кочевники совершают хищнические набеги на более обеспеченное и культурное оседлое население, земледельцы отстаивают свое право пользоваться продуктами своего тяжелого труда и под напором нужды, вызываемой естественным приростом населения, углубляются все больше и больше в степное пространство, захватывая и распахивая втуне лежащую землю.

Частью этой великой исторической борьбы и является вековая борьба русского народа с целым рядом кочевых народностей, среди которых позднее особенно видную роль играют татары, киргизы, калмыки и башкиры.

В настоящее время мы являемся свидетелями конца этой двенадцативековой упорной борьбы, кончающейся победой земледельца, и, может быть, уже не далеко то время, когда последние кочевники должны будут перейти к оседлому образу жизни и взяться за соху.

Однако в начале этой борьбы кочевники, благодаря неблагоприятно сложившимся для приднепровского населения условиям, оказались сильнее, и русскому народу пришлось уйти в леса и болота сурового Севера, чтобы там собраться с силами и сложиться в сильную и своеобразную великорусскую народность.

Комментарий

Происхождение половцев – народа, доставлявшего столь великое множество неприятностей Древнерусскому государству, до сих пор до конца не выяснено. Скорее всего, за «кыпчаками», «куманами», «половцами» русских летописей в действительности (как часто бывает) скрывается не один народ, а несколько родственных или не очень родственных племен. Их традиционно считают тюрками, но на присутствие у них и монгольской составляющей указывают арабские историки и географы XIII–XIV вв., такие, как Шихабуддин ан-Нувайри и Шамсуддин ад-Димашки.

Первые сведения о народе «кыпчак» восходят к первой половине VIII столетия н. э. Тогда китайцы и уйгуры разбили так называемый Второй тюркский каганат и дали побежденным презрительное прозвище «кыпчаки», то есть «беглецы», «изгои», «неудачники»…

На Руси «кумане рекше половци» становятся известны, если судить по летописи, в конце XI в. Половцами их стали называть, возможно, потому, что в представлениях летописцев Среднее Поднепровье по правому берегу Днепра было Русской землей, а левое вплоть до Волги – «той». Ее также называли «он пол» или «оный пол». Там и живут «оные обитатели пола», то есть половци (Скржинская Е.Ч. Русь, Италия и Византия в Средневековье. СПб., 2000). Подобное мы можем видеть и в «Этимологическом словаре» М. Фасмера, где есть слово «онополец, онополовец», то есть тот, кто живет по ту сторону реки (от церковнославянского «об он пол»).

Во второй половине XI в. южнорусские степи заселили около дюжины больших половецких орд, насчитывавших от 30 000 до 50 000 человек каждая. Половцы поглотили и ассимилировали других обитателей степи – торков и печенегов. Постоянные места кочевий у них отсутствовали, они отличались большой подвижностью.

Половецкие каменные «бабы» (по Н.И. Веселовскому)

Жильем им служили войлочные юрты и крытые повозки, пищей служили молоко, сыр, мясо, рис и просо, которые получали путем обмена. Основным товаром служили захваченные рабы, которых потом продавали в Азии и в Крыму.

Половецкие воины умели преодолевать водные преграды, перемещаться с высокой скоростью, чем удивляли хронистов и очевидцев. «Это летучие люди, и поэтому их нельзя поймать», – пишет Евстафий Солунский.

Не имея хороших ремесленных навыков, половцы обладали слабым вооружением и защитой. Луки и копья, кожаные или войлочные доспехи, отсутствие овальных орудий не позволяли им осаждать даже не очень сильные крепости, тактика их в основном сводилась к засадам и прочим военным хитростям. Во второй половине 80-х гг. XI в. половецкие набеги становятся все более частыми и опасными. «Створи бо ся плач велик в земле нашей, опустеша села наша, и городе наша», – пишет летописец.

По счастью, и на страшных половцев была в конце концов найдена управа. Русские дружины сами начали активно действовать, ходить в походы на половецкие земли. А половцы в то же время, напротив, начали оседать на землю, постепенно меняя свой образ жизни. Несколько общерусских походов на половцев позволили начать говорить с ними с позиции силы…

Однако власть игумена не произвольна. В своей деятельности он руководствуется уставом монастыря и строго исполняет его предписания. В важных случаях он не прочь выслушать мнение братии. Игумен – главный начальник монастыря, но при всей своей энергии и силах все бремя монастырского устава он не может нести один. У него несколько помощников. Одни из них надзирают за поведением монахов, другие ведают церковные дела монастыря и монастырское богослужение, третьи ведут хозяйство. Все они избираются игуменом, состоят под его непосредственным руководством и отдают ему отчет в своих действиях.

В управлении и заведовании монастырем, его хозяйством и имуществом помогает игумену эконом. Ввиду важности и трудности дела игумен избрал для него самого способного и старейшего инока, отличающегося рассудительностью, опытом и энергией. Это второе лицо после игумена и в церкви, и в трапезе, и в других собраниях, ему братия оказывает должный почет и уважение. Он хранит монастырскую казну и имущество, ведает приход и расход, содержание монахов, их одеяние и обувь. В его ведении находятся тиуны и приставники, которые живут в монастырских селах, заботясь о содержании монастырского скота и заготовлении для обители всяких припасов. С ним разделяет труд кутник – трапезничий, заведующий кладовыми с съестными припасами, амбарами с хлебом; он следит за приготовлением всего для трапезы, за порядком и тишиной в столовой. Кутнику дан в помощь ключник, хранящий ключи от всех хозяйственных служб и имеющий под своим руководством повара.

В церковном деле главный помощник игумена – уставщик-доместик. Он блюститель храма и его принадлежностей, распорядитель в богослужении. Он заботится о благоустройстве и благочинии в церкви, предначинает песни и устанавливает пение, читает во время трапезы поучения. Ему помогает церковный устроитель – пономарь, на обязанности которого лежит забота о веществах, потребных для совершения таинства. Он «строит добро в церкви, кандилы масленные[24], изнывая и приливая масло в меру», он поддерживает чистоту в церкви и ведает церковный звон.

Важное место среди братии занимает вратарь, неотлучно находящийся у ворот монастыря. Тут же и келья его. Он наблюдает за всеми входящими и выходящими, опрашивает их, дозволяя выходить только тем, кто получил разрешение от игумена и предъявит ему «печать» настоятеля. Он отходит от врат, затворив их, только во время божественной службы.

Все эти лица необходимы, чтобы хранить порядок, установленный в монастыре, чтобы направить и поддержать различно настроенных иноков и руководить людьми, стоящими на различных ступенях монашеского совершенства.

До некоторой степени мы можем проследить это различие по одеждам находящихся на монастырском дворе. Одни – в одежде мирской. Это – те послушники, которые только начинают монашескую жизнь, монахи новоначальные или первоначальные. Приняв их в монастырь, игумен не сразу постригает их, а оставляет на испытание. С благословения и дозволения игумена живут они в обители. Им велит игумен ходить в своей одежде, пока они не усвоят себе строй монастырской жизни. Некоторым из них, уже прошедшим искус, он разрешает еще до пострижения надевать, после молитвы и освящения, одежды монашеские: клобук, сделанный из шерсти самими монахами, и длинную черного цвета одежду, грубую с прямым воротом, доходящую до половины голеней или спускающуюся несколько ниже их. Иные из них, ревнующие об умерщвлении плоти, надевают рубашку из жесткой шерсти, власяницу, которая колет и жалит их тело. Те, кто прошел все испытания, кто окреп в подвигах иноческого жития и отвратился от земных помыслов, те после испытания постригаются.

Торжественно среди церкви в присутствии всей братии, при зажженных свечах, игумен спрашивает инока, желает ли он сподобиться монашеского чина, по доброй ли воле пришел он ко Христу, отрицается ли он от этого мира и пребудет ли он в монастыре до последнего движения жизни. Дав на все утвердительные ответы, постригаемый произносит монашеские обеты девства, нестяжательства, поста и смирения. Тогда игумен оглашает его, то есть наставляет его относительно целей предстоящей ему жизни.

«Ты как свеча, волен в себе до церковных дверей, – говорит ему игумен, – потом не смотри, как и что из тебя сделают. Ты, как одежда, знай себя до тех пор, пока не возьмут тебя в руки, а потом не заботься, если разорвут тебя и на тряпки. Имей свою волю только до вступления в монастырь, по принятии же монашеского образа всего отдай себя в послушание, не скрывай в себе и малого своевольства». Затем крестообразно во имя Отца, Сына и Св. Духа постригает ему игумен волоса на голове. Это знаменует не только посвящение постригаемого Богу, но и отложение всех плотских желаний и переход в жизнь чистую, с отрешением от мира. После этого постриженный во время пения трисвятого принимает из рук игумена монашеские одежды (чин пострижения остался почти неизменным до нашего времени). Каждая из них должна напоминать ему о той или другой добродетели, к которой инок должен стремиться всеми силами. На постриженого надевают рясу – ризу правды. Стан его стягивают кожаным поясом в знак того, что препоясывается силою истины на борьбу с врагами его подвижничества, в умерщвление тела и восстание духа, в знак готовности на добрые дела. На голову ему возлагают скуфейку, клобук шерстяной – шлем спасения, который должен постоянно напоминать об его обязанности хранить простосердечье и незлобие. По груди и спине его повязывают перевязью-аналавом как символом того креста, который инок берет на себя, чтобы следовать за Христом, твердо и строго выполняя заповеди Спасителя. Наконец, накладывается на него мантия – броня правды, которая будет внушать иноку, что он, умертвив плотские страсти, постоянно должен прилежать добродетели. Мантия охватывает все тело, показывая этим, что все члены тела монашествующего мертвы. После этого постриженный отрешен от мира и получает вместо мирского имени новое. Ему дается свеча, и все в знак единения целуют его. С этого времени инок не расстается с мантией, без нее не выходит из кельи. Эти монахи называются мантейными. У одних, кто работает, мантия короткая, чтобы не мешала движению, у других – более длинная – до половины голеней, а иногда она бывает и так велика, что ею можно закутаться и вполне закрыть себя всего от непогоды.

Кроме новоначальных и мантейных монахов есть еще и принявшие великую схиму, люди высшего совершенства. Их можно узнать по куколю с изображением креста, совсем закрывающему их голову. Тех не видно на дворе монастыря: они живут в уединении и безмолвии, в постоянном созерцании Бога.

Цвет, покрой и общий характер одежды, выражая монашеское любомудрие, скорбь и сетование о бывших заблуждениях, должен располагать инока к добродетели, побуждать душу его презирать земное и взирать горе, чтобы она могла отрешиться от всего земного и тем легче перейти в селения небесные.

Но подняться до этой конечной цели монашества далеко не все могут в равной степени. Поэтому еще сильнее, чем по внешности, монахи различаются по внутренним качествам, душевным настроениям и степени духовной работы. В этой работе над собственным совершенством много зависит от того, чего ищут приходящие в монастырь и насколько у них есть силы для достижения высокого идеала подвижничества.

Одних привела в монастырь бедность, скудость домашнего крова, легшая невыносимым гнетом на них. Это мелкие люди, которые имели в виду в монастыре покормиться, а некоторые из них еще желали превратиться из смерда в «отца» и тем удовлетворить свое честолюбие. Другие, пострадавшие от неустойчивости строя, от тяжелых условий жизни, пришли сюда, чтобы укрыться от тревог и насилий и найти здесь спокойную тихую жизнь.

Это – сыны мира. Они вступили в монастырь необдуманно, по нужде, по корысти, по неверному расчету, с целями, не имеющими никакого отношения к подвижничеству. Это монахи только потому, что отпустили волосы (длинные волосы стали носить монахи с начала IX века) и бороду и переменили платье. Они не порвали связей с миром и живут им. Получив кров и пищу, одежду и спокойствие, они уже недовольны, что стол скуден, одежда груба, помещение тесно, лишение пищи и сна им тяжело, трудны работы, неустанное бодрствование и молитва. Они не приходят к началу Евангелия, беседуют в церкви, «не текут на дело с прочиею братией со тщанием». Они не прочь пойти в город и там пожить, не прочь собрать себе в келью побольше «доброхотных даяний». Эти люди мало заботятся о своем нравственном и религиозном совершенствовании. Презирая знание, они восстают против учения, забрасывают бранными словами начитанного собрата. Они склонны больше к чревоугодию, пьянству, «ни во что вменяют» обет послушания, «мудрствуют высоко, повелевают с гордостью». Попадаются среди них и такие, которые лгут, клевещут и даже обкрадывают братию и монастырь.

С горестью видит это игумен и часто обличает таких иноков за нерадение о своем спасении: «Мы называемся именем черноризцев, – говорит он им, – а злыми делами далеко отстоим от них. Читаем жития святых и затыкаем уши, чтобы не слышать об их мужестве, а на речи непристойные, на укоры, на гнев не ленивы, на это и уста отверзаем, и очи не дремлют, и ухо отверсто. Когда время службы зовет нас в церковь, Сатана омрачает наши сердца леностью, чтобы не идти не только в церковь, но и на трапезу. О повечерии нечего и говорить. Сколько раз я говорил о том, и нет ни одного из вас, кто бы послушал. Сколько лет прошло, и я не вижу ни одного, кто пришел бы ко мне и спросил: как мне спастись! Молю вас, братия, подвизайтесь в посте, молитве, пекитесь о спасении душ, возвратитесь от злобы и путей лукавых».

«Окаменело сердце иных, им трудно слушать ушами, смущаются помыслы души их, и неослабно в них хотение сотворить грех…» В случае неоднократных заблуждений, когда не только слова, но и епитимия и другие наказания не действуют, недостойных иноков игумен удаляет из монастыря, чтобы их пример не заразил слабых. Но на других действуют слова игумена, и особенно пример его жизни, и они исправляются.

Трудно принять мысль и так проникнуться ею, чтобы отрешиться совершенно от того, что впитано с детства, к чему привыкла мысль и воля в течение долгой жизни в языческом обществе. Еще труднее перестроить свою всю жизнь, весь внутренний мир, духовно переродиться.

Даже высшие слои, князь, дружина, купцы, за немногими исключениями, приняли христианство чисто внешним образом и были полуязыческими. Вся же громадная масса населения по миросозерцанию, навыкам и образу жизни была языческой и, чем дальше от торговых и культурных путей и центров, тем реже могла слышать проповедь и прикасаться к христианству. Для нравственного перерождения этой массы церковь не имела ни достаточного количества сил, ни времени. Поучения пастырей до XIII века направлены против язычества и показывают, что оно часто стояло нетронутым особенно в глуши лесов и болот. В лучших случаях бывало механическое соединение воззрений христианских и языческих в виде двоеверия. Только после XIV века язычество в массах населения потеряло цельность и, вступив в органическое сочетание с христианством, придало народным христианским верованиям своеобразный оттенок. С этого времени поучения обличают главным образом обрядность, пережившую миф и потерявшую свой смысл.

В полуязыческом миру человек свободно отдается всем своим влечениям; там наслаждение, веселая жизнь без стеснений, гудки, сопели, песни, пиры во всю ночь В монастыре полная неприязнь ко всему, что может сообщить прелесть земной жизни. «На что тебе, христианину,– говорят здесь,– гудок и сопели? У тебя есть гусли псалтырные. На что тебе песни? У тебя есть псалмы[25]. Смеха бегай, бегай лихого скомороха, поганьское бо есть, а не христианское. Не ищи веселия и всякой утехи – есть книги животворные, читай святых мужей повести, учения, дела…» Жизнь сама по себе не имеет цены: «Не наслаждение, а страдание дает смысл жизни», должно не избегать страдания, а искать его, нужно поститься, удручать плоть (так в знойную ночь выходил обнаженный инок на болото, чтобы комары впивались в его тело, когда он пел псалмы и прял волну). Слезы и грусть, страдание и болезнь – удел инока. Все это нужно переносить с радостью в сознании, что если бы Бог захотел, то помиловал бы. «На земле – скорби, туга и недуг вмале, за гробом – радость и веселие; там нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, того ради сие претерпевший до конца спасен будет».

Там, в миру, ценятся богатства, роскошь, блестящие одежды. Здесь всякое стяжание считают матерью всякого зла. Сребролюбивый готов затягаться до смерти, не любящий же богатства человек Господа возлюбит и заповеди его сохранит: он не будет беречь имение, а раздаст все и будет жить в произвольной нищете, ходить в худых, убогих ризах: там славятся светлыми ризами, здесь – добрыми делами.

Там, в миру, в полуязыческом обществе пользуются особым уважением сила, «буесть» – отвага, самоуверенность, сознание своих сил; в почете даже обман, ведущий к успеху; там ничего не стоит зазвать, заманить врага и убить[26]; там «гордятся велеречием, со всеми спорят, всех укоряют»; там «восхищают земную честь и власть, сан и славу». В монастыре желают подчинить языческую гордыню и необузданность христианскому смирению. Здесь воспитывают уважение и любовь ко всякой кротости. «Не имей буести, ни гордости, ибо в сердце гордого обитает дьявол, и слово Божие не может утвердиться в нем», – учат иноки. Здесь – против коварства и обмана: «Не буди ино на сердце, ино на устех», здесь проповедуют терпение, перенесение досады, клеветы, поношения. «Чем хочешь спастись, – говорят здесь, – если и постник, и трезвенник, и нищ, и без сна пребываешь, а досаждения не терпишь, не увидишь спасения». Вместо богатыря физической силы здесь выдвигают богатырей духа, нравственной мощи, вместо примеров коварства и насилия – образцы любви к ближним и помощь страждущим. «Тех, кто мало причастен свету, тех житие и тех правопуть приими, тех нравы ты взыщи со всею силою и со всею кротостью». К этому призывает монастырь.

Для того чтобы пересоздать таким коренным образом самого себя и свою жизнь, нужны яркая мысль, горячее желание и сильная воля. Это удел не всех, а только немногих избранных, тех, у кого есть жажда спасения и духовная крепость, кто имеет силы для борьбы с самим собой и способен к самоотречению и подвигу.

Среди иноков есть такие, которые, «как земля, жаждущая воды», приняли слово Божие, которые со всею горячностью новых последователей отдались иночеству. Это истинные монахи, искренно ценящие высокие идеалы и всю жизнь остающиеся им верными, упорно борясь за осуществление их.

Таков старец, благочестивый постник, усердный молитвенник и трудолюбец. В миру он вел бурную жизнь. Затем он пришел к мысли, что все в этой суетной жизни обманчиво, что все земное протекает, проходит мимо, а будущие блага непреходящи и вечны, и бесконечно Царство Небесное, уготованное Богом любящим его, и он решил уединиться в монастырь, чтобы молиться и каяться, «искупить многие смерти от своих рук». Когда он вступил в обитель, он не знал грамоты, был «невежа словом». Здесь он выучился читать и писать и отдался письму как богоугодному делу, как подвигу иноческому. Немало он изготовил книг для своего монастыря, для других обителей, для князей и бояр. Написал он не один служебник, Псалтирь, Евангелие и Апостол, написал и кондакарь[27] с нотными знаками – крюками, «так как книгам хитер был писати». Теперь он стар, слаб глазами, не может писать так, как писал раньше, и он приохотил к делу писания одного способного инока. Он научает его, какой нужно выбирать пергамен, как нужно его разглаживать и зачищать, какие оставлять «берега» – поля, как прочерчивать острием на страницах линии для правильности письма, как чинить перо[28], как составлять чернила и киноварь (киноварь – минеральная красная краска). Внимательно следит за ним старец, чтобы он точно и правильно списывал, чтобы не ломал пера, не портил и не пачкал рукописи, удаляя тех, кто приходит к нему, рассеивает и мешает столь важному делу. Уже более шести месяцев работает над перепиской Евангелия молодой писец. Сидя за аналоем, на котором разложены «харатьи» (харатья или хартия – пергаменная рукопись, отсюда «харатейные списки»), тщательно, медленно, с любовью выводит он красивые буквы крупного четкого уставного письма, успевая написать не более полутора листов в день. Работа уже близится к концу. Остается написать киноварью на остальных листах пропущенные начальные буквы да дать собрату иконописцу, чтобы тот искусной рукою нарисовал ему красками и золотом заставки в начале глав. Закончит тогда свой труд инок, означив год, число и месяц начала и окончания письма, и сделает приписку, в которой выразит радость об окончании долгой работы и будет просить, чтобы его книгу читали, «справливая Бога для», не кляня его за описки.

Примером скорого писания может служить «Апостол» 1220 года в 240 листов в лист, написанный в два месяца без нескольких дней, то есть по 4½ листа в день. Образцом обычного письма является Остромирово Евангелие 1056–1057 года, изготовленное дьяконом Григорием для новгородского посадника Остромира при 294 листах в лист в 7 месяцев, то есть 1½листа в день. При медленности работы стоимость книг была значительна. За молитвенник Владимир Ярославович Галицкий заплатил 8 гривен кун (от 20 до 100 руб.). Книги, как драгоценность, хранились в кладовых. От XI века до нас дошло около 30 книг, от XII века – около 65.

Тут же, в келье, подле него работает и его руководитель – старец. Он то сучит нитки, то заготовляет доски и кожу для переплета, то вплетает написанные тетради[29], то сам берется за перо, чтобы продолжать начатый им летописный свод (летописный свод – компиляция из летописных заметок, т. е. записей событий с хронологической датой, и летописных сказаний, т. е. цельных рассказов о выдающихся событиях; соединение нескольких сводов – летописный сборник). В течение нескольких лет подряд, из года в год он заносит в свою запись события, которые совершаются на его глазах. Он внимательно отмечает изменения и события, которые происходят в церковной жизни вообще и жизни монастыря в частности, записывает поставление и смерть игуменов и епископов, построение и возобновление церквей и монастырей, пожертвования на обитель, нашествия и невзгоды, неурожаи, морозы, зловещие знамения. К тому, что он видел сам, он присоединяет и то, что узнает из живых рассказов современников о совершившемся в городе и княжестве. Недавно он получил новые сказания, и хочется ему дополнить ими свою запись. Нелегкое это дело. Нужно все сопоставить, привести в связь, примирить, найти места для вставок и искусно внести их. Со скорбью он говорит о княжеских междоусобиях, об отсутствии братолюбия, осуждает нарушение прав и религиозных обязанностей, непонимание пользы Русской земли, приверженность к языческой вере. Спокойное течение его рассказа прерывается иногда диалогом, когда он повествует о том, чего свидетелем был сам. И творит свое дело старец, не подозревая того значения, какое получит позднее труд, написанный его рукою в тиши кельи, для изучения многих сторон жизни Древней Руси.

«Как звезда светится» и другой инок глубокого благочестия и смирения. Родом он знаменитый боярин[30]. Слыша еще в детстве о великих подвижниках[31], он рано положил в сердце своем твердое намерение быть их подражателем. Он отказывался от детских игр, не любил одежд светлых, надевал рубища и работал вместе с рабами со всяким смирением. Тайком от всех он заказал себе у одного кузнеца железные вериги, ходил в них, не смущаясь тем, что они натирали ему тело до крови и ран. Воодушевившись словами Писания, отвергнув все просьбы родных, он решил принять пострижение. Несколько монастырей обошел он, но, видя его простоту и худость одежды, ни один настоятель не принял его. Когда же наш игумен сжалился над ним и, видя его твердое желание, после искуса постриг его, инок с ревностью отдался подвижничеству. Три года он пробыл в поварне, работая на братию. Своими руками он колол дрова для приготовления пищи, а в свободное от дел время он пел часы Богу. Потом его приставили к монастырским воротам, и пробыл он тут три года, не отходя никуда, кроме церкви. Затем игумен назначил его служить в трапезе, и, наконец, волею игумена и всей братии он принужден был иметь келью, которую сам построил себе и около насадил огород малый.

Он крепкий постник: ест хлеб с водою, вареную зелень или одну сырую. Постом и воздержанием иссушал он свою плоть, от постоянного поста он худ и бледен. Беспрестанно он в труде, никогда его не видят праздным. То он плетет копытца (т. е. чулки) и клобуки, носит их в город продавать, а на вырученные деньги покупает для братии жито; ничего не берет себе, а если кто ему даст что-либо, он это раздает убогим и нищим; то, поставив в келье своей жернов, он берет из сусека пшеницу и своими руками перемалывает ее, большую часть ночи проводя без сна в трудах и молитве (молитва – орудие для постоянного дисциплинирования воли); то неленостно работает он топором (см. картину). Даже во время труда у него всегда на устах молитва Иисусова: «Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». Ибо молитва – самый благоуханный, самый приятный для Господа фимиам.

Это натура мягкая, кроткая, всецело проникнутая мыслью, что спасения можно достигнуть только трудом, изнурением, молитвою, всевозможным терпением и страданием. Наш старец «прост умом», он не способен к энергичной деятельности, ему не дано создавать, он чужд мира и его дел.

Совсем иного характера уставщик-доместик (см. картину). Это человек столь же сурового аскетизма, сколько и героического дела. Для него недостаточно думать о собственном спасении, он чувствует в себе силы действовать на благо ближних, желает спасти не только себя, но и других. Это муж, способный руководить, положить начало. Он не может заключиться в келье. Он ничего не боится, он готов на все.

Сын богатого и уважаемого человека, он с юных лет обнаружил остроту ума и жажду знания. Будучи отдан «единому от учитель» «книгам учити», он быстро овладел грамотою и, чуждаясь игры, ходил в церковь, где пел и читал. Также и дома он проводил много времени за чтением. Юношей, похоронив родителей, он, презирая мирское, роздал все имущество вдовам, сиротам, убогим и решил постричься в монахи. Обходя монастыри, он долго не мог остановиться. То ему не нравился строй жизни монашеской, то его не принимали, требуя от него большой вклад. Наконец, его приютил наш монастырь. С большим жаром отдался инок подвигам аскетизма, соединяя с этим жажду к чтению. В небольшом монастырском книгохранилище он нашел сочинения Кирилла Философа, жития и творения Василия Великого, Ефрема Сирина, Иоанна Златоуста, Феодосия Печерского (последних четырех упоминает составитель жития Авраамия Смоленского XIII века), Минеи Четьи, Патерик и Пролог[32]. Интересуясь не только писаниями святых отцов, он достал и «Златые Чепи», и «Поучение некоего отца к сыну», и даже «Голубиные книги», в которых рассказывалось о явлениях природы, о сотворении мира и человека, излагались нравственные житейские поучения. Писания эти он достал, перечитал, и не без труда, так как подобные сочинения многими считаются еретическими. Эти книги – апокрифические – отреченные. Многое, чего не было в монастыре, он желал иметь в обители. Некоторые монастырские рукописи были ветхи, растрепанные и в недостаточном количестве, а он думал, что и кто-нибудь другой пожелает прочесть, и он писал сам и приспособил переписчиков, чтобы сделать списки.

Чтение писаний наполнило душу его словесами Божиими, возбудило его мысль. Уносясь мыслью к Страшному суду и прохождениям души чрез мытарства, он написал две иконы Страшного суда с изображением воздушных мытарств и стихи к ним. Возбуждаясь сам зрением этих икон к постоянной памяти о часе смертном и Страшном суде, он и других заставлял останавливаться чаще мыслью на них, чтобы в постоянном размышлении о Страшном суде денно и нощно молились, неосужденно предстать пред престолом Божиим.

Видя такую жизнь инока, игумен поставил его в священники и сделал уставщиком-доместиком. И теперь «не в молчальной келии он жил», а взял на себя труд «корабельника и кормчего, ведущего путь и пристанища», и трудится он ревностно. В соседних с монастырем приходах службы совершаются не всегда благоговейно и часто невразумительно. При невыработанности русского языка, при неумении переводить с греческого на церковнославянский службы представляют смесь греческих слов с русскими. Не понимая этого набора слов, многие во время службы говорят громко о житейских делах. Вот образец из службы в одном кондакаре XII века: «Раби Господа алелугиа; по всей земли алелугиа; ти икоумени алелугиа; о Теос моу алелугиа; Слава тебе Боже, алелугиа». В 8-м гласе: «епи си Коурие илипса, алелугиа, слава тебе, Боже, алелугиа». Пелось это по-гречески и по-славянски рядом. Слова псалмов, может быть, пелись немногими, а всем известное повторялось всеми присутствующими в церкви. Малограмотные, плохо обеспеченные священнослужители отправляют службы без всякого порядка. Сначала приходскими священниками были греки и болгары, они и внесли это смешение. Появившиеся русские не были достаточно подготовлены. Грамотных было трудно отыскать, ставили неграмотных и малограмотных. Впрочем, и таких было нелегко найти: для зажиточных людей это было малопривлекательно, шли главным образом те, кто не имел ничего лучшего. Корма приход давал мало; немного можно было взять с малосостоятельных смердов, а платы были большие: в пользу епископа полагалось внести плату за посвящение и затем еще оброки. Живое слово проповеди раздается редко.

Миниатюра из жития Сергия Радонежского, XVI в.

Новый уставщик не только хороший чтец, он и толкует темное. Сам совершает он литургию с благоговением, много заботится о порядке службы в монастыре, о ее благочинии и строго запрещает в храме небрежение и разговоры. Владея даром слова, он часто в церкви говорит поучения: «Мы созданы, – учит он, – не для того, чтобы есть, пить и одеваться в красивые одежды, а для того, чтобы угождать Богу… Жизнь земная есть война, а для войны нужны оружия, нужны познания опытные: так для брани духовной нужно учиться многому у опытных святых мужей, нужно от них узнать, какое духовное оружие полезно в каком случае. Для ведения успешной войны – одно средство, одно оружие – знание».

Идет слава о новом уставщике-проповеднике в близлежащий город, и «князи, вельможи, свободные, рабы и рукодельные люди стекаются слушать божественное чтение, пение и проповедь его». Игумен дал ему дозволение принимать мирян и давать им наставление: «дадеся бо ему благодать Божия». Всех нуждающихся он приглашает в келью, объясняет, читает им, говорит о нравственном совершенстве, о часе судном. С любовью и радостью приходят к нему и принимают его советы.

Много приобрел себе друзей инок, но немало среди братии и недовольных им. Одни завидуют ему, другие косо с недоверием смотрят на его проповедь и занятия чтением книг[33]. Они вспоминают, что был у них брат-инок, похожий на нового доместика, и дьявол прельстил его. Явившись к нему, он сказал: «Ты не молись, а только читай книги, и через это будешь беседовать с Богом и из книг станешь подавать полезное слово приходящим к тебе». Прельстился брат и не стал молиться, а прилежно занялся чтением и поучал приходивших к нему, беседовал и пророчествовал. Скоро он знал весь Ветхий Завет наизусть. Евангелия же и Апостола он не хотел ни видеть, ни слышать, ни читать и другим не давал беседовать с собою о них. Из этого все поняли, что прельщен он от врага, и вот св. отцы не стерпели этого, пришли к прельщенному, помолились Богу, отогнали беса от затворника, и после он не видал его более. Вышел монах из затвора, и спрашивали его о Ветхом Завете, чтобы услышать что-нибудь. Инок же клялся, что никогда не читал таких книг, даже забыл сразу грамоту, так что блаженные отцы должны были учить его вновь грамоте[34]. «Не от дьявола ли это и у уставщика, – говорят иные из братии, – ибо знание и земная мудрость иногда бывают и даром бесов».

Но не смущается уставщик этим говором, завистью и кознями, крепок он духом и горит ревностью к своему делу.

И теперь, когда раздались удары в било, первыми идут настоятель и доместик, недаром они постоянно и настойчиво требуют посещения церкви: для спасения души необходима общая молитва. «Под предлогом болезни не отлучайся от собрания церковного,– говорят они.– Овца в стаде безопасна, а, отделившись от стада, скоро погибнет от волков. Ибо как дождь растит семя, так церковь влечет души на добрые дела. То, что ты творишь в келье, маловажно, не имеет такой силы, как в церкви. Читаешь ли ты Псалтирь, двенадцать ли псалмов поешь – все это не может сравниться с соборным пением одного „Господи, помилуй“! Монах что воин: когда раздастся трубный звук, воин уже не спит. Забывая жену, детей, имущество, даже жизнь свою, он устремляется в битву преходящей славы ради. У инока же – борьба со злыми силами за высшую цель. Поэтому инок должен с ударом призывным спешить к святой церкви. Кто же, слыша три ударения бильных, с тщанием не течет в церковь, опаздывает, уходит, „разве истовые вины и болезни“ (то есть кроме действительной причины и болезни), в епитимии да будет, да стоит в трапезе, сухо да яст, да поклонится 30 раз».

Большая часть братии двинулась в церковь. Не идут только некоторые ленивые, а также те, кто затворился и кто болен. Затворник не выходит из кельи уже несколько лет, и пищу себе получает от настоятеля один раз в день чрез оконце, в которое проходит рука. Болящий брат уже несколько месяцев не сходит со своего одра.

В мире он имел богатство, был купцом. Он пожелал быть иноком, роздал имение нищим, принял пострижение и стал вести строгую жизнь. Он облекся в власяницу, зимою в протоптанных черевьях стоял в церкви так, что ноги его примерзали к камням пола, и непрестанно со слезами молился Богу. Так долго жил он, но с некоторого времени братия стала замечать, что с ним творится что-то неладное. Раз, когда он не пришел в церковь, братия изумилась и, явившись к нему в келью, нашла его полумертвым. Долго он оставался глух и нем, и только постепенно возвратился к нему дар слова. Тогда он рассказал, что с ним произошло.

Когда он по обычаю, пропев псалмы и положив поклоны, утомленный сидел в келье, потушив огонь, вдруг в келье засиял свет, и перед ним стали два юноши, с лицами, блестящими как солнце. И сказали они ему: «Мы ангелы». Он в простоте, не заподозрив в них бесов, поклонился им. Вслед за этим один из них сказал бесам, явившимся с ним: «Возьмите сопели, бубны и гусли и ударяйте в них, пусть инок нам спляшет». Ударили в сопели, бубны и гусли бесы и начали играть иноком, привели его в совершенное истощение, оставив еле живым, и надругались над ним.

На рассвете следующего дня и нашла его братия полумертвым.

Расслаблен он теперь телом, но дух его бодр. Часто, когда к нему приходит братия, он поучает ее: «Как скоро святой муж обречет себя на сугубое воздержание, тотчас являются к нему искусители-бесы и отвлекают его от богомыслия. Прежде неверные люди чтили бесов, поклонялись им и за богов почитали. Теперь же у угодников божиих они в пренебрежении и бесчестии, как рабы купленные работают, и люди их от себя отгоняют. Бесы не могут стерпеть такой обиды. „О злые, лютые супостаты, – вопит бес, – до смерти вашей без отдыху буду бороться с вами“. Не ведает дьявол, что этим только он доставит инокам большие венцы. Сначала он действует невидимо, потом досаждает монахам, являясь телесным очам то в образе лютых зверей с шерстью, с когтями, с хвостом, с рогами и крыльями, то в виде гадов, иногда в образе человека. Постоянно нужно быть наготове против дьявола. Нужно творить против бесов молитву запрещения и чаще призывать имя Божие. Великая твердость нужна, чтобы не погибнуть от бесов…»

Реют в воздухе угасающего душного дня, сулящего ночью грозу, удары в било, и текут иноки, одни – смиренно, другие – как будто величаясь, не забыв мирской буести (см. на картине группу на фоне церкви). Не опережая друг друга, идут монахи в церковь. И будут в церкви иноки петь вечерние славословия, молясь Богу за живущую в монастыре братию, за жертвующих на обитель, за мир, за всех христиан.

* * *

Непрерывно, неустанно, с великим усилием и скорбями ведет настоятель борьбу со слабостью братии. Игумен сознает, что труден устав общинножития, что не по силам он большинству, обыкновенным людям, и по частям делает послабления, но все-таки многие не выносят и уходят из монастыря в монашеские слободки, где жизнь и надзор легче. Надолго ли хватит сил для этой борьбы у игумена? А когда смерть смежит ему очи, найдется ли ему такой же преемник, который сумел бы вдохнуть в братию такую же ревность к подвигам, соберется ли около него достаточно сильных натур, которые поддерживали бы его в стремлении сохранить строгий общинножитийный устав?

Большинство, пришедшее в монастырь не столько с мыслью о будущей жизни, сколько с желанием получше устроить свою настоящую жизнь, хочет идти ко спасению путем монашеским, но желает облегчить себе трудность пути. Оно мало расположено к строгости и суровости жизни. Эти иноки подавят численностью, погубят общинножитие – истинный монашеский устав – и увлекут до своего уровня и тех, кто мог бы быть настоящим подвижником. Они добьются того, что им разрешат иметь по кельям свои вещи и деньги, ослабят устав, и от всего останется только общая трапеза (с дозволением, сверх того, иметь свою) да общая одежда монашеская. Тогда исчезнет общежитие и замрет истинная монашеская жизнь.

И действительно, урезанное и сокращенное общежитие к XIII веку почти перестало существовать. В половине этого века иночество «ослабело духом, не уменьшившись числом». Павшее монашество возродилось в XIV веке, но в Северо-Восточной Руси в новых условиях и с новым характером.

Комментарий

Если верить знаменитому «Слову о законе и благодати» митрополита Илариона, которое создано между 1037 и 1050 гг., то первые христианские обители появились буквально в первые же годы после Крещения Руси Владимиром. «Фимиам, возносимый к Богу, освятил воздух. Монастыри на горах воздвигли; черноризцы явились; мужи и жены, и малые, и великие – все люди заполнили святые церкви…» (пер. А. Белицкой).

По мнению историков церкви, такие первые монастыри «на горах» значительно отличались от того представления о них, которое складывается при взгляде на монастыри современные. На это обстоятельство обращает внимание еще в XIX в. профессор Е.Е. Голубинский в своем известном фундаментальном труде «История Русской церкви». Вслед за ним историк-эмигрант И.К. Смолич отмечает: «Просто христиане жили в отдельных хижинах вблизи церкви в строгой аскезе, собирались вместе на богослужение, но не имели еще монашеского устава, не давали иноческих обетов и не получали правильного пострижения…» (Русское монашество. М., 1997). По сути древнерусский монастырь был объединением группы людей, которые желали вести монашеский образ жизни, они селились по соседству друг с другом, устраивая маленькую обособленную слободу, строили храм, но иногда обустраивались рядом с уже существовавшей приходской церковью.

Поскольку происходило подобное как бы «само собой», а земля, на которой появился монастырь, могла находиться, например, в княжеской собственности, такая ситуация порой порождала конфликты. Сведения о них сохранились в некоторых ранних памятниках житийной литературы.

Но нередко основателями монастырей были князья и другие наиболее знатные люди: «В год 6545 (1037), заложил Ярослав город великий, у того же града Золотые ворота; заложил и церковь Святой Софии, митрополию, и затем церковь на Золотых воротах – Святой Богородицы Благовещения, затем монастырь святого Георгия и святой Ирины. И стала при нем вера христианская плодиться и расширяться, и черноризцы стали умножаться, и монастыри появляться».

Это были так называемые ктиторские монастыри, то есть те, которые существовали на средства, выделяемые ктиторами – попечителями, «здателями», как говорили в Древней Руси. Княжеские монастыри часто были очень небольшими и фактически были своего рода семейными учреждениями для личных нужд князей.

Образ жизни в монастырях формировался с оглядкой на греческие традиции монашеского уклада.

Авторы описывают картину из жизни монастыря усредненного, так что не очень понятно, какой именно этот монастырь из нескольких возможных бытовавших на Руси типов. Но простим им объяснимый недостаток, перед ними стояла задача дать общее представление.

Киево-Печерская лавра на почтовой открытке 1880-х гг.

Старейшим монастырем в Древней Руси считается Киево-Печерская лавра. Печерский патерик – жизнеописания монахов – доносит до нас историю его основания вблизи села Берестовое. Пресвитер Иларион, будущий митрополит, часто приходил на лесистый холм, где и молился в вырытой им пещере. Со временем гора стала называться Святой. Место, облюбованное Иларионом, по назначении его митрополитом пустовало недолго. Вскоре здесь поселился некий мирянин из Любеча, принявший в монашестве имя Антоний. Он и занял пещеру Илариона, где вел аскетический образ жизни и вскоре прославился как великий святой. Из числа приходивших к нему Антоний отобрал двенадцать человек, которые приняли постриг и вместе с ним построили храм и кельи, ныне образующие катакомбы Киево-Печерской лавры.

Долгие годы монастыри были своеобразными центрами образованности, здесь велось летописание, переписывались тексты богослужебных книг и т. д. Появлялись и самостоятельные произведения, большинство из которых нам навсегда останутся неизвестны, поскольку даже память о них сгинула в катастрофических войнах и пожарах, уничтожавших Русь деревянную.

«В монашеском менталитете получили наибольшее распространение представления о теле как темнице души (что вело к аскезе и даже к истязанию плоти), о приоритете загробного, потустороннего мира перед реальным житейским (который воспринимался лишь как временное пристанище бренного тела), о страдании как пути к счастью, о разных формах служения Богу в миру и монастыре. Этика рассматривалась монашеским менталитетом как божественное определение, а любовь к Богу почиталась основой нравственности.

Все, сказанное выше, наглядно показывает, каким трудным было осуществление многих требований монашеского подвига», – свидетельствует Л.Н. Пушкарев (Пушкарев Л.Н. Своеобразие монашеского менталитета и его роль в формировании нравственности в обществе // Уваровские чтения – III. Муром, 17–19 апреля, 1996. Муром, 2000).

В XI в. монастыри появляются и вне Киева – в Тмутаракани, Переславле (1072–1074), Чернигове (1074), Суздале (1096). Проникает эта традиция и на Новгородскую землю, жители которой в то время считали себя не совсем Русью.

Понятно, что тяготели монастыри преимущественно к городам, там было больше жителей, выше уровень образования, да и безопасности. Долго, еще несколько столетий, удаляться далеко от населенных мест с целью ведения уединенной подвижнической жизни или основания монастыря было довольно рискованно. Новая религия вдали от городов приживалась медленно и тяжело, потому существовал риск наткнуться на закоренелых язычников, что в большинстве случае кончалось плохо, позднее же появилась иная проблема. Крестьяне, уже вполне и не в одном поколении крещеные, жили на окраинах вольно и не очень хотели попадать в зависимость от монастыря, а именно такая участь, вполне вероятно, ждала бы их в случае его появления неподалеку.

Так природа определила занятия и характер поселений, дав им и соответственные названия – Подболотни, Залесья, Замошья, Раменки, Суходола, Вышелеса, Бортного стана, Соли Вычегодской, Соли Камской и т. д. Обособленность этих лесных поселений еще более поддерживалась свойством наших рек. Образуя целую сеть переплетающихся водных путей, единственных удобных средств сообщения в лесной полосе, наши речные бассейны, вместе с возникшими на них поселениями, дали готовое основание для удельных делений и подразделений. Все эти реки и речки, вроде Ухтомы, Сити, Мологи, Кубены, Вадболы, Прони, определяют рамки территорий мелких княжеств Ухтомского, Сицкого, Кубенского, Вадбольского, Пронского и др., называвшихся по именам речек, в бассейне которых они возникали. Понятно, что эти глухие и бедные уделы доставались самым младшим членам княжеского рода; старшие стремились захватить уделы, расположенные на крупных водных путях, более населенные и богатые.

Так колонизация и природа создали мир русских поселков, послуживший готовой почвой для удельного строя жизни, распространившего свое влияние на весь политический и социальный быт России в XIII–XV веках. Экономической основой этого быта является господство натурального хозяйства, которое, в противоположность хозяйственному укладу жизни поднепровской, связывавшему все части Древней Руси в один обширный организм, в Северо-Восточной Руси разобщало отдельные части страны, как самодовлеющие, хозяйственные мирки.

Посмотрим теперь, как устроились в этих условиях удельный князь, его бояре и население.

Перед нами усадьба одного из удельных князей среднего достатка. Обнесенная тыном с тесовыми, покрытыми в два ската воротами для въезда, она раскинулась довольно просторно на «росчисти» по холмам[36], один из которых круто спускается к небольшой реке Быстрице, извивающейся лентой и уходящей вдаль.

Кругом усадьбы широкий простор полей и пойменных лугов, окаймленных на горизонте лесом, – обычный ландшафт средней полосы России. Трудами двух-трех поколений уже расчищено из-под лесу пространство, достаточное для небольшого княжеского хозяйства. Власти князя подчинены несколько десятков деревень, вытянувшихся узкой полосой верст на тридцать вдоль протекающей через княжество реки; помимо обширных лесов, в которых находятся многочисленные бортные ухожаи, да поемных лугов, дающих огромное количество сена, князь владеет, кроме нескольких малых озер, половиною большого рыбного озера, расположенного верстах в 5 от усадьбы в сторону; это озеро досталось ему по духовной от его бездетного племянника. Другая половина оставлена в «опришнину» (выделенное в полную собственность владение, большею частью отдававшееся княгине и вдовам) княгине-вдове, которая, однако, имеет в виду завещать нашему князю или его сыну не только свою половину озера, но еще и деревень 30–40 из Заозерского края, составляющих два прихода. За 15–20 лет деятельности князя доставшийся ему от отца удел на его глазах ожил: глухие дебри расчищены, множество «людей пришлых» поселились на «новях», завели лесные промыслы, образовали поселки. Лес оказывает им самые разнообразные услуги: он обстраивает их сосной и елью, отапливает березой и осиной, освещает их избы березовой лучиной, обувает их лыковыми лаптями, обзаводит домашней посудой и мочалом; он дает населению пушного зверя и лесную пчелу. Особенно выгодную статью и для населения, и для князя представляют бортные ухожья, дававшие мед и воск. От звериного промысла, с бобровых гонов, с бортных ухожьев в княжескую казну приливают все новые и новые доходы. В интересах князя содействовать заселению края: чем больше «призванных» и «посаженных», чем лучше разработаны угодья, тем больше будет у князя и силы и казны. И князь старается привлечь «новых жильцов» льготами, подмогою, то есть ссудою, заботливостью о благосостоянии и спокойствии «новоприходцев». Одним, которые поселились в глубине виднеющегося вдали леса и завели там лесное хлебопашество «на пали» (пашня, расчищенная из-под срубленного и спаленного леса), он разрешил не платить в течение некоторого времени за арендованную землю; другим, поселившимся поближе, по берегу реки, он позволил «не ходити на дело», то есть не работать на его княжеской запашке в течение двух или более лет; третьим, пришедшим с пустыми руками издалека, он дал готовые дворы или лесу на постройку и, кроме того «подмоге два-три рубля»; маломочным оказал поддержку зерном «на семена и на емена»; наконец, некоторым, более сильным пришельцам, уделил часть своей власти, оставив, впрочем, за собою дела о душегубстве и татьбе с поличным – дела, дающие больше всего дохода его казне, в виде судебных пошлин и пеней.

При мысли об этих неустанных заботах и возне с непрерывно прибывающими новоселами князю кажется, что это он заселил безлюдный дотоле край, что ему одному принадлежит заслуга оживления лесной пустыни. Это сознание ложится в основу его чувства собственности по отношению к заселяемому пространству. Мысль «это мое, потому что мною заведено, мною оживлено» – вот тот политический взгляд, каким колонизация приучала смотреть на свое княжество первых князей Верхневолжской Руси. Он уже не «князь кормленый» Киевской Руси, которого пригласили на известных условиях «блюсти» Русскую землю; он – князь-вотчинник, хозяин и строитель своего удела. В этом уделе он не столько правитель, сколько владелец; его княжество для него не общество, а хозяйство. Он считает себя собственником всей территории княжества, но только территории с ее хозяйственными угодьями; люди, свободные лица, юридически в состав этой собственности не входят. Князь не видел в свободных лицах подданных в нашем смысле этого слова, потому что и себя не считал государем. Этих политических отношений тогда не существовало; не существовало и отношений, из них вытекающих. Словом «государь» выражалась тогда личная власть свободного человека над несвободным, над холопом; и удельный князь, подобно всякому землевладельцу, считал себя государем только для своей челяди. Благодаря этому в северорусском князе мы видим новый тип владельца, который отличается от приднепровских князей: подобно многим боярам-вотчинникам, князь «припал к земле» и от нее «почуял силу». Несомненный быстрый рост крупного землевладения в конце киевского периода русской истории и в начале периода удельного, завершающийся полным его господством в XV–XVI веках, является лучшим доказательством ошибочности распространенного у нас представления о чрезвычайной подвижности населения Московской Руси как особенности, отличающей ее от оседлого Запада. Военные походы, дававшие много добычи Поднепровью, на севере потеряли прежний захватный характер; там князь ходил к людям (полюдье), здесь люди шли к князю. У осевшего северорусского князя с его двором и дружиною потребности не могли иметь того минутного преходящего значения, какое обусловлено было беспокойным образом жизни южных князей; они требовали удовлетворения путем сборов, более определенных по времени, количеству и качеству; отсюда замена военной добычи системою кормлений. Князья поручали производство суда, поддержание порядка и сбор доходов слуге вольному, который через своих холопов и тиунов собирал их с населения; последнее выплачивало ему дань натурой при въезде и к праздникам Рождества Христова, на Пасху и на Петров день, а судебные пошлины – при производстве суда.

Хозяйство удельного князя ведется по типу боярского или вотчинного хозяйства[37]. В XII–XIV вв. главными статьями этого хозяйства являются звериная и рыбная ловля, промыслы, скотоводство и лишь отчасти земледелие. При отсутствии капитала и рынков для сбыта крупная вотчина работает только на себя, и все продукты потребляются на месте; отсюда возможность для князя и боярина держать при себе большое количество «дворных» слуг и людей.

В этих условиях живет и действует удельный князь, изображенный на картине. Личные потребности князя и его двора удовлетворяются не столько путем сборов с крестьян, поселившихся на черных землях, сколько наличными силами и средствами его собственного хозяйства. Для охоты, рыболовства, скотоводства и других промыслов служат «холопы купленые» и слуги, находящиеся «под дворьским»[38]: «бортници» (пчеловоды), псари, «бараши» (от слова «бара» – домашняя рухлядь; бараш/барач – смотритель рухляди), «садовници», посельский, ключники, «тивуны, деяки» и разного рода «делюи» (рабочие); эти «холопы-промышленники» и вольные слуги живут в особых поселках-слободах при лесах, озерах и речках и доставляют во дворец полагающийся с них сбор натурою; а кто из вольных слуг «не всхочет жити на тех землях, ин земли лишен, пойди прочь», – скажет князь в своей духовной (то есть завещании).

Что касается земледелия, то, не имея возможности вести крупное хозяйство, наш князь разделил свою землю на две неравные части; одну часть, небольшую, он оставил для нужд своего двора; эта земля обрабатывается или обязательным трудом «задворных холопов» – «страдников», посаженных на пашню и населявших «людские деревни» князя, или отдается большею частью с «подмогой» в пользование вольным людям, дворцовым крестьянам, с обязательством ставить во дворец определенное количество хлеба, сена, подвод, а также делать «боярское дело», то есть помогать работам на княжеской пашне. Остальные земли, так называемые черные, представлявшие большую часть удела, князь сдал в аренду, на оброк, отдельным крестьянам или целым крестьянским обществам, как это делали и частные землевладельцы. Эти черносошные земли назывались «оброчными».

Наконец, третий разряд земель в этом уделе составляют владения частных вотчинников, светских и духовных; наш князь или застал их на местах при своем водворении в княжестве, или уступил им часть своей земли и власти, так как они были нужны ему для службы или для молитвы. Первые являются почти не зависимыми от нашего князя властителями, вторые служат ему на тех или других условиях, сохраняя, впрочем, за собою право перейти на службу к другому князю, согласно обычному тогдашнему требованию договорных грамот, выражавшемуся словами: «путь чист, без рубежа».

Городище и детинец в Древней Руси. Современная реконструкция

Природа и хозяйственная жизнь определяют и внешний облик усадьбы. Постройки, которые видны на правой стороне, начиная с Божьего храма и кончая княжьими теремами, носят на себе отпечаток древнерусского северного строительства, лучшими носителями которого можно считать новгородских плотников. В северной или вообще в лесной стороне начальною формою строительного художества была клеть, образцы которой можно рассмотреть в постройке храма, находящегося на дальнем плане; клеть – это четырехугольный сруб из бревен, положенных друг на друга в несколько рядов, или венцов и связанных или в угол (с выступами бревен) или в лапу (без выступов); нормальный размер такой клети, в ширину и в вышину, определился в течение веков свойствами самого материала, то есть длиною и толщиною изготовленного для обычных строений леса (обычно 3–4 сажени). На севере, при изобилии лесного материала и по свойствам более сурового и сырого климата, с давних времен, даже у сельских людей, обнаружилась потребность ставить жилье в два яруса; нижняя клеть получала тогда название подклета, омшаника, подвала и т.п. Так храм, изображенный на картине, расположен не «на пошве», а на подвале, и, чтобы попасть в храм, надо подняться по лестнице. Храм Божий должен быть виден издали, и потому над храмом высится срубленный на восемь углов верх с красивым изгибом, покрытый своеобразным высоким шатровым покрытием, спуск которого внизу обделан «пóлицей», то есть довольно широким обломом, защищавшим стены храма от потоков дождевой воды[39]. Когда население стало прибывать и храм стал тесен, к основной клети прирубили вторую тоже на подвале, а к ней притвор, к которому пристроено было крыльцо; на это крыльцо можно подняться со двора, а также крытым переходом пройти прямо из дворца.

Резной столб в трапезной Петропавловской церкви в селе Пучуги Вологодской губернии. С этюда В. Верещагина, 1894 г.

Княжие терема тоже вырастали постепенно, по мере роста семьи и потребности в жилых помещениях. Для каждой статьи княжеского обихода ставилась клеть; для спальни особо – одрина, для стола и приемов другая – гридня; особо для жены, для детей, как малых, так и взрослых, особо для каждого разряда служащих людей и для каждого порядка людской службы. К этим-то органически выросшим хоромам и ведет находящееся на переднем плане крыльцо, на котором стоит наш князь. В древнем быту устройство крыльца не ограничивалось только тем значением, что это был необходимый вход в жилище. Оно, вместе с тем, представляло место особого значения, где должен был проходить целый особый порядок бытовых отношений. На нем происходили церемонные встречи и проводы гостей, и, стало быть, показывался лицом тогдашний чин, или этикет жизни. Вот почему и устройство крыльца выработалось в особый строительный тип. Обыкновенно оно состояло из нескольких широких лестниц, отделенных друг от друга «рундуками», или площадками, иначе сказать, отдыхами. Так как дорогому гостю, по обычаю, делалось три встречи, то и на крыльце устраивалось три рундука. Сначала три ступени вели на нижний рундук, стоявший перед хоромами на площади двора. Дальше ступени шли прямо на средний рундук, откуда лестница поворачивала под прямым углом или вправо, или влево, возле стены здания, и приводила на верхний рундук, находившийся на уровне пола сеней, перед сенными дверями. Совокупность этих рундуков и лестниц и составляла крыльцо, которое, как независимая часть, всегда пристраивалась к хоромам особо, крылом, и никогда не входила под общую кровлю даже с сенями; при этом каждая доля крыльца покрывалась особой кровлей, которая на нашей картине изукрашена изображениями птиц, а сверху заканчивается коньком или кнесом, т.е. соединением скатов в вершине в одно ребро. Колонки у крыльца тоже изукрашены грубой резьбой с перехватами (такие резные колонки можно видеть сейчас, например, в Пучуге Вологодской губ.; см. картину Верещагина в Третьяковской галерее в Москве), а доски в боковых стенках расположены елочкой, как это гораздо лучше видно в крыльце церковном; кровля крыта узорчатым гонтом, а у церковного креста – чешуей. Подобную кровлю можно видеть на деревянном храме близ Ростова Ярославской губ., на р. Ишне (В оригинале опечатка: «Ишма».– Сост.).

Виднеющиеся за церковью хозяйственные постройки, предназначенные для хранения продуктов хозяйства, незатейливы по своей архитектуре – было бы прочно и просторно. Несколько лучший вид представляет постройка, где живет посельский[40], заведовавший дворцовой запашкой. В горницу (верхний ярус) ведет со двора лестница с красивыми просветами любимой в древнерусском зодчестве полукруглой формы, с «колпаком» над верхним рундуком; внизу в «подвале» и в кладовых рядом с горницей хранится кормовой запас, мука, лучшее зерно для посева, и все, что может понадобиться в хозяйстве. Вся постройка покрыта кровлею на четыре ската, которая называлась «скирдом» или «епанчою»[41]. Окна, которые во всех постройках расположены высоко, делались или «малые», узкие и продолговатые, большею частью волоковые, или «красные», то есть побольше и покрасивее, так наз. «косящатые», с затейливым «очельем» (фронтоном) и наличниками; эти последние делались со ставнями.

Церковь Св. Иоанна Богослова на р. Ишне в трех верстах от Ростова Великого. Фото С.М. Прокудин-Горского

Возле избы посельского видны сельскохозяйственные орудия, воз с мешками муки, только что привезенной с мельницы, бочки со смолой; сзади виднеется огромный «омбар» с главным добром – хлебом. В разных избах, горницах и подклетах живут у князя целыми семьями многочисленные дворяне этого двора, исполнявшие всякие службы и всякое ремесло и художество для господина. Ближайшие службы ставились ближе к хоромам, далекие теснились по окраинам двора, и все вместе своими дверями, воротами и окнами, так сказать, глядело на хозяйский «верх», как назывались господские хоромы, откуда можно было одним взглядом окинуть весь двор.

Наша картина на фоне повседневной хозяйственной жизни княжеской вотчины изображает административно-судебную деятельность князя. Князь – удельный державец – в прекрасное летнее утро вышел осмотреть свое хозяйство; вместе со своими дворцовыми боярами он уже успел обойти двор, за оградой осмотрел работы на ближайших полях и лугах, побывал на гумне и в овине и убедился, что дело идет своим чередом. По дороге он обсуждает со своими «думцами» все то, что служит устроению вотчины и удела: в поле ведет речь об урожае, о качествах зерна; при возвращении во двор князь обращает внимание на два стога сена, заглядывает в «омбары» и кладовые, беседует о том, хватит ли запасов в течение долгой зимы на всех, живущих во дворе; сговаривается, когда назначить день для охоты, и делает распоряжения по текущим делам. Государь-вотчинник не только не отвергает, но и требует всегда от подвластных общего совета, общего схода для рассуждений по делам вотчины. Он не доверяет одному уму, как бы велик он ни был, и настаивает, чтобы всякое дело обсуждалось сообща, всеми наличными умами. Ему всегда нужна «дума» окружающих его людей.

На обратном пути у избы посельского князю бьет челом «худой» (бедный) крестьянин, просит дать ему в ссуду «осмину» ржи для посева (осмина (полчетверти) – восьмая часть кади, или окова; в кади 32 кадки малые, по четверику); осведомившись у посельского, нет ли за просителем недоимки по прежним долгам, князь дает разрешение выдать просимое. Крестьянин держит под мышкой мешок; посельский приказывает ключнику отпереть кладовую и насыпать зерна; он возьмет с крестьянина заемную, «кабалу», в которой будет указан срок для отдачи долга (те, которые занимали деньги (серебро), назывались серебряниками), или количество работы на господской земле, какое с него потребуется.

Кругом идет мирная повседневная хозяйственная жизнь; дворовый холоп несет мешок муки священнику, живущему за церковью; у колодца перебраниваются бабы; к водопою привели лошадей, по двору ходит домашняя птица; тут же верный страж хозяйского добра, дворовый пес.

Покончив с хозяйственными заботами, князь после легкого отдыха выходит вновь и становится на нижней площадке крыльца. Он вышел не один; сзади него дворецкий, главный его помощник, который в случае утомления, болезни или отсутствия князя может его заменить. Налево от крыльца, в центре картины, стоят четыре боярина, с которыми он делит свои труды и доходы. Каждому из них князь приказал (поручил) ведать тот или другой путь, то есть оброчную статью или угодья (отсюда название «путные бояре»). Один из них ведает луга, лошадей и людей, приписанных к конюшему пути (конюший), другой (чашник) заведует «бортными ухожьями» и медами, третий (стольник) – рыбной ловлею и другими угодьями «стольнича пути», четвертый хранит рухлядь (домашний скарб), оружие и дворцовую казну (казначей). Как ближайшие советники князя, постоянно ему помогающие советом и службою, они называются боярами «введенными», так как они «вводились» в особое доверие к князю. Каждый из них ведал во всех отношениях, кроме душегубства и разбоя с поличным, людей, приписанных к его ведомству; таким образом, каждый человек знал, куда ему обратиться со своими делами; удельный порядок дробил общество, но щадил лицо, которое со всеми своими многообразными житейскими отношениями было свободной неделимой единицей.

Все бояре, как и князь, одеты понаряднее, хотя покрой одежды тот же, что и у крестьян. Рубахи у простых людей – белые холщовые, у знатных и богатых – цветные, богато вышитые, иногда шелковые, делались широкими и не очень длинными; спускаясь сверх исподнего платья, рубахи подпоясывались низко и слабо узким пояском – опояскою. Обувь делалась из телячьей кожи, из коровьего опойка, из конской кожи, из юфти, у бояр – из персидского и турецкого цветного расшитого сафьяна.

Бояре почти каждый день собираются у крыльца (в ненастное время – в тереме), где вместе с ними и в настоящее время князь занят обычным своим делом – судом и расправою. Власть нашего князя, как власть всякого крупного землевладельца в этот период, носит вотчинный характер: он судит вольных людей и требует себе повиновения в интересах общественной безопасности, но лишь до тех пор, пока эти люди сидят на его земле; как только кончается срок аренды, кончаются и его юридические отношения со свободными арендаторами его земли. В данный момент перед ним боярин-вотчинник Иван Родивонович, которому он дал несудимую грамоту такого содержания: «А волостели мои доводчиков своих не всылают к Ивану и ко всем его людем ни по что, ни кормов не емлют, ни судят их ни в чем, опричь душегубства и татьбы с поличным: а праветчики (сборщики) поборов не берут у них, ни въезжают ни по что. А ведает свои люди сам Иван или кому прикажет». Освободив его людей, живущих в селе Кинели с деревнями, от всяких сборов и повинностей – «ино им не надобе… ни сен моих косити, ни коня моего кормити, ни к сотскому, ни к дворскому (дворецкому) не тянуть ни в какие протори (убытки), ни в разметы (раскладки), ни иные ни которые пошлины не надобе»,– наш князь позаботился и о том случае, когда произойдет столкновение интересов лиц, подвластных разным вотчинникам; такие дела разбирались иа смесном (совместном) суде двух вотчинников: «а случится суд смесной, и волостели мои судят… а Иван с ними же судит, или кому прикажет: а присудом ся делят наполь» (судебный штраф пополам). Наконец, князь предвидел в своей грамоте и тот случай, который изображен на картине: «А кому будет чего искать на Иване или на его приказчике, ино их сужу яз сам, князь Ондрей, или мой боярин введеный». Что же сделал преступного боярин Иван? Он совершил со своими людьми обычное по тогдашнему времени дело – наезд, то есть разбойничий набег на слугу племянницы князя, княгини-вдовы; слуга этот был «волостелем стольнича пути» на озере и «ведал» рыбную ловлю на княгининой половине; ему были подчинены «судом и кормом» рыболовы, жившие в пяти деревнях, расположенных вдоль берега, которые для совместного с волостелем суда и управления выбирали «старосту рыболовля». Набег боярина Ивана вызван был старыми счетами по владению озерными рыбными богатствами; боярин угнал несколько лодок, ограбил имущество волостеля на 30 рублей с полтиною (однорядку, шубу белью, калиту с деньгами) и убил княгининого слугу Алешку.

На крик волостеля прискакали княгинин псарь и соседние крестьяне; они бросились в погоню за грабителями, захватили боярина и привели его к князю. Через несколько дней был назначен суд; тем временем известили о случившемся княгиню-вдову, которая и прислала своего боярина введенного; Суд совершается в присутствии стоящего тут же у крыльца княгининого боярина, который представляет интересы княгини-вдовы. Таким образом, перед нами суд «смесный». Волостель смиренно стоит направо от зрителей, без шапки; провинившийся боярин Иван с ним задорно объясняется; ближе, спиной к зрителям, стоит княгинин боярин. Старик-волостель рассказывает: «Боярин Иван нас угонил со своими многими людьми… да нас, господине княже, и псаря княгининого учали бити и саблями сечи, а мы, княже, у них отбилися, да на том бою у соцкого, у Филата, саблею ногу отсекли». Показание потерпевшего вполне подтвердилось, да и боярин Иван не отрекается, и князь, поговорив с своими «думцами», обязывает боярина вернуть ограбленное и уплатить два рубля за Алешкину голову княгине да два рубля – в свою княжескую казну. Такого рода наезды при отсутствии государственной власти поневоле заставляли мелких своеземцев (землевладельцев) «бить челом для береженья», т. е. искать защиты и покровительства «от сильных людей насильства» у князей, монастырей и крупных бояр-землевладельцев; это обозначалось термином «закладываться».

Покончив с одним делом, наш князь должен будет разрешить еще другое дело, где ему также понадобится содействие его бояр, так как в случаях более важных имена бояр, участвовавших в решении дела, прописывались в акте, излагавшем приговор бояр, чтобы впоследствии можно было сослаться на них, если князь умрет; тогда они подтвердят, что грамота настоящая, княжеская; это тем более необходимо, что наш князь писать не умеет: «книгам не учен беаше», а только «книги духовные в сердце своем имяше». Дело в том, что уже давно слуга вольный Тит Мартьянов, дожидающийся в сторонке своей очереди, бил князю челом о том, что-де «у князя есть остров Шабуров с Черным озером, вниз рекою Быстрицею на усть Моломы; а тот де остров и озеро дичь, на оброце не бывал ни за кем, и ныне на оброк и во лготу и в поместье не отдан никому, и к волости не приписан ни х которой», и его бы, Тита Мартьянова, «пожаловати», за службу, «что он служил, зиме и лете по вся годы, дати ему тот остров и с Черным озером на лготу, и сыстоки и со всеми угодья, которые на том острову». И князь Тита Мартьянова пожаловал, дал ему тот остров Шабуров на два года на лготу: тем ему островом и озером и со всеми угодьи, что на том острову, владети; а как отбудут лготе урошные лета, и Титу Мартьянову с того острова после лготы давати оброку, з году на год, по две гривны Мартьянов вместе с тем выпросил льготу от яма[42] и всякой тягости на 5 лет для крестьян-старожильцев и на 10 лет для новоприходцев, которых он переманит к себе «с иных сторон»; он просит при этом, чтобы «в его околицу» не въезжали ни по что праветчики и другие княжеские слуги; а кто у него в той вотчине и селе с деревнями «имет жити (из) людей, ино ведает их сам Тит Мартьянов или кому прикажет». Вольный человек Мартьянов, по-видимому, человек бывалый и со средствами: он стоит, скрестивши руки, с довольно независимым видом: на его сапогах, шапке и рубахе расшиты узоры. Наш князь не прочь будет удовлетворить его просьбу и даже назначить его «волостелем» в качестве органа местного управления на арендном начале: он выговорит себе тогда половину сборов, оброчных, судных и иных. Однако князь в своей духовной не забудет упомянуть: «…а Шабуров остров с Черным озером, что есмь дал Титу Мартьянову, аже иметь сыну моему которому служити, остров и с озером будет за нимь; не иметь ли служити детом моим, тот остров отоимуть». Князь властен и один разрешить дело, но он советуется со своими боярами, имена которых и будут записаны в акте вместе с именем дьяка, его писавшего. Таким образом, перед нами, у крыльца, боярская дума в ее простейшем составе; члены ее – бояре введенные и путные – ответственные свидетели и сотрудники князя по делам управления и суда, целовавшие на том крест. Князь слушает их и думает с ними «добрую думу, кая бы пошла на добро».

Обсудив важнейшие дела со своими боярами и поставив приговор, князь обращает свое внимание на других лиц, стоящих у крыльца. На дальнем плане за боярами дворные люди или дворяне, которые состоят при князе для личных услуг или особых поручений; их двое: это младшие дружинники, иногда даже княжеские холопы; они служат ключниками, тиунами, дьяками, судебными приставами; «кто на кого челом бьет, дворяне и подвойские позовут к суду»; в военное время, подобно боярам и слугам, дворяне превратятся в воинов. А теперь у каждого из них есть дело к князю, и они, как младшие, терпеливо ждут, когда князь обратит внимание и на них: один из них наметил себе в жены девицу, живущую у княгини в тереме, и намерен перейти на службу к княгине-вдове вместе с новобрачной; так как дело почти уже слажено взаимным соглашением дяди и племянницы, то дворянину придется уплатить лишь «выводную куницу»; другой обратится к князю с подобной же просьбой, но, так как новобрачные останутся в том же имении, с него князь возьмет только или «новоженый убрус» (полотенце) или 4 деньги.

Поодаль налево стоит захваченный с поличным тать, который думал воспользоваться княжеским хомутом; его связали и привели княжеские холопы. Князь поручит разобрать это дело своему боярину введенному – конюшему.

В полдень, покончив все дела, князь с боярами отдохнет за обеденным столом и подкрепит свои силы крепким стоялым медом. После обеда все улягутся спать в прохладном месте и будут спать до вечерни. К вечеру пригонят княжеское стадо: коров, овец, баранов[43]. Сельскохозяйственные и домашние работы будут прерваны, до следующего дня. А назавтра ждут князя новые заботы, подобные тем, которые он пережил накануне.

Время близится к осени. На дворцовых землях распаханы полосы под озимь; вскоре начнется посев; а там пойдет молотьба да работа на княжеской мельнице; на зиму заготовлены для скота стога сена; сельскохозяйственный круговорот закончится, наступит зимнее время, и усадьба, занесенная снегом, надолго будет отрезана от всего окружающего мира.

* * *

Приблизительно такую же жизнь ведет и крупный землевладелец-боярин. Дружина киевского периода русской истории перестает «бродить и кружиться», и, как мы видели, довольно рано, уже в XII веке, и притом еще в Приднепровье, приобретает новый оседлый характер, так как боярина привязывает к месту его землевладение, основа его благополучия. С этих пор дружинники не пируют больше «на сенех» в княжеских теремах, а сидят мирно в своих вотчинах и занимаются тем делом, которое в удельные времена было важнее всего – борьбой с природой. Князь имеет теперь дело не с дружиной, как целым, а с отдельными слугами, боярами, которых осталось во дворце самое большое 9—13 человек, и то у богатого или великого князя.

Бояре-вотчинники настолько самостоятельны, что мало чем отличаются от мелкого владетельного князя, имевшего 2–3 села и несколько деревень. Землевладелец в удельный период пользуется обширными привилегиями – правом вотчинного суда, управления и сбора налогов[44]. Вотчинник во всем «ведает свои люди сам или кому прикажет впоследствии обыкновенно исключались дела „о душегубстве, разбое и татьбе с поличным“». Благодаря дроблению уделов, которое доходит до того, что иногда вся резиденция удельного «державца» состояла из княжеской усадьбы и села, мелкие удельные князья, или «княжата», как их стали называть позднее, теряют всякое политическое значение и сами идут на службу к более сильным князьям. Однако долгое время они пытаются сохранить черты владетельных государей. Так, один из князьков Кубенских, владевший волостью Бохтюгой, дает несудимую грамоту Глушицкому монастырю и пишет ее по формуле грамот великокняжеских: «Се, яз, князь Юрий Иванович, пожаловал есмь…», но, выдавая свое принизившееся значение мелкого вотчинника, в конце грамоты выговаривает себе от игумена «корм»: «на Рождество Христово полсть мяса, да десятеро хлебов… а на Петров день – десятеро хлебов да боран».

Помимо этого дробления власти, соединенной с землевладением, мы видим, что за отсутствием государственной власти лица соединяются в частные союзы для взаимной защиты и помощи, причем образуется лестница служебных отношений. Боярин удельного времени прежде всего – военный слуга своего князя. Грамоты XIV и XV столетий свидетельствуют о непременной обязанности бояр следовать за князем, когда он «садится на конь», то есть выступает в поход: «а кто кому служит, тот с своим осподарем и едет». Но, выступая в поход с войсками великого князя, бояре простого удельного князя идут особым полком под стягом своего князя: кто которому князю служит, где бы ни жил, тому с тем князем и ходити, со своим воеводой. В свою очередь люди, жившие в вотчине боярина, зависели от своего вотчинника, а не от того князя, которому он служил, и боярин, слуга князя, имел в свою очередь слуг – «детей боярских» – мелких вотчинников, соответствовавших боярским дружинникам (отрокам) киевского периода[45].

Однако эта служба основана не на подданстве, а на свободном договоре: боярин удельного времени был вольным слугою своего князя; во всякое время он мог «отказаться» от службы и перейти на службу, «приказатися» «другому князю». В целом ряде договорных грамот XIV и XV вв. мы читаем: «А бояром и слугам межи нас вольным воля». В древнейшее время, надо полагать, бояре «отъезжали с вотчинами», то есть передавали вотчины в государственное обладание нового господина; с конца XIV века князья оговаривают в грамотах, что боярин волен служить кому хочет, но в качестве землевладельца он обязан подчиняться власти местного князя, «судом и данью потянути по земле».

Договор удельного времени двусторонний: один обещает «господину осподарю моему, служити ми ему верно, бесхитростно а быти ми с ним за один на всякого», «а на том на всем яз… целовал крест своему осподарю»[46], а другой обязуется «боронити от всякого» своего слугу. И как бояре «били челом князю в службу», так закладни «били челом боярину для береженья», причем боярин или князь, взяв закладников под свою защиту, говорил своему дворцовому слуге: «Блюди их, а в обиду их не выдавай никому». Свои отношения к господину-князю удельный слуга в XV веке выражал так: «Господине… твой есмь человек…» (Homo на Западе) «а всегда есми твой»; бояре, в случае отказа от службы, говорили: «Господине княже, не надейся на нас, уже бо есмы отныне не твои, и несть есмя с тобою, но на тя есмы».

Такова жизнь удельного времени. Мы видим, что главными его особенностями являются: экономическая обособленность местных мирков, вытекающая отсюда политическая раздробленность России XIII–XV веков, развитие частно-правовых отношений вместо государственных, дробление власти и тесное соединение ее с землевладением, образование лестницы служебных отношений, наконец, договор, как основа взаимных отношений и свобода договаривающихся сторон, как основной элемент общественности.

В новой обстановке, в условиях северной природы, среди обособленных хозяйственных мирков Северная Русь политически дробилась и теряла прежние слабые связи земского единства; князья, замыкаясь в своих вотчинах, отчуждались друг от друга и, превращаясь по своим понятиям и интересам в частных сельских хозяев, теряли значение блюстителей общего блага. Северная Русь была, сравнительно с Южной, беднее и материальными средствами и уровнем своего гражданского развития. Однако этот жизненный строй в самом себе носил зародыш разрушения. Сделав свое дело, дав возможность населению приспособиться к новым условиям, подчинить себе природу и собраться с силами, этот порядок должен был уступить свое место другому порядку, служившему выражением объединительных стремлений великорусской народности. И когда из среды обедневших и измельчавших удельных князей поднялся один сильный владелец и вступил с ними в борьбу, он не только не вызвал со стороны удельных соседей дружного отпора, но даже встретил сочувствие великорусского населения, искавшего соответствующей политической формы для новой, более широкой и сильной жизни – национальной и государственной.

Комментарий

«В XI и начале XII века не заметно прямого сообщения Киевской Руси с отдаленным Ростово-Суздальским краем…»

Разница в представлениях о жизни Средневековой Руси, существовавших в начале прошлого века, и современной картине, которая ныне складывается на основании новейших научных данных, отмечается уже в первых абзацах. Именно на ней мы сейчас и сосредоточим свое внимание.

Окрестности прекрасного города Суздаля, который впервые упомянут в летописях если не под 999, то под 1024 годом (есть разночтения, потому и дата варьируется), действительно, долгое время считались именно глухими уголками Среднерусской равнины, куда добирались через леса и болота. Действительно, жители Руси Поднепровской, уходя от непрекращающихся набегов кочевников, перебирались за леса на северо-восток. Но, как несложно представить, если в конце XI – начале XII века здесь уже существуют русские города, то прямое сообщение с Ростово-Суздальским краем все-таки имелось.

Города, которым во время оно было суждено стать сердцевиной новой централизации страны, – Владимир, Суздаль, Ярославль, Москва… – разрастались на местах сравнительно освоенных, либо ранее перебравшимися туда славянами еще языческих времен, либо предшествующим населением, в значительной мере слившимся со славянами, – племенами мери, муромы и прочими.

А вот то, что они рассказывают далее, что долгие годы рассказывали школьные учебники, сегодня нуждается в серьезной переоценке.

Залесской эту часть Руси называли потому, что относительно более южных земель, Поднепровья, которое тогда и называли преимущественно Русью, она находилась за труднопроходимыми брянскими лесами, а не в степной или лесостепной полосе.

В первые века существования Древнерусского государства относительно густонаселенных тогда Киевщины и Черниговщины это действительно был глухой угол. И были тут сплошь редкие, мол, полузабытые деревни в малопроходимых муромских, владимирских и прочих лесах, бедные полуземлянки, что топятся по-черному, убогий быт и прочие безрадостные образы. Однако уже к началу второго тысячелетия о глухости и малой населенности здешних мест и речи быть, оказывается, не могло.

Вид на старый Суздаль и начало опольных земель в наши дни

Регион, на котором начался, по сути, новый этап существования нашего государства, чаще всего называют Суздальское Ополье. Также оно известно как Владимирское или Юрьево ополье. Географически оно занимает часть современных Владимирской и Ивановской областей, начинаясь чуть западнее современного Александрова Московской области и протягиваясь на восток за Суздаль. Это крайнее северо-восточное понижение Московско-Смоленской возвышенности, бассейн рек Нерль и Колокша площадью около двух тысяч квадратных километров. Местность здесь такова, что не искушенный в особенностях местной природы путешественник может посчитать, будто он случайно попал в степи, заехав куда-то на юг.

Собственно, долгое время и преобладала точка зрения, согласно которой Суздальское Ополье есть не что иное, как чудом сохранившийся после ледника в непроходимых дебрях случайный потомок лесостепей.

Вот только действительность оказалась иной. Эта местность на деле не является реликтовыми степями, как автору доводилось не раз слышать несколько десятилетий назад. Вплоть до конца первого тысячелетия нашей эры здесь повсеместно росли почти непроходимые леса. Однако довольно быстро их свели люди. Выходцы из более южных земель приносили сюда новую религию, новые методы хозяйствования, а нашли здесь вполне плодородные серые лесные почвы, позволявшие получать неплохие урожаи. Именно Ополье стало центром славянской колонизации Северо-Востока и политическим ядром будущей Ростово-Суздальской земли, которая впоследствии превратившейся в Великое княжество Московское (а впоследствии – и в Московское царство, а следом – в Российскую империю).

Несколько десятилетий упорного труда археологов ушли на то, чтобы новая картина прошлого, нарисованная теперь уже не художником, а учеными, разрушила устоявшийся образ «глухого уголка». С XI и к началу XII столетия, когда Суздаль становится центром самостоятельного княжества, и вплоть до монгольского нашествия его окрестности в действительности были интенсивно развивавшимся плотно населенным регионом.

«Новые материалы убедительно свидетельствуют о том, что формирование Суздальского Ополья как ядра Северо-Восточной Руси, выделяющегося особым демографическим и экономическим потенциалом, началось за столетие до того, как Ярослав Владимирович „уставил“ Суздальскую землю после усмирения мятежа волхвов»[47], – отмечает академик Н.А. Макаров (Макаров Н.А., Суздальское Ополье // Русь в IX–XI веках: археологическая панорама. М.; Вологда, 2012).

Только в непосредственной близости, не далее 10 километров от Суздаля, согласно отчетам археологов, в ходе исследований было найдено около 400 населенных пунктов того времени. Не может быть никаких сомнений в том, что памятников и ценных находок здесь будет гораздо больше, ведь к настоящему времени обследована сравнительно небольшая территория.

«Средневековая лепная керамика, находившаяся в употреблении в Волго-Клязьминском междуречье с середины I тыс. н. э. вплоть до конца XI в., найдена на 81 поселении, то есть примерно на одной четвертой части всех памятников. Более 60 памятников с лепной керамикой находятся на тех участках, которые подвергались сплошному обследованию в 2001–2011 гг. (их площадь составляет около 9 % всей территории Ополья). Исходя из того, что плотность распространения подобных поселений была примерно одинаковой на всей территории Ополья (3600 кв. км), здесь может находиться чуть более 600 поселений с лепной керамикой», – продолжает археолог. Обратим внимание, что это данные, опубликованные в 2012 г., то есть они получены почти пятнадцать лет назад, но мы знаем, что работы продолжаются и сегодня.

Некоторые археологические находки, сделанные при исследованиях Суздальского ополья (по Н.А. Макарову с соавт.)

Поселения здесь иногда возникали на значительном расстоянии от водных путей, которые действительно были основными дорогами на Руси, они могли занимать значительную площадь, сопоставимую с небольшими городами.

Пришлось пересмотреть и еще одно устоявшееся мнение – представление об очень бедной жизни средневековых жителей Руси. Это были отнюдь не самые бедные населенные пункты, в части из них имелись и своеобразные аналоги западноевропейских замков – явно богатые усадьбы. Найдены бытовые вещи, фрагменты керамики, украшения, предметы христианского благочестия, привозные изделия. Жившие здесь люди знали даже вкус привозного византийского или греческого вина. Интересно, что при этом встречаются и амулеты, совершенно языческие по происхождению и смыслу. Порой трудно различить, какому именно этносу принадлежали найденные предметы – пришлым славянам (и каким именно, пришедшим с Поднепровья или с Северо-Запада) или старому «мерянскому» населению: на разных памятниках соотношения разные. При этом вполне понятно, что население здесь было очень плотным, гораздо более плотным, чем на сопредельных территориях. Раскопки показывают, что процесс освоения этой территории начинается не позднее второй половины IX в., а наиболее интенсивно развивается в середине – второй половине X в.

В первые десятилетия основным занятием переселенцев здесь была охота, охота на «золото Древней Руси» – пушного зверя. Но благодаря внимательному изучению зерновых материалов и следов пыльцы слоев этого времени стало ясно, что территория Залесья развивалось прежде всего как земледельческий регион. Благодаря наличию в этом регионе черноземов даже неразвитые средневековые технологии возделывания полей позволяли получать хорошие урожаи, и, как следствие, здесь накапливались значительные возможности для развития.

Суздальское Ополье уже к концу X – началу XI в. обладало достаточным потенциалом, что и привело к перемещению сюда основного политического центра Северо-Восточной Руси.

В годы монгольского нашествия бурное развитие региона затормаживается, но результаты поисков показывают, что значительная часть сел Ополья пережила монгольское нашествие, а некоторые существуют и в наше время.

Какая же могла быть безопасность в небольшом удельном княжестве, окруженном со всех сторон врагами, в стране, не имевшей естественных преград на границах, и потому совершенно открытых для нападения соседей, которые не хотели пропустить ни одного удобного случая пограбить города и селенья? Какая же могла развиваться экономическая жизнь, когда постоянный страх перед нападением подрывал уверенность в завтрашнем дне, когда каждое нашествие поднимало население, спешившее бежать, укрыться, и отрывало его от труда на долгое время, когда каждое появление врага сопровождалось избиением и полоном людей, уничтожением результатов кропотливой многолетней работы, когда сверх всего население было должно еще платить тяжелые поборы?

Неурядица жизни питала разбои. Разбой[53], «рубеж» (насильственный захват купеческих товаров), плохие дороги, тяжелые, многочисленные и легко возраставшие в числе и размере пошлины, мыт и тамга[54], малое количество свободных денег, слабый кредит, высокие проценты[55] – все это ставило сильные стеснения развитию начинавшей подниматься экономической жизни. А ко всему этому еще присоединялись по временам голод, моровые поветрия и частые пожары. Население таяло, разорялось, вся жизнь мелкого княжества клонилась к упадку.

Но население с князьями во главе не опускает рук, не отдается апатии.

Когда мало-помалу начинают выясняться новые условия, устанавливаться, хотя и малоудовлетворительный, но определенный порядок жизни и появляться моменты относительной тишины и спокойствия (междоусобные войны в XIII и XIV веках не происходили непрерывно, как в Киевской Руси, а прерывались иногда промежутками внутреннего мира и тишины), поднимается работа для ослабления зла, выработка средств для борьбы с тем, что особенно гибельно для жизни.

Первой насущной потребностью было остановить нападения своих и чужих. Но для этого не было в отдельных княжествах достаточных сил. Поэтому оставалось изыскать средства к тому, чтобы при губительных частых вторжениях хотя бы защитить жизнь, имущество и страну. Изнеможение сил, удаляя мысль о наступательных действиях, подсказывало действия оборонительные. Редко, нерешительно и слабо действовала русская рать в открытом поле, предпочитая держаться вблизи укреплений города, затворяясь при первом невыгодном обороте дел за стенами, обороняясь за ними смелее. Отражение, удержание врага ставилось наравне, а то и выше самой решительной победы. С 1228 года по 1462 год на 250 войн приходится 70 известий о битвах и около 180 известий об осадах городов. Лучшим средством для этого казалась постройка укреплений и организация обороны.

С этою целью вблизи границ, обыкновенно у устьев рек, ведущих во внутренние части владений или к стольному городу, ставились крепости-города[56] как наиболее надежный оплот против внезапных вторжений. Прикрывали городами и удобные переправы на реках. Присматриваясь к распределению пригородов по области, можно заметить, что они расположены по окраинам, образуют часто известный круг и строятся в наиболее опасных местах и в то время, когда возникает опасность. Как только проходила необходимость в укреплении для данного места, города падали и исчезали. От степени опасности положения и важности города зависела большая или меньшая сила укрепления. Псков, стоящий среди открытой местности, поблизости сильных врагов, имел четыре стены. Новгород, лежавший среди болот, рек, озер и лесов, делавших его малодоступным в летнее время, до XIV века имел одну стену.

Города были двоякого вида. Одни имели простые укрепления – вал и тын. Это были временные остои, в мирное время пустые (таков, например, город Демонь (Демань), все население которого состояло из церковного причта, дьяка да сторожа). Наполнялись они только при вторжении неприятеля, когда окрестное население сбегалось сюда из поселков, чтобы спасти себя и имущество от врага и отсидеться в осаде. До нашего времени сохранилась старинная детская игра «Городок». Она состоит в том, что кружок участвующих в ней детей назначает место – «городок» и обводит его чертою, отделяющею его от «поля». Внутри черты остается «сторожок». «За горой» – вдали от городка прячется враг – «волк». Играющие в качестве «гусей» разбегаются «по полю» врассыпную вокруг городка и при первом кличе «сторожка»: «Гуси подому, волк за горой!..» стараются скрыться за чертою «городка». В этой игре проф. Леонтович видит пережиток той глубокой старины, когда народ жил врассыпную и во время вражеских набегов спешил за стены, когда из городка, построенного на возвышении, чтобы наблюдать за врагом, сторож, ударяя в набат или призывая криком, давал знать об опасности. По миновании опасности население возвращалось в насиженные места, а город снова пустел до новой опасности. Города другого вида были крупнее и имели не только укрепления, но и постоянных жителей, приютившихся у подножия стен в посаде[57]. При нашествии «посажане» и «бежане» из окрестных сел затворялись в стенах города, у которого жили. Города первого вида имели исключительно стратегическое значение, их рубил князь, считаясь только с военной нуждою. Города-посады второго вида, имея укрепления, являлись в то же время торгово-промышленными пунктами и возникали в связи с хозяйственными потребностями края. В одних местах город давал толчок возникновению посада: поселение дружины, жившей войной и не занимавшейся промышленной деятельностью, побуждало жителей увеличивать количество припасов и товаров. По мере роста спроса подвоз их шел из окрестных сел, и сельское население, увлекаясь выгодою сбыта, переселялось ближе к городу, под прикрытие его стен. В других местах разросшийся посад для своей защиты получал город-осаду, иначе – детинец.

С накоплением богатства, с осложнением обстановки жизни, расстаться с которой и перейти в тесный город-осаду было неудобно и убыточно, постепенно появляется мысль, что лучше обнести и пригородный посад также стеною. Притом умножившееся население окрестных сел также нуждается в более обширной осаде, а старый город-детинец мал и рассчитан на небольшое число беглецов. При трудности расширить стены детинца обносят стеной и посад, рассчитывая место не только для постоянных жителей, но и для бежан.

Один из таких городов, оплотов против врага, созданных самим населением, и представлен на нашей картине. Это не «славный» или «многонародный город», не «стольный», а средней величины пригород. Для восстановления внешнего вида города XIII–XV веков, до применения пороха, имеется мало данных. При частых пожарах эти города редко доживали до XVII века. Краткие летописные упоминания о том, что погорело, что возобновлено, и другие случайные подробности, рассеянные в разных местах, а также немногочисленные вещественные памятники являются единственными источниками. Сопоставляя все это с тем, что дают изображения на иконах, у иностранцев и в чертежах Сибирских земель XVI–XVII веков, можно заметить, что резкого различия в существенном деревянные укрепления, особенно в Сибири, где они строились для обороны от туземцев, не знавших пушек в XVI и XVII веках, не испытали. При неизменности общих условий жизни и военного дела неизменными оставались и основные строительные формы деревянных укреплений. Сибирские остроги XVI–XVII веков и приняты за исходную точку для восстановления укреплений древнерусского города. Образцом сибирских острогов могут служить остатки Якутского острога и модель его в Императорской археологической комиссии в С.-Петербурге, поступившая в 1904 году.

На картине видны две части его. Детинец, город, иначе называемый кремлем, занимает высокий, обрывистый, труднодоступный холм у реки. Внутри детинца – соборный каменный храм, двор воеводы, избы для ратных людей. К детинцу примыкает посад, спускающийся по отлогому склону холма в низину. Около последнего приютилось подгородье, слобода, уже не видная на картине (кроме этого деления, значительные города, например Ростов, Новгород, делились на концы).

Как детинец, так и посад опоясаны деревянной стеной. В восточной части Северной Руси при обилии леса, недостатке камня и малом умении строить из него, стены и постройки, за исключением каменного храма, в городах возводились из дерева. В западной части, где под руками был камень, строились иногда стены из камня, как например, в Копорье, Орешке, Яме, Порхове, Изборске, Гдове. С половины XIV века и в восточной части важнейшие города стали обноситься каменными стенами. Москва получила каменные стены в 1367 году, Нижний Новгород – в 1372 году. Но большинство городов и позднее оставалось с деревянными укреплениями. О стоимости укреплений деревянных от XV века (1465 г.) есть сведения: нанятые 80 мастеров строили город 3 года и за это получили 175 рублей. Каменные укрепления Яма были выстроены «только в 33 дня».

Якутский острог. Построен в 1680-х гг. Почтовая открытка конца XIX в.

Стены со стрельницами (название «башни» входит в оборот с половины XVI века) и ров – дело рук населения города и его волости, и не одно поколение отдало сюда энергию, силы и труд.

Зимой в студеную пору жители города и соседних селений, сами,– а кто не мог или не хотел, поставив за себя рабочих за плату,– валили в лесу крепкие толстые ели, сосны, дубы и возили их к месту. Весной, отпевши молебен, рубили они укрепления и, как только земля отошла, копали ров, стоя иногда по колено в холодной воде, спеша все окончить до начала полевых работ. Но мало поставить стены и провести ров. От времени все разрушается, и нужно поддерживать укрепления в порядке, чинить. Постройка и все починки, «всякое городовое дело» лежит повинностью на горожанах и жителях волости. Трудна эта повинность, особенно для тех, кто живет далеко, кому нужно ходить на работы за десяток верст, тяжела она очень для всех, когда постройку или починку укреплений приходится производить ввиду неминуемо грозящей опасности в самый разгар сельских работ[58]. Освободить никого нельзя; дело обороны, дело общее и очень важное, ради него, наоборот, освобождают даже от обязанности являться на суд.

Но на создание крепости отдан не только один большой физический труд, сюда вложено также много знания, мысли, технического уменья и опыта. Должно быть, хорош был воевода, который строил город «повелением» князя. Сначала строил крепость «городник», который с населения за свои труды получал при начале постройки стен куну, при конце – ногату, а во время строения еженедельно 7 хлебов, 7 убороков пшена, 7 лукон овса на 4 лошади и 10 лукон солода на все время работы; деньгами – на мясо, рыбу и питье тоже еженедельно. С XV века строят города воеводы. Под 1408 годом: «Повелением великого князя срублен бысть Ржев-город, а воевода бе при строении – князь Юрий Котельский да Юрий Васильевич».

Снаружи стены можно принять за простой бревенчатый забор, который, пожалуй, нетрудно проломить или опрокинуть. Но на самом деле это не так. Прочность поставлена первой задачею укрепления. Эта стена не забор, а венчатая ограда. Прежде такие ограды составляли из отдельных срубов, так называемых городней. Но, как показал опыт, городни не так прочны. Срубы, поставленные рядом, в местах соприкосновения быстро загнивают от падающего туда дождя и снега. Кроме того, отдельные срубы, получая от времени неодинаковую осадку, делают ограду менее устойчивой. Гораздо прочнее постройка тарасами, когда ставят две продольных бревенчатых стены и связывают их на определенном расстоянии поперечными перегородками, так что образуется ряд глубоких клеток[59]. Для устойчивости такая стена еще плотно соединена со стрельницами; бревна тарас пристроены не просто «впритык», а впущены внутрь стрельницы, в пазы, сделанные в боку, а другие проходят насквозь и закреплены изнутри. Для прочности же рубка тарас сделана в некоторых местах в обло или «с остатками», так что одно бревно входит в половину своей толщины в выемку, сделанную в другом бревне, и выдается еще остаток в четверть или полторы наружу. Хорошо было бы срубить так все тарасы, но есть одно неудобство: выступы могут облегчить врагу влезание во время приступа. Там, где было необходимо срубить в обло, выпущенные концы обиты доской, а в большей части рубка сделана в лапу, то есть с обрезкой концов бревен. Наконец, с целью придать особую устойчивость стенам, клетки тарас наполнены землею и камнем.

Но укрепления должны быть не только прочны, чтобы без вреда для себя выдерживать удары стенобитных машин, они должны всемерно затруднять врагу приступ и должны защищать людей обороны.

И стены устроены так, что защитники могут сильно разить неприятеля, сами в то же время не подвергаясь губительному действию вражеских стрел. Для этого служат заборолы[60] – галереи высотою до сажени, выступающие по верху венчатой стены. Чтобы прикрыть защитников сбоку, поставлен забор, чтобы обезопасить их сверху, галерея покрыта кровлей в один или два ската; чтобы можно было поражать врага, в стенках и полу сделаны отверстия. Через первые – круглые, продолговатые и щелеобразные, можно скрытно видеть неприятеля и вести лучный бой, через вторые – открытые дыры в полу – можно лить кипяток, сыпать камень и бить в упор, когда враг полезет на стену. Как и в стене, в заборолах все направлено к прочности: заборолы опираются на выпущенные наружу поперечные бревна тарас, крепко держат забор стенки, построенные поперек: ни обвалить, ни опрокинуть забора нельзя.

По протяжению стен там и сям возвышаются деревянные стрельницы. Одни из них – наугольные – стоят по углам, другие – срединные – посередине стены; одни с воротами – проездные, другие без ворот – глухие. Ворота широки и толсты, почему проезжая стрельница значительно больше, выше и массивнее других. Над воротами – образ праздника, по имени которого называется стрельница и ворота. Стрельницы в несколько ярусов и сложены из прочного леса. Нижние их венцы срублены в обло, с остатком, для большей устойчивости, а все остальные венцы – в лапу, конечно, и здесь для того, чтобы концами не мог воспользоваться при влезании враг. В интересах прочности и шатровая крыша на четыре ската срублена из бревенчатых венцов, постепенно суживающихся кверху. По венцам наложен тес, и для лучшего спада воды и снега, в видах предотвращения загнивания сруба, сделан довольно крутой скат.

Эти стрельницы имеют двоякое назначение. Во-первых, они служат для усиления защиты стен. Поэтому они выступают вперед, чтобы с них можно было пускать стрелы вдоль линии стен и поражать неприятеля, когда он подойдет вплотную к стене. Для защиты же самих стрельниц устроены и на них заборолы на прочных выступах из бревен и сделаны также отверстия в их полу. Во-вторых, эти стрельницы предназначены для наблюдений за окрестною местностью и движениями врага. Для этой цели над наугольной и проездной стрельницами на нашей картине поднимаются так называемые дозорные вышки: они на срубе в рост человека (при равнинности местности каждая сажень сильно расширяет кругозор) и покрыты так же шатром, выпускающим крышу за стенки, чтобы предохранить дозорщика от косого дождя. Там же висит вестовой колокол, иначе называемый сполошным: в него звонят на тревогу, призывая народ к сбору. В некоторых стрельницах внизу есть выходы-«подлазы» – для вылазок, а под одной стрельницей, ближайшей к реке, – «тайнинской», сделан «тайник», подземный ход, ведущий к реке и далее в поле и соседний лес – для бегства в критическую минуту.

За такими укреплениями спокойнее живется в мирное время, за ними – с большей безопасностью – отсиживаются при нападении врага.

А враг может явиться почти всегда. Правда, летом для похода не так благоприятны условия[61]: сплошные леса, большие реки, болотные пространства при очень плохих сухопутных дорогах, и притом редких,– естественное и серьезное препятствие для движения врага. Нет ему расчета перевозить на насадах[62] тысячную рать, не станет он исправлять пути и мостить мосты летом, если можно пройти с меньшей затратой усилий зимой, когда оголятся леса, а болота и реки, скованные морозом, не будут служить затруднением для похода. Зимой более возможно, что «заратится» враг. Татары предпочитали походы зимою, давая летом лошадям отдых и время на поправление. Батый, знакомый со свойствами страны, выбрал для наступления зимы 1237 и 1240 гг. Зимою приходили Ольгерд в 1370 г., Едигей – в 1409 г. Зимою 1382 г. согнал Дмитрий Московский с Переславля Дмитрия Суздальского. Зимою ходила на Казанское ханство в 1375 г. соединенная рать московская и суздальская.

В интересах неприятеля «наехать войною» врасплох – «изгоном», «без вести». В этот период замечается стремление одолеть не столько силою оружия, храбростью, сколько превосходным числом, военными хитростями, обманом, внезапностью нападений.

Нежданно вдруг вырастает враг на порубежье, и порубежные поселяне бегут в город. Летом еще можно спрятаться в лесах, зимою же, в мороз и снег, спастись некуда: трудно укрыться от конников-разгонов, да и уцелев от них, легко погибнуть от стужи и голода. Спешно собирают сельчане свои пожитки, если удается, кое-что прячут в ямы и устремляются в город, оставляя жилище в жертву врагу. Спешат к городу монахи из соседних обителей, попы из приходских подгородних церквей, унося с собою церковный обиход, образа, книги. Тянутся повозки боярских семей из ближайших усадеб, подходят сами бояре (при городней осаде, где кто живет (из бояр в своих имениях), тому «туто сести»), слуги вольные с ратными людьми, набранными из числа живущих в их вотчинах и слуги под дворским (т. е. подчиненные дворецкому князя).

При первом известии о появлении врага у жителей города является мысль пойти на порубежье, чтобы встретить врага там и не пустить его в свою землю: ведь «если войдет он, то хотя мир с ним будет, а много сделает он зла и всю землю опустошит». Но упущено уже время, да и посланные «на выведы» отряды принесли весть, что враг значителен, и трудно ему загородить путь. Тогда осадный воевода[63] решает затвориться в городе и шлет гонцов в разные стороны и к князю, чтобы собирали войско и приходили на помощь. При вторжении неприятеля, кроме ратных людей, становились в ряды войска все способные из горожан и жителей той местности, куда вторгся враг. В помощь этому войску, если оно оказывалось недостаточным, собиралось войско из соседней местности, а в случае крайней опасности – и поголовное ополчение, в которое входили все, кроме слабых, больных и духовенства, которое оставалось молить Бога о победе. При существовании веча горожане на вече решали войны, определяли размеры ополчения. По мере уничтожения вечевых порядков и сосредоточения всей власти в руках князя призвание народа к войне становится исключительным правом князя.

Все в тревоге и с часу на час ждут врага. Дозорщики внимательно всматриваются во все края, чтобы не пропустить появления неприятеля, уследить, с какой стороны он направится к городу, и там можно было изготовиться к отпору.

После нескольких томительных часов наконец на белом фоне снежной равнины показываются темные точки и, нарастая в числе, начинают двигаться по направлению к городу. В дозорной вышке бьют частыми ударами в сигнальный колокол, трубят в трубы, чтобы дать знать всем о надвигающейся опасности.

Быстро по приказу осадного воеводы поджигают строения подгородья, слободы, впускают запоздалых последних беглецов, рубят мост (на картине видны следы от полозьев только что проехавших саней и остатки бревен срубленного моста), все тащат внутрь и закрывают ворота, плотно приваливая к ним несколько рядов толстых брусьев. В 1386 г. новгородцы во время похода Дмитрия Ивановича Московского под Новгород сожгли 100 боярских дворов и 24 монастыря. Но бывали случаи, что подступавшие ранее посылали занять подгородние монастыри и местечки, чтобы не сожгли их жители города.

Город готов к обороне и ждет врага.

А враг с осторожностью подходит к городу, выдвинув передовой полк и послав в разные концы сторожи для охраны, разведок о неприятеле и добывания языка, т. е. захвата пленных для опроса.

Войско шло тремя полками: большой полк, или чело, – в середине, по бокам – правое и левое крыло, или рука. Позднее присоединяются передовой полк и сторожевой. Передовой полк шел впереди до начала битвы, и после битвы ему же вверялось преследование неприятеля, а главные силы оставались на поле сражения «на костях». При преобладании конницы необходим боевой порядок с самостоятельными частями и построениями, возможно менее стесняющими движение. Поэтому каждый из полков строился сплошным глубоким строем и мог действовать отдельно. Это давало гибкость боевому порядку, и поражение и расстройство одной части не отражалось на других. Бой был исключительно рукопашный, даже по введении огнестрельного оружия.

Притомившаяся в пути голова этого передового полка видна на нашей картине. Полк составлен из служилых людей с их слугами, из дворян, из тех, кто «к боеви дерзи – храбры – и крепки на рать».

В войске нет ни однообразия, ни военной выправки. Конники сидят на лошадях разных мастей – вороных, белых, бурых, рыжих и пегих. Породы лошадей также различны. Более всего «меринов» – русских коней, некрупных, смирных, довольно крепких; есть «бахматы» – малорослые, короткошейные, но чрезвычайно крепкие и выносливые; есть несколько «коней ногайских», неутомимых и малотребовательных, но диких, пугливых и неповоротливых; есть несколько «аргамаков» турецких и польских (эти породы лошадей были в употреблении с XV века). Плотно сидят всадники на высоких седлах, по-татарски, на коротких стременах. Такая посадка представляет большое удобство при стрельбе из лука: благодаря этому можно поворачиваться свободно во все стороны. Для побуждения лошадей шпоры «остроги» употребляются редко, их заменяет нагайка, которая висит на руке.

Разнообразны также одежда и вооружение: у каждого они по достатку, личному вкусу и усмотрению.

Ратники в тегиляях и шапках железных. Литография из «Исторического описания одежды и вооружения российских войск» А.В. Висковатова

Панцирей и кольчатой брони – кольчуг и байданов – немного: их могут иметь только весьма состоятельные. Еще меньше дорогих дощатых зерцал или лат. Чаще всего суконные куяки с нашитыми на спине и груди металлическими дощечками, а еще чаще – набитые ватою и простеганные тегиляи с короткими рукавами и высоким воротником. Тегиляй служит почти так же, как и металлический доспех, а стоит дешевле, и малосостоятельные предпочитают его. На головах у большинства остроконечные железные шишаки с железным «носом», полоской сверху вниз против носа и середины лица; есть и иерихонки, и шапки кожаные с железными только полосками. Часть лица, шеи и плечи закрыты спущенною кольчужною сетью. За плечами плоские или выгнутые щиты, но не длинные, как в X–XII веках, а в большинстве круглые, из дерева, кожи, железа и меди, обитые сукном или другою тканью изнутри. К седлу с боков пристегнуты два колчана: в одном сложен лук, а в другом – стрелы, простые и с двойными ромбовидными наконечниками. Некоторые имеют и самострелы. Через плечо справа налево свободно подвешена кривая сабля. Чтобы удобно было ее выхватить, сражаясь верхом, ее держат иногда приоткрытою на четверть клинка, не допуская все-таки влаге проникнуть в ножны. В дополнение к этому у иных – нож или кинжал, топор и копье.

Такое оружие господствовало в XIII–XV веках. Хотя в 1389 г. и были привезены «из немецкой земли арматы и стрельба огненная» и «от того часу уразумели из них стреляти», но употребление огнестрельного оружия, в особенности ручного, распространялось до половины XVI века весьма медленно, как по несовершенству самого оружия, так и по трудности приобретения его. Собственная выделка огнестрельного оружия установилась со второй половины XV века, а до тех пор оно привозилось из-за границы.

Всматриваясь внимательно, среди подошедших можно заметить людей не великорусского типа. В крепко сидящих на седлах людях, с широкими плоскими четырехугольными лицами, с выдавшимися скулами и плохой растительностью в бороде и усах, в своеобразных шапках, нетрудно узнать татар[64], постоянных незваных гостей, приходящих то по приказу хана, то самовольно, то в союзе с князьями, то по их найму.

Из общего числа 160 войн, в период 1228–1462 гг., на долю татар приходится около 45. В этом числе нужно считать и совместные с татарами походы князей, например, Андрея Городецкого против Мурома в 1273 г., против Переславля в 1293 г., Михаила Тверского – против Новгорода в 1315 г., Калиты Московского против Твери в 1327 году.

Враг предпочел бы всему овладеть городом, захватив его врасплох внезапной атакой – «изъездом». Но так как не удалось подойти незаметно, то неприятель избирает другой, наиболее для него безопасный способ – пробует склонить горожан к сдаче переговорами.

Со стен, однако, передовой отряд при первом его появлении встречают роем стрел. Неприятель останавливается, отвечает тем же, но показывает знаками, что он хочет что-то сказать. Стрелы стихают, и, отделившись от ядра, несколько вражеских всадников подъезжают ближе к стене (этот момент и взят на картине).

«Покоритесь, – кричат они горожанам, высунувшимся в отверстия заборол, – отворите ворота и дайте нам окуп! Никакого зла не учиним вам, и будет мир и любовь между нами. Вот вам срок на думу от утра до полудня». Но горожане и слышать не хотят о сдаче и уплате окупа. «Буею речью», «словами хульными» отвечают они противнику. Обычай не сразу вступать в бой, а, стоя друг против друга, переговариваться и браниться, был очень живуч. Так было в XI веке при Ярославе, так было и в XV веке при Иване III. Перед Шедонской битвой (1471) новгородцы «…по оной стороне реки ходяще» и «яко псы лаяху». Этим решается дело, и начинаются настоящие военные действия.

Враг, отдалившись на полет стрелы, объезжает город, осматривает ров, ворота, заборолы и стрельницы, взвешивает все условия и выясняет, с какой стороны лучше всего подступить к городу. Остановившись не ближе 400 шагов, на какое расстояние действуют метательные снаряды, противник начинает против осаждаемого города возводить вал, за которым располагаются войска, устраивает острог или укрепленный лагерь и подготовляет пороки, пускичи и тараны. Эти названия машин дает летопись, но трудно восстановить их вид и определить специальное назначение. Таран служит для разбивания стен, остальные – для метания.

В свою очередь, и жители города не бездействуют.

Снаружи севший в осаду город кажется опустелым, вымершим. За городскими стенами не видно, как битком набиты все дворы, Доставленные на случай осады «для приходу людей», избы, амбары, даже подклеты теплые стрельниц, как всюду свалено добро, не оставлены незанятыми даже церкви, куда сложено наиболее ценное имущество и товары. Всюду в городе кипит жизнь и стоит шум. В одном месте слышатся плач детей, причитания женщин, рев окота, в другом – удары молота на кузнях, стук топоров. То начался «пристрой городной» – то порочные мастера чинят старые пороки, пускичи, самострелы и стрикусы (название военной метательной машины), строят новые, то куют всякое оружие новое, поправляют старое. У стены особенно много движения и шума: на наружный скат втягивают с великим трудом тяжелые бревна – «катки», припасая их, чтобы скатывать на неприятеля во время приступа; тащат на помосты стен по открытым лестницам котлы, смолу, песок, воду; к местам, где ставят машины, катят большие камни, которые с трудом могут поднять четыре сильных человека. Все годные носить оружие, горожане, бежане и ратники, пришедшие с боярами и со слугами под дворским, примеряют, чистят и исправляют оружие, неимущие получают его на воеводском дворе и становятся по стенам на заборолах.

Осада Козельска. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Население города сильно возбуждено. Одни охвачены страхом. Не веря в свои силы, они молят Бога «послать свою помощь, даровать людям избавление от пленений и граду утверждение», «избавление милостивое от тяжкого обстояния». Некоторым кажется, что спасенья нет, и они, готовясь, к смерти, молятся и постятся. Другие полны решимости и веры в удачный для города исход дела: город расположен на отвесном холме, он с двух сторон прикрыт рекою, с третьей – рвом, наполненном водою. Стены и стрельницы прочны, защитники сильны и мужественны, а «перед врагом два страха: изнутри города – бойцы, а снаружи – придет полк, собранный князем».

Кто же одержит верх, горожане или противник? Это трудно сказать, все будет зависеть от сложного ряда условий, от соотношения сил, воодушевления и уменья.

Потерпев неудачу в переговорах, подступивший к городу враг, если сила у него велика, может решиться на взятие города, приступом «на копье» или «на остой», «облежание города».

В первом случае осаждающие из своего укрепленного лагеря будут стараться подойти к городу. Для этого они будут пользоваться и естественными прикрытиями, где они есть, и делать искусственные, посылая особых рабочих с большими турами, которые те ставят и насыпают землей, чтобы они служили прикрытием для осадных машин. Все усилия неприятеля направятся на наиболее слабое место, на башню с воротами, и на стены, идущие по низине. Нужно только засыпать ров, тогда можно будет пододвинуть стенобитные машины, чтобы пробить брешь и через нее ворваться в город, можно сделать тогда и присып из земли или примет из бревен, соломы, плетня[65] и по ним взойти на стены. Можно примет и поджечь, не устоит тогда город, не уцелеют и жители (против зажжения обмазывали стены глиною и обкладывали дерном).

Конечно, и осажденные не стоят безучастно. Они постоянно стреляют, чтобы мешать осаждающим в установке и наводке машин и во всех их работах, делают вылазки через пролазы, чтобы разрушать сделанное противником. Но они должны беречь силы для последнего решительного момента приступа. Когда все у врага будет готово, тогда, усиленно метая стрелы, посылая из пóроков большие камни, чтобы прогнать защитников, разбить укрепления и повредить машины, двинется он к стене с лестницами в атаку. Осажденные встретят его тогда, сбрасывая катки и камни, поливая с заборол кипятком, растопленною смолою, слепя глаза известью, песком и золою. Когда же с таким усилием враг ворвется в город, ему предстоит, если ожесточатся жители, испытать упорный бой в улицах, оградах, дворах, даже избах, все это придется брать приступом.

Взятие города «копьем» быстро решает дело, но требует много энергии и сил, обходится недешево и нападающим, так как «головы падают с обеих сторон». Ввиду этого есть полное основание предпочесть этому способу пассивную осаду[66], если есть для нее время и достаточное количество сил.

Условия, при которых приходилось вести войну, не благоприятствовали скоплению масс войска. С одной стороны, дурное состояние дорог, с другой – трудность добыть продовольствие не позволяли иметь многочисленные рати. Обычное количество войск колебалось между 5000 и 20 000. Кострома могла выставить в XIV веке против 1500 новгородцев около 5000 горожан. При сильном наборе Псков выставлял около 10 000, Новгород – 30 000—40 000. Поэтому война ограничивалась мелкими стычками, большие битвы и приступы бывали редко.

Враг окружает город рвом и тыном, выжигает все прилегающие к городу селения, чтобы лишить город средств питания. Не допуская ниоткуда припасов, он не позволяет осажденным выходить на «зажитье»[67]. Голодом он надеется вынудить горожан явиться к нему с челобитьем, «во всю волю отдаться». Если дело будет уже очень плохо, граждане, не ожидая исхода осады, может быть, и предпочтут добровольно сдаться, выговорив себе известные условия и согласившись на достаточный окуп[68], с тем, чтобы избегнуть взятия города «на щит», то есть обращения в пользу победителя всего городского имущества, плена женщин и детей, избиения мужчин[69]. Но если у осажденных есть достаточно запасов, они могут отсидеться, и враг, «ничтоже успев», пойдет прочь. А может быть, придет помощь и удастся отбить врага и заключить выгодный мир. Вслед за заключением мира суд разбирал предъявленные требования по поводу нарушения частных интересов. «Учинял управу» князь или его чиновник по месту нахождения награбленного.

* * *

Так с различным успехом, но непрерывно, не покладая рук, упорно боролось население отдельных княжеств при помощи городских стен с постоянной военной опасностью и губительною силою нападений.

Несмотря на всю трудность отдельной борьбы собственными средствами, несмотря на частичные неудачи, результаты этой борьбы давали себя чувствовать постоянно. За стенами отсиживались люди, сохранялось имущество, и таким образом до некоторой степени парализовалась сила разгрома. Прочная крепость, упорное сопротивление затрудняло войну. Взятие на копье брало много людей у врага и его обессиливало. Долгое облежание требовало больших сил, много времени и труда и сильно должно было охлаждать пыл любителей легкой наживы.

Но удельное население, выдвинув город как первое средство борьбы, на этом не остановилось. Оно глубже взглянуло на дело и повело борьбу с тем, что являлось главной причиною зла. В отдельных княжествах, живших особно, не исчезло чувство единства народного с другими землями. Страх перед татарами и другими врагами, необходимость торговых сношений с остальною Русью, голос церкви, напоминавший о духовном братстве со всем русским миром, не дали развиться областному обособлению и постоянно питали идею единства. Начав единичными силами борьбу, удельное население с своими князьями во главе пришло к сознанию, что наиболее надежный выход из гнетущей беды – скучение разбросанных и разъединенных сил в большие массы для общей защиты. Это сознание и выработало идею оборонительного севернорусского союза (в союз входят все государства Северной Руси, не исключая Новгорода и Пскова) против внешних врагов, литвы, немцев, и особенно против Орды. «Вся братия», «вси князи рустии крестьянстии» (т.е. христианские (православные), в отличие от государей Запада и басурман) договариваются между собою при нападении татар на одного из членов союза, защищать его всем как себя; наступательная война и уплата «выхода», дани, Орде – не иначе как по общей «думе» (т.е. соглашению; Куликовская битва показала практическое значение этого параграфа договора). Но, кроме внешних войн, было немало и своих междоусобий. И в эту область отношений стремились внести больший порядок, ослабить и здесь остроту вреда. Борясь с междоусобием, князья добиваются установления постоянного третейского суда, куда третьим назначается незаинтересованный член союза[70]. Для устранения поводов к столкновениям во всех частях союза вводится единое действие гражданского и уголовного права. Власти одного княжества обязуются исполнить приговоры судов другого: «суженое, положеное, даное, порученое… суд от века». Каждый из граждан одного княжества может преследовать должника или холопа на земле другого княжества, «татя, разбойника и душегубца выдати по исправе». При исках граждан одного княжества перед властями другого устанавливаются одинаковые судебные пошлины. Для решения пограничных распрей между гражданами двух или нескольких княжеств, «обидных дел»[71], которые, оставаясь неразобранными, возбуждали вражду между землями, возникает суд из представителей, назначенных обеими сторонами. Если общие судьи несогласно решают дело, то оно переносится в высшую инстанцию – именно к князю третьего незаинтересованного княжества. Эта форма суда не есть исключительная форма международных отношений; первоначально всякий суд имел эту форму. Утверждается, что боярин, переходящий на службу в другое княжество, не лишается в прежнем своих земельных владений (за исключением бояр Великого Новгорода). Наконец, сознавая всю жизненную важность торгового движения, князья всеми силами заботятся, чтобы обезопасить его от всяких случайностей и чрезмерного отягощения пошлинами. В этих видах они, заключая договоры, составляют постоянный торговый союз с твердо определенным мытом и пошлинами: «а мыта им держати и пошлины имати по старой пошлине у наших гостей и у торговцев, а путь им дати чист без рубежа сквозь области».

Постепенно[72], по мере того как изменялись условия и мысль о единении из сознания входила в действительность, спокойнее становилась и крепла жизнь, бодрее чувствовало себя население, и Северная Русь, обессиленная и обездоленная, бывшая не в состоянии вести наступательных войн, в XIII веке с трудом оборонявшаяся, к концу XIV века становится заметно решительнее и переходит иногда в наступление.

Комментарий

Вооружению и доспехам русского Средневековья посвящено немало исследований, найти эти материалы нетрудно. Тем, кто интересуется XI–XIII вв., порекомендуем хотя бы ставшие уже классикой труды А.Н. Кирпичникова, изданные еще в 1970-х годах. Есть и исследования, посвященные более позднему времени, и именно с их учетом стоит отметить, что авторский текст не избежал анахронизмов. Упоминая тегиляй как один из распространенных видов доспеха, авторы не пишут (возможно, они и сами этого не знали), что первое письменное упоминание о нем в отечественных источниках датируется концом XV века, точнее, 1489 г. (в переписке Ивана III и короля Польши Казимира IV), а распространение он получает уже в следующем столетии. Здесь же описывается более раннее время. Кстати, мнение о том, что этот стеганый доспех был защитой для бедных, не вполне справедливо. В описи имущества Ивана Грозного, внука Ивана III упоминается «тегиляи бархат Венедитцкои ценинен с золотом и петлями, на нем пуговицы». Иногда указывают, что, возможно, он существовал еще в XI столетии, но это только вероятность, все же наиболее вероятным считается его заимствование от татар, пусть даже нечто подобное вполне могло существовать хотя бы у кочевых племен южных степей.

А вообще подробное описание крепости, приведенное в этом разделе авторами, прямо-таки подталкивает к тому, чтобы обратиться к появившимся в последние десятилетия новейшими выводами касательно оборонительных сооружений. С учетом построения авторами рассказов вокруг специально созданных картин и подробного их рассказа о крепости это будет наиболее интересным.

Старая Ладога. Реконструкция крепости XV в.

Деревянных крепостей средневековой Руси до нас по вполне понятным причинам не сохранилось. Представления о том, как они были устроены, в XIX веке формировались, во-первых, из осмотра дошедших до наших дней городищ, точнее, остатков древних валов; во-вторых, из знакомства с деревянными крепостями XVII–XVIII вв., которые еще стояли в Сибири в то время; в-третьих, из случайных археологических наблюдений, проводившихся по несовершенной методике и не целенаправленно. Оставались летописные описания и редкие изображения, но последние в основном были поздними и в значительной мере условными.

Как следствие, появилось то самое представление, которое мы видим на многочисленных творениях художников, книжных иллюстрациях или о котором хотя бы читаем в учебниках и популярных книгах. Долгое время оно господствовало и в науке.

Получилась такая картина: при строительстве крепости на крутых насыпных валах «рубили градские стены» из дерева, используя при этом вполне традиционную технику возведения венчатых срубов – точно такую же, которую применяли при постройке изб простых людей, городских теремов и даже, как можно судить по материалам из Коломенского, царских дворцов. «Массовые жилые и хозяйственные постройки, определявшие облик древнерусского города, были или полуземляночными, или деревянными срубными вооружениями…», – писал Н.Н. Воронин (История культуры Древней Руси / Под ред. Н.Н. Воронина, М.К. Каргера, Н.А. Тихоновой. М., 1951). Каменное строительство в силу природного дефицита камня было редкостью. Следы каменных стен начала XII в. найдены, например, при раскопках в Старой Ладоге, они были возведены в 1116 г. Но это было мыслимо лишь для богатого столичного города. «Применение камня в военно-инженерном строительстве Новгородской, а позднее и Псковской земли объясняется обилием известняка в этих районах и удобством его разработки. Возможно также, что раннее развитие каменных крепостей на западных границах Руси было вызвано иным характером врага – Псков и Новгород имели дело не с кочевыми степняками, а с высококвалифицированной военной силой шведов и немцев… В Средней Руси камня было мало, белый камень применяли только для постройки храмов, поэтому крепости городов строились преимущественно из земли и дерева» (Там же). Во Владимире каменный детинец появляется лишь во времена Всеволода Большое Гнездо.

Так или иначе, представление о внешнем виде древнерусского укрепленного города закрепилось и существовало вплоть до недавнего времени. «Город (град) – поселение, укрепленное рвом, валом, надвальными стенами и башнями», – утверждает авторитетное издание «Древняя Русь в средневековом мире», выпущенное под эгидой Института русской истории (2014 г.).

Вторая башня Братского острога, установленная на территории Братской ГЭС (по А.В. Никитину)

Еще при раскопках, которые иногда все же проводили на валах в XIX в., археологи находили остатки деревянных срубов, и при раскопках В.В. Хвойко в Белгороде-Киевском (1909 г.) выявлена и кладка из сырцового кирпича. Иначе говоря, валы – хотя бы в некоторых случаях – были не насыпями, а сложными сооружениями. Это было вполне логично, поскольку неукрепленная насыпь неминуемо будет довольно быстро расползаться, а если на ней еще возвести стену, та будет приходить в негодность.

Однако еще в советское время к устоявшейся картине появлялись вопросы.

В 4-м номере «Военно-исторического журнала» за 2021 г. заведующий отделом средневековой археологии Института археологии РАН кандидат исторических наук В.Ю. Коваль опубликовал статью «Древнерусские древо-земляные крепости: преодоление стереотипов», в которой обобщил и описал историю изучения фортификационных сооружений на Руси. Он, в частности, пишет:

«…Стены и башни сибирских острогов возводились в эпоху полного господства огнестрельного оружия и были приспособлены именно для его использования. Кроме того, эти крепости строились для противодействия местным сибирским племенам, не знакомым с таким оружием и, соответственно, не применявшим его в случае конфликтов с русскими.

Никто из ученых не задался вопросом, насколько допустимо переносить столь поздние и специфические фортификации на много столетий назад, когда способы ведения военных действий были совершенно иными».

Древние русские крепости. Реконструкция П.А. Раппопорта

В обзоре исследований валов древнерусских городов после Великой Отечественной войны В.Ю. Коваль отмечает, что один из ведущих археологов, занимавшихся этой темой, П.А. Раппопорт нередко находил остатки деревянных конструкций, преимущественно деревянных срубов. То обстоятельство, что иногда никаких следов древесины внутри валов обнаружено не было, можно понять довольно легко: это была проблема, связанная с несовершенством методики проведения раскопок. Вывод Раппопорта о методике строительства заключался в следующем: вначале вокруг города возводили насыпные валы, часть из них были просто земляными насыпями, а некоторые содержали ряды дубовых срубов, заполненных и присыпанных землей.

В 1980-е гг. кандидат архитектуры, специалист по деревянному зодчеству Древней Руси Г.В. Борисевич предпринял попытку объяснить многочисленные несоответствия между ожидаемым устройством валов и тем, что в действительности обнаруживалось в ходе изысканий. Он допустил, что валы не были земляными насыпями, но представляли собой руины вертикальных древо-земляных стен. По его мнению, стены эти строили из заполненных грунтом срубов, их не присыпали землей, а только обмазывали глиной, тем самым повышая сопротивление огню. Это превращало стену в непреодолимое для стенобитных орудий препятствие.

«Вертикальная преграда (стена) является гораздо более эффективным препятствием для атакующего противника, нежели насыпной вал, даже с самыми крутыми склонами. Также объяснялось, почему былые стены превратились со временем в валы: в ходе разрушения деревянных срубов из-за гниения или сгорания их в пожаре содержавшийся внутри них грунт высыпался наружу и оказывался у подножия стены, прикрывая собой ее основание. Поскольку и разборка срубов начинается только сверху (а пожар уничтожает прежде всего верхние части деревянных построек), именно эти части стены уничтожались в первую очередь, тогда как нижние, наоборот, сохранялись и консервировались обвалившимся сверху грунтом. Так из вертикальной преграды формировался вал с отлогими склонами и „внутривальными конструкциями“. К сожалению, гипотеза Г.В. Борисевича не была им подробно изложена и разъяснена в научной печати», – отмечает В.Ю. Коваль.

Любая научная гипотеза, даже самая удачная и отвечающая на сложные вопросы, нуждается в проверке и подтверждении. По счастью для нас, нашелся археолог, который сумел разработать подходящую методику, применить ее на практике и представить полученные результаты общественности. В 2009 г. вышла книга Ю.Ю. Моргунова «Древо-земляные укрепления Южной Руси» (М., Наука). В ней был обобщен опыт нескольких десятилетий городов-крепостей Днепровского Левобережья. Было установлено, что получить представление о внутреннем устройстве древнерусских валов можно лишь при «разборке валов тонкими прослойками толщиной всего 10 см. Это позволяло выяснять мельчайшие детали древнего строительства (какими порциями ссыпался грунт внутрь срубов, в какую сторону он впоследствии высыпался при разборке стены)» (В.Ю. Коваль). Помогло и то, что раскопки были масштабными, имели площадной характер, захватывая также и ров.

Как результат археологических изысканий, сложилось понимание того, как и по какой схеме строили крепостные укрепления мастера Древней Руси. Прежде всего, стены не стояли на валах, сами валы и являются остатками стен. В основе стен находилась деревянная конструкция, заполненная землей. Эти срубы и назывались «городнями». Поэтому в приведенном рассказе, когда авторы пишут, что «снаружи стены можно принять за простой бревенчатый забор, который, пожалуй, нетрудно проломить или опрокинуть. Но на самом деле это не так. Прочность поставлена первой задачею укрепления. Эта стена не забор, а венчатая ограда. Прежде такие ограды составляли из отдельных срубов, так называемых „городней“», в действительности они ошибаются, пусть таково и было существовавшее тогда представление. «Стены древнерусских крепостей представляли собой вертикальные преграды высотой от 2 до 7 м. При этом чем дольше жил город, тем более высокой оказывалась платформа (из разрушенных более ранних стен), на которой выстраивалась новая стена, тем глубже становился ров перед ней, а значит, между дном рва и вершиной стены возрастал перепад – в самых крупных городах он достигал 15 м и более» (В.Ю. Коваль).

Стены приходилось перестраивать не реже, чем раз в полвека, при этом верхнюю часть ее разбирали, а нижнюю и сброшенный вниз грунт использовали как основу для возведения новой стены. Эта основа росла вширь и вверх. Становилась все более мощной, так появлялись новые ряды городней. В Древнем Киеве число рядов достигает девяти, но даже двойной ряд, как утверждают археологи, был неуязвим для стенобитных машин и мог противостоять зажигательным снарядам штурмующих.

В некоторых городах в X–XII вв. стены строили иным способом, получившим название «перекладной техники». Тогда бревна укладывали горизонтальными рядами на небольшом расстоянии друг от друга, засыпая пространство между ними землей. Следующий слой клали перпендикулярно предыдущему, но уже с бóльшим интервалом. Так повторяли несколько раз. Остатки подобных стен найдены в Новгороде, Твери, Москве, Минске, Витебске. Получившиеся стены были вертикальными или почти вертикальными, дополнительную прочность ей придавали сучки («крюки»), при этом они были почти несгораемыми.

Аналогов подобным конструкциям в Восточной Европе не найдено, сегодня считают, что их идея была взята у западных славян, населявших земли полабов, Моравию и Польшу, а те, в свою очередь, переосмыслили традиции кельтов.

Еще одним привычным нам образом, из раза в раз воспроизводимым художниками по сей день, стали башни. И с ними тоже не все однозначно

Круглый западнославянский замок (горд). Реконструкция по результатам раскопок

«Применительно к стеновым башням… первоначально ожидалось, что в составе стен каждой более или менее значимой домонгольской крепости может быть обнаружена ритмичная череда подобных устройств. Между тем исчерпывающие раскопки всей линии валов крайне редки. Не дали положительного результата и менее значительные раскопки; несмотря на исследование в летописном Воине (Древнерусский город.– С.Е.) трех отрезков валов общей протяженностью 135 м, следов башен обнаружено не было… Это согласуется с восходящей к домонгольскому периоду летописной лексикой. Она содержит хорошо разработанный терминологический пласт, свидетельствующий о близком знакомстве современников с защитными городскими стенами и их конструктивными элементами, но применение в фортификации стеновых башен в ней никак не отразилось. В противовес этому и в соответствии с употреблением летописной лексики, начиная с XIV в., „аномальные“ следы башен на валах стали частым явлением, что вызвано преимуществами фланкирующего обстрела неприятеля из огнестрельного оружия» (Моргунов Ю. Древо-земляные укрепления Южной Руси. M., 2009).

Таким образом, первоначально древнерусские крепости не имели башен, появляются они только в XV–XVIвв., став ответом на развитие военного дела, технологий штурма крепостей и появления огнестрельного оружия. А то, что мы привыкли видеть на иллюстрациях в школьных учебниках, родилось на свет вследствие невольной ошибки, основанной на смешении разновременных традиций.

Идут и купцы, чтобы взять для оборота себе капитал и принять на продажу то, что боярин привез из своих волостей. Кроме сборов со своих земель, бояре получали многое натурой в виде дани и повинностей. По удовлетворении собственных потребностей оставшееся боярин пускал в продажу.

Боярин охотно дает купцу в лихву деньги на торговлю – „в куны“, занося долг на свои доски, дает черному человеку взаймы. Но дает боярин работу, оказывает помощь, защищает и ссужает деньгами тех, кто к нему хорош, кто ему друг, кто за боярина и поддержит его, когда он пожелает стать церковным старостой, быть избранным в сотские, кончанские или уличанские старосты, кто будет проводить его на вече в тысяцкие или посадники, кто будет голосовать за его предложение. Кто же ему подозрителен и враждебен, кто не на его стороне, тех он безжалостно разоряет. Так крепко держат в своих руках простую чадь и купцов „великие бояре“.

Своею властью эти бояре стали пользоваться теперь „безправдиво“. Они только и думают о том, чтобы сделать себе легко, и не думают о том, что то, что облегчает их и дает простор их жизни, ложится злом и тяготою на младших. Они злоупотребляют силою. Чтобы устранить соперников, они распускают ложные слухи, чтобы погубить людей, им неугодных, они поддерживают ябедников, спаивают честных людей, претят (угрожают смертью, чтобы те под пьяную руку говорили от себя при следствии выдуманную старшими клевету). Боярин Лука Варфоломеевич, несмотря на запрещение веча, неблагословение архиепископа, скопив с собой холопов, сбоев, пошел с ними за Волок, поставил там город Орлец, увеличил свой отряд емчанами, опустошил все погосты земли Заволоцкой, наконец, в одной схватке с заволожанами погиб. Сын его Оницифор дал знать в Новгород, что его отец убит подосланными людьми и что этих людей будто подослал посадник Федор Данилович. Чернь подняла восстание против Федора и боярина Андрея, разграбила их дома и села. Сами они бежали в Копорье и там просидели зиму „до великого говения“. В это время вернувшийся Оницифор бил челом Новгороду на Федора и Андрея. Клевета достигла своей цели: Федор не удержался на посадничестве. Но через два года Федор снова занял место посадника (в 1347 году). В 1350 году Оницифор снова столкнул Федора Даниловича и сел сам, произведя разгром и Прусской улицы, поддерживавшей Федора. Чем вызвано было все это? С 1332 по 1350 год Федор Данилович вытеснил все боярские семьи с посадничества: четыре раза сменялись посадники, и он замещал их. Клевета была политическим орудием, чтобы избавиться от сильного соперника.

Радуются ябедники, голодники (мятежники), посульники (берущие посулы, взяточники), плачут люди добрые. Идет грабеж по селам, по волостям и по городу. В 1447 году посадник Сокира, напоив ливца и весца серебряного Федора Жеребца, вывел его на вече и начал допытываться, для кого лил рубли. Жеребец оговорил 18 человек, и „по его речам“ „иных с мосту сбросили, других домы разграбили и из церквей вывезли их имущество“. Научали бояре Жеребца оговаривать еще многих людей, угрожая смертью. Он же, протрезвясь, отказался от всего оговора. Тогда Жеребца самого „смерти предали“ и „живот его в церкви разделили и разграбили“. „И в поругание стал Новгород соседям, сущим окрест. По волостям изъезжа велика, боры (поборы) частые, кричь и рыдания и клятва всеми людьми на старейшины и наград. Не стало в Новгороде ни правды, ни правого суда“.

Какой правды можно ждать, когда подкупом можно сделать все, какую защиту искать, если бояре, стоящие во главе, безнаказанно грабят, разоряют и бьют людей.

Вариант реконструкции новгородской усадьбы в Неревском конце

Захватили всю власть „великие бояре“[81] и больше всего заботятся о том, чтобы ее сохранить, чтобы не выпустить из своих рук высших, почетных, влиятельных и доходных должностей. Высшие должности давали значительные доходы и помогали скапливать земельные и денежные богатства. Посадник получал „поралье“ – взнос в свою пользу. Получал он и взятки: в 1331 году во время ссоры новгородцев с немцами немцы предлагали посаднику 10 рублей для улаживания дел. Послы, которым было поручено вести переговоры, получили от немцев и деньгами, и сукнами, и бочками вина и пива. „Великие бояре“ приспособили для этого все, наполнили все должности своими, не останавливаются ни перед чем, чтобы не допустить чужого, особенно в посадники. Все они заодно, чтобы поддерживать выгоды свои в ущерб другим. Тяжело чади. Но есть выход из этого положения, говорят ей. Можно облегчить условия жизни черных людей. Честолюбивые бояре родов, оттесненных от власти, указывают и путь. „Старшими“ недовольны не только черные люди. Тяготятся исключительною властью крупных бояр и житьи люди, и купцы (с XV века купеческие старосты были исключены из совета бояр). Но что особенно важно – даже среди бояр не все. довольны самовластием нескольких крупных родов, прочно закрепивших за собой власть. С 1126 по 1400 год по летописям насчитывается не более 40 боярских родов, из которых выбирались посадники и тысяцкие. Некоторые из них дали по несколько посадников, почти непрерывно следовавших один за другим. Род Михаила Степановича с 1180 по 1388 год дал 12 посадников. Всех посадников насчитывают до 132.Многие из бояр тоже привыкли править и руководить, они хотят также власти и жаждут устранить соперников. Сделать это можно только при содействии черных людей. Если они перейдут на их сторону, тогда можно одержать победу над правящими „старейшими“.

Улучив: удобное время, эти бояре приступают к делу. Они сближаются с чадью, объясняют ей сами и через своих „приятелей“, что утеснители ее – „великие бояре“ и посадник: они – у власти, „они на них насилие держат“. Стоит черному народу прогнать всех действующих против него, стоит свести боярского посадника и поставить своего, и других должностных лиц заменить своими, и дело сразу улучшится; легче станет народу, когда у власти будут те, кто блюдет интересы „молодших“. Время выбрано для нападения на великих бояр удачно. С Литвою и немецким магистром – мир. Прекратилось „нелюбье“ со Псковом. Только что окончена война с Великим князем Московским. Великие бояре втянули Новгород в эту войну своими походами в северо-восточные земли[82] и нежеланием принять в Новгород сильного московского князя[83], опасного для их власти. Они пригласили к себе его врага, слабого князя. Тогда московский князь, „держа гнев про воложан за то, что разбоем берут города“, прислал „грамоту разметную“ и „повоевал волостей новгородских много“. Пришлось удалить приглашенного князя, признать московского новгородским князем и дать еще окуп в 8000 рублей. Опасение за военные расходы и торговые убытки заставляли новгородских бояр предпочитать уплату дани почетному миру. В течение XIV века и первой половины XV века они уплатили одним тверским и московским князьям до 1 500 000 руб. деньгами на наш счет, не считая дорогих вин, сукон, шелковых тканей, сосудов, золотых и серебряных изделий, поднесенных Ивану III, которому они уплатили еще 300 000 рублей. Великие бояре „смущены“. Ими теперь недовольны еще более, чем раньше.

Жадно прислушивается истомленная чадь, когда говорят о необходимости вернуть ей значение и власть, захваченные боярами, о возможности сразу изменить ее тяжелое подчиненное положение. На сборищах по дворам, на кончанских и уличных вечах все чаще кричат о смене боярского ставленника-посадника. Вечевые собрания по концам имели значение по местным вопросам окончательных, по общим – подготовительных. На Софийской стороне черные люди даже ясно и решительно выставляют и боярина своего как будущего посадника. Чадь, плохо понимая отдаленные политические и экономические причины того положения, в котором она находилась, была склонна думать, что виною всего были боярство и его посадник, что одним ударом можно все изменить сразу.

Но не дремлют и великие бояре, против которых направлено движение. Они обсуждают вопросы в совете, собираются на совещания по домам. Они энергично противодействуют, созывая вече на улицах и в концах Торговой стороны, где они набирают усиленно себе „братии“, „приятелей“. Из зависимых от них людей приманивают к себе всяких „сбоев“, нанимают, „давая в народ людем многих деньги, дабы им помогали на их волю, собирая мужиков сбродных, пьянчивых, кровопролитных человек, худых мужиков-вечников“, чтобы кричали за них.

Наконец, наступает время, когда обозначаются два сильных течения: видно, что одни – ониполовцы – стоят за великих бояр, другие – софийцы – против них[84]. Возбуждение растет. Дальше дела нельзя откладывать, нужно кончить назревший в концах вопрос, нужно, чтобы в большом вече все сошлись решить спор.

Во время решения этого спора и вводит нас картина на Ярославль двор.

Вече в полном разгаре. Толпа, собравшаяся на площади, живет, но живет различною жизнью.

В глубине площади у самых ворот расположилась кучка лиц, которых мало занимает, как решается спорный вопрос: они держатся в стороне, они пришли из любопытства, относятся ко всему равнодушно и ждут только развязки.

Но почти вся остальная толпа поглощена делом. Одни обступили помост и сосредоточенно слушают, что говорится со степени. Кто прислушивается к толкам соседей, кто переходит от одних к другим, стараясь уловить удобное для себя направление. Кто перешептывается с приятелями.

В разных местах составились кучки сообразно связям и отношениям, соображениям и расчетам. В правом углу картины, ближе к первому плану, увлечены беседою и, по-видимому, не замечают шумящей вокруг них толпы и не стараются слышать ничьих речей четыре купца. Еще ближе к первому плану серьезно обсуждают вопрос трое житьих людей. Несколько вправо от них, трепля по спине, горячо убеждает один боярин другого.

В этих кружках есть равновесие и сравнительное спокойствие. То и другое грозит исчезнуть в левом углу картины, где столкнулись два полюса новгородского населения, две главные борющиеся силы.

Одна группа – справа. В ней пожилые важные люди. На них богатые бело-серые, синие, красные шапки из бархата и сукна с меховою опушкою; они в красных, фиолетовых, брусничных, синих и желтых узкорукавных однобортных кафтанах, доходящих до колен, в облегающих ноги портах, засунутых в высокие и узкие голенища мягких сафьяновых сапог (см. группу в правом краю картины). Поверх кафтанов накинуты на плечи рудо-желтые, зеленые, коричневые заморского сукна свиты с очень длинными и широкими рукавами, с широким отложным воротником, по которому красиво пестрят крупные разводы и клетки с „репьями“ по углам. Бороды – пышные, полукруглые и длинные. Волосы не подстрижены, а зачесаны назад и кудрями падают из-под шапок с затылка на шею[85]. Лица – сытые, полные достоинства и сановитости. Руки – холеные, в перстнях. Это – великие бояре, давние правители, сжившиеся с властью. Это – крупные богатые землевладельцы. В своих землях они владыки: они определяют у себя оброки и дань, судят, содержат дружины, предпринимают походы. Никем и ничем не стесняемые в своей волости, они в Новгороде хотят распоряжаться по своей воле. Из высоких хором своего двора зорко следят они за тем, что делается в их землях, и как идут дела в Новгороде, где, кроме богатства, они могут еще получить почет и власть.

Новгородские бояре Кузьмины. Деталь иконы «Молящиеся новгородцы» (ок. 1467 г.)

Важны, сановиты и уверены в себе бояре: опора в концах и улицах у них твердая, они смело смотрят, не боятся противников.

Противники их – слева. Простая чадь – в рубахах из грубого холста, в войлочных колпаках или с непокрытою головою, с ремешком-повязкой на волосах, чтобы они не свешивались и не мешали работе, в кожаных передниках, с засученными рукавами, с расстегнутыми воротами. Как были за работой, так и прибежали сюда кузнецы-ковачи, скорняжники, седельники, овчинники, гончары и плотники.

В этой группе – шум, движение и возбуждение. Все теснятся вперед, стараясь подойти вплотную к боярам. С горящими глазами, с бледными от волнения лицами, приподнимаясь на носки, вытягивая шею, чтобы из-за плеч и голов других все видеть и слышать, буйно наступает простая чадь, хватает за плечи „вячших людей“, машет грубыми мозолистыми руками.

Русский мужской костюм XIV в. Инициал Евангелия 1323 г.

С рассудительным спокойным словом пробует обращаться к ним седой боярин. Опершись руками на посох, укоризненно смотря, говорит он чади: „Зачем творите вы междоусобия, опирания и раздоры, ярость, свары, прекословия и многонародные собрания? Зачем затеваете богоненавистное дело, злорадные человеки?“ Но не успевает он довести свою речь до конца, как среди общего гула выделяются голоса, в которых слышится озлобление. „Себе творят легко, а меньшим зло! Совет сотворили вы зол, яко побити меньшии! Нет в наших старейшинах ни милости, ни правды!“ – вопят из толпы. „Вы – супостаты наши!“ – кричит один, хватая рукою тельник (небольшой крест, носимый прямо на теле под рубашкой) и как бы желая показать, что бояре хотят с чади и крест снять. И вдруг разражается горячий боярин в ответ: „Что вы, наущени дьяволом, взбуястеся в нестройне уме? Что вы взбесились, яко звери дикии, безчеловечен разум имуще, речей слышати не хотите, а кричите и лаете, яко пси, нелепо глаголюще, люди-крамольници!“

Споры и перебранка в толпе увеличиваются. Чем дальше, тем крики делаются все громче, грознее. То все сливается в один невнятный гул, то выделяются десятки голосов, то прорезывают все отдельные возгласы, неясные, дикие, исступленные. Молодцы – худые мужики-вечники – уже посматривают, не пора ли им кричать и пускать в ход кулаки. Озлобление растет. Вече „раздирается“… Новая толпа вваливается в ворота.

На низком небе темнеет туча, озаренная желтоватым солнцем заката. Зловещие признаки приближающейся грозы уже чувствуются. Становится жутко.

* * *

Трудно сказать, кто одержит верх, разыграется ли „голка“ или мирно кончится дело.

Если бы ставленник Софийской стороны встретил общее сочувствие, то, конечно, вопрос решился бы скоро, определенно и мирно. Новгород получил бы в лице его нового степенного посадника, прибавился бы лишний старый посадник, который „слез бы со степени“. Даже если бы одна сторона была значительно слабее другой и увидела бы, что бороться ей не под силу, то, как ни досадно было бы ей, она подчинилась бы превосходящей силе и „урядилась бы“, то есть пришла к соглашению. Но так как против значительной партии черных людей выступила и решительно действует сильная боярская партия, то дело может затянуться и обостриться. Ничего не значит, если у одной партии окажется большинство, а у другой меньшинство. На вече должно быть единогласное решение, вопрос остается нерешенным, пока не „сойдутся в одиночество“. Решения дел по большинству голосов в древности не существовало. Это введено в практику в XVIII веке при Петре Великом.

Настойчивое меньшинство может взять верх, если будете твердо, неослабно добиваться своего, если разовьет больше энергии и силы, если на его стороне окажутся благоприятные обстоятельства. Когда две партии в возбуждении станут друг против друга, тогда „не ублюдет Бог и Св. София от усобныя рати“, разыграется „мятня многа“ „мятеж зело велик“, настоящая „междуусобная война“. Пойдут на той и на другой стороне веча, будут стоять „всякий во оружии, яко на рать“ и „возъяришися, яко пьяни от ярости лютыя“, ударит одна сторона на другую[86]. Будет сеча, будут убитые и раненые. При возбуждении страстей в этих случаях дело не обходится без вопиющих насилий. Раздраженные противодействием торжествующие победители не в состоянии обуздать свой гнев. Если не всех противников, то по крайней мере некоторых, и особенно тех лиц, которые играли выдающуюся роль, они подвергнут беспощадному преследованию, не останавливаясь ни перед чем: главарей сбросят с моста в Волхов, дворы противников, целые улицы, где они живут, разграбят и пожгут.

В тех случаях, когда раздор между частями, составляющими вече, доходит до того, что делаются бессильными все внушения разума, когда между соперниками открывается ожесточенная борьба, выступает новгородский архиепископ. Он с высоты Детинца, охраняемого крепкой стражею „владычного стяга“ (полк ратных людей, который был в распоряжении и содержался на средства архиепископа), внимательно следит за ходом дел и, когда наступает критический момент, окруженный духовенством, в облачении, в предшествии крестов и икон, он бесстрашно является среди ожесточившихся противников. И, как ни сильно раздражение между партиями, голос пастыря церкви, призывающего „своих детей“ прекратить усобицу, никогда не оставался без действия: враги расходятся, вступают в переговоры. „Попран Богом и Св. Софиею дьявол, и возвеличен крест, когда братия сойдется вкупе единодушно“. Время от времени разражаются „мятежи велики“ в Новгороде. Словно буря в лесу, валят они несколько маститых столпов боярства, отбрасывают от власти несколько боярских родов, обездоливают десятки семей их сторонников и прокладывают дорогу новым людям к почестям, богатству, знатности и власти. Стихнет буря, поднятая недовольными, и потечет жизнь по тем же намеченным путям, по-прежнему тяжелая для чади: зависимость от одних бояр она переменила на зависимость от других. В 1359 году Торговая и Софийская стороны столкнулись из-за посадника. Три дня стояла одна сторона против другой. Ониполовцы, чтобы затруднить нападение софийцев, разметали Волховский мост. Тогда посреди враждующих явился владыка, окруженный архимандритами и игуменами, и, благословив, сказал им: „Дети, не подымайтесь на междоусобную брань, не ослабляйте раздором своим силы ваши, нужные против поганых, да не похвалятся поганые запустением святых храмов и всего Новгорода“. Новгородцы приняли его слово и оставили вражду свою.

При таких условиях достаточно иногда небольшого повода, чтобы вспыхнула и без подготовки злоба на бояр. Раздраженная постоянной неправдой, своим приниженным состоянием, бедная и подавленная долгами, полуголодная или голодная чадь поднимает настоящее восстание против отдельных бояр, „безправдивых“ „своих злодеев“ (усиливалось раздражение особенно в голодные годы) и на „укорение богатым, обидящим убогия“ творит над ними жестокий самосуд. Борьба тогда превращается в дикую расправу, в сплошной грабеж дворов и житниц в бесчеловечное убийство врагов.

В 1418 году некто Степанко „по наущению дьявола“ схватил боярина Данила Ивановича, Божина внука, и, держа его, закричал к бывшим подле него людям: „Ой, друзья! Помогите мне против этого злодея“. Люди, услышав его вопль, бросились на боярина, повлекли его, как злодея, к вечу. На вече женщина, „вскочив, дала ему раны“ „яко неистова глаголюще, яко обидима есми им“. Избитого до полусмерти боярина утащили с веча и бросили с моста в Волхов. Рыбник людин, „сын Лычков“, соболезнуя об участи боярина, схватил его, „вытащил себе в челн“. Преследовавшие боярина закипели тогда негодованием против рыбника и разграбили его дом. Спасенный боярин, желая мстить потом бесчестие, нанесенное ему Степанком, захватил его и начал мучить. Как только услышали, что Степанко захвачен, ударили в вечевой колокол на Ярославле дворе. Собравшаяся толпа, вооружившись, взяв знамя, двинулась на Козьмодемьянскую улицу, разграбила дом боярина и многих других домов, пограбила Яневу улицу и весь берег. Тогда козьмодемьянцы, опасаясь, чтобы противная сторона не решилась на что-либо худшее, отняла Степанко у боярина, чтобы выдать его своим врагам, и для этого отправила к архиепископу с мольбой „да пошлет Степанка архиепископ собранию людскому от себя“. Святитель по просьбе их послал Степанку „с попом да с своим дворянином“. Но когда противная сторона выручила Степанку, то „аки пьяная“ вскипела гневом на другого боярина, Ивана Иевлича, жившего на Чудинцеве улице, разграбила его дом и вместе с ним много других домов боярских, даже монастырь Св. Николая, что в Поле, под предлогом будто там находятся житницы боярские. Встретив отпор на Прусской улице, прибежав на свою Торговую сторону, кричали, что Софийская сторона хочет на них вооружиться и разграбить их дома. Софийцы, в свою очередь опасались нападения со стороны противников. Тогда начали звонить по всему городу, все вооружились, и обе стороны устремились к мосту, как на битву. Засвистали стрелы, раздались звуки оружия, и падали мертвые. От возмущения встрясся весь город. Вмешательство архиепископа водворило спокойствие.

Но ни борьба на вече, ни вспышки гнева не содействуют улучшению положения черных людей. Чем дальше, тем крепче прибирают к своим рукам власть крупные бояре. Все сильнее растет недовольство и озлобление черных людей против торжествующего правящего класса, и все чаще появляется мысль, что собственными силами им, черным людям, не справиться с боярами. Истомленные непосильной борьбой, отчаявшиеся в возможности чего-либо добиться самим, черные люди готовы отказаться от новгородской свободы… Они обращают свой взор на восток, к московскому властному сильному князю, в надежде от него найти себе защиту от насилий и правый суд. К ним присоединяются и купцы, давно уже тяготящиеся боярской властью и тесно связанные торговыми интересами с Московским княжеством, примыкают к ним и житьи люди[87] и хотят призвать „на тыя управы, что на них насилия держат, как посадники и великие бояре, никому их судити не мочи, тии насильники творили, то их такоже иметь князь великий судом по их насильству по мзде судити“.

Торговые люди ценили очень Москву, потому что при помощи сильного московского князя они осуществляли свои торговые интересы с большими удобствами: имели верный сбыт привозимых с Запада товаров и получение дешевого хлеба и продуктов, идущих на Запад. Торговая партия, став во главе новгородской жизни с XIII века, и тянула к Москве. Отложиться от московского князя и поддаться князю литовскому, отойти от московского митрополита и признать зависимость от киевского митрополита, ученика Исидора, в глазах большинства значило изменить православию. Привязанность к вере предков, надежда на лучшие условия жизни и торговый интерес перевесили политические интересы.

А „бояре великие“, спасая свою власть, тянут к Литве, зовут к себе оттуда „на своей воли“ короля.

„И бысть молва в Новгороде велика, мятеж мног и многа лжа и разделишася людие, инеи хотеху за князя, а инеи за короля за Литовского“.

Еще с 30-х годов XIV века новгородские „вельможи и старейшины“» думали обеспечить независимость Новгорода соединением его с Литвой. В Новгороде не раз (1333, 1383, 1389, 1394, 1407, 1411, 1432, 1434, 1444, 1446, 1470) сидели князья литовского дома, много содействовавшие образованию литовской партии среди новгородского боярства.

Комментарий

В широком смысле вече (от праславянского *vĕtįo, «совет», или от основы глагола «вѣдати» – *vĕd-) – форма прямой демократии, народное собрание, которое существовало у всех славянских народов до образования государственной власти раннефеодального общества, а в некоторых городах Руси – и на протяжении нескольких столетий после него. С вечем нередко сравнивают народные собрания древних германцев и скандинавский тинг. Поздним аналогом веча, возможно, следует считать традицию сельских сходов.

Было бы большой ошибкой думать, что обычай вечевых собраний существовал только в Новгороде и в Пскове. Летописи упоминают о вече в Киеве, Смоленске и других городах Древней Руси. «Новгородци бо изначала, и смолняне, и кыяне, и полочане, и вся власти якоже на думу на веча сходятся» (Полное собрание русских летописей. Т. 1. М., 1997, ст. 377).

До сих пор не выяснен окончательно состав участников вечевых собраний. Возможно, первоначально слово «вече» означало совет вообще, поскольку нередко его применяли для обозначения самых разных событий, от сбора людей, поднявшихся на бунт, до судебных собраний (wiece в Польше).

В XII–XIII веках веча проходят во многих землях Древней Руси, но, конечно, наиболее известно оно как главный политический институт Новгорода и Пскова. В Новгороде, Пскове (возможно, также и в Полоцке) именно на нем выбирали и изгоняли посадников, тысяцких, архиепископов, по его решению приглашали князя, объявляли войну и заключали мир. Именно здесь вече стало главным органом управления городом и тяготевшими к нему землями. Карамзин называет «вече гражданское» чертой подлинной демократии новгородской «Державы народной или Республики».

Вообще о происхождении вече, ряде его функций и особенностях существует немало теорий, которые начали появляться еще в XIX веке и во многом определялись тем, какой научной школы или какому течению мысли принадлежал тот или иной историк. Перечислять их означает написать отдельную немаленькую главу.

В любом случае, и картина, и сопровождающий ее очерк (или наоборот) рассказывают о достаточно позднем периоде существования новгородского веча, стоит сравнить их с современными научными представлениями об этом вопросе. Благодаря тому что сегодня активно используются не только довольно скупые летописные источники, но и более обширные и часто довольно подробные сообщения немецких купцов, которых жило в Новгороде в XIII–XV вв. немало, мы гораздо лучше представляем себе, какие вопросы обсуждались на нем, как проводились в жизнь принятые решения и т. д.

План Новгорода Великого, реконструированный в XIX в. по «Описи 1675 года»

Даже утверждение о том, что вече собиралось на Ярославовом дворище, ныне уточнено. Оказывается, оно было преимущественно тем местом, где оглашались решения и различные нормативные документы, а само вече проводилось не только там или у Софийского собора, но даже на городском поле. «…Первое упоминание городского веча в источниках связано… с собранием на поле… в XII–XIII вв. новгородцы могли собираться на вечевые собрания во время военных походов… в XIV–XV вв. в источниках сообщения о вече на поле или во время военного похода не встречаются. Можно, конечно, считать, что это случайность, и дело просто в том, что источники о таких собраниях молчат, но есть данные, согласно которым место проведения веча в этот поздний период уже имело значение» (Лукин П.В. Новгородское вече. М., 2018). Проводить вече старались, кстати, по возможности с утра, чтобы завершить все дела до обеда.

Немало изменений претерпели и представления о совете господ, втором органе коллегиального управления Новгородом. И сегодня, вопреки написанному выше и вообще устоявшемуся представлению, нередко звучат сомнения в его существовании как таковом. В нем видят своего рода «правительственный сенат», но надо знать, что до XIII в. никаких сведений о нем нет, более или менее постоянные упоминания совета появляются уже в XV веке. Для этого времени мы представляем себе и количество, и состав этого учреждения, в него действительно входили высшие должностные лица Новгорода, а также то, что у них существовал некий аппарат чиновников, которые играли роли судебных приставов и, возможно, следователей.

Доктор исторических наук профессор П.В. Лукин, которые ныне является ведущим специалистом по системе организации власти в Новгороде, приходит к выводу, что она была организована следующим образом. Новгородское вече являлось политическим органом, который представлял всю новгородскую «общину», тогда как «господа» была своеобразной более или менее постоянно действующей новгородской правительственной коллегией.

Он полагает, что к XIV–XV вв. в городе выстроилась «своеобразная властная пирамида: узкое совещание высших магистратов (архиепископа, посадника и тысяцкого) – более широкое совещание „господ“ – вече („Новгород“, в документах позднейшего времени „Великий Новгород“, „весь Великий Новгород“)».

Впрочем, на деле Новгородская республика к этому времени уже не была демократией в полном смысле этого слова. Городом по сути правили бояре, богатейшая прослойка его жителей, а не вече, то есть здесь сложилось олигархическое правление. Интриги, подкуп и запугивание были неотъемлемой частью политической жизни города.

Увоз вечевого колокола из Новгорода. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Закончилось все это только в 1478 году, когда, по словам Софийской летописи, «…февраля 8 на сборе, князь великый веле колокол вечный спустити и вече разорити…».

А вскоре Великий князь Московский Иван Васильевич Грозный «повелел из Новгорода и колокол их вечной привезти на Москву, и привезен бысть и вознесли его на колокольницу на площади с прочими колоколы звонити…».

Судьбу его описывали по-разному, но по новейшим данным колокол почти столетие провисел новгородский колокол на кремлевской стене на Набатной башне, справа от Спасских ворот (то есть с видом на Красную площадь), а потом был переотлит и стал московским «всполошным» (то есть набатным). Во время пожара 1713 г. он упал и разбился, но обломки собрали и по старой форме перелили, о чем свидетельствовала надпись «1714 года июля в 30 день вылит сей набатный колокол из старого набатного колокола, который разбился, кремля города ко Спасским воротам. Весу в нем 150 пудов. Лил сей колокол Иван Моторин».

После «чумного бунта» 1771 г. в Москве, на который этот колокол созывал народ, по приказу императрицы Екатерины II с него сняли язык. В 1803 г. его перенесли в Арсенал, а семнадцать лет спустя передали на хранение в Оружейную палату. Так что при желании, оказавшись в Кремле, можно своими глазами взглянуть на остатки памяти о легендарном новгородском вече.

В этом торговом обмене прямо или косвенно принимает то или другое участие, получает больший или меньший доход от него почти все население Новгорода, бедные и богатые, духовные и миряне. Трудятся на продажу черные люди: приторговывают мелочные торговцы; питаются от торговли рабочие, грузовщики, носильщики, лоцманы и судовщики; пускают в торговлю с прибылью для себя свои излишки бояре и житьи люди; хорошо вознаграждают свои труды купцы; не чуждается торговли белое и черное духовенство, несмотря на неблаговоление церковных властей; богатеет от торговли новгородский епископ, Св. София; кормится от нее и князь.

Но ни князя, ни духовных лиц, ни знатных бояр, ни богатых житьих людей мы не находим за торговым делом на набережной. Все эти лица сами непосредственно не ведут торговли. Они или ссужают торговцев деньгами, или поставляют со своих владений товары и поручают купцам их продажу. Торговля – исключительное занятие купцов. Они главным образом и толпятся на набережной, то принимая, то отпуская товары.

Новгородские купцы стараются крепко держать в своих руках всю торговлю в Новгороде и Новгородской земле. Прочно сидят они в Руссе, Торжке. На время ездят они в Карелу и Обонежье, забираются по Двине в Заволочье, в Югру, на Печору и Обь, чтобы вывозить оттуда меха и шкуры. Не ограничиваются они пределами своих владений, идут за порубежье на запад, на юг и восток. Торгуют они в соседней Псковской области, скупая хлеб и лен; ходят они гостьбою по всей Литовской земле даже до Владимира-Волынского и получают оттуда хлеб и воск; они обычные посетители Восточной Руси, бывают в Твери, Переславле-Залесском, Суздале, Костроме: здесь они закупают болгарский шелк, воск и восточные пряности, отсюда по Мсте и Тверце водою или по Яжелбицкой дороге через Бронницы на Торжок[93] двигают они хлеб; ведут они торговые сношения и с иноземцами, с ближайшими городами Швеции, Выборгом и Або, заходят в Стокгольм, сухим путем и морем ездят они в лифляндские города, в Нарву, Колывань (Ревель), Дерпт и Ригу, направляют свои товары и в прусские города, достигают даже Готланда и Любека, увозя отсюда сукна и вина на нанятых для того шведских и немецких судах.

Чем шире развертывается торговля Новгорода, тем сильнее сказывается потребность ее направлять, тем необходимее становится для новгородцев действовать совместно, обществами. Эти общества нужны, чтобы с большим успехом вести все растущее дело торговли и промысла и защищать свои интересы. Общины-товарищества-складни были двоякого рода. Члены союзов первого рода соединяли все свое имущество в общий капитал для хозяйственных целей и в силу круговой поруки отвечали за все товарищество. Члены союзов второго рода вкладывали в предприятие лишь часть своего капитала, и сообразно с этим ограничивались их права и ответственность. Участие в этих товариществах заставляет всех делить прибыль и убыток и предохраняет от невыгодной конкуренции соседей, всегда могущих опередить в торговле или разорить, прибегнув и к недозволенным средствам. Удобнее, держась друг за друга, идти по опасным путям в далекие страны. Надежнее обществом вести споры против сборщиков пошлин, желающих взять всегда больше, чем следует. Только поддерживая один другого, можно заключить выгодный договор, установить твердую цену, добиться удовлетворения правосудия, прав и даже преимуществ известного рода. Поэтому наряду с одиночками купцами выступают купцы общинами, особенно там, где много препятствий и трудностей, где у них большие дела.

Дружинами они делают поездки на Север, за рубеж и за море. Таковы гости-югорцы, гости низовские и заморские. Совместно ведут дело в Новгородской земле и в Новгороде купцы-прасолы (то есть занимающиеся торговлею соленым мясом и рыбою), купцы-суконники, вощаники, рыбники, хлебные. Таковы общины Обонежская, Лубяницкая, Чудинцовская и Иваньская. Выбирая себе в покровители и защитники от опасностей и несчастий святого, они ставят ему церковь, и в ней или около нее устраивают склады своих товаров. У новгородцев-прасолов в Руссе церковь каменная Бориса и Глеба, в Торжке[94] – «каменный Спас-Преображенье», у югорщины – в Новгороде на Рядятине улице «Св. Троица каменная», у заморских купцов – «Св. Пятница», у иваньской общины – «церковь каменная большая великого Ивана на Опоках».

Объединяясь, зорко следя за всем, новгородские купцы не жалеют труда, чтобы совместными силами добыть себе большие удобства и права.

В Новгороде они устанавливают правило, что новгородский купец, где бы он ни жил, тянет тягло по новгородской сотне, к которой приписан, что на новгородского купца не распространяются ни чрезвычайные налоги, которые падают на местность, в которой он временно живет, ни обыкновенные повинности. Купцы не обязаны давать подвод городским чиновникам, кроме как только «ради ратной вести», то есть когда нужно дать знать городу о появлении врага. Не распространяется на новгородского купца, пребывающего в волости, и проезжий княжеский суд, за исключением случая, когда того пожелает сам купец.

Ввиду большой важности торговли с Восточною Русью новгородские купцы напрягают усилия, чтобы договорами обезопасить себе пути, сократить всякие отягощения и добиваются, что с новгородских купцов берут один только мыт – две векши с ладьи и воза, с короба льна и хмеля да гостиное – пошлину за остановку в городах.

Но особенно зорко следят они за всем в самом Новгороде и в главной торговле – с немцами. Они твердо стоят на том, что в Новгороде они – господа, что у себя они – единственные посредники между Западом и Востоком, что торговля должна быть исключительно в их руках. Они делают небольшие уступки по незначительным статьям, разрешая немцам на своем дворе продавать некоторые товары по мелочам. Немцы очень последовательно стремились к приобретению на Руси прав розничной торговли ввиду возможности при этом наживать больше. Новгородцы же старались монополизировать восточный торг в своих руках. Оптом иноземные купцы должны вести торговлю только с новгородцами[95], с гостями же других русских земель они могут торговать не иначе как при посредстве самих новгородцев, чтобы всегда между немцами и приезжими гостями «ходил свой брат-новгородец». Они твердо держатся этого правила и не делают исключения даже для своих князей и бояр княжеских (эта статья проходит через все договоры с князьями, начиная с 1270 г. и до 1471 г.; немцы сами не могли переносить товаров, это была привилегия новгородцев). При этом право торговли немцев ограничивают они только одним Новгородом. Из среды новгородского купечества избирались несколько посредников, маклеров, которые производили на Немецком дворе сделки между иноземными и иногородними купцами по соглашению с местным купечеством. Выгода была двоякая: будучи обязаны торговать не иначе как через новгородцев, иногородние гости не могли сбивать цены в ущерб местным, и временами новгородцы благодаря этому могли скупать у иногородних гостей те товары, перепродажа которых в измененном виде могла быть выгодна для них.

Торг в Новгороде Великом. Продажа хлеба и меда. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Желая сохранить за Новгородом преобладание, они все вспомогательные торговые операции делают привилегией своих граждан и обеспечивают им заработок. При неизбежной перегрузке судов у устьев Невы немцы обязаны пользоваться услугами исключительно новгородских лодочников. При проезде по Новгородской земле немцы должны нанимать лоцманов для провода судов через волховские пороги и принимать на суда новгородского пристава. При привозе товаров на пристань немцы должны брать непременно новгородцев-носильщиков и извозчиков. Плата извозчикам была строго определена: за провоз клади с берега на Немецкий двор – 15 кун, на Готский двор – 10 кун, за вывоз с Немецкого двора на суда – полгривны кун. На картине из разгружаемого судна новгородцы-носильщики под присмотром немцев-приказчиков таскают товары и укладывают их на телегу, на которой извозчики-новгородцы доставят их в немецкие склады.

В обеспечение своих интересов, ввиду важности торговых дел, новгородские купцы постоянно вмешиваются в сношения Новгорода с немцами. Хотя новгородский боярский совет косо смотрит на это, считая дела с иноземцами своим исключительным правом, хотя он при всяком удобном случае старается устранить купцов от деятельного участия, пробуя иногда даже скрывать документы, «держит письма у себя под спудом и купечеству русскому и народу знать не дает», тем не менее, купечество, неослабно борясь, добивается нередко, что в грамотах, написанных от имени епископа, тысяцкого, старых посадников и тысяцких, упоминают и купеческих старост и купцов или купцов и купеческих детей, что самые грамоты скрепляются не только посадником и тысяцким, но и двумя купецкими старостами.

Наиболее влиятельная купеческая сила в Новгороде – Ивановская община – «Иваньское сто». В нее входят самые крупные новгородские купцы, вящие, «старейшие», «пошлые», т. е. купцы-вощаники и суконщики, в руках которых главным образом находится торговля с немцами, у которых они покупают сукна и которым они продают воск. Это – купцы первой статьи, «золотые пояса», и церковь их, Св. Иван на Опоках, – первая по богатству после Св. Софии. Эта церковь видна на картине за стеной по левую сторону башни, которая немного заслоняет ее. Сообразно со своим торговым значением она находилась на Торговой стороне, между набережной и Торгом, и недалеко от Немецкого и Готского дворов. Там, около Св. Ивана, и сосредоточена торговля, все торговые дела и сношения с иноземцами, там устанавливаются внутренний распорядок дел и нормы для улаживания споров и несогласий между гостями и новгородцами.

В самой церкви, полной благолепия и богатства, на хорах в стенах в ларях хранятся торговые книги, грамоты и договоры; в подвалах лежат казна общины и наиболее ценные товары в коробьях. В притворе – весы, большие «скальвы о двух чашах», а при них купцы иваньские «старощение держать и вес весят». Два купеческих старосты присутствуют там при взвешивании воска и взыскивают «вощаной вес»: с новгородцев они берут меньше, больше – с новоторжан, еще больше – со смолян и еще больше – с низовских купцов. Кроме вощаных скальв здесь – «медовые пуды» или безмены[96], и весят на них, кроме меда, олово, свинец, квасцы и «темьян» (т.е. фимиам – ладан). Здесь же – «гривенка рубленая» для взвеса обрубков – «рублей» и их половинок – «полтин» и гривен, здесь же – и локоть для измерения длины[97]. Эти же иваньские старосты имеют надзор за мерами и во всем Новгороде вместе с владыкою и сотскими. На тех, у кого «скривится мерило торговое», то есть окажутся неверными меры, налагается наказание и «живот» (имущество) тех натрое: треть живота – Св. Софии, треть – Св. Ивану, треть – сотским и Новгороду.

Древнейшей формой новгородской торговли была мена: за ножи, секиры давали меха. Позднее меновой единицею является скот, и еще позднее – меха белок или векш. Наряду с этим были в ходу и куны – отрезки шкурок. Играли роль в обращении товаров золото и серебро, но не в форме денежной, а в виде слитков, кусков, которые принимались каждый раз на вес. По форме и величине слитки были различны и весили полфунта или 48 золотников и назывались тогда гривенниками, иногда составляли четверть или восьмую часть гривенника. С расширением торговых оборотов возникла потребность в более совершенном орудии мены, и новгородцы заменили в начале XV столетия куны и шкурки металлическою монетою, заимствовав денежную систему у немцев и введя «артуги» и литовские гроши. Но ввиду неудовлетворительности этой системы в 1420 году они завели деньги собственного чекана. В 1447 году этим были заняты 5 денежников. Эти монеты – новгородки – дошли до нас двух типах: до 1456 года и после этого года. Они имеют две фигуры: одну – со знаками власти, другую – в просительном положении. Первая, вероятно, – изображение Новгорода, вторая – новгородца.

Около церкви – гостиный двор, где сложены товары купцов общины и где совершается торг, далее – гридня, куда собираются купцы для обсуждения общих дел, где читаются по-русски и по-немецки договорные грамоты и укрепляются печатями, когда размениваются ими стороны. При церкви Св. Ивана действует и торговый суд, который ведет тысяцкий и с ним пять старост, трое от житьих людей, двое от купцов. В ведении этого суда все без исключения тяжбы русских и иноземцев. Отсюда со двора Св. Ивана купеческие старосты ходят к ганзейцам для уговора о мере вознаграждения частных истцов. Во дворе же здесь сберегаются тяжебные товары до решения дела судом. До начала XII века торговый суд, как и весь суд, был в руках князя и производился на княжьем дворе. С развитием торговых оборотов из опасения введения князем своих интересов, так как князь был не чужд торговли, князь был устранен, и суд передан в руки Иваньской общины и тысяцкого. Взамен доходов от суда князю уплачивала Иваньская община 25 гривен.

Новгород Великий. Церковь Св. Ивана (Иоанна Предтечи) на Опоках (заложена в 1127 г.)

Много уменья, ловкости, сметливости, энергии и сил требует купеческое дело. Немало соединено с ним опасностей и невзгод. Но зато оно хорошо и вознаграждает за труд, оставляя в руках торговцев значительные барыши от купли-продажи при обмене товаров. Это видно и по одежде толпящихся на берегу купцов. Их цветная одежда богата и свидетельствует о большой зажиточности. Своею одеждою они выделяются и от мелких торговцев, которые сидят в своих лавках по дороге от моста к башне-костру и от продавцов, ведущих торг на лотках хлебом и рыбой у самого берега. Еще сильнее различие между купцами и носильщиками, из которых одни таскают тюки, а другие присели отдохнуть и подкрепить свои силы краюхою черного хлеба и рыбой. Босоногие, в грубых рубахах, с накинутыми на плечи ветхими свитцами эти носильщики всем своим видом говорят, что труд их тяжел, а заработок, выпадающий на их долю, не очень велик.

Но на набережной не одни новгородцы. Есть здесь и гости, приехавшие в Новгород из других стран. В пестрой толпе здесь мешаются суздальцы и тверичи, псковичи и смоляне, полочане и киевляне, витебляне и литвины, свейские и ганзейские немцы. Трудно в этой толпе отделить жителей Новгорода от жителей других русских областей, так как они довольно сходны по наружности. Но легко среди них отыскать немцев, резко отмеченных всем обликом и одеждой. Их отличают головное покрытие, длинные волосы, бритые подбородки и одежда, не сходная по покрою с одеждою русских. Несмотря на это, они не привлекают внимания толкущегося на набережной народа. Даже малый на первом плане не смотрит на них: немцы в Новгороде – привычные люди, к ним пригляделись все.

На картине ганзейские немцы заняли видное место. Такое же место они занимают и в торговой жизни Новгорода. Они дают главный толчок новгородской торговле, ширят ее; с ними у новгородца больше всего дел, но и больше всего доставляют они затруднений для новгородцев.

Торговля Ганзы и Новгорода начала расти с тех пор, как начала слабеть покупная сила Константинополя, и главный рынок европейской торговли с Средиземного моря стал перемещаться на Балтику. С этого времени Новгород делается крупным рынком, складочным местом товаров русских, восточных и западных, приемным пунктом для ввоза на Русь и местом размена, с этого времени Новгород втягивается в мировой оборот, и это сообщает его торговле небывалый раньше широкий размах.

Торговля немцев в Новгороде обширна и для них выгодна, но, для того чтобы быть таковой, она требует крупной и твердой организации. Поэтому немцы составляют компанию, во главе которой стоит контора для ведения дел. Она решает вопросы, как вести сношения с Новгородом, какие товары ввозить, что брать у новгородцев, сколько каждому купцу продавать и покупать и какие держать цены. Настойчиво и последовательно действует контора, стремясь твердой рукою захватить почти всю западную торговлю, ревниво устраняя всякого конкурента, не допуская никакого вмешательства в свои дела новгородских властей, принимая все меры, чтобы обеспечить личность и капитал немецких торговцев. Личность гарантировалась тем, что купца нельзя подвергать заключению, что за преступления против него кроме штрафа определялось еще в пользу обиженного значительное взыскание. В делах по убийству взыскание выражалось в гривне серебра. За убийство посла, священника и заложника платилось 20, а за убийство простого купца – 10 гривен серебра. Нанесение побоев и бесчестие оплачивалось гривною кун. При тяжбе нельзя сразу захватить товар, нужно ждать уплаты от гостя. При задолженности новгородца нескольким лицам первое взыскание – в пользу немца.

Центр торговой жизни и управления ганзейских купцов в Новгороде – Немецкий двор в Витковом переулке, недалеко от Торга. Ни Немецкий, ни Готский дворы не вмещаются в поле зрения картины. Они находятся направо, за Псковским двором, часть которого выглядывают из-за стены у правого края картины.

Обособленно, замкнуто и с опаской держится там контора. Боязнь нападений и пожара была очень сильна. В предупреждение пожара для наблюдения за огнем назначались особые надсмотрщики и запрещено было ходить в церковь с огнем, спать, не загасивши его. Под страхом наказания запрещалось носить ключ от церкви открытым, чтобы его не увидели. Около двора новгородцы не могли собираться играть в свайку и строить зданий. Двор, в котором живут немцы торговый сезон и держат свои товары, – настоящая крепость с высоким тыном и крепкими воротами. Его охраняют денно и нощно сторожа и собаки. Особенно стерегут церковь Св. Петра: там внутри каждую ночь спят двое, а третий стоит, бодрствуя, у дверей: в церкви Св. Петра не только святыня, но и весы и гири, и самый ценный товар, им наполнены церковные подвалы, тюки, ящики и бочки стоят в притворе и у стен в самой церкви, даже у алтаря. На самый алтарь ничего не позволялось ставить: за осквернение алтаря – штраф 1 марка. Штраф налагается на всякого, кто до воскресения не позаботится перетаскать свой товар и разместить по стенам и под сводами и тем затруднит воскресное богослужение.

Новгородский купец. Барельеф из Немецкого двора в Нарве

Вход в этот двор разрешает старшина, и только для тех русских, кто хочет продать или купить. Кто пришел для покупки по мелочам, того ведут в лавки – клети, где выставлены товары для розничной продажи. В клетях продаются пиво, вино, мед – мелкими мерами, а перчатки – парами, крашеная пряжа – фунтами, полотна и грубые сукна – отрезами, иголки – дюжинами и сотнями, сера – гривенками, четки – полусотнями, сафьян – фунтами, пергамен – полусотнями. Кто явился для оптовой торговли, того направляют в гридницу, где разложены сорокá мехов, свертки полотен и сукон разных сортов.

Подле лавок и гридницы с образцами – амбары-склады, жилища купцов и приказчиков, мельница, пивоварня, а посередине двора – большой дом, куда собираются все на совет, который ведает все важнейшие дела конторы и издает для нее постановления. В этом доме дважды в году, один раз – для летних гостей, другой раз – для зимних, читают скры, или правды, содержащие в себе правила и указания для немецких купцов[98]. Там же разбираются дела о столкновениях и неповиновении должностным лицам и судят дела о воровстве.

Созывает совет, управляет двором, судит, следит за порядком выборный старшина. Ему помогают советники, он же входит во все дела и сношения немцев с русскими.

Таких сношений дел, и притом серьезных, немало, часты раздоры и ссоры, вырастающие на почве притеснений и злоупотреблений в торговле, которые обычны одинаково как у немцев, так и у русских купцов. Ни у тех, ни у других нет сознания, что выгоды продавцов тесно связаны с выгодами покупателей, нет глубокого сознания, что торговлю нужно вести без обмана.

Нередки обманы со стороны немецких торговцев при продаже сукон. То обертка кипы сукна, служащая образцом для покупателя, не соответствует тому, что положено в ней; то поставы (кусок сукна) короче установленной меры; то сукна поддельные, низшего сорта, а цены высокие.

Не обходятся без обмана немцы при продаже меда, пива, сельдей и соли. Бочки с пивом и медом не всегда обычной величины; не всегда они наполнены до краев; бывает вино, разбавленное водой. В бочки сельдей сверху кладут лучшую рыбу, а внизу – негодную, мелкую, безголовую. Мешки с солью не имеют законного веса.

На обманы немцев и русские отвечают обманом. Не прочь они примешать к кругам воска подсаду из смолы, сала, песку, тертых желудей и гороха, для увеличения объема и веса они не прочь наложить кирпичей и камней. В 1416 году в куске воска был найден булыжник с привязанными к нему мочалом двумя кирпичами, которые вместе весили 76½ фунта. При продаже мехов русский торговец не постесняется подсунуть поддельную шкуру, состриженную или ощипанную (волос шел на приготовление шапок).

Нельзя сказать, чтобы эти обманы поощрялись: с ними борются, придумывают для противодействия им меры и немцы и новгородцы.

С одной стороны, немецкая контора при всяком протесте со стороны русских требует, чтобы был усилен надзор за товарами до поступления их в продажу. Она пишет настойчиво купцам, чтобы они осмотрительнее были в покупке сукон на месте, заводит у себя во дворе особых надзирателей или браковщиков и в случае обнаружения злоупотреблений в сукнах налагает на виновника пеню в 10 марок серебра, а сукно отбирает в пользу двора.

С другой стороны, чтобы иметь законного свидетеля на суде на случай судебного разбирательства, контора никому не разрешает выходить на куплю одному или в сопровождении брата, компаньона или приказчика, а непременно с посторонним лицом. Для предупреждения возни и потерь ни один ганзейский купец не должен выдавать плату прежде, нежели весь купленный товар будет доставлен новгородцем на двор, не должен давать своих товаров немец на осмотр новгородцам домой, ни отрезывать от них образчиков. Безусловно запрещается брать у русских товар в кредит: кто поступит против этого, платит со 100 марок цены товара 10 марок в казну Св. Петра. В торговле воском немцы ставят требование, чтобы круги воска осматривались особыми браковщиками-надзирателями, чтобы те имели право «колупать воск», то есть отламывать кусок для суждения по нему о достоинстве воска: если воск доброкачествен, то старшина Св. Петра должен прикладывать печать.

Новгородцы дают свое согласие на колупанье. Но когда браковщики-немцы из этого сделали новое злоупотребление, стали отламывать уже слишком большие куски и обращать их в свою пользу, тогда новгородцы требуют, чтобы немцы колупали немного и отколупленное отдавали владельцу. Немцы на это не соглашаются и отказываются совсем покупать воск, если новгородцы не заведут для воску собственной печати и не примут ответственности за качество воска на себя. А на это не согласны, в свою очередь, новгородцы.

Идет борьба с обманом и в меховой торговле. Ввиду случаев подсовывания одних мехов вместо других немцы требуют не только осмотра мехов на немецком дворе, но и намета, то есть наддачи, которую обязан сделать продавец сообразно с размером сделки. От этого русские не отказываются, но только желают, чтобы немцы не слишком много осматривали меха и не требовали бы слишком большого намета. Но когда новгородцы, которым надоело терпеть обман, требуют сукна к себе в дом для просмотра, немцы этому противятся. Когда же новгородцы стали мерить сукна и по примеру немцев требовать намета, то немцы отказывают им и в этом.

Не лучше дело и с солью. Новгородцы уже давно недовольны, что соляные мешки немцев не имеют узаконенного веса. Немцы отшучиваются, отвечают, что, вероятно, соль в пути отсырела и растаяла: «Известное дело, что взятое от воды в воду и обращается». Нормальный вес бочки для меда и мешка для соли был 10 пудов. В начале XV века мешки соли сократись до 8 пудов, медовые бочки – до 93/12 пуда, в середине XV века первые дошли до 7 пудов, вторые – до 9 пудов.

Особенно сильно возмущает новгородцев, что немцы не желают однородных условий продажи и купли, что у себя немцы относятся к делу иначе, чем новгородцы. «Мы в своем городе, – говорят они, – прямим, принимаем не иначе как сполна, но зато и даем сполна. Вы же – нет; вы – издавна наши воры и грабители; вы берете в Ревеле за ласт (мера веса) 15 мешков соли, а здесь даете только 12; точно так же вы берете у себя дома за ласт 13 бочек меду, а здесь, в Новгороде, даете только 12». Потеряв терпение, новгородцы переносят дело на вече и решают там покупать у немцев соль только на вес, а мед – полными до втулок бочками, и со всякого, кто осмелится покупать соль и мед у немцев иначе, брать пеню в 50 гривен серебра. Для приведения этого в исполнение они постановляют завести для взвешивания соли особые весы – большой безмен, соляной берковец. Но немцы решительно не согласны на это. Введение провеса налагает на них лишние платежи. До сих пор немцы при торговле солью не платили никаких пошлин, с введением же провеса на них падают в виде пошлин расходы по содержанию весцов.

Вид на Ревель (ныне Таллин) в начале XIX в., когда он сохранял все черты средневекового города

Постоянно то там, то здесь по различным спорным вопросам возникают дела.

Вот и сейчас на набережной есть дело, которое должны разобрать немецкие и новгородские власти: во время пути в Новгород у немцев с новгородцами вышли недоразумения.

Сравнительно благополучно немецкие купцы, совершив долгий путь по Балтийскому морю, добрались до Соленого моря (так назывался Финский залив). У устьев Ижоры (левый приток Невы) их встретило много новгородских лодочников. Но обилие лодок не понизило цен, так как лодочники устроили стачку. Видя, что всем не хватает клади, они согласились, что всякий, получивший кладь, должен дать отступного другим, и они запросили высокую цену, чтобы не только окупить провоз, но и возместить условленную всем плату. После долгих споров столковались купцы с новгородцем Кузьмою Царьковым[99]. Перегрузив товары с своих коггов[100] на его суда, немцы двинулись в путь. Но на пути они вспомнили, что Кузьма записан на их родине на весы. Дело в том, что при постоянных торговых сношениях между русскими и немцами нередки нарушения интересов тех или других. Иногда немцы теснят русских, иногда русские отказываются платить долги или неправильно берут деньги. Такие нарушения и неблаговидные поступки рассматривает тысяцкий во дворе Св. Ивана. Но не всегда есть для этого достаточно данных, и в таких случаях немцы ограничиваются тем, что понуждают известное лицо к возмещению причиненных убытков, прибивая имя совершившего неблаговидный поступок на лестнице Немецкого двора и сообщая об этом своим собратьям в ганзейские города. Там его имя заносят на весы. Следствия такого донесения для новгородцев довольно неприятны. Если этот новгородец – купец, то для него закрывается доступ на Немецкий двор и ему воспрещается торговля во всех городах Ганзы. Если он – содержатель лодок, перевозящих по речному пути немецкие товары, то он лишается права перевоза до тех пор, пока не удовлетворит требования немцев или так или иначе не загладит своей вины.

Вспомнив, что Кузьма Царьков записан на весы, немцы стали вдруг требовать, чтобы товары их были выгружены. Кузьма отказался и просил объяснить, почему немцы не хотят с ним ехать. Вместо объяснения купцы пошли и выгрузили товары сами и отправились на новых ладьях в дальнейший путь.

Так как все споры гостей с новгородцами, возникающие в пути, разбираются в Новгороде, то и предстоит теперь целое дело. Ввиду того что в сношение с новгородскими властями могут вступать только власти конторы, а не отдельные лица, то теперь старшина и советники и обращаются к тысяцкому. Важно, сановито стоит тысяцкий, а около него – пристав и иваньские старосты. Солидно с сознанием своего достоинства старшина в синей одежде и два советника излагают дело, пользуясь содействием стоящего рядом переводчика. Они повествуют, как все произошло, и объясняют, что Кузьма записан их старшинами за то, что он оказал пособничество некоторым лицам в несправедливом взятии зимой с Детмора Бухгольцта двух гривен серебра.

Здесь же, на берегу, несколько поодаль (близ воза с кожами) и Кузьма Царьков. Он последовал за немцами в лодке и тут же на набережной, собрав в круг близких людей, рассказывает обо всем происшедшем. Он заявляет, что он ни в чем не повинен. Он грозит не только потребовать на суде от немцев объяснения, в чем провинился, почему немцы не хотят с ним ездить, как ездили прежде, но и предъявить к ним обвинение в причинении ему больших убытков. Громко выражая сочувствие, близкие люди высказывают мнение, что нельзя заносить на весы и на лестницу имена людей, не исследовав дело судом, что это противоречит крестоцелованию, и поддерживают Царькова в решении притянуть немцев к суду.

Случай этот имел место в начале XV века (в 1412 году). Кузьма Царьков привлек к ответственности немцев. На суде тысяцкого было постановлено, чтобы немцы примирились с Кузьмой. Для этой цели Кузьма явился к ним на двор, и немцы, принимая во внимание, что Кузьма не был главным виновником взятия денег с Детмора, согласились на мировую и обещали ездить с ним. Имя Кузьмы было снято, а товарищей его оставлено.

Пока, по наружности, отношения немцев и русских дружественны. Но нельзя поручиться, что из-за этого не разыграется чего-либо серьезного, что при подготовленной почве отношения не обострятся.

Новгородские ладьи во время осады новгородцами г. Орлеца. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Такое обострение наступает, когда поведение немцев и притеснительные мероприятия перейдут известный предел. Тогда со стороны новгородцев может явиться ряд мер по отношению к ганзейским гостям в виде наложения оков, заключения в тюрьму. Обычно и практикуют это новгородцы, когда им нужно заставить немцев скорее выполнить требования.

В эти моменты поднявшегося возбуждения жизнь и добро немцев не всегда в безопасности. Достаточно случайного повода, чтобы толпа новгородцев явилась к Немецкому двору и чтобы разыгралась кровавая сцена с грабежом и крутою расправой. Тогда стоит только немцам, поправляя ограду[101] своего двора, выдвинуть косяк ворот на полфута вперед, стоит только показаться немцам на улице в большом числе ночью, и пущенный слух, что немцы замышляют что-то, приведет в сильное возбуждение новгородскую толпу. Она способна тогда броситься бить немцев. Когда же во время горячей схватки на месте новгородцы оставят несколько своих убитых, тогда раздражение их возрастает еще. Разъяренная толпа подступает к Немецкому двору с оружием в руках, с требованием у немцев выдачи виновных в убийстве. Если на это требование немцы отвечают согласием не вдруг, то новгородцы могут броситься на двор, порубить заборы и ворота, ворваться и взломать амбары, пограбить добро. Хорошо, если вовремя явится княжий судья и разгонит русских; хорошо, если скоро немцы откажутся от сопротивления и выдадут требуемое. Но не всегда оканчивается дело так. Бывают случаи, когда возгоревшаяся ссора затягивается и ведет к полному разрыву, к закрытию Немецкого двора и совершенной остановке торговли в Новгороде.

В подобных трудных случаях наилучшее средство скорее исправить зло – идти на Софийскую сторону, в Детинец к владыке, просить его вмешательства и заступничества, чтобы делу дать иной оборот.

Понимая весь вред и убыточность разрыва, владыка, опираясь на святость сана, старается не допустить резких проявлений вражды к иноземцам. Видя, что дело принимает опасный характер, он может подействовать через лучших людей и предупредить насильственные дальнейшие меры, он может лично явиться на вече и отклонить от резких постановлений, не дать своего благословения такому решению веча. Твердо стоя на своем, несмотря на все неприятности, он может добиться соглашения и восстановить нарушенный мир и течение торговой жизни. Так было при владыке Евфимии в 1425 году. Недаром немецкое купечество глубоко чтит новгородского епископа и видит в нем «своего доброго защитника и покровителя».

К началу XV века широкий размах новгородской торговли начинает ослабевать, появляются признаки падения крупной торговли. К концу XV века новгородская контора пустеет, число посещающих ее торговцев уменьшается и вместо самих купцов приезжают простые приказчики. Вместе с тем начинают сокращаться доходы, появляется скудость средств, падает дисциплина двора. Постановления конторы соблюдаются плохо. Молодые люди – приказчики, скучая от безделья, заполняют время азартными играми и бесчинством и, заручившись кредитом у русских, бегут. Бессильная контора ничего не может поделать. Ганза падает по мере того, как на Западе выдвигаются все более усиливающиеся соперники у берегов Атлантического океана, куда переходит центр тяжести торговых сношений. С падением Ганзы, главной движущей силы, слабеет торговая жизнь и Новгорода, тем более что в это же время на востоке все сильнее выступают Москва, вытесняющая новгородцев с ценного для них Финского Севера, и московские купцы, действующие под покровительством сильного московского государя.

Такова была жизнь торгового Новгорода в эпоху его расцвета.

Комментарий

Ганза (Ганзейский союз, Ганзея, нем. Hanse, Hansa, т. е. «дружина, союз») – один из крупнейших немецких союзов Средневековья, выросший из начального союза Любека и Гамбурга, заключенного в 1241 г. Ко второй половине следующего столетия, когда союз достиг своего расцвета, в него входили уже семь десятков городов, а впоследствии – и все северонемецкие города на побережье Балтики и по рекам, которые впадали в Северное и Балтийское моря. Одна из главных целей Ганзы – обеспечить наилучшие, привилегированные условия для зарубежной торговли немецким купцам. Союз просуществовал до 1669 г.

Нередко можно встретить утверждения, что наш Новгород Великий был членом Ганзейского союза, но это не так. Торговая фактория готских купцов, известная под названием Готский двор, появилась в Новгороде в начале XII в., в конце его, в 1192 г. открылся и Немецкий двор, было налажено плотное торговое партнерство, но в саму Ганзу Новгород все же не входил.

История взаимоотношений русского города и немецкого купеческого союза знала взлеты и падения, мирную торговлю и вооруженные столкновения, иногда довольно кровавые, множество судебных разбирательств и споров. Тем не менее XIV–XV вв. были периодом наивысшего расцвета связей Новгорода и Ганзы. В Новгороде почти постоянно жили немецкие торговцы, имелись даже свои церкви – церковь Св. Олафа и Св. Петра при Немецком дворе.

Средневековые соляные склады в Любеке – столице Ганзейского союза

При археологических раскопках Готского двора в Новгороде были найдены импортные шахматные фигурки, привозная керамика, даже берестяные грамоты.

Один из первых конфликтов этого времени между сторонами произошел в 1331 г. О нем подробно доносит Немецкий двор рижскому магистрату. Однажды вечером немцы отправили своих людей с Готского двора на Немецкий варить пиво. Когда последние возвращались обратно, то русские задержали их и затеяли драку. На шум сбежались немцы обоих дворов с дубинами и мечами, в результате побоища несколько человек с обеих сторон конфликта получили ранения, а один русский погиб.

После драки те новгородцы, которые были настроены дружественно к немцам, посоветовали всем укрыться во дворе церкви Св. Петра, предварительно спрятав товар: оскорбленные русские собирались продолжить свои нападения. Конфликт продолжался несколько дней. За это время новгородцы успели атаковать Немецкий двор, повредить ограду, сорвать замки с амбаров и растащить оставшееся имущество.

В ходе разбирательства было установлено, что новгородцы напали на немцев не только за погибшего в драке русского, но и из-за убитого ранее в Дерпте купца Ивана Сыпа. Хотя сложившиеся правила и заключенные договоры требовали предъявлять претензии к непосредственным виновникам, а жертвы атак новгородцев отношения к ним не имели, особо разбираться никто не стал.

Подобных примеров история сохранила немало.

Остатки частокола на раскопе Готского двора (по Е.А. Рыбиной, 1978 г.)

Вполне правдива и приводимая авторами почти дословно история с Кузьмой Царьковым. В «Отчете о двадцать втором присуждении наград графа Уварова» (Приложение к XXXVII т. «Записок Академии наук», 1880) она приведена в качестве иллюстрации к следующему тексту: «Занесение на лестницу служило именно в руках немцев средством понуждения новгородцев к удовлетворению предъявляемых им требований. При постоянных торговых сношениях между русскими и немцами дело, конечно, не могло обойтись без того, что последнее временами не видели своих интересов нарушенными частью вследствие отказа русских платить долги, частью же вследствие неправильного взятия с них денег или других каких-либо неблаговидных поступков. По-видимому, такие нарушения должны бы были передаваться на рассмотрение судебных властей; но, должно быть, немцы для защиты своих интересов судом не всегда имели необходимые данные и потому ограничивались в последнем случае тем, что для понуждения известного лица к возмещению причиненных им убытков „прибивали“ имя его на лестнице и сообщали об этом своим собратам в немецких городах, а те в свою очередь заносили его „на весы“. Следствия занесения для новгородцев были довольно неприятные. Если новгородец был купец, то выставление на лестнице или на весах было равнозначительно для него не только с закрытием доступа в Немецкий двор, но и с воспрещением торговли во всех городах Ганзейского союза; а если он был содержателем лодок, перевозивших по речному пути немецкие товары, то лестница обозначала для него полное прекращение его промысла». Датируется история с К. Царьковым началом XV в.

Припасены и легкие соколики-фальконеты и короткие камнеметы с широкими пастями. Подле орудий лежат свинцовые и каменные ядра. Тут же хранится и пушечное зелье – порох. Порох стали приготовлять в Москве с 1400 года. О способе выделки, практиковавшемся на Западе в XV в. и оттуда перенесенном к нам, дает представление миниатюра XV в. (около 1411 г.), находящаяся в рукописи Мюнхенской королевской библиотеки. На ней изображено, как в ступе рабочий толчет смесь, опуская пестик, привязанный к гибкой палке, укрепленной на потолке. Заготовлены на стенах ломы, лопаты, кирки, большие молоты-кулаки – для разбивки камней и котлы для кипятка и смолы (см. очерк «Враг под стенами»). На случай осадного сидения в стрельницах есть колодцы и устроены тайники – подземные ходы.

Сильно укреплен Кремль, и это придает ему значение. С тех пор как Москва стала самостоятельным государством, на нее легла тяжелая задача отстаивать свою независимость и целость от сильных соседей. Литва, крымцы и казанцы направляют удары на Москву. Чем напряженнее становится борьба, тем необходимее надежная оборона.

Долго жила Москва в вечном страхе и ожидании всякого зла при негодных старых рухлых стенах.

Москва была ограждена впервые князем Андреем Боголюбским деревянною стеною в 1156 г. Татары в 1238 г. сожгли их. Восстановил стены князь Даниил Александрович. В 1339–1340 г. усилившуюся Москву обнес дубовой стеной великий князь Иван Калита. В 1367 г. при малолетнем князе Дмитрии Ивановиче митрополит Алексей построил каменные стены. Обветшавшие эти стены заменил новыми, более прочными, великий князь Иван III, и его дело продолжал его сын Василий III. Возведение укреплений началось с 1485 г. Раньше всего Антон Фрязин укрепил сторону Москвы-реки. Там построены были водяная стрельница с тайником (Тайницкая), через 2 г. были окончены угловые стрельницы. Так в первую очередь была защищена южная, наиболее опасная, татарская сторона. Во вторую очередь (1490 г.) была двинута постройка укреплений, примыкавших к выстроенной южной стене, с восточной и западной стороны. Петром Антонием Солари были возведены Константино-Еленинская и Боровицкая стрельницы с частью стен от угловых башен. В третью очередь (с 1491 г.) началось укрепление Кремля со стороны посада и Неглинной. Кроме стен, для большего обеспечения со стороны «приступа» (от Красной площади) и у Боровицких ворот, где Неглинная отходила от стен, вырыты были рвы и выложены камнем. В 1499 г. стены были сомкнуты. Получился треугольник: с юга от Москвы-реки его сторона была равна 300 саженям, с запада с Неглинной – 390, с востока от Красной площади – 350 саж., всего 2 версты 40 саж. Кремль стал настоящим замком громадного размера, он уступал только немногим крепостям Западной Европы, и среди русских укреплений он занимал первое место.

Теперь московский государь, усилившись и собравшись со средствами, осуществил в течение последних 30 лет одну из своих забот по охране царственной столицы. Он укрепил Кремль по всем правилам новейшего европейского военного искусства. При содействии вызванных с Запада «хитрых мастеров – муролей, навычных градскому строению», и «нарочитых пушечников» он создал неприступную крепость. Стены и угловые стрельницы Кремля выдержаны итальянскими инженерами в простых формах раннего Возрождения. Поэтому они очень похожи на уцелевшую стену и башню миланского замка Кастелло Сфорческо 1450 г. (теперь казарма).

За прочной «градной стеной» теперь в Кремле «в осадное нужное время можно сидеть бесстрашно и надежно», «терпеть безопасно осадную нужду».

Войдем в самый Кремль.

Вся восточная его часть густо заполнена небольшими постройками. Там дворы князей и бояр, приходские церкви и монастыри, дома духовенства и монастырские подворья. Тесно, где и как кто хотел и мог, поставлены строения. Узкие улицы и переулки изгибаются коленами. Здесь всюду теснота и деревянная стройка. Впервые около 1500 г. были проведены две более или менее прямые улицы: от Фроловских (Спасских) ворот и от Никольских. Ширина их была не более 4 сажен, а местами и 3 сажени, приблизительно равная ширине теперешних ворот.

Совсем другой вид имеет западный угол, представленный на нашей картине. Здесь ядро Кремля – государев дворец.

Прежде дворец московского князя был скромен и мал (сравни двор в «В усадьбе князя-вотчинника»). Теперь у «московского государя всея Руси» дворец сильно расширился и стал гораздо роскошнее. Это сложное сочетание зданий заключает в себе три главные части: парадные палаты, постельные или жилые покои и хозяйственный двор.

Вступив в Кремль через Боровицкие или Ризположенские ворота, мы попадаем прямо в хозяйственную часть дворца, занявшую большое пространство. Здесь расположены дворы хлебенный, житный, кормовой, сытный и конюшенный.

Вид в Кремле у Спасской башни (на Вознесенский монастырь). С картины Ф.Я. Алексеева. 1800-е гг.

Все пространство заставлено множеством нужных для княжеского хозяйства деревянных построек, часть которых выглядывает на картине из-за белых стен дворцовых каменных зданий. Всюду здесь избы и службы. Одни избы малые, другие просторные. Одни – для житья надобных дворцовых ремесленников и многочисленного люда, обслуживающего нужды дворца. Другие заняты деловыми палатами. Здесь – большие хлебни, где пекут черный хлеб, пироги и калачи, избы поваренные и «естовые поварни», где стряпают яства, сытные избы, где варят пиво, кислые щи и сбитень, сытят мед и курят вино про княжеский обиход. Много здесь клетей на подклетях, где лежат запасы муки, житниц и амбаров, где ссыпано разное зерно. Здесь же большие погреба и ледники, где стоят огурцы и капуста, сливы и яблоки, масло и сметана, пиво и квас, мед и иноземные вина. Тут же сушила, где висят ветчина, мясо и всякая рыба. У крепостных стен – птичий и скотный дворы, большие аргамачьи конюшни с сенницами, сараи для саней и колымаг и навесы для «лесового и дровяного запаса».

Только по временам закипает на этих дворах беспокойная жизнь, и дворы наполняются пришлым людом, когда привозят сюда на подводах оброки, приносят тягло – подать, пошлины и налоги. Обычно же здесь бесшумно и деловито идет работа. Без спешки, с расчетом, толково держится здесь рабочий уклад под главным «смотрением» боярина – начальника Дворцового приказа, конюшего и казначея, которым великий князь «приказал» ведать содержание дворца, дворцовые селенья, волости и слободы. С усложнением дела в XV и XVI в. личное управление становится затруднительным, и великие князья заводят учреждения дворцово-вотчинного и государственного характера. Особое ведомство поручается боярину как постоянное «к тому посылати, которому люди приказано ведать» (1497). В 1501 г. великий князь Иван III учреждает Дворцовый приказ (позднее – Приказ Большого дворца), центральное управление всеми дворцовыми землями, заменившее дворецкого удельного времени. В помощь боярину даются дьяки-секретари и подьячие-писцы из поповичей и простого всенародства. Конюший являлся в 1496 г., казначей – с 1495 г. (с 1533 – Приказ Большой казны). Слово «приказ» в смысле учреждения встречается в грамоте вел. кн. Василия III Владимирскому Успенскому монастырю в 1512 году.

Немало им дела. Велико, обширно и сложно дворцовое хозяйство. Оно должно дать содержание не только государевой семье, оно должно накормить, одеть и обуть, дать жалованье многочисленной службе дворца и удовлетворить всем новым нуждам, которые ставит усилившееся государство и которые требуют громадных трат. Только широкой постановкой дела, строгой бережливостью (дворец продавал даже мякину и солому; шкуры баранов, отпущенных на содержание иностранных послов, приказывали брать назад) и заботливостью можно собрать все необходимое.

Средства для этого собирает дворец с рассеянных по всей стране дворцовых сел и волостей.

В охотничьих угодьях ходят «на звериное» – охотники. В лесах особые люди ведают бортные ухожаи. По рекам, где бобровые гоны, сидят деревни бобровников. На полях и пашнях работают издельники и серебреники (издельники отплачивают за ссуду или подмогу изделием – барщиной, серебреники, взявшие в ссуду деньги (серебро), уплачивают деньги). В северных землях стоят соляные варницы. По течению Волги и ее большим притокам множество рыбных слобод. Вся Москва окружена кольцом дворцовых сел, деревень и починков. И в самой Москве, в посаде и на окраинах расположены княжеские дворы, сады, псарни, целые слободы мастеров, огородников и садовников. Сколько дворцовых сел, деревень и слобод можно наметить в одном Занеглименье, часть которого развернута на нашей картине.

У правого края картины, где идет бойкая и широкая Волоколамская дорога, под самым горизонтом – село Кудрино (Волоколамская дорога – теперь Никитская улица. Кудрино – на том месте, где теперь Садовая-Кудринская и площадь) со многими деревнями, а под ними на Трех горах (теперь на Трех горах Университетская обсерватория)– княжеский двор. Ближе к центру – сокольничья слобода Кречетниковская (о существовании слободы сохраняет память Кречетниковский переулок и церковь Иоанна Предтечи в Кречетниках). Почти посредине картины, у изгиба Москвы-реки, скрытого строением, рыбная слобода Драгомилово (Дорогомилово.– Сост.) [103], где у перевоза – государев дровяной двор (около Драгомиловской слободы в XVв. был двор ростовских архиереев близ теперешней церкви Благовещения на Бережках). Ближе к Кремлю, на взгорье,– государево село Старое Ваганьково с загородным дворцом. Старое Ваганьково дало свое имя Ваганьковскому переулку у Румянцевского музея. На месте музея было село, принадлежавшее матери вел. кн. Василия Темного Софье Витовтовне, с загородным дворцом, где пребывал после пожара и землетрясения 1446 г. освобожденный из татарского плена Василий Темный. В 1508 г. там стояла церковь Благовещения с приделом Св. Николая (теперь музейская). У самых берегов Неглинной – водяные мельницы. Левее, у Черторыя в Лужниках, близ сельца Семигорского и Киевца[104], на Остожье, где проходит дорога Чертольская и Остожская,– государевы большие укосные луга и конюшенные дворы (теперь переулки Конюшенные). В глубине картины, где синеет лес, на возвышенном берегу Москвы стоит Воробьево, село выездное. Там в сельской тиши и прохладе любит проводить лето великий князь[105].

Все эти земли, угодья и села имеют служебное значение, и все они тянут к Кремлю. Со всех мест, далеких и близких, идет в кремлевский государев двор доход натурой и деньгами, и все они зависят от Кремля и оттуда получают распоряжения.

Зорко смотрит за всем государь Василий Иванович, следит строго в приказе боярин, и растут доходы дворца.

Много скопляется у московского князя всякого припаса, холстов и сукон, простых и ценных мехов, дорогих шуб, собольих и куньих.

За удовлетворением всех дворцовых издержек, расходов и больших раздач у великого князя остается излишек. Этот излишек пускают в обмен на привозные иноземные товары. О величине хлебных запасов дворца и значительности раздачи, можно судить по выдачам хлеба на церкви и монастыри. Воскресенскому собору на Волоке вел. кн. Василий III выдал 118 четвертей ржи, столько же овса и 20 четвертей пшеницы.

Великий князь владеет громадными землями; он сосредоточил в своих руках все торговые пути; он держит в своей власти торговые центры; он присвоил себе ордынский выход, дающий значительные суммы. Благодаря этому у него собираются крупные доходы, скопляется и большой денежный капитал.

На эти средства он содержит все, укрепляет и обстраивает Кремль.

* * *

Вокруг церкви Спаса на Бору (ее темный купол выступает в самом центре картины из-за шахматной крыши) расположилась вторая часть государева дворца – хоромы постельные, жилые, предназначенные для житья государя и его семьи. Тут множество зданий, срубленных в разное время в зависимости от нужд и удобств в связи с ростом семьи.

Брусяные избы стоят особно, отделены дворами, но в то же время связаны воедино большими сенями, крытыми и открытыми переходами и гульбищами (балконами для прогулок), широко раскинувшимися на отлете крыльцами.

Собор Спаса Преображения (Спас на Бору) во дворе Большого дворца в Московском кремле. Дореволюционная фотография

Каждая часть живет сама по себе и, сливаясь с другими, образует целое, полное разнообразие. Особенно много красоты линий в покрытиях. В одном месте – крутая, высокая крыша, в другом – плоская, широкая бочка (бочку см. в деревянных строениях за Успенским собором), в третьем – стройный шатер.

Посредине двора у самой церкви Спаса против ее алтаря стоит Столовая изба. Слева, ближе к откосу кремлевского южного взгорья, приютился терем великой княгини Софьи Фоминишны (изба и терем не видны за Благовещенским собором и палатой). Справа на высоком каменном подклете поднимаются над всем постельные хоромы великого князя и княгинина половина. Наверху – светлый терем – чердак с красивыми окнами и с вышкой-смотрильней, откуда открывается широкий кругозор на редкую по красоте местность.

Деревянные жилые хоромы невелики. Для государя всего четыре избы. Нет лишних изб и для других членов семьи.

Пышность, простор и богатство отличают третью часть дворца – каменные парадные палаты. Эти палаты передним фасадом смотрят на большую дворцовую площадь на Маковице, т. е. на вершине Кремля.

Главная часть этой площади изображена на переднем плане картины.

* * *

С правого края картины выступает храм Успения Пречистой Богородицы. Он поставлен по образцу владимиро-суздальских церквей итальянским муролем – мастером Фиораванти, «хитрости ради прозванным Аристотелем» в 1475–1479 гг. Массивный фасад с спокойными очертаниями разбивают только пилястры (плоский выступ, в противоположность выпуклой колонне) и ряды тонких колонок. Прост, величав и строг этот собор[106] – «главное святилище преименитой Москвы и великая сокровищница святыни». В нем гроб чудотворца Петра, положившего начальный камень для могущества и величия Москвы и «покоище первосвятителей всея Руси», в нем получают венчание на царство московские государи и совершается избрание и поставление митрополитов.

Подле выдвинулась на площадь Великая палата. По каменным граням, которыми убраны ее стены, называют ее иногда Грановитой. Построили[107] ее по образцу итальянских палат архитекторы-фрязины Марк и Петр Антоний Солари для торжественных приемов иноземных послов. Палата большая и богатая, обстановка в ней нарядная: все в ней внушает представление о могуществе и величии московского государя и его земли.

По самой средине площади на высокой каменной подклети поднимается Золотая палата, назначенная для малых приемов, собраний и думы. Она блистает свежестью и белизной стен, так как только что окончена строением. Она заменила невзрачные старые деревянные хоромы, которые не соответствовали достоинству государя. Высока стала честь государя. Эта честь требует, чтобы жилище его было более просторно и пышно, чтобы государю воздавали почет. Поэтому даже высшие бояре, приближаясь к государеву двору, сходят с лошади на расстоянии нескольких саженей от дворца, а младшие идут пешком издалека.

По всей лицевой стороне Золотой палаты на подклете идет открытый переход с каменными перилами. На него ведут три лестницы. Каждая из них имеет свое назначение. Средняя открытая лестница, называемая Золотою решеткой, по решетке на ее нижних дверях, предназначена для введения в приемные покои послов и гонцов нехристианской веры. У Великой палаты – Красная лестница и крыльцо, по которому совершаются торжественные, так называемые большие выходы. В остальное время эта лестница заперта, и ни для кого по ней нет хода, даже для послов. Третья лестница – слева. По ней бывают выходы малые, водят послов христианских государей и всходят бояре.

Около этой лестницы обок с Золотою палатой еще левее – «Собор Благовещения Св. Богородицы, что на Государевом дворе». Этот кубический пятиглавый храм с тремя выступами новгородско-псковского типа, с колонками и арочками по-владимирски – постройка псковских мастеров. На крыше живописно выдвигаются один за другим ряды кокошников[108] с заострениями. В противоположность грузности византийско-романской массы собора Успенья здесь легкость, законченность, стремление вверх и большая нарядность. Этот собор – государева домовая церковь: в нем государи говеют, крестят детей и венчают.

Перед собором под четырехскатной крышей государева казна – палата кирпичная с каменными погребами для хранения княжеских сокровищ (построена в 1484–1489 гг.; четыре угловые придела и крытая галерея, которая существует теперь, построены, вероятно, после пожара 1547 г.)[109]. Там берегут серебряные и золотые сосуды, дорогие меха, ценные ткани, редкие книги, летописные своды – «памятные книги времен».

К этому кругу величественных зданий скоро прибавится новое – храм Святого великого Архангела Михаила (см. левую часть картины). Его возводит «благочестие государево» на месте старой тесной церкви, «идеже прародители и родители великого князя лежали». Благоговейно чтут место вечного упокоения государи и при вступлении на престол ходят в усыпальницу поклоняться праху и испрашивать благословения предков.

Шествие по Соборной площади Московского Кремля. Миниатюра из «Книги об избрании на царство великого государя, царя и великого князя Михаила Фёдоровича», 1673 г.

Под присмотром боярина строит церковь Алевиз Новый, фрязин из Милана, мастер стенной и палатный. В Москве он уже 15 лет: его нанял на службу великому князю Ивану Васильевичу посол Мамырев. Строит он церковь по владимиро-суздальскому плану, сходному с планом Успенского собора. Но стены складывает из кирпича и делает только украшения из белого камня. Размеры частей храма и его украшенья взяты из Италии. Особенно хороши украшения в стиле Возрождения у западных дверей.

Прочно кладут храм. Кирпич тверд настолько, что его нужно размачивать, чтобы разломить. Густо замешана известь. Все делается в кружало (по циркулю) и в правило (по линейке).

Пятое лето идет стройка. Доверху поднялась стена, и стала церковь «вельми величеством и высотою, светлостью и пространством». Туда уже перенесены взятые на время строения гробы великих князей, поставлены на уготованные места, и над ними устроены каменные надгробицы. Среди предков назначил себе могилу и великий князь Василий Иванович против образа св. Симеона Летопроводца. Гробница вел. кн. Василия III на южной стороне Архангельского собора, около, над гробницей, образ тезоименного ему св. Василия Великого с предстоящим в. кн. в иноческом одеянии, над ликом надпись: «Благоверный князь Василий Иоаннович, самодержец всея Русии, во иноческом чину инок Варлаам».

Строительство близится к концу[110]. Стены уже завершены полукруглыми сводами. Кирпичную кладку закрывают иссеченными из камня раковинами.

Каменная работа идет внизу и вверху. Внизу сначала обтесывают глыбы в правильные формы, затем «мастера каменосечной хитрости» рубят в них украшения. Вверху – сложенные уже готовые части они тщательно зачищают. Кирпичных дел мастера выкладывают главы. Скоро они дойдут до свода, сложат его по аристотелевскому образцу в один кирпич и покроют луженым немецким железом.

Такова площадь на Маковице – центр правительственной жизни Московского государства, где находится «жилье великого государя» и имеет местопребывание митрополит всея Руси (дворец митрополита на картине заслонен Успенским собором). Тут слушают указы; отсюда растекается все по Москве и разносится далеко по всей стране. В важных и торжественных случаях тут государь является народу среди бояр и духовных властей и совершаются с особою пышностью приемы послов и гостей, праздничные и свадебные выходы государей.

Соответственно важности значения площадь окружена величественными зданиями. Эти здания своим внушительным видом подавляют все, что находится по соседству с ними, и превращают площадь в символ, свидетельствующий о высоте, достоинстве и силе самодержавной власти московского государя XVI века.

Среди «приукрашенного Кремля», у строящегося собора картина показывает нам и деятелей, которые работали над устроением Русского государства и строением Кремля.

Василий III отдает приказ Алевизу о создании рва. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Виден здесь сам «пресветлейший и великостольнейший государь Василий Иванович, благочестия ревнитель, в православии провоссиявший, благоверный, христолюбивый, в благочестии цветущий». Блюдет он церковь от «мысленных волков» (еретиков), чтобы «корабль великого державства не потонул в волнах бесчестия». Радеет он о благолепии, любит посещать церкви. Внимательно он следит за постройкой храма Архангела. О наружности вел. кн. Василия III Павел Иовий (1525) замечает, что она была изящна. Замечание Иовия стоит в противоречии с тем, что дает изображение Василия III на поясной стене Архангельского собора, близ гробницы, где великий князь представлен в иноческом чине, и с тем, что мы находим у Герберштейна, где Василий III награвирован известным немецким мастером Хиршфогелем. Изображение Хиршфогеля нужно признать наиболее достоверным, так как по близости отношений Герберштейна к великому князю нетрудно было сделать набросок с натуры. Этот последний портрет Василия III и положен в основу изображения на картине. Желая посмотреть, как идут работы, великий князь поднялся «на всход, где всходят на церковные леса», и на самом верху остановился.

Великому князю Василию Ивановичу около 30 лет. У него большие глаза, дугообразные брови, большой неправильный нос, короткая шея.

Его полный стан тяжело охватывает платье из богатой узорчатой парчи, застегнутое большим числом пуговиц. Оно длиною до ног. Ноги обуты в мягкие сапоги красной кожи. На голове золотный колпак с опушкой из дорогого меха, шитый драгоценными каменьями и жемчугом. Опираясь на жезл, слушает он объяснения, которые дают при помощи толмача Алевиз и приставленный к постройке боярин.

Подле великого князя – надежная опора государя в устроении церкви и в борьбе с еретиками, поборник единодержавия и самодержавия «изволением великого государя поставленный митрополит вся Руси» Симеон.

Несколько позади толпятся бояре, разместившиеся по старшинству (местничество вошло в обиход в XV веке). Тут и русские бывшие удельные князья-Рюриковичи, и старые московские бояре, и родовитые литовские выходцы Гедиминовичи, и татарские ханы. Один из них, крещеный царевич с узкими глазами и приплюснутым носом, в халате из зеленой ткани, стоит слева.

Эти три силы – князь, духовенство, бояре, которые долго шли рука об руку в деле строения Московского государства, хотя и стоят рядом, но они теперь не в единении.

Близко по-прежнему к государю духовенство. Оно сочувствует тому, что московский князь стал неограниченным повелителем над своими подданными, и учит, что «все обязаны ему покорением и послушанием, работающе ему по всей волн его, по повелению его, яко Господеви, а не человеком». Оно внушает, что «естеством земным он подобен всем человеком, властию же сана, яко Бог, что Бог избрал его на земле себе в место, посадил на свой престол, даровал милость и живот и вручил меч вышний божией десницы». Книжные духовные люди называют государя «новым царем Константином, боговенчанным царем всея Руси, браздодержателем св. божиих престолов вселенской церкви, единственным во всей поднебесной христианским царем, в единое царство которого по пророческим книгам сошлись все пришедшие царства в конец: два убо Рима падоша, а третий – Москва – стоит, а четвертому не быть».

Василий III Иванович. Гравюра из книги С. Герберштейна «Записки о Московии», 1560 г.

Бояре же – княжата, потомки удельных князей, не сочувствуют многому и «показывают дерзновение к Государю государство держать». Недовольны они новым, с грустью они вспоминают время, когда московские князья не задавались широкими политическими задачами, не отдалялись от бояр, держались с ними запросто, охотно обращались к совету с ними по всем делам. Тогда они выслушивали возражения, жили одной мыслью с боярами и из приговора их не выходили. Тогда «князья с ними многие страны мужествовали, в бранях страшны были, с Божией помощью низложили врагов своих и покорили себе, великое княжение сильно укрепили, тишину княжества сотворили, державу отчины соблюли».

Трудно боярам примириться с тем, что они теперь уже не слуги вольные, а обязаны служить государю и не имеют права отъехать, что великий князь не оказывает им прежнего доверия, относится холодно, с ними советуется для виду, и то редко, «а всякие дела решает в спальне у себя, запершись, сам третей с дьяками из поповичей и простого всенародства, которых отцы отцам бояр и в холопство не годились». Не могут они привыкнуть и к тому, что государь стал властен и суров, «опаляется на тех, кто умничает».

Растет среди бояр-княжат недовольство, идет среди них ропот и грозит разразиться «мятежным шатанием и нестроением великим».

Но настроение княжат не разделяют ни средний, ни низший служилый слой, ни духовенство, ни всенародная масса.

И твердо «стоит» московский государь, и «своевластно» правит он «сильной рукой».

Таков был в начале XVI века Московский Кремль, ставший главной святыней русского народа, крупным политическим центром и важным стратегическим пунктом. Так отразились в нем глубокие перемены, вызванные «переставлением старых обычаев», рост государственной власти, сильное движение вперед в политическом и культурном развитии, старые византийские предания и новый поворот к Западу.

Комментарий

История Московского Кремля (кажется, единственного, который принято писать с большой буквы, несмотря на то что кремлей, то есть городских цитаделей-крепостей, на Руси известно немало) изучена достаточно хорошо по вполне понятным причинам. Первые укрепления на месте современного Московского Кремля возникли, надо полагать, тогда, когда здесь, на месте современной Соборной площади, появилось поселение дьяковской культуры. Вполне вероятно, они отделились от материковой части будущей Москвы каким-либо валом с частоколом. Дьяковцев сменили славяне-вятичи, появившиеся здесь в X веке и, возможно, также укрепившие холм.

Князь Юрий Долгорукий в 1156 г., если верить свидетельству летописей, организовал «в Москове» строительство города, то есть укреплений, окруженных довольно внушительным рвом шириной 16–18 и глубиною около 5 метров. Археологи нашли следы этого «протокремля» – остатки бревен, скрепленных между собой по крюковой технологии.

Строительство белокаменного Московского Кремля. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Кремль со стороны Красной площади, ров и окружающая его стена. Фрагмент иконы С. Ушакова «Древо государства Московского (Похвала Богоматери Владимирской)», 1668 г.

Деревянная крепость не раз горела – по небрежности, подожженная врагами, как пришедшими из соседних княжеств, так и чужеземными. Пожары вообще были одним из бедствий деревянных русских городов. В 1238 г., в злую пору Батыева нашествия, Москва под командой сына Юрия Владимира и воеводы Филиппа Нянки смогла продержаться против осаждавших целых пять дней. Татары разрушили Кремль и уничтожили защитников, князь был пленен, а земли полностью разорены.

Нормальные укрепления из дубовых бревен появляются только через сто лет, при Иване Калите (1339), а история каменного Кремля начинается при Дмитрии Ивановиче Донском. До сих пор в Подмосковье сохранились каменоломни, где брали камень-известняк для возведения новых оборонительных сооружений.

Впрочем, выбор материала оказался не очень удачным, известняк был непрочен, укрепления требовали частого ремонта, так что при внуке Дмитрия Донского Великом князе Московском Иване III были начаты работы по созданию нового облика центра Москвы и системы ее обороны. Случилось это уже во второй половине XV в. Строительство заняло более полувека и продолжалось уже в следующем столетии, коренным образом изменив облик столицы государства. Собственно, их и реконструирует графически Аполлинарий Михайлович Васнецов, известный своими картинами, посвященными истории Москвы.

Замок Кастелло Сфорческо в Милане

Строили Кремль под руководством итальянских мастеров, начав возводить крепость из кирпича в 1485 г. Имена Пьетро Антонио Солари, Алевиза Фрязина Старого (Алоизио да Карезано), Алевиза Нового, Аристотеля Фиораванти навсегда вписаны в историю. Соединив достижения итальянского Возрождения с традициями русской архитектуры, эти мастера создали уникальные творения, восхищающие весь мир, хотя во внешнем виде кремлевских стен и башен действительно можно найти аналогии с итальянскими постройками, например со знаменитым замком Кастелло Сфорческо в Милане.

Вдоль обращенной к Красной площади стены в 1508–1519 гг. по приказу Василия III был сооружен ров, который окончательно отделил Кремль от Красной площади. Глубина рва достигала 12–13 м, а ширина – 15. Ров имел дополнительную защиту, эти стены до нашего времени не сохранились, как и сам ров, засыпанный окончательно после войны 1812 г. Изображение его можно видеть на иконе работы одного из великих русских иконописцев, основоположника светотеневого письма в России Симона Ушакова «Древо государства Московского (Похвала Богоматери Владимирской)», созданной в 1688 г.

Посредине сидит боярин, в шапке с собольим «околом», одетый в богатый опушенный собольим мехом зеленый бархатный, травчатый (т.е. с травами, с узорами) опашень и ферязь «отлас червчет (малиновый), пугвицы золоты с чернью»; налево от него дьяк гусиным пером делает заметки для необходимых дополнений и поправок в старых списках служилых людей. Вместе с воеводой, одетым в богатый летний опашень из камки[113], они уселись на простых деревянных скамьях в тени под навесом крытого перехода, идущего от воеводской избы к соседней избе – приказной; время от времени они освежаются добрым домашним квасом, а то и крепким стоялым медом, который слуги приносят прямо с ледника в большой деревянной кружке; пьют они из кованого серебряного, позолоченного достакана и такого же ковшика, доставшихся воеводе еще от отца и деда.

Боярин и дьяк, откомандированные для производства верстания, привезли из Разряда именные списки подлежащих верстанию служилых людей, так называемые «десятни», с разделением служилых людей на чины и статьи, т. е. разряды, с обозначением имени, отчества и фамилии каждого служилого человека, его поместного и денежного окладов, а также его службы, т. е. «каков он будет на государеве службе конен и оружен и люден» и «кто по нем в службе и в деньгах порука». Эти десятни определяют не только обязанность личной военной службы служилого человека, но и право его получать известный денежный оклад и владеть определенным поместным окладом белой земли, которая не несла податного бремени. Десятни, которые могут быть названы списками с некоторою натяжкою, так как могли составляться и на одно лицо, представляют очень ценные документы Разрядного приказа, аналогичные писцовым книгам, тесно с ними связанным. В Московском государстве служилая земля (точнее, пашня), в лице ее обладателя или пользователя, не несла податного бремени и этим отличалась от черной земли, которой владело тяглое население. Писцовые книги с их производными (т. е. делами, заключающимися преимущественно в столбцах Поместного приказа) осуществляли право служилого человека на известную поместную или вотчинную дачу. Таким образом, писцовые книги рисуют нам служилое землевладение в Московском государстве, а десятни описывают нам самого служилого землевладельца. Десятни составлялись и проверялись при разборе служилых людей, при верстании их и при раздаче им жалования; отсюда три главных вида десятен: 1) разборные (напр. 1622 г. – «десятня разборная алексинцев, дворян и детей боярских, разбора на Калуге боярина Б.М. Салтыкова да дьяка Петра Данилова»), 2) верстальные (напр. 1652 г. – «десятня верстальная алешенцев детей боярских по государеву указу… боярина и воеводы князя Григория Семеновича Куракина верстанья на Алешне») и 3) раздаточные, или денежные (напр. 1579 г. – «десятня денежная детей боярских Ряского города» (Ряжска)). Десятни составлялись для города, а не для уезда, ибо приписанный к известному городу мог быть и не испомещенным в его уезде или быть испомещенным в нескольких уездах; при отсутствии в то время точно определенной сословной организации они устанавливали известную корпоративную связь между всеми дворянами и боярскими детьми, служившими с одного города. От XVI века сохранилось только 10 десятен.

В царской грамоте о производстве верстания, выданной нашим разборщикам, определены наибольшая и наименьшая величина окладов и число статей, на которые должны быть распределены эти оклады, а именно «…первую статью по триста четьи и ниж того на пять статей, а пятую статью по сту четьи»[114]. Оклад во сто четей – это единица измерения служебной повинности служилого человека. В уложении о военной службе 1556 г. сказано: «…а с вотчин и поместий уложенную службу учиниша со ста четвертей добрые угожие земли человек на коне и в доспехе полном, а в дальней поход о дву конь». Землевладельцы, у которых больше 100 четвертей пашни в поместьях и вотчинах, выводят с собой в поход или выставляют, если не идут сами, соразмерное пашне количество вооруженных дворовых людей. По уложению о ратной службе 1556 г. сам помещик или вотчинник включался в число людей, требуемых по расчету с земли; поэтому о поместьях и вотчинах, не превышавших 100 четей, отмечалось, что «с земли людей взяти не с чего» и на службу должен был являться сам землевладелец лично; с 400 четей являлись, кроме землевладельца 3 человека, с 500 – 4, с 600 – 5 и т. д.: с неполных 100 четей шел человек в тягиляе, а не в доспехах, т. е. в легком вооружении.

Поместные оклады или наделы назначаются «по отечеству и по службе», по родовитости служилого лица и по качеству его службы, а потому очень разнообразны. В данном случае оклады невелики, так как город по своему значению не принадлежит к крупным военным центрам. Согласно царской грамоте определено: 1-я статья – «поместья по 300 четьи, денежного жалованья по 12 рублев; 2-я статья – по 250 четьи, денежного жалованья по 11 руб.; 3-я статья – по 200 четьи и по 10 руб.; 4-я статья по 150 четьи и по 8  руб.; 5-я статья – по 100 четей и по 7 рублев»[115]. Притом «новикам», начинающим службу, дают не весь оклад сразу, а только часть его, делая потом прибавки по заслугам. Кроме того, не всегда имеется в распоряжении достаточное количество земли. Поэтому «оклады» отличаются от «дач». Размер дачи обусловливается размером вотчины и продолжительностью службы: чем значительнее вотчина у служилого человека, тем меньше его поместная дача, ибо поместье считается собственно подспорьем или заменой вотчины. Размер поместного оклада часто имел фиктивное хозяйственное значение: поместные дачи далеко ему не соответствовали. По коломенской книге 1577 г. первому по списку сыну боярскому, как наиболее исправному, назначен высший оклад в 400 четей пашни, а на деле в принадлежавших ему коломенских поместьях числилось действительной пашни только 20 четей, да «перелогу и лесом поросло» 229 четей. Пашня запускалась под перелог и даже под кустарь и лес по недостатку хозяйственных средств, инвентаря и рабочих рук у землевладельца, но и тогда она принимается в счет пахотного надела при назначении поместного оклада и при расчете отношения поместного оклада к даче. Что касается денежного жалования, то в XVI ст. различалось «первое» (обыкнов. «вполы»), «другое» и «свершеное», т. е. полное жалованье; в XVII ст. это деление исчезает.

Различные слои военно-служилого класса к концу XVI века составили служебную иерархию, по степеням которой служилые люди размещались «по отечеству и по службе», по родословной знатности и по боевой годности, образуя несколько разрядов или чинов. Эти ступени составляли три группы чинов, горизонтально лежавшие одна над другой: 1) чины думные (т. е. сидевшие в боярской думе) – бояре, окольничие и думные дворяне; 2) чины служилые московские, т. е. столичные (гвардия) – стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы; 3) чины городовые (в широком смысле слова), т. е. уездные (провинциальные, армейские) дворяне выборные, дети боярские дворовые и дети боярские городовые. Дворяне выборные, или выбор, были наиболее зажиточные и исправные по службе, отборные из уездных детей боярских; они по очереди на известный срок вызывались в Москву для исполнения столичных поручений, служили младшими офицерами в своих уездных отрядах, составляя переходную ступень от городовых чинов к столичным.

Московские дети боярские верхом на татарских лошадях. Гравюра из книги С. Герберштейна «Записки о Московии», 1560 г.

«Дети боярски» – термин удельного времени – есть не что иное, как новое название «отроков боярских», т. е. боярской дружины или боярского двора; по мере того как государственный порядок брал верх над порядком удельным в XV–XVI вв., дети боярские, т. е. слуги удельных бояр, становились слугами московского государя, причем заняли второе место после людей, принадлежавших ко двору великого князя или его дворян. Детей боярских не следует смешивать с обедневшими потомками бояр, которые остаются наследственно боярами и иногда уничижительно называются «бояришками», как мелкие князья назывались «княжатами». В XVII столетии дворяне и дети боярские слились в один разряд и в десятнях не различаются; в XVIII ст. термин «дети боярски» совсем исчезает; термин «дворяне» дожил до наших дней.

Понятно, что лица, стоявшие на верху иерархической лестницы, получали высшие оклады: бояре, окольничие и думные дворяне – от 800 до 2000 четей (1200–3000 дес.), стольники и дворяне московские – от 500 до 1000 четей. Дворянин в Московском государстве немыслим без земли: безземельный дворянин выбивался из своего класса, мог попасть в разряд вольных гулящих людей или «бродил меж двор», садился «подьячим» в приказную палату, ходил «в недельщиках», попадал к богатому и сильному человеку в кабальные холопы или даже в крестьяне к своим ближайшим родственникам.

Совершенно особняком стоял отдельный разряд ратных людей – пешие и конные «даточные». Эти войска формировались из обязанных крестьян, взятых от помещиков, обществ и учреждений, и не пользовались никакими льготами поместных войск. В этом смысле даточные могут быть, скорее всего, отнесены к древнерусскому понятию о «воях», т. е. о земском ополчении, собиравшемся рядом с княжескими дружинами лишь в определенных случаях. При Иване Грозном их было собрано до 80 000. Наконец, третий вид русского войска того времени, также не стоявший в связи с поместным войском, это казаки донские, яицкие и терские.

Шлем. Россия, XVI в.

При верстании нашим разборщикам приходится иметь дело прежде всего с уездными служилыми людьми, «дворовыми» и «городовыми» (в тесном смысле слова); первые отправляются в более отдаленные и ответственные походы; вторые, составляющие низший, малоимущий слой служилых людей, несут более легкую гарнизонную службу и изредка выступают в более близкие походы. Сущность процесса верстания и заключается в распределении по рубрикам или статьям наличного количества явившихся к верстанию служилых людей сообразно данным старых десятен и «скаскам» (показаниям) окладчиков.

Рядом с приезжими разборщиками стоят окладчики (см. картину). Их выбрали местные люди из своей среды, из старых служилых людей, «которые наперед сего в окладе были» и «которых излюбили всем городом»; их привели к крестному целованию с тем, чтобы они «сказывали-б у верстанья… про всех детей боярских, которые служат старо, и про новиков… в правду, кто каков отечеством и службою и кому кто в версту и в которую статью кто с кем поместным окладом и денежным жалованием пригодится и кому мочно вперед государева служба служити и на государевы службы приезжают на срок ли и которые к службам ленивы за бедностью и которые ленивы не за бедностью. А роду своему окладчиком по родству и имени своему и другом своим по дружбам не дружити, а недругом по недружбам ни по каким не мстити и посулов и поминков ни у кого ничего не имати никоторыми делы… государева служба во всем полнити, сказывати про всех… безо всякия хитрости в правду». Эти присяжные окладчики (человек 15–20 и больше), как местные люди, хорошо знают боевую пригодность лиц, подлежащих верстанию; они показывают, к какой кто годен службе, к «полковой», т.е. походной, конной, или к «городовой, осадной», пешей, и является ли в поход с надлежащим «служебным нарядом», т.е. с положенным количеством ратных людей и коней и в узаконенном вооружении. При деятельном участии этих окладчиков наши разборщики служилых людей «смотрят и в статьи ставят и про их отечество и про службу (окладчиков) расспрашивают, кто каков отечеством и службою и прожитки и кто в которую статью пригодится и государева служба ему вперед служити мочно-ль»[116]. На полу, под руками, поставлена «шкатула», «оболочена красною кожею» и обитая кованым прорезным железом; в ней находятся «смотренныя» и «раздаточныя» книги, списки конского смотра и старые десятни. Сообразно выясняющимся данным дьяк прибавляет новые отметки и записи и пока кладет их в «ларчишко, окован жестью белою», помещенный на столе.

Поглазеть на важных приезжих и на тех, кого будут верстать, собралось на двор немало народа. Пришли сюда и те, кто рассчитывает поступить на службу осадную и сторожевую и получить хоть немного земли. Для порядка поставлены стрельцы с бердышами под начальством сотника. Через левое плечо у стрельцов «банделир» – перевязь «на три или четыре персты шириною, а на ней одиннадцать зарядцев, а тем зарядцам доведется быть из целого древа точеным, с кровельками, и кожею оклеены, и те есть лучшие, потому что порох в них сух живет; да у банделира быти коженному мешечку, во что пульки и сало и пыжи и иное надобие, чем мушкет чинить, кластие».

Разборщики принялись за работу. Прежде всего им нужно было проверить правильность заявления Якова Соловцова, представившего в Москву челобитие о пожаловании его в жильцы[117]. Так как окладчики подтвердили все обстоятельства дела, то разборщики дали благоприятное заключение, а спустя некоторое время последовал и указ: «Государь пожаловал, велел быть в житье. Привести к кресту».

Затем рассмотрено челобитье жильца Ивана Ивановича Голенищева-Кутузова, который просит восстановить потерянные в московское разоренье прибавки жалованья поместным и денежным окладом[118].

Далее надо исполнить поручение, согласно помете – «осмотреть», сделанной на челобитье Богдана Губарева об отставке его за старостью и увечьем от службы и о пожаловании его поместьем детей его. Так как Богдан Губарев показал, что «служит он государеву службу 43 года, а ныне он стар и от ран увечен и дряхл, и государевы службы служити ему не мочно; а поместья за ним в дачах в Переславле Залесском 200 четьи, а у него жена да три сына: Ивашка 7 лет, Захарка 5 лет, Ондрюшка 4 лет, да две дочери девки», а по осмотру оказалось, что Богдан Губарев действительно «стар и от ран увечен, левая рука ниже локтя пересечена саблею и рукою не владеет, левая щека и с ухом отсечена, да он пробит из пищали насквозь в щеки, и зубы выбиты…», то на основании сделанного осмотра последовал указ: «…государь пожаловал, велел им (т. е. детям) Богданову службу служить, а с поместья давать даточного человека, покаместа дети его в службу поспеет» (действительный случай, как это видно из д. 1, 6 столбца л. 9—11, в Московском столе Разрядного приказа в Московском архиве Министерства юстиции).

По окладчиковым сказкам приходится уволить от службы еще несколько человек[119]. Одни бросили службу «воровством», т. е. нарушив долг службы, или совсем пропали без вести; «иные, приехав, не дождався верстанья… збежали, и за то выкинуты… из службы вон», впрочем, временно: через два года они снова будут испомещены из «порозжих» земель, из лишков и из Дикого поля. Под Диким полем разумелась тогда необработанная южная степь; наделы здесь брались неохотно, так как требовали капитала, умения и охоты их разработать; всего этого недоставало служилым людям того времени.

После удаления непригодных к службе людей разборщики приступают к выполнению второй своей задачи: им нужно проверить служебную годность старослужилых и сообразно происшедшим изменениям повысить или понизить их поместные оклады. Тут же точно определяются требования относительно походного снаряжения. Так, двоим дворянам первой статьи сказано: первому быти ему на службе на коне, в пансыре, в шеломе, «в зерцалех» (т.е. в доспехах), в наручах, з батарлыки, в саадаке[120], в сабле, да за ним 3 человеки на конех, в пансырех, в шапках в железных, в саадацех, в саблех, один с конем с простым, два с копьи, да человек на мерине с юком; порука по нем в службе Василей Третьяков сын Огалин; второму быти ему на службе на коне, в юмшане (правильнее «юшмая» – кольчуга, застяжная спереди, в роде полукафтана; грудь и спина из стальных дощечек, соединенных кольцами; рукава, ворот, оплечья и подзоры (края) кольчатые; застегивалась крючками, пряжками и пуговицами; если хотели обозначить место выработки, говорили: «юшман московское дело»), в шеломе, в саадаке, в сабле, с копьем, в приволоке (верхняя короткая одежда без рукавов, укороченное корзно; плащ, накидка) бархатной, да за ним два человека на конех, в пансырех, в шапках в железных, в саадакех, в саблех, с топорки, один с конем простым, да человек на мерине с топором (вооруженные слуги дворян имели иногда только рогатину), да мерин под юком; порука по нем в службе Василей Огалин да крестьянин Лихачев.

Панцирь (πανσιδήριν)– латы или кольчуга, в форме кафтана до колен и выше, с рукавами по локоть; беднейшие заменяли его тягиляем – кафтаном с высоким воротом на вате или пакле. Служилым людям трудно было приобретать дорогостоящее вооружение на доходы со своих хозяйств; им приходилось входить в долги и доставать деньги большею частью в монастырях под залог земель. Так в духовном завещании (XVIв.) Дм. Плещеева, представителя одной из самых старых и видных боярских фамилий Москвы и крупного вотчинника, отмечены долги: шурину кн. Ромодановскому «15 рублев», родственнику Плещееву – 10 руб., Басманову за коней – 11 руб., за шапку – 4  руб.; Овчине Плещееву за коня – 10 руб., брату своему Миките за коня – 8  руб., кн. Шестунову за коня – 3  руб., за сукно и шапку – 2  руб., брату его должен отдать взятый у него «пансырь» и т.д. Некто Василий Протопопов, видимо, человек очень богатый, в завещании 1531–1532 г. называет своими должниками ряд князей; ему должны: кн. М.В. Вислый – 180 руб., кн. И.Д. Пенков – 120 руб., кн. И.М. Кубенский – 50 руб., кн. Ив. Шапка и Сем. Мезецкие – 70 руб., кн. Мих. Бабич – 7  руб., кн. И. Мих. Воротынский – 20 руб., кн. И.И. Барбашин – 40 руб., кн. Фед. Лопата – 50 руб., кн. Ив. Мезецкий – 200 руб. В переводе на наши деньги, считая 1 руб. XVIв. равным 40 руб. нашим (начала XXв.– Сост.), почти все эти долговые обязательства исчисляются сотнями и тысячами рублей и большею частью вызваны необходимостью приобретать боевое снаряжение. Отсюда видно, что денежное жалованье являлось необходимым средством обеспечения исправного вооружения служилых людей.

Юк, или вьюк, в древнейших десятнях – воз, кош. Люди, выводимые дворянином в кош, отличаются от людей, выводимых им в полк, которые дрались под одним знаменем. Названия для обозначения лошадей были такие: аргамак, конь, конь прост, мерин; лошади были большею частью мелкие; шпоры были у немногих всадников, обыкновенно их заменяли нагайкой.

Но такие сравнительно повышенные требования относительно вооружения и людей можно предъявлять лишь немногим, более исправным служилым людям; от остальных помещиков, людей среднего достатка, каких было большинство, требования сводились к тому, чтобы дворянин был на службе на коне, в панцире или в кольчуге, в шапке в железной, с копьем или «в сабле и саадаке», а за ним два конных человека – один вооруженный, другой «на мерине с юком», и только самые бедные из разряда городовых (гарнизон), получавшие 100–150 четей и «рублев» по семи жалования, могли являться на службу без «пансыря» («быти ему на службе на мерине, в саадаке, в сабле, да человек на мерине с юком»); наконец, беднейшие служилые люди являлись и без «пансыря» и без человека. Являясь в полк, служилые люди должны были взять с собой съестные припасы (толокно, хлеб или сухари, солонину, соль, овес) для себя, людей и лошадей на несколько месяцев. При переезде в условленное место, конечно, облегчали себя, и лишнее оружие складывали в телеги или сани. При остановках в поле простые ратники спали без палаток, подостлавши под себя войлок, прямо на снегу, возле огня. У знатных были палатки; некоторые делали себе шалаши из прутьев, крытые войлоком.

Кольчуга князя Петра Шуйского, XVI в.

Из числа старослужилых «в естях» оказался побывавший в нескольких походах небогатый дворянин Богдан Уваров (см. картину). Он подъехал к крыльцу на коне, в юшмане, в железной шапке, с копьем в одной руке и со щитом в другой и ждет результатов осмотра; он бил челом о прибавке к его поместному окладу в 200 четей за то, что он «служит государевы всякие службы 6 лет и на многих делах государю служил явственно и с Коловери, как посылал Михаиле Бурцов на Додон остров воевать немецкие земли, и они немецких людей побивали и деревни жгли… и государь бы за его службу и за явный бой пожаловал своим государевым жалованьем поместною придачею». Так как окладчики о нем сказали: «…своею головою и службою добр», то и по государеву указу боярин и дьяк «приговорили Богдану Уварову за службу и за явный бой придати поместья к старому его поместью к двум сот четвертям» в количестве 50 четей «за службу и за явной бой». В этом смысле по окончании смотра послана будет из Разряда «память» (мы бы сказали теперь: предложение или предписание) в Поместный приказ[121], который должен будет испоместить Уварова согласно его челобитью и постановлению разборщиков).

Богдан Уваров приехал не один; он привез с собою сына, 20-летнего новика, уже 5 лет служившего без оклада[122]. Сыну он дал лучшего коня и сбрую, но по бедности не мог приобрести ему панциря; на молодом воине надет куяк (куяк заменял латы и делался из кожи или сукна (иногда бархата), на котором нашивались для зашиты металлические дощечки продолговатые или круглые), железная шапка (мисюрка) с кольчатой сеткой; в качестве оружия служат ему лук и стрелы.

Определение на службу и обеспечение окладами нового, молодого состава служилых людей – новиков – было третьей, самой важной и сложной задачей поместного верстания.

Наименее затруднений встречало, конечно, наделение окладами новиков, уже служивших с прожиточных поместий (прожиточное поместье, или прожиток – часть поместья, отданная на известный срок вдове или детям умершего служилого человека; это наша пенсия): более или менее продолжительный служебный опыт достаточно выяснял степень их боевой подготовки и давал твердое основание для поверстания их окладами. Верстание новиков можно произвести в «отвод» и в «припуск». В одном случае – старшего сына, поспевшего на службу, когда отец еще сохранил силы служить, разборщики верстают в отвод, отделив его от отца и дав ему особое поместье; в другом случае – младшего, который поспел на службу, когда отец уже дряхлел, они могут припустить к старику в поместье как заместителя, который по смерти отца вместе с землей должен будет наследовать и его служебные обязанности; обыкновенно сын еще при жизни отца ходит за него в походы, «служит с отцова поместья». Сына Уварова, как старшего и уже известного по своей усердной службе, верстают в «отвод», назначив ему 100 четей угожей земли, причем в следующий раз он должен будет припасти человека на мерине с юком; что касается оставшихся дома двух младших сыновей, уже поспевавших к службе, то было постановлено: «…а меньшим детем ждать отцова поместья».

Гораздо труднее произвести верстание неслужилых новиков, так как единственным средством является личный осмотр и показания окладчиков, «кто кому отечеством и службою в версту»; при этом желавшие получить поместье подавали челобитие, форма которого в начале XVII ст. была следующая: «Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа русии бьет челом холоп твой Юшка Семенов сын Кошкин. Милосердый государь царь и великий князь Михаил Федорович всеа русии пожалуй меня, холопа твоего, вели поверстать меня поместным в денежным окладом, как тебе милосердому государю Бог известит!»

Вслед за верстанием Уваровых и нескольких неслужилых новиков, которые прежде того «не служивали», а приехали впервые[123], нужно сообщить решение по делу бездетной вдовы помещика Кондратия Соймонова, жаловавшейся на самовольные действия дьяков Поместного приказа. Дьяк встал, развернул царскую грамоту и объявил ответ на ее[124] челобитье: дать ей пятую часть поместья на прожиток: таким образом, дана вдове возможность кормиться до вторичного замужества или до пострижения: при этом принято во внимание, что муж ее был убит на походе; если бы он умер дома своею смертью, оклад прожитка был бы убавлен «вполы» (наполовину). Если б у нее были дочери, то каждая из них получила бы по десятой доле до 15 лет, когда они могли выйти замуж. В 1556 г. было указано: «…больше 15 лет за девками поместья не держать».

Покончив с вдовой, разборщики переходят к верстанию так наз. пищальников, оклады которых близко подходили к окладам детей боярских полковых. Пищаль, пистоли – огнестрельное оружие, вытесняющее в XVII ст. лук и стрелы; пищалями была вооружена самая незначительная часть служилых людей; пищали были тяжелые, неуклюжие, стрелявшие легкой маленькой пулькой. Детям боярским пищальникам, составлявшим полсотни, назначено от 50 до 250 четей; одним из них оклады прибавлены, а у других убавлены, третьим оставлены прежние оклады. Основанием для изменений в окладах являются «сказки» окладчиков: «…сказали про него окладчики, что он худ и ленив… и по окладчиковой сказке убавлено у него три рубли».

Наконец, верстают низший разряд, сравнительно с полковыми и пищальниками, детей боярских городовых, т.е. осадных, служивших в городе большею частью пешую службу. «Городские ратные люди» состояли из стрельцов (пехота), городовых казаков (пеших и конных), пушкарей, затинщиков, воротников, плотников, кузнецов и разных жилецких и служилых людей. При этом некоторые боярские дети, служившие полковую службу, по «сказкам» окладчиков и «по смотру» боярина и дьяка оказались «стары и худы, и за худобу велено им служити осадная служба… а поместей за ними учинено по 20 чети, а что у них будет сверх 20 чети лишку, и то у них отписати на государя и в раздачу раздати». Также и некоторые «новики с прожиточных поместей» оказались «худы, в дальнюю службу не будет, и им быти в осадных же, а поместей за ними учинити по 20 ж чети». Таким образом, разряд детей боярских осадных (по теперешнему определению – гарнизон) был неспособен к более трудной и ответственной службе. Это были люди или крайне бедные, за которых никто не давал поруки[125], или же уклонявшиеся от воинской повинности; многие из этих помещиков не имели ни одного крестьянского двора, жили одними своими дворами, «однодворками» (отсюда позднее произошли класс и звание «однодворцев»). По отзыву окладчиков, одному «вперед служити нечем, поместьишко пусто», другой «на службу ходит пеш», третий «не служит воровством за ленью, а поместье и вотчина за ним есть»; есть и такие, о которых окладчики говорят: «обнищал, волочится меж двор», или «живет в городе у церкви, стоит дьячком на клиросе», или «мужик, жил у Фролова в дворниках, портной мастеришко». Бояре всех их осматривают и приговаривают: «Из службы выкинуть вон». После того разборщики занимаются верстанием казаков, отправлявших специально украинский род службы – службу сторожевую по охране границ и наблюдению за приближающимся неприятелем. В 1571 и 1572 гг. крымский хан дважды нападал на Москву с полчищами приблизительно в 120 000 чел. С этого времени был организован особый род сторожевой службы, причем было указано, «по кольку человек сторожей на которой стороже ставити… чтобы воинские люди на государевы украины войною безвестно не приходили… А стояти сторожем на сторожах с конь не сседая, переменяясь и ездити по урочищам, переменяясь же, на право и на лево по 2 человека по наказом, каковы им наказы дадут воеводы. А станов им не делати, а огни класти не в одном месте; коли каша сварити, и тогды огня в одном месте не класти двожды; а в коем месте кто полднивал, и в том месте не ночевать, а где кто ночевал, и в том месте не полдневати. А в лесех им не ставитца, а ставитца им в таких местех, где б было усторожливо». По особой росписи, относившейся к окраинным городам (например, Путивль или Рыльск), первая станица выезжала в поле с весны, 1 апреля, каждая следующая – через 2 недели – 1-го и 15-го числа, восьмая – 15 июля; «а в другоряд» 1-я станица выезжала 1 августа и 8-я – 15 ноября. Одновременно состоялся боярский приговор о пожоге полей: из каких городов станицам какие поля жечь; «а жечи поле в осенинах в октябре или в ноябре по заморозом, как гораздо на поле трава посохнет… дождався, чтоб ветер был от государевых украинных городов на польскую сторону…» (т. е. в степь).

Заканчивается верстанье раздачей четей приказным чинам: дьякам, подьячим, городовому приказчику и губному старосте. Дьяки получили по 200–400 четей, подьячие по 30–60; городовой приказчик, представитель местного военного и землевладельческого общества, выбиравшийся дворянами и детьми боярскими уезда получил 300 четей; губной староста, ведавший уездную полицию, получил 250 четей.

После 2–3 дней работы верстание произведено. Воевода устраивает приезжим гостям и местным почетным лицам в «красной палате» обед, за которым пьют здоровье государя и гостей, а затем в «отдаточной» палате прощаются с москвичами и «отдают» им прощальный поклон.

* * *

После отбытия разборщиков дворяне и дети боярские разъезжаются по своим вотчинам и поместьям, чтобы возвратиться к обычным своим мирным занятиям. Те, которые получили прибавку к своему поместью или испомещены вновь, будут с нетерпением ждать, когда Поместный приказ «исполнит» оклады. Впрочем, удовлетворение их желаний будет зависеть в значительной степени от них самих. Так как «оклад» являлся лишь показателем того, «чего стоит» служилый человек, а за недостатком пригодной земли служилых людей могут испоместить «по окладам не сполна, иных вполы, а иных в третей и в четвертой жеребей», а иным дать лишь «на усадища не помногу», то многим помещикам придется лично разыскивать по соседству порожние поместья и хлопотать о выдаче из них определенного количества земли. С этой-то неустанной заботой о земле, с тревожной мыслью о том, чтобы избавиться от «нужи», чтобы государеву службу служити было «мочно», пробираются служилые люди по проселочным дорогам восвояси, каждый к своей семье, к своему хозяйству. Впрочем, правительство считалось с действительным положением дела и предъявляло к служилому человеку лишь такие требования, какие он мог выполнить. Так, в Кормленной книге, относимой к 1556 г., сказано: «а по Уложенью взяти с него с старого поместья и с вотчины 3 человека в доспесех, а коли исполнят поместье» и тогды взяти с него 6 человек в доспесех да человек в тегиляе.

Дом воеводы в Соликамске до реконструкции, конец XVII в. Фото 1956 г.

Воеводский двор и город пустеют. Мирная жизнь захолустья, всколыхнутая приездом новых людей, входит снова в свою колею.

Но недолго длится покой: слишком тревожна жизнь, особенно на южных границах, куда «ежелеть» набегают крымцы. Ранней весной будет прислан приказ собираться на пункты и с них выступать «конными, людными и оружными» на смотры, а затем в поход к степному краю и стоять там все лето до глубокой осени, прикрывая население центра от разорения, пока не «падут снеги».

Комментарий

Единое московское войско начинает складываться еще во второй половине XIX в. Тогда московские и владимирские князья создают рать, основанную на конфедеративном принципе. Полки формируются по месту проживания и сбора в случае необходимости. Источники упоминают московский, коломенский, звенигородский, дмитровский, владимирский, юрьевский, переславский, костромской, угличский, галичский полки. Там же идет речь о «боярах» этих областей. Удельные князья, подчинявшиеся Москве, были обязаны приводить своих людей и действовать под командой московских воевод. Постепенно эта схема расширилась на всю территорию, зависимую от Великого князя Московского. В войске постепенно устанавливалось единоначалие, без которого оно не могло эффективно действовать. Несомненно, местнические счеты нет-нет да и создавали проблемы, но направление развития было совершенно понятно.

С 1430-х гг. для обозначения вольных слуг и представителей боярских родов (к тому времени, конечно, нередко обедневшим и сильно ограниченным в своих возможностях) стали использовать термин «дети боярские» (часто писавшие «дети боярски»).

Конные боевые холопы на татарских лошадях. Изображение на плане Москвы С. Герберштейна, 1556 г.

Они должны были являться при необходимости на службу в сопровождении не просто слуг, а, главное, челяди, или боевых холопов, – вооруженных несвободных людей, составлявших «свиту боярскую». Они могли составлять существенную часть поместного войска.

Традиция расписывать дворян по полкам сложилась еще при Иване III. Воеводы и подчиненные им дети боярские распределялись «по разрядам». Иностранные наемники, пищальники чаще всего подчинялись непосредственно главному воеводе. Списки полков составляли разрядные дьяки, которые впоследствии выделились в Разрядный приказ, выполнявший, по сути, функции министерства обороны.

Служилые иноземцы упоминаются в источниках с 1505 г., а уже в 1588-м существует Приказ служилых немцев (впоследствии Панский или Иноземский). В 1604 г. число их возрастает, достигая трех рот по 700 человек. Командовали иноземными подразделениями выборные ротмистры, офицерские должности занимали по тому же принципу.

Отдельно следует упомянуть «служилых людей по прибору», эти полки комплектовались из вольных гулящих людей так, чтобы они заполнили заранее рассчитанный штат.

Ручная пищаль, начало XV в.

Условия службы стрельцов и городских казаков, порядок выплат денежного оклада, выдачи хлебного и пр. довольствия регулировались «уложениями» 1550–1555 гг.

Во второй половине XVII века, в процессе восстановления страны после Смутного времени, основными организационными единицами войска оставались московские полки и четыре территориальных разряда. По свидетельству О.А. Курбатова, в 1680 г. в войске состояли 37 000 человек московской и городовой конницы в сотнях, полк смоленской шляхты, полк гусарского строя, 25 полков копейного и рейтарского строя (30 000 тысяч человек), 25 приказов московских стрельцов (22 000 человек), 43 полка солдатского строя (59 000 человек), 15 000 слободских черкас.

Обязанность снаряжать на войну была возложена на самих дворян. «…C вотчин и с поместья уложеную службу учини же: со ста четвертей добрые угожей земли человек на коне и в доспехе полном, а в далной поход о дву конь…» Несение воинской повинности, невзирая на выплаты и выдачу продуктов от государства, обходилось недешево с учетом стоимости качественных доспехов и вооружения. Еще со времен Древнерусского государства существовали сложности с конницей, поэтому постепенно стали использовать татарских лошадей, да и вообще постоянные мирные контакты и столкновения с кочевниками сильно повлияли на особенности доспехов и вооружения русского войска.

Русское войско. Миниатюра из «Книги об избрании на царство великого государя, царя и великого князя Михаила Фёдоровича», 1673 г.

Хорошо известно, что именно для поддержания боеспоспособности войска и обеспечения работы государственного аппарата в XIV в. сложилась практика раздачи земли – поместий – дворянам, низшему слою привилегированного сословия, которая и привела к появлению собственно помещиков, а в XVI в. привела к возникновению крепостного права. Первоначально «крепость», т. е. прикрепление крестьян к земле, играла, как ни покажется сегодня странным, положительную роль. Но об этом в дальнейших комментариях.

Образчик кабалы, или векселя 1522 г.: «Се яз Микита Шарап Семенов сын Гаврилова с своими детми, с Иваном да с Мятою, заняли есмя у Троицкаго у Махрищского монастыря у казначея у Осафа монастырских денег казенных сорок рублев денег московских ходячих от Петрова заговенья до Рождества Христова, а рост наш ему дати по розчету, как идет в людех, на пять шестой; а поляжет сребро по сроце, и нам ему дати рост по томуж розчету; а в сребре есмя и в росту все три – один человек: кой нас в лицах, на том сребро и рост».

Вспоминает он затем, как понемногу наладилось его хозяйство, как он стал увеличивать запашку и усиленно называть со стороны крестьян, не брезгая и «сошлыми», т. е. беглыми, как его обстоятельства наконец поправились. И кажется ему, что как ни тяжело ему было в первое время его службы в этом краю, но все же тогда было много легче. В последние годы все труднее и труднее становится ему улаживать дела с крестьянами: то и дело приходят отказчики от соседних крупных вотчинников и сманивают у Тиманова лучших работников. А бывают и такие вотчинники, что вывозят крестьян «за себя силно (т. е. насильно), не по сроку, без отказу и беспошлинно». Да и сами крестьяне, пользуясь некоторым замирением «дикого поля» (южных степей) «горазды бежать», «бредут розно» (разбегаются). Благодаря опричнине, сопровождавшейся массовым перемещением вотчинников и помещиков из одних владений в другие, споры из-за крестьян беглых и старожильцев сильно запутались. К тому же льготы, даваемые монастырям по тарханным грамотам в платеже дани и в административно-судебном отношении, побуждали крестьян переходить в монастырские вотчины, и, по словам духовного собора 1584 г., «от того великая тощета воинским людем прииде». Необходимость найти рабочие руки заставляла монастырские власти или крупного землевладельца посылать особо доверенных лиц – отказчиков – для своза крестьян от соседних мелких помещиков на свои земли, причем долги крестьян уплачивались и крестьяне привлекались льготами и ссудами в большем размере, чем в каком они могли получить их у среднего или тем более у мелкого вотчинника.

Вдруг его охватило тревожное чувство: как раз на днях ему говорили о появлении по соседству отказчика из богатого монастыря, находившегося в уезде. «Как бы не вывез кого из моих пашенных, – подумал он, – близок и Юрьев день» (26 ноября).

Мучимый этими опасениями, Тиманов ворочается с боку на бок и не может успокоиться: от крестьянской работы зависит его служба государю, за которую строго взыскивают; его домашнее благополучие, жизнь его семьи, его детей, его рода зависят от его уменья справиться с надвигающимися затруднениями. Все это глубоко его волнует, а вой бури еще более усиливает его тяжелое настроение. Только под утро Тиманов засыпает тяжелым и тревожным сном.

На рассвете буря стихла. Дождь, который лил всю ночь, прекратился. Настало холодное ноябрьское утро. Деревня[127], мысль о которой не давала спать Тиманову, перед нами. Картина знакомит нас с теми пашенными, которые так его тревожат, и с той обстановкой, в которой они живут. Погода стоит сырая и ветреная: низко стелется дым из избы; повсюду лужи воды и грязь. Во мгле наступающего дня слабо вырисовывается в глубине картины усадьба Тиманова и храм Знамения Честнаго Креста древян. По остаткам соломы на дороге видно, что на днях только крестьяне обложили соломой избы и подновили крыши: деревня приготовилась встретить зиму.

В крайней избе справа живет пашенный Тиманова Дмитрейко Торчилов. Это крайне непоседливый крестьянин. Он попал сюда издалека, из-под Великого Новгорода, после продолжительных скитаний. Сначала он жил у дворцовых крестьян и, «живучи» у них, «женился у гулящаго человека Лозорка на дочери ево девки Матренки и, женясь, он Дмитрейко жил в вотчине Преображения Спасова (в Старорусском уезде), у медника, спасского ж крестьянина… добровольно (т. е. не давая на себя никаких срочных письменных обязательств, кабал) годы с четыре, а живучи кормился работою своею, сыромятным мастерством». После того он с семьей побывал в разных местах, нигде не засиживаясь подолгу. Когда по случаю Казанского похода указано было набрать ратных людей с трех дворов по человеку, с белых (не тяглых) дворов и с тяглых – с пяти дворов по человеку, под Казань попал и Дмитрейко в качестве хорошего ремесленника. Так он очутился в Поволжском краю, а через несколько лет скитаний мы видим его уже в той деревне, которая изображена на нашей картине.

Ипатьевский монастырь с башнями, стенами и храмами постройки XVII в. С дореволюционной гравюры

Прожил Дмитрейко здесь только год, и вот уже снова собирается в путь. За все это время он «никому на себя никаких крепостей не давывал» и потому сохранил за собою право выхода по Судебнику царя Ивана (ст. 88. «А крестьяном отказыватися из волости в волость и из села в село один срок в году: за неделю до Юрьева дни осеннего и неделя по Юрьеве дни осеннем. А дворы пожилые платят: в полех за двор рубль да два алтына, а в лесех, где десять верст до хоромного лесу, за двор полтина да два алтына»). Юрьев день – 26 ноября – обычный срок, когда удобно было рассчитаться землевладельцу и крестьянину по окончании всех сельскохозяйственных работ, в том числе и молотьбы; пожилое – плата за пользование двором – бралось с ворот.

Крепость по служилой кабале превращала вольного человека, поступившего на частную службу, в кабального холопа до смерти хозяина; крепость по заемной кабале вытекала из несостоятельности должника; наконец, крепостью стало называться в XVII ст. условие, появляющееся в порядных записях о невыходе из-за землевладельца «никуды», т.е. обещание «жить в крестьянстве вечно». Обычная формула крепости: «а впредь… я государю своему во крестьянстве крепок» или «прочен». Дмитрейко больше всего боится заживаться подолгу на одном месте, чтобы не «застареть», т.е. не сделаться «старожильцем»[128]. А тут как раз подошел и случай перейти в вотчину соседнего Покровского монастыря. Давно уже монастырский посельский (руководитель сельскохозяйственных работ в селе, подчиненный главному приказчику) Семейка Губарев подговаривал Дмитрейку перейти на монастырскую пустошь (здесь пахотный участок, но без крестьянского двора, где пахали «наездом») на очень льготных условиях. Правда, Дмитрейко должен будет «на монастырское дело ходити на солнечном всходе», как десяцкой весть подаст и участвовать в работах на монастырском дворе, а все же Дмитрейке сделка с монастырским посельским представляется выгодной. Согласно жалованной царской грамоте, с крестьян, которых монастырь перезовет на свои пустоши, велено было «податей никаких не имати».

Повинности же на монастырь для крестьян были таковы: с выти платить «оброку на Офонасьев день (24 окт.) по три рубли из году на год», «да прикащику давати со своей волости, с году на год, в осень, по двадцати четвертей ржи, да по двадцати четвертей овса, да на три праздники, на Велик день, да на Петров день, да на Рожество Христово, празднишного по алтыну с выти, да на Велик же день с выти по десяти яиц, да на Петров день по сыру да по десяти яиц с выти, да на Успеньев день по тому ж, да ему же (прикащику) с волости рубль денег, да сена косити им шестьдесят копен; да имати во всех селех монастырьские отчины с выти по овчине да по ярятине» (шкурка ягненка для шапки).

Натуральный оброк, празга (рожью, овсом, ячменем) и мелкий доход (курами, яйцами, мясом, маслом, рыбой, ягодами, грибами и пр.) с половины XVI в. все чаще и чаще заменяется, но не вытесняется денежным сбором.

Дмитрейке, как человеку семейному, давно уже хотелось бросить свою скитальческую жизнь и завести прочное крестьянское хозяйство; и он охотно дал свое согласие Губареву устроить на монастырской земле починок (место, впервые занятое крестьянским двором с пашней; это та же деревня, только в первое время ее существования).

Картина рисует тот момент, когда Дмитрейко собрал свой скудный скарб в телегу, запряг свою единственную кормилицу, рыжую кобылу, и уже готовится тронуться, предоставив Губареву уладить дело с помещиком. Рядом с ним стоит его жена Матренка; тут же и его ребята. Какой-то крестьянин схватил лошадь под уздцы.

Что же здесь происходит?

Очевидно, здесь разыгрывается драма, жертвою которой является Дмитрейко: он стоит как человек, пришибленный судьбой; жена его пригорюнилась; один из сыновей плачет.

Виновник этой драмы, монастырский слуга Губарев, находится в деревне уже со вчерашнего дня. Он сманил Дмитрейку, но это не укрылось от крестьян-односельчан; они задержали Торчилова и дали знать помещику.

Таким образом, опасения Тиманова оправдались. Получив известие, он живо понял, в чем дело; захватил с собою порядную грамоту, заемные кабалы, свои записи того, что числилось за Дмитрейкой в «доимке» (в недоимке) и прискакал с дворовым слугою как раз вовремя, чтобы[129] отстоять свои интересы. Отдав лошадь холопу-подростку, как это изображено на левой стороне картины, Тиманов быстро подходит к стоящей посреди двора группе. На Тиманове обычная будничная одежда – однорядка; сверху, ввиду холодного времени на нем накинут армяк из грубого сукна, сшитый руками домашних; на голове у него войлочный колпак с красными полосками, свалянный дома; на ногах сапоги.

Тиманов говорит резко: он не склонен уступить работника без борьбы; он, видимо, раздражен – горячится и еле сдерживает себя. Полную противоположность ему представляет отказчик Губарев: полный достоинства, он стоит спокойно, с сознанием своей правоты, как человек независимый, чувствующий за собою сильную поддержку монастыря, которому покровительствует сам царь. Он одет просто, но деловито, в азяме и прочных сапогах; с суровым видом выслушивает он нервную речь помещика.

Тиманов, показывая порядную грамоту и свои записи, громко заявляет: «Не пойдет Дмитрейко прочь: он огороды (ограды) у поль и у пожень не поставил и гной (огорода – изгородь; пожня – заливной луг; гной – навоз) на землю не возил, пусть вернет кобылу, подможные денги да ссуду и с ростом, да государевы подати, что я за него платил; а за год оброку с него полтина, да пожилого платить ему с полдвора полтину с алтыном: здесь поле, а не лес». Тиманов не забывает упомянуть и о пошлине в 2 алтына, которая бралась при переходе крестьянина; одним словом, всего Тиманов насчитал на Дмитрейку до 8 рублей, т. е. на наши деньги более 300 рублей. По мере выяснения общей суммы своих долгов Дмитрейко опускает голову все ниже и ниже, и в сердце его закрадывается отчаяние.

Отказчик, однако, спокойно и деловито возражает: «А что Дмитрейко не возил гною, то ему дана была на два года льгота на дело не ходити; а за подмогу он пашню расчистил, взорал и засеял, хлеб убрал и вымолотил поля огородил, сено вывез, сенник построил и старые хоромы починил». Губарев соглашается, что ссуда вместе с ростом, по расчету на пять (рублей) шестой, должна быть возвращена, но просит для Дмитрейки отсрочки года на два; он готов заплатить и другие долги Дмитрейки, но старается скостить рублей 60–70 на наши деньги; что касается лошади, то она должна остаться у Дмитрейки, так как «та кобыла дана ему без отдачи».

Заем (или ссуда), в отличие от подмоги, должен быть возвращен с процентами (обыкновенно 20 %). Договор о займе в состав порядных не входил; на взятые деньги писалась особая заемная кабала. Кто брал взаймы деньги, или серебро, назывался серебреником и при выходе должен был уплатить серебро и рост; большею частью он не в состоянии был выплатить свой долг. Крестьянин, несмотря на долг, имел право уйти, но владелец предъявлял иск об уплате ссуды. Если должник с правежа (битье палками по икрам) не платил по обязательству, то отдавался кредитору «до искупу головою», т. е. заживать свой долг по расчету 5 рублей за годовую работу мужчины и 2 руб. 50 коп. за работу женщины. Таким образом, будучи свободным «юридически», крестьянин в XVI ст. фактически был большею частью прикреплен или к земле, в качестве старожильца, или к лицу, в качестве неоплатного должника.

Тиманов возмущен подобного рода возражениями: и так ему тяжело вести свое маленькое хозяйство, от которого его то и дело отрывают в самое горячее летнее время для поместной службы против степных врагов; он раздавал крестьянам в подмогу и в ссуду деньги и хлеб «да и тягли многие (казенные платежи) во много лет, измогаясь (изнемогая) и займуя за тех своих крестьян платил»; он сам впал в долги, а теперь ему ставят препятствия в получении обратно своего «иста» (капитала). «Не отпущу, – кричит он, – рыжа кобыла и все ево животы и статки, что он нажил на мою подмогу, мои по сей рядной записи, а ссуду мне отдать однолично (непременно), а буде сойдет от меня прочь, буду искать головы его до искупу!»

«Тягло», или «тягль» – совокупность денежных платежей и натуральных повинностей, падавших на городское и сельское тяглое население. Тягло собственно падало не на крестьянина, а на тяглую землю, кто бы ею ни владел, и только с того момента, когда приступали к ее обработке. В XV в. боярин, купивший у крестьянского общества тяглую землю, должен был с нее тянуть тягло наравне с крестьянами, не становясь крестьянином; в XVII в. обнаружились привилегии служилых людей, владельцев даже низших разрядов (воротники, пушкари, корабельные вожи – лоцмана), дворы которых стали белыми, т. е. свободными от тягла, «потому что они служилые люди, а не тяглые и не черной слободы».

Работа на помещика, или «боярское дело», «изделье», работа «на государя» была платою за подмогу или заменяла уплату роста за ссуду.

Эти слова заставили Дмитрейка вздрогнуть: а что как Тиманов пошлет своего доверенного холопа Иванка Михайлова к князю-воеводе, и тот на суде заявит жалобу: «Занял, господине, он у государя моего, у Тиманова, три рубли денег серебра в кабалу, до тех мест денег не платил. А се, господине, кабала пред тобою». И спросит судья Дмитрейку: «Деньги тебе заплатить мочно ль? А порука и перевод (т. е. перевод долга на другое лицо) по тебе в деньгех есть ли? И яз тебе дам срок». Дмитрейко принужден будет ответить: «Денег, господине, и перевода по мне в деньгех нет». И скажет тогда судья: «Выдать ответчика Дмитрейка Торчилова ищее Иванку Михайлову, человеку Тиманова, в его иску в трех рублех по кабале с росты до искупу головою».

Пашущий крестьянин. Миниатюра из Жития Сергия Радонежского. Конец XVI в.

Однако, очнувшись от своих мрачных мыслей, Дмитрейко замечает, что дело еще не проиграно. Угроза судебным иском была со стороны Тиманова лишь искусным приемом для устрашения отказчика. Но Губарев – человек не робкого десятка и знает хорошо свое дело. Он опять возражает, что Дмитрейко – человек вольный, крепости на себя не давал, живет у Тиманова всего год, не «застарел», что Покровскому монастырю «по государевой жалованной грамоте» дано право вывозить крестьян со стороны, лишь бы не старожильцев и не из государевых дворцовых и черных волостей; отказ заявлен в срок, указанный царским Судебником, а что касается долга Дмитрейка по кабале, то, пожалуй, монастырь переведет его на себя и заплатит деньги теперь же, но задерживать Дмитрейку Тиманов не имеет права. При этом Губарев внушительно говорит ему, что в царской грамоте на имя игумена Паисия с братией сказано: «А через сию мою грамоту кто их чим изобидит, или что у них возмет, быти от меня в казни (в смысле наказания)».

Во время этого спора крестьяне о чем-то горячо толкуют; очевидно, то, что совершается на их глазах, их глубоко волнует. Это односельчане Дмитрейки, старожильцы, на которых теперь должна пасть уплата Дмитрейкиной доли тягла по круговой поруке, ибо казна берет дань и другие сборы с волости посошно. Те из них, которые стоят у избы справа, особенно горячатся; один из них кричит: «Буде Дмитрейко в пусте деревню покинет, а жилца доброго платежного в свое место не посадит[130], ино на нас порутчиках государева пеня». Своз Дмитрейки затронет их и с другой стороны: год тому назад, принимая Дмитрейку «жилцом», т. е. заместителем сбежавшего тяглеца, они поручились за Дмитрейку. Вспомнив это, другой подхватывает: «А который нас порутчиков будет в лицех, на том и порука и крестьянство и подможной хлеб и денги». Таким образом, им приходилось за него и платить Тиманову и работать на него. Третий напоминает, что им всем придется еще заплатить «заставу», т. е. неустойку, рублей 5, т. е. почти 200 рублей. Вот почему они хотят задержать Дмитрейку; один из крестьян даже схватил лошадь Дмитрейки под уздцы, готовый по первому слову Тиманова пустить в ход силу.

Не все, однако, крестьяне относятся с одинаковым чувством к разыгрывающейся драме. Налево стоят три крестьянина. Один из них, старик Лучка Харитонов, на заднем плане; это старожил, поселившийся у Тиманова, еще когда тот впервые заводил здесь свое хозяйство «на сыром корню»; на этой работе он состарился и о выходе думать не мог; в качестве старожила он был крепок земле. Другой, помоложе, Ивашка Мартемьянов, стоит на первом плане, боком; в его более свободной и смелой позе и несколько задорном выражении лица ясно проглядывает мысль: то ли дело сбежать ночью, в дальние края, в Дикое поле, в казаки – и поминай как звали. И, надо думать, он исполнит свое намерение.

Несколько поодаль Федька-бобыль; он «невзгодник» (неудачник); вследствие крайней бедности и слабосилия он «отбыл пашни», занимается бортничеством и довольно равнодушно относится к свозу Дмитрейки.

Дикое поле (как уже говорили выше) – обширные пространства невозделанного степного чернозема по Верхней Оке, Верхнему Дону и по обе стороны Средней Волги. Этот чернозем с укреплением южных границ и со времени покорения царств Казанского и Астраханского привлекал крестьян, которые стали убегать туда с верхневолжского суглинка. Московское правительство, видя запустение центральных частей государства, приняло меры против побегов и своза крестьян. Случалось, что служилый человек брал отпуск в военное время, чтобы побывать дома и переловить бежавших дворовых и крестьян; в таких случаях он подавал челобитную, в которой писал: «Убежали от меня людишка мои, поймав лошади мои и животишка»; такой-то, имярек, бьет челом и просит «отпустить его за людишками гонять, чтоб от их воровства и разоренья в конец не погибнуть».

Спор в самом разгаре. Страсти разгораются, и дело может кончиться тем, что отказчика примут в колья. Однако боязнь царской опалы заставляет Тиманова опомниться, и он отпускает Дмитрейку с миром. Впрочем, внакладе он не останется; в свою очередь он пошлет Ивана Михайлова свозить крестьян у соседних помещиков на место ушедшего.

Так шла тяжелая борьба за рабочие руки в Московском государстве в исходе XVI века.

К концу XVI в., при царе Федоре Ивановиче, количество челобитий о беглых крестьянах было так велико, что в 1597 г., ноября 24-го, знаменитым царским указом, в котором ошибочно видели начало закрепощения крестьян, был установлен, в видах облегчения правительства, пятилетний срок для сыска беглых. «Которые крестьяне из за бояр и из за дворян и из за приказных людей и из за детей боярских и из за всяких людей, из поместей и из вотчин, и из патриарховых и из митрополичьих и из владычних и из монастырьских вотчин выбежали до нынешнего 106 (т. е. 7106 г., или 7106–5508 = 1598 г.; с 1 сент. считался тогда новый год) году за пять лет, и на тех беглых крестьян в их побеге… давати суд и сыскивати накрепко всяким сыски и по сыску… возити назад, где кто жил. А которые крестьяне выбежали до нынешнего 106 году лет за шесть и за семь и за десять я болши, а те помещики и вотчинники, из за кого они выбежали… не бивали челом: и Государь Царь и Великий Князь Федор Иванович всеа Русии указал… и бояре приговорили: на тех беглых крестьян в их побеге… суда не давати, и назад их где кто жил, не вывозити».

Комментарий

XVI в., особенно его вторая половина, стал временем, когда интенсивно происходило окончательное становление крепостного права в России. Крепостные крестьяне существовали и до этих лет, равно как государственные и монастырские, но было много лично свободных. При этом крепостная зависимость была все же иной и нередко временной, тогда как теперь начинается новый этап, вследствие которого появляется то крепостное право, которое сделало крестьян полностью зависимыми людьми.

К этому времени крестьяне – вполне самостоятельные члены общества. Заканчивается формирование крестьянских общин. Они наделены многими правами, в том числе правом собственного суда и другим возможностями, так что их вполне можно сравнивать с общинами городскими. В то же время мы наблюдаем, как главное богатство земледельцев – земля – постепенно уходит из их власти. Это начинает происходить еще при Иване III, когда распространяется практика изъятия общинных земель и передачи их служилым людям в качестве вознаграждения или платы за их службу, причем новый владелец земли мог не иметь никакого отношения к ее возделыванию, а только получать плоды рук крестьянина.

«В прежнее время удельные князья получали земли из рук народа; в XVI веке народ стал уже смотреть из рук могущественных московских государей и, как милость, получать от них утверждение неприкосновенности своих прав. После покорения и присоединения к Москве Новгорода, Пскова, Смоленска, Рязани, Твери и Казани, большая часть земель была отдана или на казенный оброк, или розданы служилым людям в поместья, вотчинные дачи и другие виды владения. В царствование Ивана Васильевича Грозного особенно было много роздано земель служилым людям, так как требовались громадные средства на ведение войны с Казанью, Ливонией», – писал Е.П. Савельев (1917 г.).

Активная раздача земель приводит к их перераспределению в пользу правящего класса, в том числе путем захвата крестьянских земель. Это было не только и не столько следствием стремления феодалов к обогащению. Тогдашний уровень развития сельского хозяйства обеспечивал урожай в лучшем случае сам-три. Расширение пахотных угодий было необходимо, это приводило к распашке новых территорий, активной вырубке лесов, уходу на окраины государства. Археологические данные показывают, что количество лесов в центре Москвы резко сократилось.

Освоение крестьянами новых земель. Миниатюра из Жития Сергия Радонежского. Конец XVI в.

Внутри феодального землевладения в конце XV–XVI вв. меняется пропорция его форм. Вотчинная собственность уходит на второй план, так что ко второй половине XVI в. самым распространенным типом землевладения становится поместное.

Поместье не является собственностью его владельца в полном смысле слова. Он имеет право владения и пользования, но не распоряжения, не может его продать, передать кому-то или обменять. Смерть владельца или его уход со службы означали прекращение владения поместьем.

Испомещение дворян носило массовый характер, но обеспечить устойчивость этой системы можно было только в условиях жестко централизованного государства. В свою очередь и составные элементы этой системы были заинтересованы именно в таком управлении.

Право крестьян на переход от помещика к помещику создавало проблемы, поскольку предполагалось, что их труд должен был обеспечивать держателя поместья и давать ему возможность приобретать снаряжение, которое было необходимо для несения военной службы. К закрепощению крестьян во многом ведет сложная политическая и военная обстановка, необходимость как-то обеспечивать и поддерживать низшие слои дворян и детей боярских, которые зачастую жили ненамного лучше, а то и хуже землепашцев. Развитие крепостного права ограничивало не только возможность перехода крестьян к другому помещику, оно тормозило развитие крестьянского предпринимательства. В конечном счете это сыграло негативную роль в дальнейшем развитии страны, но на тот момент крепостная зависимость казалась единственно возможным выходом.

В.О. Ключевский отмечал: «До конца XVI в. крестьяне были вольными хлебопашцами, пользовавшимися правом свободного перехода с одного участка на другой, от одного землевладельца к другому. Но от этих переходов происходили большие неудобства как для общественного порядка, так и для государственного хозяйства и особенно для хозяйства мелких служилых землевладельцев, у которых богатые вотчинники и помещики сманивали крестьян, оставляя их без рабочих рук, следовательно, без средств исправно отбывать государственную службу. Вследствие этих затруднений правительство царя Федора издало указ, отменивший право крестьянского выхода, лишивший крестьян возможности покидать раз занятые ими земли. Все печальные последствия крепостного права, обнаружившиеся позднее, вышли из этого прикрепления крестьян к земле».

В 1581 г. был запрещен переход от помещика в Юрьев день, а в 1597 г. ввели пятилетний сыск. Само крестьянство становится все более неоднородным, и его постепенное расслоение было одним из главных процессов второй половины XVI в. (см. Мухина Ю. Характеристика положения крестьян и холопов в России во второй половине XVI–XVII вв. // Вестник МГГУ им. М.А. Шолохова, 2012, № 2).

Крестьяне приносят оброк в монастырь. Миниатюра из Жития Сергия Радонежского. Конец XVI в.

В итоге к XVII в. у помещиков начинает складываться взгляд на крестьян как на свою неотъемлемую собственность. Повлияло на это и более тесное знакомство с крепостным правом в его польском варианте. Московское правительство пыталось ограничить власть помещиков над своими крестьянами, издавая указы и даже закрепив ряд запретов в Соборном уложении 1649 г., но помогали они слабо в силу множества причин. Так постепенно и сложилась та печальная ситуация, покончить с которой удалось только в середине XIX столетия…

Появление учителя сразу водворяет тишину. Строго держит он своих учеников. «Страх Божий – начало премудрости»,– часто повторяет он и требует прежде всего послушания и смирения. «Послушливый всякое благое себе получит,– говорит он,– гнев Божий и ярость на милость переложит, свирепство жестоких человек на кротость претворит». Любит он приводить примеры из Св. Писания: «Адам ради преступления, когда непослушлив был, изгнан бысть из рая и в поте лица хлеб ясти поведен бысть». Следит он, чтобы «глаголы учителевы» соблюдали ученики не только в школе, но и в церкви, дома и на улице, чтобы всюду сохраняли добродетель, почитание, покорность и уважение, чтобы при встрече с людьми достойными, как духовными, так и светскими, открывали голову и отдавали поклон. Он запрещает ходить по улицам «нечинно», предостерегает от «пихания, камневержения и всякого непотребного детского глумления (шалости)». Он не разрешает бегать туда, где собирается народ, «шатаются пьяные, сыплют гнилыми словами, где бывают драки, бродят скоморохи, показывающие на куклах зазорное».

Настойчиво требует он и внимательного учения. «Проклят всяк, речет Писание, творяй дело Божие с небрежением, а грамотное учение вемы, яко дело Божие есть».

При входе учителя все ему творят низкий поклон, спешат встать и «всею дружиною, купно, умеренным гласом» поют молитву перед учением. «Премудрости наставниче, смыслодавче, немудрых наказателю (научитель), нищих защитителю! Утверди, вразуми сердце мое, Владыко! Ты даждь ми слово. Сего устами моима невозбранно воеже воззвати Тебе, Милостиве, помилуй мя!» Затем читают молитву Пресвятой Богородице и, трижды поклонившись образам, принимаются за учение. Эти молитвы читались учениками до царствования императрицы Екатерины II, когда введены были молитвы, читаемые теперь: «Преблагий Господи» и «Благодарим Тебе, Создателю».

Даже при всем прилежании дело книжного научения трудно и продолжительно. Курс несложен и невелик; в него входят только обучение чтению, письму, пению и самые начатки арифметики. Но само учение тяжело, маловразумительно, часто превышает силы учащихся и малоинтересно. Правда, раньше, когда учили по писаным книгам, учиться было еще труднее. Почерки разные, буквы написаны слитно, в строку, без отделения предложений знаками препинания, с переносами где придется, с сокращением часто употребительных слов. Но и теперь нужно положить много труда и времени, чтобы научиться читать славянскими буквами, очень многое взять наизусть и усвоить хитрую скоропись. Часослов брал около полугода, Псалтирь при усердии и способности выучивали месяца в три.

Много времени нужно, чтобы затвердить названия букв: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело… Неспешно показывая буквы «едино по единому», учитель заставляет ученика следить и повторять, пока тот не заучит начертания и звуки. «От низшей ступени, от аза, до высшей восступая, яко по лестнице на высоту», зазубривают ученики алфавит и после этого приступают к складам.

При постоянном подсказывании учителя заучивают ученики склады: буки-аз – ба, веди-аз – ва, буки-есть – бе, веди-есть – ве[135]. От двусложных слов переходят к трехсложным и многосложным, с великим усилием слагая буквы. Неотступно следит учитель, чтобы произносились одни буквы «дебело и тоностно», другие – с «пригбением уст и раздвижением, паче же ять с естем разнили», чтобы не говорили и не писали «вместо пѣние – пение, вместо пѣти – пети, что вельми зазорно и укорно»[136].

После складов учат слова подтительные (т. е. под титлами, с сокращениями) и ударения. Учитель заставляет ставить ударения, «где – оксия ударяет и речию обостряется, где тяжелые или вария, сия отягчается, сиречь с протяжением речь объявляется»… Требует он, чтобы читали дýше, а не душé «яко неискуснии слову учат и говорят зело вельми Богу в Троице славимому бранно, яко вместо Духа Святого глаголят душу и невесть какую».

«Слово к слову, строка к строке», постоянно повторяя, проходят азбуку. «Не раз, не дважды, но непрерывно наставляет учитель», пока не узнают и не уразумеют, ибо «от спеха разума учению не будет, а языку ученикам великое спона (затруднение), паче же Богу досада и душам нашим велий грех».

Долго – год, два, иногда даже три – возятся с азбукою; неудивительно, что, несмотря на всю заботливость в обращении, буквари обветшали, засалились.

Не всем удается в равной степени «силу слова Божественного разумети и одинаково вскоре боговдохновенное писание видети». Одни из учащихся успевают, другие плохи, «не получают разума».

Сообразно с успехами учащиеся и занимают места за столом. Ученики, которые «в учении быстры», «борзо учатся и уже грамоте горазды», сидят ближе к учителю (см. картину).

Самый лучший из них – справа от учителя. Он в белой рубашке, с румяными щеками, сочными красными губами, с шапкой льняных светлых волос, свисших на высокий лоб. Ровно, нараспев, читает он, строго соблюдая, чтобы «на запятых глас пресещи мало, на точках отдыхати и становитися». В звонком голосе звучит сила. Это – живой парень: у него «острота разума» и большая охота к учению.

Псалтирь, 1657 г.

Против него, по другую сторону учителя – тоже хороший ученик. Этот плечистый малый с крепкою шеей не так одарен, но очень упорен в работе и берет трудом. Оба они уже «имеют учение толико в твердости, что все Евангелие и Апостол могут прочитать наизусть». Они – накануне окончания учебного курса.

Полный курс при хороших условиях проходился в два года и оканчивался Псалтирью. Царевич Алексей Михайлович учился 5 лет. На шестом году его посадили за букварь, составленный для него патриаршим дьяком Василием Бурцевым по заказу деда, патриарха Филарета. Через год перешли от азбуки к чтению часовника, месяцев через 5 – к Псалтири, месяца через 3 – к Апостолу, через полгода царевича стали учить писать; на девятом году певчий дьяк стал разучивать октой и через 8 месяцев перешли к страшному, т. е. к песнопениям Страстной седмицы; десяти лет царевич окончил курс.

Рядом с первым – в синей крашенинной рубахе темноволосый мальчик, лет двенадцати, с широким, пухлым, смуглым лицом. Он сидит над Псалтирью. Он вял и малоподвижен, но способен, учится хорошо и теперь «добре» читает. От природы он – созерцатель: то он, соблазнившись книжными «паволоками» (украшениями), заглядывается на них, то, как сейчас, оторвавшись от книги, он устремит свой взор вдаль и погрузится в раздумье. Его большие тихие глаза застилает туман, он не видит, не слышит его окружающего. За рассеянность нередко наказывает его учитель.

Подле второго – худой, бледный, с впалою грудью сутуловатый мальчик. Он весь ушел в работу. Не имея хороших способностей, он «вседушно прилежит учению» и уже одолевает Псалтирь.

Это – все те, которых учитель называет «борзоучащимися».

Далее от него – «грубоучащиеся». Одни из них малоспособны, другие ленивы.

Старателен, но не быстр черноволосый мальчик в синей крашенинной рубашке. Начал он азбуку, но дело идет плохо: «Аз да увяз, да и не выбрахся». «Много браним он от родителей своих, томим от учителя, от дружины укоряем», но «скуден он умом». Старается он, сколько у него есть сил. Опершись на локти, заткнув пальцами уши, твердит он буквы, слога и слова подтительные. В случае малоуспешности прибегали и к другим мерам: призывали священника, читали молитву для неудобоучащихся грамоте, служили молебен покровителям знания св. Козьме и Дамиану и пророку Науму. Чтобы не допустить до отчаяния неуспевающего, возбудить ревность к учению и веру в помощь Божию, учитель «просторечивым сказанием» рассказывал о том, как сначала плохо учились пр. Сергий Радонежский, Александр Свирский, как некоему Удону Богородица в видении обещала: «Отныне будеши грамоте умети».

Слаб и его сосед – парень лет 14. Тихий, смирный, забитый, он успевает с большим трудом. Лицо у него тупое. Подслеповатые глаза выражают болезненную заботливость. Он раскраснелся от усилий, на лбу выступили капли пота. По временам он шевелит губами и беззвучно шепчет про себя: «Господи помози, Господи поспеши, Господи вразуми!» С напряжением сдвигает он брови и водит указкой по раскрытым листам Часослова. Плохо идет у него дело: когда станет читать, «везде задевается».

Способнее этих двух тот ученик, который сидит подле мальчика в желтой рубашке. После полуторагодовых слабых успехов он выправился и теперь перешел к Псалтири.

Последние трое – «леностнии и нерадивоучащиеся, которые кощуны творят, неполезное вещают, в грубости разума не сладостно слушают, ниже внемлют».

Все они не без способностей. Белоголовый, что сидит в глубине за столом, и с малым прилежанием выучил в полгода буквы. Тот, который сидит ближе к краю скамьи за письмом, несмотря на тщедушность сложения и слабость здоровья, все-таки успевает: «Сидит крепко, пишет гладко, не опасливо», выводит «живете», которое для него написал учитель (на прописи, кроме «живете», написано «зело» и цифра 6; обучение письму начиналось не одновременно, а после прохождения букваря). Самый «невежествующий» (невоспитанный) ученик на коленях. Непрестанно ему твердит учитель: «Без труда нельзя учение прияти и без прилежания силу слова Божественного разумети! Кто блаженному учению не радит, тот, не получив разума, отходит, тот гнев Божий на ся привлекает, досаду велию Богу сотворяет, Дух Святый отгоняет, ангела-хранителя прогоняет. Вечное тому мучение, если не прибегает он к покаянию!» За нерадение и непослушание грозит он наказанием: «Розга ум острит, память возбуждает, розга разум в главу вгоняет; жезл бо злобы искоренитель, добродетели насадитель»[137]. «Аще кто хочет ран избыти, всегда надо учтиву быти». Но он, нерадивец и шалун, упорствует, «не любит молчания, воздержания, невежливыми беседами пресекает чтение, даже прекословит учителю». Пользуясь тем, что учитель занят другими, «на злая дьяволу заводит он беседы пустошные, товарищей называет прозвищами». За это он поставлен на колени, но ему грозит еще в субботу лоза или розга, жезл или ремень. В субботу учащиеся занимаются повторением всего выученного за неделю, и учитель ведет поучительные беседы. По субботам же «испивают чашу памятную» те, кто провинились в течение недели. Субботние наказания практиковались в духовных и светских школах до половины XIX века. Лучшими розгами для малых детей считались «черемуховые двоюлетние», для взрослых – березовые.

Все сидящие за столом учат вслух, каждый читая свое. Один запевает из Псалтири, другой – из Евангелия, третий – из «Апостола», четвертый – из Часослова. Один ведет буквы, другой – подтительные слова, третий – слога. Все твердят, уткнувшись в книгу, на разные голоса. По всей избе идет гомон. В школе нет совместной и одновременной работы всего класса, учитель с каждым занимается отдельно. Главная работа – механическое заучивание наизусть малопонятного материала.

Обычно «отроча» учатся с утра до полудня и от обеда до того времени, когда ударят к вечерне (от 2 до 4 часов). Сначала говорят они старый урок, который выучен в школе прошлый раз, затем принимаются за новый стих, чтобы выучить его здесь же и ответить на следующий день.

Сегодня учение окончится раньше, так как сегодня праздник для учителя и его питомцев: один из учеников – тот, который сидит рядом с мальчиком в желтой рубашке, – начал Псалтирь. По этому случаю родители его прислали учителю, как заведено, горшок с кашею, полтину и платок. Принесенный горшок – на скамье.

Раннее солнце стоит еще низко. Его длинные косые лучи, врываясь струей в окно, играют золотистыми пятнами на волосах и рубашках учеников, ложатся бликами на скамью и стол и, отражаясь, обдают золотистым светом все в избе. Радостное настроение закрадывается в души учащихся.

Скоро повторят они «зады», «токмо выговорят выученное, трижды прочтут настоящий стих» и затем все, вставши, отдадут старшему книги и «купно, умеренным гласом воспоют молитву „Ныне отпущаеши“ и Пресвятой Богородице».

Когда будет все убрано, тогда поставят горшок с молочною кашей на стол, раздадут всем ложки, и все начнут хватать ложками кашу, а виновник торжества, принесший кашу, будет бить учеников по рукам при шуме и смехе всех. Когда кашу кончат – горшок вынесут на двор, поставят на землю, и каждый будет бросать в него палкой, пока не разобьют его вдребезги. На того, кто разобьет, кинутся все и по очереди будут драть его за уши.

Долго, с бесконечным повторением, с постоянным заучиванием всего наизусть, с многим биением «учатся у суровых детоводцев грамоте рустии сынове».

Некоторые из учащихся «ненавыкновени являются, и не получив разума, отходят»: это те, кто мало способен или «не отлагает от себя телесныя лености». Но большинство рано или поздно оканчивает курс и «получает книжную мудрость».

Покинув школу, одни в сутолоке жизни теряют часть приобретенного учением, другие, «словесного любомудрия преисполнены», ищут книги печатные, достают и переписывают рукописи, «книжным почитанием» пополняют свои познания. Очень широко распространенному начетничеству мы обязаны обилием рукописных сборников. Эти «любопытцы», «книгочеи» в зависимости от личных дарований или механически овладевают книжным запасом и хранят его в памяти или входят в читаемое с разумением и много думают над ним.

* * *

Такова была русская школа XVI–XVII веков. По объему знаний эта школа была начальной, так как в ней сообщались первые навыки и начатки знаний. По своему характеру она была церковной, так как в ней главным образом учили «буквам благодатного закона». По своей организации она была частной, так как содержалась и велась частными лицами, и государство не устанавливало для нее никаких раз навсегда определенных требований. По происхождению она была народною и самобытною, так как она созидалась и складывалась в соответствии с размером потребностей народной жизни. Сообразно с усилением потребностей этой жизни в XVII веке число таких школ начало расти, количество учащихся в них стало увеличиваться, и они стали иногда превращаться в более или менее благоустроенные училища. В них шли представители всех сословий, и выходившие из них питомцы удовлетворяли культурные нужды церкви, государства и общества.

Рост школ и учащихся отразился на усилении спроса на учебные книги. Как значительна была в них потребность в XVII в., показывают приходо-расходные книги московского Печатного двора. В половине XVII в. азбука была отпечатана в течение четырех лет (1647–1651) трижды в количестве 9600 экземпляров, учебный часослов в течение семи лет (1645–1652) издан был 8 раз, учебная Псалтирь в течение шести лет (1645–1651) – 9 раз. Кроме того, много учебников приходило из братской печатни Западной Руси.

Эти школы были единственными рассадниками умственной культуры. Никаких прав по образованию эти школы не давали. Пока запросы были невысоки, начальная школа обслуживала вполне нужды общества. В высших кругах московского общества начинают учиться «по латыням». Боярин А.С. Матвеев обучал сына латинскому и греческому языкам. Старшие сыновья царя Алексея Михайловича изучали польский и латинский языки, а царевич Феодор Алексеевич писал стихи и любил математические науки. «Царский синклит польского языка не гнушался, но читал книги и истории ляцкие в сладость». С половины XVII века идет ряд попыток частными силами разрешить вопрос об организации высшего образования. В 1649 г. боярин Ф.М. Ртищев с разрешения царя и по благословению патриарха устроил в Андреевском монастыре под Москвой ученое братство, в котором выписанные из Южной Руси иноки знакомили с наукою «до риторики и философии хотящих тому учению внимати». Около того же времени Епифаний Славинецкий открыл школу риторики, философии и греческого языка. В 1666 г. Симеон Солоцкий в Заиконоспасском монастыре вел курс наук, принятых в Киево-Могилянской коллегии. В 1682 г. Сильвестр Медведев преподавал латынь, а при московской типографии учили греческому языку.

Но когда во второй половине XVII века и в начале XVIII века появились новые запросы у общества, когда церковь в борьбе с ересью, своею и иноземною, стала искать опоры в высшем знании[138], а государство сознало необходимость специальных знаний для своих служителей, тогда над этою начальною школой выросли по иноземному образцу высшая Славяно-греко-латинская богословская школа и специальная школа, «потребная к мореплаванию и инженерству, к артиллерии и гражданству». Но наряду с этою новою правительственной школой до половины XVIII века продолжала существовать старая частная начальная школа с прежнею программой и приемами книжного научения, и так же, как и раньше, она являлась главным источником народной грамотности и народного образования.

Комментарий

В XV – начале XVI в. в ответ на «социальный запрос», на все возраставшую необходимость в большом числе грамотных людей, распространяется практика освоения чтения, письма и счета не только среди служителей церкви, но и среди людей светских – в первую очередь, конечно, принадлежавших к привилегированному сословию. Достаточно много грамотных было среди бояр и детей боярских. Социальный запрос на грамотных людей исходил по понятным причинам и от власти. Мы видим это по дошедших до нас документам того времени. Например, Белозерская губная грамота 1539/40 гг. гласит: «И вы бы меж собя свестясь все за один учинили собе, в тех своих волостях, в головах детей боярскых, в волости человекы три или четыре, которые бы грамоте умели…» Или во многом схожая по тексту Уставная губная грамота великого князя Ивана Васильевича жителям Вельского стана Важского уезда того же времени: «И вы б меж себя, свестясь все заодин, учинили себе в Велском стану и в волостех в головах людей добрых человеки три или чотыре, которые б грамоте умели…»

Уже в первой четверти XVI в. отмечается возрастающее число собственноручных подписей под актами. Понятно, повторимся, что это прежде всего касается феодалов, особенно их высшего слоя, и лиц духовных. Но параллельно все возрастает и количество грамотных писцов в деревнях. Сохранились рукопись, написанная на пергамене в селе Петровском близ Вологды 1410 г., и Евангелие, переписанное в селе Новом около Вязьмы в 1527 г. На документах середины XVI в. встречаются и подписи простых крестьян, видимо, прошедших обучение в одной из школ, подобных описанной в очерке выше. А этом контексте невольно хочется привести слова из послесловия Дионисия Шестника, игумена Перынского скита под Новгородом к переписанной им Четье-Минее. После завершения основного текста автор оставил молитвенную часть писцовой записи с благодарением Христу и следующими словами: «Аще где буду описался есмь или съ другомь глаголя, или дети уча, или в помышлениих окаанных, не поропщите на мое окааньство…»

Иначе говоря, перед нами прямое указание на факт обучения детей при монастыре. Сохранились и сведения о том, что грамоте могли учиться взрослые – при возможности и необходимости. Так, Александр Ошевенский, будущий основатель Ошевенского монастыря, поступил в Кириллов монастырь уже грамотным, но был отдан игуменом для лучшего «наказанья» (т. е. обученья) «к дьяку некоему разумну и искусну».

Известно о существовании на Руси двух типов учебных заведений: частные и братские. Первые, где преподавали, получив на то разрешение начальства, лица духовного звания. Оплату они получали продуктами. В дошедшем до нас «Азбуковнике» XVIIв. мы находим интересные призыв от лица «Мудрости» к родителям разных сословий отдавать своих сыновей для обучения «прехитрой (то есть премудрой.– Сост.) словесности»: «Сего ради присно глаголю и глаголя не престану людям благочестивым во слышание, всякого чина же и сана, славным и худородным, богатым и убогим, даже и до последних земледельцев».

Гравюра из «Азбуковника» В.П. Бурцева

«Ограничением к обучению служили лишь нежелание родителей либо уж совершеннейшая их бедность, не позволявшая хоть чем-нибудь оплатить учителю за обучение чада», – свидетельствует Н.В. Ярхо.

Братские школы основывались братствами – общественными объединениями, родственными западноевропейским цехам, и содержались на средства. При всей индивидуальности каждого учебного заведения и существования у них отдельных уставов, само устройство их имело много общего. В них имелись старосты, ответственные за порядок, дисциплину и т. п. Преподавали в школах чтение, письмо, счет, пение, основы религии и Священной истории, давали представление о риторике и астрономии.

С развитием в XVIв. книгопечатания книг становилось все больше. Помимо рукописных «Азбуковников», уже через сто лет появляются первые буквари, то есть специальные учебные пособия. В 1634 г. впервые был напечатан букварь В. Бурцева[139], при этом второе издание появилось уже через три года. Его востребованности способствовала и невысокая стоимость – одна копейка. Появились и другие учебные книги, в том числе первое пособие по арифметике «Считание удобное, которым всякий человек, купующий или продающий, зело удобно изыскати может число всякия вещи» – таблица умножения. Отмечают, что Печатный двор во второй половине XVII в. напечатал 300 000 букварей, 150 000 учебных Псалтырей и Часословов.

Середина XVII столетия также знаменуется открытием школ по западноевропейскому образцу – грамматических школ. В их числе греко-латинская школа Ртищевского братства (1648 г.), Чудова монастыря (1653 г.), Заиконоспасская (1665). В них учили в том числе греческому, латинскому, церковнославянскому языкам, основам философии и других свободных искусств. Тогда же на фоне расширения контактов с Западной Европой появляется не только мода на учителей-иноземцев, но и осознание необходимости профессионального образования.

Разворот букваря В.П. Бурцева, второе издание, 1637 г.

Специальные школы открываются при приказах: Лекарская, Посольская, Типографская школа «греческого чтения, языка и письма» при Московском печатном дворе (1681 г.). В ней обучались 233 ученика. В 1673 г. А.С. Матвеев открыл первую русскую «консерваторию», в которой русские ученики обучались музыке и сценическому искусству.

В 1687 г. в Москве открывается первое высшее учебное заведение, Эллино-греческая академия, в 1701 г. переименованная в Славяно-латинскую, а в 1775 г.– в Славяно-греко-латинскую академию. Здесь готовили будущее высшее духовенство и чиновников государственной службы.

В отлучку мужа и вводит нас картина в терем, где собрались женщины.

Даже при беглом взгляде нетрудно заметить, что женщины различаются головным убором и одеждой. У одних волосы открыты, распущены или заплетены в косу, только для сохранения в порядке они повязаны широкою вышитою лентой. Это – девушки: открытая голова – символ девичества. У других женщин, наоборот, волосы убраны в подубрусник (шапочка вроде повойника) и покрыты белым платком – убрусом. Это – замужние: подубрусник и убрус – символ замужества.

Одежда у всех в общем сходна. Она широка, без талии, так как приличие не позволяет обрисовывать фигуру. Но в частностях одежда различается не только добротностью и красотой материи, но и покроем. На одних женщинах длинные, широкие верхние сорочки с разрезом только для головы, с длинными рукавами со множеством мелких складок. Сорочки перехвачены поясом. Эта одежда повседневная, домашняя, в ней перед посторонними людьми показываться зазорно. На других женщинах – выходная одежда, телогрея, «платье распашное», застегнутое спереди до горла небольшими пуговицами, длинное до пят, с проймами для рук и длинными свешивающимися за спиною рукавами. Их не видно за спиною. Рукава или ниспадали, или связывались за спиною вперекидку друг на друга.

В убрусе и телогрее дородная, «смысленая» хозяйка. Ей лет под сорок. Сообразно с своим влиятельным положением в доме она стоит на видном месте. В ее осанке чувствуется, что она сила, что она «правит домовое хозяйство». Ничего не делая без позволения мужа, в согласии с ним она ведет дело. На ней лежат все сложные семейные и хозяйственные заботы. Она распределяет работу, указывает, «как всякое дело начинати, как рукодельничати, как ества варити и печи». Вместе с мужем она имеет попечение о детях, воспитывает их в добром наказании, «учит их божеству и вежеству и всякому благочинию». «Уча и наказуя, рассуждая и раны возлагая, она вместе с мужем держит их во всякой чистоте».

Тут же и дети – две дочери и сын.

Старшая дочь сидит за пяльцами. Она «хороша изучена рукоделью, способна всякому домашнему обиходу». Но сердита она, «не помнит она труда материнского и отцева, ни болезнования, ни печали их», «строптива, не послушлива, на словах перечлива». Пяличное дело занимало очень видное место среди женских рукоделий и служило первым признаком хорошего воспитания и лучшим украшением женщины. Умственное развитие для женщин считалось лишним. Грамотных среди них было немного, рукодельницы были часты. В монастырях и церквах сохранилось много женских работ, шитых иногда с указанием имени мастерицы и просьбою, «а зато поминати в синодике, докуды храм стоит».

Младшая дочь, которая стоит у окна, совсем другая натура. От смеха и всякой игры удаляется, «принужденная от сверстниц своих на игры и песни пустошные, не пристает к их сборищу». Ходит она в послушании, «не приемлет она волю свою, покоит мать, угождает отцу и служит им со страхом».

Обе дочери в годах. Пора их выдавать замуж (девушки выходили замуж после 12 лет). Давно уже припасено для них приданое: не придется его «вдруг и дорого покупать». Как родились они, от всякого приплода мать на дочерей стала откладывать, полотенец и рубашек «по вся годы в опричный сундук». Из году в год «прибавливала» она понемногу, «себе не в досаду», и, пока дочери росли, прибывало и приданое. Немало скопилось добра: «И платье, и монисто, и святость (иконы), и сосуды оловянные, медные и деревянные, все готово». Это называлось «наделок». В случае смерти наделок обращается на поминовение умершей.

С старшею дочерью все налажено. Подыскали[142] ей жениха «в версту», чтобы породниться не стыдно. Засылали к жениху близкого человека сватом, согласились родители жениха, была от жениха родственница посмотреть невесту. Написана уже и рядная запись и в обеспечение надежности даже с неустойкой – «попятным». В записи писалось, что жених в известное время обязывается взять себе в жены такую-то, а родители должны выдать приданое. Приданое было важным условием. Оно состояло из постели, платьев, домашней утвари, денег. За невесту от жениха ничего не требовали. Обычай вена, выкупа, исчез в XVI–XVII веках. Скоро и свадьба.

Не так стоит дело с младшею дочерью. Равнодушна она к мирскому, «всегда четки в руках держит, молитву Иисусову во устах непрестанно имеет», замуж не хочет, просится в монастырь.

Несколько далее в глубине комнаты мальчик лет четырех, в шапочке, в длинной рубашке и босяком. Это – второй сын. Первый сын, сильный и крепкий, с 20-го года стал чахнуть. «Болезнь кости иссушила, омрачила очи, всего расслабила». Чего только ни делали, чтобы уничтожить болезнь, звали баб-чаровниц, – ничто не помогло, и на 21-м году схоронили его. От болезней искали средств в заговорах знахарей. Ученые врачи были иностранцы и в небольшом числе. Они обслуживали нужды дворца, и для лечения у них нужно было обращаться с челобитьем к царю. При царе Михаиле Феодоровиче была всего одна аптека, и из нее выдавались лекарства по челобитной. При царе Алексея Михайловиче появилась вторая аптека, но из нее продавали лекарство по высоким ценам.

Теперь второй сын – единственное утешение. Боятся за него отец и мать, чтобы его не сглазили, не испортили, и балуют. Балует его неразлучная с ним старуха-няня: то прикармливает она, то играет с ним, то рассказывает ему о домовых, о русалках, об Илье Муромце. Здесь же рядом с хозяйкой и престарелая родственница – бабушка, живущая в доме. Давно она живет, знает она всякий обычай и твердо установленный житейский порядок, она – его живое хранилище, к ней всегда обращаются за указаниями.

Наконец тут же в поношенном «ветшаном» повседневном платье дворовые люди, домочадцы, что «сыты господним жалованьем». Тут стоит «мужняя жена» и держит, в руках для хозяйки платье-охабень. Уродливая дурка с девочкой мотает пряжу. Перед хозяйкой – девка и деловитая ключница с ключами в руках.

Почти все присутствующие в тереме сосредоточили внимание на испуганной девке, которую привела пред хозяйские очи ключница.

Что же такое произошло, что нарушило однообразное течение теремной жизни?

Поймали девку, которая взяла горсть соли.

С утра все шло обычным порядком. Как всегда, рабочий день начался с восходом солнца.

Костюм зажиточной замужней русской женщины XVII столетия. Реконструкция XIX в.

Рано встала хозяйка. Умылась, оделась в домашнее скромное платье, помолилась Богу, вышла из опочивальни, обошла дом, заглянула, как доят коров, чисты ли доиленки и потиральца (полотенца), прикрикнула на стряпуху в поварной избе, что «квашня и вода от тараканов и сверчков и от всякие нечистоты не повязана». Вернувшись в хоромы, указала «дневное» всем: «Мужниным женкам, что черное дело делают, избу топят, хлеб пекут, платье моют, дала лен на себя, на мужа и на детей прясть». Хотя в XVII в. каждое отдельное хозяйство не представляло уже замкнутой хозяйственной единицы, в которой все предметы изготовлялись трудом членов и потреблялись дома (ср. очерк «Славянский поселок»), хотя с развитием промыслов и торговли многое покупалось, тем не менее двор зажиточного человека должен был сам производить многие работы, необходимые для домашнего обихода. Рукодельным девкам, «кто к чему достоин и какому рукоделию учен», дала одной – убрус брати (т. е. работать узорную ткань), другой – ткати, третьей – про себе рубашки кроити для сына, с припуском на рост, чтобы одежда стала на несколько лет. Остатки и обрезки велела прибрать, мелкие – в мешочки, крупные свернуть и связать «все по числу и упрятать»: нужно это для запасу на починку старого или к новому – «на торгу того устанешь, подбираючи в то лицо, и втридорога купишь, а то и не сыщешь, а дома случится и как выручит».

Пока жена была занята этим, муж успел отстоять заутреню и раннюю обедню и вернуться домой. Позавтракав[143] вместе, муж и жена стали «советовать об устроении домовном». Рассказала ему жена, «какое дело кому приказано ведать, кому что ею наказано». Стали они думать сообща о том, что нужно запасти на обиход. Нужно запасти рыбы свежей; «иную посолить, повялить, посушить, мелкую в муку потолочь – в пост в шти подсыпать». Если бочка самому не подойдет, подобрав товарища, можно купить бочку осетрины, белужины, сельдей, икры – «у рубля пяти алтын недодать, в торгу не добудешь, а и добудешь не в пору, втридорога и не милый кус». Лучше и выгоднее делать большие запасы для дома, покупая оптом. В розничной покупке товары хуже и больше обману. В розницу покупать приходится небогатым простолюдинам. Нужно купить и «баранца, дома облупить, овчина и бараний потрох – прибыль в столе». «Много промыслу из него и потешение[144]: из грудины ушное можно нарядить, почки начинить и лопатки изжарить, ножки яичками начинить, печень, иссекши с луком, перепонкою обвертев, изжарить на сковороде, легкое молочком, с мукою и яицами проболтав, налить, баранью голову – мозг с потрохами можно уху нарядить, или, начинив, изжарить, а студень на льду держать, что останется. Из одного барана много прохлады и яств». Установив затем, что сегодня «устроить есть и пить про себя и про служек», муж и жена разошлись, каждый по своим делам.

Хозяйка направилась в поварню, заказала «дневные ества варити и жарити», прошла в погреб, посмотрела, «все ли ества и пиво покрыто, не сглизло ли, не поплесневело ли что, не прокисло ли», позвала помощницу и велела «на початые и непочатые огурцы, что пригнетны дощечкой», положить потяжелее камень, чтобы в рассоле были; приказала, чтобы везде было «подметено, вытерто, не намочено, не налито, не нагрязнено, не насорено». Оттуда зашла она в поварню, где пиво, брагу, кислые шти[145] делают, уксусы ставят, спросила, сколько дано солода, муки, хмеля. Затем при себе приказала из сенницы вынести сено, что сыро и слеглось, рассыпать на солнышке и перетряхнуть, да из амбара взять и повесить на просушку платье, полости, попоны, рукавицы. Наконец она наведалась в огород посмотреть, обирают ли и отряхивают с капусты червей и блох.

Кузнецы. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Муж тоже ушел на двор, но ненадолго. Быстро он прошел мимо конюшни, заглянув, положена ли солома, засыпан ли овес. Ненадолго остановился на птичьем дворе и, покормив из своих рук зерном кур и гусей (было поверье, что, когда хозяин кормит из своих рук, умножается плодородие), завернул в житницу, где всякий зерновой запас, рожь, овес, пшеница, горох, толокно, спросил ключницу, «не попорчено ли что от мышей, не слеглось ли, не затхло, и сказал, чтобы лучшее наперед изводить, как пригоже, семью кормити, хорошенько уделав; что же попортилось, нищим дать в милостыню – то спасенье, а изгной – даром за ворота выкинуть». Он спешил в свои лавки, где у него сидят сидельцы: нужно их обойти. Нужно и на базаре посмотреть «всякого запасу, какие товары там привозные, каков навоз». «Коли чему навоз (навезено много), и дешево у приезжих людей и крестьян в те поры купить на весь год, у рубля четверти не видать (купить целою четвертью дешевле), а у закупщика дороже купити, двои деньги дати и не любое купишь, как чего нет, а надобь». Можно кое-чего купить дешево и лишнего, чтобы в дорогую пору продать, прибыль получить.

Долго он ходил по базару, присматривался, приценивался и купил на плотах и ладьях дров, досок и драницы, купил бочку рыбы, барана, бобра целого, да несколько кусков тафты и поставов (постав – отрезок) сукна. Все купленное он привез к себе во двор[146]. Одно он сложил в амбары, другое – в подклет. Не забыл он и сынишку, принес он ему с базара игрушек, петуха, коня и утку. Игрушки продавались на рынке. Кроме названных можно было найти там салазки, санки, коров, оленей, баранов, лебедей, город с солдатами.

Тем временем подошел полдень – время обеда. Собрались к столу муж, жена, дети; родственники с ними вместе сели и «лучшие люди, которые торгуют»,– приказчики. Пообедав плотно[147], легли спать. Проспали часа два-три, встали, пополудничали и принялись за дело. Муж снова ушел в город. Дочь, чтобы убить томительную скуку, села за пяльцы вышивать шелком и золотом. Жена собралась навестить родных.

Готовясь выйти из дому, хозяйка стала принаряжаться. Она умылась овсяною мукой, замешанною на воде с белилами. «Повапив» (покрыв белилами) лицо и шею, она накрасила губы, начернила брови и ресницы. По вековому обычаю белиться и притираться было обязательно. Не разрешалось уклоняться от этого и молодой женщине. Слой белил на лице был как бы символическим покрывалом. Раскраска иногда делалась резко и грубо. Вместо «смирной» домашней одежды она надела телогрею из камки с тафтяною подкладкой. На голову накинула шитый убрус. Из ларца достала серьги и перстни, приказала принести охабень летний из добротной шелковой ткани (его держит на руке прислужница). Собираясь уходить, хозяйка уже взяла в руки шитую ширинку и только хотела накинуть охабень, как в дверях терема показалась ключница. Гневно бормоча, подталкивая рукою, она ввела упирающуюся девку и поставила ее перед очи хозяйки.

Дело не сложно, но подозрительно. Баба увидела девку, как та брала тайно соль. Стала в сенях баба спрашивать девку, что у нее в горсти, а она сказала ей, что у нее в горсти ничего нет. Пошла девка в мыленку, чтобы соль высыпать на землю, и, как туда вошла, увидела там другую бабу, испугалась, да в мыленке соль подле ушата у дверей из рук высыпала на землю (случай взят из следственного дела XVII века). Говорит девка, что очень хотела тайно съесть грибов и для того взяла горсть соли[148]. Да так ли это, не хотела ли она навести порчи? (Вся жизнь была наполнена страхом перед волшебством и порчей. Всякий предмет, самый безвредный, мог сделаться опасным, когда волхвование сообщало ему силу злую. Если иногда только подозревали прислугу в желании нанести вред ведовством, то, с другой стороны, были случаи, когда прислуга, рассердившись на господ, желая отмстить, обращалась к ведуньям, чтобы те навели порчу.)

Свадебная церемония у знатных русских в XVII в. Рисунок из альбома А. Олеария

Давно уже ключница жалуется на эту девку, что ока просыпает, ленится, переносит вести к соседям, что ее не слушает. Была «своя примета» и у хозяйки, что девка «не гораздо делает, попортит иное», но хозяйке казалось, что делает это девка «бесхитростно, неразумием», и она перед всеми «словом ее наказала (поучила), чтобы все того береглись». Теперь прибавилось новое: «прелестник дьявола вниде в злонравную».

Девка возбуждена. Сердце у нее усиленно колотится, она громко, порывисто дышит, «в лице бледна», холодный пот выступает на лбу, волосы прилипли к вискам, по щекам струятся слезы. Она дрожит и в волнении повторяет: «Ей-ей…», – прикладывает руки к груди и обращается то к ключнице, то к хозяйке.

Хозяйка, желая разобрать, в чем дело, виновата ль девка или это «людская ссора, оговор из вражды»[149], не потакая ни той, ни другой стороне, «обыскивает прямо, ставя их с очей на очи».

Останавливая девку своею пухлою рукой «в дорогих перстнях с яхонты и алмазы», говорит хозяйка ей: «Говори прямо, без прибавки! Кайся о грехе своем и о вине без лукавства! Покорное слово кость ломит!»

Девка в ответ твердит все одно и то же: «Убей меня Бог!» – да крестится.

Этот момент и представлен на нашей картине.

Замкнутость женского мирка, живущего в тесных стенах терема, скудость интересов, из которых складывается в тереме обычная жизнь, вера в колдовство делают из этого эпизода крупное событие. Это «домашняя невзгода» привлекает внимание почти всего населения терема.

Все обсуждают его, говорят разом, перебивая друг: друга. Одни поносят и укоряют девку, называя ее «бесчувственною», «окаянною», другие высказывают мысль, что не подманил ли ее кто.

Только двое из присутствующих в тереме не увлечены происшедшим. Отвернулась в сторону тихая младшая дочь, тяжелы ей «безлепицы домашние», надоели ей мирские дела, смотрит она в окно на поля, на реку, и ее мысль уносится в монастырь, затерявшийся вдали среди лесов. Не обращает внимания на это событие и маленький сын: он весь поглощен коврижкой, которую собирается дать ему баловница-няня.

Трудно сказать, чем кончится дело девки. Многое зависит от того, как это все ляжет на сердце хозяйки. Может быть, если найдет девку виновною, она своею властною рукой и ударит ее несколько раз или «плетью постегает». Но может она сказать «про дурное дело» и мужу. Возможно, что муж, ввиду того, что девка «глупа, груба, ленива и крадлива, ни во что не пригодится, и наказание ее и удар неймет», «со двора спустит, сошлет, чтобы иные, на такую дуру глядучи, не испортилися».

Во всяком случае то или другое решение не перебьет твердо установленного течения дня. К вечеру все снова соберутся домой, для всех будет накрыт ужин. По окончании ужина все станут на молитву. Поправит лампадку перед образами, затеплит свечу хозяин, и в присутствии всех домочадцев прочтет он молитвы. Положат земные поклоны перед образами и направятся спать.

Не сразу успокоится только ключница. С фонарем в руках она обойдет двор, посмотрит, заперты ли ворота, спущены ли собаки, на месте ли сторож, попробует, замкнуты ли амбары и клети.

Так шла изо дня в день установленная от дедов жизнь. В этой жизни было все обдумано, испытано, взвешено, для всего было готовое решение, и во всем строго блюли обычай, завет. В атмосфере неизменного порядка всякое нововведение, как нарушавшее сложившееся правило, отгонялось со страхом и вызывало порицание. В XVI–XVII веках все жили одною жизнью, одними понятиями, развивались одинаково, любили одно и то же. Для всех был обязателен один общий уклад. Всматриваясь в жизнь самых различных слоев общества, мы можем заметить в основе сходство в жизни крестьянина, купца, боярина, даже царя. Различие было только в большей «прохладе», размахе жизни, так как одни жили богаче, другие – беднее. Но основной строй неизменно деловой, простой, неизысканной жизни был один и тот же. Расслоил эту жизнь XVIII век.

Комментарий

Повседневная жизнь немалого числа русских людей в XVII столетии, как хорошо известно, во многом регулировалась книгой под названием «Домострой», писанной попом Сильвестром в предыдущем веке (полное название ее «Книга, называемая „Домострой“, содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину – мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам»).

Забавно, что о труде этом мы со школьных лет слышали по преимуществу не очень-то лестные отзывы. Особенно хорошо помнятся уверения о том, что это крайне мракобесное сочинение, в котором едва ли не главной является необходимость телесных наказаний всех и вся – как за проступки, так и в качестве профилактики таковых. При этом раздобыть сам текст «Домостроя» проблемы, в общем-то не составляло, он был вполне доступен… Хотя, конечно, советские школяры не шибко интересовались этим памятником.

Но прошло время, изменились идеологические установки, а для тех, кто интересуется историей своей страны, стало ясно и другое. Надо признать, что однобокий такой подход сам по себе едва ли справедлив. Дело в том, что он вроде бы незаметно, но нарушал фундаментальный принцип науки о прошлом – принцип историзма, предлагая оценивать явления в отрыве от времени, когда они появились, и без учета условий, в которых они происходили. Могли ли советы по воспитанию в среде, где религия занимала одно из важнейших, если не важнейшее место, быть иными? Для появления подлинно гуманистических в современном смысле слова идей должно было пройти еще немало времени и обществу требовалось сделать не один, но много шагов вперед. Потому не будем спешить строго судить, не разобравшись.

В годы, когда писался «Домострой», страна жила в постоянном ожидании татарских набегов. Южные границы требовали постоянной усиленной охраны (причем проходили они гораздо ближе к Москве, поинтересуйтесь историей Засечной черты как времен Ивана Грозного, так и ее восстановленной уже при Романовых линией). Охранять приходилось от татарских набегов, разорений, грабежа, угона в полон всех, кто остался жив. Войны шли на востоке и на западе страны… А потом настали времена Смуты, земли были разорены, и уже то, что люди выжили и смогли наладить жизнь, стоило многого.

Кстати, и с телесными наказаниями там не все так страшно. Судите сами: «А слуг также, смотря по вине и по делу, наказать и посечь, а наказав, пожалеть; госпоже же за слуг заступаться при разбирательстве, тогда и слугам спокойней. Но если слову жены или сына, или дочери слуга не внимает, наставление отвергает, не слушается и не боится их, и не делает того, чему муж, отец или мать его учат, то плетью постегать, по вине смотря, да не перед людьми, наедине поучить, приговаривать и попенять, и простить, но никогда не обижаться друг на друга. Ни за какую вину ни по уху, ни по лицу не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колоть, ничем железным и деревянным не бить… Да никогда бы не были брань и побои и обида на ссору слуг или их наговор без должного дознания, и если были оскорбления, нехорошие речи или свои подозрения, – виновного наедине допросить по-хорошему: искренне покается, без всякого обмана – милостиво наказать да простить, по вине смотря; но если в деле не виноват, оговорщиков уж не прощать, чтобы и впредь ссор не было».

Факсимиле списка «Домостроя» XVI в.

Что будет, если мы решим заменить битье, порку на какой-то иной вид наказания? Ну, того, которое принято у нас сегодня. Для этого, в принципе, не потребуется и особая переделка текста. Заметим, что всегда речь у автора о необходимости разобраться, не наказывать невиновных, прощать их в случае чистосердечного раскаяния, но не позволять возводить напраслину, оговоры. Очень интересно может получиться.

Было ли русское общество XVII в. недостаточно образованным? Несомненно. Оно сохраняло множество архаичных черт, которые мешали развитию страны в соответствии с требованиями времени. Процветали суеверия и то, что порой вполне справедливо называют мракобесием. И бедные, и более-менее зажиточные люди жили преимущественно натуральным хозяйством, покупая лишь самое необходимое. Тем не менее, как мы уже знаем, ростки будущих перемен уже становились все заметнее.