© Шемякин О.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Лёшка учился на четвёртом курсе, когда в феврале, после зимней сессии, по учебному плану у студентов-охотоведов предстояла «Учётная практика» по определению численности промысловых животных. Дело для охотничьих хозяйств муторное, никому не в радость бегать по тайге в поисках следов после окончания сезона, когда силы у охотников уже на исходе, вот и направляли энергичных студентов к ним в помощь. Лёшка долго не мог решить, куда бы ему податься. Сам он был парень городской, охотников среди родственников и знакомых не было. Как вдруг его одногруппник Сашка Кондратьев ни с того ни с сего предложил поехать с ним за компанию на его родину в Красночикойский район, прямо на границу с Монголией, почти к чёрту на кулички, в Мензинский госпромхоз. Лёшка же страшно любил путешествовать, всегда мечтал побывать в самых дальних уголках свой необъятной страны, вот и согласился, не раздумывая, слишком уж красноречиво рассказывал его товарищ про красоту тех мест: «Кедровая тайга, тепло, зверь почти не тронутый, соболя – море, притом, ещё и в Монголии можно было побывать, граница-то не охраняется…»

Билеты на проезд до места практики студентам тогда оплачивали, даже командировочные причитались – красота, хоть на Камчатку езжай! Доехав на поезде из Иркутска до Петровска Забайкальского, они перебрались на автовокзал и сели на рейсовый автобус до Красного Чикоя. Там пришлось переночевать в гостинице аэропорта, рейс в Мензу был утром. Билеты уже были забронированы, и, выкупив их, студенты забрались по выкидному трапу в аэроплан Ан-2, в народе называемый «кукурузником». Лететь было некомфортно – погода была пасмурная, потому сильно трясло. Лайнер, постоянно врезался в белые снеговые тучи, иногда проваливался в воздушные ямы, от чего захватывало дух. Уже на подлёте к посёлку тучи будто кто-то раздвинул, небо стало чистым и солнечным, летчик аккуратно посадил свою четырёхкрылую машину на расчищенное от снега поле, огороженное толстыми жердями.

Пассажиров встречала начальница аэропорта, по совместительству радист – Антонина Лазарева. Как говорили местные казаки – девка бравая. В темно-синем лётном кителе и юбке, чётко облегающими её стройную фигуру. Очень яркая брюнетка с толстым волосом, похожим на конскую гриву, красивая, но строгая. Тоня поздоровалась с Сашкой и сверху вниз окинула взглядом Лёшку, приподняв левую бровь, так что ему без слов стало понятно, что она подумала: «Понаехали тут городские!» Но Лёшка сделал вид, будто ничего не заметил.

Ему было всё в диковину: забавный, старорусский говор, шутки-прибаутки, какая-то особенная открытость, приветливость и повышенная любопытность местного населения. «Ну, как ты там, Санёк, в Иркутске-то учишься? Скоро ль заканчиваешь? Как родители-то?» – почти каждый с интересом расспрашивал его товарища, хотя вся его семья уже несколько лет назад переехала в Гусиноозёрск. Сашка же приветливо здоровался и каждому уделял минуту внимания, деловито рассказывая, что всё у него нормально, да и у родителей, мол, тоже полный порядок.

Лёшка узнал от Сашки, что посёлок Менза был основан в начале восемнадцатого века как пограничный караул на российско-цинской границе и до революции являлся центром Мензинской станицы – первого военного отдела Забайкальского казачьего округа. Располагающийся рядом с ним посёлок Укыр населяли «семейские» – так называли сосланных семьями староверов из Белоруссии, Украины и тогда ещё российской Польши. С ними мензенские казаки шибко не дружили, совместные браки не поощряли, но теперь всё стало не так строго.

Со своими огромными станковыми рюкзаками и новенькими, широченными охотничьими лыжами они минут десять шли до дома Сашкиного дядьки Толика Кондратьева. Мужик он был серьёзный, ещё той, бойцовской породы. Гулять с ним в посёлке никто не хотел, даже близкие родственники, он, ежели чего не по нему, сразу в морду своим тяжёлым кулаком без спросу залазил, потому жил обособленно на самой окраине деревни. Сашке он был рад. Толик уже заранее получил весточку от старшего брата, что скоро в гости к нему племянник с другом приедет, поэтому не удивился, а сразу приказал своей половине накрывать стол и достал из подпола припасённую для этого случая бутылку «Пшеничной». Жена у него была – тише воды ниже травы и не могла в его присутствии даже лишнего слова сказать, за столом не сидела, а стояла в сторонке. Если что было сделано не так, то дядька сразу сквозь зубы цедил: «Убью!» Та даже боялась смотреть в сторону гостей, и это немного напрягало Лёшку. Сашка же был давно привычным к такому поведению родственника и не обращал на это никакого внимания. На столе была обычная деревенская еда: щи, варёный картофель, квашеная капуста, густая сметана, больше похожая на масло, солёные огурцы, сало, грибы и свежий хлеб, выпеченный хозяйкой в настоящей русской печи.

– Енто вы вовремя прикочевали, мне разом помощники нужны! Надо бы кабанчика освежевать! Дров заготовить! Сенник под бастрык забить! – закусывая, пробурчал довольный дядька.

– Ну а чо, поможем! – уверенно ответил Санёк.

– А ты ково плохо жуешь? Давай шти хлебай, охотник есть хорошо должон, иначе ноги таскать не будешь… – обратился Толик к Лёшке.

– Да я что-то не проголодался.

Тут Лёшка понял, что придётся хорошенько поработать, прежде чем они заедут в тайгу. После выпитой бутылки дядька по традиции затянул вместе с Сашкой казачью песню «При лужке, лужке, лужке», как оказалось позднее, она была застольной в каждом доме посёлка, её знали и звонко пели даже маленькие дети.

Вечером они сходили к охотоведу Тишкину, с которым за разговорами долго пили чай с мёдом и баранками. Остановились на том, что через пару дней тот отправит с ними на учёты лучшего в их промхозе охотника – Анатолия Карпова. Вернувшись к дядьке, они обнаружили, что у его жены появился фингал под глазом… «Да не обращай внимания – бьёт, значит, любит!» – по-деревенски просто рассудил Саня.

Следующим утром дядька, похмелившись за завтраком, попросил Сашку угнать их бычка на приёмный пункт заготовительной конторы, где скот принимали живым весом. Привязав верёвку за шею скотины, Саня вывел бычка из стайки и попросил Лёшку взять прут и идти сзади. «Ежели будет кочевряжиться, подгоняй его, сбоку не заходи – лягануть может!» – со знанием дела произнес он.

Контора находилась на другом конце деревни, и им пришлось гнать быка через весь посёлок. Заготовители мяса везли его в город по реке, когда вставал крепкий лёд – по зимнику, другого пути не было. В то же время завозили бензин, солярку, продукты на целый год. Бычок был молодой, двухгодовалый, и толком не понимал, куда его ведут. Зато Лёша заметил, как деревенские бабы на бойню гнали своих старых коров, которые чувствовали свой последний путь и до жути тоскливо и надрывно ревели. Из их глаз текли крупные слёзы. Женщины навзрыд ревели вместе со своей скотиной и громко причитали, но всё равно тянули верёвками упирающуюся животину со своими помощниками. Картина не для слабонервных, но такова была в реальности жизнь в дереве.

Лёшка, поступив в институт, иногда сомневался в правильности выбора своей профессии, связанной с ведением охоты. Моральный аспект добычи животных не вписывался в его тогда ещё не до конца сформировавшееся мировоззрение, но, увидав это, он твердо решил для себя, что неожиданная и быстрая смерть зверя от пули или самолова будет гораздо гуманнее, чем выращивание животных в домашних условиях для забоя.

Бычок потянул два с лишним центнера. «Маловато, конечно, можно б было ещё годик подержать, но дядька сказал – до весны сена на всю скотину не хватит!» – вслух деловито рассудил Санька, получая квитанцию от приёмщика, по которой в конторе сельпо можно было получить расчет деньгами или дефицитными продуктами. На обратной дороге они зашли к его тётке Маруське, всегда улыбающейся, с забавным говором и выраженным акцентом на гласные, из-за чего казалось, будто она не говорит, а распевает.

– Э-э, вона-а ка-акой ты бра-авый-то вы-ы-махал! – протянула она.

– Дак уже, поди, двадцать один стуканул, а ты думала, всё мальчиком буду? – усмехнулся Санька.

– Так-а, а на до-олго к намо-о-то?

– Дак-а почти на три недели, в тайгу пойдём с товарищем на учёты!

Узнав, что Сашка собирается в лес, она пообещала ему к завтрашнему испечь булок десять хлеба и сбить на сепараторе пару литров сметаны. Сашка ответил довольным голосом: «Ну, не плохо б было!»

До обеда закололи борова, Санька свалил его точным выстрелом под ухо из Толиной тозовки. Как только он свалился, дядька сразу же разрезал горло ножом и спустил кровь, подставив таз. Пока он палил паяльной лампой и отскребал тесаком ошпаренную горячей водой щетину, Лёшка и Санька пилили и кололи на пластины лиственничные хлысты, их утром за бутылку притащил сосед Муха. Пожалуй, это был единственный товарищ Толика, который тем не менее на общих гулянках постоянно получал от него, но при этом никогда не обижался, потому как тот был его сослуживцем и даже старшиной их взвода.

На обед хозяйка наварила и нажарила свеженины, Лёшке казалось, что вкуснее этого мяса в своей жизни он не пробовал. Затем они снова занялись дровами.

С утра следующего дня скидали под навес сено, привезённое тем же Мухой, только потом начались сборы в тайгу. Дядька подчеркнуто строго наказал жене наложить пакет квашеной капусты, наморозить три круга молока и напечь в дорогу булок пять свежего хлеба да сдобных булок к чаю. Сам же отрезал свеженины и немного говядины. Студенты помчались переговорить к Анатолию Карпову, который только что вернулся из Чикоя. Он оказался невысоким, поджарым, как рабочая лайка, мужичком лет сорока, с бронзовым и морщинистым лицом, заросшим длинной чёрной щетиной, что совсем не совпадало с представлениями Лёшки о лучшем охотнике промхоза. Зато, на его удивление, Анатолий оказался интересным собеседником и весьма деловым человеком. Решили, что до речки Менжикен с ними поедет дядька Толя на конных санях, а дальше пойдут пешком на лыжах до его притока – ключа Пограничного, там заложат несколько учётных площадок по соболю, затем продолжат маршруты по учётам копытных.

– А покажешь нам, как на соболя капканы ставить? – осторожно спросил Санька.

– Покажу, чего не показать, возьмите несколько однёрок, может, и поймам одного-двух, – ответил Анатолий.

Сашка с Лёшкой так обрадовались, что решили купить в магазине вместе с продуктами бутылку водки, чтоб в лесу отблагодарить Анатолия, ведь далеко не каждый охотник стал бы делиться своими секретами.

С обеда до позднего вечера студенты шили и подбивали свои новые магазинные «охотничьи» лыжи конскими камусами. Сашка в прошлом году выпросил их на конюшне после выбраковки коней и, выделав, растянул гвоздями, мездрой наружу, на задней стене дядькиного сарая. Лёшка специально привез с собой маленькие гвоздики из города и казеиновый клей вместо рыбьего, которого не нашёл, чтобы промазать швы и по краям шкур. Он про это прочитал в журнале «Охота и охотничье хозяйство», который он постоянно выписывал, а иногда ещё и прикупал старые номера с интересными статьями в книжном магазине «Букинист».

Ещё раз, проверив по спискам, всё ли у них имеется для недельного похода, Санька с чувством полной готовности выключил свет, и студенты улеглись спать. Лёшке всю ночь снилась кедровая тайга, которую он, по большому счёту, ещё ни разу в жизни и не видел, с бурыми лохматыми медведями, точь-в-точь как на картине Шишкина. Утром в летней кухне стало прохладно, замёрзший Лёшка ни свет ни заря, растопил печку. Дядька пришёл через полчаса и попросил студентов слазить в подполье, чтоб набрать с собой в тайгу полведра картошки да немного морковки.

– Во-о, теперь заверни мешок вон в тот старый тулуп и стяни верёвкой!

– С голоду точно не помрём! Продуктов на месяц! – подмигнув Лёшке, произнес радостный Санька.

– Идёшь на неделю, бери на три – закон тайги! – подняв указательный палец вверх, протянул дядька.

Коня подвели к загруженным саням, запрягли и тронулись. Анатолий Карпов уже ждал их возле своего дома, сидя на своих санях. Продукты перебросили к нему. Дорога оказалась долгой, она тянулась сначала полями, затем по реке Кумыр между увалами – так в Забайкалье называют голые сопки, покрытые разнотравьем и мелким кустарником, потом стали подниматься вверх рекой Менжикен. Её берега поросли смешанным лесом с преобладанием лиственницы даурской, понемногу поднимались к перевалу ближе к границе с Монголией.

Морозный воздух был необыкновенно свежим и чистым, от этого у Лёшки иногда перехватывало дыхание. Он жадно ловил глазами всё вокруг, всё это было страшно интересно для него. Постоянно встречались переходы животных через реку: строчки лисиц, следы от прыжков белок, чётки горностаев, норок и колонков. Часто взлетали то рябчики, то каменные глухари. Несколько раз кормящиеся изюбри на махах убегали от реки, но самих их не видели, так как скрип полозьев саней, обитых лентами металла, был слышен издалека, зато на снегу было чётко видно ямки от их огромных прыжков. Товарищи записывали все следы карандашами в своих блокнотах.

– Вот бы ща изюбришку-то стрельнуть, оправдал бы, однако, дорогу! – мечтательно произнес дядя Толик.

– Может, повезёт, так и стрельнем! – вторил ему Санька.

Выше река была почти полностью покрыта наледью, и в нескольких местах дядька останавливал коня и проверял крепость льда, простукивая его обухом топора, чтобы конь не провалился под лёд. В зимовьё прибыли к обеду, оно стояло прямо на берегу реки. Дров было только на растопку, и Анатолий Карпов, выругавшись на промышлявших тут горе-охотников, вытащил из саней бензопилу «Дружба» и тут же свалил пару сушин. Затем выпряг коня и подтащил им хлысты к входу избушки, распилил их на чурки чуть меньшого размера, чем железная печь зимовья. Дядька распрягать коня не стал, а дал ему остыть, накрыв потником, только потом напоил водой и насыпал овса в старое ржавое ведро.

Разгрузив всю поклажу, Лёшка с Санькой накололи дров, растопили печь и поставили кипятиться большой чайник, покрытый толстым слоем жирной чёрной копоти. Затем нарубили мяса в котёл и залили его водой с ледяшками, поставили его рядом. Сашка решил сварить щи, которые были основной едой в их посёлке. Зимовьё было небольшое, но достаточно высокое. В центре над столом было большое застеклённое окно, справа и слева – широкие дощатые нары, матрасы и одеяла были туго свернуты и повешены на верёвках под потолком. «Это чтоб мыши не почикали!» – пояснил Саня удивившемуся Лёшке.

Пообедав и привязав коня Анатолия Карпова за повод к своим саням, Сашкин дядька уехал домой. Студенты и охотник занялись хозяйственными работами: раскололи оставшиеся чурки, отложили продуктов для похода в вершину ключа Пограничный, остальные подняли на лабаз, который стоял рядом с зимовьём. Он представлял собой небольшую дощатую площадку, сделанную на четырёх рядом стоящих деревьях, на высоте пяти-шести метров с приставной лестницей, которая была прислонена к соседнему дереву. Снизу до высоты трех метров стволы деревьев были обиты жестью. «Чтоб ни медведь, ни мыши не могли забраться!» – объяснил им Толя Карпов.

Утром следующего дня вышли с рассветом, пристегнув ремнями креплений лыж к своим ичигам, Лёшка и Санька подняли свои большие станковые рюкзаки, куда они ещё с вечера сложили на всякий случай кучу ненужных вещей: плоскогубцы, молоточек, гвоздики, проволоку, фотоаппараты, запасную тёплую одежду. Толик, наблюдавший за их сборами, хихикал про себя, но ничего не сказал, а ночью, когда студенты заснули, добавил им туда ещё по хорошему булыжнику, которыми была обложена стена у печки. Саня подкрякнул, подняв эту тяжесть утром. Лёха же сделал вид, что ему всё нипочём, но через час ходьбы их плечи стало резать лямками рюкзака и ныть спина, однако студенты терпели, нельзя было показать свою слабость перед бывалым охотником. Ещё через час ноги стали гудеть. Ближе к полудню решили сварить чай. Санька, скинув рюкзак, полез в него за котелком и заваркой, тут он обнаружил двухкилограммовый булыжник, завернутый в его одежду.

– Ты каво мне тут подложил? – подняв бровь, раздражённо спросил он Лёшку, так как такая шутка была популярна в их студенческой среде.

– Ничего я не подкладывал!

Тут Лёша залез к себе в рюкзак и обнаружил камень точно такого же размера. Он вопросительно посмотрел на Толика, тот громко засмеялся:

– Это вам, чтоб запомнили, что в лесу за плечами каждый грамм – килограмм! А то вы там набрали всякой хрени! Вот теперь будет вам урок на всю жизнь!

– Ладно, давай костёр разводить! – сказал успокоившийся Сашка, выбросив булыжник в снег.

– Давай! – радостно поддержал Лёшка, вышвырнув свой.

Добравшись до последнего с нашей стороны зимовья, студенты бросили там все лишние вещи и продукты, взяв с собой только ружья и блокноты, и налегке побежали в кедровник закладывать учётную площадку.

Кедрач был покрыт чистым, глубоким и абсолютно белым, как сахарный песок, снегом, будто посыпанным алмазной крошкой, поблескивающей в солнечных лучах, проходящих через густые кроны деревьев. Высокие, могучие кедры в два обхвата с лохматой, темно-зелёной хвоей, казалось, врезались в небо. Сашка на фоне их виделся Лёше меленьким и абсолютно незначительным, даже лишним, как, впрочем, и сам он в этой полной и совершенной гармонии природы.

По ходу их постоянно сопровождало несколько навязчивых кедровок, перелетавших с макушки на макушку. Их громкая трескотня разлеталась по морозному воздуху на всю тайгу, будто они предупреждали других обитателей о том, что непонятные и ненужные природе существа зашли в их снежное королевство. Пахло болотным багульником и кедровой хвоей. От переизбытка кислорода Лёшка ощущал какое-то лёгкое опьянение. Он внимательно и заворожённо рассматривал эту совершенную, безупречную гармонию, незаметно для себя влюбляясь в неё, словно мальчишка в идеально красивую и абсолютно не доступную для него актрису с обложки глянцевого журнала «Советский экран».

Следов соболя было много. Заложив учётную площадку, студенты подсчитали все свежие четки, отмечая их направления в своих блокнотах. Заодно метили следы белки, которая уже активизировалась после зимней стужи и часто бегала парами. Самцы начали преследовать самок.

– Весна, гормоны торжествуют! – с довольным видом громко произнес Сашка перефразированные стихи Пушкина.

– Да, красота необыкновенная! – думая о своём, невпопад ответил Лёха.

– Тайга как тайга… – пожав плечами, буркнул Саня.

– Не просто тайга, а огромный, красивый дом для всех зверей и птиц.

Лёшка хорошо знал всех воробьиных и говорил Сашке, когда тринькали клесты, свистели синицы, выдавали переливающиеся трели щуры, чичкали чечётки или цвикал поползень. Санька удивленно поднимал брови, оттопыривая нижнюю губу, потом, не выдержав, спросил:

– А ты отколь всё знаешь-то?

– Я певчих птиц в детстве держал, воробьиных практически всех по голосам знаю. Знаешь, чем клест-еловик от обыкновенного, или, как ещё говорят, сосновика, отличается? Еловик – клинь-клинь голосит, а сосновик – тринь-тринь!

– Хм, да я их в глаза-то ни того, ни другого не видал!

– У них клювы перекрещиваются, специально природа так задумала, чтоб им семена из шишек ели и сосны ловчей доставать было.

– Тебе диплом на кафедре биологии у Богородского писать надо, по птицам!

– Так я к нему и записался дипломником!

– А ты у кого? – спросил Лёшка.

– Я у профессора Литвинова! – гордо ответил Сашка.

– Литвинов личность серьёзная, не зря его все студенты боятся! Он тебя своей наукой замучит. Сам зоологом станешь! Ну, или ботаником! Ха-ха!

– Сам ты ботаником станешь! – грубо отрезал Саня.

Сашка был на их курсе отличником, хотя и не был зубрилой, как некоторые. Учёба ему давалась легко, память была отменная, ему было достаточно услышать или прочесть один раз, и информация надежно сохранялась в его голове. Хотя он не отличался от других, курил и выпивал на студенческих гулянках, мог и крепким словцом иногда завернуть. Лёшкина же память была другой, выборочной, к нему прилипала только интересная информация, хотя учился тоже без особой напряги, но часто пропускал не интересные ему лекции, а перед сессией судорожно заполнял эти пробелы учебниками.

Вернувшись в зимовьё, они обнаружили спящего Анатолия, с головой накрытого ватным одеялом, на углу печки стояли горячая похлёбка. Откинув одеяло, Толик закурил, затем спросил:

– Ну что, студенты, сколько соболей насчитали?

– Плотность хорошая, перепромысла нет! – пояснил Сашка.

– А кто его тут изводить-то будет? Охотятся любители, рядом Монголия! Там вообще на него никто никогда не охотился! Завтра туда сбегаем, я вам покажу, сколь там его, – просто ужас!

– А за это ничего не будет? – настороженно поинтересовался Лёшка.

– Тут пограничников-то нет, они только летом раз в три месяца на конях проедут, ну даже если встретят тебя, водки выпьют, ежели нальёшь, да довольные уедут! Это же наша шестнадцатая республика! Они, где граница-то проходит, точно не знают! Их там три линии идёт, а какая из них, мало кто точно скажет! – спокойно сказал Анатолий.

– Так, что не дрефь, Лёшик! – с ехидцей в голосе добавил Санька.

Преддипломную практику в начале пятого курса все студенты-охотоведы называли промысловой. Ждали её как нечто особенное и важное в своей студенческой жизни. С августа на полгода уезжали в свои заветные таёжные уголки и зарабатывали там хорошие деньги, собирая грибы, ягоду, заготавливая рыбу или икру на Дальнем Востоке, мясо северного оленя на Таймыре, Чукотке и в Магадане, а с середины октября начиналось самое главное – время пушного промысла. После собирался материал для дипломных работ в конторах, где они часто договаривались, чтобы им присылали вызов на работу, если, конечно, удавалось заинтересовать своими способностями руководство промыслового хозяйства. Лёшка снова решил ехать вместе с Сашкой в Мензу. Работать охотоведом там, после института, ему, честно говоря, не хотелось, а вот поохотиться да ещё и на участке вдруг уволившегося и переехавшего в родной Чикой Толика Карпова, желание было огромным. Сашка сказал, что уже договорился с Серёгой Молоковым, выпускником их факультета, который недавно устроился туда на работу, чтобы тот дал им возможность поохотиться до Нового года на ключе Кирилловском – участке Анатолия. Толик им ещё на учетах хвастался, что добывал там по пятьдесят-шестьдесят соболей, да и белок немало, когда двести, когда больше пятисот. Соболя первого сорта, то есть самого тёмного и без дефектов, тогда принимали по двести рублей за головку, а белку по четыре рубля двадцать копеек, почти два килограмма докторской колбасы или четыре обеда в институтской столовой. Сделав свою нехитрую калькуляцию, они решили, что легко заработают по несколько тысяч.

Лёшка вырастил себе охотничью лайку по кличке Флинт – кобеля ярко-рыжей масти. Крутохвостого, с идеальным на первый взгляд экстерьером. Он взял его щенком у своего товарища-старшекурсника Андрея Сульдженко из помета его породистой, очень красивой, белой восточносибирской лайки. Но где-то, видно, стрельнул в её генеалогическом древе дефект, быть может, от когда-то случайно заскочившего во двор соседского Бобика – у щенка не встали уши, из-за чего весь его экстерьер оказался никчёмным, как дворняжке родословная на восемь листов. И чем больше Лёшка массировал их, цеплял лейкопластырь и всякие держатели, тем больше они опускались, становясь в конце концов похожими на уши спаниеля. Однако белку он искал исправно, правда, лаял чересчур азартно, высоко подпрыгивая, грыз кору на деревьях, часто не слыша по своей лопоухости, что та уже перескочила на соседнее дерево и ушла верхом. Но Лёша считал, что это не так страшно, он был уверен, что его кобель обязательно будет работать по соболю, мать-то с отцом «рабочие», как говорил Андрюха…

Приехал Лёшка в Мензу в первых числах октября, уже побывав с тремя однокурсниками в Верхоленской тайге, на реке Тутуре, на заготовке кедрового ореха. Сашка с ними ехать не пожелал и ждал Лёшу на месте, целыми днями пропадая на реке, где удил ленков и хариусов. Лёшка, увидав в сарае дядьки три сорокалитровых бидона, заполненных солёной рыбой, не удержался и спросил:

– Тебе куда её столько, продавать, что ли, будешь?

– Не, у нас все родственники рыбу любят, через месяц уже спрашивать будут, где б ещё хвостик найти!

– Дак так её небось всю выловить можно?

– Каво ты? Всю жизнь, сколь себя помню, как рыба скатывается, по столь и ловили.

– Ну в общем-то ни сетью, ни неводом же?! Всю, наверное, не выцарапаешь…

– На наш век хватит! Поехали завтра вместе, ещё денёк порыбачим? Что поймаем, с собой на белковьё возьмем, а уж послезавтра собираться в тайгу начнем? – хитро прищурив глаза, спросил Санька.

– Так у меня ни снастей, ни спиннинга нет, ты же не сказал, что можно будет рыбачить.

– Мушек я накрутил, дам тебе парочку, удочку из талины сделаем, наплыв с винной пробки, грузило из свинцовой пластины! Это тебе не город, здесь все так рыбачат!

– А на чем поедем?

– Коня у дядьки возьмем, на нём и поедем!

– На одном, что ли?

– У него конь мощный – троих в седле выдюжит!

Приготовив нехитрую снасть и проверив её в кадушке наполненной водой, Санька уложил в сумы большие полиэтиленовые мешки под рыбу, соль, котелок и пакетик с продуктами.

Утром он разбудил Лёшку с первыми петухами, затопил печь, поставил на неё чайник. Наскоро позавтракав, выехали с восходом солнца. Ночью был заморозок и под копытами коня с хрустом ломался тонкий ледок, покрывший частые лужи на дороге. Над забайкальской тайгой медленно вставало большое ярко-оранжевое солнце, кусты покрывались влагой от тающей изморози. После получаса езды они пересекли вброд реку и ещё минут через пятнадцать остановились. Санька распряг коня и привязал его за кончик узды верёвкой, другим концом к толстой березе на луговине. Затем зашел в кусты и вытащил припрятанное им длинное удилище из прямой прогонистой сосенки и, расправив голяшки болотных сапог, забрел в реку. На границе воды с берегом стояла корочка тоненького, хрустально-прозрачного гладкого припоя льда. Река парила.

– Ты каво стоишь? Бери топор и руби себе удочку! – сказал Саня.

– Сначала посмотрим, будет ли чего ловиться!

– Куды она денется! – уверенно заверил Сашка.

Закинув свою снасть, он тут же резко подсек удочкой скрывшийся под воду наплыв. Кончик её изогнулся, затрепетал и задергался. Саня стал боком выходить из воды, плавно ведя крупную рыбину под водой к берегу, затем рывком, вскользь по камням, выбросил её на берег. Это был крупный ленок на полтора-два килограмма. Положив удочку, он подошёл к извивающейся полумесяцем на гальке яркой рыбине, с золотисто-розовыми боками, с тёмными пятнами поверх них, и, подцепив её двумя пальцами под жабры, ловко перехватил за хвост другой рукой, с оттяжкой шлёпнул головой о крупный камень. Ленок, мелко задрожав, затих. Радостный Саня бросил его на дно толстого полиэтиленового мешка.

– Первый есть! – довольным голосом промолвил он и, присев, смыл с рук рыбью слизь, – Лиха беда начало!

Воодушевившись, Лёшка сразу побежал искать себе удочку. Однако рядом с речкой ничего подходящего не нашлось, – талины были короткие, березки и осинки кривые, поэтому пришлось подняться в лесок повыше, где он нашел и срубил себе на удочку тоненькую, но длинную лиственницу и сразу обтесал её верхнюю половину ножом, нижнюю не стал, чтоб не засмолить руки. Вернувшись обратно, он обнаружил, что Санька вытащил ещё одного крупного ленка и пару хариусов по полкило.

– Я смотрю, у тебя дело пошло?

– А куда оно денется! – ответил улыбающийся Саня и снова подсек рыбину.

Привязав настрой к удочке, Лёшка распустил подогнутые голяшки резиновых сапог и зашёл в воду на бороздку чуть выше ямы, где стоял Санька. Первый раз снасть спустилась по течению без поклевки. Лёшка прибавил глубину на десяток сантиметров и забросил снова, настрой, словно зацепившись за дно, начал плавно притапливать наплыв. Лёшка дернул удочку и почувствовал, как леска задрожала вместе с удочкой, рыбина была крупная. Он вывел её по воде к берегу и так же, как делал Саня, рывком вскользь вытащил из воды на каменистую косу. Это был килограммовый хариус. Довольный Лёха подошёл к нему и, отцепив мушку, шлепнул его камнем, чтобы тот не трепыхался. Хариус был тёмно-стального цвета, с прямыми линиями из мелких чёрных точек по бокам, будто рассекающих его пополам, и огромным полукруглым спинным плавником, покрытым ярко-радужными кругами. Руки сразу впитали в себя запах свежей рыбы.

– Смотри, какой красавец!

– Ага, крупный, такого здесь редко встретишь, – ответил удивленный Саня.

Обловив эту яму, они перешли на другую. Ближе к обеду выпотрошили и пересыпали крупной солью всю рыбу, которой было уже килограммов под сорок, затем, сварив котелок кипятка, заварили чай и перекусили малосольным хариусом, которого Санька предусмотрительно присолил ещё утром. После решили переехать на другую сторону реки, где, по словам Сашки, можно было поймать тайменя. У него там был спрятан так называемый «спиннинг» – палка с прикрученной к ней проволокой инерционной катушкой с одной стороны и большим кольцом – с другой. Блесна была самодельной, из нержавеющей столовой ложки, с ярко-красной подмоткой на кованом тройнике, на которую, по его утверждению, брал любой таймень. Обкидав большой залив, Сашка выудил таймешонка килограмма на четыре. У Лёшки спиннинга не было, поэтому приходилось только наблюдать за рыбалкой товарища, сидя на берегу. Санька перешел к яме у выхода залива и встал на упавший в воду ствол сломанной толстой лиственницы. Когда яркая блесна уже подходила к его ногам, из глубины вдруг метнулось что-то огромное, с головой, похожей на пятилитровый котел. Пасть раскрылась, и ярко-красный тройник оказался внутри. Стальная ложка сначала встала как вкопанная, повиснув на верхней челюсти рыбины, затем отправилась в бездну ямы вместе с полутораметровой чёрной тенью, развернувшейся на месте. Сашка явно не ожидал такого поворота, глаза его чуть не вылезли из орбит, а лицо стало бледным и сосредоточенным. На воде расходился круг от вильнувшей хвостом рыбины. Он, не выпуская спиннинга из рук, упорно пытался удержать катушку. Было слышно, как по костяшкам его пальцев застучали её рукоятки, а леска с напряженным свистом, переходящим в звон, разрезая воду, уходила вглубь улова. Он уже почти полностью остановил катушку, переместив центр тяжести назад, как вдруг перетянутая леска со звуком «птьу-ю-у…птык» лопнула, впившись одной из половин в воду, другой взлетев вверх. Потеряв равновесие, Саня полетел назад спиной, не выпуская спиннинга из рук, и плюхнулся в воду, в сторону берега. Всё произошло настолько стремительно и неожиданно, что Лёшка даже не успел что-нибудь посоветовать или как-нибудь поддержать друга. Тот, мокрый и разочарованный, выбрел из воды и принялся снимать болотники, чтобы слить из них воду.

– Это что за крокодил-то был?! – наконец выдавил из себя опешивший Лёшка.

– Таймень! Килограмм на тридцать пять, не меньше! Да черт с ним, что сошёл, блесну вот жалко! – с явно искусственным безразличием в голосе произнес Сашка.

– Нашёл чего пожалеть, ложку железную?! Тут такая рыбина сорвалась!

– Это не просто ложка, эта блесна – фартовая…

– В институтской столовой можно сколько угодно таких фартовых натырить! Ладно, я пошёл костер разжигать, а то тебе сушиться надо, да чаю поставлю вскипятить, горячим сразу согреешься.

Лёша, надрав бересты и наломав мелких сухих веточек, стал разжигать костер у большой кучи белёсых палок, веток и стволов, что в Сибири называют наносником. Жар из них отменный, так что Санька быстро подсушил свою суконную куртку и армейские штаны. Перекусив хлебом с солёным салом и глотнув горячего чайку, запаренного с листьями дикой смородины, они отправились обратно, – запасных блёсен у Сашки больше не оказалось.

Вечером они составили список продуктов и необходимых вещей для своей первой промысловый охоты, которую здесь называли белковьём. Завезти их обещал дядька Толя. По плану на завтра им предстояло закупить продукты, спички, сигареты, набрать керосина в канистру и арендовать пару лошадей. Хорошо, что Лёшка предусмотрительно приобрёл в городе несколько стекол для ламп и батарейки для транзистора, здесь всё это было страшным дефицитом. Ещё им нужно было получить малокалиберные винтовки – тозовки, и патрончики к ним.

Весь следующий день Лёшка чувствовал внутренний волнительный трепет, который обычно охватывал его перед выездом на охоту. Первым делом решили отправиться к Серёге Молокову – новому охотоведу. Тот встретил студентов искренней улыбкой, от которой на его щеках всегда образовывались ямочки. Сергей был хоть и невысокого роста, но крепко сложенным малым, носил аккуратно подстриженные чёрные усики, глаза его имели весёлый прищур, и он почти всегда улыбался. Все знали, что он служил на флоте, потому как в его речи часто всплывала фраза: «моряк на суше не дешёвка!» На выбор он предложил студентам несколько новеньких пятизарядных ТОЗ-17 01, партию которых промхоз только что закупил, или старые, тяжёлые ТОЗ-8, которые часто называли ломами. Новые, легкие тозовки лежали в больших деревянных ящиках, ещё завернутые в промасленную бумагу. Пластиковые магазинчики на пять патронов были привязаны к верхней антабке шпагатом. Студенты решили взять их. Постреляли из нескольких по тетрадным листкам с нарисованными кругами, прикреплёнными во дворе на поленнице. Лёша выбрал ту, что стреляла всех кучнее. Все её пули на двадцать пять метров, отмеренных им шагами, цеплялись друг за дружку, но ложились немного вправо, однако он знал, что это можно легко исправить, чуть сдвинув мушку в ту же сторону. Сашка же взял ту, что била по центру, решив, что все они одинаковые. Патронов взяли по двадцать пачек на брата, сложив их в мешочек из плотной ткани, что по просьбе Лёшки сшила его мама.

Затем они направились в магазин, единственный во всей деревне, с простым и коротким названием – «сельпо», сокращение от «сельское потребительское общество». В деревянном доме из кругляка был один большой зал, но из двух условных половин: продуктовой и хозяйственной. Поздоровавшись с продавщицами, Санька засунул руку во внутренний карман и достал из него свернутый вчетверо тетрадный листок, на котором всё было четко расписано по порядку, и даже по значимости от соли до сигарет «Прима». Продавщица не торопясь выкладывала из больших деревянных лотков или стоящих рядом мешков сыпучие продукты в их мешочки большим полукруглым алюминиевым совком, затем ставила их на большую площадку красных весов с длинной стрелкой, уходящей к высоко расположенной полукруглой шкале, в противовес на малую ставились разные по весу гири. Если продукта не хватало или было много, она ловко добавляла или убавляла его своим черпаком. Всё измерялось килограммами, укладывалось сначала в мешочки, потом в большие полиэтиленовые пакеты, затем в крапивные мешки и туго завязывалось верёвкой. В конце взяли большой мешок муки и два сухарей, с учетом кормежки собак. Всё мешки на своих горбушках стаскали к тетке Маруське, которая жила совсем рядом, чтобы потом перевезти на коне к дяде Толику.

В пекарне купили сорок булок хлеба, плотно уложили их в два крапивных мешка и стянули вязками и также утащили к тетке. Добродушная тетя Маруся дала Сашке трехлитровую банку сметаны и ещё наложила полный пакет квашеной капусты. Затем друзья направились в контору промхоза, где выписали у главного зоотехника в аренду двух коней с упряжью для завозки в тайгу продуктов и с квитанцией отправились прямиком на конюшню. Конюхом работал Гоха – мужичок невысокого роста и неопределенного возраста, в засаленной фуфайке и замусоленной кроличьей шапке-ушанке с торчащими по разные стороны «ушами» и тёмно-коричневыми пятнами от махорки между пальцев. Лицо его было небритым, смуглым, с глубокими паутинками морщин у глаз. Он долго смотрел на их квитанцию, почесывая затылок, затем, хитро прищурившись, спросил Саню:

– Ты же читать-то умеешь, так говори, чаво пишут-то?

– Так чтоб двух хороших коней дал с упряжью!

– Прям так и сочинили – хороших? А где ж таких взять-то не написали? На белковье, чо ли, собралися?

– Ну, собрались уже, чаво дома-то сидеть? – на его же манер ответил Сашка.

– Это, паря, верно, ежели ноги ходячие, то надо по тайёге бегать. Белка ныначе будет – орех, молвят, бравый.

– Ну так что, коней-то дашь? Кобыл не надо, у нас грузу много.

– Дам, коль поймам, вон овса гребни-ка в вядроко с бочки-то, – скомандовал Саньке Гоха, снимая со столба две узды.

– Ты моему городскому другу поспокойней дай, он толком не ездил никогда.

– Чаво не дать-то, дама…

Забрав у Сашки ведро с овсом, Гоха пошёл к группе коней, стоящих в большом загоне, и, поставив его к своим ногам, спрятал узды за спину. Кони прекрасно понимали, зачем конюх нёс упряжь, не торопились подходить к нему, лишь фыркали, тараща выпуклые глаза на ведро, и перетаптывались с ноги на ногу. Первым не выдержал светло-серый конь и подошел к ведру, уронив его длинной мордой, рассыпав приманку. Гоха, чуть подождав, когда он наберет губами овёс в рот, накинул на него узду и, вставив удила в пасть, вывел, подав Сашке конец повода. Затем опять зашел в загон и, схватив за гриву карего, который тоже подошёл к рассыпанному овсу, надел узду и повел к студентам.

– Кому какого? – спросил Саня.

– Ентова Карьку тебе! – ответил Гоха и привязал коня к жерди загородки, – Сивку – твоёму товаришу. Пошли за сёдлыми.

Саня привязал серого рядом с карим, пошёл вслед за конюхом, Лёшка последовал за ними. Передвигался Гоха, как старик, ширкая по земле кирзовыми сапогами с подвернутыми голяшками, мелко перебирая ногами и сильно сутулясь. Сняв с полки под навесом два седла, он подал их студентам вместе с потниками.

– Ты нам сумы ещё дай! – попросил Саня, хотя те и не числились в квитанции.

– Сумы? А сумы суш-шый дефисыт! Одни тока и остались…

– Ладно, давай хоть одни… У Мухи вторые попросим! – рассудил Санька.

Накинув сначала потники, а затем сёдла на спины коней, они стали затягивать подпруги. Лёшка смотрел, как всё это делает Сашка, и повторял за ним. Подпругу тот затягивал, упираясь коленом в бок животного, с силой тащил ремень на себя, стараясь застегнуть пряжку как можно туже. Затянуть туго у Алексея не получилось, так как конь шарахался от него, почувствовав его неуверенность. Зафиксировав подпруги как смог, он вывел сивого вслед за Саней за забор конюшни. Сашка, зажав повод узды в левой руке, ей же взялся за переднюю луку седла и, вставив ногу в стремя, легко вскочил на спину Карьки. Лёха, внимательно наблюдавший за ним, решил, не дожидаясь помощи, сделать то же самое, но животное, чувствуя его нерешительность, стало отходить от него боком. Лёшка уже сунул ногу в стремя, но Сивка сместился, и наездник повис в воздухе. Подтянув себя к седлу, Лёша лёг на него животом. Конь, заржав, заходил под ним, однако Лёшке удалось перебросить ногу и сесть в седло, но повод он упустил и не успел воткнуть вторую ступню в стремя. Сивка начал высоко подпрыгивать, пытаясь скинуть седока, затем рванул галопом по полю. Лёшка держался за седло как мог, но через сотню метров бешеной скачки оно стало съезжать набок вместе с ним. Он свалился на землю, сильно ударившись спиной. Носок правой ноги предательски зацепился за стремя, и конь потащил его за собой, стараясь ещё и лягнуть задними ногами. Впереди стоял высокий забор, Сивка чуть притормозил, отворачивая от него, в этот момент стремя, ослабнув, слетело с Лешкиной ноги. Только теперь, оказавшись позади, он разглядел отвисшие семенники и понял, что это не мерин, а жеребец.

– Живой? – спросил подъехавший Саня.

– Вроде как, – протянул Лёха, тяжело поднимаясь с земли.

– Вот Гоха чёрт! Просил же дать тебе спокойного коня!

– Тут в Мензе, видно, все такие шутники…

Санька подъехал к вставшему в переулке у зеленой травы Сивке, прямо с коня схватил его за узду и вернулся Лёшке, затем произнес:

– Держи крепче, я седло поправлю.

Слез с коня и, ослабив ремни, вернул съехавшую под брюхо сидушку на место и с силой затянул подпруги.

– Может, лучше поменять этого жеребца на мерина или кобылу? – спросил Лёша.

– Ну, пойдем узнаем у Гохи, может, и поменяет.

Взяв за повод коней, они вернулись на конюшню. Гоха напряженно улыбался, еле сдерживая смех, он, конечно же, наблюдал за ними через щель в заборе.

– Ты каво дал ему жеребца-то, ещё и молодого? – спросил Саня.

– Так ты ж сам сказал, генералу – генеральского! Чё ж он, на мерине-то будет плестись?

– Каво?.. Я сказал, городскому – спокойного! – громко проорал Сашка.

– Так я слышу-то, паря, хреново, надо было сразу так и голосить!

Сменив коня, студенты перевезли продукты в дом дядьки и стали укладывать их вместе с вещами в сумы. Затем Лёшка пристрелял свою тозовку, чуть сместив на ней мушку, после этого насёк её керном, на всякий случай ещё и запаял сверху паяльником, попросив его у Толика, чтоб точно не сдвинулась.

В суете сборов день пролетел незаметно. Ещё раз, пробежав по спискам – всё ли они закупили и сделали, студенты с чувством выполненного долга улеглись спать. У закрывшего глаза Алексея поплыла картинка с хитро улыбающимся лицом Гохи, мелькающими перед лицом копытами Сивки, он так и заснул с тревожной гримасой на лице. Утром их разбудил дядя Толик, распахнув настежь двери летней кухни, он громко прокричал:

– Эй, охотники! В это время уже на белковьё выходить надо, а вы всё храпите! Так спать будете – ничего и не добудете!

– Встаем, встаем! Ты нам будильник дай с собой, – потирая глаза, ответил Саня.

– А где его взять-то? Там, паря, печку топить надо, так что будет вам там холодный будильник.

Заседлав коней и накинув сумы, они уложили продукты и вещи, приторочили к сёдлам топоры, мешки с овсом, канистру с керосином и верёвки, затем отвязали собак и расселись по коням. На этот раз Лёшка не сплоховал и сел как положено, однако его старый мерин, на которого поменяли серого жеребца, постоянно отставал, и Саня, сломав прут, протянул его Лёхе.

– Во тебе, начнёт дурака валять, так по ляжкам ему, да с оттяжечкой!

– Понял!

Прописанное лекарство подействовало моментально, и мерин стал иногда даже переходить на рысь. До полудня ехали с хорошей скоростью, без остановок. После полудня старый кобель дяди Толика стронул с лёжек и погнал изюбрей в сторону границы с Монголией, вверх по реке Менза, и, чтобы его не потерять, решили подождать, а заодно сварить чаю и перекусить. На небольшой лужайке развьючили и распрягли коней. Собака вернулась часа через два, вся мокрая, с сосульками на боках и обиженная на хозяина, который не пошел за ней.

– В воде держал изюбрей! – уверенно сказал дядька.

– Да, если б не заезд, можно было б мяска-то добыть, – с сожалением пробурчал Саня.

Завьючив коней, тронулись дальше. Дорогой собаки загнали две белки, которых пришлось добыть, чтоб не отбить азарт у щенков. Шкурки оказались ещё невыходными, но Толик сделал вывод, что ещё дня три-четыре и станут нормальными.

К Кирилловскому зимовью подъехали уже затемно, проехав больше семидесяти километров. Оно было недавно срублено, пахло сосновой смолой и стояло в небольшой пади с распахнутой настежь дверью. Вопреки ожиданиям Алексея, оно оказалось довольно просторным и высоким. Первым делом сняли сумы, нашли там новенькую керосиновую лампу, заправили и зажгли ее. Она осветила жилище. Двое широких нар стояли по бокам, между ними было окно, вернее, проем для окна, на котором целлофан был изорван на мелкие ленты, по-видимому, когтями или зубами медведя. Под окном стоял большой стол, где могло спокойно обедать человек шесть. Над дощатыми нарами были длинные полки, на них стояли пустые стеклянные банки с разной мелочью, коробки из-под пороха, правилки для шкурок соболя и белок. В правом углу находилась железная печь-буржуйка. Смахнув первой попавшейся под руку тряпкой грязь и мышиный помет со стола, Сашка с Лёшкой принялись менять целлофан на окошке, прибивая его рейками к дощатой раме. Затем затопили печь, притащили из ключа воды, наполнили и поставили кипятиться чайник, рядом котелок для супа, и пошли помогать Толику распрягать и привязывать коней.

– Ну что, студенты, понравилась изба?

– Зимовьё хорошее, главное, чтоб тёпло было! – ответил Сашка.

– Это теперь от вас будет зависеть, не поленитесь, проконопатьте мхом все шели, пустые пазы, проемы да на потолок глины добавте, а то в морозы зубами стучать будете!

– Завтра глянь потолок. Подскажешь, чего куда надо! Собакам-то варить будем?

– А как же, их морить нельзя. Настоящий охотник сначала собаку накормит, потом сам есть будет. Ставьте сразу воду на костёр кипятить, вон у костровиш-ша ведро собачье стоит. А я покажу, как белку обдирать да болтушку варить.

Весь следующий день студенты занимались хозяйственными работами: конопатили зимовьё, укладывали мох, а затем засыпали глиной углы крыши, где просвечивали щели между досок. Свалили несколько сушин полуторометровой двуручной пилой, напилили и накололи про запас дров. Разложили и развесили все продукты, убрались в зимовье, прокипятили и отмыли с содой всю зимовейную посуду. Дядька уехал после десяти. Вниз да налегке ехать было вдвое быстрей. Сашке он оставил двух восьмимесячных щенков, которых вырастил специально для него, старого кобеля забрал с собой, так как на белку и соболя тот не реагировал, а гонял только крупных зверей.

Уже в сумерках они закончили работу и направились в избушку. Внутри было невероятно много мышей, кто-то из заезжавших охотников бросил на полу мешок с остатками овса, и те растащили его по всем углам: в обувь, под нары, в карманы старой одежды и, чувствуя себя хозяевами, шныряли по полу, иногда устраивая с писком мышиную возню – драки между собой. Лёшка нашёл под нарами старую плашку и начал на них охоту. Поначалу плашка давила в среднем одну мышку в пять минут, через час – в десять, затем в пятнадцать. Санька сначала вел статистику, записывая цифры в тетрадке, потом ему это надоело, и он решил самых наглых отстреливать из тозовки, а заодно попрактиковаться в стрельбе. Вначале он не мог приноровиться и постоянно мазал. Затем, сделав поправки на близость, начал попадать в цель. Отстреляв штук пять, Сашка решил испытать себя и по бегущей мишени, с упреждением, но никак не мог попасть. Одна жирная полевка словно издевалась над ним, бегая от печки до угла, вдоль порога двери, как в тире мишень «бегущий кабан» туда-обратно. Саня, мазанув пару раз, так обазартился, что стал стрелять навскидку, но, не рассчитав, попал в чайник, стоящий на полу, от которого пулька, срикошетив, с напряжённым свистом или, скорее, даже воем пролетела в миллиметрах от его уха. Мало того, что он замял чайник, так ещё и чуть не остался без уха.

– Вот если бы она тебе в лоб попала, то, наверное, ты б додумался, что больше стрелять не стоит, а может, уже бы больше ничего думать и не смог, по причине полной остановки деятельности коры головного мозга! – пофилософствовал Лёшка, лёжа на нарах, пуская жирные кольца дыма в потолок от сигареты.

– Ни хрена себе! – промолвил не на шутку испугавшийся и побледневший Сашка.

– Во-во. Думать надо, чего творишь-то! Это тебе не пластмассовая пулька для ружьишка из детского мира, а свинцовая, она даже рикошетом насквозь прошить может! С этого момента у Саньки навсегда пропало желание стрелять по мышам…

На следующий день друзья сбегали на разведку вверх по ключу и добыли трёх белок. Ошкурив их, студенты обнаружили, что они по-прежнему второсортные, с синими лапами и такими же полосками по бокам. Но полоски стали светлее, и теперь было понятно, что белка вот-вот должна дойти до нужной кондиции.

После обеда стали конопатить избушку. Занятие нудное, но необходимое – в зимовье светились щели по углам. Было очевидно, что с приходом крепких морозов в зимовье станет холодно. Ещё они засыпали глиной все мышиные лазы под окладом. Когда счет отловленных мышей перевалил за сотню, в избе стало намного спокойней спать. Вечером, при помощи шила, крючка и капроновой нити, промазанной гудроном, подшивали подошвы, вырезанные из транспортерной ленты, к новым ичигам. Выйдя на двор ночью, студенты обнаружили, что прижал морозец. И они решили с утра приступить к первому в своей жизни пушному промыслу.

Лёшка долго не мог заснуть в предвкушении наступающей охоты, думал о своем, ворочаясь с одного бока на другой.

Позавтракав ранним утром, они сложили в свои солдатские котелки продукты для обеда и сухарики для поощрения собак и разошлись в разные стороны, разделив между собой сектора охоты, – одному справа, другому слева от зимовья.

Свой первый день промысла каждый запомнил на всю свою жизнь. С утра был хороший морозец, под ногами хрустела подмёрзшая подстилка из пышного мха, разнотравья и лишайника. Лёшка поднялся на хребет и направился по многовековой звериной тропе прямо по гребню толстым перестойным кедровником. Под ногами валялось множество шишки-паданки, и он подбирал её и с удовольствием пощёлкивал орешки на ходу. На мелочь он даже не обращал внимания и поднимал только самую «жирную» с крупной чешуйкой, за которой обычно прятался крупный кедровый орех. Смолёвую не брал, чтобы не пачкать пальцы. До девяти часов Флинт носился, как угорелый, но всё без толку, белка, видимо, ещё не спускалась, а учуять её верховым чутьём у него не хватало таланта.

Первую он нашёл, только когда пригрело солнышко и грызун активизировался. Издалека послышался его азартный, звонкий лай. Чем ближе подходил Лёшка, тем агрессивней лаял пёс. Лёша ещё издалека стал рассматривать верхушку кедрины, под которой крутилась собака, но ничего не смог заметить. Подойдя ближе, он увидел зверька с шишкой в зубах, сидящего на нижнем сучке, подергивающего своим пышным хвостиком, торчащим вверх, загнутым на конце дугой, дразнящим собаку. Чтоб не вспугнуть белку, он плавно опустился на колено, прицелился в голову и спустил спусковой крючок. Послышался сухой, но резкий, словно удар плети, щелчок. Белка и шишка разлетелись в разные стороны. Флинт схватил на лету падающую смолевую шишку и тут же открыл пасть, выплюнул её с каким-то отвращением, мотнув головой. В это время Лёшка поднял зверька, сказал псу: «Это тебя охотничий бог покарал, чтоб не жамкал пушнину! Ходи теперь со смолой во рту, как белка!» Потом, спрятав зверька, залез в рюкзак и, достав сухарик, бросил его рыжему.

Вторую и третью пришлось долго искать и даже стрелять по макушкам, но зверьки оказывались на других рядом стоящих деревьях. Четвертую заметил самостоятельно, когда в обед, спустившись в ключ, варил себе чай… Заметив черновинку на макушке кедра, которая сместилась, он понял, что это была белка.

Возвращаясь обратно соседним хребтом, молодым кедровником, он добыл ещё пару штук. Одна из них была ходовая, – бежала, перепрыгивая с одной кедрушки на другую, не останавливаясь, так что Лёшке пришлось потратить несколько патрончиков.

Вечером Сашка принес четыре белки, у Лёшки получилось шесть. За ужином друзья бурно делились первыми впечатлениями. Всю неделю не было снега, он лежал только на северных склонах. Белка была активной, часто спускалась вниз, и рабочим собакам было б легко её искать. Однако Сашкины щенки пока толком не понимали, чего от них требуется, а Лёшкин Флинт лаял, только когда чувствовал, когда белка заскакивала на дерево, но не слышал, когда та уходила, поэтому Лешке приходилось подолгу искать её на соседних кедрах. О соболях с такими помощниками пока даже не приходилось мечтать. С каждым днём мездра зверьков становилась всё чище, и студенты решили не бегать за соболем, чтобы не тратить зря время, а больше налегать на белку.

К исходу первой недели их собаки стали работать намного лучше. Каждый из студентов часто добывал по десятку зверьков. Чтобы пушнина не пачкалась в крови, сделали «кармышины» – специальные сыромятные шнурки с жестяной иглой на одном из концов. На них насаживали белку через глаз, так что к концу дня получалась меховая гирлянда, или, как говорил Лёшка – патронташ, который они вешали через плечо. Вечерами, при свете керосиновой лампы, поймав на транзисторе какую-нибудь музыкальную программу, снимали шкурки, затем мездрили их специальными не очень острыми ножами. После пялили на правилки, чтобы пушнина имела красивый, товарный вид.

Время летело незаметно. Студенты всю работу распределяли поровну, готовили по очереди, раз в неделю делали себе выходной, в такой день они заготавливали дрова, стирали одежду, устраивали «баню», моясь прямо в зимовье. В середине ноября снег стал глубже, морозы сильнее, а белка тайкой и менее подвижной, увидев собаку, она застывала на деревьях. Это сразу же стало отражаться на результатах. Уходило больше патронов, поэтому студенты решили ходить вместе, чтобы один выпугивал её, стуча по стволу палкой или топором, а второй смотрел на верхушку дерева, где шевельнется. Лёшка стрелял немного лучше и, чтобы тратить меньше патронов, стрелял в основном он. Вскоре белка из-за сильных морозов совсем перестала двигаться, отсиживалась в гайнах, и собаки вообще перестали её чувствовать. К этому времени они добыли без малого четыреста шкурок.

Передохнув пару дней, товарищи решили переключаться на капканный промысел соболя. Три десятка капканов Лёха привез с собой, два десятка Сашке подарил Толик Карпов, нарисовав ему на схеме свой тайник, десяток купили в госпромхозе. Капканы разделили поровну, каждый тщательно подгонял их, чуть подтачивая концы сторожков напильником, прикручивали к цепочкам проволоку, чтоб можно было не терять время на это на путиках. Лёша даже решил на всякий случай выварить свои новые капканы от заводского масла в хвое, чтобы они не пахли металлом, как на волка, Сашка над ним подсмеивался.

Сначала студенты пытались ловить соболя на приманку, но он на неё никак не реагировал, корма было очень много, поэтому, если даже он проходил рядом, не совался в шалашики или дупла, где они клали подтушенные куски разной дичи. Окончательно разочаровавшись в этом способе, студенты решили переключаться на ловлю «под след», для чего решили прокладывать на лыжах каждый свои путики.

Лёшка шёл по ключу, еле волоча свинцовые ноги, притороченные брезентовыми ремнями к тяжёлым камусным лыжам, покрывшиеся льдом после того, как он провалился в наледь прикрытую снегом. Страшно хотелось горячего чая и курить. С утра он взял с собой только три сигареты, чтоб не тратить время на перекуры. В обед он не варил себе чай, а перекусил всухомятку сухарями, на ходу заедая комками снега: надо было успеть закольцевать два путика. И это ему удалось сделать, он соединил две большие охотничьих тропы, проходящие по разным сторонам большого ключа. Теперь он был уверен, что сможет проверять их за один дневной ход.

Впереди постоянно виднелся мыс, за которым оставалось всего триста метров вверх по ключику до заветного зимовья. Временами Лёшке казалось, что ему не хватит сил доплестись до него. Ноги гудели от напряжения, глаза заливало солёным потом. Лыжи то и дело запутывались в ернике, и, чтобы протащить их, приходилось невероятными усилиями напрягать ватные мышцы. Стало смеркаться. Заветный мыс никак не приближался, а казалось даже, что удалялся. Наконец Лёшка вышел на лыжню, поворачивающую к зимовью, и, подойдя к двери, перевел дух. Не сгибаясь сдернул таяком (посохом) ремни крепления, затем юксы и, сойдя с лыж, снял понягу. В окне не было света. «Сашки ещё нет, странно!» – подумал он. Следы уже было невозможно разглядеть. Саня обычно приходил раньше него. Сам Лёшка всегда пытался объять необъятное и постоянно запаздывал, хотя ходил быстро и по многу. Краем глаза он заметил, что из трубы парил бесцветный дым, но не придал этому значения. Отворил дверь и шагнул вперед, лицо обдало теплом. В зимовье было темно, но протоплено. «Сашка, видимо, был, но куда-то вышел», – решил Алексей.

Надо было пройти к столу и зажечь керосиновую лампу. Он стал вглядываться в сумрак, вдруг холод пошел по его спине, а волосы зашевелились под шапкой. На фоне окна он увидел непонятное маленькое существо, сидящее боком к нему с непропорционально огромным, изогнутым носом, горбатой спиной, небольшими ручками и огромными кистями. «Что за чертовщина, откуда здесь этот карлик-нос?» – подумал ничего не понимающий Лёшка и шагнул назад. Ощущение присутствия нечистой силы холодком окатило сознание.

– Ты кто? – напряженно выдавил из себя он.

– Конь в пальто! – грубо ответил знакомый голос, но как будто из глубины сознания.

– Саня, ты, что ли?

– А кто ещё! – послышался ответ.

Непонятное существо вдруг вытянулось, расправив горб, зажгло спичку и, подпалив фитиль лампы, надело на неё стекло, повернулось к Алексею. Нарастающий свет осветил лицо, и только теперь Лёша понял, что это был Сашка, только у него был нос вдвое больше обычного с рваными ранами на кончике.

Это был предпоследний вечер в тайге, на следующий день студентам предстоял тяжёлый путь в посёлок. Впереди оставалась не самая лучшая, но всё же необходимая часть промысловой практики: сбор материалов для составления отчёта в конторе госпромхоза. Сразу же после ужина студенты начали складывать вещи в свои высокие станковые рюкзаки: капканы, добытую пушнину, одежду, фотоаппараты, радиоприёмник и всякий нужный и не очень пригодившийся бутор. Хотя в этот раз вещей было гораздо меньше, чем в их первую поездку, станкачи всё же набились под самый верх, и вязок от верхней накладки только-только хватило, чтоб привязать узел. Общие вещи делили поровну, по их прикидке, вес каждого рюкзака был около двадцати килограммов – для дальнего перехода совсем даже нешуточный.

– Только бы лямки выдюжили, почти семьдесят километров топать! – не теряя оптимизма, воскликнул Санька.

– Куда они денутся, на авиазаводе делали – фирма веников не вяжет! – заверил Лёшка.

– Я, наверное, своих щенков запущу в зимовьё на ночь, пусть отдохнут перед дорогой.

– Они же нам спать не дадут!

– Будут вошкаться, сразу за шиворот и на улицу…

– Ну, запусти… Я своего не буду, а то всю ночь скалить зубы будут, не выспишься толком.

– Да уж, дорога завтра предстоит дальняя, отдохнуть надо хорошенько.

Вставать решили в семь, а «как только рассвет, – сказал Сашка, – сразу и двигать». Он запустил щенков и подкинул в печь на раскаленные угли пару березовых чурок, чтобы те всю ночь шарили, без большого жара. Лёшка долго не мог заснуть, было какое-то внутреннее волнение. «Скоро буду в городе, дома», – крутилось в голове… Уж очень хотелось увидеть своих близких, да и просто побродить где-нибудь в центре посреди людской толпы, полюбоваться красивыми иркутскими девчатами, сходить в кинотеатр на какой-нибудь новый фильмец, стрескать пломбир в хрустящем стаканчике. Так и заснул с улыбкой на лице.

Ночью послышались шебаршение и какая-то возня под Сашкиными нарами, затем одна из собак, заскулив, побежала, со всего маху громко ударилась чем-то твердым о дверь, распахнув её настежь. Лёша решил, что головой. За ней выскочила и вторая.

– У-у, черти окаянные! Каво там завозились?! – грубо завопил Санька.

– Ну, блин, говорил же тебе – спать не дадут! – завозмущался Лёшка.

Он решил встать и закрыть дверь, опустил ноги на пол и почувствовал, что вдохнул в себя едкий угарный газ. Сдерживая кашель и стараясь больше не вдыхать, он нащупал рукой на столе спички и зажег лампу. В зимовье, ровно на половину по горизонтали сверху стояла плотная пелена сизого дыма, как туман над утренней рекой, почти касаясь лежавшего Сашку. Лёшка раскашлялся и, схватив свою шинельку, сунул ноги в тапочки и выскочил на улицу. Следом выбежал Санька и завопил:

– Вот ни черта себе! Еще бы чуточку – и угорели бы к черту! Труба соскочила вбок. Ты видел?

– Да уж, если б не собачки, то повез бы твой дядька нас на санях вниз по речке вперед ногами, – набросив куртку, снова раскашлявшись, ответил Лёшка. – Будем считать, что нам сильно повезло!

– Я же ещё хотел ее, сразу как приехали, растянуть проволокой по разным стенам…

– Можно было и просто жестью обернуть и на проволоку. Чего теперь после драки махать…

– Да-а, надо было Толику Карпаву трубу-то чуть большего диаметра ставить, чтоб печная в неё вошла, а то поставил прямо на неё!

– Надо было… Главное, живые остались. Спасибо собачатам!

Собаки глядели на хозяина преданными глазами. Санька, погладив их по очереди, направился в зимовьё и, сняв куртку, стал выгонять ею остатки дыма. Лёшка, сдвинув трубу на место, достал с полки три крупных гвоздя и вбил два по разным стенам зимовья, а один в угол, где стояла печь. Затем нашел под нарами моток проволоки и, откусив плоскогубцами от неё три метровых куска, сделал из них растяжки, чтоб больше не сдвинуло.

– Теперь народу хоть будет место, где портянки посушить, – пошутил Санька.

– Гром не грянет – мужик не перекрестится!

Проснулись они немного позже запланированного. В избушке ещё пахло едким дымом. Вскипятив чайник, как всегда, заварили в нём кусок плиточного чая. Из продуктов оставались только макароны да немного свиного жира, отварив их, они поджарили привычную еду в чугунной сковороде. Еще было несколько лепёшек и пара кусков сахара, которые они решили оставить себе на обед. После завтрака товарищи помогли друг другу накинуть станковые рюкзаки и тронулись в путь.

Первую треть шли на лыжах по реке. Лёд был покрыт небольшим снегом, идти было удобно, можно даже сказать комфортно, если бы не впивающиеся в плечи лямки рюкзаков. Тон задавал Сашка, он пытался оторваться подальше, как говорят лыжники: взять «на рывок», но Лёшка не давал этого сделать, «наступая» ему на пятки. После того как река начала сильно петлять, пришлось выбираться на конскую тропу. Снега становилось всё меньше и меньше, и уже к одиннадцати часам передвигаться на лыжах стало невозможно, пришлось снимать их и нести в руках. А это было ещё дополнительными пятью килограммами, Сашка ещё больше увеличил темп ходьбы, а у Лёшки постоянно съезжали лыжи, которые тот клал поверх станкача, поддерживая за торцы. Руки стали затекать, плечи и ноги гудели, но молодость, азарт и соревновательный дух не давали ему отставать. Он приспособил из верёвочки петельку к рюкзаку, и лыжи перестали ёрзать и сваливаться. Теперь уже он вырывался вперед, а Сашке пришлось быть некоторое время догоняющим. Гонки с переменным успехом для каждого продолжались до обеда. Часа в два они решили сделать привал у небольшого ключа. Когда скинули рюкзаки с плеч, им показалось, что они взлетают.

Нарубили льда, быстро сварили кипяток и, заварив чай, перекусили. Кусковой сахар с лепёшками, казалось, был каким-то невероятно вкусным, но быстро закончился.

Первая половина была преодолена. В заначке у Лёшки оставалась последняя сигарета, и они растянули ее по-братски, делая строго по три затяжки. Темп ходьбы заметно падал, теперь они экономили силы и шли рационально, ноги сильно подсели, а до ближайшего стана ещё было не меньше пятнадцати километров. Когда солнце покатилось по сопкам и светового времени становилось совсем немного, пришлось снова увеличивать шаг, хотя ноги уже почти не слушались. По темноте они еле доплелись до скотоводческого стана Оёры, от него до посёлка оставалось всего часа два ходьбы, но силы закончились, и они решили проситься на ночлег.

Собаки пастуха залаяли издалека, затем путники увидели окно с тусклым светом от керосиновой лампы, это были самые тяжёлые метры, ноги дрожали, внутри потряхивало от перегрузки. Санька, увидав вышедшего из двери человека, сразу завопил:

– Свои, не пужайся!

– А мене каво пужатси? Я сам каво хошь могу напужать… Кондрашонок ли чо ль?

– Ты што ль, дядь Федор? Подсоби ношу снять…

Незнакомый Лёшке мужичёк, среднего роста и худого сложения подошел к Сашке и, не ожидая, что рюкзак настолько тяжёлый, чуть не выронил его, руки сразу ушли вниз вместе с ношей.

– Вы кавош такие тягости-то ташшите? Спины-то по-надсадите. За конем бы пришли, я бы вам дал.

– Некогды нам бегать туды-сюды. Да тут и кого идти-то с Кирилловского?

– Так верст шестьдесят, паря, точно будет. Дня два, поди, топали?

– Ну куды там, сёдни уже по светлому вышли, – гордо протянул Сашка.

Лёшке было интересно слушать Саньку, как он быстро переключился на местный диалект. Они зашли в большую избушку. Внутри, по центру, была большая кирпичная печь, по углам стояло несколько железных кроватей с панцирной сеткой. Было тепло.

– Куриво есть? Уши пухнут!.. – спросил Сашка.

– Сигареты покончались, завтри сменщик ужа приедет, тока самосад, вона кисет на столе…

Студенты бросились к столу, где рядом с тряпочным мешочком лежала газета, и сразу начали мастерить себе самокрутки. Табачок был, конечно, не первосортный, больше было крупных стеблей, от чего тот походил больше на махорку. Сашка смастерил себе «козью ножку» – цилиндрик, куда вошли три добрых щепоти, по принципу – как сворачивали бумажные кульки, торговавшие на остановках стаканами семечек городские бабульки. Лёшка скатал сигарку поскромнее, но уже после первой затяжки понял, что её ему хватит покурить на несколько раз, пробирало так, что из глаз покатились слёзы.

Сдав пушнину и собрав необходимые материалы для отчёта по преддипломной практике, через пару недель они снова встретились на занятиях в институте…

Алексей вышел из высоких, обшарпанных деревянных дверей Иркутского сельскохозяйственного института и приостановился на площадке из тротуарных плит возле лавки, где на протяжении пяти лет он сидел со своими однокурсниками на переменах. Нетерпеливо, будто в чем-то засомневавшись, раскрыл темно-синие корочки с огромным тиснёным гербом Союза Советских Социалистических Республик и крупной надписью под ним: «ДИПЛОМ». Внутри, на вклеенном вкладыше с водяными знаками, в строке «специальность» пером каллиграфа было аккуратно выведено чёрными чернилами: «биология – охотоведение». Документ был подписан размашистыми вензелями ректора, ещё какими-то двумя подписями и заверен в левом нижнем углу синей гербовой печатью. От недавно изготовленного удостоверения пахло типографской краской. Этот запах, свойственный новым книгам, с детства связывался у Лешки с чем-то таинственным, интересным. «Ну, вот и открылась дорога в жизнь…» – подумал он.

Спустя месяц он прибыл в охотничье управление Красноярского края, где по распределению он должен был получить должность охотоведа в Хакасском госпромхозе. Однако оказалось, что на его место каким-то образом получил назначение и уже уехал туда его однокурсник Виталорий – Виталик Воронков, который при получении направления имел гораздо ниже средний балл, соответственно, меньший выбор.

– Вот тебе и социалистическая справедливость! – сказал он молодой девчонке из отдела кадров, сообщившей ему эту неприятную новость.

Оставалось два места, охотоведа госпромхоза на Таймыре, с его бескрайней тундрой, северными оленями и песцами, или государственного охотничьего инспектора в только что созданном структурном подразделении при краевом управлении – оперативном отряде. Третьего было не дано…

– Блин, кто-то на Камчатку, кто-то на Сахалин, а я из Иркутска в Красноярск, – сказал расстроенный выпускник.

– Да не переживайте вы так! Поработаете у нас, а там, может, место, в каком-нибудь другом промхозе освободится, – посочувствовала нескладная веснушчатая девушка.

– Ладно, зачисляйте в свой оперотряд, – сказал Лёша и написал заявление, подумав при этом: «Все равно получу открепление и убегу в тайгу, а здесь его получить будет проще!»

Как оказалось, позже в этот же оперотряд были зачислены Павел Ситников и Алексей Аносов, его однокурсники, которые приехали в это управление после того же распределения. Отряд подчинялся первому заместителю начальника краевого управления Владимиру Кирилловичу Жалимову, его только что приняли на эту должность. Он не имел никакого отношения к охотоведению и совсем недавно был отправлен с каким-то скандалом на пенсию из службы Госавтоинспекции. Полковник в отставке сразу решил организовать военную дисциплину на новой службе охотничьего надзора. Утренние поверки и построения стали раздражать многих старых работников, однако всем приходилось терпеть. Лёшку, напротив, это забавляло и создавало благоприятную среду для его иногда саркастических шуток над новым начальником. Такими же объектами его насмешек стали работники, прогибающиеся под нового шефа.

Жалимов требовал, чтобы его «личный состав» приходил на эти утренние летучки с записными книжками и ручками. Вначале Лёшка постоянно забывал про это, но вскоре ему попался в универмаге красивый толстенный карандаш, будто облитый по белому фону яркими, разноцветными красками, с толстым красным грифелем, и малюсенькая записная книжка, чуть больше спичечного коробка. На очередных утренних сборах Алексей появился с новыми атрибутами. Полковник долго смотрел поверх очков на новоявленного Полунина, но ничего не сказал при хихикающих сотрудниках. После небольшой политинформации и раздачи патрульных листов Жалимов попросил Алексея остаться. «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!» – вспомнил Лёша продолжение нового (в то время) анекдота про раскрытую ширинку стареющего Мюллера.

Полковник долго смотрел на Алексея исподлобья тяжёлым взглядом, его правая бровь нервно подергивалась. Лёшке стало понятно, что, если бы это происходило в службе автоинспекции, от него бы сейчас не осталось и мокрого места. Однако он был уверен, что здесь бывшему милиционеру так вести себя не получится, и продолжал удерживать на своем лице искусно созданное удивление.

– У меня будет особо секретное задание? – вдруг таинственно спросил он.

– Смотрю я на вас и думаю, может, вам в цирк лучше пойти работать? Я помогу!

– А мне со зверюшками как-то больше в лесу хочется общаться, я ж для этого пять лет учился. А тут в армию угодил. Дайте мне открепление, Владимир Кириллович, пожалуйста, – уже жалобным голосом протянул Лёшка.

– Открепление дать, конечно, можно, только вот ведь его заслужить надо. Давай мы с тобой так договоримся: ты полгода добросовестно трудишься, показываешь пример другим, бросаешь свои цирковые выступления, а я по истечении испытательного срока напишу тебе хорошую характеристику и отпущу на все четыре стороны.

– Так я ж за эти полгода, как птица в клетке, захирею, мне же в тайгу надо, на волю!

– За свою волю люди веками боролись. Так что давай, зарабатывай…

Алексей вышел из кабинета озадаченный, он понял, что начальник оказался вовсе не таким уж глупцом, как ему казалось, и, ежели сразу зацепил его на свой крючок с наживкой, видно, придется ему полгода ходить по струнке.

– Ну что, получил по самые помидоры? – встретил его в коридоре хитро улыбающийся Димка Беленюк.

– Да не то что по самые, но зацепил, конечно, за живое, гадюка! – ответил Лёшка.

Лёшкина мечта сбылась – он вновь оказался на пороге Мензинского госпромхоза. Его знакомого, главного охотоведа, Сергея Молокова, не оказалось на месте, он, получив положенный отпуск, заехал со своим другом Петром Бузиным на белковье. Все остальные Лёшкины знакомые охотники также находились в тайге, поэтому оставалось только идти к директору Арефьеву, чтобы получить договор на промысел, а ещё лучше – устроиться штатным охотником на сезон охоты. Было уже четвертое ноября восемьдесят пятого года, и Алексей знал, что к празднику Великой революции основная часть охотников, так называемых любителей, уже выйдет из тайги, и она будет почти свободной. Директора он толком не знал, но, по отзывам, это был человек с непростым и даже сложным характером. Однако раз приехал, как ни крути, на приём надо идти. Притормозив у входа в кабинет, он обдумал свою речь и постучал в дверь.

– Входите, – послышался голос Александра Дмитриевича.

– Добрый день! – громко сказал Алексей, войдя в кабинет и, протянув руку, широко улыбнулся.

– Чем могу быть полезным? – спросил Александр Дмитриевич, поздоровавшись с Алексеем, затем закурил папиросу «Беломорканал».

Он внимательно посмотрел на Лёшку через очки с огромными линзами, разогнав рукой только что выпущенный клубящийся дым.

– Я выпускник Иркутского сельхозинститута, факультет охотоведения. Был у вас на практике в прошлом году и сейчас нахожусь в поисках работы. Хочу поработать у вас штатным охотником или охотником-любителем, конечно, если это возможно.

– Для чего же вас пять лет государство учило? Чтобы охотником работать? – спросил директор.

– Считаю, чтобы стать хорошим генералом, нужно сначала побывать в солдатской шинели.

– В чём-то, может, вы и правы, если, конечно, это искренние слова. А как же ваше распределение?

Алексей молча достал из кармана листок открепления, выданный Красноярским охотничьим управлением, и протянул его Арефьеву. Тот, положив папиросу в железную пепельницу с крутящимся механизмом, опускающим дно, протер очки носовым платком и внимательно ознакомился с бумагой.

– Хорошо, я могу вас принять штатным охотником до конца сезона, при двух условиях. Первое, вы должны будете охотиться на участке общего пользования Ондоли, там уже охотится новый охотник Иван Ульяхин, и нам станет спокойнее, если он там будет не один. Второе, вам нужно дождаться охотоведа Молокова, который будет через три дня, и заключить с ним наряд-задание на пушнину.

Лёшкино сердце заколотилось сильнее, ему захотелось крикнуть от радости: «Да, да!..», но он, конечно же, сдержался.

– А у меня две просьбы: аванс на продукты и помощь с конем, для заезда, – попросил Алексей.

– Хорошо, я дам распоряжение в бухгалтерию выдать вам двести рублей. Туда же сдадите свою трудовую книжку! И попрошу в конюшне дать вам коня. Завхоз выдаст вам оружие и патроны.

Лёша вышел из кабинета директора окрыленным, его мечта сбылась, он уходит на промысел! Закупив продукты и патрончики к мелкокалиберной винтовке, он решил не ждать приезда охотоведа, а сразу ехать к нему в зимовье и получить наряд-задание прямо там. Назначенный ему участок находился рядом. Сергей охотился как раз в том месте, где Лёшка белковал в прошлом году на преддипломной практике с Сашкой Кондратьевым. В бухгалтерии он выпросил пустой бланк наряд-задания и пошёл на колхозную конюшню. Директор уже сообщил конюху, чтобы Алексею выдали коня, сумы и седло. Лёшка невольно вспомнил, как студентом, во время промысловой практики, ему тут подсунули «спокойного коня» – только что объезженного жеребца-трехлетку, которого он, городской парень, не смог удержать в узде. Лёшка при падении тогда сильно ударился об забор и крепко ушибся. Он хорошо запомнил, что шутников в этой деревне хватает. На этот раз был другой конюх, и Алексей долго объяснял ему, что нужен самый спокойный конь. Наконец тот поймал и запряг карего мерина. Доехав на нём до гостиницы, Лёшка, разузнав, что имеются свободные места, решил переночевать в ней, а уж с рассветом трогаться в путь. Ещё раз, проверив список продуктов, он решил докупить три литра деревенской сметаны, два килограмма свиного сала, а на оставшиеся деньги сигарет «Прима». Впереди предстояли четыре долгих месяца промысла в тайге.

Проснулся он, когда ещё не было шести. Быстро позавтракав, он закурил и вышел. Во дворе на привязи стоял конь. Рядом лежал рыжий кобель по кличке Флинт, Алексей привез его из города. Флинту уже шел третий год, и Лёшка верил, что на этот раз он непременно научит его загонять соболя, ведь два с половиной года – это для кобеля уже рабочий возраст. Насыпав коню овса прямо на землю, он перекинул седло, а сверху сумы с продуктами, привязал к ним с разных сторон мешок с хлебом и полмешка овса. Затем Лёшка отвязал коня и собаку, сел верхом и тронулся. Начало светать. В деревенских домах из кирпичных труб уже потянулись вверх столбики дыма. Загремели подойниками бабы, приступавшие к дойке коров. Жизнь в забайкальских селах начинается рано – в шесть часов утра.

Проехав почти через половину деревни, Лёша удивился: его не облаяла ни одна собака. «Всю псарню в тайгу угнали на время промысла», – подумалось ему. Проехав километров десять, Алексей добрался до брода через речку Менза. Посмотрев на воду, он понял, что совершил ошибку, не переехав её вчера вечером. По широкой Мензе тащило шугу с кусками льда. Конь никак не хотел идти в воду, а если заходил, то, уколовшись о льдины, сразу разворачивался. Лёша понимал, что собака тоже не поплывет по воде, и решил посадить её на коня, однако конь этого совсем не желал и не давал ему садиться с собакой. Как только Лёшка брал кобеля под мышку, конь начинал брыкаться и уходить в сторону. После нескольких неудачных попыток Лёша перехитрил животное, накрыв его голову пустым крапивным мешком. Пока конь мотал головой, он быстро заскочил в седло и сдернул мешок. Обнаружив у себя на спине собаку, мерин сам помчался прыжками в воду, пытаясь скинуть обоих. Лёшка держался крепко, но пса он не удержал, и тот упал, когда уже была преодолена половина реки. Очутившись в воде, он вынужден был плыть к ближнему берегу. Выехав на берег, Лёша спокойно вздохнул: переправа пройдена!

Примерно на середине пути мерин стал идти тише и тише, и Лёшка, отломив с талины прут, стал подгонять его. Подъезжая конной тропой к очередному ключу, перед ним оказался глубокий брод, шириной метра четыре, полностью покрытый льдом. Сам ключик был небольшой, но с крутыми берегами, и его невозможно было переехать в другом месте. Конь встал и никак не желал идти дальше. Было заметно, что дно заиленное. Лёд был тонким, и мерин должен был легко проломить его. Лёша направил коня уздой и стеганул прутом. Конь сначала заходил на месте, затем скакнул в ключ, споткнулся и, куда-то провалившись, начал валиться на бок, телом проломив лёд. Всё произошло так быстро, что Лёшка даже не успел вынуть правую ногу из стремени, и она оказалась придавленной брюхом животного. Его стало быстро затаскивать под воду. Конь будто специально даже не пытался вставать, и Лёшкина голова стала скрываться под водой. Отчаяние охватило его: он был в капкане! Рука нашла на поясе нож, выхватив его, он с размаху ткнул в бок мерина по касательной. Конь заржав от боли, вскочил и выпрыгнул из ручья. Лёшка каким-то чудом успел выдернуть ногу из стремени. Выбрался он мокрым и грязным. Мерин, как ни в чем не бывало, спокойно стоял на тропе, пощипывая траву. Схватив за узду, Лёшка привязал его на травнике, снял сумы и достал сухую одежду. В одну суму набралась вода, однако ни вещи, ни продукты не замокли, потому что при упаковке всё было предусмотрительно сложено в большие целлофановые мешки. Лёша решил развести костер и немного подсушить суконку, а заодно сварить себе чаю.

К зимовью подъехал уже затемно. Несколько собак заливистым лаем встретили нежданного гостя. Скрипнула дверь зимовья, и высунулась голова Сергея. Включив фонарик, он недовольно пробурчал:

– Кого там ещё ночью черти носят?

– Свои, брат-охотовед! Нового штатного охотника! – гордо ответил Лёшка, слезая с коня.

– Алексей, ты, что ли? Какими судьбами? – спросил Сергей.

– Соскучился по Чикойской тайге, вот и рванул к вам на промысел.

– Что-то поздновато, заходи, гостем будешь, а мы завтра уже домой собрались!

Лёшка поздоровался с Сергеем и вышедшим следом Петром. Расседлал коня, отвел его в сторону и, привязав длинной верёвкой за ногу на травнике, снял узду и дал ему овса. Затем достал из сумы бутылку спирта, кусок сала и булку свежего хлеба, зашел в зимовье. Сергей зажег вторую керосиновую лампу. Посредине стола парила сковорода с только что пожаренным диким мясом. Лёша выставил пол-литра, сало и хлеб на стол и произнес, потирая ладони:

– Ну, я, как всегда, вовремя! Разводи!

Засургученную пробку бутылки с этикеткой, на которой большими буквами было напечатано: «Спирт питьевой», раскрыл ножом Пётр. Затем, зачерпнув из ведра половину эмалированного ковша воды, он медленно вылил в него чуть меньше половины бутылки спирта.

– В аккурат, сорок будет! – уверенно произнес он, помешивая ложкой содержимое.

Лёшка вспомнил про свою мокрую одежду и выскочил за дверь, достал ее из сум. Вернувшись, развесил по вешалам возле печки. Петр уже разливал отстоявшийся спирт по железным кружкам.

– Я тут по дороге искупался малехо, – сказал Лёша, сев за стол, и взял кружку.

– Нас с окончанием, тебя с началом промысла! – предложил тост Сергей и громко чокнулся с товарищами.

– Как я скучал по этой таёжке, как рвался сюда! Вы себе не представляете! – с нескрываемым чувством радости сказал Лёшка и опустошил кружку.

Выпили до дна и Пётр с Сергеем, все закусили хлебом с салом и принялись за жареное мясо.

– Как охота? Сколько добыли? – поинтересовался Алексей.

– Честно говоря, так себе, на пару двести пятьдесят белок, да четыре соболя моя Шельма загнала. У Петра собаки молодые, по соболю пока не идут, по белке хорошо, – ответил Сергей.

– Нормально… За двадцать-то дней, – отметил Лёшка.

– Белку мы тут почти всю подсобрали, так что давай больше на соболей нажимай, – добавил довольный Петр. – Да, сюда директор нового штатного охотника принял, Ваню Ульяхина. Чудак, конечно, начитался журналов про охоту и в тайгу решил из Перми за большим рублем поехать. Сам бестолковый, по тайге плутает, но умудрился купить в Красном Чикое у вдовы погибшего охотника рабочую суку. Он сейчас в Бородинском ключе. После нашего отъезда сюда должен прийти, я ему разрешил ловить капканами здесь. Ну а если тебя директор к нему в напарники принял, то вы уж с ним сами и решите, кто куда ходить будет. Ондоли тоже на днях свободные будут. Там сейчас где-то восемь любителей белку собирают. По соболю у них собак нет, так, если на вид случайно загонят. Так что можно и там покапканить. Соболя везде хватает, работы тебе – непочатый край!

Разлили и выпили ещё по одной.

– Вы завтра совхозного коня выгоните в деревню! Я тут вашего Ивана дождусь, там видно будет, кто где капканить да белковать будет, – сказал Лёшка.

– Не на себе ж его тащить, зацепим, – хихикнул Петр.

Утром следующего дня все встали с рассветом. Ехать на конях вниз по реке, да ещё и налегке, всегда гораздо быстрее, поэтому Сергей и Пётр не торопясь собрались, затем запрягли коней, сложили в сумы поклажу. Зашли в зимовье, выпить на дорожку по кружке чая. Сергей заполнил Лёшке наряд-задание на сорок соболей, сто восемьдесят белок, пять колонков и три горностая. Распрощавшись, ребята тронулись в путь. Лёша ещё утром заметил, что собака Сергея, Шельма, начала течь, и сразу привязал своего кобеля. Решил сегодня не идти в лес, а заняться заготовкой дров и другими хозяйственными делами. Кобель мог убежать по следу суки, а это ещё минус несколько уже драгоценных дней его белковки. После отъезда охотников Лёша занялся работой, и день промчался незаметно. Ночью прошёл небольшой снег – порошка.

Встал он очень рано, ему всю ночь снились погони за соболями, так было невтерпеж начать охоту. Он пил чай и всё время посматривал в окно, повторяя про себя: «Когда ж забрезжит рассвет?» Так и не дождавшись, сложил в понягу топорик, солдатский котелок, в него сухари, пару комочков кускового сахара, немного сливочного масла, чай, а в кармашки сунул пару капканов нулевки.

Вышел, когда только начало сереть. Кобель радостно начал лаять, при этом пытаясь облизать лицо отвязывающего его хозяина. Ему вроде тоже не терпелось начать охоту.

– Пороша, дружище! Нам с тобой сегодня соболя догнать нужно, аванс отработать!

Лёшка долго не мог смириться с мыслю, что больше не увидит Маркиза, он так привык к нему, что казалось, что это была потеря самого близкого друга. Так тоскливо стало на его душе. Теперь даже поговорить было не с кем, и он незаметно стал разговаривать сам с собой, а иногда даже с предметами. Обнаружив эту странность, он поначалу насторожился, но потом, вспомнив, что читал в «Робинзоне Крузо», что это случается со всеми, попавшими на необитаемый остров, успокоился. Иногда он тешил себя тем, что многие философы специально уединялись, чтобы познать в одиночестве много нового, не отвлекаясь от своих мыслей на мирские слабости, а Диоген так вообще жил в бочке.

Заняться было нечем, соболя ловить в подрезку было рано, он ещё совсем не тропил. Но тут Лёшка вспомнил, что под нарами ещё с прошлого года валяются древесные капканы для ловли белки, оставленные Толиком Карповым. Вытащив все давилки, он почистил их от мусора и ржавчины и пересчитал, оказалось двадцать три штуки. Четыре из них были с одной сломанной пружиной, от этого они были прослаблены. Но поразмыслив, что можно снять по одной пружине с неисправных и добавить к двум другим, Лёшка, достав плоскогубцы и немного повозившись, так и сделал. Теперь их стало двадцать один. «Что ж, число фартовое» – подметил он. Оставалось придумать, как правильно их использовать. Белка стала мало двигаться, больше отсиживаясь в кронах мохнатых кедров да по гайнам, да и подчистил он её с Маркизом основательно. «А что, если попробовать половить горностаев? – спросил он себя вслух. – Мех-то королевский, да и стоит в четыре раза дороже белки. Ещё и план по цветной пушнине необходимо выполнять».

Так было принято решение переходить на промысел горностая. «Там, глядишь, где солонгой, где колонок подвернется», – вторил себе Лёшка. Конечно, полной уверенности в успехе не было, зато имелось бездонное море энтузиазма, свойственного всем молодым охотникам. Ведь на то она и охота, чтобы экспериментировать, применять свою смекалку и верить в удачу.

Теперь ему было необходимо заготовить приваду, для этого он решил наловить мелких птиц, так как мышей в зимовье он давно всех выдавил. Привязав к тарелочкам капканов-нулевок капроновой нитью по кусочку сала, он поставил их под навес крыши, где обычно крутились синицы, поползни и малые пестрые дятлы, которые долбили своими клювами лежавшие там тушки соболей и белок. Кормить ими теперь было некого, однако Лёша не стал их выбрасывать, где-то в глубине души надеясь на чудо – вдруг Маркиз сам прибежит к нему…

Древесные капканы он придумал вбивать в заранее наколотые плашки из сухих кедровых чурок, так как в ернике по берегам ключей и речушек, где в основном обитает горностай, их крепить было не к чему. Пока колол плахи, заодно заготовил дров, в капкашки попалось несколько разных синиц, поползней и пара дятлов. Разрезав приваду на подходящие части, он сложил всё в пакетик и подвесил над печкой, чтобы куски побыстрей протухли, так хищники быстрей находят приваду. Затем он насторожил несколько плашек и, спуская их щепой с громкими щелчками, определил подходящее местоположение сторожка при установке, чтоб небольшой зверек смог легко его сдернуть. Как оказалось, для этого нужно было поставить углами сторожок и основание крюка, куда с другой стороны цеплялась приманка. Ещё, для сравнения уловистости, он решил установить несколько нулевок в искусственно сделанных снежных горках, как когда-то учили в институте по предмету «Техника добычи», тогда, может, и не будет смысла таскать достаточно тяжёлые плахи.

Вечером, сварив себе похлебки и настряпав хлебных лепёшек, он поел, затем попил ароматного чая с побегами дикой чёрной смородины вприкуску с комковым сахаром и вкусными «ландориками». По радиоприёмнику начался концерт, и Лёшка принял горизонтальное положение. Закурив сигарету, произнес вслух, как сказал царь Иван Грозный в одном из любимых фильмов: «Лепота!»

С рассветом, набив понягу плашками и капканами до верха, он двинул на лыжах вниз по широкой пойме реки в поисках горностаевых тропок. Снег был жесткий, он громко хрустел под лыжами, а в местах передувов был настолько плотным, что совсем не продавливался лыжами. Иногда ерник по грудь был таким густым, что приходилось подолгу искать проходы и обходить такие заросли.

Уже к обеду он выставил десяток плашек и несколько капканов-нулевок в местах кормежек и частых переходов горностаев. Плахи с давилками Лёшка втыкал в снег под углом, чтоб горностай мог легко взбираться к приваде, которая находилась под верхом, и в то же время чтобы снег не засыпал её, а слетал вниз. Капканы устанавливал, как и планировал, в снежных горках, нагребая их изгибом широкой лыжи, затем утрамбовывал горку шубенками и кулаком делал норку. После чего запихивал туда ловушку пружиной вперед, с привязанной к ней приманкой. Потом присыпал тарелочку мягкими пуховыми перьями.

Обратно протоптал лыжню другим берегом, делая для себя метки, заломав кусты ерника там, где нужно будет завтра поставить оставшиеся ловушки.

В следующие два дня Лёха выставил оставшиеся самоловы. Ему не терпелось пробежаться по путику – проверить правильность своих расчетов. Ночью не было сна, он ворочался, вставал попить воды, иногда закуривал. Ему постоянно думалось: «Вдруг зверьки не попадутся, вдруг моя теория ошибочна?» Это был какой-то спортивный, или скорее даже карточный азарт, когда человек то впадает в сомнение в удаче, то меняет его на предвидение своего фарта, с трепетом ожидая вскрытия своих и чужих карт…

Рассвет он проспал, соскочив уже в восемь. Быстро попив чаю с лепёшками, схватил понягу, сунул в неё приваду, открыл скрипучую дверь, высунулся наружу. Яркое солнце резануло по глазам, отражаясь от свежевыпавшего, абсолютно чистого, ослепительно-белого снега. Мороз был несильный, не больше двадцати градусов. Отбив лыжи друг об дружку, от прилипшего к камусам снега, он сунул носки ичигов в юксы и, застегнув крепления лыж, надел станкач, взял прислоненный к стене таяк и тронулся в путь.

На подъезде к первому капкану его сердце забилось чаще, задышалось глубже, в груди перехватило воздух. Но ловушка была не спущена. У следующего капкана ощущения повторились. Дуга была захлопнута, но зверька не было, лишь комок снега виднелся на плашке. Однако, подойдя ближе, он увидел, что из снежного комочка торчит хвостик с чёрной кисточкой на конце, символ того самого королевского меха, что когда-то, много веков назад, украшал мантии царских особ.

Лёшка выпустил из себя задерженный в груди воздух и радостно воскликнул: «Есть! Я всё правильно рассчитал!» Аккуратно вытащив дужку из изогнувшейся тушки зверька, он бережно уложил горностая в матерчатый мешочек и, засунув в карман своего рюкзака, помчался дальше. Третьей ловушкой была снежная горка, там, к его радости, тоже попался горностай. Лёшка остался доволен собой. Человеку для счастья иногда надо совсем мало – просто чтоб его задумки сбывались.

Из остальных проверенных на путике ловушек он снял ещё одного горностая и одного солонгоя – достаточно редкого зверка, немного больше первого, но расцветкой похожего на колонка, только не такого яркого цвета, а чуть темнее и без белого пятна под челюстью.

Теперь была полная уверенность, что его план сработал, ещё это было неплохим приработком, да и наряд-задание по цветной пушнине было почти выполнено.

Вечером, обдирая зверьков специально припасенным для этих целей медицинским скальпелем, Лёшка размышлял о том, как кому-то повезло родиться царской особой, жить себе в почете без всяких проблем, всё на свете можно себе позволить, лучшие портные, рядом всегда самые красивые кузины, дал приказ – все бегут исполнять… Однако ж, с другой стороны, ты должен управлять целым государством, обеспечивать его безопасность, возглавить армию в случае войны, совершать что-нибудь хорошее, заботиться о своем народе, иначе войдешь в историю как слабак или, ещё хуже, как супостат какой-нибудь. А сколько их потравили? Нет уж, лучше быть охотником. Сам себе король тайги…

Тут он случайно резанул подхвостовую железу, что имеется у всех куньих и скунсов, в нос ударил невыносимый запах, такой, что пришлось на некоторое время выносить зверька на улицу и проветривать избушку. Алексей знал, что этим запахом горностай спасается от других хищников, как и скунс. После того как все шкурки были сняты и обезжирены, Лёшка стал изготавливать для них правилки, выстрагивая их ножом из наколотых сухих плашек, чуть уже беличьих, и натянул на них шкурки горностаев для просушки. Солонгоя натянул на беличью.

Горностай, попавший в капкан, имел большой кровоподтек и даже разорванный мех от удара дугами, а это по книжке «Стандарты мехового сырья» было большим дефектом. Зверьки, попавшие в давилки, были с абсолютно белой мездрой, и Алексей решил снять все нулевки, они снижали стоимость меха в несколько раз. Он, закончив работу, задул лампу и уложился спать, в печке мирно потрескивали дрова, а по полу прыгали рыжие зайчики – отсветы от огня, сквозь дырки, насверленные в печной двери для подачи воздуха. На душе было уютно и спокойно – состояние полной удовлетворенности и гармонии с природой.

За пару недель в его мешке с пушниной прибавился десяток горностаев, два солонгоя и один колонок. Когда следов в округе практически не осталось, он решил, что пора переключиться на соболей, которые уже к тому времени начали понемногу тропить, снег становился для них глубоким, и, чтобы экономить силы, они стали пользоваться своими следами.

Лыжню первого путика Лёшка прокладывал целых три дня, начиная с раннего утра и возвращаясь по темноте. Он проложил её по водораздельным хребтам ключа Кирилловский. Сначала с левой стороны кедровниками, затем с правой, где была старая гарь, а на третий день соединил их по вершине, как когда-то на практике, только на этот раз путик получился гораздо длиннее, потому что уходил дальше и был шире, подсекая вершинки ключиков с другой стороны водораздела. Лёшка старался учесть все свои прежние ошибки, делал затески в тех местах, где были переходы соболя на прыжках, чтоб знать, будет ли он ещё пользоваться своим следом. Если была тропка со сбежками или разбежками, сразу ставил в след капканчик. Капканов было не так много, потому приходилось экономить, но тем и хорош самоловный промысел, что здесь многое решается головой, удача тут больше зависит от смекалки и наблюдательности, чем от предвидения и каких-то высших сил. Хотя порой казалось, что не обходится и без них. Второй путик Лёша проложил по тем местам, где на практике ходил Сашка Кондратьев, вверх по реке Убур-Катанце к границе с Монголией. Третий сделал по ней же вниз с кольцом по Нижнему и Среднему Бельчиру. А при проверке понемногу, частями, увеличивал его и протоптал себе обратный путь другой стороной.

Вечерами он тщательно готовился: нарезал ножницами салфетки, аккуратно укладывая их в твердую тетрадную корочку, которая имела свое постоянное место в большом заднем кармане станкового рюкзака. Понемногу усовершенствовал ножом свой основной инструмент – деревянную лопатку, делая всё тоньше, чтобы лучше снимать верхний слой снега-пухляка. В конце концов она превратилась в легкий, полукруглый совочек на длинной ручке, её место было в другом боковом вытянутом кармане. Всех капканов было чуть больше шестидесяти. Лёшка установил лимит на каждый путик – не больше двадцати, и поставил перед собой важную задачу – за три недели добыть как можно больше соболей, так сказать, «снять сливки», отомстить Ульяхину за его подлость, за отказ от договоренности по продаже Маркиза. Поэтому работал он на износ, без выходных и проходных, не жалея своих ног, твердо зная, что только они «волка кормят».

Уже через две недели в его мешке с пушниной под крышей зимовья прибавился десяток шкурок соболей. Алексея захватил какой-то невероятный азарт, да и фортуна, видно, была на его стороне. Чуть не каждый день он снимал то одного, то двух соболей. Погода тоже была благосклонна, почти не было снега, лишь изредка выпадала небольшая порошка, которая не засыпала самоловы.

Проверяя путики, он иногда буквально предчувствовал, в какую ловушку попадет зверек. Когда он издалека замечал выбитые зверьком участки снега, сердце ёкало и бешено колотилось. По каждому путику пробегал раз в три дня, чтобы мыши не успевали портить драгоценные шкурки. Соболь почти весь был тёмным, самого ценного баргузинского кряжа.

Лёшка заметил, что становится суеверным. Стал вставать с одной ноги, наматывал суконную портянку, а затем обуваться сначала с левого ичига, если же второпях вдруг делал с другой, то был почти уверен, что удачи сегодня не будет. Самое удивительное, что в основном так и получалось.

Примерно за пять дней до нового года по радиоприёмнику передали, что идёт снежный циклон, и Алексей решил денек отдохнуть, а затем начать снимать капканы с путиков. «Сливки» уже лежали в мешке – без малого тридцать соболей. Ульяхину, конечно, Лёшка ещё оставил немного, но, для того чтобы поймать даже десяток, потребовалось бы мастерство, которого явно не было.

Снимая капканы с первых двух путиков, поднял ещё три соболя. С третьего вернулся пустой – до него прошла росомаха и повытаскивала за потаски воткнутые им в снег почти все ловушки. Лёшка удивлялся, зачем она так делает. «Вот чертовка улавливает запах моих рук на палках и выдергивает!» – догадался он. Однако настроение всё равно было превосходным. Повалил снег с метелью, все его лыжни должно полностью замести, это его и радовало – когда придет после него нечестный охотник, не сможет воспользоваться ими. Продуктов оставалось не так много, но вещей, пушнины и капканов было достаточно, и Лёшка понял, что за один раз ему всё не вытащить. Разделив груз поровну, он решил перенести первую часть прямо перед Новым годом в зимовьё Бородинского ключа, там и встретить праздник, впервые в своей жизни в одиночестве. Специально для этого случая у него была припасена бутылка горькой настойки «Стрелецкая», он тоже сунул ее в рюкзак, завернув в одежду.

По дороге вспугнул каменного глухаря, который со снежным фонтаном, шумно хлопая крыльями, взлетел из-под снега, взгромоздившись недалеко от тропы на лиственнице. Алексей добыл его с первого выстрела. «Вот тебе и праздничный ужин!» – произнес он довольным голосом. Дальше тропу пересекала соболиная тропка со сбежкой, и он, не выдержав, опять стянул с плеч ружье и станкач и полез в него за капканом. За пару минут установил его и тронулся дальше.

Зимовьё было немного меньше, но достаточно уютным для одного, а самое главное, теплым. Затопив печку несколькими поленьями, что валялись под нарами, он вышел на улицу, обнаружил совковую лопату и решил закидать нижние венцы снегом, чтоб пол был теплей, затем законопатил несколько просвечивающих дырок, свалил сушину и напилил двухручкой про запас дров. Ульяхин не оставил ему ни одной чурочки. Лёшка уже так насобачился это делать в одиночку, что чурбаки только отлетали от лесины. Еще он сам научился разводить и точить зубья, однако эта пила была в хорошем состоянии, ему лишь пришлось только чуть подправить.

Стемнело рано. Алексей, закончив с дровами, набрал полную охапку и направился в зимовьё. Керосина в лампе не оказалось, посветив фонариком, он нашел в бутылке из-под шампанского немного солярки и заправил ею лампу, почистил стекло газетой и зажег фитиль. Лампа, потрескивая, стала сильно коптить. «Да, это тебе не керосин… ну, вот, завтра ещё и его придется тащить!» – сказал себе он.

Надо было браться за приготовление ужина. Он подбросил дров, вытащил из рюкзака глухаря и начал снимать с него шкуру – ощипывать и палить пух времени не было. Тушка птицы уже задубела. Закончив с птицей, вспомнил, что не набрал воды и, взяв топор с ведром, отправился в ключ. Вернувшись, залил большую кастрюлю водой, обмыл птицу под умывальником и, нарезав кусками, бросил в закипающую воду половину, остальное сложил в пакет и вынес на мороз. Картошка давно закончилась, поэтому шурпу пришлось варить с макаронами. Еще из «деликатесов» оставалась баночка сайры в масле, целая луковица, кусок сала и последняя булка замороженного белого хлеба, которую он распарил над кастрюлей с кипящей водой, уложив на две щепы. В зимовье запахло свежей выпечкой. Раскрыв складным ножом консервную банку, он нарезал колечками половинку луковицы, вторую искрошил в суп, затем сел за праздничный стол и включил оттаявший транзистор. На длинных волнах поймал радиостанцию «Маяк». Сразу стало как-то уютней на душе. Когда маленькая стрелка на его наручных часах, висевших на гвоздике, подходила к девяти, он, распечатав горькую, налил четверть кружки. Ему ещё ни разу в жизни не приходилось выпивать в одиночку, но… всё когда-то случается впервые. Как только большая стрелка стала на двенадцати, он произнес: «Вот и наступил Новый год на Камчатке!», – вспомнил и перечислил всех своих однокурсников, которые уехали в те края по распределению. Прозвучал сигнал «Маяка», он продолжил: «Ну, что, с Новым годом охотоведов, охотников и всех им сочувствующих Камчатки!» и, ударив ободком кружки о бутылку, выпил. Горячительный напиток стал приятно обволакивать теплом желудок, и Лёшка с удовольствием закусил сайрой с хрустящим лучком на почти свежей корочке хлеба. Затем принялся за шурпу. Такую вкуснятину он давно уже не ел. Глухарь был каменный и нестарый, его мясо гораздо нежнее и вкуснее обыкновенного.

Ещё через час он выпил за магаданцев, затем за хабаровчан и к своему Новому году он уже был порядочно захмелевшим. «Человеку для счастья иногда так мало надо!» – рассудил он. Ближе к двенадцати Лёшка произнес: «Родных и близких! Ну и Лёшку забре… забро… тфу, забравшегося в таежку… с Новым годом!» и по-глупому захихикал. Зазвучал гимн Советского Союза, он встал, выпил и, прокричав трехкратное «у-р-р-а!», стащил с гвоздя тозовку, выскочил наружу и пальнул в воздух три раза подряд в ярко-звездное небо.

С утра не хотелось вставать – под ватным одеялом было тепло и комфортно. Так было б здорово хотя бы денек повалятся, но… нужно было тащить вещи с Кирилловского, куда вот-вот должен был заехать Ульяхин. Лёшка, откинув ватное одеяло, поднялся.

Скатываясь по лыжне с горки, издалека заметил возле вчерашней соболиной тропки выбитый пятак снега. «Да, ладно! Влетел, что ли?!» – обрадовался он, никак не ожидая, что зверек попадется так быстро. Довольный собой, поднял уже замёрзшую тушку, запутавшуюся цепочкой капкана вокруг маленькой березки, которая почти целиком была перегрызена. Отряхнул её от снега и грязи и сунул в специальный холщевый мешок, повесил его на сучок возле тропы, чтоб забрать на обратном пути.

Иван ещё не приехал. Алексей, быстро покидал все оставшиеся на полатях вещи в станкач, наколол и занес в зимовьё дрова, сложив их возле печки, подмел пол, оставил на столе коробок спичек, как положено у настоящих промысловиков. Поклонившись, сказал спасибо избушке, вышел наружу. Сунув ичиги в юксы, застегнул их крепления, тронулся в обратный путь. Вечером он завел тесто на соде и напек на большой чугунной сковороде на неделю вперед больших постных лепёшек, которые обычно заменяют охотникам-промысловикам хлеб. Этот участок он знал плохо, поэтому остаток времени внимательно рассматривал и изучал свою карту, снятую им в госпромхозе под копирку. Затем, поразмыслив, наметил на ней карандашом три новых путика.

Утро было морозным, но, как говорится: «Охота пуще неволи!» Лёшка решил не расхолаживаться и выходить с рассветом. Судя по редким следам, соболя было не так много, как в Кирилловском, любители и Ульяхин, хоть понемногу, но подсобрали его основную часть. «Больше десятка тут не соберешь» – решил Лёшка, однако такую цель перед собой поставил: «Поймаю десяток, и домой!»

За три дня он протоптал три половинки новых путиков, возвращаясь ими же обратно, чтобы потом, при проверке, постепенно увеличивая, закольцевать каждый. Первый, по его замыслу и по примерным расчетам, должен составлять километров двадцать и проходить вдоль средней части хребта, подходящего к орехопромысловой базе Ондоли, затем возвращаться другой стороной.

В первый день он протоптал не больше пяти километров, на северной стороне снег был глубоким, идти было тяжело. Когда пришла очередь снова продолжать этот путик, он решил дойти до базы Ондали, где, по словам однокурсника Сашки Кондратьева, сгорел склад в прошлом году, затем вернуться по конской тропе к своему зимовью, а уже через три дня продолжить другим хребтом.

С утра пробрасывало редкий снежок, к обеду задурило, и снег разошёлся. Хотя капканы в такую погоду ставить было уже бесполезно, Лёшка решил не возвращаться в свое зимовьё, а протоптать лыжню, чтобы в следующий раз уже спокойно и без спешки расставить их.

Было уже три часа дня, когда началась пурга, Алексей, мокрый от пота, в тонкой шинельке и уставший, стал чаще останавливаться, переводить дух и как следствие подмерзать. Ноги наливались тяжестью. Он никак не мог дойти до ключа, по которому, по карте и по его расчетам, он должен был точно выйти к базе. Казалось, что за следующим бугром или поворотом он вот-вот появится, однако его всё не было и не было.

Сначала наступила легкая паника: «А вдруг я не заметил и проскочил его, упоров черт знает куда?» Но, стараясь заглушить ее, он успокаивал себя: «Такого не может быть».

Времени оставалось всё меньше, а ночевать в пургу мокрым, да ещё и без топора, который не стал с собой брать, надеясь на легкую прогулку, было без шансов – не выживешь. Паника накатывала с новой силой, стало не хватать воздуха, но он снова и снова заставлял себя не поддаваться ей. Заходящее за горы солнце, проглядывающее сквозь снежную мглу, было окружено каким-то зловеще-кровавым ореолом. Наконец он решил разжечь костер, хоть немного обогреться, вскипятить котелок чая и спокойно осмыслить происходящее. Увидав подходящую сушинку, скинул лыжи, разгреб одной из них снег до земли, наломал нижних веток, обросших сухим бородатым лишайником, сложил их в кучку. Сняв суконные рукавицы, понял, что пальцы его совсем не слушаются, он не сможет даже достать спичку. Животный ужас охватил его, затем наступила безысходность, плавно переходящая в апатию, захотелось прилечь, закружилась голова… Но внутреннее «Я» говорила ему: «Не-нет, не вздумай этого делать, это смерть уговаривает тебя!» Он встрепенулся, надел ставшие коробом верхонки на подмороженные руки, вставил ичиги в крепление лыж и сказал себе: «Только не сдаваться, иначе – конец… Нужно просто идти через не могу!»

Лёшка с усилием сдвинул ноги – казалось, что к ним прикованы пудовые гири. Шестое чувство подсказывало ему, что нужно выходить на вершину хребта, а не искать ставший уже ненавистным ему ключ. Еле выкарабкавшись наверх, он пересек заметенную снегом тропу, но не ощутил большой радости, так как не мог понять, в какую сторону ему нужно идти. Если он пересек тот ключ, то вправо, если нет, то влево. Алексей остановился, оторопев от мысли, что может не дойти. Пронизывающий насквозь ветер был на верхушке сопки ещё сильнее и не давал стоять и думать. Внутренняя интуиция шептала ему идти вправо, и он подчинился ей. Ноги уже плохо двигались, но нужно было идти – сумерки стали быстро сгущаться. Он понимал, что долго не выдержит, слишком много сил было потрачено, восстановить же энергию было нечем, провиант был съеден в обед. Начался внутренний озноб.

За крутым поворотом показалась огромная, длинная, белая крыша. Он решил, что это начались галлюцинации – такого здесь не могло быть. Побрел снова, не обращая внимания на свое видение, опустив голову. Когда же вновь поднял глаза, то опять обнаружил большую светлую крышу, а за деревьями и ещё одну. До него наконец-то дошло, что это и есть база Ондоли, а большая белая крыша – новый склад с большим навесом для сушки кедрового ореха. Судя по свежести бревен и досок, его построили только этим летом. Лёшка почувствовал прилив сил.

Дойдя до старого большого барака, он скинул лыжи, понягу, мелкашку и распахнул скрипучую дверь. Но его испытания не закончились – внутри не было ни одного полена. Выйдя наружу, он обнаружил несколько чурок, стоящих возле склада, но ни полена, ни топора не нашёл. На двери склада была накинута металлическая перекладина, запертая большим амбарным замком, на окнах виднелись хозяйские сварные решетки. До его зимовья по тропе идти часа три с половиной, но сил уже не было. Нужно было как-то отдохнуть, хоть немного восстановиться, просушить одежду.

«Печь большая, можно наломать веток, чтобы подпалить чурки целиком!» – решил он и отправился на поиски, пока ещё совсем не стемнело. Наломав всё, что ломалось, он стаскал свои заготовки к бараку. От работы руки немного отошли, и он смог зажечь спичку. Лампы в зимовье не было, но на окне в пустой консервной банке стояла почти целая свеча, Алексей подпалил ее фитиль и поставил на печь, затем сложил в топке мелкие ветки и поджег под ними бересту. Наконец долгожданное и живительное тепло коснулось его закоченевших рук. Он долго не мог себя заставить убрать руки от огня, зная, что необходимо притащить чурки, чтоб запалить их. Пересилив себя, вышел наружу. Было совсем темно, пурга завывала жутким воем. «Нужно ночевать здесь!» – твердо решил он. Отыскав чурки почти на ощупь, он по очереди затащил их и сунул одну из них в печь, добавив с боку как можно больше веток, затем добавил ещё одну.

Обогреть такой огромный дом было возможно в лучшем случае к утру. Дров было немного, поэтому он принял решение жечь экономней, чтобы хоть как-то растянуть их до утра, а лежанку устроить рядом с печкой. На длинных нарах лежали старый матрац и пара шерстяных одеял, заштопанных разноцветными заплатами. Из одного одеяла Лёшка сделал экран – отражатель тепла, растянув его верёвками, которые всегда лежали в его рюкзаке, привязав их с одной стороны к углам, с другой стороной гвоздями прибив камнем к полу. Между ним и буржуйкой поставил по две пары табуреток, на них сложил плахи, снятые с нар, сверху постелил дырявый матрац. «Вот и готово ложе голого короля», – пошутил он.

Только теперь он смог стащить с себя суконку. От мокрой одежды повалил пар. Его стало потрясывать, пришлось надевать старую засаленную телогрейку, висевшую на стене. Лёшка переставил покосившуюся свечу с печи на стол и подправил ее. Наконец он понял, как дико голоден, но ещё больше ему хотелось курить. Сигареты закончились ещё пару дней назад, были искурены все бычки. Старая пачка махорки, найденная на крыше Бородинского, растягивалась только по одной тонкой закрутке в день – по вечерам, после ужина.

Заметив большие дыры в полу, Лёша решил вскрыть половицу и проверить, не закатилась ли туда чья-нибудь папироска, да и бычком бы сейчас не побрезговал, вытрусил бы табачок в газетку, закрутил да как засмолил с превеликим удовольствием. Подцепив доску ножом, вставил листвяной сучок и отжал ее. Гвозди выскочили как-то слишком легко, видимо, такую процедуру уже не раз проделывали и до него. Под полом было холодно, земля была промёрзшей. Чиркнув спичкой, он заметил там много интересного: россыпь мелкашечных патрончиков, целый кусочек рафинада (каким-то чудом не съеденный мышами), несколько «жирных» и поменьше бычков, пыжей, крупных картечин, монеток, но самое главное – обнаружил целую сигаретку «Прима». Она была непомятой, будто только вынутой из распечатанной пачки. Если бы там лежала сиреневая двадцатипятка с большим профилем Ленина или даже сразу несколько таких, он не стал бы таким счастливым, каким был в тот самый момент. Выудив всё самое ценное и опустив доску обратно, Алексей от радости сплясал цыганочку с выходом из-за… буржуйки… Но сначала он решил вскипятить воды и заварить чай, выпить кружечку с кусочком сахара, а уже потом с расстановочкой выкурить целую сигарету, зажав ее между большим и указательным пальцами.

Набрав на улице котелок и полное ведро снега, затащил в дом и поставил на печь. Слетевший на раскаленную плиту снег зашипел напуганной кабарожкой. Он заметил, что на гвозде, с которого им была снята фуфайка, висел маленький ситцевый мешочек, затянутый тесьмой. Лёшка решил проверить его содержимое. К его невообразимой радости, там находились три сдобных сухарика. «Вот прет, так прет! Живу!» – обрадовался он. Солдатский котелок, обогнувший изгибом железную трубу, вскипел моментально. Бросив заварку вперемешку с брусничным листом, Лёшка, немного подождав, налил полную эмалированную кружку и поставил ее на пол чуть поостыть, затем уселся на свое ложе и поразмыслил, как лучше использовать свой кусочек сахара: «Если его растворить в двухстах пятидесяти граммах кипятка, то можно даже не почувствовать, лучше уж вприкуску, маленькими кусочками, так будет здорово ощущать его во рту…»

Быстро опустошив кружку с чаем, Алексей с удовольствием закурил. Первая затяжка вскружила голову, как бокал шампанского, затем никотин поступил в кровь, ему стало приятно, легкое состояние эйфории принесло полное удовлетворение. На душе его стало спокойно. Так закончился ещё один день его соболиного промысла.

К утру пурга стихла. Дров, конечно, не хватило, пришлось выходить снова искать сучки, чтобы хоть немного согреться. С рассветом он убежал в Бородинский, где весь день занимался хозяйственными делами, печка топилась без остановки, так уж он намёрзся той ночью.

Вернувшись в деревню, Лёшка первым делом направился в приёмный пункт промхоза сдавать пушнину. Охотовед Сергей Молоков принимал её сам, так как штатный приёмщик Борис Рогозин был в отпуске. В конторе было несколько штатных охотников и парочка любопытных любителей, уже сдавших свою добычу. Мужики, покуривая кто махорку, кто папиросы, что-то бурно обсуждали между собой, смачно выпуская из себя клубы дыма, так что резало глаза. Дождавшись своей очереди, Лёшка стал выкладывать из мешка на стол результаты своего промысла. Пушнина охотоведу очень понравилась, белка была вся выходная – первосортная, большей частью стреляная в головку, хорошо обработанная, почти вся бездефектная, соболь посажен по стандарту, размером не больше шубенки, постиран, хорошо вычесан, без катышей и дерматита.

– Такую пушнину и в руках приятно держать, молодец… чувствуется школа охотоведов. Учитесь, как надо пушнину обрабатывать, а то бурчите тут – занижаю! – обратился он к другим охотникам.

– Это ещё не всё. – И Лёшка, вынув из мешка ещё один перетянутый пучок и развязав его, положил перед приёмщиком.

У Сергея загорелись глаза. Охотники удивились и опять начали что-то обсуждать между собой.

– Ну, ты даешь стране угля – десять горностаев! Да у нас за последние пять лет столько не сдали все вместе взятые охотники. Ещё и три колонка и два солонгоя. Я только вчера себе голову ломал: как план по красной пушнине закрывать, совсем перестали ею заниматься, ну теперь-то точно выполним. Ты как их добыл-то?!

– Да мне заниматься перед соболёвкой нечем было, нашёл под нарами древесные капканы, вот и убивал время.

– Побольше б нам таких охотников, с планом по пушнине проблем бы не было! Так ты работать-то остаёшься?

– Наверное, нет! Вас тут, охотоведов, аж четверо, чего я подсиживать-то буду? Поеду домой, созвонюсь с однокурсниками, может, найду себе какое хорошее местечко…

Сергей, аккуратно заполнил приёмную квитанцию, подсчитал общую сумму и подытожил в конце в графе «Итого». Сумма оказалось достаточно внушительной.

– Неплохо заработал… – искренне порадовался старший товарищ, – Беги в контору промхоза, получай, пока там деньги есть, а то потом перевод будешь ждать пару месяцев.

Лёшка, попрощавшись с товарищем и другими охотниками, вышел на улицу. По дороге в контору он встретил ещё одного Сергея, Папко, штатного охотника и его земляка.

– Привет, студент! – протянул Папко.

– Здорово, Серёга! Уже не студент… а ты чего в деревне?

– Так я план по соболям выполнил, чего там без толку сидеть? Снег большой, собаки уже плывут. Мясо я и здесь по наряд-заданию отстреляю. Ну, ты-то как отохотился? Говорят, тоже штатником к нам устроился?

– Так и есть, план выполнил, теперь поеду настоящую работу искать.

– Ну, поработал бы штатником, там, глядишь, место охотоведа освободится.

– Да у вас самих охотоведов как собак нерезаных. Нет, надо другое место искать… Может, на Камчатку махану или на Сахалин. Страна-то большая…

– Ты заходи в гости! Посидим, поговорим, у нас пообедаешь, по рюмке хлопнем, а то поговорить даже не с кем.

– Ну, я сейчас в контору промхоза, а потом забегу, поболтаем.

Лёшка пошагал дальше. Получив причитающиеся ему деньги и подписав заявление об увольнении, он получил трудовую книжку, потом зашёл в магазин, купил пару блоков крутых сигарет и шоколадных конфет ребятишкам Серёги. Дом Сергея находился невдалеке от сельпо, и, пройдя несколько метров, Алексей, отворив калитку, зашёл во двор. Серега возился с мотоциклом в открытом гараже. Он был на несколько лет старше Алексея, худощавый, выше среднего роста, всегда носил пышные казачьи усы. Говорил вкрадчивым голосом, немного растягивая гласные, не навязывая свое мнение, но уверенно и со знанием дела, поэтому его всегда было интересно слушать, да и охотник он был хороший. Приехал в Мензу сразу после армии, решил попробовать себя в промысловой охоте, да так прикипел, что больше никуда уезжать не собирался. Здесь и женился на местной казачке Валентине. Лёшке нравилось общаться с ним.

– О, быстро ты, а я вот технику свою решил привести в порядок. Пошли в дом, Вальке скажу, чтоб щи греть ставила. Я тебя сейчас таким деликатесом угощу, пальчики оближешь…

Он вытер замасленные руки об ветошь и добавил:

– Ты сало пестуна, жировавшего в кедровнике, когда-нибудь пробовал?

– Да нет, я как-то брезгую его!

Они зашли в дом, Алексей поздоровался и протянул хозяйке конфеты для ребятни.

– Ну, это ты зря. Я старого тоже не ем, на жир перетапливаю, а вот молоденького – пальцы оближешь! Сейчас принесу, попробуешь… У меня самого аж слюнки потекли…

Сполоснув руки под рукомойником, он вышел на веранду, принес кусок сала на кухонной доске и стал нарезать его толстыми пластинами. Куски были светло-розового цвета, прозрачные на вид. Затем продолжил:

– Я сам человек брезгливый, но скажу честно, это очень вкусно и полезно. Ты представляешь: он в день ведерко черники, ведерко брусники, литра три малинки, полмешка ореха кедрового… там же одни витамины, ты вот попробуй!

Лёшка засомневался, но было как-то неудобно отказывать старшему товарищу, который так уговаривал его. И, отрезав небольшой кусочек, сунул в рот.

– Ты его не жуй, оно сейчас само рассосётся…

И Алексей почувствовал очень тонкий и приятный аромат кедрового ореха с ягодными оттенками. Холодный кусочек растаял во рту незаметно. Это было действительно невероятно вкусно, совсем ни с чем несравнимо. Сергей нарезал ржаного хлеба и продолжил:

– А с таким хлебом, как Валька печёт, так вообще язык можно проглотить…

Хлеб был ещё тёплым, с хрустящей корочкой, а Лёшка был голоден, поэтому он невольно стал брать куски руками, класть на хлеб и с удовольствием жевать. Пальцы пришлось действительно «облизывать» тряпкой, так как жир таял от температуры тела и оставался на них.

– Ну, мы что-то увлеклись, о самом главном-то позабыли!

Он достал из кухонного шкафчика бутылку питьевого спирта, распечатал сургучовую пробку и развел спирт с водой в литровой банке. Пока оседали пузырьки, он достал из холодильника пару крупных хариусов и порезал на другой чистой доске, принёс ещё один кусок медвежьего сала, так как от первого уже и след простыл.

– Хариус с моей Большой, осенью заготовил, вкуснее, я честно скажу, нигде не пробовал!

– Ну, это дело обычное: «каждый кулик своё болото хвалит»…

Довольный хозяин постучал ножом по серединке банки и, услышав звонкий звук, одобрительно кивнул и налил в две стограммовые рюмки.

– Давай, дружище, за промысловиков, за труд наш не самый лёгкий, чтоб соболей добывать нам ещё не один год, чтоб ноги бегали бы да не уставали, жёны чтоб нас верно ждали!

Сергей чокнулся и выпил, затем выдохнул в кулак, зацепил вилкой кусочек сала и просипел:

– Чуть жестковат получился… смазывай сальцем желудок-то, чтоб не обжигало.

Тут сыночка мой вчера отчебучил – просит: «Папка возьми с собой в тайгу, ну, возьми…» Ну, я ему говорю, чтоб отвязался: «Сына там же медведь огромный живёт, он тебя, такого маленького, съест!» А он, не задумываясь, отвечает: «Так мы ж его возьмем, да с ружа твоего стебанём!»

– Значит, ещё один охотничик растёт, – рассмеялся Лёшка.

– У-у, этот точно промысловиком будет, все игрушки у него стреляют, все гильзы мои перетаскал. Патроны, порох под ключ приходится прятать.

Входная дверь распахнулась, и в избу забежали дети – мальчик лет пяти и девочка года на три постарше, с румяными щеками и счастливыми лицами.

– Вот моя ватага с речки прибежала. Ну, поздоровайтесь с дядей Лёшей, он вам конфеток вкусных принёс.

Дети дружно поздоровались и, быстро скинув заснеженную одежду и катанки, подбежали к столу и, получив от отца по три конфеты, довольные, скрылись в своей комнатушке.

– Точно говорят: дети – цветы нашей жизни! Ну, давай за ребятишек.

Алексей рассказал ему историю про Маркиза. Сергей слушал и удивлялся, а в конце протянул:

– Ну, попался же тебе напарничек… Это ещё ладно, вот мне в прошлом году главный охотовед, Тишкин, свинью подложил, на мой участок по ключу Зырянка двух охотничков запустил с Чикоя, Ваню и Васю. Я ему говорю: «Ну как же так, я же вам план выполняю, соболей сдаю, а вы меня основного ключа лишаете?» А он мне: «Ничего страшного, походят сезон, там видно будет, если охотники толковые, я им другой участок подберу, тебе там и так места хватает». Ну, что я ему, самодуру, сделаю, блин горелый! Ребята шустрые оказались, всё капканами заставили, собак-то толковых у них не было. В тот год ореха полно было, соболь-то, ты же знаешь, и так у нас плохо в капкан на приманку лезет, а тут вообще не шёл. Была у них пара щенков, вот и ходили, стреляли белочку. Прихожу я как-то в зимовьё на Баянку, а там записка: «Напарник мой ходил на берлогу, его задавил медведь, я пошёл за подмогой. Василий». Чего меня не дождался, куда побежал? Ничего я тогда не понял. Потом, через пару дней, слышу, вертолёт прилетел на устье Зырянки, посидел где-то полчасика, улетел. Ну, я на Новый год выхожу домой через их избушку, там ещё одна записка: «Сними наши капканы». Вот чудак-человек, где ж я их капканы-то искать по тайге буду, всё снегом уже позасыпало?

А в промхозе такую историю услышал, что Вася всем преподнес: «Пошёл Ваня в одиночку добывать медведя. Стрельнул, да не по месту… Замял его тогда косолапый да покалечил всего, сам ушёл в другую берлогу. Мол, не пришёл вечером Ваня, и отправился он его только утром искать, а тот в берлоге лежит, залез, чтоб не замёрзнуть, кровью истекает. Сделал он тогда волокуши и потащил того в зимовьё, но не додюжил Ваня, по дороге помер. Тогда он его в зимовье оставил, сам в Чикой пошёл, чтоб вывезти тело…» Я тогда ещё сразу сказал: «Да быть такого не может, с одного зимовья белковать ходили, а медведя Иван один пошёл добывать?!»

А нынче по осени продукты завозил, коня привязал к талине у зимовья, он у меня спокойный, залабазил всё, пошёл чай пить. Слышу, шум, заржал мой мерин, оторвался и галопом вниз по ключу, собаки заорали внизу на одном месте, понял я, держат кого-то. Ну, я схватил двустволку, сам думаю: «Пойду-ка я косогором, чтоб ключевину видно лучше было». Иду потихоньку, смотрю, собаки на кедрину необхватную лают, подкрался я, а медведь стоит за ней возле тропы на задних лапах, голову только чуть высунул и меня высматривает, когда ж я-то подойду. На собак даже ноль внимания. Вот пакость какая… Подошел я сзади, свистнул потихонечку, говорю ему: «Эй, мужик, вот он я где!» Повернул миша голову, ну, я ему по шее и зарядил, на месте и свалился. Хорошо конь за корчу зацепился, а то пришлось бы пешим выходить… Стал я его обдирать – худющий, а на нём два ранения: одна пуля, из гладкого, на лопатке осталась, не пробив её, уже обросла волокнами, как в капсуле, а вторая, из карабина, по шее прошла, навылет, чуть сколов позвоночный отросток, но дырку-то в кости видно – семь шестьдесят две, не перепутаешь. Тогда-то я и понял, что были они вместе на берлоге. Видно, Иван-то спереди был, вагу сунул, медведь полез, он стрелил, а заряд-то совсем слабый был, а может, отсырел, второй раз то ли не успел, то ли осечка вышла. А Васёк стрелил, может, раз, может, два, но попал только по шее. Видит, медведю хоть бы что, подмял тот Ивана под себя, бросил друга Василий и удрал в зимовьё, а наутро, видно, совесть замучила, пошёл за ним, да поздно уже было – вот такие напарнички-то бывают…

Я когда выехал, пошёл в промхоз патрончиков для мелкашки да аванс на продукты выписать, смотрю, Василий этот чикойский стоит у бухгалтерии, ну, я поздоровался, покурить позвал. «Ты каво опять тут делаешь?» – спрашиваю, а он мне говорит: «Увольняюсь вот, оружие сдал, карабин мосинский, мелкашку, трудовую жду, больше охотится в жизни не буду». Ну, я ему и рассказал, как было-то всё на самом деле … Гляжу, побелел Василий, затряслись его белы рученьки, слёзы, не поверишь, покатились с глаз, и говорит мне не своим голосом: «Серёга, не позорь, мужикам не рассказывай, проси чо хочешь». Ну, я-то добрый, говорю ему: «Ладно, тебе с этим жить, живи как знаешь…»

Дальше Сергей начал рассказывать другие охотничьи истории, про лаек своих, собаки у него всегда хорошие водились, а Лёшка слушал. Так, за разговорами, спирт незаметно и закончился, хотя уже была разведена вторая половина. Он достал ещё пол-литра, выпили и её.

– Слушай, тебя хоть немного торкнуло? Я чей-то совсем трезвый, – удивился Серёга.

Только теперь Лёшка понял, что выпито много, а спирт его тоже не опьянил. «Странно», – подумал он и продолжил вслух:

– Это, наверно, после тайги так здоровье прёт… а может спирт некачественный?

– Валюха, сходи в магазин, возьми нам пузырек, мужикам поговорить не хватило…

– Так давай, я сбегаю, деньги у меня есть, – протараторил Лёшка после зависшей паузы.

– Ну, давай, а я пока чаёк согреть поставлю.

В магазине на полке кроме спирта стояла пшеничная водка, советское шампанское и болгарские вина. Алексей решил спирт не брать, вдруг правда некачественный, а взять бутылку водки для них и бутылку вина «Медвежья кровь» с шоколадкой для Валентины, видимо, обидевшейся на Сергея. Вернувшись в дом, Лёшка поставил бутылки на стол и, вынув из кармана шоколадку «Алёнка», поставил её на ребро к вину.

– Это Валентине, – пояснил он, – она, видно, на тебя в обиде, раз даже не ответила.

– Так доча сказала, она к сестре Тоньке пошла, а мы так трепались, что не слышали даже. Ночевать у нас будешь, чего тебе в гостинку-то идти, вон на том диване тебе постелим.

Лёшка распечатал пол-литру и разлил по рюмкам.

– Ты не торопись, давай-ка чайку для начала выпьем. Таёжнику без чая никак нельзя. Он душу охотнику согревает, от беды любой спасает…

Выпив по кружке горячего, крепко заваренного напитка, Лёшка заметил, что Серёгу стало резко развозить, взгляд его стал туманным, на лице появилась совершенно глупая, но счастливая улыбка, слова затянулись нараспев. Подняв стопку, он тяжело засопел, затем похлопав ресницами и не сказав ни слова, откинул голову, выпил, и полетел вниз с лавки на пол. Алексей поставил рюмку обратно, поднял товарища и довел до кровати.

– Я сам, – промычал Сергей и упал на кровать вниз лицом.

– Что-то спирт какой-то запоздалый, – рассудил Лёшка.

И, дойдя до дивана, он почувствовал, как его голова тоже куда-то поехала, будто отделившаяся крыша с падающего здания. «Пора и мне баиньки» – было его последней мыслью, он прилёг на диван и тут же уснул.

Утром Лёшка проснулся ещё в темноте от громыхающего звука поднятой крышки цинкового бака. Это Серёга открыл её на ощупь, зачерпнул полный ковш холодной воды и стал жадно её глотать. Затем пробурчал:

– Во, и опохмеляться не надо, спирт опять «заиграл»! А ведь это медвежье сало так нам желудки смазало, что только после горячего чая спирт всасываться начал…

Поздним вечером самолёт, подлетавший к Иркутску, стал снижаться, замедляя скорость сбросом оборотов турбин. Лайнер надрывно заревел и заложил вираж. Лёшке уже не терпелось увидать родной город. Он сидел, прильнув лбом к окну, и замер, когда внизу наконец поплыли многочисленные строчки огней окон многоэтажек, полосы освещённых дорог, двигающиеся по ним автомобили со светящимися фарами. Вот и плотина ГЭС с едущими по ней в разные стороны двумя одинокими троллейбусами. Свою родную пятиэтажку, стоящую в центре бульвара, спускающегося к реке Ангаре, он вычислил сразу. Сердце чуть сжалось, ведь здесь прошло всё его детство и юность, было так много хорошего, да чего там таить – и не только. Место, где тебя всегда ждут, любят, верят и прощают. Он точно знал, что там, в уютной трехкомнатной квартирке, сейчас сидят у телевизора его мать и отец. Мама, как всегда, что-нибудь шьёт, а отец сидит в углу дивана в белой майке и чёрном трико и смотрит хоккей или новости. Сестры, как обычно, в своей комнате. Старшая читает книгу, при этом обязательно вяжет на спицах. Младшая готовит домашнее задание к завтрашним урокам в школе. Всё у них идет своим чередом, плавно и размеренно, совсем не так, как в его жизни…

Рассчитавшись с таксистом, он забежал на пятый этаж, позвонил и стал прислушиваться, пытаясь определить, кто же откроет дверь. По звуку шаркающих тапочек это был отец, как Лёшка и предполагал, тот сидел ближе всех. Потом были объятья с родными, слёзы матери, радостный писк сестриц, расспросы за чаем.

Отдохнув пару дней дома, Лёшка начал обзванивать однокурсников в надежде, что кто-нибудь сообщит ему о вакантном месте охотоведа. Но ничего подходящего не было. Многие предлагали приехать на временную работу и немного подождать на месте, а там точно что-нибудь подвернется. Но Алексея не прельщала такая перспектива, хотелось определённости. Поэтому он решил слетать на Сахалин, там хоть и не было однокурсников, однако жила подруга, уехавшая туда по распределению, сообщившая ему, что там вроде как можно найти работу.

Сахалин удивил своей миниатюрностью. Здесь, казалось ему, всё было каким-то маленьким, игрушечным, начиная с узкоколейной железной дороги с ездившими по ней невысокими и неширокими японскими вагончиками, тесными автотрассами, короткими сопками, низкорослыми деревьями и множеством маленьких азиатов, в основном обрусевших корейцев. Ещё тем, что в магазинах был огромный выбор свежих морепродуктов. Тут он впервые отведал мидий, гребешков, разных креветок, свежих крабов и другие морские деликатесы. Народ был доброжелательным и отзывчивым, однако работы, кроме места охотинспектора и районного рыбнадзора, не нашлось. А это, как он для себя определил, была не его стезя. Он вспомнил, что в Совгаванском промхозе, что находился напротив северного Сахалина, работал Михаил Шершнев и Жека Сафин, и позвонил им. Как оказалось, к ним приехали ещё двое их однокурсников, поэтому там работы точно было не найти, но у них он раздобыл телефон Юрки Шилина. Юрий работал в Селемджинском районе на севере Амурской области, на Норском участке коопзверопромхоза, и Лёша тут же заказал телефонный разговор по его номеру.

По рассказу одногруппника, промхоз был одним из самых богатых в области и, хотя в данный момент свободного места по специальности не было, он знал, что на соседнем Стойбинском участке был серьезно болен начальник и собирался уезжать к себе на родину. Юрка был готов принять товарища у себя, чтобы тот, немного подождав, пока заведующий участком подаст заявление, смог сразу же поехать в контору на собеседование с директором. Долго не раздумывая, Лёшка уже на следующий день, попрощавшись с гостеприимной подругой, рванул к Юрке.

Поселок, куда Лёша приехал на рейсовом автобусе из города Свободный, назывался Норск и, как пояснил Юрка, был основан в конце девятнадцатого века, сюда завозили переселенцев из Новгородской губернии. А в девятьсот восемнадцатом году, туда добрались японские захватчики и под видом того, что искали там коммунистов и оружие, грабили все золотые прииски старательских артелей купца Мордина. Видно, время было тогда такое, все пытались что-нибудь оторвать от ослабленной России.

Поселение было большим, стояло в нижнем течении реки Селемджи, в месте слияния с рекой Нора. Юрик жил прямо в конторе отделения, что была расположена в деревенском рубленом доме, на центральной улице. Он был рад приезду товарища и даже закатил небольшую пирушку по этому поводу. Хотя Горбачев уже объявил всему Советскому Союзу сухой закон, Юрка где-то раздобыл бутылочку портвейна «Три семёрки», и они за ужином под бурное обсуждение перестройки с удовольствием распили её. Ещё Лёшка узнал от своего товарища много интересного, например, что в этом промхозе существует каста штатных охотников, группа примерно из десяти передовиков, у которых охотничьи участки больше территорий некоторых карликовых государств. Они, по тем временам, были почти миллионерами, имели по несколько машин, снегоходов, кооперативные квартиры на Чёрном море, где обычно отдыхали всё лето. А план по лектехсырью (лекарственно-техническому сырью), заготовкой которого были обязаны заниматься все штатники в летний период, делали, скупая его у школьников, оплачивая им дороже, чем принимали в промхозе. Соболь здесь был якутского кряжа, очень тёмный и, как учили по товароведению пушно-мехового сырья, самый шелковистый, иногда как исключение попадался амурский. У некоторых охотников, на круг выходило по сто шестьдесят рублей за штуку. План же у этой касты был по сто штук, а у некоторых доходил до ста пятидесяти. Директором промхоза был Анатолий Михайлович Куропаткин, имел московское торговое образование, был старожила системы потребкооперации. В Благовещенске был вхож в каждый кабинет. Ежегодно выбивал для своих передовиков по одному-два новеньких легковых автомобиля, а они были в то время несусветным дефицитом.

Промхоз делился на три участка: Центральный, Стойбинский и Юркин – Норский. В районном центре Экимчане – Центральный, там находилась бухгалтерия, склады, кооперативный магазин и большой гараж на несколько единиц грузовой техники. Посередине – Стойбинский. Стойба – тоже большой посёлок с крупной автотранспортной компанией, обслуживающей весь район. В Норске Юра работал не один, у него был наставник, егерь Палыч, скромный старичок лет шестидесяти пяти, в очках с толстенными линзами. Директор решил так обезопасить промхоз, чтобы молодой выпускник не наделал ошибок, ведь приём пушнины – дело весьма специфичное, и, если не знать множества тонкостей, можно попасть в большой минус. Поэтому Палыч, проработавший на этом участке начальником больше двух десятков лет, контролировал Юру, и тот принимал пушнину под его надзором.

На дворе стоял март, наступила оттепель. Штатные охотники несли сдавать своих последних соболей. Иногда приезжали любители, охотившиеся поблизости от Норска и Февральска (станции БАМа), но они несли в основном по два-три соболя, понемногу норок, колонков, зайцев, иногда глухарей и рябчиков. Лёшка с удовольствием вникал в тонкости этой работы, пока не поступило известие из Стойбы.

Однажды в контору к Юрке на сдачу пушнины приехал Юрий Петрович Волкорезов – один из лучших штатных охотников. Он был, как большинство из них, поджарым и энергичным, как определил для себя Алексей: со стальным сердечником внутри. Лёшка сразу обратил внимание на его обезображенное лицо, иссеченное глубокими шрамами, половину уха и полное отсутствием мимики, как у железного дровосека. Однако было заметно, что этот человек был абсолютно без комплексов и очень уверен в себе, что обычно несвойственно таким людям. Уловив момент, когда Юрка вышел в свою комнату, Лёша, нырнув за ним, тихо спросил: «Что у охотника с лицом?» Юра шепотом объяснил, что тот попал под медведя, но не любит об этом рассказывать, и посоветовал не расспрашивать его об этом. Однако Лёшка был весьма любознательным и настырным и всё же решил узнать о случившемся, задав свой вопрос так, что на него было трудно не ответить:

– Петрович, я случайно слышал, что ты с медведем боролся? Расскажи нам, молодым охотоведам, которым нужно «технику безопасности» рассказывать, как можно выжить?

Волкорезов понял, что от него просто так не отвяжешься, и решил рассказать всё, как было, чтоб больше не приставали. Закурив папиросу, он не торопясь начал:

– Было начало сезона, середина октября. Пошёл я по путику капканы настораживать, карабин не взял, за плечами только мелкашка, чтоб, если что, рябчиков да глухарей на приваду заготовить, с привадой же всегда проблема… День был солнечный, собаки мои где-то по округе носились. Иду по тропе, капканы настораживаю, сбоку гривка небольшая, я уже почти прошёл её, как почувствовал на себе тяжёлый взгляд, повернулся, вижу, берлога свежая, а сверху на кургане, медведица лежит на низком старте, уши прижав, в берлоге у неё прошлогодки были… Тут уж раздумывать некогда стало, тозовку с плеча, ну и с разворота между глаз выцелил, там место есть лобное, где не должно срикошетить, но, видать, обвысил, пуля вскользь прошла… В глаз надо было или в пятак хотя бы, не до меня бы ей тогда стало… Три прыжка – и сшибла меня, сверху взгромоздилась, я под ней шею в плечи вжал, чтоб за неё не схватила, да нож с пояса достать пытаюсь. Она ж, сука, будто понимает, лапами обняла, руки прижала. Сначала задними ногами живот пыталась разорвать, но суконка была новая, выдержала. Затем лицо рвать стала… шеищу, как гусыня, вытянет и хвать, хвать пастью. Ну, кирдык, думаю, сейчас будет, лица не чувствую, онемело, глаза кровью заливает… Тут она лапу одну вдруг ослабила, я рукоять сразу нащупал, нож выхватил, ну и сбоку в живот ей тыкать начал, нож, казалось, вместе с кулаком в брюшину залазил, так жить хотелось… Лезвие длинное было, видно, печень задел, соскочила она, заревела – и драть от меня. Я перевернулся на снег, кровь сошла, вижу, лужа под лицом вместе с кожей и волосами… Не, думаю, надо в зимовьё на рацию, иначе от потери крови скончаюсь…

Слышу, собаки вернулись, где-то медведя рвут. Шапку ели нашёл, встал. До ближней избушки километров шесть, но там рации не было, сообразил, что надо возвращаться в центральную, до неё хоть десятка, но только там сообщить о беде смогу. Делать нечего, развернулся, рюкзак вместе с тозовкой бросил, лишь бы добраться… Хорошо, следы мои видно было, глаза кровью заливает, километров через пять сознание начал терять. Помню, присел на валежину, тут сука моя лицо лизать начала, носом тычет, вроде как поднимает, повизгивает, мол, давай, давай, хозяин – идти нужно… Ели доплёлся. Первым делом в зеркало посмотрел, а там лица нет – одно мясо, и сухожилья в разные стороны торчат, я, дурак, давай их ещё ножницами обрезать. Вышел на связь раньше положеного, хорошо, у кого-то рация включена была, я успел промычать чего-то. Дальше ничего не помню… Очнулся в реанимационном отделении больницы Благовещенска, санрейс вывез, спасибо пилотам, не побоялись в ночь пойти, они же меня завозили, место им знакомое. Тозовку и медведицу потом мужики нашли – сдохла падла…

Лёшка тогда долго удивлялся, обсуждая с Юркой тот случай, самое удивительное для него было то, что фамилия Волкорезов соответствовала случившемуся, ведь неслучайно кто-то дал эту фамилию его предкам в давние времена? Всё в этом мире повторяется, каждый человек, а иногда целый род несёт свой крест!

Спустившись к Селемдже, Лёшка застал самое начало зимнего заката во всей его неповторимой северной красоте. Лёд на реке был покрыт искрящимся снегом, но местами, на выдувах, был оголён и имел темно-синий, почти чёрный цвет. На забитых торосами косах вразнобой торчали прозрачные пластины, поблескивая в последних лучах солнца. Небесное светило, робко коснувшись дальней сопки, словно испугавшись её холода, казалось, чуть приподнялось обратно, но потом снова осело и, слившись с ней воедино, стало медленно поглощаться темнотой горы, размывая её силуэт. Когда же от солнца осталась совсем узкая полоса, граница снова проявились и стала багряной. Затем постепенно угасла. Сразу похолодало.

Возвращаясь в контору уже в сумерках, Лёшка чуть не столкнулся в узком переулке с бородатым мужиком, тащившим в одной руке пешню, в другой – крапивный мешок, из которого раздавался надрывистый щенячий писк. Алексей остановил незнакомца неожиданным вопросом:

– Лайки?

– Ну…

– Родители рабочие?

– Ну…

– Поди топить понес?

– Ну а тебе-то чего?

– Подари одного…

– А я никому не даю своих собак!

– М-м… Ну, мне можно, я у вас новым егерем устроился. Ты же не хочешь, чтоб я к тебе на участок как-нибудь с проверкой наведался?

– Слышал, слышал, шустрый ты, однако… ну ладно, чёрт с тобой, выбирай, – с явным недовольством пробурчал мужик и, опустив мешок вниз, раскрыл горловину. – Да им от силы неделя, точно не знаю, с вахты только что вернулся. Не выкормишь… Лёшка опустил руку в мешок и взял самого крупного щенка – это была белая сучка размером с детскую варежку и, положив ее за пазуху, ответил:

– Сучёнка… выкормлю, не переживай, а не выкормлю, значит, не моя!

Затем сунул руку в карман, достал завалявшуюся мелочь и протянул бородачу.

– Спасибо не говорят, а вот денежку обязательно надо дать…

Через месяц, передав Лёшке все дела, подотчётный товар и кассу, Евсюков отправился в отпуск к себе на родину, так и не написав заявления об увольнении, объяснив это тем, что для начала ему необходимо подготовить почву для переезда. Лёшка тянул всю работу и по-прежнему числился егерем, однако директор ежемесячно премировал его до оклада начальника участка. Работать Лёшке было интересно, ему нравился местный северный народ, в большинстве своем прямой, открытый и бескорыстный, без двойного донышка, какой нередко встречался в городе. Он сразу подружился с двумя молодыми охотниками, жившими поблизости, с Толей Алексеевым и Юрой Муниным.

Анатолий приехал в Стойбу три года назад с Сахалина, где сразу после службы в армии поработал на угольной шахте. Несмотря на то что заработная плата была приличной, он тосковал по охоте, по родной тайге и, не выдержав, бросил всё и переехал обратно. Устроился рабочим в Селемджинский коопзверопромхоз в надежде стать штатным охотником. И хотя он реально понимал, что, чтобы получить промысловый участок, должно произойти огромное чудо, к изумлению многих, оно уже через год свершилось…

В урочище Русиновская балка второй раз утонул штатный охотник. По посёлку поползли слухи о проклятом месте. Участок располагался с двух сторон русла Селемджи. Место на реке было гнилое, били тёплые подземные ключи, и зимой на льду постоянно образовывались пропарены. Хотя соболя в тех местах было достаточно, охотников они не шибко манили. Чтоб осваивать участок, нужно было постоянно переходить реку, а это было весьма рискованным занятием. Однако Толик не побоялся, к тому же из трех оставшихся претендентов он был единственным, кто был на хорошем счету у Куропаткина. Со временем он обзавелся семьей, купил себе мотоцикл «Урал», лодку и снегоход. Затем купил хороший дом на берегу, а самое главное – он изучил все сложные места реки Селемджи и изучил безопасные переходы. Быстро стал одним из надежных охотников отделения, выполняющим свой план. Толя всегда находился в хорошей спортивной форме, занимался гирями и был абсолютно безразличен к алкоголю. Всегда был позитивно настроен и был корректным человеком. С ним Лёшка часто ездил на охоту на уток и на рыбалку. Обращался за помощью, когда было необходимо подвезти что-нибудь крупное или тяжёлое из магазина для ремонта дома на его мотоцикле. Толик никогда не отказывал и быстро стал настоящим другом, с ним Лёше было всегда легко и интересно общаться.

Юра Мунин для всех был чудаком, он не понимал шуток, особенно если они касались его. Был невысокого роста, скрытен и малообщителен, носил огненно-рыжую бороду, сутулился и забавно широко разводил носки ступней, стоя и при ходьбе, как Чарли Чаплин. Ещё он пригибал шею, за это ему давали прозвища. Кто называл его снежным человеком, кто неандертальцем, а кто Чаплей. Но самую обидную кличку дал Лазарев – Муня. За это Юра просто возненавидел его и старался от греха подальше избегать с ним встреч. Он часто во всем сомневался, был не уверен в своих действиях, но, если чего решил, до конца стоял на своем. К Лёшке он потянулся сам, стал заходить в гости, спрашивать про непонятные для него вещи, иногда даже в чем-то советоваться, зная, что у того всегда найдется дельный ответ или подсказка.

Лёша тоже порой забегал к нему, если что-то срочно нужно было по хозяйству, проволока или пара шурупов нужного размера. У Юры, как у Плюшкина, в сарае был склад всякого металлолома, он всё тащил с улицы, иногда даже со свалки, считая, что каждая вещица в деле сгодится. Жил он с матерью-старушкой, больной, почти не ходячей, к тому же имевшей несносный характер, но он стойко нёс свой крест, хоть и частенько ругался с ней. Других же женщин боялся, как огня. Лёшка сразу понял, что это из-за неуверенности в себе. Юрке и самому казалось, что он чудак, и как-то он честно признался в этом Лёшке, на что тот ответил ему, что мы себя создаем сами и можем многое поменять в своей жизни.

За свой охотничий участок – Нижний Мын, Юрка отбатрачил рабочим целых пять лет. Его территория была достаточно большой, однако не шибко богатой соболем, к тому же ещё ранней осенью соболь начинал скатываться с неё. Добывал Юрка не так много, поэтому Евсюков всегда ругал его, пугая тем, что лишит участка, а под шумок принимал пушнину ниже всех и со временем для Юрки стал личным врагом. В пылу он как-то сказанул Лёшке, что готов даже застрелить этого гада. Но егерь не принял его слова всерьёз. Было иногда что-то странное и загадочное в его слегка туманном взгляде, но, как ни старался Лёша, не смог разгадать тогда эту загадку, лишь через несколько лет разгадка пришла сама, он узнал, что Юрка свел счеты с жизнью из-за неразделённой любви.

Ещё Лёшка часто общался с Николаем Поповым. Тот тоже был страстным рыбаком, всё свободное время пропадал на речке, и зимой, и летом. Хорошо знал все рыбные ямы, и эта страсть сближала его с Лёшкой, он часто у него консультировался. Коля сразу подсказал ему, в какой период нужно ставить закидушки на налима. Как оказалось, их нужно ставить в то время, когда прибывает вода, а так как дом Мисирханова находился у самой реки, Лёша постоянно был со свежей рыбой.

Николай был большим ворчуном и женоненавистником. Его единственный брак сложился неудачно, поэтому к женщинам он относился очень подозрительно, а точнее даже, презрительно. С его зарплаты всегда отчислялись алименты. Он постоянно подчёркивал, что это для дочери чужого дяди. Умел красиво и правильно рассуждать, но дальше этого обычно дело никогда не доходило. Коля, конечно, тоже мечтал получить участок, хотя бы маленький, любительский, но Евсюков только обещал ему и просил ещё подождать годик, потом ещё один, и так длилось бесконечно…

За Николаем почти всегда, как хвостик, болтался Лёвка Захаров, тот, что с повреждённым слёзным каналом. Были они друзьями – не разлей вода. Лёва также был не женат. Понимая, что не красавец и что женщины им совсем не интересуются, а может, больше за компанию с другом, примкнул к его «клубу ненавистников баб». Лёва работал вместе с Колей на заготовке леса, дров, столбов. С ним пропадал на реке, правда, в основном зрителем. Вместе ставили бражку и пьянствовали, когда та выходила. Нередко торчали у Медведева, у которого всегда можно было опохмелиться, сообразив на троих. Иногда Лёва тоже выдавал свои очень простые, но достаточно мудрые рассуждения. Как Лёшка тогда для себя определил – истину северного народа.

К Лазареву Виктору Поликарповичу Алексей иногда заходил сгонять партийку в бильярд по его приглашению. Столик у него был небольшой и стоял в центре зала его «дачи», так он называл ещё один свой дом у реки, где он проживал, когда уходил в запой, а как следствие и от жены. Лёшке же давно хотелось научиться играть в эту игру, да и общаться с Виктором было достаточно интересно. Поликарпыч оказался вовсе не таким хамом, каким показался при первой встрече. На удивление Лёшки, он, напротив, был весьма образован и начитан, обладал отличной памятью, часто дословно цитировал литературных классиков и древних философов. Вся его жизнь была, как он говорил, основным законом диалектики: «Единство и борьба противоположностей – с самим собой». Он пытался не прикасаться к спиртному, прекрасно осознавая, что «тормоза» у него совсем слабенькие. Однако раз в полгода срывался, и тогда всё шло к чёрту: жена, дети, работа.

У него был второй брак, с первой женой он уже лет двадцать как разошёлся. Однажды играя в биллиард, он раскрыл Лёшке причину своего развода. Рассказ его звучал так:

«Решил я в тот год с охоты выйти на несколько дней, мне тогда ещё не было и тридцати, гормоны так заиграли, что не было больше мочи никакой. Думаю, идёт оно всё к черту, выйду на недельку до Нового года и после дня три прихвачу, потом наверстаю на “подрезку”. До дома сто двадцать верст… Целых два дня шёл, последнюю ночь в бараке у золотарей ночевал в десяти километрах от посёлка, сил уже не было. В шесть утра соскочил и бегом на лыжах, чтоб жену до работы дома тёпленькой застать, обнять родимую… Помню порошка выпала тогда, бегу довольный, на душе прямо праздник какой-то. На самом рассвете калитку открываю, глядь, а из дома от двери следы сорок пятого размера и через огород задними дворами, чтоб соседи не заметили, значит… Не был бы охотником, может, и внимания не обратил, но нашего брата трудно провести, мы же глазами все читаем. Меня будто кто из реки ледяной водой окатил, холод по спине пошёл, сердце так сжало, дышать не могу. Убить даже подумал, но не душегуб же я какой».

Если загуливал Виктор, то пил жёстко и долго, в основном в одиночестве. Собутыльников типа Пети, Коли, Лёвы и Мисира терпеть не мог, ему с ними было неинтересно. С тем, что он был лучшим охотником в их отделении, поспорить никто не мог. Свой план по заготовке пушнины он выполнял всегда, при распределении лимита просил как можно больше соболей. Ходил только пешком, ну а в большой снег, конечно, на лыжах. С заготовкой мяса старался не связываться, говорил, что стреляет плохо, однако все знали, что это только отговорка, просто не желал надрываться. Тайгу знал как «Отче наш», был лёгок на ногу, и за ним мало кто мог угнаться. При урожае хорошо собирал бруснику на общих заготовках, готовил две бочки в день, а так могли всего три-четыре охотника на весь район. Лёшка о многом его расспрашивал, частенько консультировался. Поликарпыч многое понимал в производственных вопросах и легко разгадывал хитрые схемы Евсюкова и Куропаткина.

Ещё Лёшка любил общаться со штатным бондарем промхоза, Тропниковым дядей Колей. Он был единственным ветераном войны в их отделении. Носил очки с большим плюсом в светлой роговой оправе, отчего его голубые глаза казались несоразмерно огромными. Несмотря на свой возраст и тугоухость, последствие службы в артиллерии, всегда находился в прекрасном расположении духа и имел тонкое чувство юмора. Из него всегда просто сыпались смешные истории, в которых Лёшка часто не мог распознать, что же было правдой, а что, мягко говоря, выдумкой. Тоже был страстным охотником-любителем и почти до конца своих дней промышлял соболя.

Как-то дядя Коля рассказал Лёшке интересный случай, как он добыл медведя-шатуна. Его рассказ звучал так:

– Было это в декабре или январе, точно уже и не припомню… Шёл я на лыжах, капканы проверял. Снег в тот год большой был, больше метра. Примерно на серединке путика смотрю, а сбоку на мою лыжню, будто как трактор выехал. Подхожу ближе, мать моя… Да это ж медведь, а след-то сёдняшний, размер больше сорок седьмого, подрастоптанного! Ну, я дробь-то из стволов убираю, меняю на пули, значит. Иду дальше, а тот так и прёт по лыжне моей, всю её испохабил, идти прям невозможно. Так по кругу почти до зимовья и дотопал, а метров за триста в сопку повернул. Ну, думаю, значит, в берлогу запасную, свою-то, видно, наледью подмочило, так бывает, если близко к ключу ложиться. Завтра, думаю, потроплю, найду куда лёг, чтоб потом с мужиками добыть…

Пришёл к избушке, ружьё, как всегда, на стенку, чтоб в зимовье не отпачивало, соболей к печке на петли вздернул, ну, чтоб быстрей разморозились, за водой сходил, дровами, шурпу сообразил… Стемнело… Лампу зажёг и за обдирку принялся. Сижу, значит, у первого соболя шкуру сдернул, тряпку на ногу и обезжириваю. Тут будто ветерок на улице поднялся – целлофанка на окне заходила. Потом дугой изогнулась внутрь и лопнула… Вдруг из неё пятак с мой кулак, а потом и морда лохматая в окно просунулась, следом лапа передняя, затем ещё одна, сруб ходуном заходил, вижу, ко мне лезет, глаза горят. Хорошо не растерялся, дверь распахнул, ружьё на стенке нащупал, курки взвёл, хрясь дуплетом, пули же в стволах были… Смотрю, обмяк Михаил Потапыч, одни ноги на улице застряли. Затянул я его тогда в зимовье, окно одеялом завесил, так хорошо было мне в тепле-то шкуру сымать…

Было это реально или нет, так и не узнал Алексей. Сам дядя Коля всегда отшучивался, когда он допытывался. Племянник его Борис Гребнев так про тот случай вообще ничего не слышал.

Бочки Николай Александрович делал на территории отделения, где была небольшая бондарная мастерская. Лёшка любил наблюдать, как он работал, весь серьёзный, сосредоточенный, с заткнутым за ухом карандашом. Было там много интересных приспособлений да специального инструмента. Как-то Алексей спросил его: «А вот бочонок на двенадцать литров сможешь, дядь Коля, смастерить?» Тот, как всегда, отшутился историей, как скорняк вместо одной шапки сделал семь маленьких, для скупого барина. А уже через день подарил ему новенький кедровый бочонок, как раз нужного размера. Лёшка, как и задумывал, насолил в него маленьких груздочков под самую крышку и отправил родителям.

К Петру Медведеву Алексей относился настороженно, был он для него исключением из всего этого северного народа. Имелось в нём что-то отпугивающее, и дело даже было не в том, что он когда-то отбывал свой срок, да что в речи его часто мелькали блатные словечки и поговорки. Скорее Лёшке было совершенно понятно, что человек этот мог нарушить любую запретную христианскую заповедь, не задумываясь и без всяких сомнений. Для Николая же с Лёвкой он был авторитетом. Хоть было ему уже под пятьдесят, была у него ещё огромная сила, легко борол руками всех собутыльников, а Кольку с Лёвкой мог опрокинуть за сложенные ими руки в двойной рычаг.

Из всех жизненных интересов Медведева главным была выпивка, всё остальное так, попутным. Участок у него был не очень большой, почти любительский, но соболя на нём было много. Каким чудом он его заполучил, для Лёшки так и осталось неразгаданной загадкой, однако он точно знал, что ему его дал сам Куропаткин, поэтому забрать его даже Евсюков не мог осмелиться. Охотник он был, честно говоря, хреновый. Капканы ставил на отвяжись, только на «жердках», делать более сложные ловушки ему было лень, на приманке всегда экономил.

Охотничья территория находилась не так далеко, поэтому, поймав двух-трех соболей, он не мог усидеть в тайге, ему было необходимо срочно бежать за выпивкой. И хотя идти до дороги надо было примерно двадцать километров, часто выходил даже ночью, а утром, поймав первую попутку на трассе, мчался в посёлок. Там пропивал всё до копейки и снова уходил в тайгу, затем всё повторялось и так шло по кругу. В тайге ел всё, что ему попадалось под ружейный выстрел и в капканы: белок, соек, кукш, кедровок, если фартило – на стол попадали рябчики, глухари. Нарезного оружия ему не давали из-за судимости, охотился с дробовиком. Если не было вообще ничего, ел даже соболей, которых хорошие охотники не дают собакам.

Во время сухого закона Петя, конечно, страдал, но всё равно находил где раздобыть спиртное. Лёшка ещё тогда приметил, что если русскому человеку что-то запрещать, то он начнет это делать с ещё большей страстью и даже с каким-то остервенением. Петр изобрел быстро изготовляемую брагу: покупал трехлитровую банку виноградного сока, сразу спускал туда дрожжи, добавлял сахар и ставил наверх своей кирпичной печки, где был самый жар, натянув на неё резиновую перчатку сверху. Перчатка раздувалась, а когда опадала, напиток был готов. Но Петя долго вытерпеть не мог, уже на следующий день выпивал всё до последней капельки.

В Стойбу он переехал из северного города Бодайбо, почти сразу после отсидки за домашнее рукоприкладство. Сначала он, конечно, вернулся к жене, но за время его отсутствия подрос сынок, который стал выше и здоровее бати, тут-то он ему и припомнил все обиды детства, да так, что, отлежавшись пару недель в больничке, Петя понял, что два «медведя» не смогут ужиться в одной берлоге. И, осмыслив сложившуюся ситуацию, решил податься подальше от дома.

Был он большим чудаком, считающим, что после смерти всякая жизнь прекращается… Как-то Пётр высказался в промхозе: «Жалко мне вас всех, вот умру я, и вас не станет. Ведь я же с солнцем общаюсь, кладу его в ладонь, крепко сжимаю кулак, а оно мне говорит: вот не станет тебя, Петя, и не будет больше вокруг никого, вечная тьма и хаос наступит…»

Единственное, чего Лёшка мог вспомнить хорошего и полезного за всё время общения, так это его способ приготовления рябчиков. Медведев как-то поделился в конторе, как он солит их грудки. Рецепт хоть был абсолютно прост, но по вкусовым качествам оказался – язык проглотишь… Надрезав шкуру, он заголял её с груди, затем срезав мякоть с киля птицы цельными кусками, солил её как рыбу, слоями. Складывал в стеклянную банку грудки от нескольких птиц, добавлял порезанный чеснок, несколько горошин перца и мелкий лавровый лист, сверху лил чуточку растительного масла и ставил небольшой гнет – камень или стакан с водой. Убирал в прохладное место, остатки птиц пускал на приманку. Через два-три дня деликатес был готов к употреблению. (Позже, сколько знакомых гурманов ни пробовали это блюдо в гостях у Алексея, ни один не смог определить, гадая, что это, называли самые вкусные и дорогие сорта рыбы, однако, узнав, что это были рябчики, признавались, что это гораздо вкуснее всего из предполагаемого списка.)

Переехав в дом к Мисирханову, Лёшка сразу затеял большой ремонт. Руки у него росли откуда и полагалось мужику, и в свои двадцать с хвостиком он уже многое умел делать, а чего не умел, не стеснялся спрашивать у старших или учился самостоятельно, полагаясь на интуицию.

Сначала поменял несколько треснувших листов шифера на крыше, где она протекала, затем утеплил потолок глиной, её там было маловато. После этого принялся за стены, они осыпались по низам. Штукатурить он научился ещё в институте, где их студентами гоняли на стройку, освобождая от занятий, чтобы успеть сдать в сроки новое четырехэтажное панельное общежитие для охотоведов в посёлке Молодежный. Очистил все обвалившиеся места до самых брёвен, заново набил дранку и заштукатурил раствором песка и цемента наполовину с гашёной известью. Когда стены просохли, зашпатлевал все вмятины и побелил сначала новую штукатурку, а потом всё вместе на два раза. Очистил от трухи подгнившие снаружи брёвна, для надёжности скрепил их скобами между собой, затем промазал отработкой – народным антисептиком, и обил рубероидом, чтоб больше не мочило. Сделал завалинки из листвяных досок, чтоб осенью перед морозами засыпать глиной, так в доме должно стать значительно теплее. Смастерил водостоки, чтобы больше не мочило стены, и вырыл отводы от дождевых потоков. Покрасил все окна и полы. Поменял пришедшую в негодность чугунную плиту на печке, почистил все колодцы. Очередь дошла и до забора с калиткой. Работал по вечерам и выходным, и уже к концу мая избу было не узнать, везде был идеальный порядок, как его с детства приучили родители.

Юрка Шилин, по просьбе Лёшки, взял у своего штатного охотника и отправил ему ещё одного щенка, сказав, что от зверовых лаек. Кобельку было почти два месяца, он был темно-шоколадного цвета, с белым ошейником и тонкой белой полоской от носа до лба. Щенок был не по возрасту серьёзным, хмурил брови и сразу заработал кличку Угрюм.

Первое стойбинское лето было очень жарким, климат здесь был резко континентальным – летом жара, зимой сильные морозы. Толик Алексеев только что купил себе у одного умельца-эвенка из Норы новенькую, одиннадцатиметровую оморочу, сваренную из тонкого металла, вместительную и ходкую, какая ему была необходима на промысле. «Теперь я и снегоход завезу на участок, да и пару лосей за раз смогу вывезти», – сказал он, будто оправдываясь из-за своей дорогой покупки, когда Лёшка подошёл к нему, красящему лодку на берегу.

– На рыбалку съездить в выходные не желаешь? – спросил он Лёшу.

– На рыбалку? Можно… Рыбалку я люблю.

Работы в летний период в промхозе было не так много, ремонт был завершён, поэтому можно было себе позволить и отдохнуть.

Лето пролетело незаметно, уже в начале сентября листва черемухи во дворе дома стала буреть, жухнуть и понемногу редеть. На ветках проявились рубиновые подвески, увешанные чёрными бусинами, туго вяжущими рот. За рекой пожелтели березки и лиственницы, на вершине сопки окрасился алой краской островок осин, по береговой линии от многочисленных ягод и багровеющих листьев порыжели рябины. У Лёшки на душе становилось неуютно и немного грустно от вида этой увядающей красоты. Каждое утро он открывал занавески и внимательно смотрел на реку, наблюдая за изменениями в природе. Однажды он долго смотрел на рябь реки и подметил, что она состоит из определенных разноцветных горизонтальных полосок. Он мысленно разложил цвета по их расположению на палитре и точно представил, как это можно передать масляными красками. Ему вдруг стало очевидно, что настоящие великие художники тоже видят такую дисперсию цвета, и страшно захотелось нарисовать всю эту необыкновенную красоту. К его сожалению, масляных красок у него не было, однако имелась акварель с толстой бумагой для неё и самодельные кисти из хвоста колонка, и он принялся за дело, решив набросать этюд, чтобы когда-нибудь с него написать настоящую картину маслом…

Евсюков ещё не вернулся, и Лёшке было непонятно, останется ли он дальше работать, но, по большому счету, ему было уже всё равно, душа снова стремилась на промысел. Он решил действовать – выбивать охотничий участок, ведь директор теперь находился в некоторой зависимости от него. А для этого нужно было ехать в Экимчан, чтобы поговорить с ним, так как по телефону ничего не добиться, и он решил сопроводить промхозовскую машину с грузом.

По дороге Витя Трофимов, как всегда, сочинял небылицы и с выпученными от своего же вранья глазами чесал их взахлёб. Алексей уже давно перестал возмущаться его «фантазиям» и, отвернувшись, смотрел в окно, думая о своём. Заметив это, Виктор через некоторое время замолчал.

Шеф не появился на работе до обеда, однако по его окончании пришёл в хорошем расположении духа, немного опухшим, по-видимому, хорошо отоспавшись со вчерашней гулянки. Лёшка решил воспользоваться этим и, обдумав план беседы, постучал в его кабинет.

– Да-да, войдите!

– Добрый день, Анатолий Михайлович!

– О-о, какие люди! Какими судьбами? – съехидничал шеф.

– Да вот машину с грузом сопроводил, ну и как к вам не зайти?

– И это правильно, начальство нужно уважать… Ну, теперь выкладывай, зачем пожаловал, я же знаю, что не просто так!

– Верно, просто так даже котята не родятся, – улыбнувшись, продолжил Лёшка. – Участок приехал выпрашивать, промысел скоро начнётся, ну я же всё-таки охотовед – производное от охоты. Скоро все штатники и работники в тайгу по участкам разбегутся, а я один в конторе буду сидеть, Сан Саныча караулить? Вы же знаете, все здесь ради охоты живут, иначе всякий смысл теряется…

– Ну, это и козе понятно, но и тебе понимать нужно, что все по несколько лет участки ждут, а ты решил сразу получить? – сменив тон, уже строго ответил Куропаткин.

– Ну, я всё-таки работник вашего промхоза, правда, в подвешенном состоянии – полуегерь-полуначальник, в общем, мне здесь хоть за что-то зацепиться необходимо…

Директор ухмыльнулся, улыбка сошла с его лица, но Лёшка был уверен, что он идет в верном направлении.

– Где ж взять-то его? Ты бы ещё мне подсказал…

– Олейников уволился, у него Икинда всего-то четырнадцать тысяч гектар, почти любительский участок…

– Икинду не могу, я её штатному охотнику Куделину обещал на увеличение, а Олейников потому и уволился, что я ему не смог расширить участок.

– Вы директор, вам, конечно, решать Анатолий Михайлович, только вы же знаете, что он со своих тридцати пяти тысяч гектаров всего двадцать соболей сдает?! Будет ещё штук пять сдавать, а я двадцать гарантирую!

– Ладно, я подумаю… Такое с кондачка не решается…

В начале декабря целую неделю жали сильные морозы. Охотники-любители и некоторые штатники, у кого участки поближе, понесли на сдачу первую пушнину. Штатные приносили десятками соболей, норок и немного белок, привозили на санях снегоходов четвертинами лосей, после чего сразу получали новые заготовительные лицензии, выдававшиеся им бесплатно. Любители тащили по несколько соболей и множество шкурок зайцев, белок, колонков, норок и другую красную пушнину. Некоторые из них даже заготавливали дичь и рыбу.

В один из таких дней в приёмный пункт заглянул Борис Гребнёв. Он был штатный охотник, как и Лёшка, выпускник Иркутского сельхозинститута факультета охотоведения. Борис был старше его лет на пятнадцать, долгое время работал в Хабаровском отделении Всесоюзного института охотничьего хозяйства, затем там же председателем городского общества охотников и рыболовов, а года два как переехал в Стойбу, где сразу стал одним из передовиков Селемджинского коопзверопромхоза. Для Алексея он был не просто старшим коллегой, а несомненным авторитетом. Он принес сразу больше тридцати соболей, пару выдр и больше десятка норок. Его пушнина отличалась от другой своим отменным качеством обработки, не было ни одного катыша, смолы, соболя были стираные, правильно посажены и даже подмазаны чёрной копиркой (маленькая хитрость охотников). Лёшка сразу это заметил по своим чуть почерневшим пальцам, но не стал делать замечания старшему, однако сделал поправку и реально оценил весь мех. Выписав квитанцию и выдав деньги, он поинтересовался:

– А как с заготовкой мяса? Лосей когда сдавать будете?

– Слушай, со зверем проблема, волкота от куда-то притащилась, собак боюсь брать, в глаза несколько раз видал, представляешь?

– У меня на Икинде такая же история. Травить надо! Иначе зверя на участке не станет, разгонят. Я заказал Ерохину, он должен получить в Благовещенске.

– Да и так уже не стало, я вот собираюсь на выходные здесь рядышком, на Эльгу, на «Буране» скататься позверовать, хочешь, давай со мной?

Лёшка задумался, надо было проверять капканы… С другой стороны, при таких морозах соболь мало бегает, да и капканы почти все на очепах или на жердях, мыши не повредят.

– Ну, можно, конечно, скататься, только ведь с подхода в морозы шансы невелики, а от бурана звери убегают…

– Я с собой собак возьму, они у меня лося хорошо держат, не так, так этак добудем…

– А на день или на два собираетесь?

– Да видно будет, на устьях зимовье есть, можно и заночевать, если в первый день не подфартит.

– Ну, давайте съездим… Заодно с новыми местами познакомлюсь.

В конце декабря, тёмным морозным вечером, Лёшка вышел из конторы промхоза, закрыв за собой дверь на навесной замок. На небе ярко горели звёзды. Снег жёстко захрустел под ногами. Он спустился по тропинке на дорогу у реки и свернул к своему дому. Уже возле самой калитки его догнала красная «Нива» и, поморгав фарами, остановилась. Дверь, щёлкнув замком, открылась, и из неё вылез Гребнёв. Поздоровавшись с Лёшкой, он сразу приступил к разговору:

– Заходить не буду, я тороплюсь. Я вот по какому делу – собираюсь на берлогу, собаки по осени ещё нашли. Напарник нужен. Если хочешь, сразу после Нового года, второго, с утра, поедем?

– Конечно, поедем, – не раздумывая, ответил Алексей.

Ему никогда ещё не приходилось бывать на такой охоте. И он точно знал, что не многим бывалым промысловикам посчастливилось участвовать в берложной охоте. Борис продолжил:

– Бери винтовку, харчей на пару дней, поедем на двух снегоходах «Лайка», может, где и лосей увидим, они её не боятся.

– Кобелька годовалого взять с собой можно? Попробовать надо, когда ещё такая возможность будет.

– Да я хотел своих двух взять… Ладно, давай одного Аяна возьму, а то вдвоем они твоего точно растянут.

До Нового года оставалось три дня, и время в предпраздничных хлопотах пролетело незаметно. Утром первого января Лёшка проснулся поздно, почти в одиннадцать. Затопив печку, он натаскал в дом воды из проруби на реке. Подшил прохудившиеся ичиги, собрал нужные вещи в станковый рюкзак. Поставил на печку просушить овчинные унты. В голове постоянно свербела мысль: «Завтра на берлогу».

Стоял очень крепкий мороз, окна в доме полностью затянуло толстым слоем льда с красивыми разводами, похожими на ветви сказочных деревьев, украшенных снежинками. После обеда Лёшка решил сбегать в магазин за продуктами, а заодно заскочить к Гребнёву, уточнить время выезда. Борис жил со своими престарелыми родителями, женой и двумя детьми в большом доме рядом с продуктовым магазином. Его отец – ветеран Великой Отечественной войны, был участником нескольких великих сражений и имел множество наград. Но теперь был сильно болен и практически не вставал. Однако с приходом Лёши попросил жену помочь дойти до кухни, чтобы попить вместе с сыном и его коллегой чаю и дать свои наставления на предстоящую охоту.

Батя Бориса оказался очень приветливым и жизнерадостным человеком, сам когда-то был заядлым охотником, однако никогда не добывал косолапых на берлоге. Ещё ему было очень интересно посмотреть на нового егеря. Лёшка был уверен, что ветеран завидовал им белой завистью. Выпив чаю и поболтав с Гребнёвыми, он спросил о главном:

– Во сколько трогаемся?

– Часов в одиннадцать подходи, мороз хоть немного отпустит, – ответил Борис.

В начале февраля пришло потепление. Теперь, при минус двадцать, жителям Стойбы казалось, что они на южном курорте. Коля Попов, пробив пешнёй на яме напротив дома Мисирханова несколько лунок, стал ставить самоловы с живцами, ловить налимов и ленков. Евсюков после своего отпуска, череды исследований в медцентрах и постоянных больничных, наконец приехал и вышел на работу. У Лёшки появилось больше свободного времени. Увольнение Сан Саныча отодвинулось на неопределенный срок. Но Лёшке это было уже не так важно, теперь у него был свой охотничий участок, и он добыл на нём сорок соболей, охотившись только в выходные. Он уже строил большие планы на следующий сезон. На практиках в институте их заставляли вести дневники, и Лёша по привычке многое записывал: куда попадались зверьки, в какой период, в какие ловушки, в какую погоду и другие наблюдения. Он установил, что основной соболь ловился в начале охотничьего сезона, в первые три недели. Это скатывался молодняк, двигаясь вдоль реки Селемджи, боясь форсировать широкую водную переправу. Позже стали попадать взрослые особи, а в морозы иногда ловились даже старики. В одних и тех же проходных местах в тот же капкан за вторую половину октября – начало ноября попадалось несколько зверьков. Часто после поимки соболя к сработавшей ловушке сразу приходил другой, и Лёшка понял, что, если бы рядом стоял ещё один или даже два капкана, они бы наверняка тоже кого-то поймали. И решил в следующем году строить рядом дополнительные шалаши. Ещё, по его мнению, нужно было закольцевать второй и сделать третий путик.

Из разговоров с опытными охотниками он узнал, что со второй половины февраля у норки начинается активное движение по рекам, она станет хорошо тропить во время гона. Зная, что по Икинде её большое количество, а соболя уже почти не осталось, он решил переключиться на норку. Приёмная цена была достаточно высока, и Лёшка решил заехать на пару недель к себе на участок, а уже в конце февраля, по окончании сезона, закрыть сразу все свои ловушки.

Передав свой подотчёт и кассу Евсюкову, он отвез принятую им пушнину в Экимчан, откуда её почтовыми посылками в больших мешках отправляли на Иркутскую пушно-меховую базу. Там формировались огромные лоты по кряжам, малейшим оттенкам цветов и количеству седины для аукционов. Лёшка ещё с института знал, что пушнина была одним из основных источников валютных поступлений Союзного государства. Поэтому профессия охотника приравнивалась к тяжёлым условиям труда и имела множество других льгот. Получив у главного охотоведа патрульный лист на инспектирование, он взял в подотчёт отраву на волка и ещё три десятка капканчиков и, вернувшись в Стойбу, стал собираться к себе на участок.

Проходя мимо промхозного зимовья, Лёшка зашёл к ребятам, готовившим дрова, перекурить. Их оказалось там всего двое: Лёвка Захаров и Василий Кауров. У Коли Попова прихватило спину, и он сидел дома, получив больничный. Хотя Лёшка знал, что тот постоянно рыбачит, он не стал про это говорить ребятам. С обеда Вася собирался уехать на выходные домой на гружёном зилке. Лёвка, узнав, что Лёша пошёл к себе на зимовьё, напросился с ним. Ему очень хотелось посмотреть, как он ставит капканы. Лёшка поначалу подумал, что не стоит этого делать, вдруг будет пакостить? Однако, немного подумав, не стал обижать потомка местных охотничьих духов. Парень он был неплохой, а такие обычно не пакостят.

– А у тебя лыжи-то есть? – поинтересовался он у Лёвы.

– Так тут Колины на крыше лежат, я их возьму!

– У него же голицы?!

– Ну и чего, мне нормально.

– Смотри, не будешь успевать за мной, я тебя ждать не буду…

– Договорились! – радостно протянул Лёвка.

Северная весна вступала в свои права медленно и натуженно. Несмотря на дневные оттепели с веселыми капелями с крыш домов, таянием снегов и журчанием ручейков по обочинам, ночью снова прижимали морозы. Зима не желала уступать своё время и будто скрежетала зубами, потрескивая и гулко постреливая льдом на реке. За ночь на лужах снова вставал крепкий лёд, да такой, что не продавливался колесами гружёных грузовиков. Ближе к полудню зима вновь отступала, всё больше теряя свое бело-серое одеяло, постепенно покрывающееся стёгаными заплатами-проталинами. Синицы завели свои звонкие и мелодичные песенки-переклички. Малиновые щуры громко заголосили переливчатыми трелями с макушек лиственниц на фоне бездонного, лазурного неба. И даже алые снегири, не отличающиеся своими музыкальными способностями, что-то тихо скрипели и шипели перед своими серо-синими подругами, нахохлившись на ветках рябин.

Толя Мисирханов вернулся со своего участка в десятых числах марта. С длинной густой бородой, как у моджахеда, сильно похудевший, с бронзовым от загара лицом и необыкновенно энергетически заряженным. Всю неделю он суетился в работе, таскал воду, колол дрова, готовил добытых им соболей к сдаче: вычесывал, отминал и выводил смоляные катыши, смачивая ваткой, пропитанной тройным одеколоном, а потом рассекал их иголкой. Однако первым делом он поставил возле печки сорокалитровый алюминиевый бидон, заряженный сахаром, дрожжами и водой из проруби, для созревания бражки и уже на третий день стал помаленьку отчерпывать из него ковшиком, так, «для пробы».

Зягря за время охоты с Толиком подросла, окрепла и стала совсем взрослой. Щенячья суетливость сменилась на степенность, во взгляде появилась осмысленность и даже мудрость. Было заметно, что она была рада вернуться к своему хозяину. При встрече она долго облизывала Лёшке лицо и руки, прижимая голову и вздыхая, как ребенок. Толик сразу порадовал Лёшку тем, что она хорошо работала, хоть пока и вторым номером, помогая его Лешему. Он гарантировал, что толк из неё точно будет – зверя не боится. Да Лёшка и не сомневался в ней, впрочем, как и в другой своей собаке – Угрюме.

Как только Толик сдал соболей и сбрил бороду, в его летней кухне появилась куча «друзей-товарищей», постоянно меняющихся, как перчатки. Все любители выпить в посёлке теперь знали, что Мисир при деньгах, а значит, у него, у пьяного, можно выпросить на бутылку, ещё и опохмелиться его знаменитой бражкой. А получалась она у него действительно отменной – светлой, резкой, без сивушного запаха, с пузырьками, прям как шампанское. Знал Толик какой-то секрет её приготовления, хоть и говорил всем, что выходит она такой от чистоты речной воды. Однако брага, как, впрочем, и деньги, всегда быстро заканчивалась, и Толик бежал в сберкассу снимать очередную сотку, успокаивая себя, что живет только один раз, и снова запыжовывал полный сорокалитровый «снаряд»…

Лёшке не нравились эти сборища, поэтому он старался не заходить в его зимовье, а если и заходил, то только по делу. В маленькой избушке всегда стоял дым коромыслом, в нос ударяло жутким перегаром и чем-то кислым. Чаще всего Толик уже без признаков жизни, скрутившись калачиком, лежал на покрывале своей железной койки, а гости командовали его продуктами, наливали бражку, громко орали и хохотали. Наутро у него обычно терялись деньги, но, сделав небольшой перерывчик, он опять начинал всё сначала, пока напрочь не опустошил свою сберкнижку. Однако Толик заранее предусмотрительно дал Лёшке пять соток с условием, что тот будет выдавать ему по червонцу в неделю на продукты. Его «верные друзья», конечно, сразу же позабыли дорожку в его избушку.

В конце апреля просто потому, что, кроме него, никто не хотел ехать, Лёшу направили на курсы повышения квалификации в Иркутск. Ему ж было в радость побывать в родном городе, погостить у родителей. Занятия проходили в институте целых две недели, в тех же аудиториях, где когда-то учился он. Было много интересных встреч со старыми друзьями, преподавателями и однокурсниками.

Время поездки пролетело незаметно. Вернувшись, Лёшка обнаружил, что бесследно пропал его кобель Угрюм. Он сразу почувствовал что-то нечистое – Толик отводил глаза и не мог ничего толком ответить, когда его спрашивал Лёша, в какой день потерялся пёс. После долгих поисков он нашёл отрезанную голову и лапы своей собаки на окраине посёлка. Это так расстроило и взбесило его, что он поклялся наказать виновника во что бы то ни стало. Однако что-либо узнать ему никак не удавалось, хотя многое указывало на то, что все знают, но боятся ему рассказать. Главное подозрение упало на Медведева, он частенько торчал у Мисира и мог увести со двора собаку на привязи. Лёшка даже разработал план, как хорошенько начистить ему рожу, однако, как он ни пытался найти доказательства его вины, ничего не всплыло, поэтому решил пока повременить. Время, как известно, всё равно раскрывает все тайны…

Закончив с последними делами на работе, Лёшка закрыл дом на замок, взял зачехлённую винтовку, лайку на поводок и, накинув на плечи станкач, отправился в промхозный гараж, где его ожидала машина, следующая на деляну. Доехав до склада, он отправился по путику в свое зимовье.

Снега ещё не было, и под ногами шелестела и похрустывала сухая опавшая листва. Пахло прелыми травами и осенней сыростью. Березки и осинки стояли обнаженными, будто стыдливые девицы в ожидании, что их вот-вот уложат и накроют белым пуховым одеялом.

Зягря, насидевшись на привязи, резво носилась в поиске дичи, нарезая большие круги впереди идущего хозяина. Иногда Лёшка останавливался, чтобы насторожить очередной капкан, подвешивал над ним на проволочку приваду – кусочки рябчиков, которых он заранее настрелял возле Стойбы «на манок», раскидывая перья вокруг самоловов, чтобы заинтересовать хищников.

Через час Зягря азартно залаяла впереди и немного в стороне от дороги. Сердце охотника, конечно, забилось чаще… Подойдя ближе к собаке, Лёшка заметил на верхушке небольшой лиственницы затаившегося тёмного пушистого зверька. Сначала он подумал, что это белка, но, обойдя дерево, он обнаружил, что это был молодой соболь, спрятавшийся за стволом. «Молодчина какая, по чернотропу загнала!» – похвалил Лёшка свою помощницу. «Ну вот, начало есть!» – сказал он.

Сняв винтовку, он стащил с себя рюкзак и достал оттуда двустволку в чехле, вытащил её, быстро собрал и зарядил дробовым патроном верхний ствол. Выбрав такую точку, чтобы тело соболя было полностью закрыто стволом, он выстрелил в головку. Зверек кубарем полетел вниз. Зягря, схватив падающего соболя, сдавила, но, поняв, что он бездвижен, положила на землю.

Лёшка достал из кармана станкача котлету от своего обеда и протянул собаке. Зягря осталась довольной таким поощрением и, повиляв хвостом, убежала вперёд. У охотника было отличное настроение, наконец-то у него появилась своя соболёвая собака! В километре от зимовья Зягря снова залаяла, но на этот раз не так активно, делая продолжительные паузы. Лёшка понял, что собака лает на что-то другое. Подкравшись ближе, он увидел несколько чёрных глухарей, сидящих на лиственницах. Зягря сидела в стороне от них и, чтоб не вспугнуть, лаяла так осторожно. Сняв винтовку и станкач, Лёшка прицелился и сбил сначала одного, затем второго. Один из оставшихся глухарей сорвался с лиственницы и потянул по долине реки, через мгновение за ним сорвались и остальные.

– Ну вот, теперь у нас с тобой привады хватит на все капканы, красава моя!

– Гав, гав! – радостно ответила Зягря, завиляв хвостом, поняв, что хозяин её хвалит.

– Пойдём, зимовьё рядом, покажу твою новую будку!

Собака, снова получив вознаграждение, преданно посмотрела хозяину в глаза и побежала вперед.

Лёшка, с набитым доверху станковым рюкзаком за спиной, винтовкой, обтянутой брезентовым рукавом в руке и собакой на поводке в другой, стоял на остановке в ожидании рейсового автобуса в Февральск, когда с трассы свернула и затормозила прямо у его ног красная «Нива». Сидевший за рулем Борис Гребнев опустил стекло, быстро проворачивая большими мозолистыми пальцами маленькую головку пластмассовой ручки, и высунулся, протянув в его сторону руку. Поздоровавшись, он сразу доброжелательным голосом спросил:

– К себе на участок?

– Да, решил выскочить на выходные. Капканы надо проверить, – ответил егерь и, переложив поводок в другую руку, снял понягу, положил её на пол, привязал к душке Зягрю и, придавив сверху винтовкой, закурил.

– Слушай, ты обещал подумать насчёт крепления для оптики, у тебя ж всё равно её пока нет, давай снимем… План по мясу выполнять надо, две недели всего осталось, – сказал Борис с заискивающей интонацией в голосе.

Лёша вспомнил, что действительно как-то сказал Борису, что если не найдет себе оптику, то отдаст ему свое самодельное крепление – «ласточкин хвост», установленное на патроннике его «мосинки». Он понимал, что при необходимости всегда сможет забрать крепление обратно. Также знал, что оптику в ближайшее время найти не сможет – большой дефицит! А стрелял он и без неё хорошо, зрение пока было отменным.

Лёшка взглянул на часы. До отправления автобуса оставалось не больше пяти минут.

– Уже не успеем, да и отвертку маленькую надо. Давай в понедельник, через пару дней!

– Да у меня есть такая в машине. Завтра на участок еду! Давай я сам быстро откручу! – настаивал Борис.

– Ну, снимай, чёрт с тобой, если успеешь! – нехотя согласился Лёша.

Борис выскочил из салона, быстро обошёл «Ниву», достал из багажника большой дюралевый ящик-раскладушку и вынул из него отвертку. Егерь в это время вытащил трехлинейку из чехла.

– Снимай быстрее! Вон уже автобус выезжает! – раздраженно буркнул егерь, протягивая винтовку Борису.

Из ворот автоколонны действительно показался пазик. Боря, положив оружие на колено, начал быстро выкручивать винты из крепления. Четырехмиллиметровые винтики притягивали металлическую накладку по углам, плотно прилегающую по радиусу патронной части ствола. Поверх этой полутрубы был приварен брусочек, книзу зауженный, а сверху расширенный, напоминающий, если смотреть с торца, хвост птицы, поэтому у охотников имеющий название «ласточкин хвост». На него надевалась и регулировалась оптика, дальше или ближе к глазу, а затем фиксировалась. Борис уже открутил три винта, однако четвёртый никак ему не поддавался, он не мог стронуть его с места. Поджидавшие автобус пассажиры с любопытством наблюдали за происходящим, а один шустрый дедок даже дал ему дельный совет – капнуть машинного масла.

Подошёл автобус, и толпа ринулась занимать сидячие места. Борис достал из ящика плоскогубцы и, прижав отвертку к головке последнего винта, попросил Лёшу крутануть её против часовой стрелки, держа плоскогубцами за её плоскость. Наконец винт скрипнул и пошёл по резьбе. Лёшка отвязал собаку, взялся за поводок, накинул станкач на плечи, подошёл к дверям автобуса и попросил водителя подождать ещё минутку. Тут подбежал довольный Борис, снявший планку, и, громко поздоровавшись со знакомым шофером, подал винтовку Лёшке, затем помог натянуть на неё чехол и произнёс:

– С меня магарыч! Спасибо, Алексей!

– А как же сухой закон? Михаил Сергеевич такой консенсус точно не одобрит! – отшутился Лёшка и поднялся по ступеням в автобус.

Дверь со скрежетом закрылась за ним, и автобус тронулся. Сидячих мест, конечно же, уже не осталось, поэтому он, скинув понягу, в проходе сел на неё. Зягря легла рядом. Примерно через час Лёша вышел в Селемджинске и пошёл к дому своего знакомого охотника-любителя Александра Иванович Игнатьева, у которого он всегда оставлял свою охотничью одежду и лыжи. Хозяин был в тайге, но его добродушная супруга напоила егеря чаем и достала из чулана его вещи. Переодевшись, он решил, что не повредит сверху надеть ещё и маскхалат: «Вдруг где по дороге глухари или сохатые попадутся». Одна его лицензия на лося оставалась ещё незакрытой. До зимовья предстояло пройти восемь километров, которые он обычно пробегал на камусных лыжах за полтора часа, успевая при этом проверить и, если надо, поправить пятнадцать капканов.

Погода была пасмурная, мороз немного ослаб, и идти было в удовольствие. Зягря, как всегда, где-то рыскала в округе, держа хозяина на слуху. Пройдя половину пути, Лёшка снял с очепов одного соболя и норку.

Пошёл снег крупными хлопьями. В очередном капкане оказалась кукша. Перезаряжая его, Лёшка услышал азартный лай своей лайки. «На что-то крупное, скорее всего, лось», – подумал он. Замаскировав дуги капкана салфеткой, а затем присыпав снегом, он загнал патрон в ствол винтовки и потихоньку двинулся дальше. Лай слышался, где-то впереди, рядом с дорогой. Поднявшись во взлобок, на открывшейся перед ним широкой мари он заметил метрах в ста пятидесяти от лыжни огромного лося, смотрящего на собаку и делающего в её сторону агрессивные выпады. Шерсть на его загривке сильно вздыбливалась.

Это был бык с рогами, он стоял посреди большой кочкарниковой поляны в мелком березняке, рядом со своей лёжкой, откуда его и подняла собака. Сняв винтовку с плеча, Лёшка ради эксперимента подошёл к лосю совсем близко. Он был уверен, что зверь не слышит, а в белом халате и не видит его. Оставалось не больше тридцати метров, когда он остановился. Ещё чуть понаблюдав за грациозными выпадами животного, охотник решил, что пора выполнять и наряд-задание по заготовке мяса. Прицелившись под ухо, он нажал спусковой крючок. Прозвучал громкий выстрел. Лось крутнулся в сторону выстрела и побежал, прижав уши к затылку, подскакивая, словно на пружинах, точно на Лёшку, поднимая и сгибая по очереди передние ноги в коленях и выкидывая их с выхлестом копытами вперед, ломая на пути мелкий березняк. Охотник быстро передернул затвор винтовки и выстрелил ещё раз уже по шее. Однако огромный зверь, будто танк, двигался дальше, несмотря на огонь противника.

Это было словно наваждение – Лёшка был уверен, что не мог промахнуться. Перезаряжая винтовку в третий раз, он занервничал, рука дрогнула, от чего движение получилось неуверенным, каким-то прерванным, патрон перекосило и заклинило в патроннике. Ужас нахлынул на него, окатив потустороним холодком. Спрятаться было некуда – он стоял на чистом месте, накрепко пристегнутый брезентовыми ремнями к лыжам и даже не мог отпрыгнуть в сторону! Ощущение бессилия пред надвигающейся смертью сменилось замедленным восприятием происходящего: из-под зверя вдруг плавно выпрыгнула белая лайка и вцепилась ему в шею. Лось мотнул головой – собака слетела влево от него. Он тут же попытался захлестнуть её копытом, но Зягря ловко вывернулась и отпрыгнула в сторону. Зверь, сбившись с курса, проскочил в метре от Лёшки и, перемахнув через дорогу, попытался скрыться. Однако лайка вновь оказалась на его пути, остановив его движение. Она стала работать ещё дерзче, лая прямо перед его мордой, а тот, будто взбесившись, пытался то ударить её копытом, то зацепить рогами.

Тут Алексея пробрала крупная дрожь, только теперь он полностью осознал, что смерть смотрела прямо ему в глаза. И спасла его вовсе не счастливая случайность, а его верная собака!

Когда он немного пришел в себя и осмотрелся: по следу быка были видны капли сукровицы. Но это был ещё не факт смертельного ранения, а, по мнению Лёшки, скорее всего, даже наоборот.

Вытащив перекосившийся патрон ножом, он набил магазин и патронник другими. Зягря всё ещё держала зверя на месте. Охотник снял понягу, лыжи и стал подкрадываться к ним. Лось стоял между большими лиственницами, косясь на собаку.

Лёша понял, что с его винтовкой что-то не так, и на всякий случай проверил кольцо с мушкой на стволе, однако метки были на месте. Сама мушка тоже не была выкручена, планка стояла в нужном, первом, положении. Он решил подойти ещё, ведь Зягря работала совсем рядом со зверем. Подкравшись ближе, он встал рядом с большой лиственницей, метрах в пятидесяти от лося. С рук он методично произвел пять выстрелов подряд. Лось стоял, как заколдованный.

Сначала Лёшка решил, что это какая-то мистика, затем, что у него неправильное восприятие ситуации после нервного потрясения и он просто мажет. Снова забив магазин, он решил стрелять уже с упора, прижав винтовку к стволу дерева. Совместив мушку с центром планки на лопатке зверя, он нажал спуск, и тут резкая боль пронзила его левое нижнее веко. Лось не сдвинулся. В Лёшкиной голове стало проясняться, как в небе после грозы – пороховые газы вышибло из дырки выкрученного винта, и отлетевшая кора попала в веко. «Хорошо, что глаз был прищурен!» – решил он. Охотник плавно вытащил затвором пустую латунную гильзу и обнаружил аккуратное отверстие, диаметром четыре миллиметра, в левом боку патронника от скрученного, как раз того последнего винта. «А винтики-то, конечно же, у Бори остались!» – с горечью подумал он. «И биться сердце перестало!» – выругался охотник. Затем достал дрожащей рукой из мятой пачки сигарету и, прикурив её, крепко затянулся.

Вариантов добыть лося у него уже не было. «Если бежать до избушки, то вряд ли там найдется подходящий винтик. Можно, конечно, разобрать транзистор, в корпусе которого наверняка будет что-нибудь подобное, но на это потребуется время, а вернуться до темноты я никак не успею!» – размышлял он. Докурив сигарету и надев лыжи с понягой, он пошёл к зимовью, свистнув собаку. Зягря, посмотрев на него, не бросила лося, а продолжала работать, не понимая, почему хозяин уходит, ведь зверя она держит для него!

Лёшка проскочил быстрым шагом километра полтора, когда его обогнала Загря, и он остановился, чтобы обнять её и поблагодарить за своё спасение. Присев, он увидел на её мордочке кровь и звериную шерсть. Собака преданно смотрела на него умными глазами, виляя хвостом и посматривая в обратную сторону. Лёша крепко прижал её к себе и радостно произнёс:

– Ну что, выходит всё-таки завалился?! Ну, не таких быков в консервные банки загоняли… Умница, спасибо тебе, родная! Давай разворачиваться будем, пойдём обдирать!

Разделывая тушу лося, Лёшка определил, что, скорее всего, только первая пуля стала смертельной для животного. Она вылетела с наименьшими потерями пороховых газов и перебила крупную шейную артерию, не задев позвоночник. Остальные пули летели уже плашмя и в лучшем случае застревали под толстой кожей, оставляя только гематомы.

Охотник закончил работу, когда уже стало совсем темно. Спина гудела от постоянного согнутого состояния. Мороз так прижал, что он сильно замёрз и обратную дорогу ему пришлось бежать, чтобы согреться.

За неделю зимовье напрочь вымерзло. Он сразу зажёг керосиновую лампу, сделав в ней самый маленький огонь, чтобы не треснуло стекло, и принялся растапливать печку. Затем настрогал ножом смоляных лучинок и мелко наколол топором поленья, лежавшие рядом с буржуйкой, прибавил пламя в лампе и сложил всё в топку. Чиркнув спичкой, поднес её к лучинам. Огонь быстро и шумно разошёлся по топке. Печка загудела, и дрова начали потрескивать. Лёшка очень любил эти звуки, наверное, как и все охотники, ведь они приносят тепло и комфорт в избушку.

«Хорошо, что собаке не надо варить, ей сегодня и так хорошо внутренностей перепало», – подумал он. И, взяв с нар перевернутое ведро, прихватил ковш с топором и пошёл к ключу добывать воду. Там он нашёл свежую наледь, которую постоянно выжимало в сильные морозы из-подо льда. Пробив топором чуть замёрзшую корочку, набрал ковшом полное ведро чуть желтоватой воды. Вернувшись, наполнил чайник и поставил его на печь. В избушке стало немного теплее. Прибавив света в керосиновой лампе, Лёшка снял мокрую от пота шапку, маскхалат и суконную куртку, повесил их на вбитые гвозди возле печки. Затем стянул ичиги вместе с суконными портянками, которые были в изморози, и положил их на полог под потолком, надел на ноги коротко обрезанные валенки, что служили ему тапочками. Достал из поняги соболя, норку и пакет с печенью, почками и сердцем лося. Зверьков подвесил за верёвки с петлями к специально прибитым к потолку крючкам оттаивать до утра. Затем нарезал себе полную сковороду ливера, залив сверху водой с ледышками, добавил растительного масла, перца горошком, лаврушки и поставил на уже раскалившуюся докрасна печь. Остатки сложил обратно в пакет и вынес на улицу.

Избушка начала наполняться живительным теплом. Алексей подбросил дровишек и, включив транзистор на волне «Маяка», закурил сигарету и прилег на чуть потеплевший спальник. Вкусно запахло свежениной. На «Маяке» началась передача «По вашим письмам». Заиграла одна из его любимых песен.

– Прекрасный вечер! – сказал сам себе он. – А ведь запросто могло и не быть… Забавная штука эта жизнь…

В конце февраля снова прижали сильные морозы. Несколько дней подряд завывала пурга, переметая тропинки и дорожки во дворах домов, дороги на улицах. В посёлке стало пусто. Даже собаки попрятались в своих будках и, дрожа от холода, пережидали там непогоду. Печки топились по несколько раз в день, люди старались лишний раз не выходить из своих домов.

В последние выходные охотничьего сезона Лёшка закрыл все свои капканы. А когда морозы спали, стал занимался отправкой дикого мяса, ягоды и другой принятой им продукции в Благовещенск на базу Облпотребсоюза, откуда её обычно реализовывали по ресторанам, столовым, аптекам и другим предприятиям. Вечерами он подготавливал к сдаче свою оставшуюся пушнину.

В один из этих дней с промысла пришёл Толик Мисирханов. Его охотничий сезон, в отличие от Лёшкиного, прошёл совсем неудачно – соболя по какой-то причине на его участке было мало, и он не смог выполнить наряд-задание. Узнав от Лёшки, что он добыл больше лимита, Толик сразу попросил сдать лишних соболей на него, чтоб Евсюков не лишил его участка. Лёша, конечно же, согласился, так ему было даже проще – не нужно было везти их в Норск, да и Юру Шилина отпадала необходимость беспокоить. Сдав свою пушнину и полтора десятка Лёшкиных соболей, Толик отдал ему полагающиеся деньги и сразу ушёл в длительный загул.

Лёшка давно хотел подарить своей матери соболей на шапку и, выбрав пару самых крупных чёрных котов, подвесил их в ситцевом мешочке на балке под потолком в чулане веранды, чтоб не добрались мыши, закрыв дверь на навесной замок.

В начале марта он отгружал бруснику, хранившуюся в закрытом складе, со своего подотчёта. Её принимали у населения из вёдер или горбовиков, затем сыпали в деревянные бочки с вложенными в них пакетами-вкладыши, и закрывали крышками, которые были пронумерованы им цветным мелом. В своем блокноте он записал номера бочек и точный вес каждой. Подсчитывая груз перед отправкой, Лёшка обнаружил пропажу одной из них. Сначала он не поверил своим глазам и пересчитал ещё несколько раз. Но всё подтвердилось, одной, причём под последним порядковым номером, не хватало. Перевешав бочки, он сильно удивился, что общий вес сходится, однако почти все бочки имели лишний вес… Хотя Евсюков говорил, что у него не было запасного ключа, теперь Лёшка сильно засомневался в этом. «Альхен» – стало понятно ему, кроме него сделать это никто не мог. Проверив качество ягоды, он понял, что, видимо, ещё по осени вместо украденной бочки в другие в соответствии с её весом добавили воды.

«Вот рожа спекулянтская, не мог позволить, чтобы отправили неразбавленную ягоду, всегда зарабатывая на этом. Не зря меня предупреждали, держать с ним ухо востро… Как теперь сдавать? Как людям в глаза смотреть?» – снова и снова задавал себе вопросы Лёшка.

Предъявлять Евсюкову за ягоду, зная, какой он склизкий типчик, не было смысла. Здесь как говорится: «Не пойманный не вор…» Но теперь Лёшка точно знал, что Сан Саныч жулик, а с такими нужно бороться по их же законам. Да и вообще, вся эта система потребкооперации Лёшке не нравилась, почти все люди становились торгашами, даже охотоведы и те пытались поймать какую-то свою личную выгоду. Директор за выдачу хороших участков, как пояснил ему Лазарев, брал с охотников взятки соболями. Шкуру медведя, что Лёшка добыл с Гребнёвым, Куропаткин без зазрения совести просто забрал себе, сказав им, что очень нужно отправить начальству подарок в Москву. Ерохину, как ему сказали позже, тоже надо было проставиться, чтобы получить хорошую винтовку… Евсюков же явно считал, что раз он начальник, то может позволить себе делать скидки на принимаемые от населения заготовки выше предусмотренных государственными стандартами. Ещё он разбавлял и не досушивал лектехсырье. «Неправильно всё это, не по-человечески… – считал Лёша. – Так оскотиниться можно, если жить по их правилам!»

На удивление егеря, когда он сдавал ягоду на базе Облпотребсоюза, её приняли без нареканий. Значит, Евсюков был уверен, что его махинацию никто не заметит. Через пару дней, загрузив машину обратным грузом для промхозного магазина, он вернулся в Стойбу.

Придя домой, Лёшка обнаружил, как всегда, пьяного Мисера. Он валялся в кровати в своей избушке, где было очень холодно. Гости, видимо, уже давно покинули его по причине конца выпивки и отсутствия денег у хозяина. Было заметно, что собаки уже давно не кормлены. Лёшка, быстро затопив печку, нарубил костей и поставил варить им похлебку. Зайдя домой, он сразу заметил перемены на веранде: аккуратно стоявшая обувь была разбросана, кто-то рылся в его вещах. Дверь в чулан была закрыта, но Лёшка сразу заметил, что замок висел не так, как он его обычно закрывает, а перевернут другой стороной. Нехорошее предчувствие охватило его…

Открыв замок, он увидел появившуюся там чурку, стоящую под балкой, где висел пустой мешочек без соболей для матери. Ему сразу стало ясно, что только Мисер с его маленьким ростом не мог без чурки достать до него.

С протрезвевшим Толиком состоялась серьезная беседа. Он, конечно, отпирался как мог, крутясь, как уж на сковородке, рассказывая сказки, что ключи у него взяли, когда он спал пьяный. Но Алексей научился разговаривать с воровской шпаной ещё в своем непростом детстве и быстро поставил его на место, обрезав разговор тем, что, кроме него, любой без чурки спокойно дотянулся бы до балки. Мисер даже не помнил, что ставил чурку, и, увидев её, ему ничего не оставалось, как сознаться, что он, видно, сделал это, ничего не соображая, в пьяном угаре. Он, конечно, поклялся всё вернуть. Но Лёшка прекрасно знал, что денег у него уже нет, и требовать не стал, только сказал, чтобы вернул таких же котов после следующего сезона. Однако решил надавить на него, чтоб он подтвердил, что его собаку Угрюма убил Петя Медведев. Его догадка подтвердилась, Мисер под запарку сознался. Настроение стало ещё более паршивым, Лёшка решил не откладывать дело в долгий ящик и направился прямо к Петиному дому.

Медведев возлежал на своем грязном диване, возле заставленного немытой посудой стола и смотрел свой маленький чёрно-белый телевизор, потягивая папироску и неспешно отпивая из стакана бражку. Было заметно, что он сильно удивился, что к нему так бесцеремонно ворвался егерь.

– Во начальник, дело никак какое имеешь? – настороженно спросил он.

– Может, встанешь, поздороваешься? – спокойно ответил Лёшка, направляясь к дивану.

Петя, поставив стакан, стал подниматься, тут он нарвался на встречный прямой в челюсть. И рухнул обратно, закрыв лицо руками, видимо, понимая, что последует следующий удар. Но Лёшке только это и было нужно, он зарядил двойку по печени – самому больному месту алкоголиков.

– Не брал я твоих соболей, – прошипел на исходе дыхания Медведев, корчась от боли на диване.

– Да это не за соболей, хотя теперь понятно, что ты, сучий потрох, и там поучаствовал… Это за Угрюма тебе, сволочь! Скажи спасибо, что сразу тебя не выдал твой кореш, я бы тебя той весной точно налимам скормил, гниду! Живи пока, скотина… Как тебя земля только носит?

Лёшка увидел самодельную финку с наборной цветной ручкой, лежавшую на столе, и взял её в руки. Тут он заметил ужас в глазах Медведева и, усмехнувшись, направился к двери затем, развернувшись, метнул нож в сторону дивана с лежавшим, схватившись за печень, Петей. Финка со звуком дребезжащего металла воткнулась прямо над его головой. Лёшка развернулся и вышел…

Холодным мартовским вечером Лёшка стоял на остановке в ожидании троллейбуса, наблюдая, как в сторонке, сидя на лавочке, добродушная парочка пенсионеров, часто и с теплом посматривая друг на друга, кормила хлебными крошками крутившихся у ног голубей. В его голове снова завертелась думка о том, что уже полтора месяца он не может найти себе новое место работы. Тут он заметил в толпе, ожидающей транспорт, знакомое лицо лаборанта Виктора Романовских, работавшего на кафедре экономики во время его учебы в институте. Ни у кого из бывших студентов, включая Лёшку, он не пользовался уважением. Имел он сволочной характер, благодаря чему с факультета были отчислены несколько хороших парней. К тому же он был весьма заносчивым и всегда разговаривал со студентами свысока. Докладывал декану про любые мелкие нарушения во время занятий, хотя сам совсем недавно закончил тот же факультет, являясь, по большому счету, одним из них. У охотоведов это считалось негласным нарушением их кодекса чести – обычно все стояли друг за друга горой. Виктор сам подошёл к Лёшке, хотя тот сделал вид, что его не заметил, и, искренне улыбаясь, завёл беседу. Из неё Лёша узнал, что в их институте он уже давно не работает, потому как устроился в другой, научный, охоты и звероводства, где работал научным сотрудником, коротко называя его ВСО ВНИИОЗ. (Восточно-Сибирское отделение Всероссийского научно-исследовательского института охоты и звероводства).

На этот раз Виктор был абсолютно другим, будто его подменили, добродушным, общительным, в общем, своим в доску. Лёшке было даже удивительно наблюдать, как он вдруг сильно изменился. Узнав, что он в поисках работы, Виктор сообщил, что у них есть вакансии лаборантов и младшего научного сотрудника (мнс), намекнув, что может замолвить за него словечко директору, мол, поработаешь месяца три, потом переведут в мнс-ы. Лёша, на всякий, поинтересовался зарплатой лаборанта и мнс-а и сильно удивился, узнав, что оклад их составляет восемьдесят и девяносто шесть рублей. «Не густо!» – решил он. Однако Романовских продолжал агитировать: «Зато постоянно в тайге, командировочные, дорожные и так далее. Под двести точно выходить будет… К тому же есть возможность охотиться на стационарах для сбора научного материала, который также дополнительно оплачивается! А самое главное, каждый год на институт выделяют по одной благоустроенной квартире. В очереди человек пять-шесть всего, и то половина на улучшение, а свои сдают в фонд института для нуждающихся…» «Неплохое местечко, если не свистит, конечно!» – подумалось Лёшке.

– Ну хорошо, заскочу на неделе, спасибо за информацию!

– Забегай, коллектив у нас хороший, доктора и кандидаты наук, да какие – настоящие зубры охотоведения! Глядишь, и сам защитишься…

Лёшка пожал руку Виктору и сел в подъехавший нужный ему троллейбус. По пути обдумывая разговор с Романовских, он пришел к выводу, что Витя на самом деле оказался совсем другим, чем был в институте, и это радовало его. «Хорошо всё-таки, когда люди со временем исправляются!» – решил про себя он.

Через несколько дней Лёшка заглянул в это научное заведение. Контора находилась в самом центре города, на улице Карла Маркса, в одном подъезде с музеем природы. Он поднялся по широким пролётам лестницы с коваными перилами на последний, третий, этаж старинного здания и оказался у открытых створок деревянных дверей. В нос ударило крепким табачным дымом. Коллектив, судя по всему, здесь был мужской, и он понял, что ему сюда. Зайдя внутрь, он заметил несколько знакомых. Одного из них – молодого преподавателя с кафедры «Биологии» Михаила Ипполитова, с которым Лёшка был в хороших отношениях, и ещё двоих старшекурсников, как оказалось, они тоже работали здесь. Однако директора, Юрия Петровича Мурашова, и Романовских на месте не оказалось. И Лёша пообщался со знакомыми охотоведами и узнал много для себя нового и интересного. Здесь в свое время действительно работали настоящие «мастодонты» охотоведения, такие как: знаменитый специалист по соболю В.В. Тимофеев, профессор и специалист по крупным млекопитающим М.Н. Смирнов, писатель-натуралист С.К. Устинов, выдающийся стрелок и специалист по ондатре А.В. Комаров. Подрастала и новая плеяда охотоведов: Б.Н. Пермяков, М.И. Смышляев, Б.К. Павлов, Г.М. Агафонов. Каждый ученый был общителен, доброжелателен, интеллигентен, по-своему оригинален, имел особое и неповторимое чувство юмора.

Коллектив Лёшке сразу понравился. Охотоведы пригласили его к общему столу попить чаю с сушками. Через час подошёл директор отделения, и Лёшка зашёл к нему в кабинет. Протекции Романовских и не потребовалось. Как оказалось, Мурашов специализировался по тетеревиным, Лёша же в институте писал дипломную работу и защитил её на «отлично» по глухарю, так что у них нашлось много общих тем к разговорам. В этот же день его приняли на новую работу.

Пришлось окунулся в научный мир, где было необходимо расширять кругозор, вести свою тему исследований, а так как его приняли пока лаборантом, приходилось помогать и научным сотрудникам, часто уезжать в командировки по новым таёжным уголкам, а путешествовать Лёшка любил. Каждую весну их отделение всем коллективом выезжало на Байкал, в район мыса Зама, где находилась научная база. Туда сотрудники приезжали обрабатывать биоматериал, вываривали и обрабатывали черепа соболей, белок и других животных. Ну и конечно, удили из-подо льда рыбу. Лёшка уже в конце апреля попал на такую поездку, где он сблизился с коллективом. Не обходилось без медицинского спирта, его выдавали в научных заведениях помногу – так «стимулировали» науку на новые, «великие», открытия!

Время мчалось незаметно, сезон охоты становился ближе, и в конце лета охотовед стал задумываться, куда бы ему поехать на промысел. Один из таёжных стационаров был недалеко от Мензы, ставшей Лёшке за время практик на учебе почти родной. Заведовал им Геннадий Агафонов. Этот участок находился в вершине реки Большая и граничил с Буркальским заказником. С Геной Лёшка был знаком давно, пересекался несколько раз в Мензе. Он каждый год уходил через этот посёлок на стационар на весь сезон и активно собирал материал для диссертации по белке. Больше всех ловил её самоловами и поэтому был в почёте в промхозе. Лёшка как-то пообщался с ним и узнал, что на охоту в помощь к нему уже собираются Владимир Нефедьев и Виктор Тишин. Первый работал у них старшим научным сотрудником, был краснодипломником и эрудитом. Второй работал на факультете Охотоведения лаборантом, но совсем недавно уволился и перешёл к ним во ВНИИОЗ. Лёшка сразу понял, что охотиться на этом стационаре ему не светит, хотя и места там было предостаточно. Он стал расспрашивать Агафонова, нет ли каких-нибудь свободных участков рядом, чтоб побелковать с собакой, что обычно называлось на научном «сбором биопроб». На Лёшкино счастье, оказалось, что на границе стационара пустовали два ключа – Линейцев и Нижняя Шерейха, хозяин участка куда-то уехал. Там было три зимовья, правда, в вершине Нижней Шерейхи кто-то ещё срубил одно и иногда приходил туда на недельку белковьём, но Лёшке и так было бы предостаточно места побродить по ключам и без этой вершинки. К тому же была вероятность, что директор Мурашов выделит деньги на вертолёт для заброски их группы с продуктами, в этом случае они смогли бы забросить и его груз. Не откладывая дело в долгий ящик, Лёшка набрал главного охотоведа Мензенского промхоза Сергея Молокова и попросил застолбить за ним этот участок.

Свою лайку Зягрю он перевез с собой из Стойбы, поэтому рабочая собака у него имелась, а это самое главное для удачной охоты на белковье. И если институт выделит деньги на вертолет, то можно будет долететь прямо до зимовья. В среднем течении ключа Нижней Шерейхи, как сказал Геннадий, стояло большое зимовьё, там была открытая поляна, и Лёшка снял её координаты с километровой карты. В ключе Линейцевом одно зимовьё было почти в вершине, там не было возможности сесть «вертушке», так как везде был перестойный кедровник, но туда можно будет таскать продукты с охотой. Другое на устье, там охоты быть не должно. Если же с вертолетом не получится, нужно будет арендовать пару коней на заброску, а потом выгонять их и снова заходить пешком. Толик Кондратьев переехал жить в Бурятию, а больше просить коней ему было не у кого. По расчетам Лёшки получалось: два дня на заезд, два на выезд и ещё два дня пришлось бы топать пешком, итого почти неделя выпадала…

В Мензу Лёшка прилетел за три дня до начала промыслового сезона. Заключив договор на охоту в промхозе, он поселился в гостинке и стал заниматься закупкой продуктов и хозяйственных мелочей, необходимых на охоте. На следующий день прилетели Нефедьев и Тишин со своим отцом-пенсионером, они тоже поселились в гостинице.

Володя Нефедьев был самым старшим из своих коллег, учился на несколько лет раньше, но выглядел молодо. Имел всегда опрятный вид, был наглаженным, гладко выбритым. Он был коммуникабельным, разносторонне развитым, не было ни одной области, где бы он не вставил при разговоре своё, как казалось ему, компетентное мнение, при этом делал это так, будто он являлся безапелляционным судьей последней инстанции. Еще одной несносной для Лёшки привычкой у Володи было то, что при общении он старался подвинуться к собеседнику как можно ближе, будто хотел залезть в самое лицо, для более «тесного» контакта. Поэтому у Лёшки никогда не возникало большого желания общаться с ним. Товарищи по работе тоже закупили продукты и свезли всё в здание аэропорта, где уже стояли коробки и ящики с грузом Гены Агафонова.

Вечером Тишин с хитрым выражением лица сообщил Лёше: «Ты знаешь, мы тут весь груз перевешали… Тебе с нами не получается улететь, перевес будет! Вертолетчики разрешили всего восемьсот килограмм!» Лёшка опешил, будто получил удар сапогом в самый пах. Ему вдруг так захотелось съездить по наглой роже Витька, что он еле сдержался. Посмотрев на Нефедьева, который сразу отвел свой взгляд, он понял, что у них уже всё решено…

– Хорошо, завтра буду звонить директору, как-то вы хитренько тут всё постановили!

– Слушай, может, не надо ему звонить? – сразу сориентировался Нефедьев. – Сами разберемся!

– Ну, давай разбираться… Я такой же сотрудник, как вы, проработал больше некоторых. Вы тут порешали залететь на стационар, взяв с собой постороннего, но при этом отказываете мне?!

– Слушай, ну, давай не будем ссориться, это же пожилой человек, пенсионер, ну что он – пешком пойдет, что ли? – протянул Володя тоном доброго старшего товарища.

– Есть куча других вариантов… Например: за него пройтись пешочком сыну, договорится с летчиками по перегрузу. У меня-то вещей – всего два мешка и две коробки… – продолжил Лёшка.

– Вот ты и договаривайся! – ехидным голосом вклинился в разговор Витёк.

– Ладно, я всё сказал, решайте, до утра время есть… – обрезал Лёшка и пошёл в свою комнату.

Иногда наша жизнь преподносит такие необъяснимые случаи, связанные с какой-то невероятной мистикой, в которые бывает трудно поверить даже видавшим в этом мире всякое. Хотите верьте, хотите – нет, но было это на самом деле…

В этот год Лёшка остался без рабочей собаки. Отпустил дядька его Зягрю перед самой охотой во дворе побегать, а у неё самое загульное сучье время было. Перемахнула она через забор, только её и видали. Сколько ни искал, ни свистел её по дворам да закоулкам Лёшка, никак найти не мог.

Позвонил он перед самой охотой своему земляку Сергею Папко в Мензу узнать, где бы можно было поохотиться да собаку на сезон взять. «С собакой помогу, есть у меня одна сука лишняя, могу дать тебе её. По соболю работает, но со странностями. А насчет охоты со свояком Колькой Лазаревым переговорю, ты же его знаешь, ему вроде участок по Большому Улилею выделили… Завтра перезвони!» – ответил охотник. На следующий день Лёшка снова набрал его телефонный номер. «Приезжай – Колька тебя с собой возьмёт! Там на недельку с ним Тонькин брат хочет зайти, так – отдохнуть, потом коней вам выгонит…» – прокричал на другом конце провода Сергей, слышимость в тот день была совсем плохая.

С Николаем Лёшка познакомился ещё студентом на практике, когда заходили с Сашкой Кондратьевым к его жене, Тоне Лазаревой, что работала начальником аэропорта, договориться насчет билетов. Коля всегда был приветливым, всегда шутил и, как любой русский, любил застолье с гармошкой, если, конечно, все дела дома были сделаны. Был он одним из самых крепких колхозников, держал по многу коров, овец и, как водится, пару свиней для себя. Был у него большой и высокий бревенчатый дом, с резными ставнями, просторный двор и огромный огород. Разбирался он в любой моторной технике, мог сам, если потребуется, починить и приварить чего. Имел свой трактор-сороковку, луазик-вездеход и даже грузовик. В общем, на все руки мастер, неслучайно бравая Тоня выбрала именно его из кучи сватавшихся к ней женихов. Ко всему этому был он симпатичный, высокий, ладно скроенный, всегда весёлый и жизнерадостный, а девки, как известно, таких любят.

Охотой поначалу он сильно не увлекался, больше колхозными делами занимался. Иногда заготавливал для промхоза дикое мясо рядом с деревней, если штатники не могли сами закрыть свои лицензии. Стрелял он метко с открытого прицела своей винтовки Мосина, мог и на пятьсот метров косулю сбить. Вот и просил его главный охотовед, если не получалось самим план по косулям да изюбрям выполнить: «Выручай, Николай, надо!» «Ну надо, так надо!» – отвечал Коля, ехал в лес, закрывал все оставшиеся лицензии, ну и для себя рублики зарабатывал.

В перестройку, когда колхозы рассыпались, мясо начали принимать за копейки, растить скот невыгодно стало, дела много, а толку мало. Вот и пошёл Николай в тайгу. Соболь да белка ещё в цене были. Завёл он собак охотничьих. Стал заходить на сезон в тайгу то с одним, то с другим охотником, своих-то угодий у него ещё тогда не было. Так и пристрастился к промыслу.

Когда железная стрекоза напряжённо, с металлическим свистом и гулкими хлопками, рассекающими морозный воздух, взметнулась в небо, Лёшка сразу припал к выпуклому шару круглого оконца, называемому блистером, и стал рассматривать сначала ровные улицы посёлка, где над каждой крышей высоко в небо поднимались столбики белёсого дыма. Затем под ними поплыли перелески и поля, после редкая, низкорослая северная лиственничная тайга. Снега было не так много, на его поверхности виднелись многочисленные следы зайцев и косуль. Была вторая половина января, мороз стоял крепкий – за сорок, поэтому в салоне было прохладно, при этом неприятно пахло керосином.

Два дня назад вместе с тремя другими сотрудниками института Лёшка прилетел через Улан-Удэ в посёлок Багдарин в командировку. И теперь они забрасывались по разным участкам на учеты пушных животных. Ему выпало лететь на вертолёте Ми-8 в урочище Каратау, на эвенкийскую оленеферму, после чего ещё предстояло вместе с коллегами проводить авиаучеты копытных на кукурузнике. Финансирование их научного института стало урезаться, однако их новый директор ВСО ВНИИОЗ Борис Пермяков каким-то чудом заключил договор с Бурятским Управлением охоты на проведение охотустройства Баунтовского госпромхоза. Работа предстояла большая и весьма ответственная, а сроки были сжатыми, всего за полтора года её было необходимо выполнить и сдать.

В Лёшкиной голове крутились разные мысли после вчерашней встречи с главным охотоведом промхоза Петром Калашниковым. За совместным ужином у него дома вместе с Лёшкиными товарищами по работе Иваном Изгагиным и Виктором Тишиным учившийся с Петром на одном курсе на вопрос Лёшки рассказать о людях на оленеферме, он как бы в шутку ответил:

– Сам увидешь, народ интересный, своеобразный, охотники хорошие, два брата Догончины. Старшего зовут Володька, младшего кто-то прозвал Комсомолом, так все и кличут. Главное – водку туда не бери. Выпьют – дурными становятся!

– А почему его Комсомолом прозвали? – удивился Лёшка.

– Да чёрт его знает, сам и спросишь, – ответил ему Пётр.

Поначалу охотовед принял разговор про агрессивность эвенков за шутку. Однако перед посадкой летчики сказали ему «по секрету», что везут спирт на оленеферму, и намекнули, что для него было бы спокойнее, если б он вытащил у эвенков из оружия затворы, когда они будут совсем пьяными… «Хорошая перспективка намечается!» – подумал тогда Лёшка.

Примерно через двадцать минут вертолет сел в какую-то деревушку с метеостанцией на краю, где выгрузили часть груза. Снова взмыли в небо уже налегке и, громко стрекоча, летели ещё минут двадцать. За время полета Лёшка заметил снизу несколько убегающих от железной птицы изюбрей, трёх лосей, затаившихся за деревьями и удивленно глядевших на летящую огромную птицу.

Сделав в воздухе пару петель над четырьмя рублеными приземистыми домами, крытыми лиственничной дранкой, и несколькими пустыми коралями, они сели рядом с ними на круглой поляне. Вертолёт встречали четыре женщины и двое мужчин невысокого роста, выстроившись в ряд. Летчики, дав поработать двигателям несколько минут, заглушили мотор. Дождавшись, когда долго вращающиеся по инерции лопасти остановятся, они важно вышли из кабины и спустились вниз по уже установленному механиком дюралевому трапу.

– Ну что, Комсомол, как поживаешь? – спросил авторитетного вида командир, здороваясь за руку.

– Хе… Хоросо позываем! А как вам на Большой земле зывется?

– На земле порядок! Здорово, Володька! Как охота нынче? – снова пробасил главный.

– Хоросо, я бы сказал даже, нормально! – протараторил второй, худощавый, эвенк.

– Ну, привезли, чево заказывали-то? – с нетерпением спросил эвенк покрупнее.

– Как угощать станешь, так и наливать будем! – встрял второй пилот.

– Так, а сё, в дом пойдем, однако, чай пить, кушать! – потирая руки, произнес Комсомол.

– А это охотовед Алексей, он к вам на учеты направлен, – представил Лёшку командир.

– Да, знаю, начальника по рации говорила… – снова протараторил Володька, здороваясь с Лёшкой.

В самом большом доме, куда пригласили гостей, по центру стоял старинный деревянный стол с толстыми фигуристо точёнными ножками. Все дружно расселись по лавкам и табуретам. Старая эвенкийка – мать братьев, как сразу догадался Лёшка, быстро разложила по алюминиевым тарелкам бухлёр, сваренный из северного оленя, и сама расставила возле каждого из гостей. На столе уже лежали солёные грузди, строганина из мороженого хариуса, брусника, клюква и пара нарезанных отваренных языков. В детской кроватке сидел годовалый малыш, раскрыв рот, внимательно рассматривая небывалое для него скопление незнакомых людей. Лётчик достал из портфеля бутылку «Столичной» водки, а техник стал разливать её по стеклянным гранёным стопкам, которых для всех не хватило, поэтому остальное разлил по кружкам. Лёшка заметил, как у братьев загорелись глаза в предвкушении долгожданного удовольствия. Он также обратил внимание, что они мало походили друг на друга, один поджарый, темнокожий, седой. Другой полный, со светлой кожей и тёмной шевелюрой. Лица тоже сильно отличались. Охотовед решил достать свежего хлеба из своей коробки и протянул булку хозяйке Людмиле, которая, на его удивление, оказалась русской. Она быстро и ловко накромсала куски охотничьим ножом с наполовину сточенным тёмным лезвием. «Может, где в молодости набедокурила, вот и сбежала в тайгу…» – решил про себя Лёша.

– Ну, давайте за хозяев! Как говорится: мир вашему дому, чтоб олени плодились, рыба ловилась, соболя попадались! – пробасил командир.

– Шибко хорошо сказала капитана! – протянула старушка, подняв указательный палец вверх, и, брызнув им же немного «огненной воды» на стол, выпила рюмку до дна.

За ней выпили все остальные, кроме второго пилота. Лёшка тоже не стал отказываться, чтоб не оказаться белой вороной. После третьей, когда у братьев уже стали заплетаться языки, командир вышел покурить, за ним следом потянулись и они. Охотовед тоже решил выйти подымить, и тут он понял, что там начались торги. Хитрый «капитана» скупал по дешёвке камуса оленей, соболей, рыбу, мясо. На бартер шли водка, дефицитные продукты, сигареты. За пятилитровую канистру спирта, бутылку водки, пару блоков сигарет, пять банок сгущёнки и килограмм конфет он выменял две туши северного оленя, два десятка камусов, пять соболей, да вдобавок крупную выделанную шкуру рыси! «Ну, блин, ухарь-купец! Этот далеко пойдёт… Сначала подпоил, потом торговаться давай!» – прошипел про себя Лёшка.

Загрузив мясо в вертолет, второй пилот и техник сразу запустили двигатели, а командир зашёл в дом попрощаться. Радостный Комсомол распечатал и разлил по рюмкам только что выменянную бутылку водки и предложил капитану завершить встречу, как положено, тостом: «На коня!» (хотя было бы справедливее «На оленя!»). Лётчик без стеснений выпил, попрощался со всеми, подмигнув Лёшке, покосился в сторону повешенного на стене оружия и вышел. За ним вышли все обитатели оленефермы, чтобы помахать руками большой «птице». Лёшка сначала подумал действительно вынуть затворы, но всё же не решился этого сделать, понимая, что может обидеть хозяев, да и морального права на это у него не было.

– Хоросый человек, так высоко летает! – протянул у двери вернувшийся Володька и, взяв со стола водку, разлил остатки по стопкам.

– А ты на сколько дней приехал? – спросил присаживающийся за стол Комсомол у Лёшки.

– Так на две недели командировали, учеты пушных и копытных надо провести, обещали, что мне здесь проводника дадут, по зимовьям проведут. Надо с десяток площадок заложить – учетных!

– А, сыпко умный, значит, – наука! Ну вон с Володькой поедете на оленях, может, добудете чо?

– На оленях ездить можешь? – хитро сощурив глаза, поинтересовался Володька.

– Не приходилось как-то, с конями справлялся, думаю и с ними слажу…

– А сколько веса в тебе? – перебил Комсомол.

– Весу – семьдесят пять, росту – сто семьдесят восемь, норма!

– Ой, сыпко больсой, однако! – вмешалась старушка.

– А ты ему своего самого крупного оленя дай, он у тебя спокойный, мощный, поди утащит! – протянул Володька.

– Да у меня лыжи есть, я могу на лыжах!

– Хе, хе… На лыжах за оленем, однако, не угнаться… – посмеялся Володька.

– Ладно, возьмёшь моего оленя, промхозу помогать надо! – подняв рюмку, произнес Комсомол и выпил.

– Алёна, ты зимовьё гостю покажи, дрова где брать, да затопить бы надо! – попросила младшую дочь Людмила.

– Сейчас оденусь… Вот только разделась… – нехотя протянула девушка.

Лёшка повнимательнее рассмотрел дочек Людмилы. Алёне на вид было лет восемнадцать. При её белоснежной коже, как у матери, она имела абсолютно круглый североазиатский овал лица, чёрные волосы, раскосые узкие карие глаза и маленький носик. При всём этом все пропорции были правильными, и она была довольно милой. Единственно, что ее портило, так это чуть коротковатые ноги.

Старшей – Рите, было немного за двадцать. Она имела смуглую кожу, большие, чуть раскосые глаза, выдающие азиатскую кровь, аккуратный прямой нос, густые тёмные волосы с коричневым отливом. Припухлые губы с красивой улыбкой придавали ей определенный шарм. При этом она имела стройную и пропорциональную фигурку. Несмотря на годовалый возраст малыша, она ещё подкармливала его грудью, делая это просто и естественно, не стесняясь окружающих.

Его наблюдения прервал отец девчат, он открыл белую пятилитровую канистру и, налив из неё половину литровой банки, разбавил её водой. Немного подождав, пока спирт разбодяжится, разлил всем по рюмкам и, подняв свою, вытянул её перед собой, поднялся со стула, гордо подняв голову, громко и звонко запел на манер и в интонацию Иосифа Кобзона: «Что такое комсомол? Что такое комсомол? Это юность Родины. Что такое комсомол? Что такое комсомол? Это го-ордость Родины. Это чудо-города. Это чудо-города. Что в тайге построены. Это трудные пути. Это трудные пути. Что геройски пройдены…»

Допев её до конца, он выпил свою поднятую стопку и, довольный своим творчеством, снова уселся. Вопрос: «Почему у него такое прозвище?» для охотоведа сразу отпал. На этом концерт не закончился, после него затянула Людмила на чистом эвенкийском длинную и грустную песню. Лёшке оставалось только догадываться, о чем эта красивая, унылая исповедь. Теперь ему стало совсем непонятно, какой язык для неё больше родной.

Наконец Алёна оделась, и Лёшка отправился с ней, по пути набрав из поленницы дров, чтоб затопить железную печь в зимовье. Сруб был промёрзшим и по углам был покрыт куржаками. Ему стало ясно, что всю ночь придётся топить, несмотря на то что с собой был тёплый спальник.

– А ты учишься? – спросил Лёшка, чтоб поддержать разговор, строгая ножом щепу для растопки.

– Закончила десять классов, пока не знаю, на кого учиться…

– М-м… А сестра учится?

– Училась в Ленинграде, теперь Санкт-Петербургом его переименовали, в институте Народов Севера, вон привезла с собой в подоле, как папа говорит – ленинградца, больше нет желания.

– Ну, время пройдет, может, передумает…

– Может, и передумает!

– А ты женатый? Кольцо у тебя на руке…

– Женат…

– Жалко, симпатичный, и тайги не боишься, раз приехал. А мне здесь больше нравится. Красота, такой нигде не увидишь!

– Везде по-своему красиво, для вас, без сомнения, это самое лучшее место, и это правильно…

– А город, где ты живешь, красивый?

– Для меня он тоже самый лучший и неповторимый… Так устроен человек…

– А ты весной приезжай, когда у нас багульник цветёт, всё вокруг розовое! Деревья зеленеют, птицы поют. Оленухи малышей приносят, молоко дают! Чистая радость на душе… Сразу поймешь, какая тут красота!

– Может, и приеду, если снова командируют, – скривил душой Лёшка, зная, что вряд ли когда-нибудь сюда ещё попадёт!

– Мы тебе тогда оленя подарим…

– Что же я с ним делать-то буду?

– Охотиться на нём будешь!

– У-у… Ну, тогда придётся приехать! – усмехнулся Лёшка.

– У нас их уже больше двухсот! От одного не обеднеем…

– Ладно, пойдем в дом, прохладно здесь.

В конце ноября в офис научного института зашли два паренька, студенты-биологи из госуниверситета. Лёшке нужно было срочно доделать и сдать отчёт, и он один сидел среди бухгалтеров и других женщин, работающих в конторе. Поэтому ребята подошли к нему и стали расспрашивать о возможности съездить в феврале на практику и чтобы совместить её с охотой.

– Может, нужны куда-нибудь помощники на стационар или в какое промысловое хозяйство? У нас и оружие официальное имеется! – наперебой голосили они.

– А на кого охотиться-то собрались? – с иронией в голосе спросил их охотовед.

– Ну, на соболя или какую другую пушнину! – ответил студент, представившийся Андреем.

– А вы следы его хоть раз видали? – снова не без доли юмора спросил Лёшка.

– Ну, я видел, когда возле посёлка на зайцев ходили, – ответил второй, назвавшийся Василием.

– М-м… Ясно. Приходите в конце декабря, народ из тайги повылазит, я поспрашиваю, может, кому нужны будут помощники, – ответил Лёшка.