© Дегтяренко В., текст, 2024.

© ООО «Издательство АСТ», 2024.

– Чего ты сейчас хочешь, капитан?

– Я? В Чечню!

– Так там же война!

– Вот я и хочу на войну. Что мне в Бурятии делать? Лбы разбитые зашивать, с парашютом прыгать да из запоев выводить?

– Хорошо подумал, капитан?

– А что думать-то, товарищ полковник?!

– Вот тебе лист бумаги… Пиши рапорт на имя командующего СибВО, «прошу направить меня для дальнейшего прохождения службы в Республику Чечня».

Война не покидает меня. Прошло тринадцать лет, как я оставил чеченские берега, и месяц, как снял погоны, а каждый прожитый день и ночь напоминает мне о ней.

Это не диагноз ПТСР (посттравматическое стрессовое невротическое расстройство), придуманный американскими психиатрами для солдат-неврастеников и страховых компаний. Напоминанием служат ежедневные события, которые происходят далеко от линии фронта. Хотя в Чечне фронта как такового никогда не было. Опасность ждала везде: от случайной пули сослуживца, минных полей, мирных жителей, вирусного гепатита и платяных вшей.

– Во сколько вы можете оценить свою ногу… так сказать, выше колена?

Этот вопрос, который задал коллега председателю врачебной комиссии.

– Вы же знаете, что такое фантомная боль, доктор? – спросил одноногий пациент отделения неврозов.

«Что он имел в виду? – подумал я. – Клинику или ощущения?»

Когда я уходил на войну, батюшка – настоятель Серафимовского храма в Питере – сказал, чтобы я берёг свою ногу. Как можно беречь именно ногу? Как вообще себя можно сберечь в этой жизни? Самая пустая фраза: «Береги себя». И звучит чаще как безразличие. Всё равно что сказать тост: «Желаю тебе…» Это проекция, пожелание, направленное на себя, а сказанное другому. А «береги себя» – это заедание собственной тревоги, собственной слабости. И парень, которому десять лет назад в Чечне на мине оторвало ногу, это понимал.

– К страху привыкаешь и уже понимаешь, когда летят пули прицельно в тебя, а когда мимо, – рассказывал он о первых днях. Я слушал его и вспоминал, как мы с начальником аптеки после субботней бани в вагончике сидели на Ханкалинском пригорке и слушали «птичьи трели». Пули на излёте похожи на птиц. Но когда пьёшь спирт, страх улетучивается, изменяется сознание и восприятие реальности.

«Я видел пули, доктор, – вспомнил я слова пленного ГРУшника. Его как раз освобождали, когда во время обмена пленными началась двухсторонняя стрельба. – Вы можете мне не верить. Я видел их серые тельца и пригибался. Поэтому я сейчас сижу перед вами…»

Парню оценили ногу в сто пятьдесят тысяч рублей, поставили немецкий протез. Он десять лет служил с одной ногой, но не стал невротиком, а стал психологом, спортсменом.

– Компенсация! – сказала коллега-психиатр.

– Все бы такими красавцами становились! – парировал я.

Но боль его не оставляет:

– Представьте, что у вас оторвало ногу, и вы чувствуете, как болят пальцы несуществующей ноги. Как будто в них вбивают гвозди, которые не вытащишь никакими плоскогубцами. Рука тянется поначалу к анальгину, потом к трамалу, потом к морфину, и он убивает вас, медленно, но верно.

Вчерашний больной выбрал страдание, спорт и работу. Но государство у нас жлобское. Раз десять лет служил с одной ногой, значит, не болел, раз терпел боль, значит, придумываешь. Образ Маресьева, который я ставлю в пример нынешней молодёжи, закрепился в куриных мозгах экспертов. Но герою-любимцу дали квартиру на выходе из метро «Пушкинская», а чеченский герой не заслуживает даже двух миллионов стремительно обесценивающихся рублей.

Во время праздничного митинга на железнодорожной станции Рада, что под Тамбовом, нам торжественно вручили боевое знамя части, на котором покачивалась бело-голубая ленточка ордена имени Богдана Хмельницкого. Затем передали «шефскую помощь»: два десятка компьютеров с принтерами, девять телевизоров и пять видеомагнитофонов. Зачем нам в Чечне бытовая техника? И кем были так называемые шефы батальона радиоэлектронной борьбы?

– По вагонам! – скомандовал комбат, после чего мы неспешно заняли места в трёх плацкартах. Вооружение и технику накануне три дня крепили на пятидесяти платформах.

Поезд продвигался крайне медленно, уступая дорогу всем подряд, подолгу отстаивался в загонах и тупиках. За первые сутки мы не проехали и двухсот километров. В пять утра меня разбудил голос начальника штаба:

– Док, подъём! Бери свою аптечку и к тридцать шестому вагону! Бойца электрической дугой накрыло.

– Где стоим?

– Грязи, под Воронежем. Давай быстрее!

Схватив врачебный чемоданчик и носилки, я выскочил на улицу. Пробежав с пару десятков вагонов, наткнулся на лежащего без сознания солдата. От него пахло горелой кожей. В это туманное утро, охраняя вагон, он зачем-то залез на крышу, где был сражён электрической дугой от высоковольтных проводов. Удивительно, что ещё остался жив. Хорошо, что это произошло не на ходу и начальник караула вовремя сориентировался и доложил начальнику штаба. Но в том, что он выживет, ещё никто не был уверен. Всю его спину, ноги покрывали ожоги второй-третьей степени. Кожа отслаивалась вместе с дымящимся ватником и камуфляжем. Первым делом ввёл ему промедол, преднизолон, кордиамин и поставил капельницу с физраствором. Через тридцать минут приехала машина скорой помощи и увезла его в районную больницу. Больше его в нашей части никто и никогда не видел. В Чечню он так и не приехал.

Навстречу нам попадались такие же воинские эшелоны, которые возвращались в ППД – с разбитой и искорежённой боевой техникой и загоревшими, весёлыми, подвыпившими людьми, которые вызывали зависть и восхищение. На ходу они подбадривали нас армейским юмором, и мы чувствовали себя новобранцами, салагами, у которых всё ещё впереди.

После Ростова-на-Дону дорога пошла быстрее. Поезд набирал обороты. Чем дальше на юг, тем ярче ощущалось дыхание весны. На станции Кавказской мы выбежали из вагонов и ринулись на вокзал в поисках свежих продуктов и овощей, так как консервами уже давно пресытились.

В Минеральных Водах нам выдали каски, бронежилеты и оружие: автомат, пистолет, по четыре магазина с патронами и по две гранаты. Это нагнетало обстановку в вагоне, но с другой стороны, появилось новое для нас ощущение защищённости. В Моздоке мы уже с оружием в руках сделали вылазку в город, чтобы посетить местный рынок. Пассажиры сторонились нас, когда мы залезали в маршрутку с автоматами наперевес. Мы ощущали себя пришельцами из другого мира.

Здесь же, на станции, солдаты наполнили щебнем мешки и уложили их на пол вагонов. Выставили внешний двойной караул. Перед локомотивом прицепили две платформы с горками из песка и щебёнки. Сапёры сказали, что это профилактика от неуправляемого взрывного устройства. Ночью мы должны были въезжать в Чечню.

Следующей остановкой была станция Гудермес, она же «запасная» столица республики. Чечня стояла разрушенная, разбомбленная и замусоренная. И чем дальше вглубь мы проезжали, тем ощутимей становилась разруха, тем больше нам встречалось окопов и разбитой военной техники на пути. Я вспоминал хронику киноэпопеи. Казалось, что мы перенеслись лет на пятьдесят назад. Возле каждого моста возвышались импровизированные блокпосты из брёвен, щитов, колючей проволоки, маскировочных сетей, с надписями на бревенчатых стенах: «Орёл, Тула, Москва-Сокольники, Иркутск, Тыва». Их караулили омоновцы в банданах. Они радостно махали нам вслед и на ходу угощали сигаретами. Обещанные для сопровождения и прикрытия эшелона вертолёты так и не появились.

Местные жители с напряженной радостью и с интересом на лицах встречали прибытие эшелона:

– Откуда вы, ребята?

– Со всей России, мамаша! – отшучивались солдаты. Наверное, это и было правдой.

Вдоль воображаемой платформы полуразрушенного вокзала располагались импровизированные лотки, и подростки с почтенными дамами, закутанными в бесформенные платки и чёрные сарафаны, радостно зазывали отведать угощения. Но комбат строго-настрого приказал оставаться в вагоне, и мы лишь из окна любовались дешёвым изобилием пищи.

– Ребята, берите котлетки, по пять рублей, по пять рублей отдаю. Десяток по четыре будет! – упрашивала пожилая чеченка с миской ароматных яств.

Котлеты и пиво проникли в вагон, и вскоре мы, уже не стесняясь лакомились ими. Мне думалось: «А насколько он понимают, кому предлагают подкрепиться? Или это присущая человеку жажда наживы? Или очередной абсурд войны?»

На ночёвку остановились в Гудермесе. До пункта постоянной дислокации – Ханкала – оставалось тридцать километров. Выбрали дозорных. Командир сформировал группы по трое солдат во главе с офицером, прапорщиком, которые должны были по очереди охранять наш сон, эшелон и технику. До всех был доведён приказ: «При звуках стрельбы – падать на пол и выползать под рельсы, где занимать позицию для обороны и ведения огня! Стрелять одиночными, беречь патроны».

Не раздеваясь, с автоматом в обнимку лёг на вторую полку плацкарта. Уснул быстро, несмотря на звуки отдалённой стрельбы. Снился дом, родные, Питер…

Я даже не понял, как свалился на пол: из-за взрывной волны от выстрелов гранатомётов или от испуга из-за автоматных очередей. Боли от падения не почувствовал. Быстро снял автомат с предохранителя, дослал патрон в патронник и принялся ждать. Складывалось ощущение, что обстреливают со всех сторон. Вагон вибрировал и дрожал от взрывов.

Посмотрел на часы. Через тридцать минут начнётся новый день. «Доживу?» – промелькнула мысль. Я лежал на спине, у ящика с наркотиками, и думал, что меня заставило приехать сюда, в эту такую далёкую страну. Приказ, верность долгу, романтика или ещё какое-то необъяснимое желание молодости… В голове мелькали яркие сцены из, казалось, уже прожитой жизни. Мысленно я прощался с близкими и в очередной раз спрашивал себя, что я здесь делаю. Интенсивность выстрелов нарастала. «Сколько времени прошло? Впрочем, какая разница. Дожить бы до рассвета…» – таков был мой диалог сам с собой.

Со второй полки донёсся голос начальника аптеки – старого, «продуманного» прапорщика Чеботарёва, который не собирался прыгать:

– Вячеслав Иванович, возьмите пластиковую бутылку! До туалета далеко ползти.

– А вы почему не спрыгнули, Андрей Владимирович? Тут внизу хоть камни какие-то есть.

– Не помогут нам эти мешки, если начнётся по-крупному. Да и старый я уже от судьбы бегать!

Через минуту к нашему проёму подполз комбат и прервал разговор нецензурной речью.

– Док… ты что… тут делаешь?

– Наркотики охраняю. Готовлюсь принимать раненых, развернуть полевую палату и оказывать им медицинскую помощь.

– Занять позицию под вагоном!

– А как же наркотики? Кто будет помощь раненым оказывать?

– Выполняйте боевой приказ, товарищ старший лейтенант!.. Чеботарёва хватит.

Страшно было выползать на улицу. К тому же ночью заметно похолодало. Взяв матрас, я пополз к выходу. По лестнице на руках спустился с вагона и залёг между рельс на шпалах в ожидании нападения. В какую сторону направить свой автомат? Мне казалось, что выстрелы раздаются отовсюду. Вфить… вфить… вфить, подобно птичкам-полёвкам, засевшим в кустах. Бабах, бабах – сполохи от гранатомётов. Стрелять было бессмысленно. Кроме трассирующих пуль и огневых зарниц, периодически освещавших привокзальную площадь, видно ничего не было. Когда же появятся те, кто нас атакует? Или они хотят уничтожить врага без близкого боя? Я рассудил, что пока нападающие не показали себя, лучше поберечь патроны и гранаты, так как на руках было лишь два магазина для АКС и три к ПМ. То ли от перенапряжения, то ли от усталости я не почувствовал, как уснул.

– Подъём, док! Всё самое интересное проспал! Бой позади… – толкнул берцем полковник-инструктор.

На часах пять тридцать. Скоро будет светать. Раненых и убитых не было. Посчитали дырки от пуль на вагонах – тоже немного. Ребята находились в какой-то эйфории от боевого крещения. Ещё не одну неделю мы вспоминали всё новые и новые подробности боя под Гудермесом. Удивительно, что все мы (двести пятьдесят семь человек отдельного батальона радиоэлектронной борьбы) остались живы и невредимы, так как многие не берегли свои патроны и обнаруживали себя стрельбой.

Поезд двигался со скоростью десять километров в час, останавливаясь перед каждым мостом, где сапёры проверяли полотно. Под Аргуном наш эшелон обокрали – и это с выставленным караулом. Местные мальчишки залезли на движущиеся платформы и на ходу выбросили аккумуляторы из боевых машин. Ни у кого не поднялась рука стрелять в спины убегающих десятилетних пацанов. «Им бы в школу сейчас, а не во взрослые игрушки играть», – подумал я, поражаясь очередному абсурду войны. По прибытию пришлось заместителю по вооружению списывать их на «новый бой», а мы с психологом выпустили по этому случаю второй боевой листок.

Вечером мы прибыли на станцию Ханкала, которая представляла цепочку фанерных будок с дощатыми столами и лавками, с хитрыми продавцами и самыми большими в стране ценами на всё. Тут же жарили шашлык, тут же варили нехитрую шурпу и тут же отблескивали витрины с турецким и украинским золотом в окружении военной формы и роскошного вида полотенец с изображением обнаженных девиц.

Ханкала стала известной благодаря военному аэродрому, а с недавнего времени здесь разместились центр ОГВ(с) и 42-я МСД, которая пришла на смену первой. Пули, мины, гранаты, вертолёты, пыль, бронетехника, всевозможные вооруженные формирования – первое, что бросалось в глаза. Анархия или порядок? Я так и не определился с термином. А вокруг постоянно шла стрельба, набирали счёт ежедневные человеческие потери, то от рук врага, то от собственной халатности. Чувствовалась партизанская война, которой способствовали продажность некоторых лиц и амнистия.

Вечерами было красиво. Мы разместились на равнине. На юге поднимались Кавказские горы, местами покрытые снегом. В ночном зареве пылали нефтяные вышки. Солдаты выпускали ракетницы и трассера, и меня не покидало ощущение детского праздника с искусственным, бестолковым салютом. Ночью «чехи» (так называют чеченцев) обстреливали блокпосты, заставы, и «взаимные любезности» могли продолжаться до утра, подкрепляемые бомбометаниями САУшек. К этому быстро привыкаешь, и после напряжённого дня наступал здоровый, крепкий сон.

В чистом поле мы разбили палаточный лагерь в несколько линий. На первой, примыкающей к разбомбленной взлётно-посадочной полосе, – жилые палатки с медпунктом, на второй караульная палатка со складом вооружения, палаткой комбата. На третьей – вагончик финслужбы (кунг), столовые (солдатская в УСБ и офицерская в УСТ), полевая кухня (печки на колёсах), продсклад и вещевой склад. Четвёртая линия – это умывальники, полевой душ (брезентовый забор и шесть позиций) и дощатые туалеты. Потом парк военной техники, и далее следовал командный пункт с самодельной баней. Всё было сделано своими руками. Медицинский пункт развертывали трижды, так как зампотылу первые два раза не нравилось. Имелся даже импровизированный спортгородок с турниками и скамейкой для качания верхнего пресса. Сейчас нас окружает кольцо из боевых частей, но скоро их выведут в Россию (на «большую землю»), и мы останемся одни. Пока нам дали время на адаптацию к местным условиям и притирку техники и жизнеобеспечения.

Кормили бесплатно, но невкусно: сухая картошка, килька в томате, тушёнка, сухари. Фруктов и овощей не было. Вода оказалась низкого качества, и временами на ней плавали жирные пятна. Думаю, что это нефтяные разводы. Самый ценный подарок в жару – это полторашка газировки. Днём градусник показывал тридцать шесть. В «тихий час» невозможно было что-то делать или писать. Командир старательно выискивал тех, кто дремлет, и шуточно наказывал.

Первые дни на Чеченской земле проходили в страхе возможного нападения. Это активно муссировалось на всех рабочих совещаниях, которые начинались после восьми вечера и продолжались полтора-два часа.

– Где начпрод-начвещ?

– Уехал на склад, товарищ командир! – несмело ответил начальник продовольственного и вещевого склада – сорокалетний прапорщик с красным от продолжительной военной службы лицом.

– Какой, на хрен, склад в девять часов вечера?! Пьяный или обкуренный, небось, в парке где-нибудь лежит! Начальник столовой – сходи, поищи этого подонка.

– Я туда бойцов посылал, никого не нашли. Его машина ещё не возвращалась в парк.

– Найти этого старлея и нас…ть ему в рот! Вы слышите, зампотыл? Я проверю! Вам всё понятно? – заорал комбат.

– Так точно, товарищ майор, – тихо ответил зампотыл.

Командир батальона, когда нервничал, а это происходило с ним во время каждого совещания и нередко на общих построениях, переходил на садистские шуточки с гомосексуальным направлением. Он был женат, имел ребёнка, но, по-видимому, сказывалась какая-нибудь психоаналитическая травма. Тему голых ягодиц, опущенных штанов, экскрементов он поднимал раз от раза, и, как мне показалось, смаковал это в присутствии подчинённых и унижая кого-нибудь, но чаще за глаза. Он мог приказать повесить вывеску «Бар Голубая устрица» на палатку офицеров и долго муссировать свою шутку в кругу собутыльников.

Совещание продолжалось второй час. В палатке было не продохнуть от сизого сигаретного дыма, перемешанного со степным зноем.

– Док, ты чем завтра занимаешься?

– Веду больных в медбат!

– Какой, нахрен, медбат?! Пусть лечатся здесь, в палатках! Тебе всё ясно? Если всех больных поместить в медбат, кто служить будет? Лагерь наш охранять, в караул ходить, наряды тащить. Если отправишь ещё одного, поставлю тебя и твоих медсестёр в караул. Доходчиво объяснил?

– Так точно, товарищ майор!

– Будешь завтра старшим команды. «Арбалет» разворачивать. Возьмёшь бойцов во второй роте. Офицеров не хватает.

– А «Арбалет» – это новая автоперевязочная?

У офицеров смех разрядил густую пелену табачного дыма.

– Начальник штаба тебе объяснит популярно завтра, что это такое. После того, как ты укрытие за КП для неё подготовишь. Мне твои шуточки не нужны здесь. Ишь, юморист нашёлся! Всё ясно?

– Так точно, товарищ майор!

– Зампотыл, что вы там с доком не поделили? Орали перед столовой. Всех на уши подняли.

– Он не свою палатку развернул. Ему лагерную положено, а он УСТ взял, – зампотыл в выстиранной десантной тельняшке лениво оторвался от журнала «Максим».

В первые дни становления полевого лагеря каждое структурное подразделение батальона разворачивало свои палатки для поддержания жизнедеятельности. Приоритетом в развертывании служили палатки для проживания. Офицеров размещали в палатки УСТ, по восемь-десять человек, солдат – в палатки УСБ по двадцать человек в каждой. Как выяснилось, не все палатки из выданных накануне были новенькими. Некоторые шли в некомплекте, без поднамётов (белая ткань, служащая для утепления и внутренней изоляции, а также выполняющая санитарно-гигиеническую функцию, так как её можно стирать, чего никогда не делали), и требовали капитального ремонта. Дожидаться же, когда тебе выдадут имущество, было бессмысленно, так как получишь неликвидное старьё. Никто не знал, что и кому положено, так как, кроме комбата, никто не видел схемы развертывания полевого лагеря и штата. Я ориентировался на знания ОТМС (организация тактики медицинской службы) и этим утверждал свою правоту.

– Какая была, такую и развернул. Мне что, имущество под чистым небом держать? Стащат аптеку, кто потом расплачиваться будет? Вы лучше, товарищ капитан, посмотрите, что на сегодняшний обед было личному составу приготовлено. Греча с чайной заваркой вперемешку с прожилками тушёнки. Как таким варевом людей собирались кормить? Ещё один запрет выдачи пищи личному составу, и я буду обязан доложить начальнику медицинской службы округа о чрезвычайной санитарно-гигиенической обстановке в части…

– Я тебе первую же пулю в спину в первом же бою пущу! Как мне тушёнку сегодняшнюю списывать? Ты подумал, когда запрещал выдачу пищи на обед?

– Посмотрим, у кого раньше выйдет!

– Отставить, товарищи офицеры. Док прав! Я сам видел эту кашу с чаем. Котлы не моют. Это был мой сегодняшний приказ: выдавать сухой паёк вместо обеда.

Комбат останавливает наш спор, вставая между нами, ведь ещё чуть-чуть – и зампотыл пустит в ход свои кулаки.

– Док, построй своих санинструкторш. Пусть они разворачивают и сворачивают целыми днями палатки. Всё равно им нечем заняться! Слоняются по лагерю, белыми ляжками да халатами маячат. Нарушают покой бойцов. Почему Котовой не было на вечернем построении?

– Так она выполняла ваш приказ! Ездила на Рампу за продуктами.

– Пусть зайдёт ко мне после вечернего совещания. Доложит о выполнении.

Рампа – обиходное название рынка на железнодорожной станции в Ханкале. Там всегда можно приобрести у местных жителей продукты и алкоголь, пусть не всегда первой свежести и втридорога, но какой-никакой ассортимент по сравнению с торговыми УАЗиками, периодически привозящими сигареты, пиво, печенье, консервы. Продавались камуфляжные изделия кооперативных производителей, которые пользовались большим спросом, так как славились удобством и идеально подходили для жаркой погоды. А быстрый износ нашего х/б по причине частых стирок и несоответствия окружающей температуре воздуха не оставлял другого выбора. Особо модные офицеры надевали на себя НАТОвские камуфляжи или аналоги из Германии, Швейцарии, Литвы, Украины. Также услужливое население открыло там пищевые точки, именуемые в их лексиконе кафе. Но у меня язык не поворачивался назвать двор, обнесённый неструганными досками с видом на залежи битой тары и военного мусора, с лавками и природным газом, выходящим по ржавым трубам из-под земли, на котором всё кашеварилось, этим словом. Но это поначалу. Человек ко всему быстро адаптируется. И к кафе тоже. Правда, отведав как-то мясо неизвестного мне происхождения (а заказывалась баранина), я дал себе зарок не посещать оных. Мы частенько брали просто пиво, сосиски, гамбургеры по-чеченски, фрукты и шли на природу, полежать, попить его. Природой мы называли зелёные островки полянок, наблюдавшихся в окрестности. Если не быть критически настроенным и не всматриваться в груды искорёженного войной металла, перемежающегося с бытовыми отходами и разбитой стеклянной тарой, то это вполне соответствовало бы замыслу пикника.

Совещание у комбата продолжалось третий час. Командиры рот, взводов, начальник КП, начальник штаба, зам по вооружению, тыловая служба… У некоторых в руках карты Чечни, такая же висит позади комбата. Обсуждался какой-то боевой план. С терминами, связанными с шумоподавлением вражеских переговоров, я не дружу. Уяснил для себя, что переговоры ведутся на чеченском, арабском, изредка английском, украинском языках, есть установки, которые их пеленгуют, записывают, и есть установки, нарушающие эти процессы.

В палатке совещания постоянно курили. Один за другим звучали доклады. Перед нами, на стенке, противоположной к выходу, висели две карты Чечни, покрытые незамысловатыми узорами синих и красных расцветок, которые ещё недавно преподавали на ОТП (оперативно-тактическая подготовка) и ОТМС. Но тогда это казалось далёким и нереальным. Если в Бурятии я мог ходить на совещания один-два раза в неделю, то здесь приходилось делать это ежедневно.

Чтобы развлечься, иногда я записывал крылатые выражения нашего комбата в свою рабочую тетрадь. Туда же вносились разные уже составленные планы: годовые, квартальные, на периоды обучения, месячные, недельные, ежедневные. Редко когда они претворялись в жизнь на сто процентов, так как каждый день превносил что-то, не вписывающееся в размеренные рассуждения на бумаге.

Зычный голос комбата прервал мои размышления.

– Док, у тебя сколько спирта осталось?

– Восемнадцать килограмм, товарищ майор!

– Многовато тебе! Тут нам сауну обещали подкинуть. Ты любишь сауну? Вижу, что любишь! Значит так, берёшь две полторашки спирта, находишь начпрода, пусть даст тебе ящик тушёнки, три банки сока, и идём на КП выкупать сауну у рэбовцев из Новомосковска. Встречаемся у меня в палатке, в двадцать один тридцать. Всё ясно?

КП – это командный пункт.

– Так точно, товарищ майор.

– А ты, зампотыл, выдай доку палатку УСБ, пусть завтра развернут! Хватит тебе УСБ, док?

– Мне бы ещё лагерную палатку, для будущего лазарета.

– Всё будет, не спеши.

Условия были полевые. Нас – девять человек – разместили в палатке управления УСТ. У каждого под половицей лежали неприкосновенные запасы на случай непредвиденного нападения. Степные мыши сновали по ночам по нашим спящим телам, карманам бушлатов и берцам, оставляя после себя чёрные горошинки и палочки. Они были постоянно голодными и грызли всё, что попадалось им под зубы: витамины, застывший сахарный сироп, ноотропы (например, начинку капсул ноотропила), полевую форму, личные дела офицеров, не запертые на ночь в металлический сейф, электрическую проводку, суточные приказы, резиновые накладки моего неврологического молоточка… Иногда даже обгладывали электропроводку.

Кто-то скажет про него: «Личность незаурядная и ничего не боящаяся!»

«Человек, которого все боятся и уважают! Специалист в своём деле. Ас-рэбовец!» – скажет другой.

И каждый по-своему прав. Что же я увидел в нём?

– Товарищ майор, подпишите рапорт, хочу в клиническую ординатуру академии поступить, – обратился я к нему в 2000-м году.

– Ладно, давай, подпишу, пойдёшь вместе со мной, но в следующем году. Согласен? Мне там знакомые нужны будут.

– Так я ведь на психиатра буду учиться!

– А я что, не человек, что ли? Крыша от вас поедет, кто мне её ставить будет?

Я не мог клинически оценить его личность – в тот момент это не входило в мою компетенцию. Но общение с ним прибавило мне практики, стоицизма и житейского опыта. Он был всего на год старше, но в некоторых вопросах выглядел куда более зрелым.

В клиническую ординатуру поступил я лишь в 2005-м. Как-то на первом курсе обучения заместитель начальника кафедры психиатрии вкрадчиво поинтересовался:

– И что вид у вас всё время грустный да уставший? Никто не обижает вас здесь?

– Что вы, товарищ полковник! Да я сам могу кого-нибудь при желании обидеть. Вот был у нас комбат!..

И рассказал ему житейский эпизод, после которого «обидеть», как мне казалось, уже невозможно.

То ли от скуки, то ли от личностных особенностей, сдабриваемых иногда алкоголем, но любил он плести интриги. Увольнять, сажать, склонять по падежам на совещаниях, за глаза называть некрасивыми словами. Но всегда оставался человеком. По-крупному никогда никому зла не причинял, не то что в соседском батальоне разведки, где приковали выпившего начмеда к столбу наручниками на ночь. Приходил он ко мне на обработку ран на запястьях. Как его командир после этого в глаза доктору смотрит? Все ведь пьют, не только эскулапы. А вот в ремонтном батальоне дежурный по части не выдержал словесных надругательств, и рука его нажала на спусковой крючок. И поехал командир части «двухсотым» с «заочной» медалью за отвагу (а может, и мужество) в сопровождении похоронной команды. В химбате двадцатисемилетнего подполковника арестовали за использование дубинок в воспитании подчинённых. Может, это и сказки, кто его знает, что злые языки злословят про своих командиров.

Но наш на подобные крайности не переходил. Припугнёт немного, попрессует и отпустит с шуткой. Ну, написал капитан Журавленко рапорт: «Так, мол, и так, прослужил полтора года безвылазно в Чечне, хочу в отпуск!» А он любил загорать в высокой траве во время боевых дежурств по командному пункту. Уж не знаю, как и где, но не по-армейски загорать без белья в то время, когда сопки дымятся то от нефти, то от взрывов САУшек и вертолёты постоянно барражируют[1] над ними. Увидел его как-то комбат ненароком в батальонной душевой (брезентом обтянутые столбы и бочка с нагревающейся от солнца водой) в чём мать родила и до конца своего пребывания в части забыть не смог, вспоминая об этом при случае и без.

– Ну что с того, что прослужил ты, товарищ Журавленко, полтора года в Чечне, – комментировал комбат его рапорт на офицерском совещании. – Да не служил ты вовсе. А х…й дро…ил!

А на зарегистрированном рапорте отважно написал: «Х…й тебе в ж…пу, товарищ Журавленко!» – естественно, без пропущенных букв, подписался и перечеркнул крест-накрест.

Журавленко от негодования зарегистрированный рапорт отксерокопировал и в прокуратуру отнёс. Но чем ему могла помочь задыхающаяся от бумаг, жалоб, расследований военная прокуратура? У них уголовных дел томов до потолка: солдаты технику продают, наркотики скупают, боевые контрактникам не выплачиваются, самострелы с повешением следуют один за другим, подрывы да теракты, а тут молодой офицер с каким-то нереализованным отпуском. Посмеялись над ним и пожелали хорошего отдыха в будущем. Так этот рапорт и остался с Журой как напоминание из прошлого.

Постепенно наш батальон стал наполняться женщинами – в строевой части, в секретной, в финансовой службе. Кто супругу свою привезёт, кто знакомую, кто сам (сама) по заявке из военкомата приедет. Многих на войну толкали сугубо меркантильные интересы, так как за участие доплачивали девятьсот рублей в день. Присутствие дам немного скрашивало быт и разряжало обстановку.

Поздней осенью Ирина Яновенко, супруга начальника командного пункта, приняла присягу и стала бухгалтером в звании рядовой. Третья женщина в батальоне после санинструкторш.

Захожу я как-то в палатку к комбату после окончания рабочего дня около восьми вечера, чтобы отпроситься пораньше и не оставаться на служебное совещание. За столом сидит Ирина, по совместитсльству моя соседка по коммунальной квартире в «Титанике» (так нарекли первую жилую пятиэтажку в Ханкале, которую уничтожали в течение двух войн, но каждый раз она возрождалась), с расширенными от страха глазами. Напротив неё – улыбающийся раскрасневшийся комбат с блестящими осоловевшими глазами. На полевом столе – початая бутылка осетинской водки, банка шпрот и булка хлеба.

– Разрешите войти? – без паузы перехожу в словесное наступление. – Товарищ майор, разрешите убыть в сторону дома? Ваши задания на сегодня выполнены!

– Нет, доктор, не разрешаю! Видишь, у человека судьба решилась, первое воинское звание в жизни получила. Это надо отметить. Садись с нами, будешь третьим!

– Да мне ещё четыре километра пешком по грязи идти, мешок с дровами нести, печку разжечь в квартире.

– Садись! По такому случаю мой УАЗик вас обоих отвезёт и дрова твои доставит!

Рюмка за рюмкой, интеллигентный разговор продолжил спонтанный праздник.

– А что, товарищ Яновенко пьёт через раз? – спросил у Иры комбат.

– Да мне ещё мужу суп варить, бельё стирать!

– А я что тут – фигнёй с вами страдаю?! Знаешь, что это такое? – комбат достал из кобуры пистолет и положил на стол перед Ириной.

– ПМ! – подсказываю я.

– Не встревай, док. Пусть сама отвечает. Она же присягу Родине принесла, уставы учила, у неё муж – офицер… А сколько в магазине патронов?

– Восемь! – ответила испуганная девушка, год назад закончившая финансовый институт.

– Ты точно в этом уверена?

– Ну, не знаю, не считала никогда!

– Тогда считай внимательно! А ты, доктор, контролируй!

И комбат, сняв предохранитель, не передергивая затвор, открыл огонь. Он стрелял то в стены палатки, то в потолок. Пули незримо пролетали перед нашими глазами, оставляя в поднамёте рваные следы и сизые клубы дыма над нашими головами.

В ушах заложило, но я считал. Не знаю, о чём думала двадцатидвухлетняя девушка, решившая носить погоны и обмыть получение очередного воинского звания. Хотя скорее это за неё всё решили. Один… два… три… восемь!

– Ну что, убедились? – закончил довольный комбат.

Прибежал с автоматом дежурный по части, готовый к отражению атаки, слегка подшофе.

– Что случилось, товарищ майор? Кто стрелял?

– Всё спокойно! Хорошо несёшь службу, товарищ Лопатин, завтра благодарность тебе объявлю перед строем! Иди дальше служить.

Пошатываясь, капитан ушёл. У Ирины было состояние, близкое к шоковому. Бледность лица выдавала тускло мерцающая лампочка палатки. Паузу, повисшую в воздухе, нарушил комбат.

– Ну что, док, ты внимательно считал?

– Восемь…

– Точно? Давай проверим? – И направил ствол пистолета в мою сторону. – Ты уверен в своих подсчётах?.. Я нажимаю пусковой крючок?!

– Пожалуй, я могу сомневаться! Не думаю, что это стоит делать прямо сейчас.

– Ну ладно, тогда давай выпьем по рюмахе! Наливай! – он подставил мне металлическую рюмку-гильзу из-под крупнокалиберного патрона. – А скажи что-нибудь на английском языке. Мне говорили, что ты на командном пункте за переводчика на полставки устроился. Ты же умный, знаешь, как надо!

– Зачем? Вы ведь всё равно ничего не поймёте…

Мы выпили, но жар, подогретый рюмкой осетинской водки, ещё больше разгорячил его молодецкую удаль, хотя я так и остался сидеть в напряжении, и хмель не брал.

– У меня тут адъютант появился из взвода связи. Умный, интеллигент, но материться совершенно не умеет. Стихи пишет, да ещё на английском шпрехает… Док, позвони дежурному по части, пусть найдёт рядового Иванова и сюда пришлёт. Мне летом в Москву ехать учиться, английский язык нужен будет.

Я выполнил просьбу-приказ командира, и спустя минуту в палатку зашёл перепуганный солдат.

– Товарищ майор, рядовой Иванов прибыл по вашему приказанию! Разрешите войти? – спросил худощавый боец в надвинутой на глаза шапке-ушанке, прожжённом бушлате и засаленных брюках. На юном лице сквозь налипший пот и печную копоть и впрямь проблескивала интеллигентность.

– Заходи! Ты где был? Почему так долго не могли тебя найти?

– Виноват, товарищ майор! Искал воду для умывания, но в умывальнике всё замёрзло.

– Ладно, сейчас тебя начмед будет экзаменовать. Док, спроси его что-нибудь на английском языке. И вообще, поговорите, а мы посмотрим, как интеллигенты беседуют!

– Стоит ли? Ведь вам без перевода не всё будет понятно? – пытался увернуться я.

– Ладно… тогда, Иванов, почитай нам свои стихи!

Иванов читал десять минут стихотворения о природе, о любви, о родном доме. Мне показалось, что комбат и забыл уже про него. Выпив ещё рюмку, он задумался о чём-то своём. Но вдруг, вернувшись мыслями в свой палаточный кабинет, остановил выступающего бойца.

– Скажи, Иванов, ты предан своему комбату?

– Так точно, товарищ майор!

– А ты готов отдать жизнь за своего командира?

– Так точно, товарищ майор! – отчеканил солдат.

– Ну, тогда открывай свой рот… шире… ещё шире!

И комбат вставил ствол ПМ в полость рта. Не знаю, что творилось у рядового Иванова внутри, но мне показалось, что у него потекли не только слёзы, когда командир нажал на спусковой крючок.

– Ладно, ступай в свою палатку, ночью будешь топить у меня, смотри, не усни, как в прошлый раз! – удовлетворённый произведенным эффектом, сказал комбат.

И рядовой Иванов ушёл. Беседа больше не клеилась. Каждый понимал, что произошло нечто неординарное, что, пожалуй, никогда не забудется.

Нам выделили обещанный УАЗик, и мы молча ехали по ухабам ночной Ханкалы, поражённые увиденным.

На следующий день истопник комбата обратился в медпункт с жалобами на боли в животе, изжогу, отрыжку, и с диагнозом «обострение хронического гастродуоденита» я направил его в медицинский батальон, из которого его перевели в окружной госпиталь. Спустя три месяца в часть пришло свидетельство о болезни, в котором сообщалось, что рядовой Иванов был уволен из армии в связи с кровоточащей язвой желудка. В часть для получения денежного пособия и компенсационных выплат он так и не прибыл, а в письме попросил, чтобы причитающееся ему жалованье выслали денежным переводом.

Баррожирование – режим полета летательного аппарата.

День медицинского работника отмечают в третье воскресенье июня с 1981 года, в том числе в Чечне. Начался он с построения дивизии на взлётно-посадочной полосе, из которой временно сделали плац.

– Я сколько раз говорил, что выезды за пределы гарнизона, тем более в Грозный, могут быть опасными для жизни, – после приветствия продолжал комдив – сорокадвухлетний генерал-майор. – В городе ещё есть одиночные группы боевиков, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что снимают на фото убийства наших военнослужащих. На прошлой неделе я доводил до сведения командиров частей, что на рынке Грозного были убиты трое военнослужащих нашей дивизии, одна из них – женщина. Они совершали там покупки. Наверное, командиры частей не сообщили мой приказ о запрете выхода за пределы гарнизона. Командир медбата, дайте команду вынести тела погибших.

Перед импровизированной трибуной поставили станки Павловского, которые служат армии ещё со времён первой мировой. На них разместили двое носилок с убитыми. Обезображенные лица ничем не прикрыты, на ранах виднеется запёкшаяся кровь вперемешку с мозговой тканью. Один парень потерял глаз, у второго отсутствовали уши и нос.

– Эти двое вчера были застрелены на рынке Грозного, когда покупали черешню. Их что – плохо кормят? Или им черешни захотелось? Они что, забыли, что они не в армии США служат? У нас клубникой не кормят! Посмотрите каждый, как закончилась их жизнь. И что мне теперь их матерям писать? Погиб как герой? Пусть каждый пройдёт, и посмотрит, и передаст другому, как бесславно закончилась жизнь этих солдат. И запомните напоследок – враг вас раньше увидит и учует.

Мы не спеша проходили мимо погибших солдат. Никто не скомандовал снять головные уборы. Эти трупы должны были стать назиданием живым. Меня охватили противоречивые чувства. Разве так прощаются с погибшими? Разве их вина в том, что Родина, отправляя себя защищать, не может обеспечить их элементарными витаминами, продуктами питания, обмундированием? На их месте мог быть любой из нас. Ведь позавчера на том же рынке я обменивал три блока сигарет на клубнику, сметану и черешню. На дворе июнь, а нас кормят прогорклыми сухарями, картофельным порошком и килькой в томате. Вокруг Ханкалы пропадают черешневые сады, которые были брошены дачниками. На гарнизонном рынке фрукты стоят в десять раз дороже, чем в Грозном, да и зарплату нам третий месяц не платят.

Я подсказал впереди идущим, что надо снять кепки, так принято прощаться с погибшими. Произвёл ли урок комдива впечатление? Вот уж не знаю.

Вчера узнал, что ребята из медбата ездили за медицинским имуществом в разрушенные городские больницы, которые не подлежат восстановлению; омоновцы сжигают там мебель или меняют её на водку. Они и рассказали, как ориентироваться на разрушенных от бомбёжек улицах.

– Проедешь блокпост шестьдесят два, это новосибирцы. Дальше повернешь налево. Доберешься до тридцать четвёртого. Это туляки. Затем всё время прямо. Там спросишь, где стоят кемеровчане. У них штаб прямо в больнице. Возьми с собой бутылку, – проинструктировал начальник рентгенологии.

Вместе с двумя проверенными временем солдатами выдвинулись на тёмно-зелёном КамАЗе с закрытым фургоном в Грозный. По пути заехали на рынок, где бойцов радостно принял чеченец с характерным именем Абдула.

– Что привезли, ребятки? Бензин, соляра, масло? Всё куплю.

И он действительно всё купил, вместе с моими сигаретами Ява, которые выдавались вместо сахара по десять пачек на месяц. По манере общения видно было, что подобные сделки купли-продажи ему не впервой.

– Мы вам сколько должны, товарищ старший лейтенант? Вы комбату не расскажете?

– Нисколько, поедем теперь в больницу.

К больнице добрались спустя полтора часа плутания. Её здания были разрушены авиаударами. В уцелевшей части базировался отряд ОМОНа из Кемерово. Я кратко объяснил, кто мы и откуда. Затем меня провели в комнату командира, увешанную коврами ручной работы с саблями и кинжалами. Она больше была похожа на апартаменты шейха.

– А, медик, это хорошо! Давай, за ваш праздник, по рюмочке! Серёга, проведёшь, покажешь, где и что у нас есть.

Серёга проводил меня по этажам больницы, коротко инструктируя.

– Туда не высовывайся! За тем окном наблюдает снайпер. В ту комнату не заходи, там звуковые мины. Аккуратно, не наступи на растяжку, а то без пальцев на ноге останешься, и пригибайся почаще.

Я был уже не рад, что захотел каких-то стульчиков и шкафчиков. Но не отступать же. Отобрав стол, два шкафа, лаборантские стулья, я пошёл за ребятами, курившими в кабине.

– Ну что, хлопцы, давайте поработаем теперь на медслужбу.

Повторяя инструктаж омоновца «туда не ходи, туда не ступай», я невольно довёл ребят до паники.

– Товарищ старший лейтенант, мы дальше не пойдём. Нас мама дома ждёт, до дембеля полгода осталось.

– А меня, что думаете, не ждут? Выполняйте приказ да осторожнее будьте. Бензин сливать вы мастера, а как доброе дело сделать для самих себя, так вы в кусты! Вперёд, не дрейфьте, я с вами рядом буду.

Так мы перенесли этот медицинский скарб в наш фургон. А затем – в Ханкалу. До начала комендантского часа оставалось сорок минут, а после пяти вечера без спецпропусков по Грозному не проедешь.

– Тормози, – скомандовал я.

– Зачем? Опасно здесь, частный сектор! – сопротивлялся чумазый водитель.

– Тормози, говорю, вон, видишь, розы растут! Сегодня день медика, неудобно без цветов в часть возвращаться.

Пока я срезал штык-ножом колючие стебли цветов, в соседних дворах началась перестрелка, в ста метрах взорвались две гранаты. Ещё минута – и мои ребятишки оставили бы меня ночевать здесь одного. Когда я запрыгнул в кабину КамАЗа, они смотрели на меня выпученными от страха глазами. До Ханкалы мы неслись под девяносто.

– О, доктор, спасибо за розы! Откуда такие красивые? Даже комдив нам не дарил таких шикарных, – по-детски радовалась букету медсестра Ольга Владимировна.

– На рынке заказал, из Моздока лётчики привезли.

– А медицинское имущество где взяли?

– Да ребята с медбата подкинули. У них лишнее, списано, не выбрасывать же.

Расставив мебель в медицинском пункте, накрыв столики белыми простынями, ушёл в жилую палатку праздновать профессиональный праздник.

Среди ночи меня разбудили крики медсёстры, доносящиеся со стороны медпункта.

– Спасите, помогите!

Надев брюки, я выбежал на улицу:

– Что случилось?

– Начальника штаба бьют. Драка у него с майором из дивизии. Меня не поделили. В медпункте дерутся. Всё разобьют там сейчас.

– Нет уж, я здесь лишний буду. Пусть бьют, всё одно казённое.

Начальник штаба был сильнее на этот раз. По случаю одержанной победы он ушёл глушить эргэдэшки в поле. Утром я зашёл в наш образцово-показательный медицинский пункт, где должны были проходить сборы для начмедов частей дивизии. Всё было перевёрнуто кувырком, мебель разбита, перекись и зелёнка разлиты. У начальника штаба следы победы на лице, и гематома под глазом сияла даже через тональный крем. Но он мужественно улыбался, расплывался в оскале тигра-победителя. По его рассказам, он выпрыгивал с четвёртого этажа «Титаника», стрелял на ходу из УАЗика, прыгал из борта мчащегося грузовика и отделывался небольшими повреждениями. Мотивы всегда были одни и те же, так же, как и условия их возникновения. Женщины и алкоголь.

Вчера в Аргунской комендатуре подорвался водитель-смертник на КамАЗе, начинённом тротилом. Это городок в семи километрах от нашего лагеря, и мы видели этот взрыв – как будто маленький ядерный грибок поднялся высоко в синее небо и на мгновение закрыл диск заходящего солнца. Пострадало триста шестьдесят милиционеров, ВВшников, из которых двадцать с небольшим погибло на месте.

Второй день идут бои за Аргун. Вчера чеченцы взяли селение Новогрозненское. Ежедневно слышны перестрелки на окраине Ханкалы. Враги самых разных наций: поляки, прибалты, арабы, украинцы. Наши ребята в эфире часто ловили арабскую, английскую и украинскую речь.

Местный климат показался мне суровым, и не зря: дефицит воды привёл к вспышке кишечных инфекций. Почти у трети личного состава понос. Вероятно, энтероколит или дизентерия. Меня постигла та же участь, и две недели я занимался самолечением. Хотя опять же, смешно, половина батальона лечится у меня, а вот если понос с кровью – отправляю больных в медбат.

Часто бывают пыльные завесы, когда видимость – сто метров и меньше. Добавьте сюда горящие нефтяные факелы со всех сторон, и получится картина из преисподней. Хотя мне кажется, что я привык к грохоту вертолётов, ночным САУшкам, шуму дизельной станции, мышам, жаре и прочим особенностям полевого быта.

Обещанных денег не платят. Вместо так называемых боевых (990 рублей в сутки) офицерам выдают в месяц по тысяче рублей (45 долларов). Остальное обещают потом. Кормят также невкусно и однообразно. Мы аккуратно собираем абрикосы, черешню, сливы в соседствующих с Ханкалой и минными полями садах – покинутых заминированных дачах. Иногда на деревьях замечаем растяжки – как правило, их вешают на самых урожайных кустах. Не помню, от кого, но слышал, что у химиков так двоим солдатам оторвало пальцы. Овощи мы обычно покупаем или обмениваем на сигареты на рынке.

В месяц мне положено два блока сигарет «Ява» или семьсот грамм сахара, и как некурящий я выбираю сигареты.

Утром по привычке, в качестве зарядки, я пробегаю десять-пятнадцать километров по бетонке дивизионного плаца и взлётно-посадочной полосе. Чувствую я себя после такой пробежки значительно лучше, поэтому заразил бегом ещё нескольких офицеров – в компании начинать веселее, а для многих мои беговые объёмы кажутся недостижимыми.

Лето выдалось не очень тёплым, хотя, строго говоря, я ещё не знаю, каким оно должно быть здесь. Частые дожди сменяются жарой и духотой. Трава выросла под два метра, так что в ней можно потеряться.

Побывал в Грозном. От многих районов остались лишь руины. В центре процветает торговля ширпотребом, продуктами, топливом. Рынки, киоски, кафе, городской транспорт в виде маршруток… Днём относительное спокойно, лишь иногда кого-нибудь умудряются застрелить или ранить. А вот по ночам нашим ОМОНовцам приходится несладко. Весь город поделён на сектора и охраняется блокпостами – их-то и обстреливают нарушители мира в республике.

Сегодня за сорок. Брезент палатки спасает от солнечных лучей. Чтобы не было душно, мы приподняли её полы, и это создаёт хоть какую-то вентиляцию. Я смотрю, как горячие струйки воздуха колышатся от невидимого ветра. Пахнет нефтью, медицинским лизолом. Вокруг лагеря застыла вуаль из пыли от колес БТРов и гусеничных траков. Стрекочет батальонный дизель, который выдаёт лагерю электричество. После обеда можно полтора часа поспать, так как работать в таких условиях все равно невозможно. Где-то стреляют одиночными «калашниковы». Может, тренировка в тире, а может, кому-то заняться нечем.

Его звали Дима Журавленко, но все к нему обращались Жура.

После первого офицерского собрания, проходившего в Тамбовском учебном центре, он, перепив, перепутал спальное место и лёг под кровать.

В Чечне мы жили в одной палатке, на чугунной печке готовили драники, по выходным ходили в разрушенный войной сад, несмотря на рассказы о растяжках на деревьях. И даже когда разведчик-охранник попросил нас уйти, Жура лишь ответил ему: «Тебе что – черешни жалко?» Затем действительно двое солдат подорвалось в этих садах. Мы считали, что нам повезло тогда. Так же, как когда нашли на стрельбище валяющуюся «муху».

– Вот смотри, здесь всё написано. Сначала этот рычажок отводишь, а потом на этот крючок нажимаешь, и да, главное, чтобы позади тебя никто не стоял, а то может задеть выхлопом.

– Слава, я сделал, всё, как ты говорил, а она не стреляет.

– Да она пустая уже, Дима! Один тубус остался, вот и валяется.

– Эй, пиджаки, – вмешался майор Хайрулин, заместитель по вооружению, – вам что, жить не хочется? Она же рвануть могла. Дайте её мне! Это я принёс. Сейчас покажу в действии, раз у вас ничего не вышло.

Замповор (заместитель командира части по вооружению и военной технике) направил гранатомёт в полуразрушенный БТР, и мы увидели и услышали эффект того, что только что держали в своих руках. Уши заложило, а машина подпрыгнула, как игрушечная, и загорелась.

– Сегодня какое число, док?

– Двадцать четвёртое июня двухтысячного года.

– Эта дата будет моим вторым днём рождения!

– Наша жизнь от нас не зависит. Предлагаю выпить по стопке спирта с «Бероккой».

«Берокка» – это французские растворимые витамины с апельсиновым вкусом. Нас ими, просроченными, снабжали в подвижном отделе хранения. Они хорошо растворялись в воде и спирте и, как конфеты, приятно шипели под языком. После отечественного обгрызанного мышами «Гексавита» они казались настоящим деликатесом.

В Чечне не знаешь, где подстерегает опасность и какие правила необходимо соблюдать. Можно внимательно смотреть под ноги и перепрыгивать через подозрительные предметы. Можно не выходить из палаточного лагеря. Можно пить горькую. Но ни в одном из этих случаев не будешь по-настоящему застрахован. Жизнь принадлежит или случайному, порой нелепому стечению обстоятельств, или злому року, или…

Днём отец вышел с сыном из ворот госпиталя. Из-за угла выехал грузовой автомобиль «Урал». Сын остался сиротой.

Муж «баловался» на кухне гранатой. Вдову в состоянии острого стресса доставили в реанимацию.

Солдат облагораживал зелёный газон. Кабель высокого напряжения оборвал его жизнь.

В Новогоднюю ночь сигнальная ракета угодила в тело человека.

Перестрелка контрактников в столовой.

Два друга игрались в казарме табельным оружием.

Случайный запуск «мухи» в жилой зоне.

Взрыв «мухи» в оружейной комнате.

Взрыв гранаты в палатке во время отдыха.

Ушёл на рынок за водкой, автоматная очередь в брюшную полость.

Муж перевозил супругу в Дагестан, в родильный дом, ДТП.

Эти события происходили и происходят. К ним прибавляются потери от бандитов и минной войны. Эхо войны стоит над Ханкалой и разносится далеко волнами за её пределы.

Когда от инфаркта умер Николай Васильевич – психоневролог, которого мы запомнили по командировкам в Чечню как жизнерадостного оптимиста, – начальник травматологии Денис М. с сожалением сказал: «А ведь столько хотел сделать! Такие планы были на «гражданке»! И что теперь, для кого эта служба, это постоянное недо- и ожидание чего-то? Не успел…»

– Дима, помоги! Обещай, что никому не расскажешь!

– Да, конечно, что случилось?

– Зашёл в туалет, расстегнул портупею, и кобура с пистолетом соскочила вниз. Что делать, не знаю. Комбату рассказать – засмеёт. Солдата попросить – расскажет другим. Дай свой фонарик, пойдём со мной, может, вместе что-нибудь сделаем.

Пятьсот метров до линии туалетов. Ноги то и дело влезают в чеченский пластилин. В одном из них когда-то осталась моя подошва от берца. Каждый шаг сопряжен с вероятным падением. Моросит дождь. В полукилометре работают САУшки (самоходные артиллерийские установки), обстреливая невидимого врага. Отблески выстрелов окрашивают небо в лунные зайчики. На сопках горят нефтяные вышки, и кажется, что там поднимаются маленькие небесные светила – мини-солнышки, которые создают новые галактические системы. Фон, к которому мы привыкли.

Но тут я посмотрел под ноги, и отблеск романтики растаял, как первый чеченский снег, ложащийся на тёплую землю…

– Свети сюда! Вижу, только кончик кобуры торчит. Ещё чуть-чуть, и утонет. А тогда и посадить ведь могут.

– Не достать?

– Нет, глубоко здесь.

– Давай кабину снесем.

– Давай! Я сбегаю за топором в медпункт, чтобы колючку обрубить. А ты пока карауль, чтобы никто не заходил.

Зампотыл окутывал все деревянные строения колючей проволокой, чтобы соседний полк не разбирал их на дрова. В полковой линии укрепления и обороны тыла все строения зияли черными дырами. Наши же регулярно обновлялись и тщательно охранялись пассивными заграждениями.

– Эх, на раз-два взяли!

Кабинка, качнувшись, повалилась в грязь.

– Меня сейчас вырвет.

– Ничего, это бывает.

– Свети в яму! Совсем уже ушло. Всё равно не достаю. Надо чем-то подцепить и поднять.

– Черпак из кухни будет самое то, там и ручка длинная.

– Я схожу, а заодно перчатки хирургические из медпункта захвачу и запасную кобуру.

Подняли. Рвотные позывы буквально душили, пока доставал оружие из кобуры, а потом обмывал его и кобуру раствором хлорной извести. Орудие требовало заботливой прочистки.

– А что делать с черпаком?

– Да положи его в ящик с хлоркой у медицинского пункта, туда никто не заглядывает.

Спустя месяц санитарный инструктор сержант Каткова выполняла приказ комбата по проведению санитарно-гигиенических мероприятий. Солдат-срочник носил за ней ведро с разведенной хлорной известью, а она поливала этим же черпаком стены дощатых заведений задней линии.

– Каткова, ты откуда черпак взяла? – спросил у неё вездесущий зампотыл.

– Это медицинский черпак! Он в ящике с хлоркой лежал.

– Посмотри, на нём по-русски вырезано и выжжено: «второе блюдо».

– Ну и что?! Я уже им второй месяц хлорку разливаю.

– Я приказываю вам, сержант Каткова, вернуть черпак на кухню.

– Ты на меня не кричи, Игорёк! Я выполняю приказ комбата! Видишь, борюсь за чистоту.

– Я выполняю приказ министра обороны: личный состав должен быть сыт и одет. Так что давай, возвращай.

И санинструктор медицинского пункта выполнила приказ зампотыла.

P.S. Наличие постоянно носимого оружия только усложняло мирную жизнь. Его содержание и уход требовали дополнительного контроля и должного внимания. Но в ночное время с ним чувствуешь себя защищённее и увереннее, пробираясь по лужам и рытвинам Ханкалинских полей сквозь осенний тумаа.

Зимой отмечали день рождения начфина. В палатке играл кассетный магнитофон. Жура пришёл с КП после суточного дежурства сердитый и недовольный.

– Убавьте звук, я спать буду.

– Рано ещё, только восемь вечера.

– Ах, не хотите?!

И табурет опустился на китайский магнитофон.

– Ты что, дурак, твой магнитофон, что ли? Ты даже не складывался, когда мы его на Рампе покупали!

– Сколько он стоит, двести рублей? Возьмите мою тридцатку. И вообще убавьте свет в керосинке.

Я проснулся через час. Алкогольный наркоз прошёл быстро. Палатка мирно спала. Только Дима разгадывал кроссворд в «Спид-инфо».

– Никто не видел пистолет? – повторил я дважды.

Офицеры, проснувшись, отрицательно покачали головами. Подозрение пало на Журу, но тот не отрывал глаз от газеты.

Когда-то Жура уже взял из кошелька пятьсот рублей, а через месяц пропали часы, неосторожно оставленные в бушлате. Это ещё можно было простить и списать на болезнь «клептомания». Но вот оружие…

– Жура, отдай пистолет! – крикнул я.

– Я не брал.

– По-хорошему отдай. Ты же знаешь, что за утерю оружия бывает!

– Да, оружие нынче дорогое, двести баксов, не меньше, ствол стоит.

– Слышишь, гони пистолет!

– Я не брал, можешь посмотреть у меня в тумбочке, в сумке, нет у меня твоего ПМ.

– Ах, так! Тогда буду тебя пытать.

Я, как коршун, запрыгнул на него верхом, вспомнил уроки отчима по самбо и сделал захват руки. От боли у Журы покраснело лицо.

– Под полом посмотри, падла, у крайней к выходу кровати.

– Хорошо.

Я посмотрел, но ничего не нашёл.

– Что ж ты, сука, врёшь?!

– Я же тебе сказал, что дорого будет стоить, не менее трёхсот баксов.

– Ах так, пожалеешь!

Я выполнил удушение, тоже, наверное, вспомнившееся из детства. Пальцы сомкнулись на шее Журы, который, казалось, и не думал оказывать сопротивления.

– Док, может, он действительно не брал! – вступились за соседа начфин и начпрод.

– Задушу!.. Говори, где пистолет спрятал?

Лицо Журы приобрело помидорный оттенок, а потом налилось сливовым колером.

– Отпусти, скажу, – захрипел Жура.

– Соврёшь снова.

– У начпрода под матрасом лежит.

– Сань, проверь, ему нельзя доверять.

Пистолет оказался спрятанным под матрасом койки начпрода.

Через год наша дружба продолжилась, и мы стали такими же закадычными приятелями, как и раньше. Дружба и ненависть… что это? Есть, по-видимому, какие-то иные мерила, способные связывать людей на долгие годы. И неважно, что жизнь проходит в разных городах, изменяя их внешне и перестраивая характеры. Дружеское плечо, ладонь, взгляд и слово не заменишь и не испортишь. И неважно, где она ковалась, на полях Чечни, в средней школе или детском саду.

P.S. Журу комбат не любил. После того, как увидел Журу голым в душевой и пришёл в ярости от его нудистского загары, перевёл его на сопровождение бронепоезда Ханкала – Моздок. Жура перестал есть. Объяснял это тем, что сильно поправился на каше и тушёнке. Пил растворимый кофе без сахара, стрелял «Беломор» у солдат. Несколько раз попадал под обстрел. Перестал спать. В один из вечеров спросил меня после душа:

– Что с моими ногами, док? Почему они так раздулись?

– А ты давно голодаешь?

– Четыре месяца, минус четверть центнера. Я себе такой нравлюсь. Форму перешил. Хорош?! Ещё бы килограмм пять снять, и можно остановиться будет…

– В гражданскую войну у солдат тоже были голодные отеки.

– И что делать?

– Надо тебя откармливать. Нервная анорексия у мужчин часто сопровождается шизофренией. В госпиталь тебе надо. Поговорю с комбатом, чтобы тебя не ставили на «бронник».

– Не надо, док! Мне ещё чуть-чуть до квартиры не хватает. Куплю в Воронеже, буду тебя в гости приглашать.

Он купил одну квартиру, а затем и вторую. От матери в Воронеже получил третью, но так и бобылюет где-то за Уралом.

Его звали Саша, мы нарекли его Санёк или Сашуля. Невысокого роста, щупленький, круглолицый, постоянно улыбающийся, начальник продовольственной и вещевой службы. А так как тыл и медицину кто-то объединил в одно целое, то общались мы часто. Постепенно официальное общение переросло в дружеское: что-то достать, принести банку сока в нагревшуюся под июльским солнцем палатку или пожарить картошку с тушёнкой на сливочном масле. Санёк был слегка прижимистым, но, когда коллектив настаивал, сдавался и уступал воле большинства. Поначалу он так же, как и мы, был поражён войной и собирал всё, что попадалось в руки. То гранат привезёт, то патронов, то с грозненского рынка черешни. Скучно ему было здесь, и Санёк нередко хандрил.

– Слышишь, док, у тебя нет ничего такого, чтобы разкумариться?

– Промедол, но он подучётный, каждая пустая ампула через фээсбэшников списывается и в их присутствии в костре уничтожается.

– А может, есть чего-нибудь в загашнике? Вчера на рынке пробовал чеченскую анашу, не вставляет.

– А насвай, его полно на прилавках?

– Детский сад это всё!

– О, вспомнил, есть порошок – дикаин! Из группы местных анестетиков, но вставляет не хуже кокаина, тоже учётный, но его можно заменить сахарной пудрой в случае чего. Всё равно пропадает, Андрей Владимирович сказал, что в полевых условиях ничего из него делать не будет.

– Ну что, сообразим на троих? – к нашему разговору подключился Валера-начфин.

– Ок, Валера, всё равно без тебя сейф не открыть. Звони в караулку, что идём в финслужбу, сейф с аптекой вскрывать. Но я не буду, вдруг вы передознетесь, кто вам медицинскую помощь будет оказывать? Я со стороны понаблюдаю и вмешаюсь, если вдруг за оружие будете хвататься, согласны?

– Добро, док! Предлагаю в столовке и вмазаться!

Время под вечер, под светом керосиновой лампы Сашуля стелет тонкую дорожку белого порошка на полевой стол офицерской столовой. Черенком алюминиевой вилки он ловкими, умелыми движениями подравнивает края дорожки. Профи, наверное, подумалось мне. Санёк сворачивает в тонкую трубочку десятирублевку, и мы по очереди вдыхаем носом.

– Валера, давай теперь ты!

Валера повторяет, неумело, но старается не подавать виду.

– А что должно быть?

– Галлюцинации яркие. Смотришь на комбата, а видишь стройную девушку, зовущую тебя к себе. Но к комбату сегодня не пойдём, в зиндан посадит всех троих. Туши керосинку. Пойдём в палатку.

Пока дошли до нашего ночлега, Сашуля «поймал кайф».

– Хи-хи, хи-хи, ты прав, доктор, я вас уважаю, хи-хи, хорошо вас учат, хи-хи, я тоже хотел в академию поступать, ха-ха, баллов не добрал.

– Саш, выпей ещё пиво сверху, лучше будет. А то сейчас зампотыл начнёт тебя искать, не поймёт. Валера, а ты как, чувствуешь что-нибудь?

– Нет, только нос перестал запахи различать и слизистая онемела. Наверное, что-то не так делал. Давай повторим.

– Хватит, выпей пиво лучше.

Местный анестетик требует индивидуальной коррекции и конечно же предзназначен для обезболивания, а не для одурманивания. Я тогда только догадывался о силе суггестивного воздействия на человека и способах его достижения.

Оружие стреляет не только раз в год. Когда оно при тебе, то соблазн им воспользоваться велик, даже если ты не прирождённый охотник. Это как заноза, которую хочется вытащить из пальца. Но вместе с тем обладание им успокаивает и возвышает, особенно когда служишь в местах не очень спокойных.

– Док, дай из твоего пистолета пострелять!

– А из своего?

– Да мне комбат запретил оружие выдавать. Сказал, что мне незачем. На хлебовозке ведь езжу.

– Подожди, скоро он в отпуск уйдёт, тогда и постреляем.

Мы его побаивались из-за непредсказуемости и непоследовательности. После того, как дивизия устроила импровизированный салют на Девятое Мая, с двумя ранеными и сгоревшим складом, автоматы у всех изъяли, а пистолеты оставили только тем, кто подвергался опасности. Ежедневно мне приходилось перемещаться из полевого лагеря в жилой городок, а это четыре часа в день по малоохраняемой территории. Да и дом, в котором жила семья – «Титаник», – тоже считался зоной повышенной опасности.

Комбат ушёл в отпуск в ноябре. Спустя час, как вертушка увезла его из Ханкалы, в палатку медицинского пункта зашёл запыхавшийся и румяный Сашуля.

– Ну, что, док, едем в карьер? В хлебовозке лежит цинк патронов к ПМ.

– Хорошо, Сашуль. Я амбулаторный приём и перевязки закончу до обеда, а там и поедем. А где стрелять-то будем?

– В карьере, у трассы. Где обычно стрельбы проходят.

После обеда выехали за минное ограждение Ханкалы. Машина ползла с пешеходной скоростью. Петляющая дорога состояла из засохших грязевых рытвин и ухабов, оставшихся после осенних дождей. Ближе к месту назначения движение перекрыл солдат в бронешлеме и бронежилете с автоматом наперевес. Он нёс дежурство у свеженького бело-красного шлагбаума, которого ещё две недели назад не было.

– Приказ комдива, проезд транспорта в этот сектор обороны запрещён!

– Да мы туда и сразу обратно.

– Запрещено! Там и дорога перекопана! Вы не проедете… А в объезд – это по минному полю.

– Ладно, а нас пропустишь? Мы машину здесь оставим, сходим до карьера прогуляться.

– Да идите, только с дороги не сходите.

Взяли с собой по четыре пачки патронов и пошли к карьеру, где обычно проходили учебные стрельбы. По пути озирались по сторонам. Малозаметные красные флажки с белыми буквами «М» проблескивали сквозь высушенную летним зноем траву, как грибы-мухоморы после дождя. Карьер был громадной искусственной ямой, выкопанной добытчиками гравия и щебня. Лет пять-семь назад его разработку прекратили из-за грунтовых вод, и теперь он представлял собой этакий резервуар с косыми отвесными двадцатиметровыми стенами, маленьким озерцом в центре и обгоревшими мишенями разрушенных, проржавевших остовов трёх бэтээров.

Заходить в него неприятно: сразу чувствуешь тревогу в ожидании неприятностей, которые могут прилететь сверху. Но во время стрельб там выставляется оцепление, сейчас же мы были предоставлены самим себе и ощущали себя по-детски беззащитными. ПМ и пара РГД в карманах были лишь лёгким прикрытием, уменьшающим тревожный порог.

– Ну что, давай по банкам?

– Давай, начинай!

Насобирали консервных банок, выставили их на кирпичи. Мне вспоминалось детство, когда мы мальчишками вот так же стреляли из самодельных рогаток. Видимо, так и не повзрослели. Патроны, как всегда, имеют свойство быстро заканчиваться.

– Утолил жажду, Саш?

– Маленько… Продолжим завтра, док?

– Без проблем! Давай выбираться отсюда, как-то здесь неуютно вдвоём находиться. Да и стемнеет скоро.

Выбравшись из карьера, мы заметили две БМП, мчавшиеся в нашу сторону и окружающие нас с флангов. На броне восседали люди с разукрашенными лицами и банданами на голове.

– По всей видимости, спецназовцы. И, очевидно, по нашу душу…

– Бежим?

– Тебе хорошо, ты убежишь, а я как?

– Ну ладно, тогда будем ждать. За бегущими могут ведь и очередь послать…

Через пару минут машины остановились.

– Стой, стрелять буду!

– Да мы и не бежим. Свои мы, ребятки, свои.

– Руки за голову! На землю лицом вниз!

– Не чудите, ребята… вы, может, с кем нас спутали?

– Молчать, сука! Ещё слово скажешь, и оно будет последним.

Есть команды, о смысле которых не задумываешься и которые выполняешь автоматически и без вопросов. Их не нужно осмыслять, чтобы понять. В наши спины направили стволы АК. Небольшие стволы, диаметром с медный пятак, но от них так и веяло холодом, быстро распростряняющимся по телу. Мы ясно ощутили, что это уже не детские шутки. Всё, на что оставалось надеяться – на психическую устойчивость обладателей оружия.

Второй раз задумываюсь о бренности жизни за прошедшие полгода…

– Вы что тут делали?

– По банкам стреляли в карьере. Вот пистолет. Вон там гильзы наши валяются.

– Рядовой Иванов, ПМ изъять. Рядовой Сергеев, бегом в карьер. Проверь, есть ли гильзы. Эх, жаль, что вы не карандаши, мы бы вам здесь устроили праздник, пожалели бы, что на свет родились.

«Карандаши» – это на сленге некоторых офицеров «солдаты».

– Нашёл гильзы, ещё тёплые, товарищ капитан.

Голос принадлежал чумазому от краски солдату в кедах на босу ногу. У меня даже от сердца отлегло – лёгкая отдушина в происходящей чёрной комедии.

– Возьми с собой парочку. Всех на броню, и поехали к коменданту, он на КП сидит. Видел вас из бинокля на наблюдательном пункте.

– Надо так надо.

Мы залезли на БМП, который лихо доставил нас к командному пункту.

Разговор с комендантом был недолгим. Точнее, это был монолог. Комендант оказался кавказской наружности, плотной конституции, с признаками алиментарной гипертрофии. На нём красовался натовский камуфляж с аляповато поблескивающими полковничьими звёздочками на погонах, а шитая высокая кепка поблескивала двухголовым орлом:

– Что делали возле кустов, …? Подозреваем вас в связях с боевиками. В этом месте работает чеченский снайпер. Мы уже неделю его выслеживаем. Что вы ему там передавали в белом пакете? Вы уже были на прицеле нашей СВД. Садитесь в уазик, отвезу вас на гауптвахту до выяснения ваших личностей. Оружия, гранаты, удостоверения личности останутся у меня. Капитан, надень на них наручники.

Наши отговорки и объяснения в счёт не принимались. Нас закрыли в «собачник», или «волчатник», бронированного уазика, представляющий из себя безоконную душную металлическую кабину в заднем отсеке автомобиля (обычно там перевозили арестованных или багаж), и повезли теми же ухабами, но в другом направлении и с меньшими удобствами.

Гауптвахта представляла собой большую клетку-вольер площадью примерно тридцать метров. Вместо стен и потолка – толстые металлические прутья, умывальник из пластиковой бутылки, четыре лавки по периметру, стол по центру и отхожее место за рваной клеёнкой. Нашими соседями были два солдата-беглеца и заросший небритый майор в грязной камуфлированной немецкой майке и пятнистых брюках швейцарской армии.

– За что, ребята, попались?

– Да так, по пустякам, по банкам стреляли. А ты?

– А я из отпуска опоздал на два месяца. Вот дело шьют. Вторую неделю жарюсь здесь. Водки хотите?

– А можно? Нас ведь допрашивать сейчас будут, протокол задержания составлять.

– Не переживайте, до утра никто о вас не вспомнит. А ночью здесь холодно, да и комары спать не дадут.

– Разливай!

– Чашек нет, из горла по кругу. Вот хлеб, соль, луковица.

Казалось невероятным, что находишься под арестом, сидишь в тюрьме, пьёшь водку, греясь у небольшого костра, разожжённого в пепельнице из ржавого обода заднего колёса грузового автомобиля. Смотришь в его пламя, и в подсознании всплывает что-то древнее, оставшееся от наших доисторических предков. Всего каких-то несколько часов назад я лечил больных солдатиков, перебинтовывая нагноившиеся потёртости стоп и вставляя дренажи во вскрытые флегмоны, а сейчас меня подозревают в шпионаже, отбирают личное оружие и удостоверение личности. Жизнь умеет преподносить сюрпризы. В армии никогда не знаешь, что тебя ждёт. Планируешь одно – за тебя решают другое.

Но наши наихудшие опасения не сбылись. Как только мы стали укладываться на лавку, разводящий привёл к нам старшего прапорщика Степаныча, которой здесь знал всех и всё. Он был одет в новенькую горку (камуфляж горного спецназа), представился замкомбатом, забрал моё оружие, наши документы и освободил из заточения. Трёхчасовый плен закончился. Вечером наша история облетела весь лагерь, и утром не было отбоя от вопросов. Ну а когда через две недели из отпуска вернулся комбат, он объявил нам по выговору и отчитал в самой жёсткой форме.

Когда штатного начфина за растрату казны батальона отстранили от должности и направили командовать взводом солдат, на его место назначили выпускника Воронежского института радиоэлектроники. «Офицер хорошо зарекомендовал себя по службе, имел подход к подчинённым и командованию», как обычно и пишут в служебной характеристике.

– Не беда, что не знаешь приказов и наставлений, – напутствовали его, – научишься быстро. Я это дело освоил в течение недели. Хотя, конечно, в Ярославле на начфинов готовят пять лет. Но главное – правильно считать и не повторять ошибок предшественников! Не каждый может пройти испытание деньгами и властью.

– Да уж, денежное довольствие выдавать дело нехитрое, а вот вести счета, документацию – требует определённых знаний.

И направили его во Владикавказ на трёхмесячные курсы бухгалтеров. Два-три раза в месяц он прилетал на вертолёте в Ханкалу для выдачи денежного довольствия. И в тот вечер он приехал со свидетельством об окончании курсов. На память привёз охотничий нож и беслановскую водку. И, естественно, обмывал это событие.

Рядовой Кокур, охранявший его КУНГ, где располагась финансовая служба, был из тяжёлых солдат. Не секрет, что для службы в Чечню отбирали самых недисциплинированных, тех, кто не ужился в роте, имел судимости, был склонен к злоупотреблениям алкоголем. Когда я проводил осмотр пополнения, прибывшего из воинских частей Дальнего Востока, четверть была «забракована» по морально-психологическим показателям. На что комбат сказал мне: «Ты, что ли, будешь в караул ходить или в палатках подметать? Лучших не будет…»

За полгода у бойца были три закрытых черепно-мозговых травмы, полученных в состоянии алкогольного опьянения. Но каждый раз он возвращался из центральных госпиталей свежим и отдохнувшим от службы.

– Рядовой Кокур, принеси мне воды, – крикнул ему начфин, когда тот проходил с автоматом мимо кунга.

А рядовому Кокуру по сроку службы, приближающемуся к дембелю, неохота было исполнять приказы быстро, шестерить, и к тому же он находился сейчас в карауле. Но воду он принёс – когда сменился с поста, чем привёл начфина в бешенство.

– Ты что так медленно ходишь? Я же тебе сказал – бегом! Да ты сейчас у меня в грязь ляжешь и ползать по лагерю будешь, как червь дождевой!

В подтверждение своих слов начфин поднёс холодное лезвие охотничьего ножа, пахнущее недавно разрезанной колбасой, ко лбу солдата, придерживая его чубчик другой рукой. Кокур, испугавшись, дёрнулся назад, оставив в дрогнувших от неожиданности руках старшего лейтенанта волосы и кожу.

В два часа ночи ко мне постучали. Не спеша, снимая с предохранителя пистолет, я подошёл к двери, обитой бронежилетами и шинельной тканью.

– Кто там?

– Это я, водитель комбата. Товарищ капитан, командир приказал привезти вас в лагерь, требуется ваша помощь.

– А начальник аптеки что, не справится? Он ведь сегодня дежурит.

– Нет, говорит, что без вас не может.

– Ладно, через пять минут буду в машине.

Прибыв в лагерь, я обнаружил Кокура, лежащего на носилках, в медицинском пункте батальона. В локтевой вене стояла капельная система, голова перебинтована толстым слоем марли, повязка пропитана кровью.

– Что случилось?

– Да начфин бойцу скальп снял! – ответил начальник аптеки. – У него модный чубчик был. Вот он и резанул по нему. В итоге ни волос, ни кожи, – только дырка до кости.

– Срежьте немедленно повязку!

Под ней белела лобная кость размером с советский металлический рубль. Края раны кровоточили, а в глазах у видавшего виды солдата застыл страх.

– Может, пришьём что-нибудь на это место, Вячеслав Иванович? – спросил начальник аптеки. – Начфин обещал все затраты на лечение оплатить.

– Пусть оплатит сначала себе адвоката. Кожу со лба искали?

– Дак не помнит он, куда её выбросил. Пьяный, не поднять. Я с фонариком всё обегал, но там грязь, может, и затоптали.

– А что пришивать-то собрались, Андрей Владимирович?

– Ну, снимем с попы или спины заплатку и пришьем!

– Эх, товарищ старший прапорщик, поздно здесь шить. Да и не наше это теперь дело. Надо в медбат везти, но боюсь, что и там не возьмутся.

– Командир сказал, чтобы на месте лечили!

– Я ему завтра сам всё объясню. Обработайте перекисью, наложите повязку, пусть капается, антибиотик дайте, из того, что у нас есть, обезбольте, утром отвезём.

Перед отправкой в Россию начфин заплатил Кокуру, чтобы тот написал объяснительную: «Шёл, мол, ночью по автопарку, поскользнулся, шапка слетела, упал, ударившись головой о кусок острого металла, торчащего из-под земли…» Он и написал. И больше в Чечне его не видели. Они вместе с Сергеевым улетали на медбатовской вертушке из Ханкалы, по-разному изменившей их судьбы и здоровье. А начфин вскоре пошёл на повышение в полковую финансовую службу. Но там его скоропостижно настигла рука прокурора за хищения в особо крупных размерах.

В армии любят судить. Для обслуживания этого процесса создана военная прокуратура. Один из коллег, поработав гинекологом пару лет в Ханкале, заочно закончил юридический и перешёл служить в подполковники юстиции.

Иногда спрашиваешь у самого себя, а тех ли взяли на службу?

Идёт осмотр солдат, проходящих военно-врачебную комиссию. Перед тем, как отпустить, направляют к психиатру – ведь можно совершить правонарушение, будучи в состоянии аффекта или психоза. Здесь, конечно, психиатрия, и не только военная, становится прислуживающей «девкой».

– Жалобы к психиатру есть? – Вопрос обращён к контрактнику, которого привёл посыльный из прокуратуры.

– Никак нет.

– Уголовное дело за что возбудили?

– Неосторожное обращение с оружием.

– И что ты по неосторожности сделал?

– В друга попал…

Ответ мог быть другим:

– Челюсть сломал.

Или третьим:

– Продавал взрывчатку боевикам.

– И где ты их нашёл?

– Да приходил один под видом боевика, попросил найти для него чего-нибудь. Я и нашёл двести грамм тротила. А он, оказалось, на органы работал.

Был как-то случай – судили двух солдат срочной службы на дивизионном плацу. Их, конечно, вначале осудили, как и полагается на военном суде Владикавказа, но потом в показательно-воспитательных целях, сковав наручниками, привезли на вертолёте в Ханкалу.

В жаркий субботний полдень собрали всех, кто был свободен от несения боевого дежурства. В качестве почётных гостей приехали представители телевидения. В роли общественного прокурора выступал замполит дивизии. Адвокат не полагался. Комдив отдыхал в тени брезента, пока полковник Сергеенко оглашал вердикт.

– Военнослужащие нашей дивизии, из военной части 1115, рядовой Мухамеджанов и рядовой Ибрагимов, уроженцы села Дуба-юрт Республика Дагестан, в ночь с двадцать первого на двадцать второе мая двухтысячного года продали местному населению установку ПЗРК и две ракеты к ней. Общая стоимость имущества или причинённый государству ущерб составил шестьдесят пять тысяч рублей. Взамен они получили килограмм шоколадных конфет «Мишка на севере», блок сигарет «Ява», трёхлитровую банку сока, кассетный аудиомагнитофон «Рекорд» стоимостью шестьсот рублей. Своим поступком они способствовали подрыву боевой готовности своей части. Суд признал их виновными и приговорил к восьми годам лишения свободы с пребыванием в колонии строгого режима.

Ребята, очевидно, так и не поняли, что с ними произошло. Опустив головы, они стояли на разбитых войной плитах бывшей взлётной полосы и чего-то ждали. Над землёй поднимались струи нагревающегося воздуха. В кустах выдавали чечётку цикады. Над сопками горели нефтяные фонтаны. Из-за перевала доносились пулемётные очереди. Жизнь продолжалась, но не для них.

Замполит рассказывал о долге перед родиной, о человеческих жизнях, о матерях и современных нравах, вспоминал Афганистан. Слова, конечно, правильные, с ним не поспоришь. Телевизионщики выбирали ракурсы для съёмки.

– Зачем вы продавали оружие?» – корреспондент обратился к ним поочёредно. Ни один не ответил. А может, просто не знал русского языка. «Зачем было предлагать его купить?» – вопрос, который никто не задал. Так же, как и о том, где они взяли ПЗРК, ведь о краже речи не шло. В сопровождении конвоиров-автоматчиков их погрузили в бронированный уазик и отвезли на спецрейс МИ-8 до Моздока.

На вечернем построении наш комбат дополнил полуденную речь: «Мы не в американской армии служим, здесь вам не будут клубнику на завтрак подавать. Жрите пшёнку с тушёнкой и скажите спасибо, что это у вас есть…»

– Скажите громко имя ребёночка, когда будете причащаться, – напутствовала меня сухонькая старушка в ситцевом платочке, с изрезанным временем лицом, – да положите дитя на правую руку.

– Орест, – громко сказал я, испугавшись своего голоса.

– В первый раз?

Голос батюшки долетал до меня как будто из другого мира.

– Да! – ответил я.

– Ребёнка на правую руку положи да наклони личико.

Малыш без капризов выпил кагор с кусочком плавающего хлеба. Помощники утерли красным бархатным отрезом его подбородок.

– Вячеслав!

– В первый раз? – всё тот же дальний голос звучал откуда‐то сверху.

– Нет, не в первый. В вашем храме – да.

– Руки скрести, – командовал помощник батюшки справа.

Как можно скрестить руки, держа пятимесячного сына, я не знал. Голова кружилась и не соображала. Тёплое сладкое вино с кусочком хлеба оказалось в моём рту. Помощники просушили мои губы так быстро, что я не успел их облизнуть. Странно, а ведь я так давно не причащался. И вообще во взрослой жизни лишь изредка вспоминал об этом обряде. По пальцам можно пересчитать.

Венчался со второй женой в Киево-Печёрской Лавре. Это было в Петровский пост девяносто восьмого года. Мы часами читали молитвы, ходили на многочасовые службы, и я постился. Когда пытался съесть шоколадную конфету незаметно от всех, жена, принимавшая душ, попросила принести ей полотенце. Вернувшись, обнаружил пустой фантик.

Второй раз – это было перед Чечнёй. Батюшка – отец Василий из храма Серафима Саровского в Питере – благословил меня на войну, но сказал, что если буду грешить, лишусь ноги. Его слова преследовали меня, но его благословение меня охраняло. Каким‐то образом у меня оказался большой стальной крест, и я его повесил над головой в палатке.

– Даже если мы разведёмся, всё равно под богом будем считаться мужем и женой, – говорила она после возвращения из Чечни в Питер.

Почти год наша семья прожила там. Первые ночи провели в палатке УСТ. Старшему Богдану было полтора года, младшему Тарасу – пять месяцев. Для детей комбат выдал две армейские койки на пружинах. Окна закрыли подушками, чтобы детей не пугал грохот САУшек. После приключения на вертолёте они спали спокойно и безмятежно. Они были первыми детьми, которые ступили на эту огненную землю. Хотя Тарас ещё только ползать умел. В первую же ночь чеченские мыши погрызли все пакеты с их детским питанием. Остались нетронутыми лишь металлические банки.

Спустя три дня нам дали ключи от трёхкомнатной квартиры в «Титанике». В доме не было воды, свет давали по часам-минутам, отсутствовало центральное отопление.

«Это не проблема!» – рассуждали мы. Комбат выделил четыре кровати, выдал четыре спальника, пять одеял. На складе я получил печку, которую разжёг лишь со второго вечера. В первую ночь она коптила, чадила и не хотела загораться. Пришлось готовить ужин на костре, прямо на балконе. Потом ходили за водой и электричеством к стройбатовцам в вагончики. Вскипятишь чайник – и домой, чтобы заварить детское питание. Каждый вечер я приносил мешок дров, что заменяли и отопление, и электричество. Дым от печки уходил в форточку по трубе, которую я заменил на металлические пластины. Правда, временами жена что‐то путала, и тогда он валил в квартиру.

Так продолжалось три месяца. В Чечне бушевал вирусный гепатит А. Супруга то ли не хотела, то ли боялась вакцинироваться. Когда я уколол её Хавриксом, оказалось слишком поздно. Через неделю она пожелтела. Мне дали пять суток отпуска, чтобы отвезти их в Питер и госпитализировать её в окружной госпиталь.

Через два месяца они приехали вновь. Мать не давала мне продыху. Убеждала уехать, выбрасывала вещи, отказывалась нянчить внуков. Я привёз их в ещё хранящую следы нашей общей жизни квартиру. Надеялся, что отношения возможно реанимировать в третий раз. Увы!

Когда меня отправили в командировку, они попали под обстрел. В Ханкалу ворвалась банда Бараева. Их главарь лежал в госпитальном морге, и по обычаю его следовало похоронить до захода солнца. Несколько десятков воинов ислама атаковали укреплённый гарнизон. Им нужно было пройти всего километр – от первого КПП до госпиталя. Пули свистели со всех сторон, как слепые мухи. Дети вместе с женой лежали на полу квартиры, когда за ними прибежали рэбовские солдаты с бронежилетами. Трёхлетний Богдан думал, что с ним играют, предлагая надеть не по размеру большой бронежилет, и показывал, что у папы в глаженом белье лежит пистолет. В другой бронежилет Лена завернула себя с двухлетним Тарасом. Когда я вернулся, то окна в медпункте и в квартире пришлось менять.

Моя поездка также не прошла без приключений. В тёмной подворотне Владикавказа банда в милицейской форме отобрала рюкзак с детским питанием, и один из них, приставив нож к горлу, вытащил кошелёк с документами. Напоследок – пара ударов в нос и живот, чтоб я подумал над своими оскорблениями. Это происходило в двухстах метрах от РОВД.

– Вам надо уехать! – настаивал я по приезду.

– Нет, Слава. Я буду там, где ты.

– Ты рискуешь своим здоровьем и детьми.

– Меня батюшка благословил, всё будет хорошо.

Она спасла меня от послеразводной депрессии, она заставляла меня искать выходы в этой чеченской неумной жизни. Меня притягивала её воцерковлённость, меня отталкивал её рационализм и неуёмное желание пить.

Глаза выдают человека. Вернувшись со службы, я понял, что это произошло. Друг перестал быть другом. Странно, что нужно человеку для того, чтобы совершить этот шаг?

Многие говорят и пишут о страхе перед войной и о прочих её прелестях. Человек такой, какой он есть. На войне, в миру, в форме и без, всё остальное – это камуфляж, которым мы прикрываемся, чтобы мимикрировать.

Жил-был начфин батальона. Звали его Валера. Весёлый, отзывчивый парень, прапорщик. Со многими дружил. Как‐то в мае 2000-го он сказал мне:

– Слава, у меня жена болеет. Завтра еду во Владикавказ, будем открывать счета на нашу часть. Но оттуда я вернусь не скоро. Жене надо операцию делать, варикозное расширение вен. Обещали помочь добраться до Свердловска, а там до Челябинска рукой подать.

– А ты не боишься гнева комбата? Кто будет деньги выдавать, зарплату?

– Я тебе ключи от сейфа оставлю, ведомости, книги. Подстрахуешь, если что?

– Хорошо, езжай…

Прошла неделя. Валеры нет. Вызвал меня комбат.

– Где начфин?

– Звонил вчера, говорит, что задержка со счетами.

– Какими нахрен счетами? Уже начфин дивизии вернулся. Куда этот урод свалил? Ключи от финслужбы он тебе оставил?

– Да, там же и мой сейф с наркотиками, и спирт хранится.

– В общем, так. Слушай меня внимательно. Идёшь к начфину дивизии. Договариваешься с ним. Я тебе доверенность выпишу. Получаешь деньги и вечером выдаёшь. Тебе всё ясно?

– Так точно! А по сколько?

– Офицерам по тысяче рублей, прапорщикам – пятьсот рублей, контрабасам – триста, солдатам – пятьдесят рублей. Если будут вопросы, говори, что остальное будет перечислено на вкладную книжку. Недовольных ко мне отправляй. Ступай, не забудь взять охрану – двух автоматчиков из караулки.

После краткой беседы и инструктажа у начфина дивизии, который посоветовал изучить приказы, регламентирующие деятельность финансовой службы в полевых условиях, я отправился в палатку караула полка, где мне должны были отсчитать сумму на батальон.

– Ты кто такой? – спросил начфин полка.

– Начмед РЭБа.

– Чего пришёл?

– За денежным довольствием для военнослужащих батальона за апрель.

– А где ваш начфин?

– Гм, – пожал я плечами, искренне выразив незнание его местонахождения.

– Давай доверенность. Ведомости составил на выдачу?

– Нет ещё. А как их составлять?

– Открой приказ, там в приложениях всё найдешь. Бери деньги. Здесь купюры по пятьсот рублей.

– А как их мне солдатам раздавать? Ведь ни у кого ни шиша.

– Сам разбирайся. Можешь не пересчитывать!

– Ты знаешь, я в первый раз такую сумму в руках держу. Дай время посчитать!

После десяти минут кропотливого пересчёта в голове у меня слегка помутилось в голове. Я ещё раз пересчитал купюры, уже по другой схеме, чувствуя, как холодные струйки пота катятся по спине.

– Ты знаешь, не хватает восьмидесяти тысяч рублей.

– А, ерунда. На, держи…

Я долго въезжал в смысл процедуры, но не стал задавать вопросов. Часто задавал себе вопросы «Что заставило меня тогда пересчитывать деньги?» и «Какими мотивами руководствовался начфин полка?».

Валера приехал спустя две недели. Спустя неделю его вагончик был арестован и опечатан. Снята касса, в которой обнаружилась недостача двадцать тысяч рублей. У меня в сейфе для наркотиков комбат нашёл ящик сгущённого молока, который мне Жура дал на хранение (взял его у начальника продсклада, пока тот пьяный спал за столом). Также нашли два магазина с патронами для АК, который мне дал на хранение начальник аптеки перед отъездом в отпуск со словами «Береги, Вячеслав Иванович, может сгодиться». Сгущёнку комбат приказал раздать на ужин бойцам, и её перетащили к нему в палатку. За хранение патронов на меня пытались возбудить уголовное дело. Я писал объяснительные, беседовал с ФСБ-куратором нашей части, который советовал признаться в несуществующих грехах. Два месяца продолжалось третирование. Я советовался с прокурорскими работниками, которые заверяли, что всё будет благополучно, воруют танками и машинами, а здесь каких-то два рожка… На Валеру завели уголовное дело. На каждом построении комбат, оставляя офицеров-прапорщиков, нагнетал обстановку:

– Всё, начфин, доигрался. Брей голову, готовь жопу, в зоне тебя оприходуют. А вслед и начмед пойдёт.

Хорошо ещё, что не посмотрели наш подпол, где хранился ящик гранатомётов, противотанковых гранат и прочей снеди, который ребята припасли на всякий пожарный. Когда в соседнем полку сгорела палатка и начался артобстрел, мы прятались в окопах, так как думали, что на нас напали чехи. После этого происшествия мы решили избавиться от нашего арсенала. Выехали на хлебовозке к дудаевскому мосту, где стояли питерские омоновцы, – он был построен как объездной при Дудаеве, при Басаеве взорван. На южной половине был разбит блокпост и лагерь, над которым реял триколор и зенитовский флаг.

– Привет, ребята. Мы из РЭБа. Не скажете, где тут у вас можно пару «мух» запустить и противотанковые повзрывать? Может, помочь чем-нибудь?

– Да вон там нора, мы её периодически забрасываем сами, но гады всё равно по ночам выползают. Стреляйте сколько хотите.

Первым был начвещначпрод. Снял предохранитель и – огонь! Я присел. Уши заложило. От противотанковых оставались парашютики, наподобие тех, что мы мастерили в детстве. После двух «мух» где-то открылась стрельба. После противотанковых выбежал омоновец и стал махать руками. Мы поняли, что пора заканчивать и весь арсенал не удастся израсходовать.

– Ребята, кончайте нахрен. Сюда едет комендант с подкреплением. Кто-то передал, что на нас напали. Сваливайте отсюда скорее, сейчас стрельба начнётся.

Когда мы приехали в лагерь, все только и говорили об обстреле Ханкалы из Грозного.

Судебное разбирательство над начфином длилось три месяца. Он резал вены, прикидывался сумасшедшим, говорил, что укусит за палец комбата или нассыт у него палатке. Я говорил, что долго так он косить не сможет. Он спрашивал, какие таблетки ему будут давать и как обманывать врачей. Я ему говорил, что если будет самим собой – за психопата сойдёт. У нас он попросил по безналу одолжить ему двадцать тысяч рублей. Мы впятером сложились и потом долго сожалели. Деньги он отдавал долго и лишь после наших угроз, да и то не всем.

Как-то нас вызвал к себе комбат на КП. Я думал, что будет бить или унижать. Вставили чеки в гранаты, которые первые полгода я не вынимал из карманов, и пошли. Страх пропал, как рукой сняло. Нас ругали, но не более. Комбату было просто скучно!

Однажды комбат нашёл выпивших контрактников и вызвал всех офицеров к себе.

– Я приказываю, товарищи офицеры, набить им морду! Всё ясно? Идите выполняйте приказ. А ты, док, возьми зелёнки побольше и налей им на рожи после этого.

К приказу он также приложил и свои берцы, пиная связанных контрактников в живот и лицо. От поливания зелёнкой я отказался и передал её бойцу – санитарному инструктору.

Когда же выпившим был взводник первой роты, комбат сбросил его на ночь в зиндан и приказал мочиться сверху. Зинданом в то время служила глубокая яма для пищевых отходов.

Будучи под следствием, начфин ещё раз свалил на Урал, якобы за деньгами, но потом рассказывал, что отдыхал в Москве и на море. Деньги пришли через два месяца. Выслала жена. Долго решали, кто поедет во Владикавказ за их получением. Каждый находил отмазки: караул, дежурство по части, на командном пункте. Выбор пал на меня. Но что сказать комбату? Построения четыре раза в день плюс вечерняя поверка.

– Не волнуйся, Слава, скажем, что пошёл на рынок или в медбат к друзьям-коллегам, – подбадривал психолог.

– А как без документов, командировочного лететь?

– С командировочным любой дурак сможет…

Утром иду на взлётку. Повсюду сотни людей. Основное направление – Моздок, дополнительно есть Гизель (Владикавказ), Борзой, Шали, но это уже в другую сторону. Большая часть – контрактники-возвращенцы, которые за счёт государства проколесили всю страну, попили водочки и теперь так же летят обратно. Кого-то обманули с оплатой, кто-то испугался здешних условий, кто-то не прошёл фэйс-контроль. Грязные, оборванные, со свежими синяками под глазами. Мы как-то с психологом подсчитывали – 80 % возвращаются обратно. Переклички, очереди, иногда доносящийся гул крылатых машин.

«Крокодилы», «коровы», «восьмёрки»… Это я слышал неоднократно, но летать не доводилось. Как все инструктировали, «главное, чтобы лётчики такого не слышали, а то могут и по морде въехать».

– Когда ближайший на Гизель?

– Спроси у диспетчера, вон в той палатке сидит.

– Доброе утро, помогите, пожалуйста, улететь на Гизель.

– Могу вписать в команду на Моздок.

– Да мне надо во Владик.

– Какая вам разница? Летите, а там на такси доедете.

– А сколько ехать?

– Километров сто шестьдесят, сто семьдесят, не больше.

– Да мне деньги получить, на такси не хватит.

– Ну ладно, давайте командировочный, запишу вас на Гизель.

– Да понимаете, я туда-обратно, комбат сказал, что на один день командировочный не выпишет. Вот моё офицерское удостоверение, вот квитанция на перевод.

– Ну ладно, через час отлёт, борт тридцать семь.

Приземлились мы в Гизели. Начфин нарисовал схему, как добраться до города. Предварительно проинструктировал, сколько будет такси стоить.

Как только мы сошли с трапа вертолёта, нас обступили толпы улыбающихся таксистов, мило зазывающих в свои машины.

– Кому в Минводы, Моздок, Ростов? Едет машина в Воронеж! Эй парень, едешь в Воронеж, будешь четвертым, давай быстрей.

– Мне на почту, в город.

– В город по сто рублей с человека. Садись, сейчас машина уезжает.

– Так ехать-то всего пять километров.

– Не хочешь, других возьму.

Я решил, что доберусь до трассы, а там на автобусе, и затея себя оправдала. Автобус, троллейбус, улицы, девушки не в камуфляже… Прошло всего ничего, а я уже отвык от этой жизни. Другая планета.

Быстро получив деньги, накупив осетинских пирогов и фруктов-овощей, я снова направился на взлётку. Решил, что дойду-добегу. Но на полпути остановился фургон.

– Эй, военный, садись, подвезём.

– Спасибо, я дойду.

– Садись, мы тебя бесплатно подкинем. Из Чечни?

– Да, из Ханкалы.

Ребята были похожие на осетин. В фургоне шло застолье, в котором участвовали все пассажиры и водитель.

– Ты откуда приехал?

– Из Киева.

– О, хороший город, бывал я там. У меня там брат живёт.

Как потом выяснилось, у многих из тех, кого я встречал в Алании и Чечне, живут родственники в Киеве, но никто не знает или не помнит их адресов.

– Вот тебе стакан. Знаешь, за кого мы сейчас выпьем? В Осетии принято поднимать тост за святого Георгия. Он покровитель всех военных… Теперь с тебя тост!

– Будьмо!

– Видно, хохол!

Пока мы ехали эти три километра, было произнесено пять тостов. За родителей и детей, за женщин и здоровье… Из машины мне помогли выйти. Пожелали ратных подвигов и скрылись. Добродушные сельские парни!

На взлётке меня ждало разочарование. Пассажиров на Ханкалу было человек двадцать, борт ожидался после обеда. Но на него я не попал из-за отсутствия командировочного. Все мои просьбы к командиру экипажа результата не принесли. Я подумал, что это знак – целее буду, – и поехал на автобусе в Моздок, откуда стартовали «коровы», вмещавшие в себя под сотню человек.

В Ханкале началось переселение на «зимние» квартиры. Для солдат построили казармы, для офицеров – общежитие. Рад, что скоро можно будет спокойно ходить на службу, так как ежедневные вылазки по пятнадцать-двадцать километров надоели. Особенно ночью, когда дальше пятидесяти метров ничего не видишь из-за тумана. Даже фонарик не помогает. Да я и не включаю его, чтобы не приковывать внимание. Уже неоднократно блуждал по полям и рвам, а однажды чуть не попал в пропасть. Спасла сигнальная ракета, которая осветила край ямы буквально за мгновение.

Вместе с переездом двизии в городке произошли изменения в лучшую сторону. Поставили энерговагон на смену дизелям, и теперь свет круглосуточный. Запустили котельную, и отпала необходимость топить буржуйку. В кранах появилась холодная вода, надеемся, что дойдёт очередь до горячей и до газа на кухне. Спокойнее стало и на улице Авиационной – единственной в Ханкале. Больше людей в военной форме, меньше дагестанцев и чеченцев в тюбетейках, и по ночам, кроме пьяных соседей, никто не беспокоит. Конечно, Грозный по-прежнему обстреливают (он в двух километрах), да и в городке случается стрельба, но на это не обращаешь внимание.

Снега нет. Сейчас сезон дождей. В новогоднюю ночь было плюс десять. За десять минут до полуночи в Ханкале начался экстремальный салют, и мы ушли с балкона. Вверх и не только летели трассеры и сигнальные ракетницы. Потом был залп из крупнокалиберных орудий. В новогоднюю ночь убили восемь человек, в том числе в соседнем подъезде – пьяный офицер застрелил солдата из ПМ.

Дети немного болеют. Педиатра нет. Лечим их сами. Богдан хулиганит. Ломает и крушит всё подряд. Никого не слушает. Игрушек не признаёт. Любит, когда ему читают книги, под которые и засыпает. Тарас поспокойнее.

Сейчас нахожусь на лечении в хирургическом отделении моздокского госпиталя. Ничего серьёзного, и надеюсь, что через две недели выпишут. Но говорят, что в пересылочном госпитале подолгу не задерживают и меня могут направить в Рязань или Воронеж на долечивание.

Мои документы в академию подписал комбат и комдив, так что, возможно, с августа я буду изучать военную психиатрию в академии. Правда, дело за малым: собрать подписи у начальника тыла армии, начмеда армии, начмеда СКВО, главного психиатра СКВО, начальника тыла СКВО – и личное дело можно отправлять в Питер.

Замена по выслуге лет в Чечне и выдача квартир в Ставропольском крае оказались обманом. Так называемые «боевые» платят по решению командира, которые себе и окружению закрывает по тридцать дней в месяц, остальным – по «остаточному» принципу. Мне, например, от двух до пяти в месяц. Но я не ропщу, так как под пулями я редко бываю и здоровьем почти не рискую.

Из Рязанского госпиталя, где лечил почки, я вернулся в штаб 52-й Армии во Владикавказе. Там сообщили, что документы для поступления в академию не примут без личного дела, которое находится в Ханкале.

Одиннадцать часов провёл на аэродроме Гизель. Бегал от борта к борту, иногда заходя в палатку на обогрев. К вечеру почувствовал, что отморозил пальцы стоп и щёки с носом. К этой напасти присоединилась крапивница из-за приёма нитрофуранов, которые рекомендовали в госпитале. Затем появилась чесотка, подхваченная на аэродроме, и вдобавок ОРЗ с температурой тридцать девять. Так начался новый год.

Комбат не поверил в мои болезни и обвинил в подделке выписного эпикриза из госпиталя. Вызвал на аттестационную комиссию, которая постановила: «Запретить поступать в академию. Отправить на должность «врач части в отдаленный гарнизон «».

На следующий день в нашу квартиру пришла делегация: НТВ, РТР, ОРТ. Журналистов интересовала семья: наш быт, дети, проблемы. Уже вечером мы смотрели моё интервью на трёх телеканалах. Показали десятимесячного Тараса – самого младшего жителя Ханкалы – и сорванца Богдана, который показывал, как рубить дрова. После этого репортажа чеченцы с Рампы стали узнавать меня и снижали цены на молоко и фрукты.

Зато комбат иначе оценил мою популярность. Выяснилось, что без специального разрешения от вышестоящего руководства запрещено давать интервью. А за то, что я рассекретил батальон РЭБ на всю страну, он пригрозил трибуналом, ну и напоследок «лишением врачебного диплома за неправильное лечение солдат и неверные диагнозы».

Его водителю я вскрыл панариций на пальце, за что написал объяснительную на четырёх страницах. Комбат посчитал, что я не имел права оперировать в антисанитарных условиях, и предполагал, что фалангу ампутируют. Вся эта катавасия продолжалась неделю. Когда он обзывался – я отвечал, когда орал – я парировал. Если бы дошло до рукоприкладства (а у него есть такая манера) – я бы ответил. В принципе, у нас одна весовая категория. Да и в кармане у меня всегда лежат две РГД, так как я слышал, что он кидал офицеров и контрактников в зиндан и мочился на них. Затем его пыл внезапно угас, и он дал «зелёный свет» на поступление в клиническую ординатуру.

В дивизию пришли новые графики замены. Я во второй партии (с первого сентября по тридцать первое декабря 2001 г.). Всех будет менять Московский округ.

В нашем доме наконец стало комфортно жить. Круглосуточная электроэнергия, холодная вода, отопление. Открыли первый стационарный магазин с относительно невысокими ценами. Иногда привозят детское питание, но оно быстро заканчивается. В нашем подъезде уже три семьи с детьми. На крыше дома соорудили доты из мешков с песком и маскировочной сетью, где несут службу автоматчики из комендантской роты. По ночам никто не стучится в дверь. В новые казармы переехало управление дивизии и мотострелковый полк. Вероятно, через три-четыре недели и наша очередь наступит. Надоело ходить по грязи ежедневно по пятнадцать-двадцать километров. За год сменил три пары берц и пару кирзовых сапог. Неделю назад оставил подошву в местном пластилине и оставшиеся три километра шёл в одном ботинке. Хорошо, что относительно тепло.

Снег лежал десять дней, а днём температура поднималась до пяти тепла. Часто набегали туманы, из-за чего вертолёты стояли на взлётке в безмолвии.

Третьего февраля отмечали день рождения Богдана. С третьего раза он задул свечки. Приходила подружка Саша с пятого этажа, у которой он пытался расстегнуть молнию на красном платье. На день рождения ему подарили самосвал и поющего зайца. Машину он разобрал к вечеру, а батарейки зайца спустил в унитаз на следующий день. Тарас стал активнее. Ползает по квартире и вместе с братом разрисовывает и обрывает обои. Также долбят стены молотком, отверткой и ломают бытовую технику. Иногда беру его во второй половине дня в медпункт, чтобы разнообразить ареал обитания. Показываю сыну САУшки, БМП, пушки, автоматы. Ему нравится, и в полевом лагере он ведет себя спокойнее, чем в квартире.

Работы в медпункте прибавилось, а воды и дров не хватает. Солдаты мёрзнут в палатках, умываются снегом или талой водой. Заболевания кожи, лёгких, вши дают о себе знать.

Клиническая ординатура отодвинулась на следующий год, так как начмед округа и главный психиатр предложили пройти пятимесячную интернатуру по психиатрии в Ростове-на-Дону и затем майорскую должность психиатра в строящемся ханкалинском госпитале. Через месяц начнётся учёба. Документы на перевод отправил в штаб армии во Владикавказ.

Поездка в столицу Алании закончилась для меня неприятностями. Вечером недалеко от РОВД ко мне подошли милиционеры под предлогом проверки документов. Приставили нож к горлу. Забрали детское питание, ползунки, кошелёк с деньгами и удостоверение личности. Напоследок стукнули пару раз по голове, чтобы не кричал, сели в белую «Ниву» и скрылись. Как сказали в управление милиции: «Нечего шастать! Скажи спасибо, что живой остался, а то могли бы и в горы отвезти…» Заявление отказались принимать.

В апреле-мае побывал в командировках в Ростове и Москве. В столице Дона принимал участие в соревнованиях по военному пятиборью (бег, стрельба из автомата, плавание, полоса препятствий, метание гранаты) за 42-ю МСД. В кроссе и стрельбе по мишеням занял два вторых места.

В апреле с Богданом и Тарасом снялся в фильме «Дети войны», который показывали на канале НТВ. Тридцать первого мая состоялись съёмки для телепрограммы, посвященной Дню защиты детей на канале ТВ-6. Сейчас ролик с нами транслируют в рекламе «Президентский фонд» на ОРТ.

Отпуск мой переносят и переносят. Уже написал три рапорта. Взял путёвку в сочинский военный санаторий на июнь, но она сгорела. Объясняют повышенной боевой готовностью. За прошедший год иной у нас ещё не было. В Чечне постоянно повышенная боевая готовность, проверки, комиссии и прочие обстоятельства, что негативно отражается на личных планах и отпусках.

В конце апреля в Ханкалу на два часа прилетал Путин. После его приезда произошли изменения. Теперь «боевые» выплаты будут платить не всем и на треть меньше (660 рублей в сутки). Впрочем, их и раньше-то платили не всем. Установили новый размер «полевых» и «зарплаты», что в сумме составляет три сотни долларов, и новое исчисление на пенсию: за день пребывания в Чечне насчитывают три дня.

В апреле из палаток мы переехали в новые одноэтажные кирпичные казармы. Ремонт, конечно, оставляет желать лучшего. Всё течёт, ломается, дешёвые отделочные материалы. Но я рад – здесь просторно и тепло. Площадь медпункта составляет двести пятьдесят квадратных метров. Есть отдельный кабинет, палаты, телевизор. В КЭЧ (квартирно-эксплутационная часть) я выбил пять холодильников и мебель. Начальник КЭЧ думает, что я загипнотизировал его, так как он, с его слов, «не привык быть щедрым». Я и не отнекивался, так как очень хотел сделать свою медслужбу лучшей в дивизии или армии. Домой я теперь добираюсь за пять-семь минут. Иногда беру на работу детишек, и они играют с хирургическим инструментом и резвятся в казармах.

В мае был парад, на который прилетел новый министр обороны Иванов. Это первый гражданский министр, который командует армией. Наблюдал за ним с расстояния десяти метров, так как меня определили в знамённую группу. Не впечатлил. Мятые неглаженые брюки в жирных пятнах, стоптанные башмаки, несвежая рубашка в клеточку, свитер с повисшими рукавами на локтях и отстранённое испуганное лицо. Он вручал новые ордена с медалями, присваивал офицерские звания, дарил недорогие часы «Командирские». Президент в своё время был щедрее. По его указу на каждый батальон распределили по три именных швейцарских хронометра «Омега» за три тысячи долларов с гравировкой «От Путина». Теперь все комбаты щеголяют.

Тарасик начал ходить. Сегодня были на приёме у педиатра. У него ещё остаётся экстрапирамидная недостаточность. Богдан чувствует себя отлично, бегает, бедокурит во всю мальчишскую удаль. Разрисовал обои в квартире, сломал лейку в душевой, засорил унитаз. Охотится за моим ПМ, который приходится перепрятывать от него.

В конце мая мы получили новую квартиру (две комнаты в трёшке с подселением). С водой и светом стало хуже – их всё чаще нет. Ещё хорошо, что май выдался прохладный, иначе продукты пришлось бы выбрасывать. Сегодня у нас была первая жара. Плюс тридцать два в тени, а воды в кране – ноль!

Я снова стал ежедневно бегать. Иногда умываюсь из луж у дома, иногда из туалетного бачка технической водой, иногда протираюсь салфетками… В конце июня планирую принять участие в первенстве округа по офицерскому троеборью в Краснодаре. Порою одного-двух дней достаточно, чтобы переключиться и набраться сил и положительных эмоций.

Через день хожу на рынок – детям нужны витамины. В мае появилась клубника и черешня. Поллитровая банка стоит десять рублей. Килограмм огурцов, литр молока, десяток яиц по доллару, помидоры – по два рубля. Правда, в Грозном цены в два-три раза ниже, но оттуда ежедневно привозят убитых и раненых. Как я в прошлом году отваживался туда ездить – не пойму до сих пор. Да и в Ханкале бывает неспокойно. То похитили нашего солдата, то подорвали бронепоезд, на котором ехали наши ребята (одному оторвало руки, двух офицеров убили из подствольного гранатомёта).

Я соскучился по Родине, но как послушаю тех, кто пересекает границу, то желание вернуться пропадает. С первого июня цены на билеты подорожали на тридцать процентов. Это третье подорожание за шесть месяцев. Нам дают ВПД (перевозочные документы), но только раз в год для проезда в отпуск. Вот и размышляю, куда ехать: Питер, Киев, Улан-Удэ, Сочи? В Бурятии надо заплатить долг за квартиру и взять справки о сдаче, так как прошёл слух, что нам будут давать квартиры в Ставропольском крае. Пора думать о постоянном месте жительства…

Только что отражена атака банды боевиков по захвату тела Бараева из Ханкалинского морга. По их законам тело погибшего должно быть предано земле до заката солнца. Пули летали во всех направлениях. Неизвестно, сколько было человек в банде, кто говорил – пятьдесят, кто – двести, но напасть на форпост Ханкалинского гарнизона, укреплённый артиллерией, танками и поддерживаемый авиацией с воздуха – поистине самоубийственный поступок. Бандиты надеялись на внезапность, но к моргу так и не подошли. Их атака была отбита. Следы перестрелок надолго остались в стенах домов, казарм, стёклах медпунктов, памяти немногочисленных раненых.

– Где Каткова, я вас спрашиваю?

– Сказала, что на Тапине, прикомандированные рэбовцы нуждаются в медицинской помощи.

Тапин – это позывной узла связи в группировке.

– Кто её туда направил?

– Полковник Татук, прибыл вчера из Владикавказа, сказал, что ему нужна медицинская помощь.

– Найти её и поставить в строй, вам всё ясно?

– Так точно.

Подумал про себя: «И как я её буду там искать?» К тому же у Татука скоро день рождения.

Вечером я встретил Каткову, в тёмно-синем бархатном платье, с острым злободневным макияжем на лице и повадками женщины-вамп. Она сидела в командирском УАЗике на переднем сиденье.

– Вы куда такая нарядная, Ольга Ивановна?

– На Тапин, полковник Татук вызывает. У него солнечные ожоги, надо лечить.

– Медицинский вазелин не забудьте.

– Я всё взяла, не волнуйтесь.

– Во врачебной помощи не нуждается?

– Нет, нет, я сама справлюсь.

– Комбат приказал вам завтра быть на построении, не опаздывайте.

– Хорошо, он всё знает.

Но ни завтра, ни послезавтра Катковой не было. Приехала на третьи сутки, вышла на утреннее построение с помятым лицом.

– Доброе утро, Ольга Ивановна, что, тяжёлые ожоги были?

– Нет, я простудилась, вот справка из медбата.

– Что-то у вас иммунитет страдает, разгар лета, витамины надо есть.

– Не иронизируйте, Вячеслав Иванович!

– Долго вас не было. Уж не развернули ли вы медицинский пункт на Тапине? Зачем им далеко ходить, пыль глотать? Введём должность: начальник медицинского пункта узла связи Тапин – сержант Каткова. А что, звучит?

Слышу, как ребята, стоящие в коробке управления, начинают хихикать. Начальник штаба тоже мою инициативу поддержал. Комбата никто не слушает. Он увлёкся солдатами. Каткова стала отпрашиваться у начштаба уйти из строя.

– А я что, доктор, что ли? Вон у вас есть свой начмед, он врач, если посчитает нужным, освободит вас. Правда, начмед?

– Так точно, Николай Петрович. Но симптомов простуды не видать. По-видимому, лечение на Тапине прошло успешно, не правда ли, Ольга Ивановна?

– Вы за свои слова ответите! – Каткова ушла, расплакавшись.

– Зря ты так с ней, начмед, она ведь женщина.

– Я знаю, была бы мужчиной, я бы по-другому. Мне, что ли, за неё в баню ходить, солдатам вши искать, очки в казармах проверять, в медицинском пункте круглосуточно дневалить? Мне вызов на учёбу пришёл в Ростов, старый комбат отпустил, а новый ни в какую, говорит, что должен быть здесь. Я уже четвёртый год в войсках без учёбы.

Наш разговор не остался без внимания. Через час меня вызвали в кабинет комбата.

– Доктор, там у тебя в туалете медицинского пункта слив канализации забит.

– Я знаю, сантехников вызывал, сказали, что трубу надо менять, кто-то тряпку бросил.

– Ты помнишь, как полковник Татук в прошлый свой приезд пробивал её? Вызвал пожарную машину – сразу всё пробилось.

– Ну, так он полковник, у него опыта обращения с такими вещами побольше.

– Слушай меня, я не знаю, что там между вами происходит, но он приказал, чтобы ты прибыл к нему сейчас на Тапин. Доложишь мне по прибытию оттуда, ясно? И не вздумай обмануть. Он сказал, что научит тебя, как пожарную команду вызывать, как очки прочищать! А то дослужился до капитана, учить тебя постоянно надо всему!

– Машину дадите?

– Иди пешком, что тебе четыре километра, в радость только!

Прихожу на Тапин, скрытый в землянках, построенных ещё два года назад и накрытый сверху маскировочной сетью. Такое впечатление, что у боевиков есть вертолёты или они со спутников за нами наблюдают, хотя… не исключено. Отзваниваюсь комбату, тот просит, чтобы я дал трубку для проверки дежурному по Тапину.

Иду к Татуку. Он покачивается в гамаке, подвешенном в тени маскировочной сети.

– Слушай доктор, сколько тебя учить, как г…но в медпункте нужно сливать?

– А сколько ваших подчинённых вместо бинтов пользовались туалетной бумагой?

– Да ты что, охренел, капитан? Я тебя в порошок сотру, если хоть один волос упадет с головы Ольги Ивановны! Тебе всё ясно?

– Так точно, товарищ полковник. Волосы её я трогать не буду, так как…

– Да как ты смеешь так о женщине говорить? Ты, урод, да у тебя ещё молоко на губах не обсохло!

– Про молоко уже не впервой слышу, а за оскорбление ответите. Вы меня сюда для чего вызвали – учить го…но в унитазе прочищать или обсуждать мою подчинённую?

– Ты что заканчивал, не знаешь, как со старшими офицерами разговаривать?

– Да, в московских академиях не бывал, только в питерской, больше знания негде было черпать.

– Иди на пожарную станцию, там возьмёшь пожарку, но запомни, если хоть один волос упадет с головы Ольги Ивановны, я тогда с тобою буду по-другому разговаривать, как мужик с мужиком! Всё ясно?

– Так точно, разрешите выполнять?

– Свободен!

Через три дня я собирал вещи. Впереди меня ждала учёба в интернатуре – первичная специализация по психиатрии в Ростове-на-Дону.

По прибытии в часть меня отправили в командировку в Шали, где стоит наша ВМГ (войсковая манёвренная группа), на борьбу с туберкулёзом и гепатитом. Но по прилёту я обнаружил у ребят лишь фурункулы, дизентерию и прочую мелочь. Выглядела эта ВМГ весьма плачевно: пара палаток, пара землянок, две современные радиостанции, огороженные кое-где маскировочной сетью и рвом, летний умывальник, на который глазеют с дороги. Платяные вши, грязь, скудная полковая еда и поля дикой конопли. Но ребятам нравилось – отсутствовал довлеющий глаз командования и обязательные построения. Прапорщик попросил, чтобы я вырезал ему бородавки, и операцию провели прямо в палатке.

Обжёг на спиртовке скальпель с пинцетом, обтёр инструменты спиртом, надел стерильные перчатки и вырезал бородавку. Выковыривал её ножки из дермы, как кусок засохшего мыла, обильно смачивая перекисью кровоточащие сосуды. И хотя эта процедура была для меня в новинку, я не боялся. Что-то подсказывало мне, что я все делаю правильно. Как потом выяснилось, операция прошла удачно и они больше не докучали ему.

Вечером был общий ужин. Прикомандированные к нам переводчики-чеченцы приготовили национальное блюдо – шурпу, которую мы вместе опробовали, произнося тосты. Один из них спросил, нет ли у меня брата в Аргуне, дескать, очень похож.

Время провёл с пользой. Амбулаторно прооперировал два вросших ногтя под местным обезболиванием, поставил капельницу с витаминами прапорщику, у которого было подозрение на «желтуху», и позагорал.

Тем временем из Ростова пришёл вызов на учёбу в интернатуру по психиатрии, и комбат специально затягивал мой отъезд.

Провёл две тренировки. Поначалу было страшновато выходить на пробежку, и первые километры я с опаской поглядывал по сторонам на проезжающие мимо гражданские машины. По бокам от дороги реяла конопля и алели флажки «Мины». Но порции эндорфинов ликвидировали избыток адреналина, и вот уже при тридцати пяти в тени я соревновался с местным трактором, спиной ощущая азарт водителя. Он, конечно, меня обогнал, но уже на бетонке и долго потом озирался через заднее стекло, не заберу ли я у него первенство.

С конца июля я нахожусь в Ростове, где прохожу пятимесячную интернатуру по психиатрии на базе окружного госпиталя. Хочу сказать, что мне очень нравится. На стандартную учёбу это мало похоже, больше всё проходит в порядке самообучения и курации больных. Давно не испытывал такого морального удовлетворения от работы. Оно бывает, лишь когда видишь результат от выполненного тобой дела. Одновременно подрабатываю (на общественных началах) психологом-консультантом окружного госпиталя. В сентябре и ноябре принял участие в международном симпозиуме по проблемам агрессивности и серийным убийствам, а также в семинаре по эмпаурменту (повышении внутренней силы). Получил соответствующие сертификаты.

В сентябре выступил на первенстве СКВО по кроссу на восемь километров, где занял первое место, чего сам от себя не ожидал. После первенства округа решил съездить на Чемпионат Вооруженных Сил в Кисловодск. Здесь я был впервые, и город мне понравился своим колоритом, климатом и природными красотами. Встретил знакомых спортсменов из числа освобождённых офицеров из Питера, Улан-Удэ, Подмосковья. Побегали вместе, попили «Нарзан» прямо из фонтанчиков, сходили на дискотеку, где чуть не подрались с местными аксакалами из-за девушек. Один из них (самый маленький) так и норовил вызвать меня на поединок. Но задачи были другими, а наше меньшинство разительным.

Пробежал не очень удачно: накануне во время тренировки получил травму (поскользнулся и скатился с горы), но зато посмотрел, как бегает элита российского военного спорта. Не скажу, что завидую им. Тренируются три раза в день, строгий режим, без выходных, по девятьсот километров в месяц.

Из Кисловодска направился в Ханкалу, чтобы продлить себе командировочное удостоверение. Здесь узнал, что мне пришёл заменщик, но приказ на мой перевод так и не состоялся.

Ездил в Архангельскую область – сопровождал своего больного-шизофреника, за которым никто не приехал из части. Получил массу удовольствия от поездки. По дороге задержался на несколько дней в Москве.

Больного звали Василий Т. Поначалу, когда мы с ним знакомились и изучали характеризующие его документы, не могли понять, для чего его к нам прислали. В диагнозе звучал открытый перелом первого пальца правой кисти. В чём же здесь психиатрическое? В служебной характеристике его описывали как настоящего шизофреника (шпион японской контрразведки, майор ФСБ, драка на посту, чеченский боевик, эксгибиционист…). Во время беседы выходило, что все врут и наговаривают на рядового. Наш подопечный, с его слов, не поладил с зампотылом, попытавшись свататься к его дочке, и по указанию последнего написали такие документы.

Таким он и продолжал оставаться все два дня. Чувствовалось, что он чего-то не договаривает. Утром в понедельник на пятиминутке дежурная медсестра только и рассказывала в красках о похождениях Василия. Драки, порча имущества, сексуальная расторможенность, сквернословие, бред, ночные галлюцинации. Интуиция нас не подвела. В течение последующих десяти дней он выпивал максимальные дозы нейролептиков, которые лишь вызывали у него кратковременную сонливость. В состояние наркоза его вводил только оксибутират натрия. Он так и не вышел из надзорной палаты, проведя в ней два месяца. Когда его комиссовали по болезни, то из части никто не приехал, несмотря на наши неоднократные запросы.

Психический статус: сознание ясное, алло— и аутопсихически ориентирован правильно. Активно бредовых идей не высказывает. При напоминании о своих рисунках, схемах, «реформаторских планах» становится оживлённым, разговорчивым, говорит, что от «планов на будущее не отступит». Расстройств восприятия нет. Иногда отмечает болезненные ощущения «в виде воздушного шарика под кожей левой поверхности шеи». Эмоционально неустойчив. Во время беседы легко раздражается, настаивает на выписке из стационара. Просит, чтобы его или отправили служить в Чеченскую Республику, или отвезли домой. Считает, что его перелом пальца уже сросся и ему «нечего здесь больше делать». Во время беседы часто использует неологизмы. Отмечается символизм в речи, как письменной (стихи, схемы, рисунки), так и устной. Часто во время ответов уходит в сторону, акцентируясь на несущественных деталях. Мимика и пантомимика яркая, выразительная, часто не соответствует сказанному. Внимание легко переключаемо, повышенно истощаем. Нарушен устный счёт в уме по Крепелину в десятках и единицах. Не всегда верно истолковывает смысл пословиц и поговорок, часто выражается иносказательно. Ошибается в датах собственной жизни. Рассказывает о себе вымышленные истории: о том, как «служил в милиции», «был контрразведчиком в Японии»… В палате обособлен, в контакт ни с кем не вступает, замечен в мелких кражах. Обижается, что никто не хочет с ним общаться. Назойлив в своих просьбах. Критика к своему состоянию отсутствует. В планах на будущее прослеживается множественность желаний: «Построить Деревенский Диснейлэнд, создать Плисецкую Республику, реформировать Вооружённые Силы…» Подолгу залёживается в постели, на малейшие замечания медперсонала, обращения к нему больных реагирует бурными, кратковременными аффективными реакциями: вступает с больными в драки, разрывает на себе нательное бельё, переворачивает кровать, стол, громко нецензурно выражается. Постоянно срывает асептическую повязку с пальца, прячет бинты под подушку, требует, чтобы его отвели к хирургу, считает, что предыдущий врач был некомпетентен. От приёма назначенных ему медикаментов отказывается, говорит, что у него на них «аллергия».

Купировав продуктивную психотическую симптоматику, мы стали готовить его к отъезду. Из Ростова выехали при плюс десяти, в Москве, где делали пересадку, было минус два, а в Архангельской области минус десять, да ещё с метелью. Летнее обмундирование не спасало от такого мороза, и я ощутил на себе то, что могли чувствовать немцы во время русской зимы. Хорошо, что мама московского друга подарила Васе шерстяной свитер, а у меня был с собой спортивный костюм, которые хоть как-то грели наши тела. От Плесецка добирались двумя автобусами с ночёвкой в какой-то деревне. Поначалу собирались посидеть в деревенском «баре», так как до следующего рейса было часов шесть, но к нам пристали забулдыги с требованиями «выпить с ними», и пришлось искать Васиных знакомых. С третьей попытки он вспомнил номер дома. Заметил, что на окраинах России пьют значительно больше, чем на юге или в центральной части. Затем была дорога в деревню Погост: ухабистая, с лужами и с двумя водными переправами, так как в здешних краях до сих пор нет мостов. В деревне нас встретил его отец и тётка. Никаких вопросов, связанных с его здоровьем, никто не задавал. Все рассказывали, что он и до армии был «маленько того», односельчане не удивлялись преждевременному дембелю.

В просторной избе с печкой накрыли богатый стол: запечённая картошка, сало, домашний хлеб с рыбой в качестве начинки, пироги с ягодами, квашеная капуста с клюквой. Нашлась и большая бутылка мутного спирта. Весть о Васе и его сопровождающем быстро облетела округу. Постепенно стали сходиться дружки, девушки, старшее поколение – человек под сто. Всё это переросло в длительное застолье. Среди гостей оказался и сельский диск-жокей, который пригласил молодёжь на танцы в клуб. Необычно танцевать в полевой форме, да ещё среди одних девчонок. Парни крутили музыку, пили спирт, курили папиросы и выясняли между собой отношения. Потом меня пригласили в баню «по-чёрному» – это когда дым идёт вовнутрь. Стены бани, потолок, пол, лавки оказались сильно закопчены сажей, и мне подумалось, что здесь готовят барбекю из человеческих тел. Уже поздней ночью мы плавали на лодке в лунной темноте по тонкому льду Кен-Озера, которое, по замыслам Васи, должно было в скором времени превратиться в Диснейлэнд.

Поразил уклад жизни, точнее, контраст с ранее виденным: питьевая вода из озера, хлеб с рыбной начинкой, отсутствие денежных средств в обращении, некое подобие натурального хозяйства. Утром я чудом успел на единственный в здешних краях автобус (следующий был через три дня). Попутчиком выступал Васин друг, который вызвался показать мне Плесецк. Экскурсия вышла непродолжительной из-за холода и размеров городка. По окончании он пригласил меня к родичам, которые проживали в деревянной покосившейся многоэтажке. Я так и не понял причину их застолья. То ли встреча гостя, то ли крестины, а может, и всё вместе. Уезжал из Плесецка с двумя ведрами клюквы (для себя и для мамы московского друга).

В Ростове поначалу проживал в общежитии интернатуры, но из-за нарушения распорядка дня меня выселили. Начальник интернатуры, полковник Дудка, во время утреннего обхода территории обнаружил в моей прикроватной тумбочке продукты и написал на меня докладную в часть, мол, я «грубый нарушитель воинской дисциплины». Представляю, как это письмо будет комментировать мой комбат в Чечне.

Переехал к другу-травматологу из медицинского батальона в двухкомнатную квартиру неподалёку от госпиталя. Делим кров на двоих и вместе готовим еду.

Ежемесячно езжу в Ханкалу, так как начальник штаба опасается за меня. Выискал приказ, согласно которому я не могу отсутствовать в части свыше одного месяца. Кроме того, я познакомился со своим преемником, который приехал из Смоленска. Впечатление он на меня не произвёл. Тихий алкоголик. За два дня только и предложений, что выпить за знакомство… Как потом выяснилось – он страдает «алкогольным энурезом».

Сегодня воскресенье, но дыхание работы не оставляет меня. Сколько ни работаю, всегда что-то остаётся. То ли система такая в армии, то ли местная специфика. Но мне нравится, так как сделанное оставляет после себя следы. Сейчас оформляю посмертную экспертизу на молодого лейтенантa, выпрыгнувшего с пятого этажа. Комиссионно нашли у него шизофрению, и его вдова должна получить почти пять тысяч долларов. Также увольняем солдатиков, которым не очень сладко приходилось в армии. Смотришь на худых, побитых, покалеченных юношей, которым и без оружия сложно выживать в этом мире, и ужасаешься происходящему.

На выходные съездил в командировку во Владикавказ. В штабе Армии узнал, что документы на переход на новую должность потерялись в кипе бумаг. Пришлось поехать на аэродром Гизель несолоно хлебавши. В Ханкалу летел на боевом вертолёте МИ-24, который как раз выполнял боевое задание. Мне понравилось – на обычном вертолёте таких фигур пилотажа нет. Аттракцион повеселее американских горок.

Переночевал в Ханкале. Продлил командировку. Пытался подписать повторное представление на должность психиатра в военном госпитале. Но командир мне отказал. Сказал, что никуда меня не отпустит, что я целиком его удовлетворяю, так как «всё знаю», и ему не нужен начмед, который пьёт, днём спит и не выходит на службу – это он о смоленском коллеге так отзывался. Все мои доводы о росте, карьере, желании стать военным психиатром остались без внимания. Сходил в дивизионный отдел кадров, где пообещали помочь и составить представление на меня от комдива. Также написал рапорт на продолжение времени пребывания в Чечне ещё на год. Офицера, прослужившего два года, обязаны ротировать на «большую землю». Но возвращаться в Бурятию я не хочу. Здесь интереснее служить, хоть и война. До сих пор вспоминаю, как в Сосновом Бору я ночами за двадцать рублей охранял магазин с пугачом, как брал в долг ребёнку молоко у молочницы в счёт будущей зарплаты, как просил тамошнего бизнесмена устроить меня охранником в офис. Не люблю унижаться. К тому же с первого января обещают повысить так называемые «полевые деньги» почти в два раза, что будет неплохой поддержкой, поэтому пока не буду спешить «убегать» отсюда.

На утреннем бронепоезде приехал на станцию Моздок. Поторговался с таксистами и в результате опоздал на военно-транспортный самолёт до Ростова на считанные минуты. Остался на ночёвку в центральном отеле «Моздок» с удобствами в конце коридора.

Весь вечер мой сосед по комнате пил вместе со мной и рассказывал о службе в Грозном. Потом попросил деньги на водку, привёл своих друзей, а утром я обнаружил в кармане брюк пропажу последних восьмисот рублей. Я не расстроился – ребята рассказывают, что бывает и хуже, например, фицер засыпает, а портье выносит из номера телевізор, и затем на виновника вешают долг. Но в моём номере, кроме двух коек, тумбочек и стула, больше ничего не было. Зато утром повезло с самолётом в Ростов.

Побывал на сборах молодых офицеров-медиков, которые проходили в Аксае (это под Ростовом). Послушал выступление командующего округом генерал-полковника Трошина. Он публично сообщил, что война в Чечне уже давно закончилась, а остались лишь отдельные бандиты, такие же, как в Москве или Ростове. Хотелось задать ему много вопросов, например: «Зачем тогда держать стотысячную группировку в Чечне? Подрываются ли каждый день машины на фугасах в Москве?»

Как я добрался в Ханкалу? Поезд, который отправился из Киева с опозданием на час, очень быстро догнал время и в Ростов прибыл своевременно. Там я пробыл полчаса. Купил билет на поезд Москва – Нальчик, который тоже опоздал на полтора часа, и доехал до города Прохладный, что в Кабардино-Балкарии, а там пересел на поезд Минеральные Воды – Гудермес. Возникла мысль, чтобы добраться на нём в Ханкалу, но в Моздоке я не вытерпел и вышел, так как все пассажиры были чеченцами.

На вокзале в Моздоке познакомился с офицерами, с которыми на такси доехали до КПП аэродрома, а там два километра шли пешком. На пересылочном пункте диспетчер сказал, что вертолёт только улетел и следующий будет через три дня. Не поверил и остался на взлётке. Ветер, мороз и ни деревца, чтобы скрыться. Вместе с сотней потенциальных пассажиров мы бегали от вертолёта к вертолёту, с федерального аэродрома на МВДшный, и так десять часов подряд. За это время вылетел лишь один МВДшный МИ-8, и то забрал только женщин и полковников.

На взлётке познакомился с тремя ребятами, и поздно вечером мы пошли искать место для ночлега. На аэродроме для ожидающих вылета установили палатки УСБ, но без отопления и воды, с деревянными нарами, полными вшей и мышей. В город не поехали, так как стемнело, да и опасно в такое время передвигаться по Моздоку. Оказалось, что найти место для сна на аэродроме непросто, и нам пришлось побродить по общежитиям, пансионатам и казармам. В конце концов договорились с полутрезвым майором с лётными эмблемами, и он впустил нас в офицерское общежитие, взяв лишь бутылку беслановской водки и по пятьдесят рублей с каждого.

После долгого прозябания на ветру чувствовал себя неважно: кожа на лице и губах обветрилась и покраснела, как у сваренного рака, пальцы на стопах болели от мороза. У ребят были схожие ощущения. Поэтому продолжили знакомство внутренним согреванием с помощью двух бутылок водки, которые приобрели у консьержки. Отварили кипятильником сосиски, заварили бич-пакеты и посидели вчетвером. Пережитый день произвёл мгновенный снотворный эффект.

Утром мы снова отправились на взлётку. Шансов у нас было немного – всё-таки седьмое января, Рождество. Долгое время лопасти вертолётов оставались беззвучными и недвижимыми. Но мне посчастливилось встретить коллегу, который работал лётным врачом санитарного борта и перевозил раненых из Ханкалы в Моздок. Поздно вечером он в последний момент посадил в салон и меня. В Ханкале стоял настоящий пятнадцатиградусный мороз, и земля покрылась тонким слоем снега. Как потом оказалось, это был температурный рекорд за последние шестьдесят лет.

Командир части встретил меня довольно спокойно. Я написал рапорта, где объяснил, почему так долго добирался после окончания обучения в интернатуре. Смысл объяснения заключался в том, что командование ростовского госпиталя отправило меня сопровождать больного солдата-шизофреника в Архангельскую область, на обратном пути поезд Москва – Ростов-на-Дону пересекал российско-украинскую границу в Харькове, а там я почувствовал резкое ухудшение самочувствия и из-за болезни сошёл с поезда. Учитывая моё российское гражданство и отсутствие показаний для лечения в местных учреждениях, я отправился в Киев, где и проходил пятнадцатидневный курс лечения в районной поликлинике. В оправдание привёз украинскую справку. Справку вместе с рапортом подшили в строевой части. Этого было достаточно, чтобы не возбуждать в отношении меня уголовное дело (задержка военнослужащего на срок свыше десяти суток расценивается как самовольное оставление части и требует от командования части возбудить уголовное дело).

Наказал он меня заранее, ещё до моего возвращения, тем, что оставил без тринадцатой зарплаты, точнее, ЕДВ – единовременного денежного вознаграждения. Эта премия выплачивается в конце года и составляет приблизительно пятьдесят долларов. Ребята рассказывают, что перед праздником комбат брал с них месячную зарплату, чтобы отпустить на Новый год домой.

Предшествующего начмеда, который заменял меня в период моей учёбы в интернатуре, он выгнал за беспробудное пьянство. Как я уже упоминал, коллега имел привычку мочиться под себя, чем вызывал раздражение у соседей по общежитию, и поэтому постоянного места жительства не имел. Впоследствии он стал одним из первых офицеров-бомжей Ханкалинского гарнизона и спал в подъездах. Зарплату (денежное довольствие) ему не платили, так как он потерял денежный аттестат. Из инженерно-сапёрного батальона его тоже выгнали за пропажу двухсот шприц-тюбиков с промедолом. Питался он в офицерской столовой, куда его впускали без пропуска, наверное, из жалости или по иным мотивам (врачей здесь уважают), а ночевал в казармах или подъездах. Я всегда встречал его пьяным и грязным. Он не был привит «Хавриксом», поэтому вскоре заболел вирусным гепатитом А и был эвакуирован в инфекционное отделение моздокского госпиталя.

Комбат не хочет меня никуда отпускать, так как говорит, что ему снова пришлют алкаша. На моё место просятся два майора, но они ему не нравятся из-за внешнего вида. Один из Якутии, предпенсионного возраста, второй из Смоленска, хоть и молодой, но уже без волос на голове и с краснеющим носом. Есть и положительные моменты. С первого января нам повысили заработную плату почти на сто долларов (денежное довольствие солдат в Чечне, кстати, составляет сто сорок долларов). Для офицеров организовали бесплатное питание в местной столовой. Я хожу туда редко, так как кормят там гадко и однообразно.

Поселился я в своей старой квартире, но уже вместе с офицерами нашей части. В комнате ночуем вчетвером. Всё также перебои в снабжении: нет тепла, воды, а порой и света. Но зато здесь нет мышей, как в палатках, и ветер не поддувает. Допоздна сижу на работе. Прихожу в квартиру лишь поспать и переодеться. Долго отстаивал своё право жить в общежитии, а не в лазарете медицинского пункта. Доказал комбату, что эффективность работы снижается при проживании в рабочем кабинете. Командир хотел, чтобы меня можно было вызвать в любой момент.

Начал бегать, так как спортивную форму потерять легко. Тренировки останавливают меня от выпивки, а выпить предлагают здесь очень часто (считается престижным, если за столом будет врач). Готовлю пищу в медпункте. Благо что прошлогодней весной успел получить электроплиту и пять холодильников. Сделал себе и своим подчинённым суточные дежурства сутки через трое, чтобы постоянно оказывать медпомощь, так как устал отвечать круглосуточно за медицинское обеспечение батальона.

Спустя десять дней меня снова направили в командировку в Ростов-на-Дону. В части два солдата в один день вскрыли вены и не желали более оставаться в Чечне. Выставил им диагноз «транзиторное расстройство личности». Составил акт, который гласил, что больные опасны для себя и требуют постоянного врачебного наблюдения (нашёл в старом приказе). Выписали мне ВПД согласно мною же составленному вердикту – и в путь. На этот раз я отвозил больных в психиатрическое отделение госпиталя. Дали мне на это десять дней, потому что командир наказал многое сделать, например, купить термоса для переноса пищи – для больных в медицинский пункт и для солдат в парк техники. Сложилось впечатление, что от меня хотят избавиться. Даже спустя полгода он не мог забыть мой конфликт с Катковой и Татуком – начальником службы РЭБ Армии, который пообещал разобраться со мной из-за моих замечаний, сделанных медсестре.

Сходил в морг на опознание тела нашего солдата, который пропал ещё в мае 2000 года. Но, кроме металлического жетона, узнавать было нечего. За это время остались лишь одни высушенные кости, прикрытые полуистлевшим обмундированием. А дело было в том, что солдат-срочник вместе с солдатом-контрактником ездили в Грозный, где продавали слитый с боевых машин бензин и на вырученные деньги кутили в местных кафе. По одной из версий пьяный собутыльник и продал его в рабство. Что было дальше, никто не знает. Говорят, что видели солдатика в Грузии, но след потерялся, и лишь спустя полтора года нашли тело и жетон. Сослуживец через два месяца разорвал себе кисть запалом от гранаты, лишился двух пальцев, попал в госпиталь и вернулся лишь через шесть месяцев под конвоем. Допрашивали его оперативники, сидел он в зиндане (яма в грунте), но, по-видимому, ничего не сказал, так как через десять дней, как выпустили его, грязного и истощавшего, он уволился и уехал на гражданку, не сказав никому ни слова. Судмедэкспертам же нужны фото пропавшего, медицинская книжка или кровь его родителей. Но первое было утеряно, а родители его переехали.

Начальник физической подготовки и спорта сделал меня врачом сборной команды дивизии по рукопашному бою и армреслингу. Завтра мы должны выехать на спортивные сборы в Будённовск – небольшой город в Ставропольском крае.

Командир части хочет, чтобы я нашёл себе заменщика, который бы не пил, всех знал и умел лечить солдат. Всех претендентов на мою должность, которых я к нему привожу, он выпроваживает из кабинета. Также ему хочется, чтобы я сделал «дембельский аккорд», а именно – купил в медицинский пункт стиральную машинку и пылесос. В душе я лишь улыбаюсь, так как иного выбора у меня не остаётся. К подобному вымогательству я отношусь скептически, так как это унижает скорее его, чем меня. Начмед дивизии также пообещал «помочь» в этом вопросе, но после того, как я сделаю медпункт образцово-показательным, как по документам, так и на деле. На это мне отвели неделю, но невозможно за такой срок сделать то, чем почти никто не занимался шесть месяцев. Зато ко мне приводят на консультации больных из других частей. Я предложил открыть на базе своего медицинского пункта психиатрическое отделение госпиталя, так как оно пока не построено, и отметил, что у меня уже развернут лазарет на двадцать коек. Но гарнизонное командование меня не поддержало.

Потихоньку продолжаю бегать. У нас уже довольно тепло. Днём в тени плюс пятнадцать, снег уже растаял, остался лишь в горах. Всюду грязь, каждый раз, когда заходишь куда-нибудь – подолгу моешь туфли. Два дня продолжают лить дожди.

С первого февраля нам снизили заработную плату после визита министра почти на семьдесят долларов. Наверное, ему показалось, что мы и так хорошо живём.

Хорошо встретили с ребятами Старый Новый Год. Скинулись и устроили небольшой праздник. Я наготовил салатов: из крабовых палочек, с печенью трески, – нажарил куриных окорочков с чесноком, испёк торт «Наполеон». Поставили декоративные свечи. Посидели в медицинском пункте, предварительно уложив бойцов спать, посмотрели праздничные телепередачи. На улице был новогодний салют, как всегда, из пулемётных, автоматных очередей и залпов ракетниц (хотя всех заранее предупредили о том, что патруль будет вылавливать смельчаков). На заставах мирно громыхали пушечки…

В захламлённую квартиру идти не хотелось. Комки засохшей грязи валялись даже в коридоре: офицеры, как правило, не любят убирать за собой. С периодичностью раз в два-три месяца кто-нибудь пригоняет солдат, которые выносят мусор и подметают. Одного соседа (начфина) мы прозвали Вонючка. У него были и другие клички: Мышь (из-за тишины и незаметности), Студент (из-за очков и интеллигентного лица). Когда он заходил домой, то берцы и носки выносил на балкон. Парень был молодой и добрый, но мылся редко.

Сегодня комбат сообщил мне, что на соревнование меня не отпустит, так как в нашей части объявлен безвыездной режим: недавно украли дорогую аппаратуру стоимостью пятьдесят тысяч долларов (переносной блок для пеленгования), и военная прокуратура ведёт расследование. Пропала она ещё месяц назад, но боялись доложить, ждали, что найдётся. Вину повесили на молодого прапорщика – вчерашнего солдата. Аппаратура так и не нашлась, и её списали.

Часто возникает ощущение, будто живёшь в колонии строго режима, окружённой со всех сторон колючей проволокой и минными полями. Сегодня ночью четверо подвыпивших ребят подорвались на нашем же минном поле.

Сегодня зампотыл полка предложил мне должность начмеда. По штату – майор, вроде как повышение. Но я отказался. Во-первых, надо руководить сотней подчинённых, во-вторых, повесить под свою ответственность двадцать семь единиц разграбленной техники, в-третьих, в полку свыше двух тысяч человек, а в-четвёртых, всё ещё надеюсь, что мой переход в госпиталь состоится.

Неделю я провёл на соревнованиях по армреслингу и рукопашному бою, которые проходили в городе Будённовск. Но на этот раз я выступал спортивным врачом команды сборной 42-й дивизии. Начфиз доказал комдиву необходимость иметь при себе спортивного врача, а тот уже сверху отменил все приказы комбата, и меня взяли в команду. Я об этом даже и не помышлял. Вновь появилась возможность уехать из части под благовидным предлогом. Единственное условие начфиза: «За три дня до выступлений делать всем внутримышечные и внутривенные витаминные инъекции». И, набрав витаминов, я принялся их вливать в неслабые молодые тела.

Команда, приехав в Будённовск вечером, сбежала из казармы веселиться и снимать девочек. Так продолжалось всё время, даже когда наступила мандатная комиссия. Часть солдатиков мы разыскивали с помощью таксистов по гостиницам и выдёргивали их прямо из постелей. Какие там соревнования? У всех в глазах горело лишь необузданное желание! По дороге они делились между собой пережитым. И никакие словесные запреты начфиза не могли их удержать в казарме.

Выступили мы хорошо. Самое главное – тактическая и психологическая подготовка. Все мужественно переносили инъекции глюкозы с аскорбиновой кислотой и витаминами группы В, а так как это всё проделывалось недалеко от ринга, то шокировало соперников. Такого в армейском спорте солдатского уровня ещё никто не видел.

На обратном пути мы заехали на шесть часов в Кисловодск (это приблизительно два часа езды от Минеральных Вод). Там стояла настоящая весна, и бушлаты с зимними шапками мы оставили в камере хранения на вокзале. Сходили в театр на весёлую комедию по Задорнову «Мужчина на продажу». Сфотографировались. Этот небольшой курортный городишко всё больше и больше привлекает чистым воздухом, нарзаном и местным эксклюзивным колоритом с европейским оттенком.

В Моздоке два дня ожидали вертолёт. Снова в небе произошло очередное ЧП, и их вылеты были отменены. Лопасти вертолёта зацепились за линии электропередач в станице Калиновская, и «спецкомиссия расследует причины падения». Стандартная фраза, ничего не говорящая. Вчера, пробегая по взлётке, видел, что остаётся от сгоревшего вертолёта, если он падает на землю – «горсть пепла» и обрубок от хвоста, грустно напоминающий о грозной машине.

В части я пробыл неделю. Насмотревшись на соревнованиях новых приёмов, решил попрактиковаться. Вызвал по очереди трёх офицеров на ринг и рукопашный бой. Первый бой – по‐трезвому. Победа была лёгкой и закончилась разбитой губой соперника. Затем мы сели с другом Эдиком, как он говорит, «за балабасы» и домашний коньяк, которые передала его мама из Будённовска. Стакан домашнего коньяка вскружил нам головы. И из медпункта мы перебрались в казарму второй роты. Наши бойцы не могли понять, почему два друга дерутся между собой. Для нас это был психологический тренинг. Досадно, что именно на это время выключили электричество и пришлось драться под свечкой. Друг на двадцать килограммов тяжелее, но я подвижней и решительней. Первый раунд был выигран мною. Умывшись, мы приступили ко второму, так как возник спор за первенство. Били почти вслепую. Я пропустил один удар в грудь, а соперник – три в лицо. Весть о том, что дерутся начмед и психолог, быстро облетела часть, и офицеры устроили тотализатор.

Когда же включили свет, вся наша спортивная комната была забрызгана кровью. Наутро я боялся смотреть на друга. Думал, что на этом наши отношения закончатся. Но он улыбался через заплывшие глаза, смачивал платок со льдом у носа и тихо, по-доброму матерился. Комбат приказал написать объяснительные по поводу драки, но мы отделались традиционными солдатскими отговорками: «Шёл, поскользнулся, упал».

После этого меня отправили в командировку в Краснодар, чтобы отвезти больного в неврологическое отделение и найти солдата, который не возвратился после лечения из тамошнего госпиталя. Как было известно из предыстории, дезертир делал ремонт на квартире санинструктора Катковой. С её слов, маленько тормозил. И для ускорения процесса она огрела его поленом по голове, а затем её новый воздыхатель – замполит части – приложил к нему свою руку. В итоге с закрытой черепно-мозговой травмой он пропал на несколько месяцев. Учитывая его прошлое: армянин, неполная семья, самовольное оставление части из Тамбова – не исключено, что скрывался дома.

Своего больного я «сдал» в госпиталь Моздока, а сам отправился в Ростов. Половину пути проехал на электричках, половину дороги на попутке-таблетке за символическую плату. Здесь пробыл три дня. Хотел привезти выписку из приказа на мой перевод, но меня разочаровали – никакого приказа не было и в помине. Отношение и представление на перевод уже год витало в неизвестных направлениях. Из Ростова я направился в Краснодар (семь часов езды на поезде), там и начал поиски сбежавшего солдата. В столице Кубани его не оказалось, что подтвердил и начмед госпиталя, где он лечился, и комендант Краснодара.

Из Краснодара мой путь лежал к станице Брюховецкой (это в сотне километрах от него) и далее на хутор Суворовский, о котором даже не знали местные таксисты и автобусные диспетчера. Однако товарищ М. вполне мог отсиживаться именно там. Я обратился в управление внутренних дел. Кто-то из оперов вспомнил, что это его район, но сказал, что вечером туда не поедет. На УАЗике меня отвезли в станичную гостиницу, где я снял койку в номере на восемь человек, а поутру вновь стал осаждать блюстителей порядка.

Пообщавшись с местной милицией, мы разработали план поисков и задержания. Поначалу необходимо было задержать хулигана-наркомана, а затем солдата-дезертира. Всё прошло успешно, и мы вместе возвратились в станицу. Первого сдали осведомители, а второго обнаружили спящим в заброшенном бараке. Никто не пытался бежать. Помощь здешней милиции меня поразила: не думал, что они могут быть вежливыми не только по телевизору. Этому бы поучиться кавказским защитникам порядка, которые только и думают, как навариться на военном, возвращающемся из Чечни, как выманить «лишние» деньги или подбросить в его карманы патроны да коноплю.

Сейчас готовлюсь к очередной поездке, но это будет лишь после первого марта. На горизонте командировка в Уссурийск на поиски фотографии или родственников погибшего солдата. Уже сделал пробное мероприятие, заикнувшись комбату о своей заинтересованности в этом вопросе.

У нас сейчас эпидемия гриппа, и я практически поселился в своём медицинском пункте батальона. Отчасти мне это даже нравится – я всегда в курсе происходящего.

Шесть месяцев учился в Ростове-на-Дону на базе окружного военного госпиталя на специальность «психиатр». Пообещали перевести меня на эту должность в Ханкалинский госпиталь, но пока всё откладывается.

В очередной раз «добиваю» командира, чтобы он подписал мне представление на перевод в госпиталь на должность начальника психиатрического отделения. Провёл эксперимент под названием «Как покончить жизнь самоубийством?». Вывесил на доске объявлений способы и методы суицида, скачанные мною из интернета. В них предлагалось выпить восемнадцать литров воды или проглотить сто таблеток аспирина, поесть крысиного яда… При этом красочно описывались мучительные картины смерти суицидента. Резонанс получился широкий. Дошло до главного «политолога» дивизии. Написал объяснительную, что подобное «просвещение» лишь уменьшает суицидальную напряжённость в воинском коллективе. Это базировалось на опыте американской армии. Убедил. Сейчас провожу анти-эксперимент по «сохранению жизни». Всё объясняет одно загадочное, таинственное и поэтому пугающее слово «психиатр». Давно у меня не было столько полномочий.

Вчера мы отмечали День защитника отечества. Начали по-военному – пятичасовым праздничным построением с раздачей медалей, грамот, подарков, визитом командующего СКВО Трошева с командой и прочими атрибутами подобных мероприятий. Иногда мне кажется, что сила нашего солдата – это в умении пять часов неподвижно простоять на плацу. Мой личный рекорд – это восемь часов с тридцатиминутным перерывом на обед.

Продолжили праздник визитом на Рампу железнодорожной станции Ханкала. Наш рынок разогнали, что связано с годовщиной депортации чеченского народа Сталиным, а на полуразрушенной станции можно втридорога купить почти всё: от анаши, золота и телевизоров до сосисок и окорочков. Конечно, заключаются сделки и посерьёзнее, но о таких не напишешь.

Здесь меня, наверное, из-за моей трезвой внешности задержал ОМОН и препроводил в комендатуру: по официальной версии эта территория является закрытой для посещения (можно прийти лишь пьяным и с оружием). Для меня всё закончилось благополучно, и через час я уже выкладывался на тренировке, сбивая накопившееся. Странно, что слоняющихся там пьяных контрактников и офицеров не трогали.

Затем сходил на концерт московских артистов, которых накануне хорошо разогрели в офицерской столовой дагестанским коньяком – лучшее профилактическое средство от стресса и холода. Выступали «Русские пряники», Дана из «Армейского магазина» и Татьяна Овсиенко. Руководил шоу Валдис Пельш. Ему и Овсиенко командир дивизии по окончании концерта вручил медаль «За боевое сотрудничество». Концерт многим понравился, снял напряжение у солдат и офицеров. Таня Овсиенко выступала в кожаном бюстгальтере, короткой юбке и ботфортах. Я заметил, что комдив, когда залез на импровизированную сцену из бортов автомобилей, слегка растерялся – не знал, на какую часть её гардероба вешать медаль. В итоге кто-то из смельчаков крикнул: «На бретельку!» – и он под смех зрителей подцепил её на тонкий кожаный лоскут.

Вечер завершился праздничным ужином (сейчас мы вдевятером живём в моей бывшей квартире). Вместе с ребятами приготовили салаты оливье и с крабовыми палочками, взяли ящик пива и проболтали почти всю ночь. Правда, меня дважды вызывали для консультации и госпитализации больных, но настроение это никак не изменило. В целом, праздник в дивизии прошёл почти спокойно, за исключением бытового убийства женщины офицером в Шалях.

У нас уже тепло. Днём я бегаю в спортивных шортах и майке, заодно принимаю солнечные ванны. Пыли пока ещё нет, поскольку ночью и утром всё прибивается густыми туманами. Готовлюсь к первенству округа по военному пятиборью, которое состоится в начале апреля. Огорчает, что комдив продолжает травить гарнизон дымовыми завесами. Говорит, что это спасает наши вертолёты.

За последние два месяца я пять раз был в различных командировках. У меня складывается впечатление, что командир меня побаивается или старается избегать.

И опять готовят в командировку. Попросился в счёт своего отпуска за 2001-й год съездить в Амурскую область, чтобы привезти гроб погибшего солдата. Нашёлся рядовой П., пропавший почти год назад, которого якобы видели в Грузии. Ездил для осмотра его останков в Ростов, в судебную лабораторию. Но опознать его было невозможно. Кучка из десятка костей с черепом да жетон с личным номером – больше никаких документов. На фоне двух сотен обгоревших десантников с недавно подбитой «коровы» он выделялся своеобразной белизной.

В феврале побывал в Кисловодске. Всё больше и больше влюбляюсь в этот уютный, так непохожий на всё северо-кавказское окружение санаторный городок. Пробыл здесь всего пять часов, но успел ощутить себя настоящим курортником. Сходил в театр, попил нарзана из естественных источников, посидел в кафе с тортом, чаем и бальзамом «Машук». Даже не верилось, что моя служба находится в пяти часах езды на электричках и тридцати минутах полёта. Какой она мне показалась далёкой, неправдоподобной и ирреальной… Уезжал из Кисловодска с грустью и тоской. Может, поэтому и нужно жить – чтобы иметь в арсенале и счастье, и минуты сожаления.

В промежутках между основной работой на общественных началах занимаюсь занятиями для души. Консультирую по вызову психических больных в медицинском батальоне и госпитале, участвую в заседаниях психологов дивизии. Планирую на днях провести для них лекцию на тему «Проективные методики» с показом техник и рисунков обследуемых.

В часть пришла телефонограмма о том, чтобы направить похоронную команду из пяти человек (четверо солдат и один офицер). Ехать предстояло через Ростов-на-Дону в Амурскую область.

– Ты его опознавал, тебе и везти! – коротко сказал комбат.

Я был рад любой оказии, чтобы сорваться из части, так как последние несколько месяцев ожидал перевода в госпиталь на лечебную должность.

До Ростова мы доехали на электричках – поездов не было. Там я разместил солдат в частном секторе, благо деньги и сухие пайки у них были, да и жильё там стоило по 30 рублей с человека за ночь. Сам же остановился у друзей на квартире и начал собирать документы для отправки. В ростовском госпитале находится окружной морг, куда сводят всех погибших в Чечне и Северо-Кавказском округе. Здесь же опознают и наших врагов. Воюем по разные стороны, а ждём под одной крышей. Здесь же и криминалистическая лаборатория. Руководит службой мой однокашник по академии. Во время совместной посиделки в его кабинете и спальне я шутя сказал бывшему комвзвода:

– Юрка, в Чечне только и думаю, чтобы не попасть к тебе на стол раньше времени.

Посмеялись, выпили, и он стал хвастаться закромами морга. Морально я был не готов увидеть человеческие тела в таком количестве. Многие были неопознаны, особенно из сгоревших вертолётов. Хмель улетучился из мозга.

Через три дня все было готово. Под расписку получил в морге цинковый гроб, который, если верить афганской войне, прозвали «груз 200», так как весит он обычно около двух центнеров. В него срочники-санитары положили скелет, ржавый жетон с личным номером и новую военную форму. Внутри я плакал. Это больно. Я так и не вспомнил его лица. Он прослужил в нашей части всего три месяца. Ребята хотели поменяться с ним кителем, тельняшкой и берцами. Дескать, зачем добру пропадать? Всё равно запаяют и земле предадут. Я не разрешил. Вдруг родные вскроют цинк? Да и кощунственно это.

Затем цинк поместили в деревянный, из свежих некрашенных досок, ящик с опилками и заколотили. Ни флага, никакой иной военной эстетики. Не умеют у нас провожать в последний путь.

Оказалось, что на самолёте разрешается сопровождать груз 200 лишь одному человеку (по распоряжению коменданта города), и я передал солдат в одну из близкородственных частей, находящуюся в пригороде.

В аэропорту меня проинструктировали, чтобы на каждой станции обращался в комендатуру, и мне будут помогать за казенный счет.

Сначала я летел до Красноярска, где через четыре часа пересел на рейс до Читы, а оттуда двое суток поездом до пункта назначения. Местность там, конечно, дикая. Сопки, тайга. Порою едешь пять-шесть часов на поезде – и ни одного полустанка, лишь изредка попадаются избушки путейцев. Выходя на станциях, ощутил, что народ здесь живёт бедно. Стоят покосившиеся избушки, часть из которых уже заброшена. Скудно одетые людишки, бегающие вдоль платформы, либо что-то продают, либо пытаются что-то украсть, либо попрошайничают. Порою попадаются бывшие заключённые, внешность которых говорит сама за себя – такого в тайге встретишь и испугаешься его недоброго взгляда, который ничего хорошего предвещать не может. Они так подходят окружающей дикой природе, что порою кажется, что она выпестовала и выкормила их. Магдагачи, Могоча, Сковородино, Ерофей Павлович, Петровск-Забайкальский… Даже сами названия станций отпугивают.

Как-то постепенно моё желание продолжить службу где-нибудь на Чукотке или ещё какой-нибудь «отдалёнке» улетучилось, если не испарилось. Широка Россия! Но кого она кормит? Проезжая мимо вагонов с лесом, везде видишь надписи «Китай», «Япония».

На вокзале в Чите я ждал поезда около пяти часов и заметил, что два зала для пассажиров из трёх заняты китайцами. Они сидели на скамейках, на цеметном полу, подложив под себя циновки или просто картонки, играли в карты, громко причмокивая, пили «Балтику» из металлических блюдец-тарелок, ловко орудовали дервянными палочками. В магазинах Хабаровска иногда девяносто процентов ассортимента составляли китайские товары, причём не лучшего качества. На городских улицах на десять праворульных легковых автомобилей приходилась лишь одна машина отечественного производства.

Всё было так, как и должно было быть. Где грузчики, где военный патруль, где просто добрые люди помогали мне грузить груз 200 на тележку и затаскивали в вагон или салон. На конечной станции познакомился с военным комиссаром, который спустя час пригласил меня пообедать в местный ресторан с отдельными кабинетами. Меня это приятно удивило и порадовало. Здесь нам подали фирменное блюдо – пельмени по-амурски. Он расспрашивал меня про мою Чечню и рассказывал про свой Афган.

– Нет, «чёрных тюльпанов» у нас нет. Груз 200, иногда вместе с трёхсотыми, доставляют в Ханкалу обычными МИ-8, которым дали прозвище «чебурашки», – отвечал я ему, – там их собирают и переправляют в Моздок, оттуда самолётами в Ростов, где тела ждут похоронных команд.

Ну а после трапезы мы отправились делать дела. Нашли «газель», поставили туда деревянный ящик с цинковым гробом и выехали в маленький посёлок, что в восьмидесяти километрах от ж/д станции.

Тяжёло было видеть слёзы матери, смотреть в глаза родственникам, рассказывать о том, как был взят в плен их сын. Ведь никто из них так и не поверил результатам судебной экспертизы, что там лежат родные кости, а не чужое тело, и что завтра они собираются вскрыть цинк. Ведь с тех пор прошло почти два года. Через неделю в посёлке ожидают прибытия второго цинка. В морге я был свидетелем, как параллельно похоронная команда из солдат-срочников надевала тельняшку и камуфляж на обгоревшее тело десантника, который погиб в горящем вертолёте.

– Вы не останетесь на похороны, поминки? Завтра будет прощание!

– Нет, меня ждут в части! – ответил я. Наверное, смалодушничал, а может, и испугался, что побьют. Об этом рассказывали те, кто отвозили груз 200. Биться я не шибко боялся, гораздо страшнее смотреть в глаза тех, кто потерял близкого, кто ждал его уже третий год и, наверное, будет ждать всю жизнь.

Я вскочил в первый же подошедший поезд. Мне было всё равно, куда ехать, лишь бы оставить это место, где я себя чувствовал виновным в смерти молодого парня. Наверное, я трус и не готов нести бремя ответственности за глупую войну, уносящую жизни ни в чём не повинных. Или мне не хочется чувствовать себя убийцей этого парня?

Поезд привёз меня в Хабаровск, где я ещё не бывал. Но там меня ждало разочарование и неприятности. Оказалось, что столица края – довольно криминальный город и небольшие группировки специализируются на грабеже военных. Чудом и разумом я дважды смог избежать нападений и увечий. С первых минут нахождения на вокзале почувствовал повышенное внимание со стороны местных бомжей и других непонятных шатающихся субъектов.

Вначале ко мне подошли два псевдопьяных мужичка, которые пытались втереться в доверие и искоса поглядывали на сумку. Боковым зрением я заметил ещё двоих мужичков покрепче. Они внимательно следили за этой мизансценой, сопровождали нашу процессию и контролировали ситуацию вокруг. Пожав им руки, я вскочил в первый подошедший автобус, который увёз меня с вокзальной площади.

Дальнейшей моей задачей был поиск недорогой гостиницы, поскольку после четырёх дней дороги хотелось немного отдохнуть и избавиться от дорожных запахов. Но, к несчастью, мне попадались отели по сорок-пятьдесят долларов в сутки с человека. Так продолжалось почти два часа, пока я не набрёл на десятидолларовый номер. Увы, мест в нём не оказалось. В командировке министерство обороны оплачивает гостиницу из расчёта двадцать долларов в сутки. Тогда я решил, что буду дожидаться свободного номера в холле этой гостиницы, пока какой-нибудь номер не освободится. Попутно рассказывал администратору о нелёгкой службе военного, тем более в незнакомых городах. Видимо, что-то ёкнуло у неё, и она, с кем-то созвонившись, согласовала моё поселение в гостинице для лесников.

Это оказалось приятное деревянное здание, в котором пахло хвоей и пихтой. В подвале располагался магазин по продаже пихтового масла. Цена номера составляла три доллара с человека. Я даже поначалу заподозрил что-то неладное: уж больно дёшево здесь было и слишком приветливо со мной обращались. Поэтому перед тем, как лечь спать, я забаррикадировал дверь стулом и закрыл её на замок. Но, выспавшись, я понял, что мои опасения оказались напрасными, и отправился ближе знакомиться с городом: совершил пробежку по набережной Амура, попробовал салат из папоротника, пресервы из кеты, накупил книжек, намерил кроссовок, которые здесь чуть ли не в два раза дешевле, чем в магазинах Москвы и Питера. Для друзей-товарищей приобрёл знаменитые уссурийские бальзамы и настойки. В качестве сувенира прикупил себе китайских палочек для еды.

По возвращении в номер обнаружил, что ко мне подселили соседа. Им оказался лесник с Сахалина. Я прикупил пива, заварил картофельное пюре, у товарища была красная рыба и компот из клоповника (ягода, которая произрастает только на Сахалине, по вкусу напоминает изюм, по запаху – клопов), и мы душевно поужинали. Но ночью нужно было возвращаться на вокзал: мой поезд приходил рано утром, когда общественный транспорт ещё спит.

Уютно расположившись на жёстком, потрескавшемся кресле, я принялся за чтение новой книги «Пособие по психотерапевтической работе с сексуальными меньшинствами». До прибытия поезда оставалось четыре часа, и я планировал закончить книгу. Но оказалось, что сделать это не так-то просто. Откуда ни возьмись появились соседи, которые якобы «кого-то провожали». Они назойливо хотели со мной познакомиться и представлялись военными, которые участвовали в первой чеченской компанию. Я во время вояжей в военной форме стараюсь не распространяться о месте службы, тем более с незнакомыми людьми.

Они с гордостью показывали свои шрамы якобы от осколков (скорее от самопорезов), и мне было бы смешно на всё это смотреть, если бы я не чувствовал, что весь этот спектакль разыгрывался для меня. Чтобы снизить их напор, я представился военным психиатром, на что девушка и двухметровый верзила спросили:

– Значит, вы умеете отгадывать мысли?

– Конечно. Нас в армии ещё не такому учат…

Но, похоже, это их не напугало.

– Может, тебе сумку помочь нести? – спросил верзила.

– Я справлюсь, не переживай…

Но трое милиционеров с появлением актёров куда-то исчезли, а единственный выход на перрон пролегал через подземный переход, который не ремонтировался лет тридцать и освещался двумя тусклыми лапочками.

Объявили о прибытии моего поезда, а конца разговора так и не наступило. Я предполагал, что с бывшими сидельцами, а именно на них незнакомцы походили (двухлетний опыт работы в тюремных больницах давал о себе знать), мне не справиться. Но я решил не пасовать и в крайнем случае пожертвовать сумкой.

Выходя из зала ожидания, я заметил группу спортсменов в асиксах, направляющихся в переход. Конечно, сразу завязал знакомство, благо что общих тем для разговора было более чем достаточно, и благополучно с ними дошёл до перрона. Мои предположения, что меня ждали в переходе «для продолжения разговора о службе», подтвердились, и верзила напоследок гаркнул: «Ещё увидимся, служивый».

Уже в поезде я подарил спортсменам три пакета сока, правда, они так и не поняли, за что.

Из Хабаровска добрался до Улан-Удэ и на сутки отправился в гарнизон в родную часть спецназа. У них как раз отряд вернулся из командировки в Чечню. Встретился со старыми друзьями, вспомнили былое, совершили обязательный забег в ещё заснеженные сопки. Не смог удержаться от того, чтобы не съездить в буддистский дацан в тридцати километрах от Улан-Удэ. Несмотря на то, что было холодно и ветрено, мы стойко вытерпели ознакомительную экскурсию по территории дацана, познакомились с историей этой религии, нафотографировались на фоне буддийских символов, увидели единственное в России дерево Ботха, которое прижилось лишь в этом дацане. Ведь за два года службы в тех краях ни озера Байкал, ни дацанов я так и не увидел.

Из Улан-Удэ я вылетел в Ростов на самолёте. Здесь забрал из части своих солдатиков, которых там пристроили для работы на консервном заводе. Перед отъездом в часть мы решили немного пожить в Ростове. На выходные съездили в Таганрог на побережье Азовского моря – от Ростова это приблизительно полтора часа езды на электричке, – на побережье разожгли дрова и устроили праздничный ужин с купанием в море и прыжками через костёр. Так как по ночам ещё прохладно, то с наступлением темноты мы направились на поиски ночлега. По дороге набрели на ночную дискотеку в ДК «Комбайнер», вход в которую стоил дешевле, чем койка в дешёвой гостинице, и всю ночь провели в танцевальном марафоне. Ну а утром, первой электричкой, усталые, но довольные отправились домой.

Электричками добрались в город Владикавказ, где находится штаб нашей 52-й Армии и аэродром Гизель, откуда вертолёты перевозят пассажиров цвета хаки в Ханкалу. По дороге нас несколько раз останавливала и тщательно, порою даже чрезмерно придирчиво обыскивала милиция, но отпускала, ничего не находя и не подбрасывая.

Во Владикавказе уже неделю стоял зимний туман и вертушки не летали, поэтому мы также на электричках добрались до Моздока, а оттуда, переночевав в палатках на нарах со вшами, уже вертолётом до Ханкалы. Так прошла наша командировка. С солдатами я подружился, и мы ещё долго вспоминали ту поездку, которая поневоле соединила нас.

За те несколько дней, что прошли, новостей у меня накопилось множество. Мне пришёл заменщик – майор из Шалей. Должность у него с понижением, но для него это лучше, чем увольнение из армии – его сделали крайним в гибели солдата. Два дня назад сделали акты о передаче дел и должности. Своё представление на перевод в госпиталь я тоже отправил.

Также побывал в Шалях. Летал на нашем рэбовском вертолёте для осмотра манёвренной группы. Условия для жизни там просто ужасные. Солдаты грязные и голодные, бегают по полям – собирают засохшую коноплю, иногда прямо по минным полям. Не мог не удержаться от соблазна, чтобы не навестить бурятских ребят. Познакомился с моим преемником, встретил много старых знакомых, вспомнили прошлое. Дня через два-три их уже заменили бердчане. Пообещал заехать в гости в Ханкалу, если не отправят прямиком на Махачкалу. Ребята говорят, что их собираются бросить в Таджикистан, а может быть, и дальше. За последний выход двум офицерам оторвало стопы на минах. Собираюсь сегодня сходить проведать их в госпитале, если их ещё не эвакуировали дальше.

Два дня назад пригласил тележурналиста из телецентра. Ему наш медицинский пункт очень понравился. Сделал небольшой фильм. Может быть, покажут по военным телепередачам.

Честно говоря, мне самому жаль расставаться с батальоном и медпунктом. Столько было вложено труда… да и условия жизни у меня самые лучшие. Свой кабинет, столовая, душевая, койка в квартире, ни от кого не завишу…

В дивизии началась итоговая проверка, которую инспектирует командующий ОГВ(с) генерал-полковник Б… Всю неделю Ханкалинский гарнизон готовился к встрече с ним, и вот вчера утром он важно вышел на дивизионный плац. Всё было как обычно: приветствие, формальный опрос военнослужащих о жалобах и заявлениях, придирчивый осмотр внешнего вида, вопросы по знаниям уставов, вынос знамён частей, марширование со знаменем, с песнями, саблями… Мне посчастливилось увильнуть от сдачи проверки, поскольку я только вернулся из очередной командировки, а в причёске преобладало мелирование прядей. Комбат назначил меня внештатным фоторепортёром и видеооператором, что было мне больше по душе. Он считает меня образцовым начмедом и всячески препятствует переходу в госпиталь на должность психиатра.

Вчерашний день рождения отметил лишь поздно ночью. Приготовил салат оливье, испёк два пирога: один – с вареньем из инжира, другой – с маком. Заранее была припасена бутылочка дагестанского коньяка. Немного посидели с друзьями в столовой медпункта, вспоминали прошлое, посмотрели фотографии; пришли к выводу, что за два года в Чечне многое изменилось. Из палаток мы переехали в кирпичные казармы, вместо выездных автомагазинов открыли привычный продмаг и кафе и даже плац сделали, как в настоящей пехотной части.

Кроме того, занимался тем, что «пробивал» себе двухкомнатную квартиру в городе Лермонтов Ставропольского края. Городок находится в курортной зоне Кавказских Минеральных Вод. Не знаю, получится или нет, но буду надеяться. Ведь не зря же ездил в Бурятию, где сдал старую квартиру и заплатил долги за полтора года.

Два предыдущих дня в Ханкале лил дождь, но сегодня выглянуло солнышко, и всё просохло. В грязь очень тяжело бегать. Сады уже отцвели, и теперь вокруг свежая, молодая зелень. Весна в этом году на Кавказе ранняя. Уже в конце февраля днём поднялось до двадцати тепла.

Попробовал в минувшее воскресенье пробежать марафон по бетонной взлётке, которая до недавнего времени служила нам плацем, но на тридцатом километре меня арестовал патруль лётной комендатуры. Причина была смешной и нелепой. Я, оказывается, вносил помехи в полёты вертолётов. Несколько часов я провёл в комендантской палатке под охраной двух бойцов с автоматами, так как документов при себе не было. Кто же берёт удостоверение офицера на пробежку? В итоге комбат прислал за мной свой уазик с помначштаба.

Вокруг плаца дивизии комдив тоже запретил бегать. Причина – вероятно, не мешать порядку. В его представлении – это находиться в казармах и либо пить, либо спать, либо учить уставы. Но меня это не сильно расстроило: после таких запретов возникает сильное желание совершенствовать свою физическую форму. Например, бегать между казармами. Иногда чувствую себя в своеобразной тюрьме. С одной стороны настоящие опасности – минные поля и враги-боевики, горящие нефтяные факелы, химатаки, с другой – нелепые циркуляры военных чиновников.

Планирую сходить в отпуск за 2001 год. Точнее, убывать должен завтра, но командир хочет меня задержать. Так что буду загорать и тренироваться на Чеченской земле.

Сегодня я решил написать о нём рассказ. Ооржак родился в Тыве. Воспитывался дедом-шаманом. Пас овец и яков. Окончил школу с пятёрками по физкультуре и труду, и в семнадцать лет его призвали. На призывной комиссии в военкомате он сказал, что умеет перевязывать скотину и принимать телят у коров. Его отправили в учебку Осиновая Роща, что под Питером, где готовили санитаров-инструкторов. Через шесть месяцев его привезли в нашу часть.

– Что умеешь, товарищ младший сержант? – спросил я, рассматривая невысокого мускулистого крепыша с глазами-щёлочками.

– Всё! – лаконично ответил он.

– Как будешь лечить стрептодермию?

– Мазью Вишневского.

– А как венозное кровотечение остановишь?

– Жгут наложу.

– Ангину?

– Йодом…

– Иди во вторую роту. В медпункте пока справляемся. Будешь утром солдат на вшей смотреть.

Кадры во вторую Чечню приходили разные. Преимущественно дебоширы, пьяницы и те, кто был неугоден на местах. Это был «балласт для тыла», и от него избавлялись. Конечно, бывали исключения – добровольцы, писавшие рапорт. Но опять же, не от лучшей жизни.

Ооржак платяных вшей не видел или не хотел их замечать. Аптечки индивидуальные у него регулярно пропадали. Да и солдат он отпугивал своими то ли заговорами, то ли молитвами. Но стрелял он метко, и командир роты отправлял его на сопровождения боевых колонн в горы.

Два года назад пал Грозный. Регулярные подрывы на минах сопровождались обстрелами техники и личного состава. Это был его первый бой. Он не почувствовал боли, пока не стихла стрельба и не развеялся дым.

– Ты ранен, боец? – спросил командир ВМГ.

– Не знаю, – спокойно ответил боец.

– Да у тебя штанина вся мокрая и в крови. Наложи себе жгут и шприц-тюбик уколи. Я дока по рации вызову.

Врач невольно отскочил, когда разрезал окровавленную штанину. В икроножной мышце поблескивал взрыватель ВОГ-25. Это небольшая граната, весом в четверть килограмма, которая вылетает из подствольника. Вызвали сапёра. Тот только развёл руки со словами: «Взорваться может в любой момент…» Прилетел санитарный борт – «Чебурашка». Солдата положили на носилки, накрыли бронежилетами, и через тридцать минут он уже был в ханкалинском медбате.

– Операционная бригада на пятнадцать ноль-ноль следующая: хирург – капитан Песикин, анестезиолог – майор Хунгаев, медсестра – сержант Цыбикова, – командовал Толь Толич. – Сапёры обещают вырыть яму для операции, выдадут бронешлемы и обеспечат зажимами-удлинителями. В оружейке возьмите броники, вставьте дополнительно кевларовые пластины. Давайте, ребятки, не подкачайте… На вас смотрит вся страна. Я буду молиться за вас.

Через час всё закончилось, и гранату передали сапёрам, которые тут же ликвидировали её. В штабе округа не поверили. Доложили в Москву. Там тоже. К 2002 году неразорвавшихся гранат из человеческого тела в мире удалили немного – пальцев одной руки будет достаточно. Врачей наградили орденами Мужества, сняли документальный фильм и разместили интервью в «Комсомольской правде».

Сегодня я встретил своего однокашника и боевого коллегу. Прошло четырнадцать лет с той операции. Он получил полковника, защитил докторскую, стал практикующим хирургом и профессором.

– Игорь, ты помнишь ту операцию в Чечне?

– Да, Слав.

– Не знаешь катамнез солдатика? Он у меня санинструктором служил.

– Знаю, конечно. За его судьбой наблюдали журналисты. Комиссовали его, выплатили компенсацию в сто тысяч. В селе приняли как героя… Спился и умер через шесть лет от алкоголизма.

Мы не виделись пятнадцать лет. Расстались капитанами на взлётке в Ханкале, а встретились как полковник и подполковник в «Корчме» на Солдатской.

– Вам люкс, делюкс или платиновой? – спросил официант в красных шароварах.

– Нам просто водки. Грамм триста. И борщ с пампушками и чесноком.

«Так много можно вспомнить, так много можно рассказать, когда с человеком на одной волне», – подумал про себя, слушая рассказы друга и вспоминая, что выдающегося произошло у меня.

– Ну что, по третьей, как в Чечне? – спросил Женя.

– Да, традиционно! – ответил я.

Это когда молча, не чокаясь, до дна и не закусывая. Про себя подумал, как давно я не пил водку, как давно никто не говорил «крайний», как давно я не подымал третий тост. Это за тех, кто оставил свою жизнь там, чтобы мы здесь могли ходить по этой бренной земле.

– А почему ты стал психиатром, Слав?

– Сам не знаю. Жизнь вывела. С одной стороны, неосознанно к этому стремился ещё с медучилищной скамьи. Тогда казалось, что психиатрам фантастика неинтересна. Потом был период, когда был готов служить любым врачом, только не начмедом части.

– Не устаешь?

– Это же не марафон бежать! От любимого дела разве можно устать?

– Ты прав.

– И потом, столько ежедневно происходит необычного, что не вписывается в понятие шаблон, канон или закон, что не перестаёшь удивляться. В медицине это называется казуистикой. Хотя чем больше практикую, тем чаще встречаюсь с тем, что не подлежит никакому объяснению с позиции науки, логики или здравого смысла. Я для себя называю это «нелинейные законы», на которые ответят наши последователи.

– Помнишь, Слав, рядовой у меня служил, Гатаулин?

– Конечно. Тот, который через два года срочки контракт подписал и через месяц погиб от осколка на излёте. Кажется, в двух километрах от ВМГ происходило разминирование, он присел на лавочку и снял каску. Металл, как сказали наши судебники, вошёл в его височно-теменную область ровно настолько, насколько это было опасно.

– Да, странный был случай. Он ведь и в Чечню случайно попал. Его не хотели отпускать. Интеллигентный, воспитанный парень, компьютером лучше всех владел. В роте у меня что ни скажешь – всё сделает. Да и контракт не хотел подписывать, но кто-то из друзей уговорил его. И в командировку с арбалетчиками не должен был ехать, а заменил кого-то из товарищей. Да и на той злополучной лавочке, где они присели прикурить, он сказал взводнику: «Подвиньтесь, пожалуйста, товарищ старший лейтенант». А тот даже не понял, что произошло. Услышал, как где-то далеко за холмом прогремел глухой взрыв, и потом по его лицу брызнула чужая горячая кровь…

После поднадоевших дождей в Ханкале наступила жара. Вместе с её появлением в гарнизоне исчезла вода в кранах. Теперь её подвозят по вечерам на водовозках.

На часах полночь. Уснуть невозможно. Жарко, и комары безжалостно атакуют только меня. Моих соседей по комнате они не трогают, или, может, те просто больше устали. Отдыхаю только на дежурствах по госпиталю. Хочется писать об одном, но руки и буквы набирают другое. На недавнем дежурстве принял троих раненых солдатиков из родной бригады спецназа. Ничего серьёзного с ними не произошло – попали под обстрел. Из разговора с начмедом отряда выяснилось, что ещё двоих они опознавали, и в Бурятию повезут двухсотых.

Работа стала приносить больше удовлетворения. Пошла третья неделя моего пребывания в госпитале. Порой мне кажется, что я ещё не вписался в общую струю. Из разговоров с ребятами узнал, что необходимо провести коллективное собрание «с вливанием в коллектив», но у меня пока нет материальной возможности, да и желания. Присматриваюсь к обстановке, но пока ещё ни с кем не могу сблизиться. Может быть, потому что живу отдельно, может, временной интервал слишком короткий.

Ко мне стали обращаться за помощью в решении семейных проблем. Почему-то у них уверенность, что это прерогатива врача-психиатра. Порою это похоже на исповедь, иногда выглядит несколько комично. Выслушиваю их, но советов особо не раздаю, так как считаю, что необходимо самостоятельно принимать решения. У врача нет готовых рецептов на все случаи жизни.

Настроения нет. Наверное, перетренировался в жару.

Как и раньше проживаю в 32-й квартире вместе с Эдиком и Журой. Остальные соседи по общежитию – из новеньких офицеров. Жура похудел на двадцать килограммов и пьёт только один растворимый кофе без сахара. Каждые три-четыре дня он ездит на бронепоезде в Моздок, по‐прежнему страдает клептоманией. Маркаров поправился до центнера, часто ездит по командировкам для отбора молодого пополнения. По вечерам готовлю что-нибудь вкусненькое либо у себя на кухне либо хожу в медицинский пункт, где есть электроплита с духовкой. Написал рапорт на третий год пребывания здесь и заключил новый контракт на три года. Сейчас набираю представление на майора.

В Ханкале многое поменялось. Построили новые дома, магазины, летнее кафе, бар, стадион. Открылся салон-парикмахерская, сауна с бассейном на десять-двенадцать метров. К первому сентября открывают школу и детский садик. Некоторые родители привезли своих детей сюда на летние каникулы.

Первый рабочий день в госпитале начался с построения на плацу. Командир – молодой полковник – вышел перед нами со словами «Доброе утро! В гарнизоне работает проверка из Москвы. По рабочим местам!» Вопросов ни у кого не было, и все убежали сбросить с себя душную форму с берцами, заменив их на хирургические костюмы и тапочки.

Через десять минут ко мне в кабинет зашёл начальник приёмного отделения.

– Слышь, Слава, ты не мог бы заступить сегодня дежурным врачом по приёмному? Привезли раненых, и хирургов не хватает. Мне самому срочно надо на операцию заступать.

– Конечно, могу! А что делать-то надо?

– В приёмнике сегодня Женя работает. Она опытная медсестра и всё тебе расскажет. Ну, если что будет непонятно, я буду в реанимации – спросишь!

Задачи у дежурного врача оказались несложными. Осматривать поступающих, направлять их на сдачу анализов и рентгенологическое обследование, заполнять истории болезни, вызывать врачей-консультантов. Бегать в хирургический приёмник, когда вертушки привозят раненых. Проверять поваров и качество пищи в госпитальной столовой. Выезжать в гарнизон для осмотра нетранспортабельных больных. Совершать обходы в реанимационном отделении. Утром доложить командиру и начмеду о ситуации в госпитале. Но об этом я узнал после.

С первых минут я попал в круговерть событий. Больные и легкораненные ждали своей очереди, пока я проводил сортировку и отвечал на звонки по трём телефонным линиям. «Главное в оказании медицинской помощи – принцип сортировки», – твердил сам себе. Смело направлял кого на анализы, кого на рентген, кого в поликлинику, а кого отсылал обратно в часть.

Приехавший бронированный УАЗик доставил раненого. Лицо серое, сквозь повязку на голове сочится кровь, «горка» изорвана. Сознание – кома. Обстоятельства – подрыв в Грозном. Троих сослуживцев доставили как груз 200. Документов нет.

– Женя, записывайте. Фамилия Неизвестный, возраст приблизительно тридцать пять, обстоятельства – подрыв машины на площади Минутка. Вызовите дежурного по госпиталю. Пусть возьмёт на хранение его оружие и боеприпасы. Наверняка скоро искать начнут.

Прибежали реаниматологи с хирургами.

– Этого берём к нам. Срочно выполнить рентген черепа, груди, живота, таза, взять красную кровь из вены! – наставлял дежурный хирург по раненому из подбитого БТР.

– На лапароцентез немедленно! – указал он на второго носилочного с ранением в живот.

Одновременно с Рампы доставили ещё одного.

– Напротив станции лежал без сознания, – пересказывает Женя, – чеченцы привезли и оставили, пока вы грозненскими занимались.

И на том спасибо. Самих чеченцев уже и след простыл. Но это неважно. Главное – жизнь. В кармане куртки обнаружил удостоверение капитана. Пульс нитевидный, дыхание ослаблено, зрачки на свет не реагируют. Бегом отнесли его на второй этаж в реанимацию.

Тридцать минут борьбы за жизнь. Не спасли. Огнестрельное пулевое слепое ранение живота с повреждением внутренних органов оказалось роковым. В приёмнике лишь заметил маленькое обугленное входное отверстие на поясничной области, из которого медленно сочилась венозная кровь.

Через два часа позвонил начмед.

– Доктор, где посмертный эпикриз?

– Какой посмертный эпикриз?

– У вас больной умер в реанимации два часа назад! А вы и не знаете! Да ещё и посмертный не написали, – наставлял он меня с укоризной в голосе.

– Из реанимации мне не звонили! Я был занят другими больными. О посмертном в первый раз слышу, – оправдывался я, хотя и понимал, что всё равно буду виноватым.

– Идите к травматологам, возьмите шаблон. Чтобы через час три экземпляра его лежало у меня на столе. Вам всё ясно?

– Ясно-то всё, товарищ подполковник! А входит ли это в мои обязанности? Ведь я не оказывал ему реанимационных мероприятий!

– Вы что мне, указывать будете, или мне самому его писать?

О посмертных эпикризах знал по циклам патологической анатомии и судебной медицины. Но писать мне не доводилось. В частях солдатики умирали в госпиталях или за пределами КПП.

Приказы в армии выполняют, а затем обсуждают. Травматологи поздравили с крещением и пожелали удачного дежурства.

Посмертный, так же, как и историю болезни, я переписывал дважды. Вначале ошиблись реаниматологи в определении состояния раненого при поступлении. Смерть числилась за приёмным отделением, а не за ними. Потом позвонили из штаба округа и попросили переделать обстоятельства, так как по данным разведки в том районе боестолкновения не происходили.

Поздно вечером приехали сослуживцы и привезли второе удостоверение личности, где фамилия убитого была другой, так же, как и номер части, а вместо капитана милиции записан полковник. Лишние вопросы задавать желания не возникло, и я написал третий посмертный.

На утренней пятиминутке командир поблагодарил за дежурство, а начмед попросил поставить меня ещё раз, «чтобы побыстрее вошёл в курс дела…»

– Полечи меня, док! – заходя в кабинет без стука, попросил меня недавний сослуживец. – Устал я так жить.

– Конечно, Вань! Располагайся, где тебе удобнее. Сейчас историю болезни допишу. Минералку, зелёный чай будешь?

– И того, и другого, – ответил он срывающимся голосом.

Прошло почти три года, как мы познакомились на сборном пункте в Тамбовском училище связи. Там формировали батальон РЭБ для 42-й мотострелковой дивизии в Ханкале. Грозный был взят, и в Республике наступил мир. Точнее, его объявили. Лишь в горной части нет-нет да случались засады, редкие перестрелки и минирование. Но наш батальон в этом не участвовал. Радиоэлектронная борьба – это разведка и подавление врага достижениями инженерной мысли. Иван только что закончил училище РЭБ, и в двадцать три его назначили командиром взвода «арбалетчиков». За два года совместной службы мы особо и не общались. Изредка зелёнки попросит да кровоостанавливающих жгутов для аптечек в станцию или солдата на перевязку приведёт. Тихий, спокойный, немного нерешительный, как мне казалось. Я перевёлся в госпиталь, и за прошедший год мы не виделись. Мне показалось, что он изменился в лице и поведении. Что‐то в нём появилось этакое брутальное, чрезмерно военное и депрессивное, а может, это были всего лишь мои догадки.

– Всё, я закончил, Ваня, – отрываясь от истории болезни, – теперь рассказывай, от чего лечить тебя будем?

– Пью я, док!

– Это я вижу. В Чечне все пьют…

Трёхдневная щетина выдавала то, что он не посещает обязательные построения с вечерними поверками. Да и его обмундирование давно не видело стирки. Руки тряслись, и он сильно колотил ложкой, когда размешивал сахар в стакане.

– Я сильно пью, док. Шесть месяцев не просыхаю. Комбат уже давно забил на меня. Валяюсь в палатке. Пью и плачу, как тюлень. Не могу я так больше жить… По ночам спать боюсь. Как глаза закрою, снится один и тот же кошмар.

– Вымышленный или реальный?

– То-то и оно, что пережитый… – Иван замолчал и посмотрел через окно.

«Интересно, что он там разглядывает? – подумал про себя. – Видимость то всего три-четыре метра». Комдив опять объявил химическую блокаду гарнизона, и без противогаза на улицу лучше не выходить ближайшие несколько часов… Говорят, что таким образом он защищает аэродром, а точнее – вертолёты.

– Шесть месяцев назад, – продолжил Иван после паузы, – отмечали днюху другана в разведбате. Своих забыл предупредить, куда пошёл. Опомнился часа через три, что сегодня старшим команды вместе с арбалетчиками улетаю на задание в Борзой. Прибегаю в батальон, а мне говорят, что аппаратуру уже загрузили и борт вот-вот поднимется в воздух. Меня, дескать, везде искали и не нашли. Взял санитарку и на взлётку. Едем на всех парах, сигналим лётчикам, а шасси восьмёрки уже от бетонки оторвались. Мои ребята улыбаются и машут мне из открытой двери и иллюминаторов. Вертушка ещё не долетела до конца посадочной полосы, как взорвалась. Увидел, как на аргунской трассе метнулась белая «Нива». От бессилия я пустил очередь в их сторону. Но догнать даже не попытался. Сам знаешь, гиблое дело… Пожарная машина почти сразу приехала тушить, но было слишком поздно. От вертолёта осталась лишь груда металла, хвост и обгоревший пластик. Ребят вытащили из покорёженного железа и завернули в чёрные пакеты…

Иван плакал. Я не стал его успокаивать. Слёзы редки в здешней среде.

– Я ведь их сам набирал в военкоматах и частях, – продолжил он через пять минут, – говорил, что у нас спокойно, что скоро все на контракт перейдут, что деньжат заработают на квартиры-машины… Как же мне, док, после этого жить?

Два часа ночи. Стук в дверь госпитального общежития.

– Кто там?

– Посыльный из штаба. Вас в приёмное отделение вызывают! Женщину с подрыва принесли.

В приёмном отделении относительно спокойно. Жужжит вентилятор, дежурный врач описывает истории болезни, санитарочки только что отмыли пол от крови.

– Слав, принимай сотряс в ПНО, нашего тут нет, – улыбается Алексей, начальник травматологии, – кости лица целы, а на голове царапины мелкие. Рентген черепа сделали, кровь взяли. Пошёл я мыться на операцию. Двух трёхсотых вертушка с Итум-Кале принесла.

Я посмотрел на молодую девушку, чем-то напомнившую мне цыганку-молдаванку, только почти моего роста. Я до сих пор не знаю, бывают ли у них женщины от ста восьмидесяти. В кухонном халате в красный горошек, в розовых плюшевых тапочках и красных гольфах. Облезлый маникюр, смолистые густые волосы ниже плеч, фенечка с золотым сердечком на запястье. На загорелом лице с десяток свежих ссадин, от которых и следов-то, скорее всего, не останется через неделю.

– Какие у вас жалобы?

– Тошнит меня, доктор. И голова раскалывается, как спелый арбуз.

– Ясно… Следите глазами за молоточком вправо, теперь влево. Язык покажите, зубы оскальте. С закрытыми глазами указательными пальцами попеременно попадите в кончик носа. А теперь я рефлексы ваши проверю. Не бойтесь, это не больно. Вас шатает при ходьбе?

– Да, сильно.

– Сотрясение у вас. ЗЧМТ. Рефлексы повышены, горизонтальный нистагм. Надо лечиться в стационаре… Женя, заводи историю болезни на ПНО, сотряс тут, – крикнул я дежурной сестре, – девушка, вы гражданская или военная?

– Я жена офицера… была, – сказала она после паузы, и, как в театре, из её глаз побежали два ручейка.

– Мне сказали, что вас с подрыва привезли…

– Понимаете, доктор, муж у меня настоящий ревнивец. Пять лет в браке, а ему постоянно мерещится, что у меня вокруг ухажеры. Может, потому что он на голову меня ниже?! Не знаю… Сегодня вечером в батальоне отметили день рождения. Посидели, выпили, потанцевали, похохотали. Ну не понравилось ему, что он не успел на белый танец раз-другой. Меньше надо на перекуры бегать. Пришли домой. Глаза чумовые. То ли водка палёная была, то ли пивом заполировал… Устроил выяснение отношений на кухне. Всё кричал мне: «Кому, с кем, при каких обстоятельствах?» Я ему детьми клялась, что не было у меня никого. А он своё заладил, как заезженная пластинка. А потом достал РГДэшку, выдернул чеку и говорит: «Либо ты скажешь, либо нам не жить вместе!» Я испугалась и сковороду в него запустила. Граната и покатилась на пол. Через пять минут очнулась. Всё в дыму. И меня солдаты на носилках выносят. Комендант сказал, что повезло мне, в рубашке родилась. Муж своим телом ту злополучную гранату накрыл.

Я долго размышлял над несчастной судьбой боевого офицера, нелепо погибшего на кухне в Ханкале, над его вдовой, которая довольно быстро пришла в себя после траура и сбегала из отделения на долгие перекуры с полковыми контрактниками, над войной, отголоски которой долетали в наш прифронтовой госпиталь.

Через три недели больную выписали. Она накрасилась по-южнорусски: навела тени над глазами, тональным кремом обильно заштриховала все неровности на лице, обновила маникюр с педикюром и гордо прошагала на шпильках мимо моего кабинета в компании с высоким сержантом сверхсрочником, очевидно, носильщиком.

– Хорошо выглядите, Лена!

– Спасибо, доктор! Вылечили. Я скоро вернусь. Ваш начальник госпиталя пообещал взять меня в санитарки!

С Андреем мы познакомились в Сосновом Бору, где я служил начальником медпункта.

– Привет, док. Говорят, ты бегаешь хорошо?

Я посмотрел на улыбающегося прапорщика в десантной тельняшке, зашедшего ко мне в кабинет во время обеденного перерыва. Высокий, жилистый, грудь колесом, минимум волос на голове и кулаки с кувалду. «Прикалывается?» – подумал про себя. Бегать в части было не в моде. Рукопашный бой, прыжки с груз-контейнером по ночам да приёмы рукопашного боя в виде разбивания бутылок-кирпичей о голову доминировали над циклическими видами спорта.

– Андреем меня зовут! – протянул мне руку старший прапорщик и, не дожидаясь приглашения, присел. – Хороший центр у тебя, на пять дисков. Чё слушаешь?

– Наутилус, Вопли, Океан Эльзы.

– Хохол, что ли? Я тоже из тех мест. Моя дочь с бывшей в Киеве живут. А мне Эмма Шаплин нравится. Слыхал «Септе ле стеле»? Мощная вещь. Надо будет принести тебе диск. Кофе есть? Я вот тут конфет раздобыл.

– Растворимый только, – ответил я на его скороговорку.

– Давай. С молоком и сахаром. Я вот чё пришёл? В бригаде говорят, что ты профи в беге. У меня мечта с детства. Марафон хочу пробежать. Поможешь?

Через два месяца мы бежали марафон. По пятикилометровому бетонному кругу вокруг жилой зоны закрытого гарнизона, который накануне вечером измерили рулеткой. На старт Андрей пришёл в начищенных берцах, камуфлированных брюках, тельняшке и бандане на голове, которую он приспособил из повязки перевязочной.

– У тебя какой размер?

– Сорок четвёртый растоптанный.

– У меня старые асиксы есть. Лучше, чем твои берцы.

– Какой из меня тогда спецназовец? Что я своим бойцам скажу? Инструктор по выживанию бежал марафон в кроссовках… Засмеют.

Мы побежали в тёплое сентябрьское воскресенье, шурша жёлтой листвой осин-берёз и обсуждая жизнь, бывших жён и бригадные новости. Короткая бурятская осень длится всего пару недель, потом до мая наступает зима. Как любили шутить местные, в Забайкалье есть только два времени года. Некоторым это нравилось, они получали здесь квартиры и оставались навсегда. Аббревиатура округа ЗабВО нередко расшифровывалась как «забудь вернуться обратно».

– Я здесь пятый год. Тебе вот повезло, что в ставку попал. Тут и бассейн, и лес есть. Я до этого в Борзе служил, а потом в Кяхте. Песок везде. Зимой не побегаешь. Я вот хочу во французский легион податься, Славка, – продолжил он после паузы, – там, знаешь, нехило платят. Говорят, что сдают экзамен по бегу. За ОФП, стрельбу я не беспокоюсь. Стреляю из всего что можно. Три года заведовал бригадным тиром. Там трофеев, начиная с первой мировой и заканчивая штатовским.

– А французский?

– Основные фразы я уже выучил. Главное – денег насобирать до Страсбурга. Там ближайший к нам пункт вербовки легионеров.

– Пить не хочешь?

– Нет. Должен насухую.

Андрей разговаривал и разговаривал, что удивляло меня, так как в моей копилке было два десятка марафонов. Я подумал, что, ему, наверное, так легче переносить нагрузку. Но на двадцать втором километре он замолчал. На двадцать пятом остановился.

– Не могу. Натёр всё, что можно. Ты беги. Я тебя подожду.

– Собственно, мне уже хватит. Я за компанию бежал.

Из его портянок сочилась кровь, когда он их перематывал, и мне было жаль начинающего чудаковатого марафонца.

– Ничего, в следующий раз сделаем. Надо ещё потренироваться пару месяцев, – подбодрил я его.

В декабре мы действительно пробежали марафон по заснеженному лесному шоссе. На этот раз он согласился обуть кроссовки, но также бежали впроголодь. Лишь у меня в квартире он попросил воды и сгущёнки с хлебом.

– Ты не представляешь, Славка, как я счастлив! Мне тридцать пять лет, и я преодолел марафон!

Через год наши пути расходились. Андрей поступил в школу младших офицеров, а меня ждала поездка в Чечню.

– Давай, Славка, что-нибудь замутим в наше последнее воскресенье?

– Предлагаю сверхмарафон. Шесть часов по сопкам. У меня есть маршрут на шестьдесят пять километров. Только надо будет еды с собой взять.

Заснеженные сопки – окультуренная тайга, где редко можно встретить волка, а медведя и подавно. Мы взяли с собой по ножу, булку хлеба и банку сгущёнки и побежали, на ходу глотая чистый снег. Андрей всё так же без умолку болтал, рассказывая армейские байки, технические характеристики автоматов стран мира, правила выживания в тайге, и делился планами на будущее.

Через два года я отвозил груз 200 из Чечни в Бурею. Заехал к нему на обратном пути. Встретились, посидели, помянули друзей.

– Ну что, Славка, давай-ка пробежимся километров этак двадцать, пока не стемнело?

– Андрей, мы же по бутылке «Бурятии» уже выпили!

– А если война?! Родина не спросит у тебя: «Сынок, ты трезв или нет?»

Мы бежали по пушистому снегу. Зима в 2002-м щедро осыпала бурятские сопки. Мы падали, спотыкаясь о спрятанные брёвна, летели кубарем с пригорков и поднимались, смеялись и радовались, как беспечные дети, солнечному дню и тому, что опять мы встретились.

В Чечне мы так и не смогли пробежаться. Тридцать минут в полевом лагере – и восьмёрки разнесли нас по разным местам. Лишь в 2008-м он разыскал меня в столице.

– Меня в госпиталь положили в Пушкино. Туберкулез позвоночника. ВВК прохожу. Списывают. Уже второй раз списывают за пять лет.

– А первый?

– Вернулся я из командировки в Сосняк, а комбриг построил часть и ни слова о нашей группе. Приказал нам плац красить к приезду командующего. Ну, я и послал его. Он меня в психушку упёк. ВВК приказал проходить.

– А что было-то?

– Гнали нас чехи несколько километров. Взяли мы одного у них. Потом попали в окружение. Чехов сотен пять-шесть. Со мной восемь срочников. Я им приказал ложиться в болото и дышать через соломинки. Те по нам и прошлись. Бойцы от страха в штаны наложили.

– И что с ВВК?

– Леонидыч, ты его помнишь, спросил, на что я жалуюсь? Сказал ему, что сплю плохо и нога болит. Сделали рентген. Пять осколков и 7,62 в голени. Перевели в хирургию. Вытащили пулю, осколки нет. Вот, ношу её как амулет вместе с чеченской кокардой. На, дарю! – Андрей положил пулю и кокарду в виде волчицы на зеленом фоне передо мной на стол. – Я её с ваххабита снял… Славка, ты не знаешь, марафона никакого нет в Москве или Подмосковье? Что я, зря сюда приехал?! Может, хоть медальку какую дадут.

– Ты тренируешься сейчас?

– Редко. Твои кроссовки сносились до дыр. Вчера двадцатку пробежал в обед. У тебя ничего нет из старого?

– Есть, конечно. А марафон будет послезавтра. В Королёве. Мы собираемся с Надей бежать.

– Отлично. Возьмёте меня?

Андрей пробежал королевский марафон и последующий московский. Через месяц его комиссовали по туберкулезу и мочекаменной болезни. Он переехал в Новосибирск, где его семье предоставили квартиру и он устроился охранником. Но через год уволился и стал ждать вызова в ЧВК. Эта частная московская компания занималась набором сотрудников для охраны судов от морских пиратов. Я не верил, но как-то зимой он ввалился в нашу квартиру загорелый, в бандане, модном камуфляже, с подарками и фотографиями из Шри-Ланки и Индийского океана.

– Не моё, это, Славка. Никаких гарантий нет. Всё на авось. Нет боевого слаживания, притирки к судну, оружие плёвое, бухают все, да и деньги всё же не те, что обещали. Буду лучше электриком шабашить. Ты спроси у друзей, никому в Москве не надо сеть проложить или сантехнику поменять? Не хочу я в Новосиб возвращаться. Рутина. Соревнований нет. Можно, поживу у тебя на кухне?

Днём он клеил обои и мастерил что-нибудь в моей квартире, а вечерами мы бегали, слушали музыку, выпивали и вспоминали пережитое: как он спасал меня от браконьеров на Байкале, где украли лодку, как познакомил меня с Пахомычем, которого похоронили в бригаде, а потом воскресили из плена и сняли документальный фильм, как устраивали танцы в гарнизонных ресторанах «Марс» и «Сникерс», где было принято лишь пить и бить и, конечно же, наши марафоны… Ничто так не сплачивает людей, как совместное преодоление себя и своих слабостей.

На днях он позвонил. Рассказал, что разбил стекло в офисе. Уволился, мол, надоела мышиная возня. Пробежал полумарафон. Собирается на новую войну. А когда вернётся, ляжет ко мне в отделение.

– У меня ж ведь есть какой-нибудь диагноз по твоей линии? Полечишь меня, Славка? Готов послужить опытным образцом для отечественной психиатрии. Главное, чтобы я бегать мог…

Шесть утра. Стук в дверь. До подъёма ещё полтора часа. Открываю дверь кабинета. На пороге солдат-санитар с сумкой для противогаза и сапёрной лопаткой на поясе.

– Товарищ капитан, объявили тревогу, все начальники отделений собираются в штабе у начмеда.

– Спасибо!

Сегодня заступаю дежурным по приёмному отделению. Это лучше и спокойнее, чем дежурным по части. Не надо отвечать на неуместные вопросы в телефонных разговорах, а самое главное – после смены дежурства можно уйти спать и весь день провести по своему усмотрению.

Одеваюсь, захожу в штаб. В тесном кабинете начмеда проводит совещание Апанди Абуталибович.

– Тревога учебная. В шесть ноль-ноль объявлена комдивом. Соберите личный состав отделений. Подготовьте переводные и выписные эпикризы на раненых и больных. А ты, Вячеслав, чего пришёл? Тебе ж на дежурство.

– Так сказали, что начальников отделений собирают.

– Ну, раз пришёл – слушай! Получена телефонограмма из округа. Завтра ожидается проверка из Москвы, с начмедом округа. Летят терапевты, хирурги, психиатр и снабженцы. Отработайте мобдокументы, чтобы у всех были заполнены рабочие тетради, карты и планы отмобилизования. У каждого должна быть опечатанная папка… Сегодня после обеда собираемся в холле и делаем. Быть в готовности, сменить постельное бельё и госпитальные костюмы в отделениях на «нулёвку». Всех больных офицеров переодеть. Никакой гражданки или спортивных брюк, футболок. В отделениях стоят графины с питьевой водой… Где взять? На Рампе купить. Будут проверять документацию. Готовьте справки-доклады. Что писать? Что делали, то и пишите… Всё, по рабочим местам. Свободны! Построение личного состава в девять ноль-ноль.

Девять ноль-ноль. Первое построение на импровизированном плацу госпиталя, перед штабом. Больные терапевтического и инфекционного отделений облепили окна. Смешно, когда врачей и медсестёр строят, как солдат.

– Равня-а-айсь, смирно… равнение нале-ево! Товарищ, подполковник, военный госпиталь построен. Исполняющий обязанности начмеда госпиталя подполковник Насибулаев.

– Вольно! – отдаёт распоряжение командир госпиталя, подполковник Мин.

– Вольно!

Обход командиром передних рядов.

– Незаконно отсутствующие есть?

Вопрос к начальникам отдельных подразделений.

– Никак нет, товарищ подполковник… – хором отвечают ему.

– У вас, товарищ Алейников, все в строю? Что-то ряды у вас прозрачные, – обращается он к начальнику реанимации.

– Владимир Станиславович, девочки неделю сутки через сутки из отделения не выходят. Врачей трое осталось. Спят в отделении. Вчера с борта двоих к нам подняли, один на ИВЛ… кислорода не хватает…

– Знаю, утром был у вас на обходе. Не надо так акцентировать. Напоминаю для всех – к нам едет начмед округа и проверяющие из Москвы. Чтобы не было, как прошлый раз, что заходим мы с начмедом, а сестра встала, улыбается и ни слова не может сказать. Вы не зря все здесь погоны носите. Присягу все принимали! Будьте добры, выполняйте требования общевоинских уставов. Кому не нравится – не держу. За забором дивизия. Берцы, бронежилеты, автомат на плечо – и в поле! Встали, представились, доложили расход отделения. Чтобы все были в колпачках, хирургические сёстры – с масками, начальники отделений – все со справкой-докладом. Три экземпляра к обеду пусть лежат у меня на столе. Да, получите в строевой штатно-должностные книги, у кого есть личный состав. Напоминаю про комплектацию вещевых мешков, печати в военных билетах и удостоверениях личности. Будет строевой смотр госпиталя. Вопросы, объявления, предложения есть? Всё, сёстры свободны, офицерам остаться… Вот вы, товарищ Алейников, говорите, у вас сёстры сутки через сутки, а вашу сестру вчера видели в Грозном… Как она успевает ещё и там бывать?

Ответом ему служит изумлённый взгляд.

– И сейчас её на построении нет. Вызвать ко мне в кабинет с вами и объяснительной. Никого задерживать здесь не будем. Напоминаю, чтобы не забывали при виде незнакомых полковников отдавать воинские приветствия. Апанди Абуталибович, к вечеру офицеры представляют мне свои мобдокументы, рабочие карты. Возьмите на контроль. Все свободны, встречаемся на пятиминутке.

Девять тридцать. Пятиминутка в холле приёмно-диагностического корпуса. Докладывает капитан Локтев – начальник приёмного отделения. На бледном лице играют желваки, пальцы теребят авторучку.

– Дежурство с… на… дежурный врач Локтев, хирург Додоев, анестезиолог Потапов. Состояло сто сорок пять, поступило тридцать шесть, выписано двенадцать, эвакуировано семь, умер один. В отделении реанимации находятся пятеро, из них трое на ИВЛ. О тяжёлых докладывать?

– Да, Сергей Николаевич.

– Рядовой Петров, восемьдесят четвёртого года рождения. Вторые сутки в реанимации. Диагноз: минно-взрывное ранение. Тяжёлая сочетанная травма головы, груди, живота, конечностей. ОЧМТ. Ушиб головного мозга тяжёлой степени. Закрытая травма груди. Закрытый перелом второго-третьего-четвёртого ребра слева. Ушиб сердца. Закрытая травма живота, осложнённая разрывом селезёнки. Открытый перелом лучевой кости в нижней трети. Множественные огнестрельные осколочные ранения головы, груди, конечностей, живота. Острая массивная кровопотеря, объёмом до двух литров. Шок – три. Левосторонняя крупозная пневмония. Дыхательная недостаточность – два. Проведено переливание крови и кровезаменителей, проводится инфузионная, антибактериальная, симптоматическая терапия. На утро результаты красной крови… За сутки было перелито две дозы эритроцитарной массы, плазма, три литра коллоидных растворов. Выделено с мочой… по дренажам… Состояние тяжёлое, стабильное. Находится на аппарате ИВЛ. Не транспортабелен. По телефону пытались консультироваться с нейрохирургом. Обрыв линии.

Сделав паузу, он продолжает:

– Сержант Иоселиани, семьдесят восьмого года рождения, третьи сутки в реанимации. Диагноз: минно-взрывное ранение. Сочетанное ранение головы, груди, множественные ранения нижних конечностей. ЗЧМТ. Сотрясение головного мозга. Закрытый перелом второго-третьего-четвёртого-пятого ребра слева. Травматическое разрушение правой нижней конечности. Культя правой нижней конечности на уровне средней трети после операции ампутации по поводу МВР, травматического отрыва правой стопы. Множественные огнестрельные осколочные ранения мягких тканей левого бедра, правой кисти. Острая массивная кровопотеря второй степени, до одного литра. Аспирационный синдром. Шок – вторая-третья степень. Проведено переливание крови и кровезаменителей, проводится инфузионная, антибактериальная, симптоматическая терапия. На утро показатели красной крови… За сутки было перелито две дозы эрмассы, плазма, два литра коллоидных и кристаллоидных растворов. Выделено с мочой… по дренажам из раны… Состояние тяжёлое, стабильное. Находится на аппарате ИВЛ. Транспортабелен, в первую очередь, носилочный, необходимо сопровождение врача-реаниматолога, медицинской сестры. Документы на эвакуацию подготовлены.

Он переходит к следующему:

– Рядовой Мухамедов, восемьдесят пятого года рождения, находился в реанимации в течение суток. Поступил из Ведено. Диагноз: огнестрельное пулевое сквозное ранение головы с повреждением вещества головного мозга. Ликворрея. Аспирационный синдром. При поступлении состояние кома второй степени, продолжалось кровотечение. Реанимационные мероприятия успехов не принесли. В шестнадцать сорок констатирована биологическая смерть. Тело в морге, ожидает отправки в Моздок. На эвакуацию подготовлено семь человек, трое носилочных. Требуется сопровождение реанимационной бригады.

– Куда будет эвакуация? – вопрос от хирургов из последнего ряда.

– На Владикавказ обещали, Моздок не принимает сегодня. В одиннадцать часов погрузка. Историй болезни я что-то не видел ваших у себя утром, Алексей Вячеславович. И почему вчера вы подали троих, а сегодня семерых?

– Ночью два борта было. Восемь раненых. У меня их класть некуда, если будут поступления, койки в коридор придётся ставить.

– Апанди Абуталибович, созвонитесь с лётчиками, пусть внесут коррективы. Продолжайте, Сергей Николаевич. Что там у нас со столовой?

– На завтрак не было выдано молоко, на обед вместо каши гречневой выдана перловка, замена не утверждена вами. Начальник столовой сказал, что зампотыл разрешил… гречка на складе кончилась. Взвешивали мясо, в среднем не хватает тридцать-сорок процентов. Говорит, что на комиссию всё ушло. Не было выдано порционное сливочное масло. Объясняют, что жара, портится быстро. Освидетельствовано на предмет алкогольного опьянения двенадцать человек, факты опьянения подтверждены. Для двоих освидетельствуемых вызывался невролог, окулист. Диагностировано сотрясение головного мозга, госпитализированы в терапевтическое отделение. К одному – хирург. Выполнено ушивание рваной раны теменной области, отправлен в расположение части, рекомендовано амбулаторно: перевязки в приёмном отделении.

– Всем спасибо за дежурство! Кто меняет вас?

– Дежурный врач капитан Славин, медицинская сестра Никонова, фельдшер-эвакуатор прапорщик Слеевич, хирург Тан, дежурный реаниматолог Локтева.

– Ещё раз напоминаю про справки-доклады. Вопросы, объявления есть? По рабочим местам!

Дежуря по приёмному отделению, кручусь как белка в колесе, параллельно совмещая обязанности дежурного врача, психиатра-нарколога и невролога. Сортирую поступающих, невольно вспоминаю циклы ОТМС и военно-полевой хирургии, учения «Очаг» в Красном Селе, которые теперь кажутся такими далёкими. Соответствуют ли они реальной жизни? Знания переплетаются с опытом, налагаются друг на друга, и ты уже не знаешь, что прочитал, а что приобрёл. Так должно быть, потому что другого пути нет.

От приземляющихся на госпитальной взлётке вертолётов МИ-8 поднимаются клубы пыли, которые заполняют воздух и покрывают тонкой вуалью свежевыглаженный халат. Но об этом не думаешь. Бежишь в приёмник хирургии в ожидании пострадавших. Там в это же время с планшетом-доской и стетофонендоскопом появляется запыхавшаяся дежурная медсестра, к которой подтягиваются хирурги, спускаются со второго этажа анестезиологи. Фельдшер приёмного отделения заскакивает в санитарный УАЗик, включает фары и аварийное освещение. Они мчатся кого-то выгружать из МИ-8. Иногда впустую, так как привезли не тех – просто пассажиров, желающих напугать весь госпиталь своим появлением. Или тех, кому мы уже не нужны, и тогда за ними подъезжает старенький камуфлированный бортовой ЗИЛ с чёрными пакетами для мусора и металлической фольгой. Последняя, как пишется на инструкции, предназначена для согревания, но может использоваться и для охлаждения. Ещё ею закрывают окна от солнца. Но основное её предназначение здесь – обёртывание тех, кому она уже не нужна…

– Ложная тревога, Вячеслав Иванович, привезли кислород из Владика да пассажиров, – кричит Татьяна Васильевна.

Снова бегу в приёмник. Толпа – человек под тридцать. Как из неё выбрать первоочерёдников?

– Переломы есть у кого?

– Не знаю, у меня палец болит, – голос принадлежит чумазому солдату в выгоревшей горке.

– Что случилось?

– Упал…

Самая частая отговорка солдата. Воин всегда падает. Иногда с кровати второго яруса, иногда это сопровождается ожогами о рядом стоящую печку, иногда головой на битое стекло…

– Медицинская книжка, сопровождающий есть? Травматологи тебя смотрели?

Для солдата это много вопросов одновременно. Приходится повторять по одному. Сопровождающий ушёл с гепатитчиком в инфекцию, вместо медкнижки – листок бумаги, сложенный вдвое, на котором написана фамилия и выставлен лаконичный диагноз: боль в третьем пальце.

– Мы не местные, прикомандированные на шесть месяцев… медкнижка в Камышине осталась. Травматологи не смотрели, они на операции. Сестра отправила сюда.

– Женя, пишите диагноз: «Закрытый перелом дистальной фаланги третьего пальца правой кисти под вопросом…» Иди на второй этаж с листком. В рентгенкабинете подойдёшь к Дибиру Магомедовичу, сделаешь снимок, потом с ним сюда, ясно?

– Температурящие оформляются в первую очередь!

– Кашляющие есть? На снимки в рентгенкабинет… Женя, напишите всем, кто кашляет, направление на рентген грудной клетки в двух проекциях.

Больные поступают один за другим. Пневмонии, карбункулы, гастриты и неврастении, инфицированные микозы стоп и отиты, беременные и контуженные. Звоню в лечебные отделения, консультируюсь с врачами-специалистами.

– Если перелом на рентгене есть, заводи историю болезни, в отделении посмотрим, – советуют травматологи.

– Если инфильтрация на снимках прослеживается, температура, кашель, пиши «пневмония» – и в отделение, – вторят терапевты.

– Если живот болит, пусть в лаборатории сделают общую кровь, мочу, потом нас пригласишь… да перчатку резиновую приготовьте, – наставляют хирурги.

«На бэтэры и чесотку всех внимательно смотреть», – вспоминаются слова командира, сказанные утром на пятиминутке. Платяная вошь – бич чеченских гарнизонов, особенно горной части.

Отправляю всех на медосмотр к солдатам-санитарам из команды выздоравливающих. Чтобы не возвращаться в части, они с удовольствием помогают грузить носилки и разводят больных по отделениям.

Вши (бэтэры) не дремлют. Беленькие и красненькие, напившиеся крови, они умело маскируются в складках солдатского белья и выходят на охоту под покровом темноты. Встречаются и у офицеров, но реже, так как последние не пользуются казённым бельем. И не каждый ведь догадается посмотреть их да прогладить, а затем выщипать пальцами из складок, чтобы уничтожить нарушителей ночного сна. Всё можно списать на грязь, пыль, дефицит воды и просто усталость, когда засыпаешь на ходу.

– Что за запах в коридоре? – спрашиваю у Жени.

– Да вроде бы как кто-то не вытерпел, – улыбаясь веснушчатым лицом, отвечает она. Сегодня она надела ярко-зелёные линзы и похожа на кошку.

Встаю, обхожу полулежащих на лавках и сдвинувших со лба на глаза шапки, дремлющих воинов. Нахожу виновника запаха, который также спит.

– Ты почему не сходил куда положено? Почему в штаны?

– Я от Борзоя терпел, – виновато оправдывается он, – пока в колонне ехали, сержант не разрешал. И здесь сказал: «Пока не положат, не пойдёшь…» Я спрашивал, где туалет, – никто не знает.

– С чем приехал?

– Не знаю, тут медкнижка, сказали: «ВВК проходить надо».

По документам – задержка психического развития с эмоционально-волевой неустойчивостью.

– Срочно в санпропускник, оформляем в первую очередь!

В приёмник заходит дебелый сержант.

– Я из полка. Привёл десять солдат. Проходим ВВК для подписания контракта. Нам нужен психиатр и невропатолог. В поликлинике сказали, что он дежурит, и направили нас сюда.

– Я за психиатра, и за невролога тоже. Соберите медкнижки, карты, освобожусь, посмотрю вас здесь.

– Вячеслав Иванович, – отвлекает от беседы Женя, – звонят с КПП… приехала ЗЭУшка, привезла раненых, пропустить?

– Я эти вопросы не решаю! Пусть звонят дежурному по части или начмеду. Бросайте всё и бежим в хирургию.

ЗЭУшку пропустили. Она подъехала ко второму приёмнику.

– Что случилось? – спрашиваю у перепачканного кровью и копотью загоревшего контрактника.

– Обстрел в Грозном… Пять трёхсотых, двое двухсотых… Ушли, гады! Что делать, куда сгружать?

– Санитары с носилками бегут, аккуратно на них… Что делали, когда произошло? Промедол кололи? Во сколько жгуты наложили? Двухсотых не заносим. Оставьте их в машине, морг за госпиталем, туда перевезёте.

– Сволочи, гады, встречу – замочу! – не унимается водитель боевой машины.

– Тише, ребята, не надо! Здесь больные после операций, требуется тишина и покой. Успеете ещё… Гранаты, оружие заберите с собой. Проверяли карманы?

Пока раненого переносили на носилках, из карманов его брюк вывалились две гранаты РГД с запалами. В голове мелькнуло: «Пронесло…»

– Я же сказал, гранаты изъять… Стоп, никакой эвакуации! Ребята, осматривайте раненых на месте. Мы ведь сразу наверх, в реанимацию поднимаем, не хватает, чтобы они там сдетонировали!

– Быстрее, доктор! Быстрее! – подгоняют сопровождающие.

– Спокойнее, хирурги-травматологи уже вызваны, реаниматологи готовы. Женя, срочно вызовите рентгенологов в реанимацию, окулиста, ЛОРа, лаборанта.

Заносим в приёмник хирургии. Травматологи проверяют конечности, хирурги – животы, грудь. Врачебно-сестринские бригады работают слаженно. ЧСС, артериальное давление, пульсация на тыле стопы.

– Слава, посмотри у этого череп, нет ли сотряса? – просит начальник травмы, – Да и этот боец явно не в себе… Что орёшь? Экономь силы. Спокойно веди себя, и мы тебя спасём. Двоих тяжёлых наверх поднимайте, готовьте операционную, остальные здесь. Ильхом, пойдешь ассистировать?

– Канечна, дарагой, – как всегда бодро отвечает челюстно-лицевой хирург.

Пока срезали обмундирование с солдата из Бурятии, он негромко материл медсестру, допытывавшую у него адрес родителей и каким военкоматом его призвали. Но на сером лице с заострёнными чертами не было ни гнева, ни скорби, ни агрессии. Тележка увозила его тело, истекающее кровью, с торчащими из ног белыми костями, на операцию. По ходу движения тележки мы услышали слова, произнесённые им почти шёпотом: «Сука, жизнь…» Последние слова – через двадцать минут его сердце остановилось.

– Разворачивайте ЗЭУшку! За пределы госпиталя выезжайте, – командовал дежурный по госпиталю.

– Эх, сволочи! – плакал загорелый мужчина, перебинтованный лентами патронов поверх бронежилета на голое тело и в бандане на голове. – Что я скажу матерям этих пацанов?

Машина стала отъезжать. От неожиданности я на мгновение присел и оглох. Двойной залп в воздух из ЗЭУшки заставил вздрогнуть не только госпиталь. На несколько минут всех парализовало. Выбежал командир из штаба, начмед. Прибежало отделение автоматчиков из мотострелкового полка.

– Что вы творите? Бестолочи! – кричал на них начальник реанимации. – У меня тут раненые, операции, вы что, с ума сошли?

Дежурство продолжалось.

– На что жалуетесь?

– Живот болит.

– А стул жидкий?

– Десять раз за утро.

– Какого хрена ты тут делаешь? Иди в инфекцию! Там тебя осмотрят и историю болезни заведут.

– Товарищ капитан, мы уже час ждём подписи поставить в картах. Вы поставьте печать, мы сами всё себе напишем. Все здоровы!

– Я печати не ставлю на пустое место. Ждите, скоро освобожусь, посмотрю ваших.

– Когда скоро?

– Сегодня точно!

– Вячеслав Иванович, звонили из столовой, обед задерживается, не выдаётся без вашей проверки.

– Спасибо, Женя! Бегу, вы пока паспортную часть историй оформляйте. Я скоро буду.

Перед столовой ходячие больные и раненые, выделяющиеся новенькой ярко-синей госпитальной одеждой на фоне выгоревшего ханкалинского пейзажа.

– Что случилось, ребята, кого ждём?

– Начальник столовой не пускает! Говорит, что без дежурного врача не выдаст пищу!

– Здравствуйте, товарищ прапорщик! Чем сегодня травить будете?

– Здравия желаю, товарищ капитан, – отдаёт воинское приветствие старший прапорщик, начальник столовой. – Зачем вы так обижаете нас?

– Я не обижаю! Если бы вы кормили нас как следует, ходили бы к вам не только для того, чтобы пробу снимать. Посмотрите, две трети личного состава питается, где придётся!

– Я не виноват! Какие продукты выдают со склада, тем и кормим, – оправдывается старший прапорщик.

– Врёте вы нагло! На прошлой неделе встретил ваших поварих-чеченок. В Грозный шли. Руки отваливались от неподъёмных сумок. Пришлось догнать их. Они ещё и КПП перепутали и шли через грузовой выход. Думали, что убегут!

– Им три месяца зарплату не платили, детей кормить надо чем-то.

– Это не повод, чтобы не докладывать то, что положено по норме. Я сметану, фрукты на рынке покупаю, а они себе её забирают. Даже не знал, что нам положено по нормам… А на прошлом дежурстве при осмотре столовой что было? Нашёл размороженную рыбу, привязанную к сетке койки в комнате отдыха дежурного повара. Никто не сознался, как она там оказалась. Начпрод объяснил, что таким образом её от мышей спасали. Почему же тогда не всю спасали, а часть? У кого воруете? Посмотрите на этих ребят. В роте их обманывают, да ещё и в госпитале не додают пайки положенной. А они защищают таких, как вы! Пойдёмте мясные порции взвешивать. Сколько нам для отбора проб положено порций взять, товарищ старший прапорщик?

Звонок на переносную трубку «Гранит» от Жени.

– Вячеслав Иванович, из дивизии солдата принесли. Говорят, что повесился. Занесли к нам, в приёмном отделении лежит. Кажется, уже не дышит…

– Бегу! Давайте ваши книги, поставлю подпись, а то заморите всех. Вечером посмотрим жареную рыбу.

Прибежал в приёмное отделение. Солдат. С дефицитом массы тела. Нулевая стрижка, лишь чубчик на пол сантиметра возвышается надо лбом. Гематомы на теле различных сроков давности. Грязное, заношенное обмундирование. Дышит… На шее странгуляционная борозда, выделяющаяся красным веретенообразным колье.

– Как зовут, что случилось? – спрашиваю у сопровождающего, перепуганного сержанта с трясущимися руками.

– В наряде по столовой был, посудомойщиком, – сбивчиво отвечает он, – сняли с петли в туалете десять минут назад… Спасите его, доктор, иначе комбат сам меня повесит или на заставу отправит до дембеля.

– Карманы смотрели? Предсмертные записки писал? Что-нибудь в роте говорил?

– Нет, записок не было… да и в роте он ни с кем не общался… перевели месяц назад, чтоб отъедался.

– Женя, какое давление, пульс?

– Сто десять на шестьдесят, пульс пятьдесят шесть.

– Пусть хирурги посмотрят. Если ничего не найдут, оформляйте на психиатрию, будет числиться за мной. А вы, товарищи сопровождающие, принесите его военный билет, продаттестат, направление на ВВК, медицинскую книжку, служебную и медицинскую характеристики с выводом командира о целесообразности дальнейшего прохождения службы. Да, и объяснительные сослуживцев… чем больше, тем лучше… Женя, оформляйте историю болезни.

– Вячеслав Иванович, я не могу разорваться. Звонят из прокуратуры, требуют сведения на поступивших с обстрела раненых.

– Скажите, пусть сами приходят, переписывают! Тут диагнозы на полстраницы. Да, а командиру по поводу умершего бойца подготовили справку-доклад?

– Да вы же подписали сами, когда солдата с пневмонией слушали… Звонили из группировки, сказали быть в готовности, из Урус-Мартана вылетел борт, подрыв, пять трёхсотых.

– Вызывайте Татьяну Васильевну.

– Она в магазин ушла. Если что, я съезжу.

В оперблоке четвёртый час боролись за чьи-то жизни хирурги и травматологи. Борт приземлился, привёз новую партию.

– Все с подрыва. Пять трёхсотых. Ехали в бронированном уазике. Двое не слышат ничего, орут.

– Вызывайте окулиста, ЛОР-врача. Давление, пульс, направление на снимок черепа. Я пошёл за молоточком в кабинет. Здесь буду смотреть.

Вызов на ЦБУ. Срочно нужен дежурный врач – осматривать пленного. Забросили в санитарку комплект шин, дежурный чемоданчик, футляр с промедолом. Краткий инструктаж у командира: «После осмотра позвонить мне на «Гранит», затем доложить командующему группировки…»

Ехали ухабистыми дорогами в ожидании встречи с неизвестным больным. Опыт общения с больными чеченцами у меня был. Как правило, у них высокий порог болевой чувствительности, и они редко обращаются к врачу. Как-то в медпункт пришёл хромающий подполковник – чеченец:

– Доктор, у меня в пятке что-то болит… Посмотри, осколки, может, там.

– Рентген надо сделать, обезболить, потом обработать, в госпиталь надо идти.

– Режь сейчас и здесь… некогда мне.

Практически вслепую удалял ему из пятки металлические осколки.

Пока ехали, в уме прокручивал всевозможные варианты событий. Это как в шахматах, когда раскладываешь комбинации – редко когда попадаешь в точку, но иногда выручает.

У одного из бункеров уазик притормозил. Сопровождающий нас полковник в столичной полевой форме сообщил, что дальше надо идти пешком. После двух ворот остановились в подземном бункере. Внесли раненного мужчину в наручниках с чёрным мешком на голове, перевязанного бечёвкой. За ним двое мускулистых ребят, экипированных в американскую форму, с автоматами наперевес.

– Посмотрите его внимательно, доктор, говорит, что почки болят. Полевой командир… нёс «иглы»… сообщники в двухсотых… этого оставили для прессы… ненадолго… После осмотра вас отведут к командующему.

Попросил, чтобы сняли мешок с головы, наручники, и начал опрос и осмотр. Молодой жилистый парень, копна смолистых волос и борода, спортивные брюки и рваная футболка – типичный чеченец, которого можно встретить в Грозном. Меня разбирает не только врачебное любопытство. Но пока всё по протоколу. Как зовут? Абдулла. Сколько лет? Двадцать четыре. Жалобы, анамнез, статус.

– Спина болит, ой болит… Вот здесь, доктор, болит, – проводит больной по пояснице.

– И давно?

– Лет пять. Хотел вылечиться… денег нет.

– А моча красная?

– Не знаю… Не видел.

Отёков, температуры нет, жалобы не соответствуют описаниям больного. Может, у них не так, как у нас, болезни протекают? Да и парень с виду крепкий, выглядит атлетически.

– Травмы были?

– Нет! Не помню…

– А что делал противозаконное?

– Да так, переносил «иглы» (ПЗРК). Хотел на лечение почек заработать, да и дом построить надо было.

Подумал: «Да, теперь тебе эти деньги не понадобятся», – но вслух сказал:

– Надо в госпиталь ехать, кровь, мочу посмотреть в лаборатории…

Вердикт у меня готов, можно идти к командующему.

Кабинет просторный, размещён в металлическом бункере, накрытом маскировочной сетью, на две трети врытом в землю. В прихожей два охранника-автоматчика. Интеллигентного вида генерал-полковник разговаривает одновременно по двум телефонным линиям. За спиной его висит портрет Президента.

После моего типично армейского доклада о своём прибытии он прекратил беседу и посмотрел на меня.

– Присаживайтесь доктор, я вас слушаю.

– Сложно сказать пока, что у него. Необходимо сделать анализы, ультразвуковое исследование почек, органов брюшной полости. На время осмотра угрожающих для жизни симптомов не выявлено.

– Ему завтра журналистам по телевидению давать интервью, он должен выглядеть бодреньким. Вы сможете на санитарке его транспортировать?

– Конечно. Сейчас только доложу начальнику госпиталя, чтобы палату подготовили.

– Вот и ладненько… Везите, охрану я обеспечу.

Дежурство, казалось, не кончится. Забываешь, что хочется сделать что-то иное, кроме работы. Лишь к вечеру осознаёшь, что проделан титанический труд. Глаза слипаются, пока дописываешь истории инфекционных больных. Они уже в это время видят сны, и ты ориентируешься на записи первичных осмотров. Может, и я увижу сны, зарывшись от комаров поглубже в тёплый китайский спальник. Ухожу к себе в кабинет, расположенный в пятидесяти метрах от приёмного покоя.

В два часа будит телефонный звонок. Точнее, не будит – я только приготовился ко сну. Где‐то в горах САУшки и миномёты ведут артподготовку.

– Из комендатуры привели на освидетельствование пять человек. Зайдите в приёмный, пожалуйста, Вячеслав Иванович. – Медсестра Женя, как всегда, учтива и предупредительна. Она ещё не ложилась, так как передавала телефонные сводки о раненых и травмированных в военную прокуратуру гарнизона.

– Хорошо, подготовьте акты освидетельствований, измерьте пока пульс, артериальное давление.

Возле приёмного – движение людей в камуфляжах, нехарактерное для столь позднего часа. Восемь автоматчиков комендантского взвода. Пятеро подозреваемых в употреблении спиртного, закованные в наручники. Кто‐то с гематомой под глазом, кто‐то в мокрых штанах, а кто‐то не в себе. Объединяет их одно: на вопрос, что пили, отвечают – «ничего». Интересный ответ я однажды услышал в клинике психиатрии. На вопрос профессора «Водку-то почему пьёте?» больной ответил: «Была бы твердая – грыз бы!»

Но сейчас не до юмора. Включаю «сортировочный глаз»: прапорщик, лет сорока, с потным загоревшим лицом и инъецированными склерами. Он тревожно озирается по сторонам и похлопывает себя по обмундированию.

– Что случилось, товарищ старший прапорщик?

– Как что, не видите, что ли, горю! Ой, спасите, доктор, скорее!

– Не волнуйтесь, спасём. Женя, внутримышечно сибазона четыре кубика, измерьте пульс, давление – и в отделение. Позвоните, пусть готовятся принимать тяжёлого. Историю болезни допишу в отделении.

– А что с ним?

– Delirium tremens, или по-простому «белая горячка». То есть алкогольный делирий. Где вы его нашли? – обращаюсь я к офицеру из комендатуры.

– По плацу босиком бегал. Мы думали, спортсмен, но вёл себя как‐то странно, руками махал, да и время уже не для спортивных занятий. Решили, раз в госпиталь идём, захватим по дороге, пусть доктора посмотрят. Документов при нём никаких нет.

– Как вас зовут, назовите номер части, год рождения?

Но ответом на вопросы служило лишь «Спасите, горю!», сопровождаемое похлопыванием себя по плечам.

– Ладно, оформляйте, Женя, на него историю болезни на фамилию Неизвестный. Утром его начнут искать представители части, прокуратура, сразу станет ясно.

Через час заключения освидетельствования были готовы. Борьба с прапорщиком, разбудившим половину отделения, продолжалась ещё полтора часа, пришлось прибегнуть к натрию оксибутирату и вязкам.

Пять утра, светает. Можно поспать полтора часа до обхода командира в реанимации. У них сегодня завал. Эвакуации не было, развернули вторую палату интенсивной терапии.

Шесть тридцать. Подъём с больными из команды выздоравливающих, которые выходят на уборку и полив прилегающей территории. Иду в приёмник заполнять журнал дежурного врача. Медсестра так и не ложилась – передавала сводки по поступившим по всем инстанциям, заполняла журналы.

– Кофе хотите, Вячеслав Иванович?

– Да, спасибо, не откажусь.

Утром всё повторяется. Некоторые считают, что в Чечне «день сурка». Для кого как… Но для меня динамика жизни здесь ощущается гораздо острее. Тем более, когда видишь иную её сторону.

Девять тридцать. Пятиминутка в холле приёмно-диагностического этажа. Докладывает капитан Славин В.И.

– Дежурство с… на… дежурный врач Славин, хирург Тан, анестезиолог Локтева. Состояло сто шестьдесят один, поступило двадцать шесть, выписано десять, умер один, состоит сто семьдесят шесть. В отделении реанимации находятся девять, из них двое на ИВЛ. На эвакуацию подготовлено шестнадцать человек, шесть носилочных. Освидетельствовано на предмет алкогольного опьянения… Отказы в госпитализации… Чрезвычайные происшествия… Указания и распоряжения начальника госпиталя выполнялись в рабочем порядке. Дежурство передаётся дежурным врачам…

Доклад на госпитальной врачебной конференции продолжается инструктажем командира и разбором справок-докладов. Замечания по исправленным историям болезни (те, которые можно было прочесть) не всегда отображали врачебные мысли. Доклад по поступившим, эвакуированным, выписанным, происшествиям, разбор недочётов работы госпитальной столовой… Всё обошлось. Иногда командир скрупулёзно изучает каждую буковку, и тогда – словесный расстрел! Но сегодня не до этого. Ожидается проверка.

Жаль, поспать не удастся. Подправляю справку-доклад. Через час встречаю проверяющих, приземлившихся на госпитальной взлётке. Среди них – главный психиатр Северо-Кавказского военного округа и замначальника кафедры психиатрии ВМедА.

– Ну, как тут, Иваныч, какие новости? – спрашивает Сергей Викторович, тепло пожимая руку. – Как психиатрия на переднем фронте? Что новенького в госпитале? Где разместился? Как обстановка в республике?

– Психиатрия справляется. Много реактивных состояний. Строительство психоневрологического отделения законсервировано. Больных до моего прибытия без историй болезни отправляли во Владикавказ, «по документам». Теперь же заводим истории болезни. Солдат разместил в госпитальном отделении палатки УСБ медбата, вместе с соматическими больными. Офицеры же лечатся на базе терапевтического отделения госпиталя. Но и оно не имеет своего места и базируется на основе травматологического. Но в целом все довольны. Начальник отделения ещё не прибыл. Живу в кабинете, отдыхаю в «Титанике» на старой квартире. Обстановка в республике жаркая. Много подрывов и обстрелов колонн. Вот подготовил вам справку-доклад.

– Это хорошо, почитаю на досуге. А вообще – как, не жалеешь, что в академию не поступил в этом году?

– Что вы, Сергей Викторович, здесь столько опыта, я бы его нигде не смог приобрести.

– Ну ладно, пошли, показывай свою полевую психиатрию…

И мы уходим на обход территории. Одновременно комментирую анамнезы своих больных и рассказываю истории из местной жизни.

– Спасибо, хорошо подготовился. Как Николай Васильевич?

– Помог мне здесь с неврологическими больными. Штатный невролог ожидается не скоро. Месяц назад он уехал в Краснодар. Сказал, что, если из округа будет командировка в Чечню на месяц-другой, он с удовольствием приедет.

У Николая Васильевича через три месяца развился острый трансмуральный инфаркт миокарда. Ему было сорок два и планы на гражданскую жизнь. Он научил обращаться с неврологическим молоточком и дал советы по диагностике закрытых черепно-мозговых травм. Но никто никогда не знает, как сложится судьба, что ожидает человека завтра и суждено ли планам сбываться.

– А Аскахов?

– Ушёл с психиатрической должности медбата на санэпидотряд. Купил машину. Неделю назад на трассе, под Волгоградом, разбился…

– Да, не жалеет судьба психиатров… Ну, что ж, по своему распорядку работайте.

Амбулаторный приём в поликлинике. В коридоре небольшая очередь из солдат срочной службы. Вдруг задребезжали окна. Обычный взрыв, на который в других обстоятельствах никто не обратил бы внимания – в округе постоянно что-нибудь взлетало на воздух. Но истошный крик женщины-чеченки «Титаник» горит!» вывел всех из рабочего состояния.

«Титаник» оказался целым, когда я подбежал к нему. Густые, плотные клубы дыма поднимались с прилегающего к нему минного поля. Негромкие хлопки долетали с места трагедии. Ханкала давно не видела катастрофы такого масштаба. Вертолёт МИ-26, в народе именуемый «корова», переполненный молодым пополнением десантников, был сбит прямо над «Титаником». По замыслу врагов он должен был рухнуть на жилую зону и таким образом увеличить количество потерь. Но лётчики дотянули до окружающего гарнизон минного заграждения. Многие, кто выпрыгивал из люков горящей машины, подрывались на растяжках, монках (минах), своими телами прокладывая путь сзади идущим. Сто двадцать два человека сгорели и подорвались на минах.

Вскоре меня как психиатра вызвали на освидетельствование лётчиков. Они были трезвыми. Их выбросило из кабины экипажа при аварийной посадке. Все четверо находились в шоке. Им сейчас действительно не помешало бы выпить.

Поднимая клубы пыли, носились бортовые КамАЗы, перевозя пострадавших с минного поля в госпиталь. В небе барражировали МИ-24, надеясь найти исполнителей. Чаще всего такие теракты совершаются из белой «Нивы» с тонированными стеклами – одна из популярных машин в Чечне. И, как правило, бандиты растворяются среди местных жителей.

После этого события командир дивизии приказал уничтожить все деревья в округе, снести разрушенные дачные постройки. А кто-то сверху запретил использовать МИ-26 для перевозки пассажиров.

Из двадцати четырёх спасённых четверо – экипаж. Двое поступило в психиатрический стационар. Молодой прапорщик, который только призвался с гражданки, чтобы заработать на свадьбу, и подполковник-ростовчанин, попросивший сделать ему снотворное. Остальные – с ожогами и минно-взрывными ранениями.

На следующий день больные из психиатрии были эвакуированы бронепоездом в Моздок, так как в вертушку они отказались садиться. Через месяц прапорщик вернулся, чтобы требовать компенсацию. Лечение в окружном госпитале улучшения не принесло. Он выглядел подавленным, угнетённым, похудевшим.

– Где моя компенсация, где мои пятьдесят тысяч? – плакал он в ординаторской. – Почему другие получили, а я нет? Чем я хуже? Я не сплю без снотворных, мне лица горящих мерещатся и днём и ночью, голова поседела…

В момент трагедии он собирал у горящих соседей военные билеты. Говорил, что подобным образом хотел увековечить память о них.

Как объяснить ему, что раненый – это тот, у которого что-то повреждено? Причём желательно с разрывом головки мышцы или ожогами с повреждением слоя дермы, остальных же государство игнорирует.

Хотя с другой стороны – какие деньги, когда осталась жизнь? Значит, нужно прожить её за тех, кто не смог.

Всё действие по спасению пострадавших происходило на глазах наших проверяющих. Запах палёной плоти, отваливающиеся слои кожи, комбинированные поражения, стоны. Вокруг все бегали, суетились. Постороннему наблюдателю могло показаться, что персонал в панике. Но мы-то знали, что это отработанный ежедневный механизм оказания помощи при массовом поступлении пострадавших, далёкий от книжных постулатов, но удобный для обеих сторон.

– Вячеслав Иванович, где у вас можно купить водку?

Бледное, покрытое маленькими каплями пота лицо главного психиатра СКВО выдавало тревогу и страх.

– В моей жизни это второе крушение авиатранспорта. Сначала было падение самолёта, теперь вот вертолёт.

– В магазинах крепче пива ничего не продают – приказ комдива. Рампу сегодня разогнали… Зачем водку и зачем покупать? У меня в кабинете есть две бутылки восьмилетнего дагестанского коньяка – НЗ, для непредвиденных обстоятельств.

Обратно он улетал на МИ-8, попросив ещё пластинку феназепама в дорогу, для себя и коллег. Крепко и по-отчески жал руку.

– Буду рад вас видеть в Ростове, Иваныч. Надеюсь, что проверок в вашу сторону больше не будет. Лучше встречаться на нашей земле. Скоро на пенсию, буду десантироваться в гражданскую жизнь.

– Удачи вам, Сергей Викторович!

Потери психиатрической службы во второй Чеченской войне пополнились. На этом вертолёте погиб Паша Романов – психоневролог Борзойского полка, который так и не долетел до нового места службы. Там же была сестра-хозяйка терапевтического отделения госпиталя, улетевшая на выходные домой в Моздок. Смерть не спрашивает, когда ей приходить. Понимаешь, что по какой-то случайности ты не оказался среди пассажиров. Никогда не знаешь, где она может тебя настигнуть. Так и ребята, которые отдали свои жизни за неизвестную победу в этой войне, не знали, что так рано уйдут из жизни.

Август оказался тяжёлым месяцем для страны. Почти все крупные теракты совершались в этот период. Спустя ровно год у нас в квартире остановился Василий Васильевич – хирург, прибывший на усиление в Моздокский госпиталь из Санкт-Петербурга, бывший командир операционно-перевязочного взвода.

– Слав, можно вещи к тебе в квартиру закинуть?

Всегда с улыбкой на лице, он производил впечатление энергичного и неунывающего парня.

– Без проблем!

– Ты для чего прилетел-то из Питера? В Чечне три года пробыл – и вновь в наши степи.

– Да на кафедре у всех потенциальных офицеров отговорки какие-то были, а я сказал, что летом над диссертацией работать буду. Вот меня и послали – набирать материал.

Два дня Василий решал какие-то служебно-бытовые вопросы: то боевые отсудить, то выплаты какие-то, о которых во время перевода на «большую землю» забыли. За своими вещами он пришёл, когда лопасти санитарного борта разносили воздух с пылью. Забежал на кухню в кроссовках, запыхавшийся, но довольный.

– Ну что, всё решил-то?

– Нет, не успел, полночи оперировал. В марте приеду ещё раз в командировку. Вот вам две бутылки «Золотой улей» (кабардинская водка), выпьем вместе… как-нибудь…

«Золотой улей» – это кабардинская водка.

На следующий день мы узнали, что госпиталь в Моздоке был взорван террористом-смертником, промчавшимся на КамАЗе, начинённом тротилом, сквозь ворота КПП. Это была суббота, и ребята – врачи усиления из Питера – после кропотливой работы пили пиво в придорожном кафе. Василий поднялся из-за столика: «Я мигом! Больная чеченка из отделения позвонила на трубку, надо перевязку срочно сделать. Буду через тридцать минут, закажите мне пока бокал Балтики-шестёрки…»

Не думаю, что кто-то остался равнодушным к трагедии. Персонал собирался в группы, обсуждал подробности, всех интересовал вопрос, как раненые, сколько пострадало. В реанимации не хватало мест в палатах и аппаратуры. Больные и раненые лежали в коридорах. Все врачи хирургического профиля заступили в усиление в операционные. Помогали, кто чем и как мог. Трезвонили телефоны из округа, требовавшие самой «оперативной» информации, приезжали представители командования, на которых мало кто обращал внимания.

А утром повторился «день сурка»: построения, пятиминутки, операции, поступления, эвакуация. Поступил приказ: «Всех пострадавших немедленно отправить в Ростов авиатранспортом!» Их не спрашивали о том, как они после вчерашнего падения будут переносить вертолётные пируэты, да и зачем, главное – отчитаться перед телезрителями и перед своей совестью о том, что проявили максимальную заботу о своих согражданах, выплатив денежную компенсацию погибшим и раненым. Деньги розданы, что ещё?!

Наши проверяющие не стали нам досаждать вниманием, возвратившись в центр, и выставили хорошие оценки. За что? За то, что есть ребята, которые, не жалея своего здоровья, оперируют ночи напролёт, лечат чьи-то пневмонии и гастриты, неврастении и отиты, принимают роды, выезжают на передовую и при этом не забывают о том, что они носят и военный мундир, и белый халат. И когда возникнет необходимость, они сменят скальпель на АК, стерильный комплект хирургического белья на двадцатикилограммовую «Кирасу»…

Работа ханкалинского госпиталя далека от принятого на гражданке стереотипа. Остаётся гордиться тем, что он был единственным и уникальным в своём роде на фронтовой линии. Хотя фронт здесь – условность. Как написал неизвестный бомбер на стенах Грозного: «Мины могут быть везде, даже в воде. Граждане, будьте бдительны!»

И госпитальные правила, и законы формируются и заводятся, исходя из практики и особенностей современной войны, частично изменяемые под требования руководящих документов и директив. Некоторые из научных мужей на «большой земле», мягко говоря, «критикуют» недописанные истории болезни, указывают на отсутствие взаимодействия с войсковым звеном или предлагают поставить новое диагностическое оборудование и заводить карточки на раненных в голову, изучив в Военно-медицинском музее сто семь историй болезни передового этапа. Вот поработали бы они с месяц-другой в режиме нон-стоп! Всем прибывающим по окончании срока командировки выдаётся удостоверение «Ветеран войны» с соответствующими льготами на бесплатный проезд и дополнительные пятнадцать суток отпуска. Всех хорошо размещают и правильно кормят. Но главное, перестаёшь разделять личное и общественное время, есть только одно – рабочее, когда ты отдаёшь себя работе полностью, не думая о семье, праздниках, уик-энде, прочих атрибутах городской жизни.

Как например, тогда, когда в сутки поступает больше полутора сотен пострадавших, как было во время теракта в Аргуне в июне 2000-го, и они лежат на носилках и станках Павловского под открытым, пропахшим палёной нефтью небом Чечни, на территории медбата, а хирурги и травматологи несколько дней не выходят из операционной. Только и успеваешь заводить карточки формы 100, об историях болезни речи не идёт…

Или когда операцию удалению из голени солдата неразорвавшейся мины проводят в специальном бункере, а врачи вместо хирургического белья надевают бронежилеты и бронешлемы.

А наш начальник травматологического отделения? Его, прослужившего в Чечне восемь лет в должности врача хирургического профиля, можно уверенно занести в книгу рекордов Гинесса.

Меня часто спрашивают: «Наверное, теперь, вернувшись из Чечни, вы чувствуете себя спокойно и в безопасности? Здесь ведь не стреляют!»

Да, здесь не стреляют в прохожих. Здесь могут расстрелять из автоматов чей-то бронированный «Мерседес» на Невском. Здесь не падают вертушки, подрезанные вражескими «стрелами», а крушатся из-за неисправности самолёты, унося с собой жизнь неповинных людей. Здесь автомобилисты могут бейсбольными битами забить прохожих, так как последние мешают проезду автомобиля, застрявшего в вечных пробках. Здесь могут сбить на пешеходной зебре, когда горит зелёный свет, если ты зазеваешься, затянутый телефонным разговором, и не среагируешь вовремя на увлечённого автолюбителя. Да и где там, а где здесь? Мы живём в одной стране. И там – это зеркальное отражение того, что здесь!

Когда находишься в Чечне, к страху постепенно привыкаешь. Он всегда рядом, независимо от того, идёшь ли ты по зелёному полю, переходишь ли железнодорожное полотно, ложишься ли спать летишь ли на вертолёте или едешь на бронепоезде. Долго бояться невозможно, так как синапсы истощаются.

Иногда, конечно, страх активизируется и маскируется за какими-то делинквентными формами поведения в виде неоправданного риска. Это когда выезжаешь на грозненский рынок за продуктами, а из оружия лишь пара гранат в бардачке, или когда, окружённый чеченскими юношами на рынке, которым понравились твои погоны, ты находишь выход из, казалось бы, захлопывающегося капкана… Но это всё происходит там, далеко, в другой части неблагополучной России.

В августе я оказался перед очередной дилеммой, как попасть из Москвы в Моздок. Самолёт из Чкаловского меня не взял, сославшись на более важных пассажиров, и меня, уже практически готового к взлёту, высадили из салона ТУ-154. На полу зала ожидания аэродрома ютились семьи офицеров в ожидании рейса в Таджикистан. Некоторые из них жили здесь уже шестые сутки. Между клетчатых сумок бегали босоногие детишки, жёны офицеров кипятили воду и заваривали в банках лапшу.

Перед уходом поинтересовался прогнозом ближайших полётов на Моздок, но диспетчер ничем не обнадёжил: «Утром звоните. После планёрки. Сегодня рейсов не будет!»

Делать было нечего, вернулся на Пушкинскую, к школьному другу Эдику, у которого ночевал уже четвёртые сутки. Освободившись от тяжелого вещмешка, переодевшись из камуфляжа и берц в летние брюки друга, майку и туфли, ушёл коротать время в библиотеку имени Ленина. Что ещё можно днём в Москве делать? Тем более когда в кошельке пусто. Посидеть на Патриарших, понаблюдать за столичной жизнью, погулять по центру да почитать в библиотеке. А вечером, когда друг вернётся с работы, можно послушать музыкантов-самородков, завсегдатаев Пушки, да выпить пива.

Так, промотавшись оставшуюся часть дня по городу, я решил, что пора возвращаться к «сегодняшнему дому». Обещал ведь на ужин приготовить пиццу. Хорошо, что проезд по Москве бесплатный. Показал удостоверение личности и езжай куда хочешь.

На подъёме эскалатора услышал хлопок, вслед за которым в воздухе появился запах сизого дыма. Чем выше, тем плотнее становилась дымовая завеса. Пассажиры сбегали вниз, закрывая лица платками и футболками. Что это? Короткое замыкание, пожар? В подземном переходе, где ещё утром я рассматривал витрины с швейцарскими часами, народ проносился быстрым бегом. Не видно было ни продавцов, ни постоянных охранников, ни лоточников.

На поверхности всё выглядело как обычно: шумела Тверская и бульварное кольцо, машины мчались в обе стороны. И лишь скопление народа у выхода из подземной галереи «Актёр» да чёрный дым, валящий из подземного перехода, сигнализировали о ЧП.

Заметил, что большинство собравшихся зевак нацелили объективы своих фото-, видеокамер на подземный выход. Странно, что никто не способен на большее, чем запротоколировать раненых и обожжённых, выползающих из жуткой горловины.

Решил, что друг простит мне испачканные брюки, и стремглав бросился в переход, закрывая лицо майкой. Из двух-трёх сотен человек лишь трое включилось в спасательную операцию: я, певец-шизофреник Федька – завсегдатай площади – и интеллигентный парнишка лет двадцати пяти. Мы доставали тех, кто уже не мог самостоятельно выползать. Я давал команды по сортировке и укладке пострадавших и невольно размышлял: «А где же кареты скорой помощи? С кислородом, шинами, наркотическими анальгетиками? Где милиция и пожарные? Почему не остановят движение по Тверской? Откуда столько телевизионщиков?»

– Парень, сейчас мы тебя перенесём! – крикнул выползающему человеку с обожжённым лицом и грудью.

– Спасибо, братки… – прошептал он, когда мы подхватили его под грудь. Обе ноги у него были сломаны и болтались как веревки.

Следующим подняли юношу, чье лицо было наполовину обожжено, наполовину покрыто кровоточащими резаными ранами. Застрявшие в коже хрусталики витринного стекла ярко блестели на солнце. Вспомнил из практики, что главное – к ним не прикасаться. Перекисью промоют, часть сама и выйдет.

– Ребята, задержитесь на секунду… Для кадра! – атаковал нас репортёр с огромным телеобъективом.

– Да пошёл ты на …!

К сожалению, мат на него, как на назойливую муху, действовал кратковременно.

Казалось, прошла вечность, прежде чем остановили движение и к месту трагедии приехали кареты скорой помощи. Зевак стало на порядок больше. Теперь милиции пришлось сдерживать их, чтобы не мешать проведению неотложных мероприятий и погрузке пострадавших.

Краем глаза заметил, что московские бригады скорой помощи оснащены богаче чеченских коллег: современные новенькие носилки, пневматические шины, зарубежные реанимобили. Об этом мы у себя в Ханкале могли лишь мечтать. Но опять же, в глубину перехода, откуда валил едкий черный дым, никто не спускался.

Вытащил мужчину лет сорока. Судя по деформации нижней конечности и торчащим из штанины костям – открытый перелом голени и травматический шок. Принес его к первой попавшейся машине. Женщина-врач крупной комплекции в синем медицинском комбинезоне скомандовала:

– Кладите его на эти носилки!

– Ок! Давайте я вам помогу!

– А ты кто?

– Я военный врач, из Чечни.

– Ты?! – лицо её не смогло скрыть недоверчивого взгляда, которым она оценивала меня.

– Я в вену могу войти, жгут, шину наложить и многое другое.

– Ладно, на, держи, набирай! – снисходительно сказал доктор, протягивая мне двадцатимиллилитровый шприц.

Тем временем девушка наложила пострадавшему пневматическую шину и прикрепила его ремнями к носилкам. «Забыла про обезболивание? – пронеслось в голове. – Но не моё это дело, да и раненый даже не моргнул».

Подъехали ещё телекомпании. Теперь у пострадавших пытались взять интервью, задерживая их погрузку в санитарки.

Вот и всё. Последний раненый погружен. Приехали чёрные машины ФСБ, пожарники и зевак стали разгонять. Я решил, что дело сделано, больше я здесь не нужен. Поэт-песенник активно давал интервью центральному телеканалу. Отмыв руки и одежду от свежей крови в Пушкинском фонтане, я ушёл к другу на Богословский переулок.

По телевизору уже беспрестанно крутили новости. Эдик вместе с остальными жильцами коммуналки выслушал мой рассказ, который совсем не подходил под телеформат. Каждый видит и передает жизнь по-своему…

Утром друг одолжил мне деньги на плацкарт до Ростова, а оттуда я уже добрался в Ханкалу бесплатно на электричках.

Ночь так же, как и день, была насыщенной. Освидетельствование военнослужащих на предмет установления факта алкогольного (наркотического) опьянения, дважды выезжали на большую взлётку – встречать раненых (впустую), один раз в городок (сделать литическую смесь трёхмесячному ребёнку, чтобы сбить высокую температуру). Лишь в четвёртом часу, когда были написаны все истории болезни, заполнены все журналы, я мог спокойно вздремнуть на три часа, чтобы утром не казаться развалиной и замаскировать следы напряжённого дня.

Уезжать из Питера не хотелось, хотя, наверное, дело не в городе, а в обстоятельствах и возможных ожиданиях. По дороге на Минеральные Воды ощутил на себе последствия наводнения на Северном Кавказе. Наш поезд развернули и отправили в объезд через Туапсе, в итоге я задержался с прибытием на сутки. По пути успел трижды искупаться в горных речках во время вынужденных остановок. Один раз вскакивал в уже тронувшийся состав. Проезжая Ставропольский край и Северную Осетию, наблюдал, как полураздетые добровольцы ищут погибших и бродят по грязевым лужам.

Из Минеральных Вод электричкой добрался до Моздока, а дальше на такси до аэродрома, где, дождавшись вертушки и после проверки документов, занял место в салоне. Этот путь я проделывал уже не один десяток раз. Как-то даже отмечал у себя появление аллергической реакции на вертолёт в виде непроходящего зуда в носу, который исчезал при приземлении. Сидя в вертолёте с открытой рампой, без дверей с десантниками-пулемётчиками, готовыми отстреливаться от наземных бандитов, начинаешь осознавать, что жизнь зависит от каких-то непросчитанных мелочей, случая и внешних обстоятельств.

Приземлился спокойно на взлётку. Здесь раньше летали самолёты, но за две войны её поколдобило, и теперь она годилась лишь для неприхотливых вертушек и пробежек по утрам и вечерам, когда пустует.

Я ожидал увидеть другой ландшафт. Обычно вся трава к этому времени выгорает и приобретает коричневый оттенок с налётом пыли. Но, как впоследствии выяснилось, лето в этом году оказалось самым дождливм за последние пятьдесят лет, и это внесло свои коррективы.

Несмотря на наводнение, охватившее большую часть региона, нас это не затронуло, хотя в соседствующем Грозном река вышла из берегов и затопила часть кварталов. Наши ребята ездили, спасали жителей.

Сегодня у меня относительно спокойный приём. Время близится к обеду, но к психиатру пока желающих нет. Я сильно не тревожусь – в отделении и так есть интересные больные.

Второй день нас заливают дожди. Дом отключили от электропитания, поскольку станцию залило водой. Госпиталь спасается дизелями, остальные сидят при свечах и фонарях. Стараюсь отвлечься на работе, потому что с соседями по квартире скучновато. Один из них – дистрофичный офицер, мечтающий достичь пятидесятикилограммового рубежа при росте сто восемьдесят. Другой – инфантильный прапорщик, шныряющий по карманам. На днях подъехало шесть лейтенантов – выпускников военных училищ. Стало веселее, но теперь в квартире не протолкнуться, повсюду очереди, начиная кухней и заканчивая ванной.

Завтра у меня очередное дежурство, после которого командир дал добро на краткосрочную разрядку. На два дня поеду в Невинномысск, где планирую принять участие в марафоне «Кубанские зори». Это недалеко от нас. От Моздока можно доехать на двух электричках, если не связываться с местной милицией, которая при виде возвращающихся военных чуть ли не облизывается от предвкушения лёгкой наживы. Некоторые ребята называют это Мексикой. Я там не бывал, но, будучи здесь, начинаю соглашаться с такой точкой зрения.

Пытаюсь забыться в работе и тренировках. Пока получается, но предчувствие, что этого хватит ненадолго, не покидает меня. В душе остаётся пустота и ощущение бегства. Первое ещё как-то объясняю для себя, второе, по-видимому, связано с профессиональной девальвацией.

Ко мне на приём пришла супружеская пара. Занимался семейной психотерапией. Он – ревнивый алкоголик, она – экзальтированная дамочка. Попробовал на них тесты по определению шкалы семейных ценностей. По ним у них выходит идеальный супружеский профиль, чего не скажешь при осмотре. Не уверен, что помог им в сохранении их семьи, но в моём присутствии они смогли выговориться, чего раньше никогда не делали, как я понял из их слов.

Больные бывают самые разнообразные. Порою наблюдаешь такие случаи, о которых пишут в старых книгах, и в другой ситуации я бы с таким не столкнулся. К примеру, на днях был у меня солдатик, впавший в детство (пуэрилизм). Он вёл себя как ребёнок. Такое бывает лишь после сильного стресса, сопровождающегося угрозой для жизни. Здесь я его так и не смог вылечить, поскольку он своим поведением пугал окружающих, да и сам он Чечни боялся. Кричал, мяукал, лаял, прятался под скамейки и несуразно размахивал руками.

Порою тоже бывает страшно. Думаешь, что уже привык к виду окровавленного человеческого тела, но каждый раз с содроганием смотришь на молодых ребят с оторванными ногами, простреленными органами; они умоляют не проводить ампутацию, оставить хоть что-нибудь. Каждый раз, дежуря по приёмному отделению, с тоскливым замиранием ожидаешь, что несёт на своих лопастях очередная приземляющаяся вертушка, кого на этот раз покалечило войной. Стараюсь после этого побыть некоторое время наедине с собой или измотать свой организм тренировкой, жарой, найти отдушину в выпечке или книжке. Некоторые утешаются алкоголем, но это слишком ненадёжно и кратковременно. Диковато наблюдать за коллегами, хирургами-травматологами, переходящими в таких случаях на циничные шуточки. Как‐то присутствовал на дне рождения Щукина и Ко. После нескольких тостов некоторые из присутствующих ушли на операцию (в тот день было много раненых, преимущественно подрывов на фугасах). По возвращении с неё один из оперировавших достал из принесённой с собой баночки кусочек мышечной ткани и показал присутствующим. Как он потом объяснил, это был препарат из ампутированной голени, предназначенный для гистологического исследования. Зачем только он нужен был на общем застолье, я так и не понял.

Часть вещей уже перенёс в госпиталь, где выделили комнату на пару с окулистом. Друг Эдик получил предписание о замене, едет служить в Волгоград на должность психолога батальона. Без него будет совсем одиноко, даже поболтать вечером на балконе не с кем. Из старой смены осталось только два человека, один из них спился, о другом я упоминал выше. На днях был на проводах ребят из «старого» батальона. Грустно было. Вроде бы и не близко общались, но за это время успели как-то сблизиться. В новом коллективе пока не встретил друзей-товарищей. Наверное, ещё не вышли положенные сроки. Или, быть может, это профессиональное разделение, связанное с особенностями врачей-специалистов.

Перечитываю, получается что-то совсем невесело. Но в этом я не сознаюсь – вид понурившегося психиатра-психолога будет отпугивать окружающих. Ведь здесь психиатр – это последняя инстанция, которая некоторых останавливает от рокового шага.

Хотя это я, наверное, преувеличил, но мысль мне понравилась.

Сегодня передо мной сидел парень и десять минут плакал, а я просто молча наблюдал за ним. Ему не нужны были слова утешения – он сам многих утешал. Я ему сказал, что такие, как он, не ломаются, им лишь иногда необходима профилактика.

Наверное, я немного загрузился своими больными и рассуждениями о них. В настоящее время в этом частица моей жизни, хоть и небольшая.

Часто ощущаю себя в своеобразном вакууме. Да, вокруг много людей. Они приходят на приём, рассказывают о своих проблемах, недугах, опасениях, просят дать совет; есть товарищи – коллеги по работе. Но в целом чувствую себя одиноким в этом море общения. Иногда пытаюсь наладить какие-то мосты, но они больше носят призрачный характер, поскольку я интуитивно или подсознательно чувствую их зыбкость. Друг, которого я здесь приобрёл и с которым долгое время делился тревогами, уехал по замене в другую часть. Я долго переживал в ожидании расставания, но, как впоследствии оказалось, самым тягостным в этом было лишь время ожидания и собственно само расставание.

Сегодня обычное воскресенье. Уже полдень. Я опять дежурю по госпиталю. Все выходные прошедшего месяца прошли аналогичным образом. Дежурства, конечно, отличались одно от другого: количеством поступивших, происшествиями и прочими нюансами. Правда, сегодня до сих пор никто не поступил – нонсенс для госпиталя.

Учитывая последние события (подрыв «коровы» и гибель ста двадцати четырёх пассажиров), перелёты из Ханкалы стали практически невозможными. Вылеты больших транспортных вертолётов МИ-26, бравших на себя львиную долю по доставке пассажиров в Моздок и обратно, запретили, так как вдруг нашлась инструкция, которая ограничивает их использование для перевозки пассажиров во время ведения боевых действий ввиду их низкой манёвренности. Теперь для этих целей ввели «более манёвренный» бронепоезд.

Конечно, никакой бронёй он не обшит. Обычный состав из плацкартных вагонов, по бокам пара танков, БМП и пушек, плюс несколько платформ со щебнем, спереди и сзади. Но вертушки раньше летали каждый день, а бронепоезд ходит один раз в неделю и вместо сорока минут тратит на маршрут Ханкала – Моздок десять-одиннадцать часов. Это объясняется тем, что опасные участки он проходит со скоростью пешехода, а точнее, идущих впереди сапёров с миноискателями. Хотя и последние не обеспечивают надлежащей безопасности. Так, вчера снова подорвали воинский эшелон – на этот раз пострадали вагоны с горючим.

Как-то вечером в госпиталь поступило много тяжелораненых милиционеров. Некоторые из них нуждались в эвакуации в военный госпиталь Моздока. Уже начался отпуск, и я не знал, как выехать из Чечни. Предложили сопровождать их во время полёта, так как они находились на искусственной вентиляции лёгких (аппаратном дыхании). В Моздок мы долетели без происшествий на эвакуаторе – вертолёте МИ-8.

В Моздоке я повстречал трёх своих бывших однокурсников, а ныне ординаторов второго курса Военно-Медицинской академии. Они проходили стажировку (усиливали кадры) в местном госпитале. Для них, считающих поездку в Северную Осетию чем-то героическим, были непонятны мой выбор и моя осёдлость в неспокойных местах. Впрочем, неудивительно, бывали случаи, что некоторые офицеры отказывались от таких командировок и даже увольнялись из армии.

Из Моздока мы вылетели транспортником в Ростов-на-Дону и затем в Москву, где я пробыл полдня. Успел купить себе кроссовки – мои быстро развалились на пробежках по чеченским дорогам. Утром уже вдыхал смог в Санкт-Петербурге. Пробыл в северной столице меньше трёх дней – и снова в дорогу. Планировал стартовать в ежегодных соревнованиях «Испытай себя» и выступить на дистанции в сто километров, но из‐за тумана и гари от горящих торфяных источников соревнования отменили. Чтобы как‐нибудь это компенсировать, совершил длительную пробежку по набережным Санкт-Петербурга. В итоге преодолел семьдесят километров, получив моральное удовольствие от проделанной работы.

Будучи в Питере, зашёл на кафедру психиатрии, повстречался с ребятами. Удивительно, но некоторые испытывают разочарование в выборе и связывают это как с низкими доходами от военной службы, так и с внутрислужебными проблемами. Задумываюсь по поводу дальнейшего профессионального развития.

Перед отъездом сдавал итоговую проверку своей деятельности приезжавшим к нам «гостям» из Питера, Ростова, Москвы. Получил оценкухорошо». Прозвучал вопрос о моих планах, и, как мне пообещали, что поступить в клиническую ординатуру не составит труда. Но что ждёт меня по распределению через три года? Ехать далеко уже не хочется. Хотя соблазн оказаться снова в Питере и окунуться в его бурлящую жизнь – велик!

По работе нередко сталкиваюсь с людьми, находящимися под влиянием какой-либо зависимости – будь то алкоголь, наркотики или банальные бензин и краски. Возможностей для длительного их лечения я пока не имею – нет ни обособленного отделения, ни подготовленного медицинского персонала. Поэтому првожу им трёхдневную корректирующую терапию и перевожу на последующее лечение в базовые госпитали. Хотелось бы, чтобы это стало временным неудобством. Раньше на подобных больных даже не заводили истории болезни, и они по документам уходили в прифронтовые госпитали.

С жильём пока у нас стопор. Все силы были брошены на строительство школы, и про второй корпус общежития забыли. Школу открыли, как и полагается, 1 сентября (приняла она в свои стены порядка тридцати ребятишек). Но про нашу общагу так и не вспомнили. Теперь на очереди детский сад. Зачем строят? Ведь после катастрофы 19 августа всем стало понятно, что мирной жизни в Чечне нет и не будет. На том вертолёте погибли сотрудники госпиталя и военнослужащие предыдущей части, где я служил. И даже здесь, в форпосте российских войск – Ханкале, – нет надлежащего уровня безопасности.

Интересно, что школа была рассчитана как на детей военных, так и на маленьких жителей Грозного, которым даже подарили два школьных автобуса. Но школа так и не приняла всех своих учеников. Да и экология оставляет желать лучшего. Вновь разбомбили уже потушенные год назад нефтяные скважины, и теперь они, как в былые времена, своими факелами подсвечивают ночное небо Ханкалы.

Сейчас в гарнизоне эпидемия сальмонеллёза, госпиталь не справляется с количеством заболевших этой инфекцией, и их каждый день вывозят партиями в госпитали Северной Осетии. Сальмонелла, как правило, обитает в пище или воде и вызывает расстройство кишечника.

Сегодня должен был поехать на занятия по правилам проведения всероссийской переписи населения в комендатуру Грозного, но бронированный уазик коменданта Ханкалы, обещавший меня туда доставить, проехал мимо, так и не отреагировав на мои приветственные знаки. Признаться честно, и я не горел особым желанием посещать такие места. К моим повседневным обязанностям прибавилась ещё одна – проведение переписи личного состава госпиталя. Этому я рад, поскольку появилась возможность под благовидным предлогом со всеми познакомиться.

С августа временно исполняю обязанности начальника приёмного отделения, так как штатного врача отправили на пятимесячную учёбу в интернатуру. Провожу утренние пятиминутки, инструктажи по оказанию неотложной медицинской помощи с медицинскими сёстрами, решаю какие-то организационные вопросы – работа кипит. Мне нравится – и основной работе не мешает, и заполняет время необычными событиями.

Октябрь вышел для меня напряжённым месяцем в плане работы, тренировок и размышлений по поводу дальнейших перспектив. На работе уверенно совмещал мыслимые и немыслимые, а порою нежелательные обязанности. Крутился, удивляясь своему проворству… хотя вру – не удивлялся. Интересной работы, что приносила бы удовлетворение от сделанного, давно не попадалось. Вместе с тем в подсознании постоянно витала мысль о предстоящем отпуске, которую связывал как с возможностью оценить свою спортивную форму и помериться силами со старыми и новыми соперниками, так и разрешить некоторые вопросы.

Я бросался от поликлиники к приёмному отделению (в первой вёл приём, во втором замещал начальника отделения), от реанимации, где реконструировались заблудшие души любителей закваски, до госпитальной палатки, где проходили отборы лиц, официально заявивших себя психическими больными и готовых пройти курс реабилитационного лечения с последующим освидетельствованием и досрочным увольнением из рядов ВС РФ.

Это, конечно, не значит, что я скептически отношусь к жалобам, но в последнее время я часто и в ультимативной форме слышу заявления: «Доктор, я болен, я хочу домой, а вы такой всесильный и не хотите пожалеть меня и моих родителей…» Бывают, конечно, вариации, но чаще после такой наглости я выпроваживаю за дверь, из-за которой доносятся комментарии об уходе на минное поле, или в плен, или ещё куда-нибудь. Нет, конечно, мне жалко таких ребят. Всех! Хотя бы за то, что не получили в нашей стране нормальной армейской житовухи..

Хотя настроение вроде бы хорошее. Радуюсь, а чему – не понимаю. Гемартроз коленного сустава, нога в гипсе, план годовых тренировок и осенних соревнований полетел или рухнул, впереди операция, за которой обещают следующую, но мне кажется, что всё будет хорошо. В сравнении с моими соседями по палате, которых сегодня доставили с поля боя, моя нога – пустяки. Когда стал невольным слушателем историй их недавних подвигов, внутри, где-то глубоко почувствовал и зависть, и ущемлённость выбранной стези, и гордость за наших ребят, стоящих на голову выше более оснащенных арабов; или это сейчас пришло, во время написания – не знаю, а может, и не приходило вовсе ничего?

Никогда бы не мог подумать, что окажусь в таком плачевном положении. Но месяц, видимо, действительно был слишком напряжённым, взять хотя бы перепись с её поездками в Грозный, где находился штаб мероприятия. После каждой вылазки в душе обращался ко Всевышнему с благодарностью за то, что всё прошло благополучно. Страха, того, животного, который бывает, когда в первый раз прыгаешь с парашютом, тонешь в воде или попадаешь под обстрел, уже нет и в помине. Есть что-то в понимании, что случай или фатум движет твоим сегодняшним бытием.

Как-то перед поездкой в город Грозный генерал Безфамильный хвалился своей модной амуницией: бронированный уазик, бронежилет, автомат и автоматчики, гранаты за пазухой. Затем последовало ещё более дурацкое продолжение: «А что, есть у вас, доктор, скальпель?!» На что я сказал, что я психиатр по специальности, а от умело пущенной «мухи» все его прибамбасы не спасут… Наверное, обидел седовласого, но мне плевать, не я первый начал.

Иногда возникает тяга к риску, эдакая убеждённость, что я готов совершать подвиги или необдуманные поступки. Для чего, кого? От скуки, от нехватки эмоций, от желания полнее охватить, почувствовать, пережить. Некоторые связывают это с адреналином, другие приписывают эндорфинам. Я согласен, что есть такие гормоны, белки, которые активируют наше сознание, заставляя взбудоражиться почище кружки чифиря или заварного кофе. Но кроме них есть что-то ещё, что не подлежит химическому обоснованию.

Это можно сравнить с тем, когда, подобно слаломисту без лыж, ты несёшься вниз по заснеженной бурятской сопке, интуитивно перепрыгивая через поваленные деревья. И понимаешь, что можешь не рассчитать своей сноровки и остаться лежать, уткнувшись лицом в снег или камень. Тогда и начинаешь – даже нет, не тогда, а потом, когда уезжаешь из Бурятии – чуточку взрослеть и переваривать происходящее с тобой. Не хочется называть это лотереей.

Недавно побывал в чеченских сопках. Правда, не особо хотел выезжать в эту командировку – прежде всего потому, что не видел пользы от грядущей работы. Предстояло осмотреть ребят отдалённых гарнизонов (Борзой, Калиновская, Шали) на наличие у них психиатрической патологии. Как будто речь идёт о вирусном гепатите, который может протекать скрыто! Она, то бишь патология, либо есть, либо нет. Как правило, это написано на лице, если она явная, то видится окружающими и без присутствия психиатра. Но в Ростове-на-Дону, в штабе Северо-Кавказского военного округа виднее.

Началась поездка весело! Пока добирался до взлётки (дело было после дождя, а санитарные машины ожидали поступления раненых), заехал более чем по колено в жижу чеченского пластилина. Стою я так: за спиной походный рюкзак, в одной руке сумка с ноутбуком, в другой пакеты с электроплиткой и электрочайником (выезжал ведь в неизвестность, и всё могло сгодиться) – и думаю с периодичностью «одна мысль в три секунды»: «Кто бы мне помог и для чего это мне надо? Как долго здесь можно проторчать? Как бы не съехать ещё глубже?» Простоял бы долго, если бы не проезжающий грузовик, который заехал передними колёсами в нашу лужу-жижу, и водитель «щиро» предложил свою руку и помощь.

От места в кабине я отказался – и так не знал, чем можно выразить свою благодарность за спасение, не хватало ещё испачкать салон. Так и доехал до взлётно-посадочной полосы с ветерком и брызгами от колес на моей спине на передней подножке грузовика, попутно истекая грязью из башмаков и штанин. Вид у меня был самый что ни на есть презентабельный, особенно для проверяющего.

На взлётке лужи оказались чище и мельче, так что перед посадкой в салоне наводил лоск на берцах. После чего познакомился с лётчиками, которые меня приняли за прокурора, как потом оказалось – из-за сумки с ноутбуком. Но когда узнали, что психиатр, то затащили в кабину, и целый час до отлёта я слушал их страхи и согревал себя предложенным дагестанским коньяком.

Вместе со мной в Борзой летело несколько солдат, которые в течение неизвестно долгого времени жили или бомжевали неподалёку от боевых машин в ожидании необходимого борта. Второй глагол им больше подходил, так как их внешний вид очень подчёркивал их образ жизни. Загадкой оставалось лишь то, где они брали еду. Хотя всегда есть, что украсть и кому это продать.

Вылетев из относительно тёплой Ханкалы, где ещё не было желтизны на деревьях и вовсю молодилась свежая трава, я уже спустя четверть часа увидел заснеженные сопки с побуревшей листвой и почувствовал запах близкой зимы. Даже несколько содрогнулся от контраста. Не успев отойти от зуда в носу после подъёма и спуска «восьмёрки», я двинулся дальше.

Следующим стало знакомство с командиром полка, которого я проигнорировал, перелезая через вертолётный заборчик, хотя подсознательно чувствовал его суровый взгляд на своём отклоняющемся от устава виде. Он, как обычно в таких случаях, дал понять, кто здесь является вельможей, а кто вассалом, пообещав отправить меня обратно через месяц. Притом что вертолёты летают в северном направлении раз в две недели (при отсутствии ЧП), а срок моей командировки не предполагал задержки более чем на три дня. В завершение немолодой полковник обозвал меня «диким офицером», правда, за глаза, то есть в спину, но это для меня было скорее комплиментом.

Следующим моим шагом на высоте 1200 м над уровнем моря был поиск воды для ножной ванны, стирки и остаточной обработки обуви. Оказалось, на таком высоком уровне это дело сложное. Водопровод тянется из какого-то отдалённого уголка на протяжении одиннадцати километров, и часть труб смыло сдвигом почвы во время дождей, так что уже несколько дней обитатели гарнизона жили тем, что сливали остатки драгоценной жидкости из системы отопления, которая, естественно, не функционировала. Но благо таяние горного снега оставляло после себя множество луж, и, заслав одного из солдатиков в указанном направлении, я спустя некоторое время очистил себя от ханкалинской грязи.

Работы, как и предполагал, особенно не было: приводили и приходили кто угодно и с чем угодно. Конечно, был некоторый процент и профильных больных, но их и без меня было кому обследовать и отправлять на эвакуацию (в штате медроты имелся врач-психоневролог). Кто только не приходил: энурезники (те, которые мочатся в постель), дефицитчики (те, которым необходимо полноценно питаться, чтобы догнать сверстников) и праздные любопытствующие из серии «погадайте мне на картах и скажите, что меня ждёт и каков я». Многие считают, что психиатр с первого взгляда может определить, кто перед ним, а если ещё и проведёт тесты, то расскажет всё прошлое, будущее и настоящее. Конечно, это близко к истине, но лишь отчасти.

Правда, я приобрёл новых приятных знакомых в лице местного психиатра и стоматолога. Мы проводили вместе долгие вечера без света, а утром, умывшись стаканом газировки, побрившись и почистив зубы из одноимённого и неиссякаемого сосуда, приступали к изучению – кто душ, кто ртов, кто мух на стекле.

Но знакомство с местностью было бы неполным без пробежки. И вот, нацепив медицинскую косынку-бандану на лоб, вставив плеер в уши, под звучное Ramstein я выдвинулся на обследование не столь отдалённых уголков местного гарнизончика, выискивая трассу покруче да потяжелее, попутно любуясь горными красотами и представляя себя где-то на учебно-тренировочных сборах в Кисловодске. Я решил, что раз уж застрял, то надо пользоваться моментом и использовать особенности ландшафта для повышения своего мастерства в беге в горку.

Но в один прекрасный день я не разошёлся с мчавшимся сверху КамАЗом. Управлявший им местный джигит обдал меня холодным ветром, а я, лавируя меж потоками воздуха и пыли, влетел всеми четырьмя конечностями в твердый грунт вперемешку с торчащей из него проволокой и арматурой. Успел подумать о плеере, который вырвался из моих рук так же стремительно, но остался цел. То было не первое падение за этот месяц, но я не думал, что оно окажется настолько серьёзным. Через боль я пробежал ещё пять километров, пытаясь доказать самому себе, что ничего не произошло. Но когда ночью колено увеличилось вдвое, а утром следующего дня я не смог полноценно передвигаться (шёл, держась за стену), то понял, что влип и пора улетать на основную базу, на реабилитацию и рентгенографию.

Даже после рентгенографии я продолжал думать, что всё ерунда, пока не оказался на операционном столе и доктор травматолог не продемонстрировал количество извлеченной крови, прокомментировав это соответствующим образом: «С бегом покончено, Слава… Пора переходить на плавание и шашки». Хотя я продолжаю считать, что он несколько сгустил краски.

Но я нахожу что-то новое и в сегодняшнем своём положении. Хожу по гарнизону на костылях – качаю верхний плечевой пояс и мышцы спины. Уже натёр мозоли в непривычных для меня местах – под мышками. Решил шестёрку пройти по старой памяти. Веду приём у постели. Обычно говорят: «У постели больного». В моём случае словосочетание несёт несколько иной смысл, но пациентов это не смущает. Изучаю то, чему раньше не было возможности уделить времени. Опять же – испытываю новые ощущения. А как без них?

P.S. Сегодня мне сделали вторую операцию. Доктор заверил, что иду на поправку, но окончательно станет всё на свои места месяца через три, когда наступит холодный период травмы и можно будет где-нибудь в Ростове сделать артроскопию.

Хочу похвастаться, что дела мои идут нормально. Сделали мне три пункции на правом коленном суставе. После трёх недель снял гипс. Ещё через три дня забросил и костыли. Сейчас осталось лишь небольшое прихрамывание. Официально ещё не выписали, но к рабочим обязанностям приступил уже давно, так как от безделья начали «закипать мозги».

К тому же, когда вокруг всё бурлит, невозможно усидеть на одном месте, тем более «улежать». Сначала гулял на костылях по пять-шесть километров – натёр кучу мозолей, но вскоре привык. Подумываю о том, чтобы начать тренировки, но лечащий врач меня отговаривает от этого безрассудства. Однако энергия прёт через край, а направлять её куда-то надо. Вкладываю всего себя в работу, но ощущаю, что мне этого не хватает, хоть я и загружен с утра до вечера.

Работы в последнее время прибавилось – то ли это связано с расширением моего объёма движений, то ли с моей патологической склонностью к поиску дел. Осталась одна неделя до открытия психоневрологического отделения. Срочно комплектуем кадры – больше, конечно, ищем, так как в здешних условиях невозможно найти санитарку за двести долларов в месяц. Наверное, Ханкала портит людей деньгами и соблазнами. Кроме кадровых вопросов возникает ещё масса парамедицинских аспектов, которые приходится решать в неотложном порядке. А тут ещё на днях меня временно назначили на должность ведущего терапевта нашего госпиталя. Я, конечно, ценю наше командование за оказанное доверие, но проблем это нисколько не убавляет.

Из хороших новостей – наконец получил квартиру из госпитального фонда. Конечно, я и раньше не был обделён жильём: мне выделяли комнату и в госпитале, и в трёхкомнатной квартире жилого дома, недалеко от работы. Но комната в госпитале как-то больше походила на временное помещение, а квартира из-за относительной удалённости (в ночное время тоже бывают вызовы) служила скорее местом для разгрузки.

Сейчас же я получил комнату (20 м²) в двухкомнатной квартире. Блочную пятиэтажку только недавно сдали после строительства. Квартира просторная, высокие потолки. Есть электроплита с духовкой, что немаловажно – я люблю иногда что-нибудь испечь для себя и друзей. Хотя когда работает дизель, плиты не подключаются из-за низкого напряжения. Тогда жарю пирожки или драники (картофельные котлеты) на переносной плитке. Кроме того, я получил большой кабинет для приёма больных, который сейчас обустраиваю. Хочу поставить в нём аквариум и завести рыбок. Не знаю, приживутся ли они в местных условиях и подойдёт ли вода. Буду экспериментировать.

Бегать перестал. Ещё два месяца нельзя нагружать сустав. После Нового года нужно будет провести артроскопию где-нибудь в крупном городе. Набрал пять килограмм, так как аппетит снизился лишь незначительно.

У нас всё так же беспокойно. С каждой неделей ситуация в гарнизоне накаляется. Из-за участившихся падений запретили все полёты вертолётов. В небе над Ханкалой постоянно висят сигнальные ракеты – защита от врага. Движение автотранспорта прекратили. Телефонную связь отключили. Эвакуация больных в Моздок производится на бронепоезде, который периодически обстреливают и подрывают. Теперь больных в пути также сопровождает врач и медицинская сестра, так как дорога занимает десять-двенадцать часов и необходимо оказывать лечение. Едет он со скоростью не более двадцати километров в час, чтобы могли работать сапёры и РЭБовцы, но и это не спасает от заложенных мин и фугасов, так как и бандиты постоянно совершенствуют диверсионно-подрывную работу.

Вчера опять привезли кучу раненых – кто с поля боя, кто с подрывов. Вызвали на консультацию больного – ампутанта обеих нижних конечностей повыше коленных суставов. Но даже оперировавшие его врачи молча соглашались, что он уже не жилец. Также в последнее время часто приглашают на консультации и лечение острых неврозов, возникающих после психотравм. Люди ведут себя просто непредсказуемо. Вчера начал выводить из горя мать, которая в течение недели потеряла двоих сыновей, и список пострадавших можно продолжать бесконечно. Вот и сейчас вовсю сигналит «санитарка» – знак того, что привезла тяжелораненых.

Сегодня запланировал открытие терапевтического отделения во вновь построенном корпусе. Намечен праздничный банкет. На двадцатые числа месяца намечено открытие отделения психоневрологии. Уже частично набран штат и оборудованы палаты.

Благополучно открыл терапевтическое отделение. Сейчас исполняю роль начальника этого отделения и ведущего терапевта госпиталя. С первых дней столкнулся со сложными и интересными больными. Отделение достаточно большое. Сейчас лечится больше пятидесяти человек, а врачей только двое. С утра выхожу в отделение, чтобы ознакомиться с больными и изменениями, произошедшим за ночь. Потом до обеда веду приём у себя в кабинете как психиатр и после до поздней ночи нахожусь в отделении. И так – ежедневно. Иногда вызывают в ночное время, когда поступают тяжёлые пневмонии или другая соматика. Воскресенье не является исключением. Но мне нравится такой ритм. Я чувствую пользу и внутреннее удовлетворение от проделанной работы.

Опять мой отпуск откладывается на неопределённое время, так как моего коллегу-невропатолога отправляют в составе ВМГ (войсковой маневренной группы) на зачистку. Насколько это затянется – неизвестно, всё будет зависеть от погоды в горах и прочей дребедени… Не исключено, что новый год буду встречать в местных условиях, так как на десять дней будет отдан приказ «Стоп колёса!». Обслуживающий ранее подобные выезды медицинский батальон передислоцировали в Шали, и теперь их миссию будут выполнять врачи госпиталя.

Авиасообщение практически остановлено из-за активности боевиков. Несмотря на это, жителей Ханкалы ежедневно травят едким удушливым газом – окуривают окрестности и аэродром, чтобы защитить беззащитные машины. Мнржество людей страдает от осложнений бронхиальной астмы и бронхитов из-за таких «химических атак».

С недавнего времени по телевизору стали прерывать прямую трансляцию центральных программ и сообщать о том, что в окрестностях сосредоточена банда, целью которой является уничтожение объектов образования и здравоохранения нашего городка с последующим захватом заложников. Люди и так напуганы последними событиями, когда у многих на глазах летали ракеты над головами, падали вертушки, из которых «высыпались» пассажиры. После такого ежечасного видеопрессинга, где показывают расстрелы наших солдат боевиками и наоборот, количество больных у меня прибавилось. Порою в день доходит до пятидесяти человек. Естественно, что при таком наплыве о полноценной помощи и говорить не приходится, так как физически просто не хватает времени. Скорее это похоже на конвейер, где успеваешь лишь записывать жалобы и выписывать рецепты на таблетки.

Стараюсь как-то искать пути для выхода своего эго, так как, исключив бег из своего ежедневного рациона, я лишился дополнительного личного психотренинга. В последнее время я ничего не читаю. В ежедневное меню включил для себя приготовление блюд, что доставляет массу удовольствия как мне, так и моим знакомым, которые порою приглашают меня что-нибудь приготовить.

Несколько дней ходил качаться в спортзал. Но недолго, так как чувствовал, что делаю это через «не хочу» и от упражнений лишь становлюсь грузным. Сегодня, правда, пробежал первые четыре километра по сырым Ханкалинским улочкам. За эти полтора период комдив построил много бетонных заборов, которые закрыли мои старые маршруты, но маленький километровый круг по бетонке остался.

Первого декабря у нас, как и полагается, началась зима. Выпал первый снег и ударили морозы. Правда, это продолжалось лишь четыре дня, и сегодня все опять сбросили с себя зимние бушлаты и шапки.

Начал готовить документы для поступления в клиническую ординатуру в 2003 году по специальности «психиатрия». Начальник госпиталя дал добро, и до первого января я должен всё собрать, чтобы отправить их по инстанциям: Владикавказ – Ростов-на-Дону – Санкт-Петербург. Но часто задумываюсь над тем, что лучше, чем сейчас, возможно, не будет. Хорошая зарплата (закрывают по десять-двеннадцать дней в месяц), большой отдельный кабинет, просторная квартира, насыщенный рабочий график. В сентябре, будучи в Питере, посетил своего коллегу-ординатора, с которым мы учились в Ростове. Он был разочарован психиатрией, зарплатой и перспективами. Заочно разочаровался и я. С тех пор и нахожусь в размышлениях по поводу своего будущего.

Место в Ростове заняли. В Краснодаре психоневрология сгорела и сейчас базируется в подвале. Что творится в Волгограде – не знаю. Хотя знаю, что на то место метит психиатр из Владикавказа (тот, который раньше был начальником в Моздоке). Мой начальник написал рапорт с просьбой о переводе его в комендатуру, но я к этому серьёзно не отношусь.

Дни пролетают незаметно. Вчера было воскресенье. Я дежурил в приёмном отделении. Опять столкнулся с отголосками войны, проявившиеся в молодых искалеченных телах. Каждый раз жутко смотреть на распотрошённые минами нижние конечности, где оторванные, где превращённые в кровавое месиво. А когда после операции он спрашивает: «Доктор, оставили ли мне хоть одну ногу?» – видеть его потухшие глаза…

На следующий день стараюсь уйти от работы, чтобы как-то развеяться от наплывающих грустных мыслей. Пробежался по свежевыпавшему снегу, сходил в спортзал, в гости к бывшим пациентам, с которыми мы стали друзьями, попил пива и опять допоздна сидел на работе. Сейчас как раз открылся сезон пневмоний, и отделение загружено на сто десять процентов за счёт поставленных дополнительных коек.

Они жили в соседних домах на улице Лизюкова и учились в параллельных классах Воронежской средней школы, но почти не общались. Иногда играли в футбол, но за разные дворы.

– Привет! Меня зовут Петя! – сказал тот, что был из нечётного дома.

– А меня Вася! – ответил ему тот, что жил в чётном. – Тебя уже покупатель отобрал?

– Да. Поеду в хабаровскую пехоту. Хошь, давай вместе махнём?

Так и познакомились. Десять дней в плацкартных вагонах пролетели незаметно. За это время они впервые попробовали сигареты и вкусили беленькой, после чего чуть не опоздали на поезд на станции Могочи. Их было два десятка из Воронежа, но всех разбросали по разным весям Приморского края, а Вася и Петя служили в одном взводе. Ходили в наряды через день, сидели на гауптвахте по очереди да красили плац перед приездом командующего.

В часть прислали разнарядку на солдат для дивизии в Чечню.

– А махнём? – спросил один из них.

– Почему бы нет? Хоть мир посмотрим да оружие вместо лопаты потрогаем… Что нам тут в сопках прозябать!

Рапорта написали под диктовку замполита. Все довольны – и командир, так как была негласная установка отдавать худших из худших, и солдаты с улицы Лизюкова, которым до этого говорили, что они попали в «Жемчужину Приморья», и которых пугали мысом Дежнёва.

В новом батальоне они быстро освоились, познакомились с земляками из Воронежской земли. Вместе прошли слаживание под Тамбовом, вместе лежали на шпалах под эшелоном и отстреливались от первых настоящих врагов. А вечером купили бесланской водки и выпили за боевое крещение. Вместе получили сержантские лычки и через год вовсю колесили на броне по чеченской земле.

– Может, на контракт останемся, Петь?

– Давай. Чё дома-то делать?! Заодно и деньжат подкопим на квартиру.

А через год в батальон пришла разнарядка: отправить двух сержантов в школу прапорщиков, и вскоре они уже обмывали свои первые звёзды, ловя их зубами из опорожнённых кружек. И так же вместе на соседних очках они провели почти бессонную ночь, так как алкоголь норовил вырваться из них…

– Жалобы к психиатру есть?

– Нет.

– Алкоголь, курение, наркотики?

– Наркотики – нет. Остальное как у всех.

– В семье больные алкоголизмом, шизофренией есть?

– Док, вы что, меня не помните? Вы у нас начмедом два года служили.

Я посмотрел на сидевшего передо мной виновато улыбающегося прапорщика с обсыпанным угрями лицом и вспомнил его. Ещё бы! Два друга с улицы Лизюкова. Их ещё дразнили котятами те, кто помнил этот советский мультфильм.

– Помню, конечно. ВВК-то зачем проходишь?

– Прокуратура направила.

– Украл что иль солдата избил?

– Хуже.

– Ну, рассказывай.

– Игрались мы с Васей в кубрике. Дуэль понарошку на десяти шагах. Я забыл, что у меня патрон в патроннике лежит. На выезде загнал его, и из головы вылетело.

– И что теперь?

– Следак сказал, что с меня двадцать тысяч и, может быть, условно дадут за непреднамеренное. Док, может, у меня какая болезнь есть по психиатрии?

– Нет. Ты здоров: «А» – годен к военной службе.

Работы в последнее время, к счастью, предостаточно. Открылось первое психоневрологическое отделение в Чеченской Республике, и это безмерно радует. Сдал дела по терапии штатному начальнику отделения. Осталось десять больных, долечиваю. Принимаю первых пациентов психоневрологического профиля. Всё идёт так, как хочется. Сегодня взял на себя обязанности начальника приёмного отделения. Тоже здорово. Дней через десять опять буду врио терапевта.

Порою приходят больные разного профиля. Возникают интересные ситуации, когда пытаешься разобраться, с чем они пришли.

Для отпуска пока не созрел: ловлю себя на том, что давно не жил так полноценно.

Попробовал сделать несколько пробежек, но старая травма ещё даёт о себе знать. Продолжаю дальше толстеть.

На днях был на рынке. Там так же, как и в телевизоре, уже пахнет Новым годом. До нас ещё не дошло. Может быть, через недельку почувствуем.

О плохом – ни слова, так как его было немного.

Встретил однокурсника из академии – Игоря Т. Но не узнал, даже после того, как он снял шапку. Он располнел, облысел и своими речевыми оборотами напомнил мне дебелого десантника, а не врача-интеллигента. Он был в командировке – начмедом отряда ВДВ. Я помог ему с получением медицинского имущества. Стояла непогода, колонны в горы формировались редко. И он жил у меня в общаге, каждое утро уходил, прощаясь, и приходил под вечер с грустным лицом. За совместные семь лет учёбы мы не общались так много, как за два дня в Ханкале. А где-то в горах ждали медикаменты, продукты, дрова.

30.12.2002 г. приходил Жура. Месяца три мы с ним не общались, так как я в него запустил пустой бутылкой из-под шампанского (он опять что-то взял без разрешения). Но после его приезда из отпуска, где он поправился на шестнадцать килограмм, отшения изменились. Накануне праздника посидели у меня в кабинете: попили хорошего коньяка, поболтали и разошлись – он на построение, я в приёмник. Эпизодически забегаю в 32-ю квартиру «Титаника»: попить чайку да переброситься новостями. Но это бывает всё реже и реже. Часть ненужных вещей я оставил там. Пришёл к выводу, что жизнь на территории госпиталя интереснее, цивилизованнее и безопаснее.

Свет и горячая вода бывают практически постоянно. В двушке живём пока вчетвером. Ребята нормальные. Из Таджикстана, Дагестана, Ставрополья и Северной Осетии. По очереди моем полы, посуду и выносим мусор. Бывают, конечно, разногласия, но редко. Чаще с начальником моего отделения. Но я его или не замечаю, или игнорирую. Он обижается на моё равнодушие, но его алкогольный юмор меня не трогает. Кто-нибудь постоянно на работе или на дежурстве, так что не толкаемся.

Отношение к квартирантам в госпитале отличаются в лучшую сторону. Нам выдали посуду, меняют бельё, на входе сидит консьержка. В квартире есть электроплита, телевизор, холодильник, утюг и прочие удобства, которые скрашивают уют докторов. В подъезде довольно безопасно, и входные двери мы часто забываем закрывать.

По вечерам устраиваем вечеринки с танцами и вызовами патруля на дом. Комендантша – свой человек. Её подружку я выводил из делирия, и теперь она ко мне благосклонна.

Вообще жизнь изменилась в лучшую сторону. Всего, конечно, не описать. Разумеется, бывают тёмные полосы, но не такие, как раньше. Я перестал убегать из Ханкалы, с сентября сижу на одном месте – самый длительный период безвыездного моего пребывания в Чечне. Казалось бы, давно пора в отпуск за 2002 год, но не тянет. Получаю настоящее удовлетворение от своей работы и жизни, хоть и засиживаюсь до полуночи над историями болезни или беседами с больными. Порою накатываются волны дистимии, как сегодня, но это носит скорее эпизодический характер.

Наше отделение базируется в соседнем крыле с приёмником, где раньше проживали работники госпиталя. Развёрнуто двадцать пять коек, но доходит до тридцати человек. Я был компьютерным дизайнером, когда решался вопрос о том, как развернуть ПНО, КВО, терапию и инфекцию.

Приходила Лена – психолог от сапёров. Приятно поболтали. Протестировал её на модном ГРУшном Люшере, доставшемся мне от Степана. Она даже цитаты для себя записала на листик. Говорит, что новая работа меня изменила. Но я в последнее время отошёл от тестирования – уж слишком энергоёмкий это процесс во временном отношении. Теперь провожу тесты лишь для развлечения или для души.

Новый год отметил здорово. Сходили на Рампу – накупили себе всякой всячины, получили подарки от отдельных продавцов, что меня очень удивило. Выпили по бутылке семёрки на заснеженных деревьях. К вечеру наготовили салатов, испёк два торта. Постреляли из ракетниц, набедокурили танцы до утра. Сегодня весь день отдыхаем – отмечаем день рождения офтальмолога (из краснодарского госпиталя). Но так как праздники продолжаются не первый день, то я решил откосить.

Сейчас как раз открылся сезон пневмоний и алкоголиков. Отделение загружено на сто десять процентов. Недавно столкнулся с коллективным протестом солдат 71-го полка, которые решили отравиться дурманом. Двоих откачивали в реанимации (была остановка сердца), ещё пятерых – у меня в отделении. Давно не работал в таком экстриме: приходилось удерживать обезумевшие выгибающиеся тела, чистить содержимое их желудка-кишечника, перевязывать отвязывающиеся руки-ноги, инфузировать и так далее. 71-й МСП (мотострелоковый полк) поставляет около тридцати процентов всей патологии. Вызвал на подкрепление медсестёр, помощниками выступали солдаты из гарнизонной комендатуры. Сейчас оказываю шефскую помощь полку – каждый месяц совершаю походы в медроту, но справиться с потоком больных пока не в состоянии. Ежедневно приходят обмороженные, суицидники, приносят на носилках ослабленных солдат с тяжёлыми пневмониями.

Не ощущаю себя терапевтом, хоть и лечу с успехом пневмонии, гастриты, пиелонефриты и прочую патологию. Порою не всегда удаётся вовремя сгруппироваться, когда приходит больной и непонятно, что у него болит: голова, нервы или сердце. Ещё раз убеждаюсь, что нельзя быть универсальным врачом.

Часто встречаю Геннадия (замполита РЭБа) и Ольгу К. (медицинскую сестру батальона РЭБ). Они сейчас лечатся в отделении психоневрологии. Смешно и неловко было принимать от них конфеты, набор инструментов, туалетный гарнитур, торт и прочую мелочь. Я сначала думал, что это проверка, но ошибся. Первый пытается сбежать от комдива, вторая – от начмеда с комбатом.

Познакомился с новым психоневрологом из Борзойской медроты – профессионал своего дела, попал по призыву. Я позавидовал тому количеству шизофреников, с которым ему довелось столкнуться за его врачебную карьеру – более сотни. Но с другой стороны, мне было смешно слышать отзывы медсестёр, которые указывали на его профессиональную малограмотность при лечении ОРЗ у солдат и прочей ежедневной нозологии, с которой сталкивается военный врач. В последующем, прослужив ещё пять месяцев, из которых три он отлежал в госпитале, он был уволен из рядов ВС РФ по здоровью – обострение язвенной болезни желудка.

Приезжал коллега – психофизиолог Степан из Ростова. Решил завязать с медициной и ушёл на командную стезю в медслужбу округа. Из батальонных новостей: вчерашний солдат, прапорщик С., застрелил по неосторожности в казарме своего друга. Макин полгода находится на лечении в Москве (на ВМГ, пуля прошла через таз и живот); начальник аптекивёдет активную переписку со штабом, заваливая жалобами и кляузами, отсуживая недоплаченные деньги. В медпункте поселили прапорщиков, поскольку казарму отдали под альфовцев. Несколько раз пересекались с ними, подлечивал их работников. Ожидал чего-то интересного, но увы, также алкоголизм и стрессовые реакции. Заменили замповоора.

Сейчас остался один в квартире. Так как товарищ-сосед уехал в Ростов – увольняться из ВС РФ по болезни, начальник психоневрологического отделения съехал жить к себе в кабинет, чтобы пьянствовать без моего осуждающего взгляда, и приходит домой лишь с целью эксплуатации ванной.

В декабре получил повышение в звании. Приказ состоялся в августе, выписка пришла в декабре, погоны «майора» вручили в январе, обмывал в феврале (начальник госпиталя находился в отпуске, а без него – плохой тон). Традиционно, как и войсках, мне налили граненый стакан с водкой и двумя большими звёздами на дне. После такой дозы пришлось ретировался из-за стола, так как слабо переношу алкоголь в таком количестве.

Послал две телеграммы в ГИДУВ (Москва) и ВМедА (Питер) с пожеланиями выслать запрос на повышение квалификации в феврале в течение двух месяцев. Больше это похоже на аферу, но может, что и выгорит. Пора вырваться на какую‐нибудь учёбу, узнать, чем дышит психиатрия на сегодняшний день.

Представили к медали «За воинскую доблесть». Подписал документы на поступление в клиническую ординатуру. Также в мае на два месяца поеду в Ростов на обучение по наркологии. Думаю, что можно не спешить в академию: я ещё здесь себя не исчерпал и не реализовался.

У нас необычно долгая зима. Местные старожилы такого мороза не помнят. Сегодня шёл снег, хотя в прошлом году я в это время бегал в короткой форме.

Сегодня утром тоже попробовал пробежаться. Кайф! Нога немного побаливает и не даёт быстро бежать, но по пять минут на километр выдерживает. После десятки сделал ОФП и теперь с утра расслабляюсь. Периодически заходят больные, медсёстры, кто-то делает приятные подарки – почти как на Новый год. За окном валит снег. Атмосфера праздника.

Сейчас ввели эвакуацию больных на бронепоезде в Моздок. Здесь тоже сидят наши доктора и медсестра. Брронепоезд пока остаётся самым стабильным видом транспорта – его отъезд не зависит от погодных условий, заснеженности горных перевалов, боевой обстановки в горах. Пару раз и я им ездил. На платформах стоят танки, пушки, ЗЭУшки, впереди – платформы со щебёнкой. Часть вагонов покрыта чугунными пластинами. С воздуха его сопровождают два вертолёта МИ-24 («крокодила»). Перед каждым мостом он останавливается, и сапёры проходят мост первыми, пешком. Путь в 140 километров (расстояние от Ханкалы до Моздока) поезд преодолевает за десять часов. Ходит он нерегулярно, поскольку и здесь многое зависит от погоды и других факторов.

Удобство его заключалось в том, что на обратном пути я мог загружать в вагон всё, что душе было угодно. А душе было угодно аквариум с рыбками и водорослями. Местный таксист привёз меня поздно вечером в один из частных домов Моздока. Там я и выбрал рыбок, растения, грунт, аквариумы на 120 литров, 20 литров для мальков и оборудование (тумбочку, свет, фильтр, компрессор). Моя мечта свершилась! Я доказал себе, окружающим, что рыбки могут жить в чеченской воде, несмотря на то, что она выводит из строя спирали электрочайников и наши почки повышенным содержанием солей и нефтепродуктов. Скоро поеду на месяц в отпуск. Командир подписал рапорт. Осталось пять дней до отъезда. Думаю посетить Киев, Питер, Москву, Ростов, Ярославль…

Продолжаю совершенствовать свои способности в кулинарии. Под рукой книжка «О вкусной и здоровой пище», и, когда хочется себя чем-то побаловать, открываю её, листаю и нахожу что-нибудь новенькое. Меня уже порой просят приготовить какой-нибудь торт ко дню рождения или празднику. Не отказываю, так как меня это лишь радует.

К нам обещал сегодня прийти генерал Б. командующий СКВО. Он уже второй раз в Чечне. Первый раз приехал из Будённовска на бронированной «Волге», хотя вся свита ждала его в Моздоке под вертолётом. Наделал шума. Многие ринулись на вещевые склады в поисках установленного образца обмундирования: здесь давно сформировался стереотип чеченской моды на форму одежды, когда носят что угодно, но только не родную российскую форму, которая уступает по качеству, носкости и удобству. Смешно порою бывает, когда видишь взрослых дядей при больших погонах в рейнджерской экипировке. Нас также попросили подшить подворотнички и надеть портупеи. До берц пока не дошло.

Сегодня предпраздничный день, и большие чины будут поздравлять раненых и больных. Должны подъехать артисты из столицы. Народ гудит, а у меня нет настроения. Решил взять дежурство по приёмнику, так как алкоголизироваться нет желания, а дежурство будет железной отмазкой, чтобы не идти с бывшими больными в сауну и не выслушивать их проблемы. Уж лучше просто уйти в работу. Наверняка опять будут ракетницы в животах солдатиков или больные с белками в голове. Это интереснее, так как заставляет мозг принимать нестандартные решения и держит его в тонусе!

Смотрел вчера телеконцерт по случаю приближающегося праздника. Смешно и грустно от увиденного – столько пафоса, столько лжи. Дебелые солдатушки неизвестного возраста, поющие под гитару, одевающие парадку лишь перед публикой, с розовыми щеками! И здесь: вшивые, голодные, избитые, со страхом в глазах, умирающие от голода, от случайной пули друга или врага, от эпилепсии или от чеченской бодяги, стреляющие в свои пальцы, глотающие всякую дрянь, чтобы уйти.

Всё раздумываю о Питере. Пообщался в Моздоке со своими однокурсниками, преподавателями, приехавшими на усиление в моздокский госпиталь. Грустно, что мы так плохо живём. На зарплату клинорда не сможешь подготовиться и заняться наукой. Надо немного подкопить. Хотя, признаться честно, копильщик из меня никакой.

Сегодня второй день в Ханкале. Прилетел вертолётом вчера ночью. Накануне весь день загорал на взлётке в Моздоке. Погода была тёплой, и я после пробежки по рынку и магазинам Моздока отправился на аэродром.

Хочу рассказать о своих ещё пока свежих впечатлениях от лихо пробежавшего месяца. Каждый день приносил что-то новенькое и незабываемое. Ведь всё было в моих руках, и я творил то, что хотел. Порою идеи возникали благодаря каким-то случайным, внешне, казалось бы, не связанным обстоятельств. Некоторые из моих поступков пугали окружающих, некоторых отталкивали близких, но заставляли меня вкушать радость ощущения бурной жизни. Ведь только так понимаешь, как много ещё не испытал в жизни.

Взобраться на ночную заснеженную гору, полежать на замерзшей Волге, оказаться среди неизвестных субкультур: молдаван, цыган, буддистов; разбить головой бутылки, поплавать между льдин Днепра, поработать день в качестве стажёра-инженера по планировке квартир, разжечь костёр возле оперного театра в центре Киева и подогреть на нём банку тушёнки, послушать фламенко-джаз, блюз, проповеди на украинском языке, отведать кушанья монахов мужского монастыря… Эти новые ощущения можно продолжать и продолжать. Как классно, что жизнь даёт такие возможности для того, чтобы её познать!

Отпуск начал с поездки через Грозный. Меня, Виталика (ведущего терапевта) и его жену Оксану (невролога) местные фээсбэшники обещались доставить на машинах прямиком в Минеральные Воды. Машины мы сменили три раза, так же, как и состав водителей с охраной. Самой интересной оказалась поездка по Грозному. У нас была с собой видеокамера, и по нашей просьбе они проехались по всем злачным местам города с коротенькими остановками и комментариями. За два с половиной года, что меня здесь не было, город изменился незначительно – те же руины, грязь, признаки осадного положения, та же надпись на стене кафе улицы Ханкальской «Русские, вы окружены, сдавайтесь, сопротивление бесполезно!». Может, лишь количество блокпостов уменьшилось, да ассортимент на центральном рынке стал разнообразнее.

На окраине города в одном из частных дворов мы меняли «лошадей», и нас здесь ожидало кавказское радушие. Один из местных даже лобызнул в щеку, что привело меня в некоторое замешательство. Постепенно стали подтягиваться люди в тюбетейках и с автоматами. Мы были для них диковинкой, так как больше походили не на военных, а на журналистов, исследующих быт и жизнь кавказских аборигенов. Правда, не все были одинаково радушны, кое-где чувствовалась напряжённость. Двое, нервничая, баловались затворами автоматов, проверяя нашу реакцию. У нас с Оксаной это вызвало приступ истерического смеха, так как некоторое время назад, будучи в гостях в чеченском доме, мы обсуждали вопрос возможного захвата – в отсутствие хозяев, разумеется.

Что их удержало? Осталось загадочным. Но адреналин у нас истощился порядочно. Следующая парочка чеченцев, повёзшая нас по более спокойным местам Чеченской, Ингушской, Кабардинской, Осетинской Республик и почти родному Ставрополью, оказалась не менее экзотичной. Останавливаясь у киосков, они угощали нас мелочёвкой (пирожки, семечки, лимонад, кофе), расспрашивая пешеходов о направлении на Минеральные Воды, или обсуждали с нами тот или иной поворот (в 2000-м я как-то единожды рискнул прокатиться от Моздока до Минеральных Вод на таксомоторе и смутно вспоминал ту дорогу). Но опасения наши остались позади, когда мы вылезли из девятки на площадь аэропорта в Минеральных Водах. Засветились мы порядочно!

В Минеральных Водах прожили два дня. Оксана ждала самолёт на Томск, ну а я воспользовался возможностью отдохнуть. Посетили местные кафешки, сауну, взобрались на ночной Машук. Я искупался в снегу, накупил прасковейских вин и коньяков и наконец выдвинулся в Ростов.

Здесь у нас есть явочная квартира на РИИЖТе, где проживает Батон – один из бывших врачей медбата, а теперь МОСНа. Все, кто проезжает через Ростов, останавливаются у него. На этот раз в двушке нас поместилось восемь человек (одновременно в Ростове проходили сборы).

Весь день потратил на шопинг, встречи в госпитале. – Главный психиатр СКВО так неподдельно обрадовался тому, что я написал рапорт о желании продолжить службу в Чечне, что сказал: «Вячеслав Иванович, вы купировали мою головную боль шестимесячной давности…» Обмыли мои звёздочки, прикупил книжечек, сбросил новенькие методички, обменялись новостями, узнали о судьбах общих больных, обсудили навороты в компах – и до встречи. Затем я позвонил в Москву в ГИДУВ, где должна была проходить учёба по психиатрии (двухмесячное усовершенствование) с конца февраля. Дали добро на приезд с условием, что обеспечение жилья за мной. Школьный друг Эдик предоставлял свою раскладушку в комнате коммунальной квартиры. Осталось только найти начальника нашего госпиталя в Ростове-на-Дону и взять у него автограф на разрешение. Всё получилось быстро, и, не откладывая, я двинулся в столицу. Думал, что после такого столь долгой жизни в глуши она меня ошарашит, но нет. Всё выглядело привычно-знакомым, единственное – пришлось изменить выражение лица на безразлично-московское.

С первых часов пребывания столкнулся с изменениями в поведении бывшего друга. Прождав его на лестничной площадке около шести часов, я услышал пожелание подыскать поскорее себе общежитие, так как он наконец собрался вынести накопившийся за эти годы хлам и сделать ремонт, которая ко дню моего приезда пустовала. Меня это не удивило, видимо, сказался мой прошлогодний отказ в одалживании денег, и на следующий день я выехал в Ярославль проведать друзей, с которыми мы жили под одной крышей во время учёбы и последующих поездок в Ростов-на-Дону. К тому же интересно было узнать незнакомый город.

Знакомством остался доволен: масса храмов, ночная дискотека, ярославские забегаловки, в которых, как в старых корчмах, лежали мужики, подперевши голову краешком стола, а иные горланили что-нибудь из репертуара «ой мороз, мороз…». Поморжевал на Волге, правда, проруби не нашёл, так что просто полежал на льду, накупил сувениров из дерева – и в обратный путь.

Приехав на Ярославский вокзал, я не стал заезжать «домой», а сразу пустился в шопинг. Начал с экипировочного центра для бегунов фирмы «Asics», что в Измайлово, где приобрёл ветровочные брюки и пляжные тапочки, а также мелкие аксессуары и журналы. Затем отправился в центр к полюбившимся ранее магазинчикам, которые я обхожу практически в каждый свой приезд. ЦУМ, ГУМ, «Джинсовая симфония», «Арбат Престиж», «Дом книги на Арбате», «Дом книги на Тверской», «Библио-глобус», «Звёздочка» на старом Арбате… Интересно отмечать изменения в ассортименте, покупать вещи, которые понравились ещё в прошлый раз, но для покупки которых нужно было созреть. В паре магазинов меня уже знали в лицо, и с продавцами мы встречались как старые товарищи.

Походив по московским магазинчикам, я пополнил свой гардероб свитером от Pierre Cardin, который присмотрел ещё летом. На удачу, сейчас он шёл с пятидесятипроцентной скидкой. Также приобрёл полуботинки от Ессо, поскольку свои туфли оставил в Питере, а в летних оказалось прохладно. На эти полуботинки я обратил внимание год с лишним назад, ещё в Ростове, где мне горячо советовали их приобрести. Но я тогда остановился на TJ, о чём впоследствии пожалел – они не оправдали моих запросов и не выдержали нагрузок.

Искал себе брючный ремень, но так и не смог что-то подобрать – выбор либо однотипен, либо не соответствует цене. Накупил разных приятных мелочей: например, туалетную воду, которую выбирал почти час, параллельно узнав много интересного о запахах, сменив трёх консультантов и перепробовав несколько десятков парфюмов. От такого букета запахов в голове всё смешалось. Это происходило в «Арбат Престиже» – магазине, открытом Аллой Пугачевой. Не скажу, что все консультанты отличаются профессионализмом, но встречаются поэтические личности, которые не просто навязывают свой продукт, а помогают узнать и понять, что представляет собой тот или иной запах. Остановил я свой выбор на Dupont.

Новых книжек приобрести не удалось – ничего интересного по психиатрии я не нашёл. Хотел подарить папе книгу Трошева «Моя война, или записки окопного генерала», но, нашумевшая ранее, она перекочевала в категорию раритета в связи с последними пертурбациями.

Поход закончился посещением Киевского вокзала, который представлял собой ужасное зрелище. Возможно, это связано с ремонтом, возможно, с шатающимися вокруг вороватого вида личностями, на которых стражи порядка не обращают внимания, вместо этого проверяя билеты и документы у каждого входящего. Расклеенные вокруг листовки о возможности теракта усугубляли и без того унылую картину. Грустно, что мы так плохо живём и свыкаемся с тем, что по-другому нельзя.

Выбрал поезд Москва – Кишинёв. Он отходил утром и прибывал в Киев ночью. Чтобы поездка стала интереснее, я сел в плацкартный вагон. Давно со мной такого не было. Бо2льшая часть народа возвращалась с заработков и что-то шумно обсуждала. Вдобавок к этому другая часть везла ширпотреб и явно поставила себе цель – во что бы то ни стало сбагрить свой товар. Торговля не прекращалась ни на минуту. Они проходили по вагону не один десяток раз. Чем дальше отъезжали от Москвы, тем ниже становились цены, сговорчивее продавцы, а пассажиры точно забывали о том, что существуют магазины. Всё это чудодейство завершилось лишь к одиннадцати вечера. Чем это обусловлено – не знаю, так как энергия у покупателей как будто и не иссякала.

Кордон я проехал спокойно. Как только узнавали, что я военный, пограничникам становилось неинтересно, они кисло отворачивали лица и продолжали бомбить других пассажиров. За что только не вымогали сто рублей! Молдаване матерились на русском, но деньги, спрятанные в носках, бюстгальтерах и прочих укромных уголках, отдавали. В какой-то момент проводница стала бить выпившего пассажира, спасая его от украинской милиции, снимавшей его с поезда, чтобы обобрать. Так и защитила своего горе-земляка.

На этом поезде я ехал во второй раз. Первый – лет семь-восемь назад. Тогда запомнился ресторан, где можно было недорого приобрести и продегустировать местные вина. И в этот раз я тоже не удержался от соблазна и купил четыре бутылки вина. При цене тридцать пять рублей за бутылку было бы смешно этого не сделать. К тому же я заметил качественные внешние отличия от того вина, что продаётся на российских прилавках.

В Киеве меня встречал брат. Прямо возле платформы ждала машина. Контраст с российскими вокзалами значительный: нет ни милиции, ни заборов – защиты от террористов, ни бомжей и прочего честного народа. Всё чистенько и ухожено. Киевкий вокзал смело можно отнести к лучшим и красивейшим вокзалам на территории СНГ.

На следующий день я пошёл знакомиться с Киевом. За те восемь месяцев, что меня здесь не было, изменения произошли значительные. Особенно это коснулось подземных городков, растущих с неимоверной скоростью. Некоторые из них напоминают московский прототип, но есть и те, что перещеголяли своими размерами и убранством северного соседа.

Я гулял по улицам, ходил в магазины, музеи, рестораны, кафе. Непохожесть культуры прослеживалась везде. Лишь сейчас я осознал различия между двумя народами. Иногда мне казалось, что я влюбился в свой город – так радовался каждому шагу. Думал о том, как здорово, что я здесь родился и у меня есть возможность приезжать сюда снова и снова.

Из музеев посетил зоологический, истории Украины, Печерскую Лавру, музей ВОВ под открытым небом, музей посмертных масок, музей войны в Афганистане (в России аналога не встречал), музей одной улицы. Этот музей расположен на Андреевском спуске – самое колоритное место. В нём представлен каждый дом спуска с историями, личными вещами и фотографиями его жильцов. Играет патефон с пластинками начала ХХ века, и создаётся иллюзия, что ты перенёсся на сто лет назад.

Побывал в Выдубичском мужском монастыре. Он находится на территории ботанического сада, что рядом с моим домом. Сколько ни гулял, ни бегал по саду, никогда не возникала мысль зайти в него, а тут зашёл. Только поставил свечку, и сразу начался молебен. Возникло ощущение, что для меня одного читали эти святые слова (в храме было всего три человека). И хоть я в первый раз услышал проповеди на украинском языке, они прозвучали как что-то родное и близкое. Иногда слова монаха неожиданно отвечали на мои немые вопросы. Я уходил под впечатлением…

Здесь же, при монастыре, открыта трапезная, где подают пищу, выращенную монахами на территории сада. Перед таким искушением я не смог устоять. Даже вино у них собственного приготовления и освящено.

Когда ребята пригласили меня пересечься в Гидропарке – район, где летом отдыхают, загорают и купаются киевляне, – я не думал, что это закончится купанием. Ведь по Днепру ещё плывут отдельные льдины. Но, увидев моржей-нудистов (мы прогуливались мимо пляжа «Дике плесо»), я не выдержал. И хоть для того чтобы стать нудистом, я ещё не созрел, но звание моржа заслужил. Я нырял, купался, плавал. Было порясающе осознавать победу своего духа над телом! Нагулявшись на природе, мы пошли в кафе «Кобела», где подавали блюда прикарпатской кухни. В центре зала стояла огромная жаровня, где на наших глаза готовили мясо. При желании разрешали принимать участие в процессе. Потом, когда мясо остывало, мы нанизывали его на шампуры и подогревали самостоятельно. Играла музыка «трембита», было здорово.

Спонтанно сходили с ребятами в лес. Они вегетарианцы, и в каждый наш поход я узнаю для себя новые блюда. На сей раз это была печёная в костре капуста и самодельные хлебные шарики – котики. Капусту – маленький кочан (вилок) – запекают два-три часа в углях, периодически переворачивая, затем снимают обгоревшую часть (примерно четверть), разрезают на кусочки, обмакивают в подсолнечное масло и соль. Хлебные шарики делают из муки второго сорта, замешанной на воде. Внутрь кладут мелко нарезанные кубики сахарной свеклы. Время выпечки занимает 30‐40 минут. Затем их обстукивают палочкой и ножом снимают подгоревшую корочку. Вместе с капустой получается очень вкусное блюдо.

Из леса мы перекочевали в центр Киева – майдан Незалежности (площадь Независимости). По дороге остальным пассажирам маршрутки и метро пришлось вдыхать ароматы леса и огня. Но все были довольны. Потусовавшись на площади, мы зашли в один из культовых клубов «44», давным-давно открытый шведом. О его существовании нигде не пишут, рекламы никакой нет, как и вывески. Обычный вход в подъезд в одной из подворотен Хрещатика. Сюда приводят те, кто здесь уже побывал. Здесь нам и довелось попасть на заключительный вечер Pablo Niebla и впервые услышать фламенко-джаз. Домой вернулись далеко за полночь.

В Чернигов я приехал из-за предстоящей операции у младшей сестры. Операция прошла успешно, и вечером мы уже любовались набережной Десны и усыпающими её черниговскими храмами, тусовались в местных злачных местах, которых оказалось не так уж много.

Выступил на зимнем чемпионате Украины среди ветеранов (30 лет и старше). На дистанции 1500 метров занял второе место. Наградили дипломом и денежным призом – двадцать гривен. Приятно было бежать в родном манеже после такого длительного перерва и вдвойне приязно чувствовать возможность бегать на относительно быстрых для меня скоростях без значительного ухудшения со стороны опорно-двигательного аппарата. После соревнований пробежал дополнительно двадцять пять километров. Ощущения – позитивные!

Не хотелось уезжать из Украины. Хотелось посетить другие города, но в Ханкале ждали дела, которые нужно было решить до выхода на службу.

Путь решил выбрать через Ростов-на-Дону. Целый день бродил по ростовским улочкам, которые не в пример киевским оказались пыльными и заваленными прошлогодним мусором. Казалось, что коммунальная служба здесь вымерла за зиму. Не успел дойти до остановки, как обнаружил, что мои ботинки покрыты многомиллиметровым слоем пыли. В Ростове я продолжил свой шопинг, поскольку оставались ещё покупки, запланированные в Ханкале. Наконец нашёл для тренировок спортивные часы с функцией Lap memory 60, позволяющей фиксировать время шестьдесят отрезков при проведении тренировок или соревнований. Не обошлось без ростовского хамства, правда, в прикрытой форме. Неприятно. Купил также влагозащитные наушники, не выпадающие из ушных раковин при наклонах головы. В общем, теперь полностью вооружён для длительных тренировок.

Оказавшись в Моздоке, центре пертурбации военнослужащих, почувствовал дыхание Ханкалы. Взгляд невольно задерживается на камуфляже. Все кажутся знакомыми, возникает ощущение, что где-то виделись… В этой микростолице Северной Осетии сразу сталкиваешься с проблемами прифронтового городка: поесть, спокойно переночевать, не зацепиться с местными, позвонить, добраться до Ханкалы. Мои рекорды по пребыванию в Моздоке: десять минут (время, которое потребовалось, чтобы добежать от самолёта до уже раскручивающего винты вертолёта с сумкой на плече) и четыре дня, из которых две ночи я проспал под открытым небом на травке (палатки кишили вшами).

Как только ноги переступают КПП аэродрома, начинаешь быстренько обмозговывать планы по отлёту. Бегаешь от одного вертолёта к другому, знакомишься с лётчиками, наземными работниками. Появляются новоиспечённые друзья, которые сливают подслушанную где-то информацию. Редко просят взятку. Кем только не представляешься! Попасть на вертолёт – целая проблема. Нет ничего официального. Точнее – прикрываются порядком, а так всё зависит от способностей, интуиции и везения. И хоть после осенних падений лётной службой Моздок – Чечня занялись высокие чины, порядок соблюдается лиш внешне.

Спустя три года огородили взлётку колючкой, и по ней перестали гонять таксисты. Наконец спрятали мирно греющиеся на солнышке многотонные авиабомбы, которые любой желающий мог потрогать и что-нибудь там нарисовать мелом. Оборудовали палатки, в которых можно переночевать на нарах, а поутру обнаружить отсутствие элементов одежды, вещей, прочего. Но всё так же толпы народу лежат возле взлётки на траве, жгут костры, когда холодно, загорают, когда жарко, и глушат дешёвую осетинскую водку, чтобы убить время. Никто никогда не скажет, какой и когда вертолёт полетит, кого возьмут, а кто останется ждать следующего своего часа. Единственное – везёт женщинам. Их берут в первую очередь. Здесь же, на взлётке, за умеренную помощь (презент) можно подыскать себе спутницу на рейс, так как мужей берут тоже. Со стороны смотрится дико.

Раньше, когда летали «коровы» (МИ‐26), которые подымают на борт двадцать тонн груза или 120–150 пассажиров, их брали штурмом. Как-то был свидетелем, когда экипаж от бессилия вызвал машину-водомёт и жаждущих улететь пассажиров разгоняли брансбойтом. Сейчас «коровы» не летают. Остались «крокодилы» (МИ‐24) и «восьмёрки» (МИ‐8). Но в первые влезают по очень большому знакомству, поскольку их отсек рассчитан на шесть человек, а сам вертолёт выполняет разведывательные, боевые действия или сбрасывает группы десанта. А вот во второй может набиться до шестнадцати человек. Но когда на пересылочном пункте скапливается до тысячи, а бывает, и в два раза больше, попасть на борт удаётся, лишь приложив массу таланта, здоровья. К тому же после недавнего падения ещё двух вертушек количество вылетов резко снизилось. Остаются ещё четыре вида доставки: колонна, бронепоезд (два раза в неделю), дизель по кличке «Подкидыш» и таксомотор. Но и там есть свои «но». Цены на такси плавают в зависимости от погодных условий, количества рейсов вертолётов и ситуаций на дорогах. К тому же часть таксистов обувает своих пассажиров недалеко от Моздока. Бронепоезд на днях был подорван, не доехав до Моздока какой-то час (сошло восемь вагонов). Колонны редко берут чужаков, да и ехать на поезде, вдыхая пыль от идущего впереди командного броника, не в радость. Для этого нужна привычка и жажда особой романтики.

Но мне повезло. Прилетел санитарный борт, эвакуировавший раненых и больных с нашего госпиталя, и лётчики взялись доставить меня в Ханкалу ночью. Давно я не летал в ночном чеченском небе. Жалею, что не художник. Такого не увидишь в голубом ящике, ведь подобное зрелище не запечатлеть на фото-видео. Сверху звёзды, снизу отдельные островки жилых огоньков, окружённых по периферии зловещим мерцанием скважин, которые создают впечатление неземных светил, озаряющих небосвод; заглушающий всё окружающее рокот двигателя и напряжённые лица попутчиков, просматриваемые в отблесках огней. Лишь когда колёса дотрагиваются до бетонки, спадает оцепенение и можно в очередной раз облегчённо продохнуть. Повезло!

Приняли меня радостно, так как думали, что я задержусь на учёбе. Оказывается, мне приходил вызов на учёбу в Питер (двухмесячное усовершенствование), о чём я узнал с опозданием. На следующий день мой коллега попросил помочь ему организовать день рождения. Времени у меня было всего час, благо помощников (медсестёр и солдат) набралось десять человек. Поэтому я раздавал ценные указания по приготовлению, обработке, разделке, и за это время мы смогли приготовить четыре салата, сделать жаркое и накрыть стол на двадцать человек.

Это была своеобразная репетиция перед моим днём рождения, который я отпраздновал вчера. Хотя мы продолжаем отмечать и сегодня, так как моих заготовок хватило на два дня. Что‐то, возможно, останется и на третий день. Давно, с 1996 года не отмечал свой день рождения с таким размахом. Я испытывал творческий подъём, создавая то или иное блюдо: в этом деле напряжение спадает лишь после того, как всё стоит на столе и можно оценивать вкусовые качества. Кайфуешь, когда ещё и получается что-то вкусненькое. Почти вся ночь ушла на творение, но потраченное время оправдало мои ожидания: два торта, желе, шесть салатов, жаркое, драники по‐монастырски и прочая мелочь… Были ещё большие задумки, но временные рамки ограничили меня.

Из подарков выбрал себе музыкальный центр, который приобрёл в Моздоке. Теперь работать стало ещё комфортней. Часто слышал от друзей-товарищей-коллег аналогичный вопрос – «Что подарить?». Как мне кажется – неуместный. Ведь тогда теряется ощущение подарка, и это становится больше похоже на заказ.

Интересно было видеть за общим столом соседей Дибира и Шамсулу… Пригласил семью травматолога и хирурга, но увы, в этот день у них был аврал (поступили раненые), закончившийся под утро. Несмотря на то, что их теперь трое (прибыл гражданский ординатор), работы хватает на всех.

В первый раз путешествовал на машине по короткой дороге. Нас (меня и начальника терапии) подвозил один из бывших товарищей, лечившихся в госпитале. Он оказался опытным таксистом. Несмотря на обилие блокпостов на дороге и низкое качество дорожного полотна, расстояние от Ханкалы до Моздока мы преодолели менее чем за два часа. На опасных участках трассы он предупреждал нас, и мы пригинались. Он, оказывается, частенько таксует и знает места, где могут настигнуть неприятности. По дороге встречались горящие нефтяные скважины и озерца и периодически прохаживались сапёрные группы. Чем дальше отъезжаешь от Грозного, тем благоустроеннее становятся дома и больше пахнет цивилизацией.

В Моздоке пробыли недолго. Накупили алкоголя и аппаратуры, встретили супругу Виталика, полакомились осетинскими пирогами и дагестанским коньяком, устроили пьяный дебош и дискотеку в гостинице. Утром я купил нових рыбок и растения, и мы ещё под градусом выдвинулись в обратный путь. Милиции (гаишников) как таковой на дорогах нет, знаков тоже, и поэтому творится бедлам. Главное – вовремя снизить скорость и уступить дорогу бэтээрам, которые занимают большую часть проезжей части и чувствуют себя королями.

У нас уже тепло. Вовсю зеленеет трава. Днём бывает душно, и я начинаю подумывать о приобретении вентилятора. Единственный недостаток – появление пыльных бурь, хоть и кратковременных, но доставляющих массу неудобств как своей внезапностью, так и последствиями. Если в неё попадаешь, выход один: закрыть глаза, придержать головной убор, затем бежать в ванну и переодеваться, так как песок попадает во все углубления и закрома.

Продолжаю бегать. С партнёром легче, веселее. Он хоть и молчит, но порой даёт о себе знать, когда тычет носом в голень. Жару переносит тяжело и пока больше двенадцати километров не выдерживает. Он запомнил команду «бегать», и я уже не придерживаю его на поводке. Зовут Конар – стаффордширский терьер.

С первых дней выхода на работу меня озадачили проведением паспортизации в госпитале. Оказалось, что почти треть не имеют сего документа. А президент после недавнего телефонного общения с народом, где всплыла ситуация, когда Герой России не имел законного гражданства, издал программу по упрощенному получению паспортов для военнослужащих. Говорят, что те, кто до 1 августа не получат оный документом, будут уволены из рядов ВС РФ. Я решил оформить себе чеченскую прописку (здесь это недорого стоит) и наконец обрести гражданство и прочие конституционные блага. Работа мне нравится, так как входящие директивы и указания по сути своей сырые, а значит, есть поле для творческого мошенничества.

Пишу уже не первый день. Время за полночь. Удобная вещь – комп! Завтра строевой смотр – одевание ОЗК, противогазов, проверка вещевых мешков. Приехал командующий округом. Начальство ропщет, доктора сердятся, больные страдают. Suum quikve (лат.) – «Каждому своё».

После «большой земли» остро ощущаешь бедность местных магазинчиков и лавочек. Приходится посещать местный рынок. Приятно, что узнают, ещё приятнее, когда делают скидку как постоянным клиентам. Накупил себе чеченских тюбетеек, нафотографировался в бараньих папахах, ушёл с впечатлением, что побывал в другом мире. На рынке из земли торчат трубы, откуда выходит горящий газ. Тут же приспособлены мангалы, тут же кашеварится, съедается на глазах привычных ко всему покупателей, и вокруг горы мусора и металлолома. Желающие могут тоже что-нибудь отведать по символической цене. Я не пожелал.

Ребята уговорили меня пообедать, и, поддавшись соблазну, мы выдвинулись на Рампу. Кафе выглядело неординарно. Мы сидели на улице на лавках за обычными столами, накрытыми цветастой клеёнкой. Каждый стол был рассчитан на десять человек. Стены были задрапированы плащ-палатками, окна – ржавыми решётками, всё заведение было огорожено ветхим забором. Из бетонного пола торчала ржавая труба, из которой выходил горящий газовый факел. Крыша как таковая прикрывала территорию лишь на треть.

Поначалу я просчитывал возможные пути отхода, так как оружие было не у всех. Но затем, поддавшись общей эйфории, увлёкся созерцанием окружения и, соответственно, отдыхом. Это совсем не походило на то, что я привык видеть.

Солдат-срочник, который был призван охранять станцию, по-видимому, забыл про свой автомат и исполнял обязанности диск-жокея, попеременно прокручивая лезгинку с попсой. Девчонки-дагестанки в военной форме приплясывали как под ту, так и под другую музыку.

Большая часть посетителей только что вернулась с боевых выходов: кто-то ранен, кого-то контузило, кто уже давно нетрезв. На бёдрах, столах мелькало запылённое оружие. Тосты смешивались: «за погибших товарищей», «за милых дам», «за родителей». На столах виднелась самопальная чеченская водка. Меню: шашлык, пельмени, салат – всё по сто рублей. Салат, три пельменя, сто грамм шашлыка, сто грамм водки, пачка сигарет.

Молоденькая чеченка-официантка мило улыбалась золотозубым ротиком, торопливо подавала на стол. Я с ней общался раньше, когда она была уличным продавцом, и позже – когда привозила своего дядю в реанимацию. Затем однажды встретил её на улице в чёрном платке. Больше я в это кафе не ходил, так как кусочек шашлыка, дополнявший порцию, не был похож на курицу, свинину или говядину.

Не удержался, чтобы не сфотографировать окружение. Часа через два мы ретировались: видно было, что скоро начнется и стрельба, и драка, и прочие увеселительные мероприятия.

Раннее утро. Заканчиваю своё дежурство. Через пару часов «сдамся» и займусь аквариумами. Один из них дал течь, и его пришлось проклеить. Теперь подолью водицы и, если всё будет спокойно, пересажу рыбок из карантинного. Они уже несколько дней там сидят, ожидая своего часа. Я подкупил зелёный грунт и хочу сделать небольшие «Лужайки-островки». В прошлый раз я уже делал такие – смотрится. Из рыб у меня живут скалярии, сомы-торакатумы, меченосцы, малинезии, анциструсы, гелидохайлусы (подвид сомов), гурами, барбусы-клоуны, вуалехвосты, «золотые», несколько ампулярий и речных улиток. В большом аквариуме они выглядят достаточно красиво.

Дежурство прошло напряжённо. Три подрыва на фугасах – десять раненых; преимущественно отрывы стоп. Утром, когда их осматривал в реанимации, на вопрос о жалобах все отвечали однозначно: «Жалоб нет…» Колонна с Борзого привезла двенадцать больных, сплошь завшивленных. Как итог – тридцать человек за сутки. Чувствую приятную сонливость, смешанную с лёгкой усталостью.

Жду выходного. Наверное, схожу на Рампу, а затем на крышу общежития. В прошлое воскресенье загорал три часа, теперь кожа кое-где отслаивается. Но удовольствие от такого пассивного отдыха – колоссальное!

Ещё одни выходные. Погоды нет. Периодически накатывают маленькие депрессивные «волнушки». Думаю, чем бы себя занять. Вчера дебютировал в печенье с корицей и грецкими орехами. Вкусненько! Грустно, что нельзя никому позвонить.

Побегал. Комендатура на взлётке пыталась арестовать – опять мешаю вертолётам. Выслушал массу «комплиментов» в свой адрес, но не стал вступать в пререкания с подвыпившими вооруженными людьми. Жизнь человека, как я убедился в Чечне, стоит недорого – двадцать-тридцать тысяч рублей. Именно столько надо отдать адвокату и прокурору за неумышленное убийство при неосторожном обращении с оружием, чтобы получить условно два-три года. Этот вывод я сделал после разговоров с солдатами, проходящими ВВК по неосторожному обращению с оружием или неумышленному убийству.

Сходил на Рампу. Нашли ещё более стильное кафе. Во дворике между столами просушивалось женское бельё вперемешку с носками и чёрными юбками. Здесь же во дворе готовилась еда, мылась посуда, пахло несгоревшим газом и палёным мясом. Танцевали посетители, которые сами выбирали себе диски. Один из посетителей задел столбик и обрушил часть импровизированной крыши. Здесь между столов сидели охранники-комендачи2 с автоматами в «разгрузках» – они же «крыша». Потанцевали на кривом бетонном полу. Это уже становится привычкой – посещать чеченские заведения. Правда, аппетит мне снова подпортил кусочек мяса, который по внешнему виду совсем не напоминал то, что я заказал; от него и кошка отказалась. Но зато мне удалось выпустить накопившуюся экспрессию в танце.

Сейчас «воюю» с одним из больных – бывшим бандитом-головорезом из банды Гилаева, а теперь психопатом-наркоманом, «защищающим» конституционный строй уже с другой стороны. Каждый вечер разбивает себе либо голову, либо кулаки в кровь, так как не может жить без вида крови. Не знаю, что он испытывает после содеянного. Весь персонал настроен против него, сколько бы я ни объяснял, что не нам судить. Сегодня он сбежал на ту Рампу, где приобрёл себе очередную дозу и пока находится под кайфом. Интересно с ним беседовать, так как невозможно рассчитать его «повороты».

Очень хочется чего-то светлого и чистого, яркого и фееричного. Но его здесь, наверное, нет, или я не там ищу.

У нас, наконец, установилась жара, что меня весьма радует: морально устал от холодов и грязи. Весь май температура держится выше двадцати градусов; несколько дней было под тридцать.

В один из таких дней собака по кличке Конар не выдержала. Тепловой удар. Бежали привычный круг вокруг Ханкалы – десятку – вместо обеденной сиесты. В тени в тот день было плюс тридцать пять.

Это была не первая наша с ним совместная тренировка. За четыре месяца занятий он смог увеличить пробежки до двадцати километров за один приём, но это было в апреле. Поначалу мы даже тренировались втроём. Я, Конар и Роман – хозяин пса. Но вскоре Рома перестал справляться с тренировками и предпочёл обеденный сон изнуряющему солнцу и пыльной дороге.

Обед у нас длится два часа, а вечером на спорт времени уже не бывает. Как правило, занимаешься больными в отделении или думаешь, что на ужин приготовить. Кроме того, под вечер над нашим гарнизоном стоит плотная пыльная завеса от вертушек и БТР, да ещё командир дивизии иногда включает дымовое заграждение, так что бегать можно только в противогазе. Поэтому я и выходил на пробежки в обед, выпивая перед ними два стакана минеральной воды.

В такую жару и больным лень в госпиталь идти, и персонал старается отлёживаться в холоде комнат общежитий, спасаясь холодной водой и кондиционерами, если не отключат дизели. Я готовился к очередному марафону «Белые ночи», поэтому старался, чтобы условия для тренировки были максимально жёсткими.

Когда закончилось предобеденное построение, ко мне подошла старшая медсестра гинекологии – Ромина тёща.

– Вячеслав Иванович, не возьмёте с собой Конара на пробежку?

– Я-то возьму… А вам не жалко животину мучить?

– Не жалко! Пусть помучается! Он нам всю ночь спать не давал – выл как бешеный. Может, хоть в эту ночь даст выспаться.

– Хорошо, через десять минут выводите его, встретимся у первого подъезда.

Когда выбегали с территории госпиталя на трассу большого десятикилометрового круга, проходившего по периметру Ханкалинского гарнизона, Конар неоднократно оборачивался и, как мне казалось, грустно смотрел вслед удаляющейся хозяйке. Бежать ему сегодня явно не хотелось. Такого с ним никогда не было. Обычно он в первые два-три километра усвистывал далеко вперёд, чтобы обнюхать редкие кусты или пометить трассу. Мне пришлось прикрикнуть на него сегодня и держать на поводке, чтобы он бежал рядом со мною. И лишь после того, как мы выбежали на припорошённую пылью единственную дорогу, я отпустил его на свободу. Но не было в его движениях той обычной резвости.

Пыль от проезжающих грузовиков забивала глаза и нос. Немного спасала спецназовская бандана, наполовину прикрывающая лицо. Но солнце стояло в зените, и дышать становилось тяжело. На половине дистанции у расстрельной ямы я обернулся назад. Конар отстал от меня метров на двести-триста. Я прикрикнул на него, и он повиновался команде «рядом». Чтобы не переходить на шаг, я сбавил скорость.

Но и это не помогло. На седьмом километре пёс жалобно заскулил, протянул задние лапы и лёг на бетонку взлётно-посадочной полосы (при высокой температуре воздуха вертолётам взлетать запрещено, у некоторых от этого отказывают двигатели). Я заметил, что под Конаром образовалась подозрительная лужа, а из пасти свисает пенистая слюна. Тут до меня дошло, что с собакой творится что-то неладное. Взял его на руки, понёс. Идти было тяжело и неудобно.

Нагретые горячие струи воздуха поднимались над Ханкалой, на небе ни тучки. Казалось, что он вот-вот выскользнет из моих рук. По пути встретил солдата, охранявшего «взлётку», несмело выглядывающего из окопа.

– Эй, боец, помоги пса на плечи положить!

– А он не укусит?

– Нет, он еле дышит, ему сейчас не до тебя!

Вдвоём мы водрузили мокрого, безвольного пса мне на спину. Три километра нёс его к военному госпиталю. Его дыхание стало шумным и частым, и он перестал реагировать на свою кличку.

В приёмном отделении положил его на пол душевой кабины санитарного пропускника. Вызвали начальника реанимации, дежурного врача. Прибежал и запыхавшийся хозяин собаки.

– Что случилось? – паниковал Роман.

– Не добежал. Три километра оставалось. И темп был ниже среднего сегодня.

– Надо доступ в вену обеспечить и профилактику отёка лёгких создать! – командовал начальник реанимации. – Холод на крупные кровеносные сосуды! Лёд есть?

– Льда нет! В обед свет отключали! – отвечала дежурная сестра.

Она принесла бритвенный станок для солдат, поступающих с платяным педикулёзом.

Побрили шкуру на задней лапе, нашли вену, поставили капельницу. Электроотсосом откачали слизь из пасти и глотки. Внешне пёс стал выглядеть бодрым, реагировал на обращённую к нему речь, виляя хвостом. Я ушёл на службу. Возле моего отделения толпились больные на приём. Через час Конара перенесли в общежитие, так как в приёмник стали поступать больные и раненые.

Ближе к ужину встретил старшую медицинскую сестру гинекологии.

– Вячеслав Иванович, помогите… Конар умирает… Он сейчас в тридцать шестой квартире находится. Там Роман, и мы ещё ветеринара к нему вызвали.

– А почему он не в реанимации?

– Агитов отказал. Сказал, что у них мест нет. Четверых раненых с подрыва привезли, некогда им спасать собаку.

Когда зашёл в квартиру, почувствовал «запах приближающейся смерти». Может, это мои ассоциации, может быть, так просто пахла смесь собачьих испражнений и медикаментов, но, увидев лежащего на полу пса, взмокшего хозяина над ним и суетившихся рядом свободных от ночных смен сестёр, я понял, что мои подозрения оправдываются. За три года в Чечне я уже не раз встречался со смертью. Что бы ты ни делал, какую бы операцию хирурги и травматологи ни проводили, побороть её невозможно.

Шесть часов боролись за его жизнь. Конар даже попытался встать, попить воды из рук хозяина, но сердце отбивало последние толчки. И ни закрытый массаж, ни инфузионная терапия, ни адреналин внутрисердечно уже не смогли его спасти.

Я ещё раз сбегал к начальнику реанимационного отделения полковнику Агитову, но он с иронией дал понять, что для нас дорога к нему закрыта.

– У меня раненых четверо человек на ИВЛ. Ещё ждём вертушку с Борзоя, там сегодня вертолёт сбили. А тут вы со своим псом…

– Дайте хоть дефибриллятор исправный, а то в приёмнике не работает.

– Не положено! А если у меня что случится? Как я потом объясню? В инфекционном отделении есть исправный, недавно сам проверял его!

Увы, но и дефибриллятор уже не помог.

Похоронили его на госпитальной территории возле забора. Могилу копали втроём, по очереди сменяя друг друга и освещая могильную яму. Я, врач-ветеринар из соседней части и Роман – хозяин пса. Сломали два деревянных черенка от лопат. Сплошные камни. Периодически попадались крупные и мелкие гильзы. Страшно было, что вдруг наткнёмся на неразорвавшийся снаряд. Спустя час работы, взмокшие, мы смогли углубиться лишь на полметра. Положили тело собаки, завёрнутое в армейскую простыню, на дно выкопанной ямы. Забросали могилу камнями, поставили черенок от лопаты в качестве опознавательного знака. Рома сказал, что каждый год будет приходить на могилу. Помянули его бутылкой водки на троих, не закусывая, в его кабинете. Рома плакал, говорил, что будет приносить цветы на могилу и никогда больше не заведёт собак… У него это была вторая гибель за последний год.

Мне тоже было не по себе. От того, что косвенно явился причиной такой нелепой смерти живого существа.

Слух о том, что начмед госпиталя загнал собаку, молниеносно разнёсся по нашему гарнизону, вышел за его пределы и достиг штаба округа. И когда я утром докладывал по телефону оперативному дежурному по медслужбе текущую обстановку в госпитале и запрашивал эвакуационные борта, он неудачно пошутил: «А про собаку-то забыл…»

Весь май у нас стояла летняя жара, и лишь сегодня небо напомнило о себе мелким дождиком. Трава местами выгорела. Но цветы на клумбах, а их у меня три, разрослись. С удивлением заметил, что количество высаженных мною семян и проросших отростков не совпадает. Оказывается, что к моей клумбе подключились добровольцы, которые решили разбавить её новыми сортами. Это меня приятно порадовало. Не хочу хвастать, но в нашем гарнизоне она самая красивая.

Ходил к соседям-психологам. Им подарили фирменные аквариумы (JUWEL). Хотя своим подводным миром я горжусь. Прихожу на работу охотно, так как забота о его обитателях мне доставляет удовольствие.

Сегодня день рождения моего соседа-окулиста. Он пригласил всех в сауну. Я, наверное, откажусь – у меня дежурство по приёмнику. Сделал по этому поводу «Наполеон». Это самый трудоёмкий (в плане временны2х затрат) торт. Но когда получается – класс! Думаю, что вышло вкусно, исходя из того, что я пробовал заготовки, когда готовил двенадцать коржей. Середину промазал тёртым лимоном. Вчера с товарищем обошли все местные магазины, рынок, но нигде не нашли кислого джема или варенья. Пришлось придумать кое‐какое ухищрение. Зато на рынке обнаружил, что там вовсю торгуют черешней и клубникой, и вечером у меня уже был готов компот и любимое блюдо: клубника с домашней сметаной и сахаром. Чуть позже налепили вареников с клубникой – объедение. Намешали коньяк с кока-колой (1 л колы на 250 г коньяка) и устроились смотреть «Зелёную милю» с Томом Хэнксом.

Сегодняшнее дежурство проходит относительно спокойно. Поступили два солдатика. Когда я увидел в реанимации лицо одного из них, у меня сложилось впечатление, что у него в руках разорвалась граната. Но, посмотрев на руки, которые были невредимыми, я решил, что ошибся. В ответ на высказанные вслух мысли коллега-травматолог отвёл меня к товарищу первого раненого. Вместо кистей у второго пациента свисали костные отломки, а на месте глаза зияла пустая глазница. Жуткое зрелище! Жизнь его была под угрозой: осколок застрял в одной из извилин. Как впоследствии оказалась, то, что предстало перед нами, было лишь верхушкой внутренних разрушений. Оба останутся слепыми, печень одного разлетелась в хлам… и так далее.

День рождения перенесли, так как именинник ушёл в операционную к раненым и вышел лишь через пять часов. Символически посидели без него.

Зато на следующий день оторвались по полной и закончили под утро танцами. День рождения начался с того, что приглашённый батюшка прочитал «Отче наш». Он приехал из Подмосковья на частном авто и попросился переночевать, а заодно пообщаться с больными и медцинским персоналом. Сюда частенько наведываются добровольцы-капелланы. На территории стройбата поставили часовню; возле плаца дивизии – освящённый крест и камень, на месте которых вот уже два года планируется возведение храма. Батюшка раздал маленькие иконки и крестики всем, у кого их не было, помазал лбы елеем, а утром произнёс напутственные слова солдатикам и выдвинулся на «десятке» в ещё более опасную дорогу, чем проделал ранее.

Сейчас обеденный перерыв. Хотя у дежурной смены его официально нет, но потенциальные больные его учитывают и не обращаются в эти два часа в госпиталь.

Нашёл новое место для загара на природе, так как после запаха крыши остаются не очень приятные ощущения. Практически со всех сторон оно защищено высокой травой, и лишь с запада открываются виды на «железку» и пустующие дома Грозного. Не могу заснуть – не удаётся расслабиться по‐настоящему. Вспоминаю Гидропарк. Наверное, там сейчас хорошо и можно без подготовки окунаться в днепровские воды. Здесь я беру с собой полторашку воды, которая моментально становится горячей, и «освежаюсь». Увы, водоёмов в близлежащей округе у нас нет, а чистых нет и в удалённой. Как-то с товарищем ещё в 2000-м мы решили сходить на озеро в Аргун (семь километров от Ханкалы по грозненской трассе). Страху натерпелись! От каждой проезжающей мимо машины прятались в кусты. ОМОНовцы, когда мы проходили мимо их блокпоста, посмотрели на нас, как на самоубийц, и подумали, что нам совсем плохо. Так, видимо, оно и было. Но, подойдя к заветному озеру, мы обнаружили лужу для мытья скота, и никакая жара не смогла заставить нас снять свои пыльные камуфляжи и окунуться в воды сего водоёма.

Прошедший выходной посвятил садовому процессу. Сходил с Дибиром (мой сосед по комнате, друг, коллекционер суккулентов, мечтающий о горной пасеке в Дагестане) на заброшенный пустырь. Всё здесь напоминало о прошедших боях: груды металлолома, продырявленного пулями, заросшие окопы, остатки колючей проволоки и МЗП. МЗП – это малозаметное препятствие, что-то наподобие проволоки, только с другим целевым назначением. Когда в него попадаешь и пытаешься выбраться, оно постепенно стягивается всё туже и туже.

Мы выкопали абрикосовое дерево, куст шиповника и виноградную лозу. Пока копали, нашли кучу гильз и осколков. Посадили их под окном моего кабинета. Не знаю, примутся ли? Получил эстетическое удовлетворение от этого процесса.

Принял сегодня интересных больных. В плане диагнозов – ничего необычного, оба пришли с направлением из Генеральной прокуратуры. В августе прошлого года наши артиллеристы разбомбили жилой квартал в Шалях (в пятнадцати километрах от нас). Первая пациентка – мать, у которой на глазах под бетонными обломками погибли две дочери. В августе я её консультировал. За прошедшее время она стала совсем седой. Второй пациент – десятилетний мальчик, у него на глазах разорвались снаряды. Мне нужно было определить степень нанесённого здоровью ущерба (они подали жалобу на имя президента РФ) – в этом-то и заключалась необычность консультаций. Женщину я госпитализировал для обследования, мальчику назначил амбулаторное лечение. Прокурор предложил участие в процессе по факту нанесённого ущерба для здоровья. Кроме них, есть ещё семеро пострадавших. Я согласился, поскольку в моей практике это впервые.

Сегодня второй день праздников. Хотя не совсем – праздники начались двенадцатого июня, с отмечания Дня независимости. Затем они плавно перетекли в день медицинского работника. Вчера по этому поводу состоялся концерт и торжественный вечер в нашей столовой. Как положено, в праздники раздали подарки и награды. От Министерства обороны мне презентовали наручные часы «Генеральские», от МВД – нагрудный знак «За верность долгу» и именное холодное оружие, от руководства госпиталя для отделения – чайный сервиз. Не ожидал такой лавины подарков.

Сегодня второй день дня медика, но настроения веселиться нет. Работы за праздничные дни накопилось много. Сделал к праздничному столу литовское печенье под названием «Пумперникель» (с корицей и лесными орехами), летний салат, окрошку на домашнем квасе, клубничную наливку. Недавно из Гудермеса мне привезли два ведра клубники и ведро черешни. Объедался! Чего только мы не придумывали с этими ягодами. В Гудермесе, который находится в тридцати километрах от нас, ягоды стоят в три раза дешевле, чем на ханкалинском рынке, и если кто из местных едет в те края, то обязательно заказываем что-нибудь.

В связи с праздниками третий день подряд ограничивают передвижение по гарнизону. Ожидают теракт на рынке, куда обычно толпами валят военнослужащие. Также недавно обнаружили подозрительную машину возле госпиталя. Уже стал привычным вид собак с сапёрами, обходящими какое-нибудь отделение. На дверях подъездов вывесили листовки с обращениями по поводу возможных взрывов. На обычной жизни это никак не сказывается.

Недавно сопровождал на вертолёте во владикавказский госпиталь трёх тяжелораненых, которые подорвались на бэтээре при выезде с Ханкалы. Солдатик, у которого осколки застряли в шейном отделе позвоночника, раздробили нижнюю челюсть, разворотили язык, пальцами показывал мне, что хочет покурить. На обратном пути сделали крюк до Моздока, где у меня было полтора часа, чтобы вызвать радио-такси и проехаться по магазинам, пока загружали кровь, вакцины и медикаменты. Проезжал мимо места, где недавняя женщина-шахидка подорвала автобус с военными лётчиками. Частенько и я катался на нём. О месте трагедии почти ничего не напоминает. Бабулька рядышком приторговывает семечками и сигаретами. Обычная жизнь…

Заехал к знакомой кореянке, которая на дому разводит рыбную продукцию. К ней можно обратиться в любое время суток. Аквариум я покупал у неё в полночь, а за рыбками приехал в пять утра (это было зимой, когда я ездил сопровождающим врачом на бронепоезде). Сейчас погода хорошая, и эвакуацию совершают на вертолёте. На сей раз купил у неё гупешек, малинезию и меченосцев для разведения. Побывал и в магазине растений, где прикупил папоротник и спатифиллюм с белыми цветками. Мне подарили ещё несколько цветочных горшков, и общая коллекция составила девять горшков (косточки манго и личи не прижились). Сделал ещё одну перестановку в кабинете из-за разросшейся коллекции. Оказывается, очень приятно, когда зелень радует глаз. Прихожу в кабинет за час до начала работы, чтобы поухаживать за всем своим хозяйством: полить, покормить, подчистить, понаблюдать. Сплошное удовольствие!

В холле отделения у нас появились морские свинки, которых я приобрёл по случаю. В тот день мы пошли с Дибиром на рынок за овощами для окрошки и увидели аквариум литров на пятьдесят. Я начал торговаться с продавщицей (здесь это принято), чтобы она его уступила за пятсот рублей. Но она не хотела нам его отдавать без свинок (семьсот рублей), а свинки мне особо не были нужны. Полчаса беседы с ней о жизни и правилах торговли с постоянными клиентами привели к тому, что всё хозяйство нам обошлось в шестьсот рублей. Так в холле отделения у нас поселились две свинки. До них при отделении жили чёрная кошка Альфа и две дворняжки. Через день больная добавила к свинкам черепаху. Кто будет следующим – не знаю.

Клумбы у меня цветут постоянно. Виноград дал росток, а вот абрикос и шиповник не принялись из-за позднего периода пересадки. Зато хорошо разрастается вьюнок, который уже подходит к подоконнику. Мы натянули веревки, по которым он будет плестись до второго этажа. Для больных это вариант трудотерапии.

Решил увеличить себе объём работы, начав проводить военно-врачебную комиссию (ВВК) с последующим увольнением солдатиков (по слабости психического здоровья) на месте. Раньше мы всех эвакуировали в психиатрические отделения Владикавказа, Краснодара, Ростова. С первого июня руководство медицинской службы округа разрешило проводить ВВК на месте. Мне это нравится, так как заставляет чаще обращаться к книжкам, да и развивает мышление, поскольку необходимо сформулировать свои наблюдения за больным в диагноз и доказать его правильность вышестоящему эксперту. К тому же сейчас идёт приём молодого пополнения в дивизию, которое присылают со всей России. Естественно, что контингент из «учебок» отдают не лучший, в том числе в плане психического здоровья. Менее чем за месяц проявились и первые жертвы: самострелы, самоподрывы, глотатели хлорных таблеток и швейных игл, побеги в плен, расстрелы сослуживцев. А вскрытых вен и не пересчитать.

Болезни поражают не только солдатиков. Много нерешённых проблем и у старшего поколения. Приходится порою сворачивать солдатские койки, чтобы уместить всех желающих. Грубой патологии, к сожалению, встречается мало. В основном: неврозы, поведенческие расстройства и алкоголики, которых командиры частей принудительно отправляют ко мне на лечение, чтобы вывести из запоя. Одна такая больная, офицер медицинской службы, лечится у нас уже третий раз и с каждой госпитализацией приносит что-нибудь новенькое в жизнь отделения. Поражают способы и ухищрения проноса алкоголя в палату. То в бутылке из-под лимонада окажется подкрашенный напиток, содержащий спирт, то через форточку пиво или джин-тоник ночью подбросят, то на улице во время прогулки её кто-нибудь чем-то угостит. Сколько ни инструктируешь медсестёр, не всегда удаётся упредить алкогольные эксцессы в женской палате.

Сейчас я кормлю рыбок живыми червями сразу после того, как включаю утром свет. Они буквально чуть ли не выпрыгивают из воды, чтобы оказаться впереди и проглотить побольше. Друзья-товарищи-коллеги, приходящие ко мне на полуденное чаепитие (одна из моих последних традиций), думают, что они в положении и спрашивают, почему я их не отсаживаю в родильный аквариум. Рефлексы бывают и у низших. Уровень у них невысокий, так как реагируют они на приближение любого человека.

После работы решили сходить с коллегами в летнее кафе, чтобы посмаковать мороженое. Но нас разочаровали, так как мороженое за день растаяло из-за перебоев в подаче электроэнергии. Посидели, попили сока и колы да ушли в госпиталь. Пока это единственное летнее кафе в нашем гарнизоне. Представляет собой бетонную площадку, на которой разместились пять пластиковых столиков. Вместо стен натянута маскировочная сеть. Есть небольшой прилавок, стойка, матерящаяся барменша, она же официантка. Работает до девяти, но после семи мест нет, и посетители оккупируют расположенную рядом детскую площадку.

Уже привык к постоянному дефициту чего-то. Когда вырываешься в соседнюю Осетию и заходишь в универсам, поначалу остолбеневаешь от разнообразния выбора и думаешь: «Что бы купить?» Когда приезжаешь в Ханкалу, осознаёшь, что про многое забыл. Я в последнее время, когда мне приходит в голову мысль о покупке, записываю её, а список передаю тому, кто выезжает за пределы Чечни на личном автотранспорте. Не всегда, конечно, остаёшься доволен вкусом другого, но это хоть как-то решает проблему тотального дефицита. Некоторые товарищи делают заказы на рынке, но местные живут словно в прошедшей эпохе и с трудом понимают, что от них требуется. Раньше и я прибегал к их услугам, но пришёл к выводу, что это ненадежно.

Набрал пару-тройку килограммов. После двухнедельного перерыва сегодня в обед пробежал десятку. Было желание сойти, так колено с первых шагов напомнило о себе. Ничего не помогает. Посоветовали обратиться к Колосу – главному травматологу округа в 1602‐м ОВКГ.

Пока бежал кросс, метрах в пятидесяти от меня прогремел взрыв. Странно, что не испугался. Как потом до меня дошло, наши сапёры обезвреживали фугас. Подумал, что чувство страха у меня притупилось. Вспоминаю, что, когда приехал в Ханкалу, боялся сделать лишний шаг и обходил любой подозрительный предмет или торчащую из-под земли проволоку.

Работы прибавилось значительно. В день амбулаторно посещают более двадцати человек, плюс к этому пятнадцать-двадцать находится на стационарном лечении. Такого наплыва ранее я не отмечал. Страх толкает солдатиков на любые ухищрения, чтобы покинуть Чечню, а нерешённые проблемы и накопившаяся психическая усталость заставляет страдать более зрелых вояк. Для себя вывожу новые критерии в работе сообразно приобретаемому опыту. Сравниваю свои осенние и летние осмотры с теперешними и каждый раз нахожу в них разницу с пользой для себя. Ведь, как правило, все осмотры, свидетельства набираешь по «рыбе», лишь подштриховываешь некоторые элементы анамнеза и психического статуса. Но стал замечать, что раньше работал не так, как хочется сегодня. Постепенно ухожу от психологического тестирования, наверное, из-за нехватки времени, и перехожу к беседе и скриннинговым методам компьютерной диагностики психологического состояния. За чем будущее – не знаю.

Довольно много в последнее время встречается дебилов и лиц, изображающих из себя олигофренов. Вот здесь у меня просыпается интерес, желание раскусить таких типов. Хотя для себя я пришёл к выводу, что умело симулирующий воин уже является патологической личностью и не стоит раскрывать его тайн.

Люблю изучать народное творчество. Порою встречаются интересные экземпляры. Сегодня познакомился с дневниковыми записями солдатика, который несколько дней прятался в окопе, питался отходами, по ночам проползая на гарнизонную свалку. Перед этим его несколько дней воспитывали прикладами автоматов, чтобы он не клянчил своей порции еды из термоса. Он вёл свои записи несколько дней для замполита, который должен был его спасти. Но лишь пуля, обнаруженная в затворе автомата, заставила вышестоящих подумать о нём и направить на путь истинный. Грустная, обыденная история. Видя такие мучения, стараешься помочь им выбраться отсюда. Ведь жизнь человека здесь стоит мало, смерти никто не замечает, как от пули бандита, так и с противоположной стороны. Войны как таковой практически нет, но уродливая человеческая жестокость к себе подобным сохраняется. Что это? Ощущение беззакония или древние инстинкты борьбы сильных со слабыми?

Жара у нас стоит за тридцать. Повесил в кабинете комнатный термометр. Ниже тридцать одного температура почти не опускается. Лишь рано утром и поздно вечером останавливается на двадцатипятитиградусной отметке. По три-четыре раза принимаешь душ, чтобы освежить себя после такого зноя. Лето старается оправдаться перед поздней весной.

Написал рапорт на реабилитационный отпуск.

– А вы дрались на дуэли? – спросил молодой врач накануне двадцать третьего февраля.

– Нет, Лука Мамукаевич… хотя предложение поступало.

– Расскажете?

– Я третий год служил в Чечне. Был психиатром в психоневрологическом отделении и попутно вёл амбулаторный приём в поликлинике – гражданского врача на такую смехотворную зарплату не найти. В год в отделение поступало под тысячу больных, и в поликлинику приходило за две. Вот, сижу я вечером на приёме. Заходит толстоватый небритый краснолицый майор в очках, здоровается и садится на стул. Запах от него не самый приятный. Я его записываю в журнал и стандартно опрашиваю.

«Жалобы к психиатру?»

«Есть маленько… Понимаете, доктор, иногда голоса у меня в голове возникают и вижу то, что другие не видят…» – отвечает он мне и посмеивается. Я, конечно доволен, что всё так легко обошлось.

«Давайте вашу медкнижку. Я вам выпишу направление на госпитализацию».

«Здравствуй, Слава! – говорит майор и встаёт со стула. – Вот ты и попался! Я твой начальник отделения. Прибыл для дальнейшего прохождения службы».

Его поселили ко мне в комнату. Жили мы в общаге при госпитале. Кто без семьи – по четыре человека в комнате метров на пятнадцать. Но большинство, конечно, ночевало в кабинетах, поскольку на работу могли позвать в любой момент дня и ночи. С Петровичем мы не ссорились. В его интересы я не встревал, да и его не волновало, как и кого я лечу. Он – невролог, я – психиатр. Поставит подпись в истории болезни или на заседании ВВК – вот и всё. От частых посиделок с шашлыками я отказывался, он и не настаивал. Пил он, конечно, сильно. Но на войне кто не пьёт? Как говорил Петрович: «Так я лучше соображаю!»

Лечил я как-то начальника инфекции, женщину-майора с кандидатской диссертацией. Научная степень у нас была диковинкой. Майорша тоже пила, да так, что не могла выйти на построение. А врачей, как и медсестёр с санитарками, строили на плацу по четыре раза в день. Мало ли кто пропадёт, или загуляет, или подорвётся где. И вот положили её в женскую палату, а сёстры докладывают утром на пятиминутке, что майор Малкина опять была выпившей. Решил я проверить, как и чем. Выяснил, что посетитель принёс ей в бутылке от Ессентуков водку и запаял пробку. Сказал им, чтобы проверяли и открывали все ёмкости, которые ей приносят. На следующий день, опять доклад: «Майор Малкина выпившая перед сном». Решил я посоветоваться с Петровичем, так как накануне она заходила к нему в кабинет.

«Да, Слава. Это я её проверял. Знаешь, тест есть такой для алкоголиков на силу воли? Поставил перед ней бутылку водки и суггестию провёл, что алкоголь – яд… В общем – не прошла она тест».

– А что, действительно такой тест есть? – спросил коллега.

– Есть схожий метод суггестии, когда используют ватку, смоченную спиртом. Видимо, Петрович что-то да перепутал.

– А когда же дуэль-то состоялась? – нервно поглядывая на телефон, поинтересовался коллега.

– Прошёл год нашей совместной службы. Петрович запил на неделю. Перестал выходить на построения. Начальник госпиталя всё спрашивал у меня, не случилось ли что с ним. Нет, отвечал я. Видел сегодня, работал. Я, правда, не говорил, что он давно ходит по отделению в камуфлированных кальсонах, резиновых тапках и майке-сетке. В итоге командир издал приказ о запрете ночёвок в кабинетах, который довели до всех под роспись. Но Петровича это не смутило. Каждый вечер он опечатывал кабинет пластилином, отдавал ключи дежурному по части и залезал в кабинет через окно. Благо что мы на первом этаже.

Командир у нас был кореец и любил добиваться своего. Выговор, за ним строгий выговор, далее НСС – неполное служебное соответствие. Последнее наказание было позорным для офицера, особенно учитывая, что солдаты из взвода охраны выломали дверь кабинета и вынесли Петровича на носилках в комнату общежития. После НСС офицер обычно не служит на прежнем месте: его либо увольняют, либо переводят на другую должность без его желания. В Чечне всё делалось долго. Прошло месяца три, и мы думали, что всё забылось. Но вдруг принесли приказ о переводе Петровича в медицинскую службу горной части Чечни. Вызвал он меня тогда к себе. Налил водки в стакан:

«Выпьем, Слава?»

«С утра не пью. Я ещё больных не смотрел».

«Нахрен они тебе? А мы выпьем, – сказал он, обращаясь к недавнему больному, которого он лечил и который, судя по горке, служил в каком-то спецназе. – Это ты меня Киму подставил?»

«Нет!»

«Не верю! – прорычал он. Судя по воспалённым глазам, пил он много и давно. – Пусть пуля нас рассудит. Предлагаю тебе найти секунданта. Игорёк – с моей стороны. Вот два ПМ… Через полчаса жду тебя в подвале ПНО. Сыграем в ромашку. На сколько шагов?»

«Ни насколько. Ты знаешь, Петрович, я на тебя зла не держу. В Питере у меня трое детей осталось».

«Я так и знал, что ты струсишь. Сука ты, а не офицер!»

Хочу поделиться свежими впечатлениями от пробежавшего времени. Когда вылетал на вертушке из Ханкалы, плана о том, как проведу отпуск, ещё не было – лишь какие-то намётки. Остальное решил оставить на обстоятельства. Вылетел вертолётом с ранеными на Владикавказ. В голове уже составлял план, как выбираться из этого неприятного города, где повсюду снуют алчные осетинские милиционеры и переодетые под них полулегальные бандиты. Но в воздухе мне сообщили, что после дозаправки во «Владике» мы двинем в Моздок, что конечно, меня более чем устраивало. Там больше военных, меньше милиционеров, больше шансов улететь или уехать.

Так всё и получилось. Во Владике лётчики пополнили баки топливом, а салон – дешёвой бесланской водкой, посмотрели шоу парашютистов и планеров и спустя сорок минут очутились во втором городе Северной Осетии. Ступив на землю аэродрома, я увидел множество пустующих самолётов. Один из них выруливал прямо передо мной на рулёжную дорожку. В курилке сидели потенциальные пассажиры. На мой вопрос «Будут ли самолеты на север?» никто не смог дать точного ответа. Дежурный по аэродрому сказал: «Сиди, жди, может быть, к вечеру куда-нибудь и улетишь…» Гарантию дали в семьдесят процентов. Ответ меня порадовал, так как тащиться электричкой до Минеральных Вод, а там пытаться достать билеты на север и увиливать от местных милиционеров и не менее назойливых таксистов было не лучшим вариантом.

Спустя час мне предложили вылететь в Новосибирск вместе с отчаливающими спецназовцами. Я отказался и решил ждать. Затем сказали, что будут три рейса на Воронеж, Ростов, Москву. Я сказал, что последний меня устроит больше. Но впоследствии туда посадили генеральский состав и количество мест ограничили.

Когда я уже начал раздумывать о ночлеге, сказали, что будет рейс на Ростов с грузом 200. Соседство, конечно, не лучшее, но выбирать не приходилось. Посмотрел, как у нас обращаются с телами погибших. Смеющиеся солдаты вываливали из залатанного фургона завернутых в чёрный капрон погибших на продырявленные носилки со следами запёкшейся крови на брезенте, бросали их, как брёвна, один на другого. Вспоминался фильм «Перл Харбор»: отдельные лакированные гробы, каждый из которых накрыт звёздно-полосатым флагом.

В Ростов прилетели в полночь. Оказавшись на вокзале, я решил ехать в Киев. Идею эту я рассматривал и раньше, чувствуя лёгкую ностальгию. Но прямой поезд ушёл час назад, следующий был через сутки, в Ростове оставаться не хотелось. Решил ехать на перекладных через Харьков.

Несмотря на моросящий дождь, я с радостью ходил по знакомому мне городу, вспоминая улицы, парк, магазины. Пытался дозвониться до родителей, но никого не было дома. Суббота – все на даче. Так что мой утренний приезд стал для них сюрпризом. По телевизору как раз начиналась утренняя трансляция боя Леннокс – Кличко, и, набрав пива по дороге домой, мы с отцом смотрели бой, пили пиво и обменивались новостями. Потом подъехал младший брат, и мы выдвинулись на базар. Решили втроём приготовить праздничный обед. Такой семейной идиллии мне, по-видимому, и хотелось. Вечером встретился с мамой и сёстрами в другом конце Киева. Решил попробовать весь день разговаривать на мові, как оказалось – не так сложно. Но мама испугалась, подумала, что это пагубное влияние спиртного.

Следующий день с друзьями ознаменовался прогулкой по Днепру на катере, с дискотекой на борту, ночным купанием, костром и прочими дикими штучками, которые возможны только в центре Киева, так как ни в одном другом городе нет такого соседства природы и урбанизации. Разошлись уже под утро. В прошлом году летом в это же время я организовал встречу одноклассников. Тогда все решили, что спустя год я смогу сделать повтор. Но на сей раз не было ни задора, ни желания. Да и телефонную книжку я забыл, когда в экстренном порядке собирал сумку с вещами.

Посетил центральный госпиталь Министерства обороны Украины в трёх троллейбусных остановках от моего дома. Встретил своего однокурсника – невропатолога, который ушёл по окончании интернатуры служить в украинскую армию и работой в целом доволен. Где-то глубоко в подсознании я мечтал работать там же.

Решил забросить удочку. Сходил в отдел кадров. Здесь меня ждал неоднозначный ответ: и нет (отсутствие договора между государствами, возрастное ограничение, сокращение военных врачей), и да (нет специалистов в области военной психиатрии, опыт работы в ЧР, освобождающаяся должность). Вопрос о моей службе мог бы решить министр обороны. Я посчитал, что не достоин общения с человеком такого высокого ранга. В конце концов, в России я социально лучше защищен, и не стоит пока спешить с выводами. К тому же, в это время в должность собирался вступать новый министр обороны, а через год планировались президентские выборы.

В Киеве пробыл недолго. Погода после Чечни показалась прохладной, а вода в Днепре ледяной, и я уехал в Крым. Передвижение по Украине на поезде стоит дёшево, и, не откладывая, я купил билет на поезд Киев – Феодосия, а заодно и на обратную дорогу Симферополь – Минеральные Воды.

Последний раз я был в Феодосии в 1998 году. Тогда я останавливался у бабушки товарища, с которым мы жили какое-то время в Питере и выступали на соревнованиях. Я не помнил ни адреса, ни телефона – лишь номер автобуса. Так, проехавшись по кругу и побродив по частному сектору, я нашёл её дом. Спустя два часа появилась и хозяйка. Для неё мой приезд тоже был своеобразным сюрпризом. К тому же у неё уже отдыхали родственники из России. Но, поговорив, она решила оставить меня у себя. В день проживание мне обошлось в семь гривень, что в переводе составляет сорок два рубля. Душ, санузел во дворе. Чистое бельё, чистый двор и дом. До моря десять минут пешком. Большего и не было нужно!

Разместившись, я ушёл к морю. Но вода меня не порадовала. Температура плюс двенадцать не располагала к длительному купанию. К тому же по выходу я достаточно глубоко разрезал стопу.

Так я впервые столкнулся с украинской медициной. Я так и не понял, какая она у них. Обратился в приёмное отделение, мне сказали, что дежурный врач будет после 16:00, и отправили в хирургию, где начальник отделения нагрузил меня шокирующей для обывателя информацией о возможном косметическом дефекте подошвенного апоневроза. Любезно предложил мне свои услуги, в которые входило всё, вплоть до наложения косметических швов. Переведя его пожелания из гривен в рубли, я получил сумму в четыреста рублей. Я не пожалел, что выбрал профессию, связанную с медициной, обработал рану перекисью водорода, наложил асептическую повязку и через три дня продолжал купаться в холодном Чёрном море, а уже через неделю забыл о существовании своей раны. Во второй раз я столкнулся с медициной Украины, когда мой сосед по улице отравился керосином, а приехавший врач скорой помощи, поинтересовавшись наличием денежных знаков, отвёз его в ту же больницу, где предложили трахеостомию за тысячу рублей (без стоимости последующего лечения и обслуживания).

Но не всё было так плохо. Конечно, после чеченского зноя в Крыму я чувствовал прохладу, но и этого солнца мне хватало, чтобы нежиться на пляже и чувствовать приятное безделье отдыхающего курортника. Не могу обойти вниманием местный рынок: когда на него приходишь, то словно переносишься во времена СССР. Черешня-вишня – по шесть-десять рублей за килограмм, дыня – по десять-двенадцать, абрикосы – десять-пятнацать, огурцы – пять рублей, помидоры – десять, творог тоже, молоко – пять рублей за литр. При таком засилье туристов из России – и такие мизерные цены! После Чечни, где всё стоило в десять раз дороже, я чувствовал себя буржуа, скупающим всё, что радовало глаз. Питался исключительно в кафе, так как там по причине невысокого спроса и высокой конкуренции цены были такими же смешными.

Но и это ещё не всё. Впервые после развала СССР я позволил себе путешествовать по Крыму, покупая различные туры. Так я посетил Ласточкино гнездо, где на кустах лавра загадывают желания, Никитский ботанический сад, где приобрёл себе лиану киви, Воронцовский дворец и Воронцовский парк, старинную крепость Нового Света с музеем пыток, две пещеры, Красную и Мраморную, с подземным реками, озёрами и купанием под водопадом, тропу князя Голицына и можжевеловую рощу, грот Шаляпина, дегустацию коллекционных вин и шампанского на заводе Нового Света… Съездил на Азовское море (в тридцати километрах от Феодосии), где температура воды разительно отличалась от Черного: двадцать четыре градуса. Впечатлений от таких поездок остаётся уйма! Жалел о том, что времени выбрал маловато, и уезжать совсем не хотелось. Сравнивая свою предыдущую поездку к Чёрному морю в 2000 году на побережье Северного Кавказа с этой, я пришёл к выводу, что Крым мне больше по душе. И не только ценами. Что‐то здесь есть такое, душевное и родное, что притягивает.

Уезжал с большой кипой сувениров и вина. Также прикупил водоросли для аквариума, в Феодосии – стайку неонов (вёз их в пакете, периодически подкармливая кислородными таблетками). Из вещей приобрёл лишь форму украинской армии, так как в Чечне было модно носить американскую, немецкую и швейцарскую одежду. В Феодосии нормальных промышленных магазинов не было, и я посещал лишь цветочные, книжные (купил книги по уходу и выращиванию черепах, морских свинок и хомячков, а также по аквариумистике) да винные.

В Чечню пробирался неопробованным путём. Попытался выбраться из электропоезда Минеральные Воды – Гудермес во время его остановки в Моздоке, но когда подошёл к тамбуру, понял, что напрасно. Весь тамбур был забит клетками с цыплятами и гусятами, а также тюками с одеждой и снедью. Выйти было невозможно, и, усевшись на краешек свободной полки, я ехал дальше. Позже вся пернатая братия перебралась на третьи полки, так как при въезде в Чечню пустые места в вагоне быстро закончились. Полки второго и первого яруса были забиты до отказа, и пассажиры просто толпились в вагоне. Между ними сновали торговки съестным. Всё это периодически перемежалось бранью, в которой я разбирал лишь отдельные русские слова. Нещадно палило солнце. Пот лился градом. Я чувствовал себя где-то в Индии, в штате Пенджаб. На мои колени и голову периодически что-то опускалось без моего разрешения, капало чьё-то мороженое, чай, носились дети, а когда ветер менял направление, вагон наполнялся удушливым дымом паровозной трубы. Такое нельзя представить, только ощутить!

Выйдя в Гудермесе, я обнаружил, что таких военных, как я, не было. Все ходили группами и с автоматами. До электрички на Грозный оставалось полтора часа. Вокруг сновали чеченские милиционеры, гражданские с автоматами (наверное, переодетые менты), в зале ожидания, кроме местных жителей, никого не было, и я, поторговавшись с таксистом, выехал в Ханкалу на таксомоторе. Было немного страшновато, так как, наслушавшись разговоров на подобную тематику, я подсознательно ждал неприятностей. Но, миновав блокпосты, сорок минут спустя мы очутились в Ханкале. Чтобы как-то снять напряжение, я завязал разговор с водителем, который внимательно слушал и задавал вопросы. Складывалось впечатление, что мы давно знакомы.

Половина рыбок попросту сварилась, пока пакет лежална бетонке у ворот КПП, а я бегал за недостающей суммой. Водитель не дождался моего возвращения и оставил их на солнцепёке под присмотром солдата, сказав ему, что нашёл обратных попутчиков. Но я рад был и оставшимся. За период моего отсутствия заметил, как подросли питомцы и растения, за которыми ухаживал Дибир.

После месячного перерыва приступил к пробежкам. Сейчас не бегаю больше десяти километров в день. Завершаю тренировку упражнениями на растяжку и ОФП из пяти упражнений (подтягивание, брусья, пресс верхний, средний и нижний). Тренируюсь в обеденный перерыв.

У нас всё так же жарко. Меньше тридцати в тени не бывает. За месяц лишь единожды шёл дождь, да не просто дождь, а настоящий тропический ливень – сплошной стеной и с бурлящими потоками на улицах. Это совпало со временем обеденного перерыва, и я не удержался от соблазна получить новые ощущения. В отдельных местах из луж приходилось просто выпрыгивать, но десятка оказалась позади, причём на приличной скорости даже для хорошей погоды. Весь день ходил под впечатлением от пробежки, хотя к вечеру от луж остались лишь следы. Выглянуло солнце, а на термометре всё те же тридцать. Колено после лечения не болит, лишь иногда ощущаю временный дискомфорт.

Вывел рацион для тренировок в жару, основанный на физиологических потребностях организма. Лёгкая, углеводистая, малообъёмная пища. График следующий: утром в 7:30 компот или сок; в 9:30 кофе, шоколад, плюшка; в 11:30 чай, фрукты, сдоба; в 13:30 стакан минералки или два, и – на пробежку; по окончании два-три стакана любой жидкости, печенье, фрукты, овощной салат; в 19:00 плотный ужин – второе блюдо, салат, сдоба; перед сном – молоко, кефир. Не скажу, что досконально придерживаюсь графика, но невольно замечаю, что режим мне подходит и организм уже сам даёт знать о том, что пора подкрепиться. После длительных или тяжёлых нагрузок увеличиваю количество жидкости до трёх-четырёх литров, а также добавляю углеводы. Без них периодически появляются симптомы лёгкой гипогликемии в виде слабости, сухости и резкого снижения работоспособности и настроения. Шоколад спасает!

По причине закрытости от остального мира ощущаю некоторую информационную депривацию. Знаю лишь, что, где, когда взорвали, сколько человек погибло и было ранено. От телевизора я отошёл в сторону, радио во время новостей переключаю на другие носители. Газет у нас не бывает. Записался в полковую библиотеку, взял Ремарка, но читать нет никакого желания. Книга так и лежит у меня на тумбочке в комнате. Считаю, что не стоит делать того, к чему не лежит душа.

Переоборудовал своё жилое помещение. Поставил в комнату второй аквариум, перенёс часть цветов, повесил жалюзи. Получилось уютно.

На протяжении трёх лет пребывания в Чечне я решал вопрос, связанный с борьбой мотивов. Точнее, не решал, а задавал его самому себе. Работа, с которой я начинал, мне была несимпатична, но спустя какое-то время она сменилась на ту, что пришлась по душе. Поначалу я тосковал по столице, Питеру, цивилизации, соревнованиям, друзьям, родным, комфорту. Теперь приступы ностальгии носят эпизодический характер, а кое-что из перечисленного и вовсе потеряло актуальность.

Не скажу, что стал зависим от денег или собираю на покупку материальных ценностей: машины, квартиры – как это делает большинство сослуживцев. То, что я собираю или, точнее, не могу растратить в Чечне, улетает во время моих выездов за её пределы. Наверное, нужно сожалеть по этому поводу. Можно ведь посещать нашу столовку, где на шестьсот рублей в месяц будет обеспечено бесперебойное, высококалорийное горячее варево. Так многие и делают. Для меня же достаточно тех моментов, когда я заступаю на дежурство, осматриваю её и выношу вердикт о качестве приготовленной пищи.

Вьюнок вымахал у меня уже до второго этажа. Каждое утро любуюсь его фиолетовыми цветами. С наступлением жары они закрываются до следующего утра. Теперь из переплетений верёвок хочу сделать под окнами тенистую беседку. Киви посадил на клумбе, но думаю, что местного зноя оно не выдержит. С радостью отметил, что виноградная лоза всё же принялась и дала свои побеги. Ещё посадил персик и семена киви, так как мой экземпляр оказался женским и для него требуется два мужских.

Недавно приезжал к нам министр обороны Сергеев. Что тут творилось! В течение недели перекрасили всё, что можно было, выстроили спортивные городки, стадион с трибунами. Последнее меня радует больше всего, несмотря на его крутые виражи и песчаную дорожку. Но здесь можно делать прыжковые упражнения, не страшась натолкнуться на камень.

В госпитале Сергеев пробыл всего двадцать минут. Везде на крышах сидели снайперы. Одна из притаившихся тёток попыталась передать ему конверт с какой-то просьбой. Спасло её то, что она была в открытом сарафане. После этого её проверяли как потенциальную шахидку.

Завели его в хирургию – одно из лучших по оборудованию отделений госпиталя. Там он вручил именные часы раненым. Немного смешно выглядело, когда начальник хирургии представлял раненых нашего психоневрологического отделения, так как у него в это время не оказалось оных, а у нас только поступили после подрывов и падения с вертолёта. Но наше отделение не выглядело таким просторным и не смотрелось бы в вечерних теленовостях.

Министр пообещал, что с первого сентября руководство спецоперацией перейдёт под командование МВД, а с первого января поднимутся зарплаты для контрактников и офицеров. Также будут создаваться вербовочные пункты для пополнения воюющей армии. Это новшество для России, так же, как и призыв на контрактную службу граждан СНГ. К чему это приведет, скоро узнаем.

События у нас разворачиваются с неимоверной быстротой и скоротечностью. К ежедневным заботам прибавилось ощущение небезопасности, что связано с взрывом госпиталя в Моздоке. С этим учреждением у меня связано много воспоминаний. Я частенько оставался там, когда эвакуировали раненых или когда ожидал вертолёт на Ханкалу. За день до взрыва была возможность доставить раненого и купить рыбок у моздокских кореянок. Не успел…

После этих событий наконец и наш госпиталь стали охранять по-настоящему. Разбили доты, каждый день заступал вооруженный караул автоматчиков и гранатомётчиков, перед въездом в гарнизон поставили танки… Появилось некое подобие защищённости.

В преддверии годовщины депортации чеченского народа ожидаются новые теракты, и все службы и части переведены на усиленный режим функционирования. Но и без массовых столкновений госпиталь загружен ранеными и травмированными. Ежедневные подрывы, обстрелы, ДТП дают о себе знать.

Сегодня сменился с суточного дежурства. Всё по обычному сценарию, день промелькнул как один час: звонки, приёмное отделение, реанимация, кабинет, отделение, столовая, раненые, травмированные, больные, алкоголики.

В обеденный перерыв успел пробежать десятку. На фоне жары чувствовал себя не очень, и часа три после пробежки не покидало ощущение слабости и неимоверной усталости. Лишь после дополнительной порции кофеина в виде чашки кофе и серотонина в виде двух плиток шоколада вернулись жизнерадостность и энергичность, необходмые, чтобы дальше продолжать дообеденный круговорот.

Похудел. После проведённого лечения почувствовал себя значительно лучше. Познакомился с новыми компаньонами для бега. Двое ребят из спецподразделения решились составить мне компанию в кроссах. Им приходится тяжело, так как после Москвы они ещё не успели адаптироваться к жаре. Я ожидал встретить более высокий уровень подготовки, учитывая их элитарную принадлежность. Порадовало их снабжение. Меня подключили к общему графику. Теперь мы все бегаем с поясами на груди и мониторами на запястье. По ходу тренировки пульсоксиметр выдаёт гемодинамические показатели, сатурацию кислорода и звуковым сигналом указывает на запредельность или недостаточность нагрузки. Затем по окончании его можно через интерфейс подключить к компьютеру и проанализировать, сравнить, при необходимости распечатать тренировочный процесс в виде графиков, таблиц. Этот индивидуальный тренер мне приглянулся. Раздумываю над его приобретением. Ребята мне несколько завидуют, так как мои показатели пульса на тридцать ударов ниже, что свидетельствует либо о тренированности, либо о завершившейся акклиматизации. Во время бега делимся своими новостями за прошедший день. Пропадает ощущение мнимого благополучия в республике. Хотя после ежедневных раненых и контуженных его и так не бывает.

Жду не дождусь, когда смогу вырваться хоть на недельку из Ханкалы. Сейчас у нас опять проверка. Приехал командующий округом с комиссией по осмотру гарнизона на предмет готовности отражений террористических атак. За две недели начальник гарнизона понастроил всевозможных укреплений и заграждений. Улицы постоянно патрулируют автоматчики и гранатомётчики, ввели всевозможные запреты на свободное перемещение. Теперь и на рынок не попадёшь – железную дорогу тоже оцепили. Круг сузился. Даже когда мы с ребятами вбегаем в гарнизон через КПП, нас не хотят пропускать – приходится пользоваться лазами. Ощущение, что находишься в закрытой колонии. Вокруг – колючая проволока, минные поля, вышки и бойцы, которым дана команда «стрелять на поражение». Недавно обстреляли свой же КамАЗ, водитель которого проигнорировал требование тормозить. Благо что ни одна из тридцати выпущенных пуль не задела никого из сидящих пассажиров.

Может быть, с отъездом командующего округом всё станет спокойнее. Уедет начальник госпиталя в отпуск, а там и я. Ожидается командировка в Саратов – отвозить больного начпрода родителям (шизофрения). Несколько утомляет нехватка городской жизни. Хочется чего-то грандиозного!

Сейчас я попутно исполняю обязанности невропатолога. Это не очень мне по душе. У меня нет достаточного образования в области неврологии. Но не могу отказать контуженным, ушибленным, избитым войной людям. Отделение стало больше похоже на боевое. Койки в два яруса. Эвакуации на Моздок и в Ростов нет, туда берут лишь тяжелораненых. Медикаментов катастрофически не хватает, про время я вообще не говорю. Попутно приходится увольнять тех, кого поломала «машина войны». Сколько судеб проходит!

Сегодня поступило десять человек. Половина – контуженные с подрыва. Послушаешь их рассказы про мины, обстрелы, про ноги друга, лежащие на другой голове, про то, как всем хотелось жить… Жутко. В принципе, к этому привыкаешь. Но тяжело смотреть в глаза уцелевших.

Бежал с друзьями кросс. Рядом притормозил БТР. Нас попросили показать дорогу в морг. Сегодня под Шалями (двадцать километр от нас) весь день идёт бой. Враги – банда под сотню человек. Периодически что-то передают по телевизору, но больше скрывают. Нельзя забыть глаза сопровождающих груз 200, так же, как нельзя стать грубым и безучастным. Пока бежали, с вертушки опять выгрузили раненых. Сколько их сегодня будет?!

Друзья обещали вечером прийти на чай, но, извинившись, что не смогут, ушли в бой. У нас объявили полную готовность…

Тренировка вышла изнуряющей. Сначала – кросс 10 км, у меня за 39.20 на пульсе 126 в минуту. Затем – 5х1 км по песочному стадиону, с крутыми виражами, в темпе 3.17-3.18 на пульсе 174 в минуту. Следом – восстановительный бег 5х500 м на пульсе 120 в минуту. Ребята бегали по 500 м и после отдыха помогали мне на последних 100 м. Сейчас включил ежедневное ОФП. Довёл подтягивание и отжимание на брусьях до двадцати раз, что для меня является своеобразным рекордом. С середины июля перешёл на ежедневные пробежки. Правда, приходится периодически принимать противоспалительные, но колено спокойно. По воскресеньям в обеденный зной пробежал четыре двадцатки на пульсе 140–150 в минуту. Теперь пора переходить на тридцатку.

У меня за этот год осталось шестьдесят суток нереализованного отдыха. Думаю, что в октябре начну шевелиться, если будет желание. Понимаю, что незаменимых нет, но объём ежедневной работы, проделываемой мною, больше никто не осилит.

Скоро выборы (октябрь 2003 г.) президента Чеченской Республики. Многие понимают, что это лишь профанация – одиннадцать претендентов! Кроме Кадырова, никого не подпустят к власти. Ожидаются массовые теракты. Думаю, что работа по проведению выборов в госпитале будет возложена на меня. Это может отсрочить мой отъезд. Да и вообще, лучше не планировать. Плохая примета.

Случилось и кое-что приятное. В кафе накупил себе мороженого, которым забил всю морозильную камеру. Мороженое по традиции считается признаком мирной жизни. Теперь пару дней буду глотать его прохладу и получать эндорфины (гормоны удовольствия, вырабатываемые гипофизом).

Получил, наконец, в Грозном паспорт, а с ним и российское гражданство. В документе мой городок обозвали селом и предложили сделать новую корочку, но приезжать сюда ещё раз мне было страшно. Отметил это событие покупкой на рынке самого большого арбуза и двух дынь. Четырнадцать лет я проживал без паспорта, гражданства, прописки, ИНН, прочих атрибутов современного россиянина. Теперь думаю о регистрации в Грозном и получении загранпаспорта.

Сегодня у меня дежурство: раздваиваюсь между кабинетом и приёмным отделением.

Вчера вечером приехали из Владикавказа. Расстояние в сто десять километров преодолели за три часа, хотя скорость была не ниже сотни в час. Однако обилие блокпостов, противооткатных холмов, КПП, досмотры багажника, личных вещей (мы пересекали границы дружественных республик: Чечни, Ингушетии, Северной Осетии) и прочие заморочки сводили на нет все ускорения. К тому же за день до этого в столице Ингушетии был очередной теракт с очередным КамАЗом, и местные фээсбэшники проявляли особую тщательность в проверках и поиске, как говорят по телевидению, «заказчиков теракта». Затем нас не хотели впускать в Ханкалу, так как там возводили новые бетонные укрепления, и я уже подумал, не пойти ли пешком, ведь в пакете у меня плавали рыбки без дополнительного кислорода. Вдобавок к этому водитель не очень хорошо знал столицу Чечни, и мы в итоге заблудились.

Каждый раз, проезжая этой дорогой, ощущаю внутреннее напряжение, не зная, что она может преподнести. Постоянно идёт инженерная разведка, по пути встречаются БТР, БМП, предпочитающие передвигаться по центру шоссе, колонны военных, милиции, ООН, уходящие и приходящие. Сейчас добавились сезонные изменения. Вдоль обочины посажены ореховые деревья, и местные жители взялись собирать халявные плоды, особо не обращая внимания на движущийся транспорт (орехи и палки летят под колёса).

В Грозном тоже произошли изменения в виде добавившихся рекламных плакатов Ахмата Кадырова. Из остальных одиннадцати претендентов на президентское кресло никто не смог предоставить порядочной альтернативы. На фоне разрушенных зданий плакаты здоровающихся Путина и младшего Кадырова смотрятся кощунственно и вместе с тем утверждают полноту власти этой персоны в республике.

Появились громадные очереди у почтовых отделений. В Чечню из Москвы прибыл первый транш – компенсация за разрушенные во время войны здания. За каждое здание, если человек способен доказать, что оно было застраховано от воздействия снарядов, бомб, гранат, он получает компенсацию триста тысяч рублей (десять тысяч долларов), но если оно сгорело или было взорвано позднее окончания активных боевых действий, он ничего не получит. Также на сумму выплаты влияет наличие стен, фундамента, крыши. При их наличии сумма уменьшается в процентном отношении.

По случаю выборов хотят ограничить всё передвижение, закрыть границы, ограничить воздушное сообщение. Местные дембеля ропщут, так как все рвутся домой.

За день до поездки во Владикавказ вернулся из Ставрополя, где принимал участие в первенстве округа по кроссу (занял пятое место). Выступление это было первым после мартовского забега в Броварском манеже. Выступил, как для себя считаю, более-менее удачно, так как тренировался лишь полтора месяца и сделал лишь одну работу на отрезках.

Город мне понравился (был здесь впервые). Прогулялся по улицам, по магазинам, поскольку за три месяца соскучился по хорошему ассортименту. Привёз новых рыбок, рабочее кресло в кабинет, растения. Искал кроссовки, но увы, модельный ряд здесь был представлен некачественными моделями. Мои были разорваны во время ночной пробежки, и, думаю, долго не выдержат. Ожидается командировка в Самару, там есть Спортмастер на трёх этажах…

Со мной поехало ещё двое ребят из Ханкалы, но направления наших интересов различались, и я изучал город самостоятельно. Понравился Прасковейский коньяк. Прасковея – село в Будённовском районе Ставропольского края, где более ста лет выращивают виноград и работает винзавод. Производство ограничено количеством произрастающего винограда, и поэтому за пределами края редко встретишь его продукцию.

Что дальше, не знаю. Наконец-то закончилась жара, и теперь не так сильно утомляешься после пробежек, да и на работе стало комфортнее. Частенько бывают дожди, и местная пыль превратилась в пластилиновую грязь. Хорошо, что в гарнизоне есть двухкилометровый бетонный круг, по которому я и бегаю, привлекая внимание окружающих. Благо что наушники хорошие и не пропускают звуков со стороны. Хотя бывают курьёзные случаи. Например, как выяснилось, у меня сформировалась группа поддержки, подбадривающая меня от нечего делать. Как-то раз подбежал прапорщик с булыжником в руке и спросил, где я так долго был. Ответ «на учёбе» удовлетворил его.

Ребята-спецы уехали по окончании командировки в Москву, и теперь приходится в одиночку навёрстывать километры во время тренировок.

На днях командир по просьбе наших женщин решил поставить меня на должность физорга. Теперь три дня в неделю буду проводить физическую зарядку с личным составом госпиталя. Надолго ли? Но идея мне понравилась, так как ещё год назад я планировал организовать что-то вроде клуба любителей бега. Вечером мне жаль тратить на это время, а в утренние часы можно попробовать. Первые тренировки проходят успешно. Мы пробегаем по нашему стадиону километр, делаем разминочные упражнения, ОФП, а далее я пробегаю ещё десятку.

Из-за выборов наш городок стал ещё больше похож на укрепрайон. Повсюду наставили дотов, затянули колючки, везде сетки, на крышах домов дежурят пулемётчики и снайперы, въездные ворота превратили в мощные заслоны с подпорками, ежами и прочей неизвестной мне ерундой. Обещают каждому врачу выдать по автомату и пистолету. С этой целью в госпитале оборудовали оружейную комнату. За прошедший месяц трое солдат пытались на территории госпиталя свести счёты с жизнью, используя своё оружие. Видимо, сказывается близость операционной и врачей, которые помогут спастись. Один раз выходящая пуля прошла мимо пробегающего рядом врача-травматолога, который потом неудавшегося самоубийцу и оперировал.

Во Владикавказе пробыли меньше суток. Приехали на личном авто. Водителем был владелец машины – подполковник, аварец (представитель народности Дагестана). Правила движения для него отсутствовали, на свистки, жезлы постовых милиционеров он не реагировал, знаки «СТОП» не различал. Я удивлялся его безнаказанности. При всём этом он материл всех и каждого, повторяя, что у них в Махачкале ездят ещё краше. Ночью ему захотелось шашлыков, и в результате его передние фары и капот оказались разбитыми и помятыми военным уазиком. Опять же виноватым оказался солдат-водитель уазика.

Не удержался, чтобы не сходить на местный рынок. Обилие дешёвых фруктов, зелени, овощей, мяса, молочных продуктов не могли удержать меня от соблазна пополнить наш багажник. Увы, наши магазины достаточно бедны по ассортименту, да и рынок тоже, а вот цены в два-пять раз выше. К тому же в последнее время перебои с элементарным: маслом, яйцами, питьевой водой; мяса же, творога и кефира вообще никогда не бывает. А на местных прилавках лежат гранаты, персики, инжир, кизил, огромные груши, виноград, помидоры «Бычье сердце», фрукты из соседней Грузии… Вечером в Ханкале мы устроили вечеринку по случаю моего приезда. Соседка наделала хычинов, чебуреков. Ужин получился почти праздничный.

С сегодняшнего дня я остался один в двухкомнатной квартире. Соседи уехали – кто в отпуск, кто в командировку. Теперь даже домой нет желания возвращаться. Пугает образовавшаяся пустота и тишина в квартире. Буду заполнять её работой и тренировками. Во Владикавказе встретился с экспертами, которые проверяют мою работу по увольнению военнослужащих из рядов ВС РФ. Беседой остался доволен. Приятно чувствовать себя на высоте и видеть уважение в глазах коллег.

У меня всё более-менее благополучно. Работа нравится. Обставляю свой кабинет. Стараюсь, чтобы в нём было уютно и комфортно. У меня сейчас коллекция из семнадцати цветов, некоторые из них мне дарят друзья, коллеги, больные. Читаю литературу о том, как за ними ухаживать, пересаживать. Стараюсь из каждой командировки привезти что-нибудь новенькое. Также в кабинете стоит аквариум на сто двадцать литров, который я привёз на бронепоезде из Моздока. Ещё два аквариума, на сорок и двадцать литров, я поставил в холле. Их тоже заселил рыбками и облагородил растениями. За цветами ко мне приходят даже из соседних частей. Как уже говорил, завёл двух морских свинок, которые вот-вот должны принести приплод. Планирую разводить черепах и, возможно, попугаев. Недавно выделили второй кабинет под приём больных в поликлинике. Сделал там ремонт, обставил мебелью и теперь два часа в день принимаю там.

С июля месяца вновь стал тренироваться. Поначалу болело колено, пил таблетки, делал инъекции, но теперь всё стихло, и я вернулся к привычным нагрузкам по триста-четыреста километров в месяц. Единственное, плохо, что стало рано темнеть, а улицы у нас освещаются так себе. Иногда не вписываюсь в повороты, приходится уменьшать темп и скорость пробежки. Как я уже писал, у меня появились болельщики, которые выходят смотреть на мои тренировки. Погода стоит тёплая, «бабье лето». Летает паутина. Ещё неделю назад я бегал без футболки – одновременно загорал. Сейчас солнце не выходит, но и дождей не бывает. Температура держится на уровне семнадцати-двадцати градусов тепла. Повторно зацвели розы, а листья на деревьях ещё не пожелтели. Только просматривая блоки новостей по телевизору, осознаёшь, что в России уже осень, а в Москве выпал первый снег.

Несмотря на то, что живём мы на юге, с фруктами у нас напряжёнка. Цены на рынках держатся высокими, а в магазинах всё быстро разбирают. Да у нас и магазинов-то всего два. Интересно, что в них нет ни ценников, ни кассовых аппаратов. Последние поставили лишь в день приезда президента, и простояли они там меньше одного рабочего дня. Каждые два-три месяца меняют продавцов, которые не чураются обсчёта и жульничества, продавая левый товар и алкоголь из-под полы. Так же, как когда-то в СССР, по распоряжению командира дивизии и по совместительству начальника гарнизона отпуск спиртных напитков разрешён только после 14:00, а продажа крепкого алкоголя вообще запрещена. Всё это приводит к нелегальному обороту.

Сегодня у меня дежурство по приёмному отделению. Началось оно достаточно спокойно. Было время, чтобы сесть за компьютер. Но зато последующие семь часов не отрывался от историй болезни ни на минуту. Ощущение, как будто снимается сериал «Скорая помощь», а ты в нём являешься главным действующим лицом. Больные, травмированные, раненые, пьяные…. На окраине Ханкалы прогремел взрыв, через десять минут принесли двух пострадавших, истекающих кровью (кто-то заминировал склад боеприпасов; если бы он взорвался, нашего городка бы не существовало). Пока оказывали им первую помощь, все испачкались в крови. Только закончили и отмылись, как вертолёт привёз новую партию раненых. В перерыве подвыпивший фээссбэшник наговорил массу неприятностей… и так до вечера. Впереди ночь, надеюсь, что она будет спокойной. Хотя и к неспокойным ночам я уже привык. В последнее время из уст больных часто звучат угрозы, но всерьёз их не воспринимаю, иначе работать стало бы невозможно.

Сейчас нахожусь в предотъездном настроении. Ожидаю командировку в Саратов, чтобы отвезти госпитального начальника продовольственной службы, которого досрочно уволили из рядов ВС РФ с диагнозом «шизофрения параноидная». Его два месяца лечили в ростовском госпитале. Началось всё с того, что с оружием и гранатами он спрятался в госпитальном окопе и отстреливался от невидимых врагов. Я был в командировке, и наш начмед бесстрашно подполз к нему и разоружил. Правда, говорят, что избил, так как посчитал, что офицер обкурился конопли. Подробнее об этом случае расскажу в другой раз.

Пока он спокойный, но под воздействием стресса состояние может обостриться. Все документы уже подготовлены, осталось только получить расчёт за него. Наверное, попрошу командира, чтобы на пару недель отпустил в отпуск, так как чувствую, что надо передохнуть и сменить обстановку. Куда поеду, ещё не решил. На месте сориентируюсь. Хотел бы приехать домой, но не знаю, как всё сложится.

Недавно у нас прошли выборы. Победа Кадырова ни для кого не стала сюрпризом. За неделю до выборов была совершена попытка отравить вице-премьера Чеченской Республики. Он лечился в нашем госпитале. Вызывали меня для консультации. Для него всё обошлось благополучно. Думаю, что это была политическая интрига.

Многие из моих коллег подали рапорта с тем, чтобы на следующий год поступать в академию. Я пока нахожусь в раздумьях, не знаю, что мне предпринимать. Перспектива учиться в Питере не привлекает по многим причинам. Есть ли ординатура по психиатрии в Москве, я не знаю. Москва предпочтительней, так как даёт возможность дополнительного источника заработка и существования. Но встаёт вопрос, стоит ли искать этот источник из-за какой-то призрачной учёбы, тратить на это время, если можно в Ханкале, занимаясь любимым делом, получать минимум, необходимый для проживания? Гарантий того, что через три года ординатуры можно попасть на Чукотку-Камчатку-Сибирь-Заполярье, никаких.

До первого января у меня есть время на размышления. Прихожу к выводу, что проживание в тёплом климате, недалеко от дома и от столицы, мне больше подходит. Конечно, если предложат место в госпиталях Северо-Кавказского военного округа, где вдруг появится вакансия психиатра, я не откажусь, но особенно на это не надеюсь, так как такие места могут иметься лишь в госпиталях Волгограда, Краснодара или Ростова-на-Дону. Иногда мне снится, что меня переводят то ли в Забайкалье, то ли на Дальний восток. Прямо-таки какой-то кошмар!

Конечно, и здесь сидеть долго не будешь. Не за горами начало третьей войны (многие уже морально к этому готовы), и про госпиталь забудут, но пока есть развитие, есть и надежда, что всё обойдет стороной.

– Док, одолжи двадцать тысяч?

– Зачем тебе, Саш?

– Аквариум хочу купить, как у тебя. Поставлю в своём кабинете. Психиатры говорят – рыбки успокаивают нервную систему. Так ведь?

– Раз говорят, значит, надо верить. Но мне аквариум обошёлся в пятёрку. Могу подсказать адрес в Моздоке. Сюда доставил на бронепоезде, на обратном пути, когда раненых сдал, абсолютно бесплатно. А свободных денег у меня сейчас нет. Боевых в прошлом месяце закрыли всего два дня, да и в отпуск ухожу через неделю.

Начпрод ушёл. Как мне показалось, обиделся. «Чудаковат, – подумал про себя, – третий месяц в госпитале, а уже деньги на аквариум собирает. Ещё в госпитальной столовой порядок не навёл, а нервная система уже шалит…»

– Вы знаете, Вячеслав Иванович, когда вы были в отпуске, наш начпрод с ума сошёл! – делился впечатлениями мой друг и сосед Дибир Магоммедович.

– Да? Я предполагал, что у него не в порядке с нервами. Но не настолько. А расскажете?

– Вы помните, что он деньги у всех просил? Назанимал он в итоге сто двадцать пять тысяч. Купил себе на Рампе натовский камуфляж, охотничий нож из кубачинской стали, дорогой мобильник, попугаев с морскими свинками. Ходил, важничал, пока командир перед строем офицеров не отчитал его за нарушение формы одежды. Отказался он снимать камуфляж. Ну а вечером залез в госпитальный окоп, стал кричать и размахивать «мухой», что живым не дастся. Вызвали караул, но не стрелять же в него? В общем, пока солдаты отвлекали его внимание, начмед подполз к нему со спины и наручники на него надел. Принесли в ПНО[2]. Вы же знаете нашего начмеда? По морде ему пару раз приложился. Говорит: «Старлей, ты какую дрянь курил?» Обещал уголовное дело завести, если не скажет, откуда взял. Но начпрод продолжал всех пугать чехами. Всю неделю городил эту чушь про нападение. Кредиторы хотели деньги вернуть, но выяснилось, что у него пустой кошелёк. Зато в кабинете обнаружили настоящий схрон с боеприпасами. На «чебурашке» его – на Гизель, а потом санитарным бортом в Ростов забросили.

Прошёл ещё месяц, и Александра привезли в Ханкалу с утверждённым свидетельством о болезни. Тамошние психиатры не обнаружили в нём наркомана, а по симптомам поставили острое полиморфное расстройство. Как сказал по телефону главный психиатр округа: «Иваныч, непростого пациента ты нам поставил. Два месяца в надзорке провёл… Всё кричал, что живым не дастся, да сбежать норовил… Жаль парня. Быстро дефект развился… И послужить толком не успел».

– Пусть он у вас полежит в психоневрологическом, – сказал начальник госпиталя, – пока приказ на увольнение не состоится. А потом, вероятно, его надо будет домой сопроводить. Сам-то он не доедет. Возьмётесь?

– Да, конечно, товарищ полковник.

С нашего разговора об аквариуме и рыбках «прошло» три месяца. Александр за это время прибавил пятнадцать килограммов в весе и изменился в лице. Из весёлого, беззаботного и временами даже беспечного он превратился в хмурого, задумчивого постаревшего мужчину с остекленевшим взглядом и роботоподобными движениями. Я пытался разговорить сослуживца, узнать, что послужило причиной срыва, но он молчал, и мне казалось, что готов заплакать невидимыми слезами. Так же молчал он и в самарском поезде, когда мы ехали к нему домой.

– Может, в вагон-ресторан сходим, Саш?

– Мне всё равно.

– Что тебе заказать из меню?

– Что и себе, – ответил он, не отрываясь от окна вагона-ресторана.

На заснеженной автостанции Энгельса нас встретила его мать. Суетливая, отзывчивая и с грустинкой в глазах.

– Я вам стол шикарный накрыла. Два дня готовила. Айда, мальчишки, ко мне! Небось, соскучились там, в Чечне, по домашним пирогам?

– С радостью, Любовь Андреевна, – ответил я. – Саша, ты чё, не рад матери?

– Рад… – глухо ответил он, скрестив на груди руки.

– Отвык за шесть лет. Пять курсов в Вольском училище да почти год в Ханкале. Ничего, привыкнет. Завтра на рынок сходим. Одёжку прикупить ему надо новую.

Наше застолье закончилось поздно вечером. Саша, сославшись на усталость, рано лёг спать. А его мать расспрашивала меня про службу, про сына и его болезнь. Расчувствовавшись, она прошептала:

– Вы знаете, доктор, я ведь никому до вас этого не говорила. Молилась за здоровье сына. Думала, что пронесёт нас беда. У моего супруга и Сашиного отца в двадцать восемь обнаружили шизофрению. Почти год лечился в областной психбольнице. А когда выписался, стал сам не свой. Сидел целыми днями дома и смотрел в окошко. Не брился, ел через не могу, ничем не интересовался. Как-то я пришла домой, а он в петле в ванной висит, и на столе записка, что просит никого не винить и так жить не хочет. Саше я сказала, что его сбила машина, а родственников у него не было, вырос в детдоме… Я пыталась отговорить сына от поездки в Чечню. Но он упёртый у меня, краснодипломник. Привык всего добиваться сам и настоял на своём.

Она замолчала, стыдливо утирая подолом слёзы, ручьями лившиеся из её раскрасневшихся глаз.

– Вы знаете, Любовь Андреевна, у вашего сына не шизофрения. Наследственность в медицине, конечно, играет большую роль. Но бывает и такое, что у больных рождаются здоровые дети, как и наоборот…

Я уезжал с тяжёлым сердцем. Ноябрьская метель запорошила остановку, и мы прощались, как будто не было задушевного разговора. Я пытался её понять как мать, лишившуюся единственной опоры и надежды. Ведь не было бы Чечни с её мнимыми и настоящими опасностями, может быть, её сын и дальше бы служил и радовал её и себя.

ПНО – психоневрологическое отделение.

У нас метёт. Даже товарные поезда стоят на том же месте, где и год назад, когда мы фотографировались. Рынок практически не изменился. Ассортимент стал круче. Торговцы стали разбираться в дисках, аппаратуре, изредка появляются различные диковинки для здешних мест. Мне доставляет удовольствие сбивать цены. Чаще всего получается. Как в «Поле чудес», только наоборот.

Третьего ноября вернулся из десятидневной командировки в Саратов (точнее, в один из райцентров области – Балаково). Та командировка, которую я ожидал с июля – сопровождение больного начпрода. Когда летом он жаловался мне, что поедем глубокой осенью, а у него нет тёплых вещей, я как мог, успокаивал его. Но слова оказались почти пророческими. Правда, когда мы уезжали из Ханкалы, осень не чувствовалась. На улице нещадно палило солнце, ртутный столбик показывал плюс двадцать восемь в тени. Я успел пробежаться и позагорать на взлётке во Владикавказе.

Прибыв в Саратов, мы ощутили веяние зимы. За окном стоял мороз, а прошедший на днях снегопад повалил большинство городских деревьев. Такого разительного контраста я не ожидал. Приятно удивился, когда к поезду подошёл Лёня Ращепкин. Он купил жильё в Саратове и проводил там отпуск. Мы переночевали на его квартире: Лёня оставил мне ключи, а сам уехал, согревшись водкой. В квартире пока не работало отопление и отсутствовала горячая вода. Ещё раз похвалил для себя Ханкалу, где подобного не может быть. Утром мы двинули в Балаково, расположенное на триста километров севернее. Интересно было пить со вчерашним больным, отвечать на его вопросы, порою объяснять, что же такое шизофрения и как она проявляется в нём.

Так я и не успел осмотреться в Саратове. Но Балаково мне понравилось больше своей чистотой и просторными улицами, по которым я успел совершить пробежку в шестнадцать километров. Там же на железнодорожном вокзале я приобрёл билеты на утренний автобус Балаково – Саратов, поезд Саратов – Москва и Москва – Киев.

Утром на автовокзале мне сказали, что мост по трассе заминирован, движение приостановлено и неизвестно, когда возобновится. Чувствовал, что мои планы рушатся из‐за каких‐то гадких террористов. Спустя час нашёлся левый автобус, который провёз нас просёлочными дорогами и полями к долгожданному Саратову.

В Москву прибыл в шесть утра. Друг Эдик оказался в больнице (перелом позвонков шейного отдела позвоночника), и я остановился у его мамы и моей школьной учительницы английского языка. Живёт она в центре города, недалеко от памятника Пушкину. Времени, чтобы совершить запланированные покупки, было в обрез. День начал с двенадцатикилометровой пробежки вокруг Патриарших прудов или, точнее, того места, где они когда-то существовали и воспевались Булгаковым. В настоящее время они осушены, на дне стоят трактора, вокруг масса строительного мусора и техники. По словам матери Эдика, в таком виде они уже более года.

После пробежки навестил друга в больнице. Не думал, что после весеннего разговора наши отношения возобновятся, но вышло почти так. А вот больница меня разочаровала. Ещё раз хвалю нашу военную медицину, которая не допускает такого обнищания и такого вероломства со стороны обслуживающего персонала. Ко всему прочему, ознакомившись с его историей болезни и вспомнив некоторые азы травматологии, я для себя отметил, что и в лечебном процессе наш маленький госпиталь обходит больницу для среднего класса Москвы. Есть и плюсы – например, то, что можно заходить в палату в любое время, приобретя в гардеробе за семь рублей полиэтиленовые бахилы, и даже присутствовать при врачебном обходе.

Расставшись с Эдиком, который поехал делать себе компьютерную томографию (врачи даже спустя две недели не смогли поставить точного диагноза по поводу переломов), и нахватавшись от него свежих московских новостей, я окунулся в мир шопинга. Покинул я его лишь за тридцать минут до отхода поезда в Киев.

ЦУМ, ГУМ, Тверская, Пассаж, «Арбат Престиж», аптека 36,6. В престижнейшей аптеке меня попытались обсчитать на 920 рублей с улыбкой на лице. С той же улыбкой я трижды попросил вернуть деньги обратно.

Утром приехал в Киев. Границу пересёк спокойно. Теперь, с новым российским паспортом, отпала необходимость объяснять пограничникам причину пересечения границы. В поезде познакомился с бойцом-контрактником, и мы решили отметить наше знакомство в вагоне-ресторане. Цены в украинском вагоне были в три раза ниже, чем в российском, и можно было спокойно пить украинское пиво и закусывать его шашлыком. Мой новый товарищ рассказывал про Чечню, я ему поддакивал, пока он не стал предлагать мне водочки. Здесь я сослался на то, что меня после неё укачивает, а когда он стал афишировать вдыхание «герача», я сказал, что лучше кайфа, чем двадцатка в тридцатипятиградусную жару, не существует, и решил поскорее от него избавиться.

По приезде был разочарован: никого на перроне не встретил, хотя предварительно звонил отцу и предупреждал о вагоне и времени. Что было делать? В метро с сумкой возникнут проблемы, троллейбусы не ходят из-за пробок, таксисты накручивают цены по той же причине, а гривен у меня с собой нет. Договорился с пожилым таксистом, и за рубли он довёз меня. Но и здесь появились проблемы: дверь закрыта на второй замок, а с собой я взял только первый ключ. Пришлось обзванивать соседей и доказывать им, что я тоже их сосед и нуждаюсь в звонке отцу.

Как потом оказалось, в телефонном разговоре я перепутал дату приезда. Чтобы как-то загладить свою вину, я половину дня посвятил походу по магазинам и приготовлению праздничного ужина по случаю своего приезда. Приятно было ощущать семейную идиллию, рассказывать о своей жизни, спорить о политике двух государств. К тому же для себя решил, что с отцом буду разговаривать только на украинском языке. Даже не думал, что из-за отсутствия практики смогу бегло говорить на нём. Вечер удался!

Второй день посвятил встрече с тренером в манеже и мощной тренировке. Подобную тренировку (бег на отрезках протяжённостью от двухсот метров до трёх километров) я не выполнял больше полутора лет. И она удалась по времени лучше, чем я запланировал, несмотря на мою простуду. Заминаясь на беговой дорожке, ощущал прилив гордости за себя и проделанную работу. Ведь попутно на тройке я развил скорость выше, чем когда выступал на соревнованиях на полторы тысячи метров в марте этого года. Такое знаменательное дело мы вечером вместе с тренером и ребятами замачивали смесью русских и украинских водок.

Третий день посвятил встрече с мамой (она до этого была в Чернигове у младшей моей сестры, нянчила внука). Далее был киевский шопинг. Приобрёл новую лиану – Монстера, кактус для Дибира, клетку для морских свинок, водку, колбасу, киевский торт и прочие местные деликатесы. Коллеги и товарищи остались довольны моими сувенирами и подарками.

Обратная дорога прошла спокойно. Милиция меня не трогала. В купе молился чеченец (у них пост – ораза), постоянно спрашивая, где находится юг. В Гудермесе меня ждал уже почти знакомый таксист, который помог поднести сумку до авто, и, благополучно миновав все блокпосты, мы приехали в Ханкалу. По дороге он показал место, где полтора часа назад прогремел взрыв, и дом, где ночью расстреляли трёх милиционеров. А в остальном «всё хорошо, прекрасная маркиза…» Местные одобряют Кадырова как президента, военные жалуются, что кадыровцы по отношению к ним своевольничают. Кто прав – неизвестно.

С первых дней работы окунулся в сплошную круговерть. Больные идут потоком, поскольку во время моего отсутствия им говорили: «Приходите завтра…» Параллельно выполняю обязанности невропатолога (а раненых нисколько не убавляется), принимаю дела и должность начальника отделения и решаю парамедицинские вопросы. Лишь на праздник удалось всё отложить и сесть спокойно за комп. С ужасом смотрю на кипу историй болезни, лежащую на столе, и думаю, сколько часов потребуется, чтобы всё подбить.

Наслаждаюсь южной зимой. Весь декабрь стоит плюсовая температура, в отдельные дни можно не надевать курточку. Сегодня у нас снегопад. Жду не дождусь обеденного перерыва, чтобы почувствовать всю прелесть снега на себе. Вчера после десятидневного перерыва возобновил пробежки. Теперь травма периодически даёт о себе знать. Где-то с конца ноября стали беспокоить боли в области задней группы мышц бедра. Коллеги-травматологи сказали, что ничего страшного – «функциональные нарушения». Но меня этот вердикт не устраивал, так как ограничивал мою физическую активность. Ходить мог без затруднений, но во время бега появлялась острая боль в бедре. Поначалу я не обращал внимания, снижал темп и добегал свои километры. Но со временем и это стало невозможным. К тому же в последнюю неделю ноября я решил форсировать нагрузки и пробежал сто двадцать километров за шесть дней в одноразовых тренировках.

Увы, всю середину декабря пришлось отдать так называемому восстановлению. Ходил на электрофорез, прикладывал примочки с бишофитом, втирал мази. К чему привело, пока не знаю. Дважды возобновлял пробежки, но тупые боли в бедре давали о себе знать. В целом за год вышло 2540 км – рекорд для Ханкалы.

В конце ноября побывал с однодневным визитом в Ростове-на-Дону. Перед этим посетил Владикавказ. Дорога, как всегда, была полна неожиданными сюрпризами. Из Ханкалы до Владикавказа мы добирались пять часов (это сто километров). Поначалу нас остановили чеченские милиционеры, потребовав взятку за проезд. Затем последовали три блокпоста со стороны Ингушетии, где тоже не хотели пропускать бесплатно. Устраивали сцены, связанные с поиском наркотиков, оружия, незаконных денежных средств, проверки наших кожных покровов, содержимого конвертов, бумажников, записных книжек. На одной из таких проверок товарищу – нашему водителю (начальнику аптеки госпиталя) – подбросили в карман куртки пакет с марихуаной и потребовали выкуп за проезд. Цену удалось сбить до тысячи рублей. Зная его бережливость, представлял, чего стоило им вытребовать у него заветную сумму. Менты менялись, но механизм повторялся.

Во Владикавказе мы решили пересесть на поезд, но и здесь при посадке столкнулись с левыми представителями местной власти, которым хотелось всё тех же денежных знаков. Благо что в Ростове высадка из поезда прошла благополучно. В Ростов меня срочно вызвали для решения вопроса дальнейшего прохождения службы. Привёз представление к назначению на должность «начальника психоневрологического отделения». Должность для подполковника, поэтому даёт возможность для дальнейшего роста. Моего шефа перевели в горную группировку Чеченской Республики. На днях должен был состояться приказ командующего округом, но пока результат неизвестен. Ростовские коллеги написали рапорт с ходатайством о назначении меня на эту должность.

Весь день в Ростове прошёл в суматохе. Бегал по магазинам, штабам, периодически возвращался в госпиталь. Заказов от ребят было много, а времени – лишь до вечера, так как утром надо было уже сидеть в самолёте на Моздок. Приобрёл клетку с волнистыми попугаями, недостающую морскую свинку (самку летом у нас похитили), кучу всяких прибамбасов для аквариумов и растений.

Сравнил тот объём работы, который мы проделали за год, с ростовскими показателями. Вышел явный дисбаланс, причём не в их пользу. Так, на развёрнутых двадцати пяти койках двумя врачами у нас за год пролечено более девятисот двадцати человек, тогда как в двух психиатрических отделениях окружного госпиталя общей ёмкостью сорок коек – всего семьсот десять человек (на шесть штатных врачей и при отсутствии амбулаторного приёма). Я, конечно, был горд за себя. Осталость только добавить сюда две тысячи двести человек амбулаторного приёма, так как я параллельно замещаю психиатра-нарколога поликлинического отделения. Сейчас пытаюсь преобразовать полученные цифры в диаграммы и таблицы. Работа интересная и увлекает.

Из Ростова вылетел несколько неудачно. Сперва получил повторную травму коленного сустава, потом в Моздоке, сидя на «взлётке» в ожидании вертолёта, решил открыть бутылку с пивом. Наложили два шва на палец в рядом стоящем Ростовском МОСНе. Судя по «стерильности» палаток и «опыту» хирурга, работы у них немного. Повредил нервные волокна, но думаю, что несерьёзно. Затем при вставании из-за стола повредил связки первого пальца этой же кисти. Череда неудач…

Посмотрел, как ведётся строительство моздокского госпиталя. За пять месяцев поставили половину забора.

Одиннадцатого декабря отмечали годовщину отделения. Несмотря на поток пациентов, было достаточно весело. Больные подготовили для нас праздничный концерт, викторины, шарады, сочинили стихи, нарисовали газету. Давно не было так душевно!

Раньше вёл кружок любителей бега, состоящий преимущественно из работниц госпиталя. Теперь с женской командой я завязал. Ранние подъёмы тяжелы для многих, и вся секция разбежалась. Теперь если ко мне обращаются с просьбами начать тренироваться, я назначаю время на 6:30, и охота сразу отпадает. Нет у наших соотечественниц соответствующего мышления. Хотя смотрю, что некоторые уже прикупили себе ASICS.

Увеличиваю коллекцию растений. С включением отопления они стали хуже расти, приходится придумывать различные уловки. В мой кабинет они уже не умещаются. Перенёс часть в поликлинический кабинет, где поставил третий аквариум, на кухню и в комнату. Дибир также занимается их размножением и помогает мне советами. Последнее приобретение, Араукария гетерофилюм – единственный представитель комнатных елей (подарок экзотичной посетительницы). Сейчас у меня двадцать пять экземпляров. Больше всего нравится монстера, гардения, дифимбахия, фикус робуста, араукария.

Работа доставляет удовольствие! Приятно ковыряться в книжках с приходом интересных и сложных больных, консультироваться с коллегами из Питера, Ростова, Омска по телефону. Не ощущаю себя на периферии. Иногда удивляюсь москвичам, которые пытаются попасть к нам в отделение на несколько дней: неужели халява так привлекает?! Однажды подобную консультацию захотела гражданка Италии – она прибыла в Чечню на одни сутки и пожелала непременно проконсультироваться у психиатра по поводу здоровья своего супруга и получить лечение.

Последнее увлечение – проведение блокад. Процедуры, которые выполняются при ущемлении, воспалении нервных волокон (корешков), в народе называемом радикулитом. В госпитале специалистов нет. Хирурги, травматологи не хотят с этим связываться, анестезиологи – опускаться до этого уровня. А консервативная терапия не всегда быстро помогает. Нашёл у коллег книжку английского автора и по ней выполняю манипуляции. Эффекта достигаем чуть ли не на глазах.

Сейчас читаю лекции для медсестёр по психиатрии (приобрёл учебник психиатрии для медсестёр на украинском языке). Представляют они из себя тридцатиминутные этюды «Популярно о психиатрии». Мне доставляет удовольствие разжёвывать всё простым языком, вспоминая наших больных, и отвечать на житейские вопросы. Думаю, что в перспективе мне понравилось бы работать преподавателем. С диссертацией я приостановился, поскольку тема меня перестала интересовать. Видимо, из-за того, что с самоубийствами встречаюсь каждый день и не нахожу ничего нового, что следует поведать миру. А все эти «Особенности суицидального поведения военнослужащих в условиях ограниченного локального конфликта» – лишь привлекательная оболочка, в принципе, пустая.

Подготовил для шефа доклад по Чечне за три года, который он должен был зачитать на конференции психиатров родов войск и округов в Питере, на днях. Ему понравилось, просил, чтобы я ему чаще писал о состоянии психиатрии в Чеченской Республике. Он забросил удочку по поводу возможно вводимой должности старшего ординатора в 1602 ОВКГ с января 2004 г., я ответил, что «подумаю». Существует много «но», которые меня останавливают, часть из них он и сам озвучил. От учёбы в академии я отказался, хотя десять коллег подали рапорта на поступление. Не хочу углубляться в аргументы «за» и «против».

Отпуск за 2003 год запланировал на январь-февраль. Договорились с другом-коллегой из академии в последнее воскресенье января бежать марафон «Дорога жизни» в Питере. Официального помощника у меня пока нет, так как меня ещё не утвердили на должность начальника, а человека, который идёт на мою должность, ещё не призвали в ряды ВС РФ, и она работает гражданским лицом неофициально. К тому же у неё нет специализации по психиатрии. Хочу также решить вопрос с перевозкой своих вещей в более надёжное место и расставить точки над i.

А работы в последнее время предостаточно. В дивизию прибыло молодое пополнение, и кривая самоубийств поползла круто вверх. Порою вчитываюсь в строки клиентов, и по коже невольно пробегает холодок, когда осознаёшь, сколь многое солдат может сделать, чтобы попасть домой. Взять хоть недавний случай, когда боец запланировал расстрелять всю заставу (пятнадцать человек), ранить себя – и таким образом подстроить нападение на заставу и попасть домой. Причём он упрашивал меня, чтобы его не уволили по «дурке». Остановил его сослуживец, которому он нанёс пять ножевых ударов – смог разжалобить, упросил пощадить. Но не буду об ужасах.

Мой коронный десерт – торт «Наполеон». Мы с Дибиром прикупили ящик сливочного масла (20 кг), и теперь готовку ничто не органичивает. Порой делаю торт по два-три дня, и столько же потом едим. Вкуснее всего он становится на третий-четвёртый день. В перечень ингредиентов входит масло, мука, сгущёнка, пятьдесят грамм кислого варенья. Вначале холодное масло рубится ножом с мукой и ссыпается в миску. Затем добавляется немного воды, щепотка соли, ложка сахара и замешивается тесто. Чтобы оно сформировалось, помогаю руками. Складываю его в пакет – и в холодильник. Через некоторое время достаю его и скалкой раскатываю пласты, которые после каждой раскатки складываю по типу «конверта», два-три раза после каждого доставания из холодильника. Всего эту процедуру повторяю три-четыре раза. Затем делю его на небольшие кусочки, чтобы впоследствии сформировать восемь-десять коржей. Раскатываю каждый кусочек в максимально тонкий пласт на посыпанном мукой столе; разогреваю духовку до 220 °C, накрываю противень фольгой или вощёной бумагой, кладу пласт, прокалываю его вилкой и в духовку, пока он не подрумянится и не начнёт пузыриться. Охлаждаю коржи. Делаю крем: сгущёнка и масло с одной чайной ложкой коньяка взбиваются, затем намазываются коржи. И, конечно, не забываю прослоить один раз вареньем. Верхний корж разламываю и посыпаю торт крошкой. Вечером – в холодильник, а утром – на стол.

Недавно был на обмывании генеральских звёзд. Впечатляющий праздник местного масштаба. Одних столовых приборов возле тебя – гора! Постоянно меняли блюда, напитки, в баре можно было попросить что угодно (за всё уплачено). Танцы, пожелания, салют, подарки, речи… Застолье продолжалось с пяти вечера до двух часов ночи. Обычно больше часа-двух я не выдерживаю и стараюсь сбежать.

Коллекция рыбок продолжает увеличиваться. Аквариумов три, но хочется чего-то ещё более грандиозного. Правда, тут уже возникают проблемы с доставкой с «большой земли», да и не всем обитателям удаётся пережить здешние условия. Естественный отбор даёт о себе знать. Некоторые из благодарных больных привозят рыбкам живой корм с «большой земли». Зато в большом аквариуме хорошо растут водоросли. Я их периодически прореживаю и отдаю отростки психологам в пункт и центр психологической помощи.

Наше отделение, как и мой кабинет, – самое уютное в госпитале. И это не хвастовство. Некоторые из больных, да и сами медсёстры порою снимают наших любимцев на видео, фотографируются с ними, приводят детишек показать наших питомцев. Дочка командира дивизии плакала, когда опускала свинку в клетку. Даже начальник госпиталя удивился, когда попал ко мне (я тогда лечил генеральскую жену). Попросил, чтобы я ему оторвал ростков, когда буду пересаживать растения.

Лечил жену комдива (ставил ей капельницу у себя в кабинете). Затем пили чай с командиром дивизии, пока она «капалась». Он неплохо разбирается в растениях и рыбках. Спустя некоторое время он меня посадил на гарнизонную гауптвахту за то, что не отдал ему честь на бегу, и заставил заниматься строевой подготовкой и изучением общевоинских уставов. Конечно, перед этим была ещё пара любезностей: он меня назвал лейтенантом, а я его в ответ майором.

Почти всю неделю перед Новым годом принимал подарки. Приятная церемония. Коньяки, вина, водка, конфеты, веник для парной, тапочки, десяток ракетниц, французский шампунь, итальянское шампанское, открытки…

Красиво украсили отделение – масса гирлянд, дождик, голубая ель, шары, бегущие огоньки. Выглядело по-домашнему.

Новый год прошёл скромно. Вечером тридцатого отмечали в отделении. Стол, конкурсы, танцы. Веселились до двух ночи. Утром чувствовал сильный недосып и с трудом приступил к работе. Тридцать первого объявили выходной, и мы с Дибиром готовили. Испёк два новых торта («Снежинка» и «Воздушный»), приготовил четыре салата (оливье, «под шубой», креветочный, мимоза), картошку фри, запечённую в яблоках и с орехами курочку. Коллеги приглашали отмечать с ними, но настроения не было, и после двух я ушёл почивать. Приходили гости. Угощали их нашими вкусностями. Праздник удался. Тихо, «по-семейному», без суеты.

Все предыдущие дни было много работы. За два дня поступило шестнадцать человек (преимущественно из Дагестана, где проходила спецоперация по ликвидации НВФ), и я работал в режиме нон-стоп.

После Нового года тоже отдыхать не пришлось, несмотря на официальные два дня выходных. Постоянно кого-то привозили: раненых, отравленных, резаные вены, самострелы и прочих. Тяжёлых забирала реанимация, пришлось даже выяснять отношения с начальником реанимации, который нахамил мне в присутствии бойцов. Вечером я призвал его к барьеру (попросить прощение), но он испугался и подал жалобу прокурору.

Рождественские праздники отметил в Ростове. На трёх машинах выехали в столицу Дона. По дороге останавливались: ели шашлыки, пили пиво, коньяк, пели песни на русском, украинском, аварском, английском. Трасса пролетела незаметно, почти в одно мгновение. Иногда тормозила милиция, но всё обошлось благополучно, так как с собой прихватили оружие. Зачем поехал в Ростов? Сам задаю себе этот вопрос, но однозначного ответа дать не могу. Наверное, накопилась усталость, которую надо было снять. Стало дёргаться веко – признак стресса. По возвращении всё прошло.

В Ростове остановились на квартире бывшего медбатовского коллеги – Платона. За прошедший год он похудел на двадцать килограмм. С женой-офицером зарплата на двоих – восемь тысяч рублей, из них три тысячи уходят на съём квартиры.

Утром поехали в штаб тыла сдавать годовые отчёты за госпиталь. Привезли им подарки, но отчёты у нас так и не приняли. Видимо, ошибки были слишком грубыми. Ожидал, что приказ о назначении меня на должность начальника отделения уже состоялся, но увы. Командующий устроил себе небольшие зимние каникулы. Теперь приходится ждать окончания новогодних праздников. Возможно, что-то и могло бы ускорить процесс, но не буду спешить.

Приобщил себя к пользователям сотовой связи (подарок на Новый год). В принципе, до последнего времени не ощущал себя зависимым от этой услуги и не испытывал потребности в ней. Но в дороге и по прибытии в Ростов почувствовал некий дискомфорт, который постарался ликвидировать. Зашёл в первый попавшийся салон и, не задумываясь, приобрёл себе недорогую Моторолу с полифоническими звонками и цветным экраном затри с половиной тысячи рублей. Подключение было бесплатным в связи с новогодними акциями. Купил карточку за триста рублей – и звонил, звонил, звонил. Поначалу, правда, почувствовал замешательство, когда набрал номер телефона, и нажал на кнопку «отбой» вместо «посыла вызова». Попросил продавца объяснить, в чём дело. Но она стушевалась и сказала, что в Москву нужно по-другому звонить.

Затем научился писать смс. Занятная штука. Огорчило лишь то, что на границе с Чечнёй мой телефон потерял сотового оператора и прекратил функционировать как передающее устройство, и теперь на нём можно только играть, считать и использовать в качестве будильника. Что здорово – это то, что находясь в любой точке Северного Кавказа, а также в Москве, можно звонить в Ростов как по обычному городскому номеру. Абонентской платы нет. Купил карточку, ввёл пин-код – и звони. Цена минуты колеблется от четырёх до пяти рублей, входящие – бесплатные. Также с него можно звонить на украинские мобильники, в то время как с обычного автомата не дозвонишься. В Чечне с этого года обещают открыть филиал Мегафона. Сейчас пока функционирует лишь ведомственный Мегафон. Абонентская плата – шестьсот восемьдесят рублей в месяц, минута разговора – одиннадцать рублей. Без спецразрешения – не выдают.

После парикмахерской поехал в окружной госпиталь – общаться с коллегами. Купил торт, и дальше мы под различные виды коньяков обсуждали последние новости, делились впечатлениями от пробежавшего года. Пришли к выводу, что увольнение по болезни солдат и офицеров в Чечне занимает гораздо меньшие сроки, чем в Ростове. Попутно вспоминали общих больных, делились компьютерной информацией (я с собой прихватил ноутбук), играли по сети. Праздник затянулся за полночь.

У нас куда прогрессивнее, чем в окружном госпитале: свободный выход из отделения, возможность для офицеров и контрактников позвонить домой с переговорного пункта, свободная планировка палат, качественнее питание, живой уголок… Он, кстати, пополнился новыми обитателями. На обратном пути мы заехали в Дагестан; планировали посетить Махачкалу, но мой водитель спешил в Ханкалу и удостоил нас только рынком в Хасавюрте. Но и тут я методом опроса обнаружил любителей живой природы: на окраине города в частном доме местный житель открыл лавку по продаже рыбок и прочей живности.

Я купил полтора десятка рыбок, правда, не очень экзотичных, но качественно выращенных. Почти час беседовали с продавцом об аквариумистике. Под конец он предложил мне пару гигантских кроликов, привезённых из Москвы. Когда я увидел их породистость – не смог отказаться. Пара мне обошлась в шестьсот рублей. Весом каждый в семь-восемь килограммов! Сначала поместили их в коробку из-под телевизора и поставили как дополнение уголка, но отправление ими естественных надобностей под себя и создавшийся запах привели к тому, что их срочно эвакуировали в подвал. Заказал для них клетку, теперь будем ждать приплод. Что выйдет из моей затеи – пока не знаю. Многие иронизируют по этому поводу, но меня не смущает. Кроме того, прикупил там же домик для попугаев и новую просторную клетку для морских свинок.

С пятнадцатого января у меня отпуск – 46 суток основного за 2003 год. Рапорт написал ещё в декабре. Всё идёт согласно графику. Так что работаю считанные дни. Думал, что в Ростове закажу для себя сменщика-психиатра, но, увы. Округ не имеет свободных психиатров. Так что вся нагрузка ляжет на доктора-невропатолога.

Наметил себе круиз: Москва, Калининград, Киев, Санкт-Петербург, Ростов-на-Дону, Краснодар. Посмотрим, что получится. Деньги за декабрь пока не дают. Вся Чечня не получила расчёт за прошлый год. Думаю, что эти средства пошли на обеспечение выборной компании. Давно не было такой задержки. С Нового года обещают поднять зарплату на пять тысяч рублей. Про отмену боевых никто ничего не слышал. Всё так же обещали закрыть.

Боевые действия никто не отменял. На днях ко мне приходил начмед группировки Внутренних Войск – их сокращают. За шесть месяцев всех меняют на чеченскую милицию. Говорят, что это приказ Кадырова, который также требует, чтобы 42-я МСД подчинялась ему лично. Теперь станет труднее пробираться наземным транспортом. Кадыровцы и так себя ведут нагло по отношению к военным (ломают аппаратуру в поездах, отбирают диски, кассеты, алкоголь, требуют за всё бакшиш). Постоянно происходят стычки. Недавно ждали нападения на госпиталь, так как у нас лечился их кровный враг, убивший в перестрелке их командира. Поставили дополнительно взвод автоматчиков. Всё обошлось…

Также с дагестанских пещер привезли труп полевого командира – Гелаева. Спецназовцы в пещеру, где прятался он и наёмники, через верхнюю дыру спустили тридцать шесть «мух». Парень, мой коллега по академии, рассказывал, что они плакали, как волки, просили пощады. Солдатика, который это дело провернул, снял снайпер в шею (представили к ордену Мужества). Позже Гелаеву отрезали уши и привезли в морг госпиталя. Но на этот раз никому его тело было не нужно, и ночь прошла спокойно.

Комиссаром Чеченской Республики поставили местного генерала. Слух идёт, что следующий комдив будет тоже его земляком. Дивизия старается перейти на контрактную основу, но пока не получается. Привезли очередную партию молодёжи, которые смело стреляются и вешаются из-за цветущей дедовщины, убегают в чеченский плен, тухнут с голоду и коробятся пневмониями.

В городке особых изменений нет. Вот-вот откроется новая чайная и новый магазин (возле плаца). На улице по-весеннему тепло. Сегодня выглянуло солнце. На газонах зеленеет прижатая недавним снегом трава. Меня это очень радует.

Первые десять дней я провёл в Невинномысске и Краснодаре. Надегустировался прасковейского коньяка и местных вин. Возобновил свои пробежки.

Затем был путь в Краснодар. Решили остановиться у моих ростовских-ярославских, а теперь краснодарских друзей. Они переехали жить в этот южный город и рады были предоставить нам комнату в двухкомнатной квартире. Ребята интересные и продвинутые: Марина – спортсменка-бухгалтер, Денис – травматолог. Днём мы гуляли по улице Красной – центральной в Краснодаре, проводили плановый шопинг, посещали кафе, а по вечерам устраивали посиделки на кухне. Дважды пытались сходить в местные развлекательные центры, но они не вдохновляли меня – ни музыкой, ни обслуживанием, ни менталитетом. Да и спутнице моей было скучно. Поэтому ограничились различными изысками на кухне. Готовили глитвейны, пунши, гроги, дегустировали сакэ, коньяки, презенты Дениса. Периодически устраивали соревнования в духе «Кому мыть посуду». Приз доставался тому, кто выполнит меньше всех физических упражнений. До меня очередь, естественно, никогда не доходила, несмотря на градус.

Сейчас тепло вспоминаю то чудесное время – быть может, одно из самых незабываемых, хотя не скажу, что получил так уж много впечатленийй. Краснодар – провинциальный город со своеобразным южнорусским колоритом и немного блатным налётом. Но главное – не где, а с кем.

Порадовался выбору аквариумных рыбок в местных магазинах. Можно было даже заказать молодого каймана двадцать пять сантиметров длиной за сто долларов, но когда я прочитал в литературе, что этот крокодил вырастает до двух метров, то отказался от своей затеи.

Побывал в Ялте, в санатории черноморского флота РФ. Взял путёвку на три недели. До этого я никогда не отдыхал подобным образом, и было приятно ощутить заботу врачей и медсестёр о моём теле и здоровье. Ежедневные, расписанные по часам процедуры: массаж, бассейн, жемчужные, бишофитные ванны, целебные чаи, кислородные коктейли, меню по заказу, различные обследования. Только здесь я почувствовал, что такое отдых. Перестали сниться сны о Чечне, перестали беспокоить пробуждения среди ночи без видимой причины. Спешить приходилось только на процедуры или тренировки. Стал два раза в день заниматься: утром – бассейн или тренажёрный зал, после обеда – кросс по Царской тропе. Проплывал в бассейне по два километра за раз, чувствуя, как тело словно дышит мышцами.

На тропе познакомился со «сборниками» Украины, которые приехали в Ялту на соревнования. Условия проживания им достались хуже моих. Ребята мне понравились, и мы вместе «косили». Январь в Ялте выдался тёплым. В конце месяца уже цвели абрикосы, и время от времени мы даже бегали в трусах или полутайцах. Правда, пересечённость трасс неудобна для пробежек, но плюсов гораздо больше, и самый основной – это отсутствие снега. Когда бегаешь, кажется, что попал в какой-то спортивный клондайк. Бегуны, футболисты, велосипедисты, маунтинбайкеры – все стремятся в этот тёплый оазис, где на улицах растут вечнозелёные растения, названия которых я тщетно пытался запомнить. Увы, всё, кроме пальм, бамбука, лавра, граната, земляничного дерева и маслин, вскоре вылетело из головы.

Море. О нём невозможно писать спокойно. Какое бы ни было время года, море всегда притягивает. Порою выйдешь на набережную, сядешь на скамейку и дышишь влагой, ловишь случайно долетающие водяные брызги. Старался свободное время проводить за пешими экскурсиями. И мне понравилась Ялта своим зимним великолепием. Сходил в Никитский ботанический сад; конечно, я там бывал прошлым летом, но это не то. Пропустили меня туда бесплатно как воина-интернациолиста. «Ксивой» послужил мой отпускной билет. На Украине Афганистан и Чечня – тождественные понятия, а межгосударственных различий нет.

Несмотря на моросящий дождик, я испытал массу эмоций. Всё зелёное, и это среди зимы! А сколько цветов, неубранных плодов, семян! Вокруг ни назойливых экскурсоводов, ни вездесущих туристов-зевак. Набрёл на открытый пруд с золотыми рыбками. Никогда не подозревал, что они могут зимовать в таких условиях. Хотелось забросить удочку и привезти парочку экземпляров.

На выходные съездил в Севастополь. Он в восьмидесяти километрах от Ялты, но климат и растительность разительно отличаются. Всё какое-то жёлтое, выгоревшее от прошедшего лета. Неуютно. Побродил по местной набережной, зашёл в самый большой музей-аквариум. Таких чудесных экземпляров я ранее никогда не встречал. Здесь же я увидел своего любимца, кайманчика, только уже взрослого. Вид у него был устрашающий, несмотря на кажущуюся пассивность. Не удержался, чтобы не сфотографироваться.

Хотел прогуляться на морском трамвайчике, но поездки были отложены. Прохожая бабулька рассказала: «В городе взорвалась бомба времён второй мировой войны, которую пытались разобрать местные аквалангисты. У них был создан синдикат по поиску мин второй мировой, из которых выплавляли тротил и продавали чеченским боевикам…» Я только про себя посмеялся. Но поездку пришлось отложить, так как часть города была перекрыта.

Затем я поехал в древний город – Херсонес, заложенный греками ещё в VII веке до н. э. Он находится на одной из окраин Севастополя и сейчас превращён в музей; здесь до сих пор ведутся раскопки. Зрелище внушительное! Ходил между древнегреческими домами, по старым улицам, пытаясь представить, как раньше жили люди, что их согревало от штормовых ветров, где они готовили, как путешествовали… Прогулка продолжалась больше двух часов. Всего я так и не посмотрел. Вечерело, а мне хотелось успеть навестить товарищей, которые распределились в Севастопольский госпиталь после академии. И поэтому я углубился в их поиски.

Район города под названием «Казачья бухта», где находятся ДОСы российских войск, оказался на ещё большем отшибе, чем Херсонес. И если перед поездкой у меня мелькали мысли о том, чтобы забросить удочку по поводу дальнейшего прохождения службы на Черноморской базе, то, оказавшись здесь, я передумал. Грустно, когда видишь «заботу» государства о своих защитниках. Хочу сказать, что по обилию форм военной одежды, встречающейся на улицах города, можно сделать вывод, что Севастополь в большей мере населяют и охраняют российские войска. Но условия для проживания оставляют желать лучшего. Вспомнилась далёкая Бурятия с гарнизоном Сосновый Бор, где я начинал службу, и последний выглядел благороднее и окультуреннее. Товарищи-коллеги мои к тому времени перевелись в Новороссийск, о чём мне поведал подвыпивший моряк, и я мигом заспешил обратно, чтобы успеть на последний автобус в Ялту.

Ходил в кино, на лекции по ароматерапии, рынки, посетил фестиваль студенческого творчества, дегустации крымских вин – ни с чем несравнимые ароматы.

В санатории встретил тётушку-санинструктора одной из частей нашего гарнизона. Как мне было неловко, когда она на всю столовую начала нахваливать и представлять меня! В дальнейшем я под всяческими предлогами отказывался от её знаков внимания и приглашений выпить-закусить. Она обиделась, когда узнала, что я отмечал свой приезд с семидесятилетним пенсионером-танкистом, но его общество устраивало: лучше слушать о былых походах по Монголии и Германии, чем о теперешней Чечне…

Лечащий врач мне тоже понравился, интересный человек. Всё рассказывал мне о Великой Отечественной. Ему уже за восемьдесят, но держится бодрячком. Бывший невропатолог, защитил диссертацию на тему «Использование шлема при осколочных и пулевых ранениях во время ВОВ». Он осматривал меня чаще, чем я больных в стационаре. Нашлись общие темы для разговора.

Закончил я эту спокойную жизнь на неделю раньше положенного. Необходимо было ехать в Чечню. Заканчивались средства, отпуск, и требовалось его продлить. В первый раз из Гудермеса до Грозного прокатился на маршрутке. Было немного страшновато – вокруг ни одного русского или военного. Но обошлось.

В Ханкале тоже не пахло зимой.

Застал печальную картину разногласий в отделении – конфликты невропатолога и медицинского персонала, развившиеся из каких-то слухов и сплетен. Было смешно их улаживать. Попросил командира продлить мне отпуск ещё на месяц (я взял 46 суток основного за 2003 г.). Но Геннадий Леонидович спешил на новую для него должность, и в итоге мне дали дополнительно четырнадцать дней, которые я должен был закрыть справкой или больничным листом. Тоже неплохой компромисс.

В Ханкале я пробыл недолго. Получил дензнаки, так как мои были на исходе.

И снова в путь. Предстояло освоить северные рубежи. Из Ханкалы выбирался экстремально – на попутках. Вышел к блокпосту с тувинцами и попросил остановить для меня безопасную машину. Они были достаточно удивлены и предположили, что я не местный. Не стал их разуверять, так как лучше представляться тем, кого человек хочет в тебе увидеть, чем разрушать созданный воображением образ. Так и здесь – журналист из Санкт-Петербурга. Тоже неплохо! Далее была поездка с незнакомым чеченцем. В уме я уже просчитывал картины возможного пленения и своего поведения, чтобы остаться в живых. К тому же парень задавал вопросы более конкретные, чем тувинцы, и практически в том же ракурсе. Здесь так нагло я уже не врал. Сказал, что полтора года не был дома и спешу к детям. Денег с меня он не взял. Напоследок оставил ему свою визитку.

В Гудермесе меня тщательно зачищали местные милиционеры. Хорошо, что встретил знакомую официантку из госпиталя, и вдвоём мы уже не так дрожали и даже набрались смелости пойти в привокзальное кафе. Далее была Москва, где пробыл шестнадцать часов. Перевёз сумку с Казанского вокзала на Белорусский, подключился к МТС. Заехал к другу и его маме, где мы отметили рождение его дочери и проболтали до четырёх утра. Мать просила, чтобы я его вылечил от алкоголизма, но дефицит времени не позволил. Проснувшись рано утром, выбежал навстречу московским улицам и магазинам. Где бегом, где быстрым шагом прокладывал себе дорогу. Прошёлся по Арбату, Тверской, Красной площади, ощутил дух центра России, заехал в экипировочный центр Измайлово, где приобрёл спортивную курточку, кроссовки, литературу – и на вокзал.

Впереди был Калининград. Что бы там не говорили о сложностях пересечения литовской границы – всё это ерунда. Сложилось впечатление, что литовцы сами усложнили себе жизнь введением подобной процедуры регистрации и оформления транзитной визы. Меня с моим чеченским паспортом и отсутствием регистрации места жительства везде спокойно пропускали. Зато визы у них мне понравились. Такую, в отличие от украинской, не подделаешь: цветные волоски, лазерное напыление, сканер-код, дорогая бумага и прочие прибамбасы. Да и сами таможенники выглядят побогаче своих российских, белорусских и украинских коллег. У каждого переносной компьютер – пальмик[3], где они с помощью стилуса отмечают регистрацию сканером очередной визы. В то же время белорусы в форме времён афганской войны носят с собой толстые тетради, где им постоянно приходится что-то искать. Наши же вообще никого не ищут и не регистрируют – проезжай, кто хочет.

За достаточно короткое время я познакомился с шестью таможнями. Ночь прошла в ожидании очередных посетителей. Ведь, кроме таможни, приходят ещё пограничники, местная милиция, представители органов. Бояться было нечего, особенно после чеченских милиционеров, которые меня пытались высадить из частного авто и заставить ожидать колонну, пока я не дам взятку каждому. Люди были сплошь культурные и автоматами перед носом не размахивали. Европа ведь!

В Калининграде, разочаровавшись качеством московского МТС, я решил опробовать местный Билайн. Дешёвые звонки на Украину, в Россию, Европу – то, что меня привлекло с первого взгляда. Но когда спустя два часа после первых звонков пришли счета, я понял, что кто‐то в чём‐то меня обманывает. И при детальном рассмотрении контракта и звонков в справочную я обнаружил, что цена в таблице тарифных планов указана не полностью и представляет собой лишь верхушку айсберга.

В Калининград перевелись служить мои коллеги из Бурятии, с которыми я поддерживал приятельские отношения. У них я оставил дипломат с вещами, когда уезжал в Чечню. Не думал, что спустя годы мы останемся такими же приятелями, и посему был рад тёплой встрече и заботе. Вечерами мы собирались за столом, а днём я бродил по улицам, магазинам, кофейням. Здесь мы дегустировали недорогое французское вино и различные сорта виски.

Съездил в Светлогорск – город-курорт на берегу Балтики. Как здесь здорово! Бродил вдоль берега бушующего зимнего моря, перепрыгивая через волны, выискивая что-нибудь интересное, что оно могло бы вынести на песок. Собирал мелкие камушки дикого янтаря, согревая руки перчатками, любовался колоритным берегом. Захотелось путешествовать. Решил, что летом обязательно поплыву на пароме. Билет в каюте второго класса стоит полторы тысячи рублей, путешествие до Санкт-Петербурга длится три дня. Мне кажется, эмоций это приносит массу!

Понравились местные супермаркеты, магазины, особенно цветочные, и кафе – и обилием неизвестной продукции, и качеством обслуживания, и невысокими ценами.

Далее путь лежал в Санкт-Петербург. На перроне встречал друг Борис, с которым познакомились в ростовской интернатуре. Он снимает комнату в коммуналке возле академии. Периодически учится, периодически помогает тестю, поддерживает спортивную форму. Большую часть времени уделяет нарядам и дежурствам, сдаёт зачёты по ОТМС, ОТП, УПДМС.

Помнач клиники сказал, что меня включили в списки поступающих в клиническую ординатуру, и удивился моему отказу. Иногда мы с ним созваниваемся по возникающим у меня вопросам ВВК и диагностике, но, видимо, налёт ежедневной занятости парапсихиатрическими проблемами даёт иное направление. Готовит материал по ПТСРу. Когда он спросил, сколько их у меня было, я сказал, что чуть больше десятка за год. Наверное, этот диагноз развивается лишь в гражданских условиях или после психологических консультаций.

Утром выдвинулся на Невский, чтобы попить кофе. Кофейни стали грязней. Далее была встреча на кафедре психиатрии, где я должен был презентовать собранный мной материал «о суицидальной тенденции военнослужащих в ЧР». Материал оказался «зелёным». Бывший начальник клиники дал мне направление для дальнейшей работы.

Прошло больше двух недель со времени моего возвращения из отпуска, а к его рекомендациям я так и не притронулся. Часто задаю себе вопрос: «Нужна ли мне кандидатская диссертация? Кого она спасёт и кому принесёт пользу?» Сказать, чтобы был какой-то новый материал, не известный ранее науке, я не могу, а переписывать известные истины, подтасовывать под них цифры статистики мне кажется унизительным. Наверное, это леность. Но мне гораздо больше удовольствия доставляет работа, тренировки или написание письма, чем научное направление. Может, для всего необходимо созреть.

Я выдвинулся на вокзал за билетами. Следующую ночь провёл у друзей. Соседом по купе оказался бизнесмен из Западной Украины, с которым мы проболтали всю дорогу до Киева. Он всё расспрашивал у меня про свои болезни, я ему давал бесплатные советы-рецепты, с интересом рассматривая выполненную его фирмой продукцию. Взаимно позитивное общение.

В Киеве пробыл три дня. Из-за бешеного ритма не успел сделать всё запланированное. Мама, папа, сёстры, брат, друзья, тренер – от одних к другим. Лишь на 8 Марта выбрался на Хрещатик и успел прогуляться по его проезжей части, которую в тот день перекрыли, да поглазеть на перемены в облике города. Всё больше и больше им горжусь. Здорово, что родители живут в нём, и я могу иногда возвращаться сюда.

Встретившись с сокурсником по медучилищу, ныне невропатологом поликлиники, я несколько разочаровался в украинской медицине и возможных перспективах. Помимо своей основной работы, у него есть ещё две дополнительные и дом в селе, а на выходных – рыбалка.

В отличие от Москвы, где метро дорожает каждые полгода, в Киеве цены на транспорт не меняются с 1998 года. Но я не разделяю эти страны на два государства, считая их некоторым целостным составляющим, временно разделённым условностями.

Уезжать не хотелось. Многое не успел. Как сказал школьный друг, его родители обижаются, что я порою забываю с ними попрощаться, когда уезжаю. Я и со своими тоже не всегда успеваю.

Впереди была Чечня. Добрался я хорошо, относительно спокойно: поездом от Минеральных Вод до Гудермеса, электричкой до Ханкалы. По дороге часто трясла милиция, но ничего не подкинули. Везде встречал знакомых, и ехать было не так страшно и одиноко.

В качестве оправдательного документа привёз справку из Киева, попросив заполнить её на украинском языке, чем поверг участковую медсестру в замешательство, так как она выписывает их на русском. Под мою диктовку переписывала её дважды.

С первых дней окунулся в работу. За два месяца отсутствия ВВК (военно-врачебная экспертиза) практически не проводилась и накопилось множество больных, ожидавших моего приезда. К тому же приходилось работать за двоих (невропатолог мой уехал призываться), а март выдался неспокойным.

08.03.2004 г. Где-то шёл бой. Раненые поступали в течение недели, так как не всех могли вывезти. Двое попали ко мне. Одного выгнал за выпивку. Как он мне объяснил – это весна, любовь! Посоветовал ему найти другое место, чтобы не мешал лечебному процессу. И жалко контуженных, никому не нужных ребят, и расслабляться нельзя. Другого, с небольшим осколком в бедре, тоже выгнал. Тот еле пришёл по тем же причинам. Говорит, что боялся – и «переклинило». Посоветовал обратиться поутру. Храбрости он так и не набрался.

14.03.2004 г. На окраине Грозного подорвали КамАЗ со спецназовцами. Восемь погибло, шестнадцать раненых. Потеряли много крови. Большая часть врачей и медсестёр сдавали кровь. Сдал и я свои 400 мл, не знаю – поможет ли. У парня оторвало ноги, раздробило таз, двое суток без сознания.

15.03.2004 г. Где-то опять бой. Привозят немного.

19.03.2004 г. Опять подрыв. Пострадавших меньше, больше двухсотых.

25.03.2004 г. Больной офицер заминировал свои же дороги. Три машины наехали на умело расставленные им мины. Он и сам был в одной из них. Трёхсотых отправили во Владикавказ, двухсотых – к нам. Восемь погибло, двадцать ранено. Завтра еду на проверку психологического состояния части, где он служил. Сегодня посмотрел место его службы и ужаснулся. На девяносто человек нет ни фельдшера, ни врача, ни психолога. Стоят в поле всеми заброшенные. Обязанности лекаря исполняет солдатик, как он представился, «мастер по ремонту гусеничной техники», где-то что-то краем уха слышавший о медицине. Мы его оторвали от рубки дров, и он уверенно стал объяснять, как и чем лечит, что и куда записывает перед осмотром караула или выездом на задание. Так же, как и, не помыв руки, стал случайно забредшему в санчасть такому же грязному сослуживцу обрабатывать (точнее, смазывать) пальцы зеленкой.

27.03.2004 г. Эмвэдэшники где-то воюют. К нам поступали трёхсотые накануне.

Можно сказать, что март выдался несколько горячим. Конечно, большую часть отрабатывали травматологи и хирурги. Ко мне поступали лишь единицы, часть из них – консультации по поводу контузий. Зато на увольнении я ставил рекорды. Южные части перевели на контрактную основу, а всех срочников, что не заключили контракт, сплавили в Ханкалу за ненадобностью. В Россию ведь их никто не возьмёт. Большая часть из них имеет отягощённый психоневрологический анамнез, вот психологи расположенного за забором полка и ведут их ко мне вереницей. Правда, стоило мне это нескольких ночей почти без сна. Но задерживать их нельзя. В спину дышат другие.

Иногда попадаются интересные типы. Недавно отобрал у одного татуировочную электромашину. Попробовал – работает. Сделана из гелевой ручки, иголки, пары проводов, микромоторчика и двух пальчиковых батареек. Был у нас мастер по нанесению орнаментов, перед представлением на комиссию всего себя изрисовал шариковыми чернилами. На заседающих это произвело хороший эффект – «ограниченно годен». Другой вместо чернил под кожу загонял слюну и прочие экскременты. Не так красиво, но вердикт тот же. У каждого своя дорога на дембель. А кто-то и с протезами и марширует, и стреляет.

В гарнизоне за эти два месяца произошли некоторые изменения. Открыли чайную для быстрых перекусов, салон цифрового фото и первую аптеку, где можно заказать любое лекарство или приобрести транквилизаторы без рецепта. Это несколько облегчит работу, так как больных можно будет перенаправлять непосредственно по адресу при отсутствии необходимого в бесплатной аптеке. Также стали строить два пятиэтажных дома для контрактников. Количество заборов и шлагбаумов увеличилось, что отразилось на моей трассе для пробежек, к которой я давно успел привыкнуть. Пришлось искать новые маршруты. Странно, что при общей тенденции уменьшения блокпостов по республике у нас в гарнизоне их количество только увеличивается, так же, как и количество внутренних ограждений. Прячемся от самих себя. Уже неоднократно были случаи, когда доблестная охрана направляла в мою сторону автомат, чтобы я сменил маршрут и не пересекал линию КПП.

Недавно звонил в Москву организаторам Чемпионата России и Европы по бегу на 100 км, что пройдёт 25 апреля в Черноголовке (Подмосковье). Затея несколько авантюрная, но заставила меня всерьёз взяться за тренировки. Под «допингом» ожидаемого старта я выполняю заданный объём. Боюсь, не переборщить бы. Сегодня сделал двадцатку. Первую неделю бегал по десять километров в день, со второй стал прибавлять по пару километров. Подключил ОФП. Вроде бы кардиореспираторная система привыкла к нагрузкам, теперь нужно адаптировать мышцы к объёмам. Беспокоюсь за коленный сустав. Для профилактики глотаю «Мовалис» – один из последних противовоспалительных с минимум побочных эффектов.

У нас уже жара. Бегаю в шортах или полутайцах. Не обгораю. Накануне пробежал две двадцатки подряд (суббота, воскресенье). В понедельник было ощущение, что ноги каменные. В субботу ещё четыре километра соревновался с колонной танков. Такой грохот! Музыку в ушах из плеера не слышно. Но сколько адреналина, когда за спиной такая армада… Сейчас перешёл на большой круг тренировки (девять-десять километров). Плюсы – отсутствие резких петель, народа и КПП, минус – вчерашняя грязь за пару дней превратилась в убойную пыль, подымаемую проезжающим транспортом и летящими невысоко вертолётами. Кроме того, приходится лавировать между рытвинами и камнями. Иногда видишь, как неподалёку обезвреживают найденные боеприпасы. Это тоже мобилизирует. Плюсов больше, чем минусов!

Вторую неделю стоит тёплая и сухая погода. Страдаю от отсутствия кондиционера, так как влажность в кабинете тропическая.

Из отпуска привёз массу семян различных растений. Дибир подарил пять черенков виноградной лозы, кто-то принес куст роз. Старшина отделения у меня подходящий, и ребята с утра до вечера занимаются трудотерапией на благо отделения. Планы грандиозные. Решили разбить пять клумб-цветников, сделать аллею из клещевины, беседку из вьюнка… Что получится – не знаю. Также заказал на рынке десяток кустов роз. Добрые чеченцы обещали помочь.

В кабинете тоже цветник и мини-сад. Дала ростки пальма из Ялты, авокадо вымахал до сорока сантиметров в высоту. Вчера посадил рощицу кумквата (семейство цитрусовых) и ананас. Также с оказией приобрёл полутораметровый высоты гибискус – суданскую розу.

Из моих аквариумных питомцев пережили моё отсутствие не все. Так же, как и из растений. Кого можно – реанимирую, кого поздно – будем докупать.

Не знаю, что получится с моим отъездом на соревнования, так как на ближайшие три месяца я остаюсь один на двух должностях в связи с предстоящей учебой ординатора-невропатолога. Хочется надеяться на понимание командира. Задач особых не ставлю. Главное – продержаться на ногах да посмотреть, как бегают сильнейшие в Европе.

Недавно побывал в качестве ревизора в центре госсанэпиднадзора. Пришла телеграмма о проведении ревизии в этой части. Предложили мне как знающему документацию. Не отказался, так как вспоминаю, чего мне стоило разобраться в этих армейских премудростях. В течение дня я тихо учил бухгалтеров азам военного делопроизводства. Урок получился, акт составлен. К тому же мне была поставлена задача «проверить с особой строгостью», чтобы прийти к компромиссу, ведь за неделю до этого их гигиенисты брали мазки и смывы с наших процедурных. В итоге счёт 1:1, и компромисс был найден.

Вчера ходили с Дибиром на рынок. Бизнес и здесь показывает свои зубы. Военные в «горке» автоматами разгоняют торговцев. Объясняют, что рынок конкурирует с объектами военной торговли в гарнизоне, а также не имеет разрешения на торговлю спиртным и золотом (подпольно героином и коноплей), и командование гарнизона решило его закрыть под предлогом зачисток.

В дороге познакомился с творчеством Кундеры, Грасса, Бейля, Зюскинда, Маркеса. Меня просветили, что это модно, но понравился только Кундера и его «Невыносимая лёгкость бытия», остальное представилось скучным, хотя я и заставлял читать себя, надеясь, что интерес появится где‐нибудь после сотой страницы. К Маркесу ещё не притронулся.

Palm – карманный компьютер

С первых дней после отпускного периода окунулся в сплошную круговерть. Начинаю рабочий день в семь и заканчиваю за полночь, с двадцати-тридцатиминутными перерывами на приёмы пищи. Неподалёку открыли чайную, где более-менее сносно готовят. Аналог советского общепита. Теперь я стал его завсегдатаем.

В марте я ещё успевал тренироваться. Готовился к Чемпионату России. Сначала это было шуточной затеей, но постепенно она приобрела важное для меня значение, и я наращивал обороты в тренировках. Позвонил в Москву, и мне прислали факс с вызовом на соревнования. Командир к этому отнёсся с пониманием и дал добро! Радости моей не было предела, и я увеличил объёмы тренировок. К тому же приехал мой друг из группы «А» (спецподразделение по борьбе с терроризмом). Он тоже медик, мастер спорта по лыжам, и вдвоём мы дважды в день наворачивали километражи. Вспоминается одна из первых пробежек, когда он «возмущался» своим приездом в Чечню, так как считал, что работы для него здесь не осталось. Через два дня погиб его товарищ, ещё двоих тяжелораненых доставили в реанимацию.

Март в Чечне выдался очень тёплым. Иногда в тени было за тридцать градусов. В середине марта вместе с больными сажали цветы на клумбах. Благо семян я в отпуске закупил предостаточно, и бойцы с утра до вечера разбивали клумбы. Сосед Дибир привёз из Дагестана пять саженцев виноградной лозы, на рынке я заказал тридцать саженцев фруктовых деревьев, и вместе с ним мы заложили небольшой сад перед крыльцом отделения. Конечно, нет гарантии, что я дождусь урожая, но всё равно будет приятно. Посадил кедр. На подоконнике выращиваю авокадо (уже с полметра высотой) и кумкват. Дала росток пальма из Ялты.

Апрель выдался не очень жарким, около двадцати градусов. Часто шли дожди. Трава выросла по колено. Сейчас нахожусь в поисках газонокосилки.

Добавил к занятиям физиопроцедуры и массаж. Так интенсивно я никогда не тренировался. Но за два дня до отъезда появились боли в голеностопном суставе. Значения этому не придал. Денис М. (начальник травматологии) сказал, что это связки. Думал, что пройдёт. Но боли стали беспокоить и при простой ходьбе.

В Москву выехал через Ростов, где намеревался остановиться, чтобы передать документы и обсудить с главным психиатром округа дальнейшие перспективы. Они меня не устроили. Он сказал, что с радостью взял бы меня к себе в качестве начальника второго психиатрического отделения, но не знает, как освободить эту должность под меня. Я понимаю, что не всё в его силах. Сказал, что будет ходатайствовать о вручении мне ордена. Предложил мне место начальника психиатрического отделения во Владикавказе, но я отказался. Этот город меня не притягивает – слишком много грустных воспоминаний, недоброжелательных людей и кровожадной милиции. Но, в общем-то, не это является главным в работе. Не лежит душа. А к чему лежит?..

В Ростове пробыл три дня. Командир попросил меня выполнить его представительские функции в суде, я согласился. Всё это время жил в ординаторской психиатрического отделения. Не ощущал себя здесь лишним, так как чувствовал доброжелательное отношение к себе со стороны медсестёр и врачей.

В госпитале познакомился с работой эхоэнцефалографа. Недавно получил компьютерный его вариант. В академии нам показывали аналоговый аппарат, таких тогда ещё не было в России, а теперь выпускают на двух заводах. В общих чертах имею представление, но снимать пока ещё не пробовал. Необходимо оборудовать комнату, да и опыта набраться. Встретился с главными специалистами округа в неврологии и травматологии. С первым – по профессиональным вопросам. А со вторым – по личным. Боли стали такими сильными, что при ходьбе приходилось останавливаться, да и сустав увеличился в полтора раза, поднялась температура. Он выставил мне диагноз «артрит левого голеностопного сустава». От чего и где я его заработал – так и не понял. Видимо, сказались сверхнагрузки.

В Москву я всё равно выехал, так как конечный путь командировки значился там. Заявился в стартовом протоколе, протестировал свои функциональные резервы. Вышли очень высокие. МПК (максимальное поглощение кислорода) равнялось 67 мл/кг/мин, что на 43 % выше нормы. Но на старт я не вышел, так как банальное ускорение за отходящим автобусом вызвало болевые ощущения, а необходимо было бежать сто километров.

Но время провёл с пользой. Ходил по книжным магазинам, посетил медицинский симпозиум. Приобрёл DVD-плеер и другие мелочи. Из Москвы вылетел на ТУ‐134 вместе с почтой до Моздока. Приятно, когда везде имеешь знакомых и можно из одного конца страны в другой летать совершенно бесплатно.

День рождения я провёл достаточно активно. Сначала сменился с суточного дежурства, чтобы весь день быть свободным. Затем пробежал тридцать километров. Приготовил салаты, закуску и накрыл стол в отделении для своего коллектива, а на вечер зарезервировал столики в банкетном зале нашего кафе. Пригласил десять человек, провёл время в уютной компании. Благодарные больные надарили мне коньяков, и мы весь вечер могли дегустировать и сравнивать их ароматы.

Друзья и коллеги вручили в подарок деньги, на которые я приобрёл то, о чём писал (телефон, плеер). Вдобавок на днях прикупил телевизор LG-Flatron с плоским экраном, диагональю 21 дюйм. Плеер подключил к музыкальному центру, сделал некое подобие домашнего кинотеатра. Два дня праздников проверял его на прочность, просматривая фильмы на DVD-носителях, и остался очень доволен.

Ногу более-менее вылечил. Ещё не бегаю, но противовоспалительные принимать перестал. Две недели относительного покоя. Приглашают на соревнования в Ростов, но я отказываюсь. Увы. Да и работу оставить не могу. Сейчас исполняю обязанности начальника медицинской части госпиталя (второе лицо после командира). Не знаю, чем заслужил такое доверие, но мне нравится, хотя и напряжённо.

Почти половина коллег этим летом заменяются или уходят в клиническую ординатуру и адъюнктуру на трёхлетний курс подготовки. Последний вариант уже поздно рассматривать, да и жаль зарплаты в двести пятьдесят долларов. В России она будет в два раза меньше, придётся искать дополнительные способы. Когда привыкаешь к хорошему уровню жизни, тяжело перейти на другой. Понимаю, что в Чечне не будешь постоянно, но на вопрос «что делать?» я пока не ответил.

16.04.2004 г. вышел срок получения мной очередного воинского звания. Отправил в штаб округа документы на подполковника. Если командующий округом подпишет приказ вовремя, то на майские праздники получу очередное воинское звание. Также отправил документы на первую категорию врача-психиатра. В мае будет защита категории.

В живом уголке у меня прибавление. С промежутком в один день родились четверо кроликов и две морские свинки. Всё отделение наблюдало за этим процессом, и радости солдат не было предела.

29.06.2004 г. Сейчас у меня обеденный перерыв. На день медицинского работника (неделю назад) мне вручили погоны подполковника медицинской службы. Командующий округом подписал приказ ещё 07.05.2004 г. Выписка из приказа шла полтора месяца. Долго! Ну, ничего, зато спустя пять дней я и начальник отделения функциональной диагностики «обмывали» наши звания в кафе. Коллега – женщина, получила звание «майор м/с». По давно заведённой традиции каждое новое звание принято обмывать в кругу офицеров. При этом младшие по званию «отпускают» из старого звания, а старшие, то есть равные по присваиваемому званию, «принимают». Процедура обмывания заключается в том, что необходимо количество звёзд, прикрепляемых на погоны, бросить в бокал с водкой. Выпить его содержимое. «Закусить» звёздами. Положить их на ладонь. Произнести речь: «Товарищи офицеры, майор Иванов представляется по случаю получения очередного звания «подполковник медицинской службы»». Затем командир, прикрепляет на форму новые погоны, и лишь после этого разрешается закусывать.

Так было и на этот раз. С незначительными вариациями – вместо граненого стакана водку налили в узкий бокал. Как потом выяснилось, объёмом 330 мл. Учитывая предшествующее напряжение рабочего дня, тяжёлую двадцатикилометровую тренировку в тридцатипятиградусную жару во время обеденного перерыва и поздний разгон алкогольдегидрогенезы (печеночный фермент, ответственный за переработку алкоголя), подобная процедура стала для меня сверхмаксимальной. Последние слова, произнесённые мной на четвёртом тосте: «Будьмо!» Коллегу пощадили вином, и она завершала наш праздник за двоих.

Весь май работал минимум за троих, максимум за четверых – это за начальника отделения, врача-ординатора-невропатолога (последний в отъезде на учебё), начальника медицинской части госпиталя, эпизодически за командира госпиталя. Подобного напряжения не испытывал ранее. Рабочий день начинался в шесть тридцать и заканчивался к полуночи. В воскресенье – чуть раньше. И так каждый день. С приездом штатного начальника госпиталя практически ничего не изменилось.

Подобный режим мне нравится: ощущаешь стопроцентную загруженность, и есть масса вариаций для творчества и работы. Сейчас стою на перепутье перед выобором: «командно-лечебная» должность начмеда госпиталя или прежняя работа. В настоящее время первая даёт больше перспектив и возможностей. Пока совмещаю.

Буду описывать штрихами. Прошёл 2004-й. Что-то он оставил в памяти, событий много. Раньше я прошедший год отмечал штрихами, сущность которых заключалась в перечислении знаковых моментов в виде набора существительных. Сейчас это кажется неинтересным, сухим и слишком официальным. В те короткие минуты наших встреч всего и не расскажешь. Каков бы ни был прогресс современных технических средств – он не заменит простого письменного общения. И хоть я понимаю, что это лишь однобокое восприятие действительности, прежде всего в моём видении, хотелось, чтобы в будущем оно нашло место где‐то…

Увы, жизнь бежит так быстро, что порою кажется – мы не успеваем за ней угнаться. Оглядываясь назад, видишь лишь полосы личной жизни, где‐то пересекающиеся с историческими событиями. Хотя что такое история? Вопрос скорее риторический. Договорённость людей по поводу видения окружающего в единицу времени, не больше.

Январь 2004 г. Новый год отмечал с Дибиром Магомедовичем. Часа четыре мы потратили на приготовление всяких вкусностей. Он был у меня в подмастерьях, если можно это так назвать: я давал ЦУ, а он выполнял. Салаты, какие только рождала фантазия, горячее, сладости… Мы решили никуда не идти, хотя приглашений было масса. Накрыли стол, зажгли свечи на искусственной ёлочке, привезённой из Франции женой прокурора и подаренной мне накануне, послушали Путина под налитые бокалы дагестанского вина и отметили. Здорово! Еды много, учитывая то, что в последнее время мы довольствовались банальной яичницей в различных интерпретациях и соусах. Кушать в тот раз особо не хотелось.

Зашли Зухра с Аллой (работницы строевой части, с которыми мы поддерживали официально-дружеские отношения) в псевдоновогодних костюмах: с заячьими ушами и клоунскими носами. Беседа не клеилась. Идти с ними никуда не хотелось, да и чрезмерная навязчивость отталкивала. Послушали взрывы от выстрелов «новогодних» орудий и пальбы автоматического оружия, хлопки ракетниц. С каждым годом их интенсивность снижается, или, может, это мне только кажется. Но обычно ни один новый год не проходил без пострадавших и раненых. Этот прошёл спокойно. Перед новым годом представитель группировки МВД подарил мне набор ракетниц, но запускать их мне не хотелось по печальному опыту прошлого года, когда одна из пущенных нами ракетниц залетела в прокурорскую квартиру и сожгла её содержимое. Тогда мы так и не поняли, кто из нас это сделал, но шуму было много. Хорошо, что хозяева квартиры ушли встречать праздники в другое место, а дежурный по части был нашим соседом и «видел», как ракета летела со стороны 71 полка.

Первый день января встретили работой, которой оказалось много как никогда. Сотрясения головного мозга, острые алкоголики, запои, отравления… Началось с того, что вызвали в реанимацию к «контрабасу» из Борзоя. Пил он водочный эквивалент на местном рынке. Парень был здоровый, сибиряк, привычной дозой для которого было полторы бутылки. Но местный стакан, купленный на борзойском рынке, в перерыве между караульной сменой, вывел его из строя. Каким-то образом он на 31 декабря оказался на вышке и при падении сломал бедренную кость, разбил голову, и при этом налицо было отравление суррогатами алкоголя. В Чечне он пробыл всего два месяца, по-видимому, обратно не вернётся.

Наши опасения, связанные с чередой предстоящих праздников, не оправдались. Дни были насыщенные, несмотря на то, что по всей республике была объявлена команда «Стоп колёса!». Больные продолжали поступать. Где-то гремели подрывы, где-то били по голове прикладами автоматов, где-то неумеренно пили, словом – обычная жизнь, за исключением необходимости трёхразовых построений, утренних пятиминуток и амбулаторного приёма в поликлинике, который был перенесён в кабинет отделения.

В первых числах января решил съездить на машине Апандия Абуталибовича в Ростов‐на‐Дону. Командир госпиталя встречал новый год вдали от нас, и «добрый» начмед отпускал всех. Нас набралось четыре человека. Каждый отправился за своим. Рома Самойлов (начальник инфекции) ехал покупать компьютер, Леша Щукин (ординатор травмы) – помогать в выборе покупки, Апандий (начальник поликлиники) – сдавать годовой отчёт за поликлинику. Что же касается меня, то официально я намеревался помогать в сдаче отчёта (взял с собой ноутбук), привезти выписку из приказа о назначении на должность начальника отделения (документы были отправлены ещё в ноябре), а неофициально – прогуляться, «подышать» большим городом. Также выехал Магомед (начальник рентгенологии, врио начмеда) на «шестёрке», багажник которой был набит продуктовыми наборами для начальника лечебной части; он тоже сдавал отчёт, но за госпиталь.

Так, на двух машинах, мы выдвинулись в столицу Северо-Кавказского военного округа. Миновали чеченские блокпосты – наш командировочный вид не особенно интересовал милиционеров. Дорогу по Осетии, Кабарде и Ставрополью никто не знал, и я выступал в качестве гида, поскольку три года назад, воспользовавшись услугами таксиста, ехал по маршруту Моздок – Минеральные Воды. Но, как выяснилось, знания мои были несвежими, и мы дважды заворачивали не по назначению. Когда водитель Апандий спросил, почему мы так скучно едем (а ведь никто не хотел мусорить в его бэхе), ответом послужил ящик пива и песни на протяжнии всей оставшейся части дороги до Ростова. Даже милиционеры, тормозящие на трассе Ростов – Баку, завидев наши разгорячённые лица, не брались проверять документы.

В Ростове пробыли два дня. Шумно и запоминающе. Я, наконец, стал абонентом сотовой связи «Мегафон», хотя до этого был её ярым противником. Но неудобство в поиске телефонных автоматов и их заметное сокращение в городе вынудило пойти на этот шаг. Даже не думал тогда, что из этого у меня разовьётся новое увлечение мобильными телефонами. Шёл по Будённовскому проспекту Ростова, заглянул в первый попавшийся магазин, выбрал простенькую цветную Моторолу, достал паспорт, сказал наобум адрес прописки (без которой обхожусь вот уже пятнадцать лет), и покупка состоялась. Наобум изучил меню телефона – после компьютера это оказалось пустяковым делом – и обзвонил ближайших друзей-товарищей-родных, уведомив их о моей «открытости». На обратной дороге строчил эсэмэски и получал творческий подъём от онлайнового общения.

В конце января стал подумывать об отпуске. Наступила пора смены окружения и путешествий.

Март. Восьмое марта встретил в компании школьных друзей, некоторые из них пришли с жёнами.

Июнь. Жара стояла неимоверная.

Запомнился случай рядового С., которому выставил кататоническую шизофрению.

Из анамнеза: С первых дней службы появились трудности в отношениях с командованием части, сослуживцами. Не справлялся с поставленными задачами. Часто становился объектом для неуставных взаимоотношений. Возникли суицидальные мысли. Снизился аппетит. За период службы похудел на 26 кг. В Чеченской Республике проходит службу с декабря 2003 г. Адаптироваться не смог. Употреблял препараты хлора, отказывался от приёма пищи. При осмотре терапевтом выставлен диагноз: нейро-циркуляторная астения, смешанный тип. Рекомендована госпитализация. Из характеризующих документов: «От несения службы уклоняется, за собой и своим внешним видом не следит, по характеру замкнут, непредсказуем; не самостоятелен…» 21.04.2004 г. дважды совершал попытку суицида через повешение. Из психологического заключения: «Крайне низкие адаптационные способности, высокий коэффициент суицидального риска; признаки личностной акцентуации по смешанному типу…» Из объяснительных сослуживцев: «Замечен в употреблении пищевых отходов; говорит нелепые слова; не соблюдает правила личной гигиены; слышит голоса; считает, что окружающие офицеры связаны с боевиками…» 25.04.2004 г. осмотрен психиатром. Во время осмотра обнаружены признаки депрессивного поведения. Выставлен диагноз: транзиторное расстройство личности, нервная анорексия. Госпитализирован в психоневрологическое отделение. Командиром направлен для прохождения ВВК и определения категории годности к военной службе. На фоне проводимого лечения (нейролептики, транквилизаторы, антидепрессанты) состояние не улучшается.

Из психического статуса: Неверно ориентирован в месте, считает, что он находится в дисциплинарном батальоне. Во время разговора высказывает идеи виновности, отношения, преследования. Считает себя виновным в «сдаче важных объектов». Объясняет это тем, что окружающий персонал во время сна «прослушивает его мысли, передаёт их содержание боевикам». В беседу вступает неохотно, на все вопросы отвечает с задержкой, невпопад. Взгляд направлен мимо собеседника. Речь неустойчивая по темпу, с признаками застревания. Голос слабой модуляции, монотонный, тихой интонации. Счёт по Крепелину нарушен в десятках, единицах. Память нарушена, путается в автобиографических датах. Мышление несколько замедленно по темпу и продуктивности, непоследовательное, аморфное, разорванное, стереотипное, разноплановое. Высказывает бредовые идеи воздействия, преследования, отношения (со стороны офицерского состава), интерпретации. Обнаруживаются признаки резонерства, соскальзывания. Фон настроения неустойчивый, с оттенком раздражительности, эмоциональный резонанс сужен, уплощен, экспрессивный репертуар обеднен, несдержан, легко аффектируется. На лице застывшее маскообразное выражение с оттенком безразличия. Движения замедленные, угловатые, отмечается восковая гибкость, пассивная подчиняемость, импульсивность. Повышенная утомляемость и истощаемость психической деятельности, амбитендентность. Подолгу находится в одном положении, с отсутствующим выражением лица, в неудобной для себя позиции, которые придают ему окружающие. Поведение в отделении неустойчивое. От посещения санитарной комнаты отказывается. Совершает акты мочеиспускания и дефекации под себя, в постель, при ходьбе по коридору. Своё поведение не комментирует. Правила личной и общественной гигиены не соблюдает, неряшлив. Требует постоянного контроля со стороны медицинского персонала. Совершает немотивированные поступки. Самостоятельно заходит в кабинет, требует доступа к персональному компьютеру, телефону. После перевода в отдельную палату инфекционного отделения изменился в поведении. Большую часть времени проводит в отдельной палате, спит, одежду не снимает, в коридор не выходит, туалет посещать отказывается. Аппетит колеблется от полного отсутствия до приступов голода, во время которых проглатывает несъедобные и малосъедобные предметы. Просмотр телепередач игнорирует. В трудовые процессы не вовлечён. Критика к своему состоянию отсутствует. Отмечается высокая резистентность к проводимой терапии (максимальные дозы нейролептиков, антидепрессантов, транквилизаторов). К продолжению службы настроен негативно. Объясняет это тем, что лица офицерского состава «связаны» с боевиками…

На самом деле всё было гораздо хуже. Каждое утро при обходе отделения на протяжении почти полутора месяцев нахождения его в госпитале я выслушивал жалобы со стороны медсестёр и санитарок о тех непристойностях, которые он вытворял, расписывая стены в палате фекальными массами. И ничто – ни интенсивная нейролептическая терапия, ни доводы медицинского персонала, ни более жёсткие меры со стороны санитаров-бойцов, – ничто не могло урезонить его. Тогда я решился на отчаянный шаг – инсулин-шоковую терапию. Прочитав учебник психиатрии 1936 года издания, современного Тиганова, позвонив коллегам в Ростов, Питер, сформулировав для себя все «за» и «против», я решился на проведение инсулино-коматозной терапии. К тому времени мой больной бо2льшую часть времени проводил под кроватью, успел побывать в боксе инфекционного отделения, ночь провёл в терапевтическом отделении, и свидетельство о болезни его было безапелляционно утверждено в вышестоящей инстанции. По-видимому, во мне бурлил авантюризм.

Три раза мы пытались ввести его в состояние комы, вводя по сорок единиц инсулина, но, кроме потливости на лице, незначительного учащения дыхания и лёгкой оглушённости, ничего не добились. Как потом мне сказали на кафедре психиатрии ВМедА, дозировки инсулина были низкие. Но как же тогда лечили больных в Ростове и в тридцатые годы прошлого века? Различия, видимо, заключались в качестве инсулина.

Июль. Работал, не приседая. Порой оставался за командира госпиталя. Каждый прошедший день проходил как битва: успеть, успеть, успеть. Кабинет ни на минуту не пустовал. Меня находили даже на тренировочных пробежках в обеденные перерывы, чтобы поставить подпись на какой-нибудь документ или заказать борт на экстренную эвакуацию. Не хочу сказать, что меня это угнетало, скорее наоборот – вариант компенсаторного поведения.

Июль стал месяцем чисток среди медицинских сестёр. По агентурным сведениям часть медицинских сестёр нашего учреждения имела фальшивые дипломы. О них уже доложили, но, чтобы остальным неповадно было, решили организовать сдачу квалификационных экзаменов для всего среднего медицинского персонала госпиталя. Мы разработали вопросы, программу данного мероприятия и объявили, что все, получившие «2» и «3», будут уволены. Это вызвало панику и повальное изучение медицинской литературы в женских рядах. Особенно смешной выглядела сдача экзамена: шпаргалки, списывание, пересдачи в процессе проводимой чистки. К этому добавилось сдача физической, строевой, огневой, РХБЗ-подготовки. Не все выдержали такую нагрузку.

Запомнился другой клинический случай из практики рядового М.

Из первичного осмотра при поступлении в госпиталь: Жалоб не предъявляет.

Анамнез: Со слов сопровождающего, заместителя командира части по вооружению, известно. 04.07.2004 г., в 18:00 был обнаружен дежурным фельдшером части в туалете расположения лагеря висящим на брючном ремне. В 18:15 был вызван врач части, который констатировал состояние клинической смерти (отсутствовала дыхательная и сердечно-сосудистая деятельность). Первая медицинская помощь оказана на месте. Проведены мероприятия: непрямой массаж сердца, ИВЛ через ТД-1, атропин, преднизолон, адреналин. В 18:40 был доставлен в госпиталь. Минуя приёмное отделение, помещён в отделение анестезиологии и реанимации.

Данные объективного исследования: Состояние терминальное. Мозговая кома III. Нормостенического телосложения, удовлетворительного питания. Кожные покровы влажные, чистые. По передней поверхности шеи косо-восходящая странгуляционная борозда 20х1,0 см, с участками подкожных кровоизлияний. Лимфоузлы не увеличены. Грудная клетка цилиндрической формы. ЧДД = 36–44 в 1 мин. Тоны сердца приглушены. Дыхание через ТД-1, самостоятельное, неадекватное. В лёгких с обеих сторон дыхание патологическое, выслушиваются сухие хрипы. Отмечается аспирация рвотными массами. АД 130/80 мм рт. ст., пульс 108 в 1 мин. Язык сухой, чистый. Живот мягкий, участвует в акте дыхания. Печень и селезёнка не увеличены. Неврологический статус: занимает лежачее положение. Черепная иннервация: Зрачки сужены, фотореакция отсутствует. Рефлексы с конечностей не вызываются. Психический статус: мозговая кома.

Предварительный диагноз: Преднамеренное самоповреждение путём повешения. Мозговая кома. Аспирационный синдром. Постреанимационная болезнь.

Обычно такие больные не выживают. Но здесь было что-то особенное. Может быть, матушка-природа так заботится о нас, может быть, провидение, может, повлияли неисчерпаемые возможности организма или совокупность каких-то других факторов, но этот товарищ остался жив. Правда, в тыл отправился с диагнозом «вегетативное состояние». Редко когда приходится выставлять этот диагноз, точнее – в первый раз. Первую неделю мы совместно с реаниматологами «ждали» остановки его мотора. Но он бился, несмотря на то, что на «мозги» он не выходил, несмотря на двухстороннюю пневмонию и литры гнойной мокроты, которые ежедневно отсасывали из его бронхов через трахеостому (трубка для дыхания и сообщения с трахеей и бронхами), несмотря на развившееся осложнение трахеостомии в виде подкожной эмфиземы и несмотря на отказы Ростова забрать его к себе. Как сказал мне в телефонном разговоре один из медицинских функционеров: «Вы его эвакуируете, а он у нас умрёт…» Через неделю сняли его с аппарата ИВЛ, вылечили пневмонию, но кору вернуть не смогли. Всё, что он делал – это открывал и закрывал глаза с отсутствующим выражением лица и потусторонним взглядом. Остальное за него выполняли медсёстры, санитарки, врачи.

Сентябрь. С новыми силами впрягся в работу. Грянула проверка из Москвы и Санкт-Петербурга, к которой долго готовились. Затем долго и качественно сдавали и долго вспоминали. Был Беслан. Был захват боевиками Грозного и пятьдесят двухсотых, о чём «забыли» упомянуть на голубом экране, было координационное совещание у командира 42-й МСД, во время которого мы отрабатывали вопросы взаимодействия при попытке захвата госпиталя. Выводы неутешительные. Передняя линия работы вертолётов пролегала по нашим крышам. Во время одной из дневных пробежек по Ханкале меня попытались «бортануть» кадыровцы на шестёрке, увернулся от них, оказавшись в кювете. На их земле запрещено передвигаться бегом, в спортивных шортах. Через некоторое время они также были забортованы тяжёлой техникой, как выяснилось, находились в сотоянии наркотического опьянения…

Жара. Приобрёл кондиционер, так как в первую половину дня находиться в кабинете было просто невыносимо. Ртутный столбик на солнце нередко показывал под пятьдесят. Часть комнатных растений – преимущественно обитатели тропиков – погибла под палящими лучами знойного осеннего солнца.

Сентябрь выдался урожайным в плане эндогенных заболеваний, то есть шизофрении. Приехавший ко мне для инспекции главный психиатр Министерства обороны – полковник м/с Шамрей В.К. – сказал, что я гипердиагносцирую это заболевание и посоветовал внимательнее изучить академические разработки. Но поступающего в отделение подполковника, который на высоте приступа кухонным ножом лишил «контрабаса» доли печени, он смотреть отказался, сославшись на занятость составлением отчёта по моей работе. Хотя случай был интересен своей необычностью. Не у каждого в первые же сутки пребывания в Чеченской Республике разовьётся бред и паранойя, что «контрабасы» застрелят его и изнасилуют жену. В последующем во время утренних обходов санитарочки вытаскивали из-под его кровати-подушки камни, булыжники, заточки черенков… а мне он втолковывал, что «голоса» продолжают говорить о мести, грозящей свершиться над ним и женой.

Соседом по палате у него сперва был «контрабас» из Борзоя, под наплывом подобных образов совершивший убийство сослуживца. Он не поддавался никакой терапии и фиксации, выбегал из палаты, бегал по животам спящих неврологических соседей, воруя продукты и «снимая обезьян со стен». Затем – капитан, мечтающий застрелить командира полка и требующий выдать ему справку с заключением «здоров». Перед этим он напугал медсестру охотничьим ножом, попытался отобрать автомат у солдатика на КПП госпиталя, а затем в течение дня звонил по телефону, шантажируя меня тем, что в противном случае уйдёт на минное поле. Все эти разговоры не произвели на меня никакого впечатления, и он сдался первым, перелез через МЗП и «колючку» на госпитальном заборе. В последующем он глубокой ночью в неглиже спускался со второго этажа отделения анестезиологии и реанимации, через окно, по простыне, хотя накануне получил дозу и был прочно зафиксирован на кровати механическими способами. Но, к счастью, был задержан госпитальным патрулём и начальником поликлиники.

По итогам инспекции мне была поставлена оценка «удовлетворительно» из-за отсутствия работы в войсковом звене, отсутствия руководящих документов Министерства обороны, которые разрабатываются для таких, как мы, ну и «слабости в русском языке». Напоследок было предложено поступление в клиническую ординатуру академии, чтобы «набраться недостающего теоретического опыта», но ничего, кроме негатива, он у меня своим посещением не вызвал. Однако я его уважаю за те добрые и, вероятно, полезные книжки, которые он пишет для нас – провинциалов психиатрической науки.

Предлагаю к ознакомлению его отчёт.

Оказание специализированной психиатрической помощи военнослужащим из состава ОГВ(с) в Чеченской Республике осуществляется на базе психоневрологического отделения (с палатами для больных с поражением спинного мозга) 22 ВГ (на 20 штатных коек; фактически развёрнуто – 26). Отделение (с 10.12.2002 г.) временно размещается на первом и втором этажах приёмно-диагностического корпуса. Развёрнуто 4 палаты (одна из них – на 12 коек), которые профилизированы не по нозологическим формам, а по категориям пациентов, что существенно затрудняет осуществление надзора за больными с острой психической патологией. В отделении отсутствует столовая (больные питаются в общегоспитальной столовой, расположенной в отдельном здании), душевая (душ в санпропускнике приемного отделения), санитарные узлы (служебный и для больных) совмещены. В процедурном кабинете нет поступления воды. Подсобные помещения расположены на втором этаже приёмно-диагностического корпуса, нет изоляции больных, находящихся под строгим наблюдением.

В штате отделения 2 врача (начальник отделения и старший ординатор – оба военнослужащие), 7 медсестер (из них – 4 военнослужащих), 5 человек младшего медицинского персонала (из них – одна военнослужащая). Врачебным, средним и младшим медицинским персоналом отделение укомплектовано полностью.

Работа отделения отличается значительной интенсивностью. Только за 9 мес. текущего года на стационарное лечение поступило 505 человек (в 2003 г. – 569 чел.), из них выписано в часть 379 человек (в 2003 г. – 279 человек), эвакуировано авиатранспортом в 236 ВГ (г. Владикавказ) 122 человека, в том числе психиатрического профиля – 36 человек (в 2003 г. – 246 человек, из них психиатрического профиля 138 человек). В настоящее время на стационарном лечении находится 25 человек, из них психиатрического профиля – 14. Использование штатной коечной ёмкости отделения в 2004 году составило 116,6 %, (в 2003 г. – 148,12 %), средняя длительность лечения больных – 10,5 к/д (в 2003 г. – 10,8), оборот койки – 20,0 (в 2003 г. – 36).

Из больных прошедших в 2004 г. лечение рядовые МО составили 34,5 % (в 2003 г. – 46,5 %), офицеры, прапорщики 20 % (в 2003 г. – 18,6 %), представители МВД, МЧС, ФСБ – 20 % (в 2003 г. – 13,6 %), военные строители – 5,6 % (в 2003 г. – 3,3 %), военнослужащие женщины – 4 %, (в 2003 г. – 7,4 %), военнослужащие контрактной службы 13,4 % (в 2003 г. – 9,7 %), прочие 2 %, (в 2003 г. – 0,9 %). Отмечается тенденция к уменьшению военнослужащих по призыву (переход частей на контрактную основу), а также увеличение потока больных из ведомств МВД, ФСБ.

Основную категорию больных отделения составляют лица с психической патологией (более 60 % – как в 2003 г., так и в 2004 г.), в структуре которой у военнослужащих, проходящих военную службу по призыву, преобладают поведенческие расстройства (79 – в 2004 г.; 108 – в 2003 г.), а у военнослужащих, проходящих службу по контракту – невротические расстройства (107 – в 2004 г.; 238 – в 2003 г.). При этом продолжают оставаться весьма высокими показатели госпитализации военнослужащих контрактной службы с алкоголизмом (в 2004 году – 19 случаев, из них в состоянии алкогольного психоза – 9 человек; в 2003 г. – 26, в том числе в состоянии психоза – 12 человек). Отмечаются случаи госпитализации офицеров руководящего состава, медицинской службы и воспитательных структур с выраженнывми формами алкоголизма.

– майор Д., 1963 г.р., КТГ Шали, заместитель командира части по вооружению. В состоянии опьянения применял оружие в отношении подчиненного личного состава, пытался подорвать жилую палатку, был задержан в состоянии опьянения на минном поле. Трижды госпитализировался за июль-сентябрь 2004 г. Командованием части направлен на ВВК. Выставлен диагноз: хронический алкоголизм, вторая стадия.

– майор Ш., 1960 г.р., КТГ Ведено, заместитель командира части по воспитательной работе. С апреля 2004 г. самоустранился от исполнения служебных обязанностей по причине постоянной алкоголизации. Командованием части направлен на ВВК.

– капитан Н., КТГ (Бамут), командир роты, в состоянии опьянения произвел два выстрела из автомата с расстояния 1 м в сторону командира части и его заместителя. Направлен на ВВК. Выставлен д-з: хронический алкоголизм, первая стадия.

– капитан Щ., зам. командира роты по воспитательной работе; в состоянии алкогольного делирия был задержан бегающим по плацу военизированным патрулем.

– майор м/с М., старший ординатор инфекционного отделения военного госпиталя, дважды госпитализировалась с диагнозом: хронический алкоголизм, вторая стадия.

Отмечается тенденция роста эндогенных заболеваний у военнослужащих срочной службы – 12 случаев (7 в 2003 г.), что, по-видимому, свидетельствует, с одной стороны, о дефектах призыва, с другой – о гипердиагностике данной патологии. Растет число лиц, совершивших суицидальные попытки: 133 в текущем году (127 – в 2003 г.); основными мотивами таковых у военнослужащих срочной службы являются неуставные взаимоотношения, а у военнослужащих контрактной службы – алкоголизм.

Проводится значительный объём экспертной работы. За 9 мес. 2004 г. уволено из ВС РФ по состоянию психического здоровья 73 военнослужащих (81 % всех уволенных госпитальной ВВК в текущем году), за 2003 год – 78 человек (92 % от всех уволенных в госпитале), в основном в связи с транзиторными расстройствами личности, неврозами и алкоголизмом. При этом в сравнении с 2003 годом отмечен рост военнослужащих, признанных «Д» – не годен к военной службе (9 человек в текущем году, 2 человека – в 2003 г.).

В поликлиническом отделении 22 ВГ по штату имеется должность врача-психиатра-нарколога. Вместе с тем на данную должность (приказом начальника медицинской службы СКВО) назначен врач-педиатр – Л. При этом весь объём амбулаторно-консультативной работы осуществляет врач-психиатр психоневрологического отделения (только в 2004 году им проконсультировано 1321 человек, из них первичных – 790).

За анализируемый период грубых дефектов в лечебно-диагностической работе не выявлено. Вместе с тем не всегда выполняются стандарты оказания психиатрической помощи при обследовании и лечении больных, что обусловлено в основном отсутствием полноценного отделения и низким материально-техническим его оснащением

Документация отделения в основном ведется правильно. Шкаф неотложной медицинской помощи укомплектован в соответствии с перечнем. Медицинский персонал обучен основам оказания неотложной помощи. Вместе с тем, как уже отмечалось, требует совершенствования система надзора за больными со стороны среднего и младшего медицинского персонала.

К основным недостаткам следует отнести слабую психопрофилактическую работу в зоне ответственности со стороны начальника отделения (нештатного психиатра гарнизона), в том числе и в частях 42 МСД, территориально расположенных вблизи госпиталя (71 МСП, батальоны обеспечения).

Вывод: В целом работа психоневрологического отделения оценивается «удовлетворительно».

Предложения:

1. В связи с высокими показателями психической заболеваемости среди личного состава частей ОГВ(с) и значительными финансовыми затратами на эвакуацию больных в другие ВГ округа необходимо немедленно ускорить строительство запланированного психоневрологического отделения.

2. Укомплектовать должность врача-психиатра-нарколога поликлинического отделения 22 ВГ соответствующим специалистом.

3. Начальнику отделения отработать документацию внештатного психиатра гарнизона, а также спланировать и организовать психопрофилактическую работу в войсках в соответствии с требованиями руководящих документов.

Октябрь. Взял тридцать суток отпуска, так как недовосстановление ещё ощущалось, да и хотелось поучаствовать в соревнованиях уходящего сезона. Я был в хорошей форме, но пробежать удалось лишь два раза на первенстве Киевской области по кроссу на пять и три километра. Давно я не выступал на украинской земле. Бывшие соперники стали тренерами и теперь могли лишь наблюдать. Получил физическое и моральное удовлетворение от этих мероприятий. Мог бы пробежать и больше, но микротравматизм не оставлял меня. На сей раз пострадали связки голеностопного сустава, но уже с другой стороны (сказались тренировки на крутых виражах в легкоатлетическом манеже).

Интересно было наблюдать за предвыборной гонкой на Украине. Все говорили о приближающейся гражданской войне, на улицах расклеивали листовки призы2вного содержания. Янукович устраивал концерты с Киркоровым, Бабкиной, Королёвой и поиском заложенных взрывных устройств под трибунами стадионов (сорвал мне тренировку собаками и сапёрами), Ющенко украшал Киев в оранжевые цвета. Каждый что-то говорил, что-то обещал, спонсировал избирателей десятью гривнями; росли цены (1 кг сала – 20 гривен = 120 руб.), использовалась вся мощь телевидения и прессы.

Во время осенних каникул по приглашению друзей съездил на запад и юг республики: Львов и Одесса. Первый город мне знаком по марафонским соревнованиям, ну а второй был открытием, которое, естественно, не прошло без купания в море, несмотря на конец октября, прохладу воды. Привёз массу впечатлений из поездки: менталитет запада, бесшабашность юга и революционность центра. Месяц пролетел незаметно, и его оказалось недостаточно для запланированного. Успел посетить Всероссийский съезд психиатров в Москве с раздачей призов-грандов от европейских производителей фармпрепаратов (хотел выступить, рассказать, поделиться опытом, но не дали; ведь речь здесь шла о других категориях – наука и бизнес), выставку производителей амуниции в Киеве и международную выставку «Оборона здоровья». Итого – опыт нахождения на мероприятиях подобного рода-уровня я приобрёл, а материал предложили опубликовать в журнале «Вестник психиатрии».

Ноябрь. Отпуск пролетел, и пора было возвращаться в родные стены. Каждый раз, уезжая, опасался за «живой уголок»: аквариумы, свинки, попугай, хомяк, кролики. Не всегда временные попечители благосклонно к ним относятся, но вдвойне приятно по возвращении видеть их подросшими. На этот раз было именно так, благо друг-сосед Дибир наделён таким редким качеством, как любовь к живой природе.

Не могу забыть летний случай, когда часть из уголка, расположенного в холле отделения и на чердаке, я передал в вотчину завхоза отделения – одного из солдат, страдающего гипоманией, естественно, без бреда и галлюцинаций. Работоспособностью он отличался недюжинной и справлялся поначалу хорошо. Но на каком-то этапе я, в силу некоторой занятости, упустил из вида его сферу деятельности. Сначала стали погибать морские свинки – их отравили медсёстры недоброкачественной едой. Затем ночью был избит другой солдат, страдающий кататонической шизофренией. А когда я решил проверить, как себя чувствуют кролики на чердаке, то смутные сомнения по поводу прогрессии его заболевания подтвердились.

Сколько у меня кипело злости на него, на себя… Назначил ему для купирования симптоматики аминазин – дедушку современных нейролептиков. Через час-два медсёстры с ужасом вбежали ко мне в кабинет, сообщая, что младший сержант Балыкин сломал капельницу, точнее, свернул из неё так называемую восьмёрку. За капельницей последовали металлические прутья из спинки кровати, которые также преобразовывались в аналогичные фигуры. Развилось грозное осложнение – нейроплегический синдром, побочный эффект применения нейролептиков, хотя в литературе пишут, что при назначении аминазина он практически не встречается.

Ноябрь прошёл в менее напряжённом ритме. Нет, соврал. Уже и забыл, что месяц был рекордным по амбулаторному приёму в поликлинике. Конец года, диспансеризация, углублённое медицинское обследование, переход частей дивизии на контрактную основу… Порою в день количество больных доходило до шестидесяти человек. Конечно, многим из них, кроме записи «Жалоб нет. Здоров. «А» – годен к военной службе», ничего другого и не нужно было, но встречались представители стройбата с эпидемией глотателей гвоздей, болтов, проволоки, игл, с невысоким, мягко говоря, уровнем психического развития личности, которые даже не подозревали об этом. Один из них сказал: «Скажите доктор, а почему, когда я в Подмосковье не хотел служить, резал вены, глотал таблетки, вешался, убегал из части, психиатры мне говорили, что я здоровый? А в Чечне решил пойти на контракт, не смог вам ответить на вопрос, сколько будет семь умножить на восемь, и меня сразу в психушку…»

И таких потенциальных «контрабасов» великое множество. Командиры слепо выполняют президентскую программу по переводу частей, дислоцируемых на территории Чеченской Республики, на контрактную основу. И хорошо, если это будет вчерашний срочник, который ещё хоть что-то знает, что-то видел, жил в этих палатках вместе со вшами, терпел издевательства офицеров-прапорщиков и зачеркивал дни в календарике. Он и дальше будет всё продолжать, уже в другой ипостаси. Ну а если это будет «хрен с гражданки», отсидевший, сменивший десяток-другой работ, имеющий семью и детей за плечами? Часто такие приходят на приём с жалобами на то, что их не увольняют, что права их ущемляют, сплошь обман, от взводника до комдива, в белье кишат вши, душевые не работают, еда скверная, служба пустая, деньги не выдают, алкоголь не продают… Ежедневно-еженочно патруль военной комендатуры доставляет в приёмное отделение госпиталя по двадцать человек для проведения медицинского освидетельствования на предмет алкогольного опьянения, снятия телесных повреждений. С наступлением темноты по городку становится опасно ходить – сплошь пьяные драки. И это в самом охраняемом месте республики! О том, что происходит в местах более отдалённых, я могу судить лишь по рассказам очевидцев. Мексика и произвол князьков.

Как-то ночью разведбатовцы проводили учебное занятие по захвату госпиталя. Пять человек беспрепятственно проникли через все инженерные заграждения, разоружили и связали охрану на крыше, постах. Всё ясно и без выводов. Когда нам командир на утреннем построении сообщил о том, что по имеющейся оперативной информации планируется захват госпиталя боевиками, и порекомендовал проявить бдительность, то надеяться было не на кого, кроме как на самих себя.

Также ноябрь запомнился тренировками. Приехал из Москвы коллега-друг-спортсмен из «альфы» и внёс разнообразие в мои тренировки. Бегает без лыж он похуже меня, но когда становится на лыжероллеры – тут уж мне приходиться пыхтеть. За ноябрь поставил рекорд последней пятилетки, набегав 480 км в одноразовых тренировках. К кроссам добавил тренировки на отрезках по самодельному стадиону. В декабре маячила перспектива оказаться в Санкт-Петербурге, через тренера из Киева узнал о соревнованиях на призы Зимнего стадиона, но опять увлёкся нагрузками, и на последней прикидочной тренировке на отрезках по стадиону (8 по 1000 м) получил травму – растяжение паховых связок. Вот уже больше месяца мучаюсь, лечусь, но пока все процедуры не дали должного результата. Полностью оградить себя от нагрузок не могу, да и боли появляются уже после быстрой ходьбы.

Декабрь. Первую половину провёл в работе и тренировках.

Десятого декабря отметили вторую годовщину нашего психоневрологического отделения. Второй год прошёл менее напряжённо: не было массовых поступлений по двадцать-тридцать человек из Шалей и Борзого. По-видимому, это связано с переходом 42-й дивизии на контрактную основу, да и всех «неугодных срочников» перевели из Чечни на прежние места службы. Их сменили массовые поступления ментов и спецназовцев, которые как-то где-то подрывались в своих КрАЗах, мило именуемых «консервными банками». Причина вот в чём – в их местечковом госпитале, находящемся в Северном (пригород Грозного), предлагали в лучшем случае эвакуацию вертолётом в Нальчик, а в худшем и вовсе не пускали на территорию под предлогом нарушения формы одежды: большинство носило камуфляжи, далёкие от российской амуниции, комбинируя их с кроссовками. Но я полагаю, что настоящая причина кроется в лености тамошних эскулапов. Командир даже издал устное приказание об ограничении в госпитализации военнослужащих из других ведомственных структур, в котором огласил, что госпитализация подобного рода больных – лишь по неотложным показаниям, на период до трёх суток. Но я рассудил, что закрытая черепно-мозговая травма – острое неотложное заболевание, и после соответствующего осмотра смело забивал пустующие койки в отделении, порою одалживая их то у инфекционистов, то у терапевтов.

Начальник аптеки на одном из офицерских собраний сказал, что «ПНО вышло на первое место по расходованию инфузий, обогнав хирургов и травматологов». Как‐то в приезд министра обороны РФ в госпитале случился казус. Раненых не было нигде, кроме как у меня (упавшие с вертолёта, попавшие под заложенный кем-то и забытый сапёрами при проведении инженерной разведки фугас), и командир госпиталя дал мне указание подготовить их к встрече, передать начальнику хирургии и перевести в люксовскую палату хирургического отделения. Да, министру обороны нерезонно заходить в психоневрологическое отделение, видеть страдающих психических больных и прочие прелести отделения, расквартированного по временной схеме. Строительство основного корпуса вот уже несколько лет как заморожено по причине отсутствия финансирования, и поэтому психоневрологическое отделение занимает третью часть приёмно-диагностического корпуса. Больные питаются в общей столовой, гуляют по территории госпиталя наряду со всеми остальными. Благо что побегов из отделения за период его существования было всего два.

Да и бежать особо некуда. Даже невменяемые это понимают. Вокруг минные поля, заградзаслоны, колючая проволока, блокпосты, прочая хитроумная дребедень. Даже солдаты, которые решили податься в СОЧ (самовольно оставившие расположение части), далеко не уходят. Максимум – сорок километров по узкоколейке, и где‐то под Гудермесом их ловит местная милиция. Некоторых возвращают, некоторых нет.

Вспоминаются два случая, когда меня попросили проконсультировать подобных товарищей, длительно отсутствовавших в частях. Первый сбежал ещё в первую Чеченскую. Где‐то мыкался. Как потом рассказали оперативники – пускал под откос поезда. Второго задержали в поле близ Ханкалы – в собственноручно вырытой землянке он подключился к нашей спецсвязи и передавал за кормёжку секретную информацию. Судьба его была предрешена.

Но праздник удался, несмотря на неудобства. Кто-то из бывших и теперешних больных вспомнил о днях, проведённых здесь, были приятные подарки и сюрпризы, подошёл кто-то из коллег. Сидя за столом, вспоминали интересные случаи, ушедший персонал, шутили, танцевали, смеялись. Здорово, когда живёшь и работаешь в таком хорошем коллективе. В сравнении с прошлым годом уменьшилось количество поступивших больных (650 против 906), но уменьшилось и число эвакуированных в базовые госпитали (на 50 %), а также увеличился койко-день, что в целом благоприятно отразилось на статистических показателях.

Будучи начмедом госпиталя, занялся изучением истории нашего, по сути, уникального заведения и создал исторический формуляр. Не могу не похвастаться.

22-й военный госпиталь сформирован в соответствии с Директивой Генерального штаба ВС РФ 5 февраля 2000 года № 314/6/309 по штату 27/344-51 (01) на 250 коек в составе 140 военнослужащих и 214 должностей гражданского персонала.

Несмотря на то, что госпиталь находится на стадии строительства и комплектования, параллельно круглосуточно оказывается квалифицированная медицинская помощь раненным, травмированным и больным военнослужащих объединенной группировки войск (сил) Северо – Кавказского региона.

22-й военный госпиталь – уникальное в своём роде военное медицинское учреждение Вооруженных Сил РФ, расположенное непосредственно в районе проведения контртеррористической операции. Это позволяет свести к минимуму время от получения ранения (травмы) военнослужащим до этапа оказания квалифицированной, в отдельных случаях специализированной медицинской помощи.

В зависимости от климатогеографических особенностей, удалённости районов ведения боевых действий диапазон времени до начала оказания квалифицированной медицинской помощи составляет двадцать-тридцать минут (боестолкновения, подрывы в районе г. Грозный – до одного-двух часов при доставке раненых авиатранспортом из горно-лесистой местности), что значительно снижает количество безвозвратных потерь. Так, например, в результате падения вертолёта МИ‐26 в окрестностях н.п. Ханкала 19.08.2002 г., когда зарево горящей машины окутывало крыши близлежащих домов и лечебных корпусов и взрывались мины на полях, врачебно-сестринский состав госпиталя, сплотившись в единый живой организм, спасли жизнь двадцати восьми пострадавшим. И таких примеров в жизни госпиталя немало. Каждый день отдаёт эхом многочисленных трагедий, людских увечий, изуродованных судеб…

Специалистами лечебного учреждения также оказывается медицинская помощь в воздухе (анестезиологическое пособие), а при неблагоприятных климатических условиях и невозможности использования авиатранспорта – непосредственно в местах боестолкновений. Это способствует как повышению уровня оказания первой врачебной помощи, так и передаче опыта молодым специалистам войскового звена, что в конечном итоге благоприятно сказывается на течении боевой, терапевтической патологии и сокращает сроки лечения.

Командованием госпиталя были сформированы врачебно-сестринские бригады для оказания медицинской помощи на транспорте. Так, впервые со времён Второй мировой войны вновь была введена эвакуация больных и раненых железнодорожным транспортом, которая успешно себя зарекомендовала в зимний период, когда из-за неблагоприятных погодных условий и обострения боевой обстановки авиатранспорт не смог выполнять эвакуационные мероприятия.

Медицинская помощь оказывается независимо от видовой принадлежности обслуживаемого личного состава и медицинских воинских частей, учреждений и подразделений. В структуре раненых, заболевших немалый процент составляют члены семей военнослужащих, дети, гражданский персонал, а в ряде случаев местные жители – жертвы многочисленных терактов, проводимых на территории Чеченской Республики.

Примерами этого могут послужить взрыв дома Правительства ЧР в декабре 2002 г., когда пострадавшие, минуя гражданские лечебные учреждения, поступали непосредственно на операционные столы, в палаты интенсивной терапии.

22-й военный госпиталь растёт день ото дня. Вместе с ним растёт профессионализм и мастерство его воспитанников, которые по праву могут гордиться, что работают в его стенах. Это молодая организация. Средний возраст персонала не превышает и тридцати лет. Но уникальный опыт, приобретённый здесь, помноженный на знания, молодость, терпение, вносит весомый вклад в общее дело победы над международным терроризмом на территории нашей Родины.

22-й военный госпиталь долго шёл к тому, что представляет собой на сегодняшний день. Жарким летом 2000 года были забиты первые железобетонные сваи в израненную и уставшую от войн чеченскую землю. Находились скептики, которые утверждали, что он так и не вырастет из палаточного городка. Но с каждым днём, с каждым возведённым блоком их уверенность таяла.

Открытие в августе 2001 года хирургического отделения и отделения анестезиологии и реанимации ознаменовало собой начало полноценного лечебного процесса в истории госпиталя. В работе фронтового лечебного учреждения основное место принадлежит организации хирургической помощи раненым и больным. Учитывая особенности проведения контртеррористической операции, значение организации и оказания хирургической помощи непрерывно возрастает. Объяснение этому явлению кроется в развитии и совершенствовании оружия, применяемого участниками НВФ. Это приводит к увеличению как абсолютного, так и относительного количества санитарных потерь хирургического профиля, а также к изменению их структуры и усилению тяжести ранения, травм. Особенно возросло значение организации и оказания хирургической помощи в связи с применением огнестрельного оружия зарубежного производства, фугасов и самодельных взрывных устройств, что приводит к появлению массового количества раненых среди личного состава войск.

Благодаря оказанию врачами-хирургами квалифицированной и специализированной хирургической помощи в часть было возвращено восемьдесять процентов всех раненых, травмированных и больных.

Постоянно растёт коечная мощность госпиталя. На сегодняшний день развёрнуты и успешно функционируют 8 лечебных отделений (хирургическое отделение, травматологическое отделение, ЛОР-отделение с палатами для офтальмологических больных, гинекологическое отделение с палатами для рожениц и грудных детей, терапевтическое отделение с палатой интенсивной терапии, инфекционное отделение с палатой интенсивной терапии, психоневрологическое и кожно-венерологическое отделения), а также отделение анестезиологии, реанимации и интенсивной терапии с отделением переливания крови и приёмное отделение.

На данный момент госпиталь развернут на 275 коек. Это позволяет в полном объёме самостоятельно справляться с большей частью поступающих раненых, травмированных больных. Из привёденных ниже таблиц прослеживается огромный объём работы, проделываемой специалистами 22-го военного госпиталя, и этот объём не только не снижается, но и нарастает из года в год.

Таб.1. Структура поступивших на стационарное лечение в 2001 г. – I полугодие 2003 г.

Таб. 2. Структура оперативных вмешательств за 2001 г. – I полугодие 2003 г.

Подобный объём работы не смог бы стать реальным без вспомогательных отделений, которыми по праву может гордиться лечебное учреждение. Это поликлиническое отделение, через которое проходит большая часть больных, поступающих на стационарное лечение, а также оказывается помощь амбулаторным больным. В составе этого отделения работает врач-педиатр, оказывающий круглосуточную помощь детям Ханкалинского гарнизона. Это и лабораторное отделение, отделение функциональной диагностики, физиотерапевтическое отделение, аптека и обособленный отдел хранения, кабинеты УЗИ и ФГДС.

В госпитале сформированы и полноценно работают внештатные гарнизонная и госпитальная военно-врачебные комиссии, которые освидетельствовывают военнослужащих, членов их семей и гражданский персонал, призываемый на военную службу по призыву и по контракту, а также поступающих в военные учебные заведения. Также решаются врачебно-экспертные вопросы, связанные с возможностью дальнейшего прохождения службы. С 1 июня 2003 г. полномочия госпитальной ВВК расширены. За прошедшие два месяца признаны ограниченно годными к военной службе 26 военнослужащих срочной службы, 1 прапорщик, 1 офицер. Это привело к сокращению сроков лечения, уменьшению загрузки госпиталей г. Моздока, г. Владикавказа, базовых госпиталей СКВО.

Врачами военного госпиталя проводится методическая работа в подшефных частях и военных учреждениях Ханкалинского гарнизона с еженедельными выходами врачей в медицинские пункты частей и оказание методической помощи врачебному составу войскового звена, а также осуществление контроля качества их работы, что приводит к значительному снижению догоспитальных дефектов и способствует организации преемственности на пути лечебного процесса. Также организована пропаганда здорового образа жизни среди офицеров и прапорщиков гарнизона.

В госпитале проводятся ежедневные врачебно-сестринские конференции, ежедневные тренажи по оказанию неотложной помощи раненым и пострадавшим в условиях локального конфликта. На общегоспитальных заседаниях рассматриваются труднодиагностируемые и казуистические случаи. Врачи госпиталя подготавливают материал для написания кандидатских диссертаций, занимаются рационализаторской деятельностью.

Также у личного состава отмечается высокий уровень боевой подготовки, что достигается проведением тренажей и занятий командованием части.

Нельзя не сказать о зарождающихся традициях лечебного учреждения. Это и проводимые ежемесячные офицерские собрания, это и общегоспитальные праздники и торжества, это и объединённые культурно-массовые мероприятия: футбольные матчи (оборудовано футбольное поле), теннисные, бильярдные турниры, художественная самодеятельность, чередующаяся с приездами звёзд отечественной эстрады… В составе госпиталя имеются участники окружных соревнований и чемпионы СКВО по военно-прикладным видам спорта.

Командир части, начальник медицинской части, заместитель командира части по МТО уделяют внимание нуждам и заботам каждого военнослужащего и служащего. Личный состав проживает в комфортных квартирах, вновь построенных общежитиях квартирного типа с круглосуточной подачей горячей, холодной воды, электроэнергии; обеспечен бесплатным трёхразовым горячим питанием. Своевременно выплачивается денежное довольствие, выдаются путёвки в санатории и дома отдыха, предоставляются отпуска, выдаётся обмундирование.

Всё это создаёт надёжную базу, на которой крепится здоровье военнослужащих и членов и их семей, выполняющих свой долг на территории Чеченской Республики.

С шестнадцатого ноября начался трёхмесячный курс психотерапии на кафедре психиатрии при ВМедА. Не думал, не гадал, что так легко попаду на обучение. Прислали мне «заменщика» из Будённовского госпиталя, выдали командировочные удостоверения, перевозочные документы – и в путь.

Дорога, как всегда не обошлась без приключений и вымогательств со стороны работников правоохранительных органов. Впервые мы столкнулись с ними по дороге на Владикавказ. Это были ингушские милиционеры, которым я показался слишком молодым для подполковника, и они хотели детально рассмотреть багаж вне комиссаровской «газели». Благо боевое распоряжение военного комиссара Чеченской Республики и наш натянутый юмор как-то спасли меня от более серьёзных проблем.

Затем во время пребывания на земле столицы Северной Осетии кто‐то из бандитов мелкого пошиба пытался забросить крючок. Но в своих способах и методах они не отличаются оригинальностью, всё по накатанному шаблону. Меня на этот раз пронесло, но соседа по купе в звании капитан проштормило. Как выяснилось, он выехал в отпуск на день раньше даты, проставленной в отпускном билете, что не могло укрыться от бдительного ока милиционера. Гражданские типы с липовыми ксивами работников правоохранительных органов предложили ему компромисс – снятие его с поезда на ближайшей станции либо деньги вперёд. Он выбрал последний вариант, заплатив за ошибку строевой части тысячу рублей. Здесь он допустил ошибку, рассказав коменданту вокзала об имеющейся у него наличности, а затем передав эту наличность на хранение осетинской проводнице. Сумма-то по чеченским меркам не очень большая – тридцать тысяч рублей, но южные люди жадные до денег. Потом он почти сутки выбивал из проводницы свою тысячу, поскольку расплатиться с ментами у него не было наличности, и я ему одолжил эту сумму, мысленно попрощавшись с ней.

По дороге заехал на денёк в Воронеж и в Москву, прикупить спортивной амуниции. Далее был Питер. Первые дни пребывания прошли в состоянии дезадаптации, но сейчас складывается ощущение, что я и не уезжал из этого города в 1998 году, что прошедших шести лет как ни бывало, и лишь массовое наступление мобильной связи, компьютеров и рекламы напоминает о времени.

Не скажу, что испытываю полное моральное удовлетворение от учебного процесса. Программа построена так, что лекции читают разные преподаватели, как психиатры, так и психотерапевты. Отношение у всех тоже разное, но, тем не менее, для систематизации тех знаний, которые были приобретены мной в процессе самообразования, и нахождения ответов на рабочие вопросы этот цикл полезен. Дополнительно записался на платные курсы гештальт-психотерапии в институте имени Бехтерева. Побывал на лекции американских психотерапевтов по вопросам злости и её лечения. Чем больше узнаю американцев, тем больше понимаю наши различия… в Сибири они не выживут. Хотелось задать им вопросы, но российские профессора помешали своим подхалимажем.

Чтобы как-то разнообразить вечерний досуг, а также с целью подготовки почвы и накопления опыта решил я попробовать себя на поприще гражданской психиатрии. Обращался в учреждения гражданского здравоохранения по поводу трудоустройства в качестве врача, но пока только одни отказы. Большинство мотивирует это невозможностью совмещения, другие – отсутствием регистрации, сертификата, но я не останавливаюсь и продолжаю поиски. Сделал для себя много открытий: зарплата врача-психиатра на гражданке колеблется от восьми до пятнадцати тысяч рублей, тогда как военный психиатр имеет в своём активе пять с половиной тысяч – меньше, чем дворник Санкт-Петербурга.

Новый год отметил в компании друзей-коллег из Ханкалы в общежитии ординаторов академии. Весело! Пили домашний коньяк, пели песни о войне из репертуара ВОВ, танцевали. Совместное проживание на закрытой территории, нехитрый быт, общее дело сблизили нас. Вспоминали эпизоды из чеченской жизни, звонили в Ханкалу, поздравляли своих. Там было не до праздников в здешнем понимании этого слова. Тридцать первого альфовцы попали в засаду – восемь раненых, о двухсотых не говорили.

Январь. Вечером первого не сдержался, когда кондуктор потребовал деньги за проезд. При имеющемся профиците бюджета, вызванного повышением цен на нефть, отменить льготы и повысить цены на проезд и энергоносители! Кошмар. Негодование кипит во мне до сих пор, то возгораясь, то угасая.

Праздники провёл богатой культурной программой. Даже как-то устал от однообразия. Исаакиевский собор, Казанский собор, Петропавловская крепость, Александро-Невская лавра, посещение некрополя мастеров искусств XVIII века, Александрийский театр, БДТ им. Товстоногова, филармония (концерт клавесина), рок-н-рольный клуб, трёхуровневая дискотека Метро, кинотеатры, оранжерея, Ледовый дворец (хоккей, кубок европейских чемпионов), встречи с друзьями-родственниками, прочие злачные места города. Очень запомнилась поездка с друзьями на лыжный курорт в Кавголово. На лыжах не стоял семь лет. А на таких крутых склонах, с такими скоростями и в профессиональном лыжном снаряжении не катался никогда. Но ощущения скорости, убегающей из-под ног лыжни, немногочисленных падений оставили потрясающее впечатление…

Да, здесь каждый день можно куда-то ходить, что-то выбирать, жизнь полна иных ощущений. Пресыщения ещё не наступило. Хотя понимаю, что это всё мирское и далеко не главное, что мне необходимо сейчас. Задумываюсь над вопросом, что же дальше, где продолжать службу, карьеру, работу, приходить к логическому завершению. Пока не решил. Логично – в Санкт-Петербурге, прежде всего, из-за детей. Но, когда я приезжаю в Киев, мне кажется родным каждый дом, каждый камень, не покидает ощущение того, что даже вкус пирожных и лимонада не изменился с детства. А может, это действительно так.

Получил опыт работы в системе продажи купонов на билеты в Большой драматический театр им. Товстоногова и купонов на скидки в ресторан у Казанского собора. Прошёл предварительное собеседование, психологическое тестирование в фирме «Дикси», организатором которой выступал бывший офицер. Основное условие для работы – рубашка, галстук. Дали мне старшего напарника, с которым мы должны были за триста девяносто рублей продавать красиво оформленные буклеты на посещение театра и ресторана. По дороге «шеф» рассказывал анекдоты, тестировал, просил помощи в лечении больного шизофренией соседа. Объект у нас был в центре – Сенная площадь. Нашей задачей было заходить во все близлежащие магазины, офисы и предлагать сию печатную продукцию. Покупал каждый десятый клиент, но времени это отнимало немерено. Ближе к обеду я решил прекратить свою комивояжёрскую деятельность, так как чувство стыда не покидало меня на протяжении всего турне. Распрощавшись, я убежал на подведение итогов на факультет. Были бы лишние деньги, я бы сам купил у него этот буклет. Через неделю я решил взять билет на премьеру в БДТ «Калифорнийская сюита» с участием Фрейндлих и Басилашвили в кассах театра. Билеты-то я взял, но на мой вопрос о купонах и акции сказали, что этот проект публиковался в интернете, но запущен не был. Мысленно я почувствовал облегчение.

Больше на подработки я не ходил. Открылся военно-полевой банк, я завёл магнитную карточку от Сбербанка, и жизнь наладилась.

Февраль. Побастовавши в течение месяца, пенсионеры поутихли. Увы, это не самая прогрессивная сила в современной России. Как-то чем-то Матвиенко смогла закрыть их несанкционированные собрания. Вероятно, пообещав выдавать льготные проездные за двести тридцать рублей в месяц. Военных забыли – ведь они не выходили на площади с металлическими чашками и ложками и миновали телеканалы. Со своей стороны я пытался собрать некоторую горстку бывших однокурсников, но тщетно, у всех были какие-то неотложные дела.

Постепенно учёба стала набирать обороты, и я почувствовал вкус к новым знаниям. Во-первых, некоторые из них я пытался применить на практике, во-вторых, часть из них давала ответы на мои вопросы о лечении, да и вообще интересно познавать непознанное.

Принял участие в массовых всероссийских соревнованиях «Лыжня России». Лыж у меня нет, но друг по академии помог с лыжами и ботинками, а также заявил меня на эти старты. Выступление в подобных соревнованиях стало для меня дебютом, но волнения я не чувствовал. Поразило, с каким размахом проходили данные соревнования. Каждому участнику – бесплатный нагрудный номер, зимняя шапочка. Проезд от станции метро к месту проведения соревнований тоже сделали бесплатными, а тем, кто не имел лыж, даже предоставлялась пара в прокат. Такого скопления спортсменов я никогда прежде не видел – на порядок выше, чем в беговых стартах. Речь шла не о сотне, а о десятки тысяч спортсменов. Не думал, что лыжный спорт так популярен в Питере. И, прежде чем я нашёл в этой массе своего друга, его машину и лыжи, прогремел выстрел стартового пистолета. И даже мобильник не решил выхода из патовой ситуации.

Подождавши, когда пробежит мимо меня последний лыжник, я с унынием поплёлся в город. По дороге встретил жену друга, которая несла мне лыжи. Быстро переодевшись, ринулся вдогонку за караваном триколорных шапочек. Думаю, что тысяча палок остались позади меня. Удовольствие от праздника было получено, настоящим соперником стал секундомер, место особо не интересовало. Огорчило, что дистанцию сократили вдвое (вместо 10 км – 5 км), а я берёг силы на десятку и об этом узнал лишь на финише. Переодевшись, мы поехали в баню, так как тело хотело тепла и жара. Эндорфины хлестали через край – здорово!

Состоялось у меня и знакомство со стоматологами академии. Поначалу меня приняли, завели после долгих проверок медицинскую карточку, поставили одну пломбу с четвёртого захода, при этом времени было потеряно масса. Но когда через две недели я пришёл на повторный визит, выяснилось, что меня спутали с пенсионером войны, хотя я показывал удостоверение ветерана войны, и карточку завели ошибочно. На моих глазах она была отправлена в мусорную корзину, а мне посоветовали лечить зубы по месту службы. Курьёзная вышла ситуация.

Март. Белое море. Идея возникла спонтанно, принадлежала Наде, я подхватил, и восьмого марта поезд Санкт-Петербург – Архангельск уносил нас на родину Михайлы Васильевича. Старшему группы я сказал, что поехал в Киев к родителям, Надя – что отправилась к своим родителям. На поезд мы бежали вместе с сумками. Не могли отказать Надиной тётушке и бабушке, которые нас потчевали казахскими мантами и эклерами. На перроне Ладожского вокзала были за две минуты до отправления.

Архангельск нас встретил скрипучим снегом, морозцем до минус восемнадцати, вьюгой да метелью. В целом поездка оставила хорошее впечатление: Малые Карелы с музеем русского деревянного зодчества, походы по пояс в снегу. В музее познакомились с помещичьей и крестьянской усадьбами, церковью, баней, амбарами, мельницей. Если судить по размерам домов, то крестьяне жили лучше, чем сегодняшние горожане. Перед отъездом зашли в колоритный бар, где согрелись украинским борщом, сбитнем (древнерусский горячий слабоалкогольный напиток). В музее, кроме нас и пары, отмечавшей свадьбу, никого не было. На следующий день должна была начаться масленица, и, по-видимому, большинство туристов готовилось к ней.

Прогулка вышла недолгой, так как вьюга не особенно способствовала приятному времяпрепровождению. Зашли в архангельский медицинский университет, где приобрели медицинские книги здешних авторов, затем на кафедре посетили музей творчества душевнобольных. Последний представлял рисунки больных шизофренией и алкоголизмом в делириозном состоянии. Познакомился с организатором выставки, обменялись телефонами. Я пообещал пополнить через интернет их коллекцию творчеством наших больных. Сходили на набережную Северной Двины в поисках проруби, но, видимо, в городе это не пользовалось популярностью, поэтому я просто полежал на льду.

На следующий день решили ехать на побережье Белого моря. Быть так близко и не увидеть его – грешно. Погода благоприятствовала, пурга утихомирилась, и мы собрались ехать на дачу в поселок Уйма. Надин папа всячески нас отговаривал, но мы решили встретить закат на побережье и пятьсот-шестьсот метров в снегу по пояс мужественно пробирались к берегу. В некоторых местах приходилось сажать Надю на плечи, так как снег не давал ступить и шагу. Могущество застывшей водной стихии, озаряемое последними лучами светила, компенсировал затраченные усилия. Не смог не поддаться искушению и запечатлел себя в джампологосе (полёте) над торосами и видом на Северный Ледовитый океан, оставив лишнюю одежду на снегу. Самое главное в такой ситуации – соориентироваться в одевании по степени важности и быстроте замерзания отдельных участков тела.

Северодвинск запомнился улицей Ленина. Прохаживаясь по первой улице и фотографируя деревянные покосившиеся двухэтажки и облезлые от краски сталинки, мы натолкнулись на местных телерепортёров, которые брали интервью в преддверии выборов губернатора города. Сославшись на свою политическую толерантность, мы пожелали будущему градоначальнику покрасить дома центральной улицы города и, посмеявшись вместе с репортёрами, разошлись в разные стороны.

Уезжать не хотелось, так быстро привыкаешь к месту остановки. Но надо было навёрстывать пропущенные три дня учёбы, впереди ожидался экзамен и грозный мэтр суггестологии Архангельский.

Это мы и почувствовали, когда заходили на первое занятие к нему. Несколько дней он припоминал мне пропуски, но потом, как сказала Надя, я перешёл в разряд его любимчиков. Спортсмены – самая благодатная почва для внушения. С этим тезисом я согласен. Сколько раз я ловил себя на мысли, что выполнение тренировки зависит от настроя на неё, от слов, криков тренера! Я это связывал с внутренним секундомером и готовностью к нагрузкам, но, оказывается, это лишь вариант суггестии. Вспоминается одна из тренировок в манеже. Я бежал сорок кругов по двести метров и каждый последующий круг наращивал скорость на одну секунду. Что такое одна секунда для организма? Её и не заметишь, и тем более в обычной жизни не рассчитаешь. Но когда выходишь на дорожку, она становится куда весомее, и здесь, пробегая условный промежуточный створ, я замечал, что каждый круг прохожу на запланированное время быстрее предыдущего.

Архангельский мне понравился. Возможно, ощущением жизни и внутренней силой, угадывающейся в его взгляде. Несмотря на то, что большая часть учебного материала состояла из политической окрошки, приправленной религиозной тематикой, воспоминаниями из доперестроечных времён, историческими сведениями и элементами человеческих судеб, эпизоды гипноза, мелькающие в его речи, четко отпечатались в моём сознании. Сейчас я думаю, что по возвращении займусь гипнозом, хотя до этого также планировал гештальт, психоанализ, психодраму, НЛП, арт-терапию. Что будет в Ханкале – не знаю. Но даже если моим планам не суждено сбыться, семена знаний, посеянные Архангельским на курсах, останутся со мной навсегда.

Часто встречаюсь с бывшими однокурсниками, оставшимися в Питере на ПМЖ. Не все они остались верны врачебной специальности и стезе военного медика. Наблюдая со стороны, чувствую в их словах ностальгию по мундиру с нотками тоски по халату. Суровая реальность заражённого общества поразила и их. При зарплате офицера в двести долларов, находясь во втором по дороговизне городе России, поневоле задумаешься о бренности существования.

А город красив, хорош. Только в этот приезд я стал отчетливее замечать перемены, произошедшие с момента выпуска из академии. Большинство из них пошло Петербургу на пользу. Чуть ли не на каждой станции метро чувствуется растущее городское богатство. Кричащие рекламные плакаты свидетельствуют об огромных капиталах, вращающихся в недрах Питера. На праздновании Нового года в клинике психиатрии один из сотрудников спросил меня, в чём я вижу разницу между Петербургом образца 1998 года и Петербургом 2005‐го. Я сказал, что в избытке рекламных щитов и радиотелефонов. Это было впечатление первой недели, позднее я заметил и другое: за последние семь лет выросло множество новостроек, исчезли ларьки, укрупнились магазинов, появились новые торговые центры и множество кафе-ресторанов. Конечно, не всё так гладко, взять хотя бы дерьмовый товар в большинстве магазинов, массовую подделку спиртных напитков, отсутствие качественного мясо-молочного сегмента рынка и превентивные меры по борьбе с терроризмом… Кроме того, непомерное завышены цены на общепит, транспорт, на улицах царит засилье рекламы.

Частично я связываю это с отсутствием хозяина в городе, частично в стране, частично с тем историческим временем, которому соответствует сегодняшняя эпоха. Может быть, лет через пять и это будет анахронизмом, как стала анахронизмом толкучка на Сенной площади, где скупали продукты на оптовых базах, а свежая продукция соседствовала с просроченной, где скупали голландский спирт «Рояль» в литровых бутылках и водку в металлических баночках по 0.33, где можно было приобрести всё, от автомата до героина, потерять всё на лохотроне или, зазевашись, – у щипачей. Теперь всё выглядит цивилизованнее, но суть не изменилась: обман – он и в Северной Пальмире обман.

Но люди стали жить лучше. И это заметно. В кинотеатры во время праздников и выходных не попасть, как и в театры, где цена на билеты доходит до сорока долларов. В метро всё чаще встречаются руках КПКашки, в сотовых магазинах вечером столпотворения. Как-то раз Надины друзья пригласил нас поиграть в боулинг. Я не очень приветствую это буржуазное хобби, но согласился. Увы, обошли три боулинг-центра, и везде нас ждало разочарование: все дорожки заняты и освободятся лишь через два-три часа – и это при стоимости игры на дорожке восемьсот рублей в час (почти тридцать долларов). Пришлось нам уныло идти в Чайна-таун в ПИКе и дегустировать блюда китайской кухни. Приятное заведение – вид на Сенную через огроменные стеклянные витражи, система советской столовки, любое блюдо стоит пятьдесят рублей, большие панели, на которых демонстрируется что-то китайское, тихая музыка, дорогая мебель, приветливое обслуживание, неведомые вкусности. К тому же привлекает еда палочками – процесс поглощения пищи сразу становится чем-то волшебным. Хотя, возможно, это лишь моя фантазия. С суши-баром сравнивать сложно – в нём важнее японский этикет, чем сами блюда, но мне кажется, что китайская еда сытнее и калорийнее.

В течение двух месяцев раздумывал о покупке фотоаппарата. Аналоговое фото – дорогое удовольствие, и я остановился на цифре. Как когда-то готовился к покупке телефона с камерой, так и сейчас стал изучать рынок, скупая журналы на эту тему, обходя магазины, досаждая продавцам вопросами. Долго колебался между SONY и CANON, остановил выбор на второй фирме, выбрав пятимегапиксельник Сanon power short с теленасадкой, прикупив к нему гигабайтную карточку и картридер, комбинацию последних двух решил использовать вместо USB-флеш-драйва. Уже отщёлкал почти два гигабайта информации, а удовольствие от покупки нисколько не уменьшилось, скорее наоборот, раскрывается её потенциал.

Теперь каждый прекрасный момент оставляет след на матрице фотоаппарата. Уже на каждое событие смотрю словно через объектив и анализирую, каким оно будет на экране монитора. Вообще у меня появилась задумка создать атлас боевой психической патологии с фотографиями интересных случаев, рисунками, творчеством больных. Случаи бывают казуистические, и грешно оставлять их только в моей памяти. Также начал собирать различные занятные вещички, которые приносят мне медсёстры, санитарочки, старшина или сам обнаруживаю у подопечных. Они составят часть коллекции будущего музея.

В Чеченском госпитале нет замков на дверях. Отделение открытого типа, и все больные могут в любое время совершать прогулки по территории госпиталя. На бетонном заборе колючая проволока, перед забором натянута проволока путанка МЗП (малозаметное препятствие), обмазанная мазутом, территорию госпиталя патрулируют солдаты-автоматчики. На КПП дежурит автоматчик и дополнительная охрана. Вокруг Ханкалы минные поля, выбраться на «большую землю» без документов практически невозможно. За три года работы отделения – один побег.

Капитан Аленичев поступил по направлению командира из Борзойского гарнизона. С его слов – «много работал, мало отдыхал, не был в отпуске полтора года, друг подорвался на мине, командир части лишил премии, мало закрывает боевых; буду подавать на него в суд – отсуживать боевые и отпуска». Типичная история для типичного чеченского невротика. Поместили его в офицерскую палату. Сообщили, что завтра первым рейсом полетит на Владикавказ и в этот же день медицинским самолётом отправится в окружной госпиталь Ростова-на-Дону, где в психиатрическом отделении пройдёт военно-врачебную комиссию. И капитан Аленичев согласился. «Заодно и жалобу на командира в окружную прокуратуру подам…» Но попросил разрешить ему ночью дописать текст жалобы.

– Пожалуйста, но только до полуночи.

Утром на пятиминутке во время смены дежурства доклад от медсёстры:

– Капитан Аленичев всю ночь писал жалобы. Был возбуждён, ходил по коридору. Говорил, что не даст сделать из него психически больного человека…

– Феназепам с димедролом делали?

– Нет, от всех уколов категорически отказался!

– Ну, ладно, на десять утра дают борт на Гизель, готовьте больных, истории болезни. Саида, полетите сопровождать вчерашнего параноика.

В ординаторскую забегает Мафуржат, дежурная младшая медсестра.

– Вячеслав Иванович, Аленичев угрожал мне охотничьим ножом, забрал свою сумку с вещами и сбежал из отделения.

– На КПП звонили? Срочно пусть перекроют выход.

Но оказалось поздно. Там он испугал солдата-автоматчика тем же ножом. Да и как не испугаться – офицер всё-таки, а тут ещё нож. Пьяный с утра, подумал солдат. А дежуривший по КПП – старший прапорщик, начальник столовой – заявил просто:

– Мне до пенсии три месяца. У меня семья, сына женю, а вы хотите, чтобы я своим животом рисковал. Да мало ли таких сумасшедших и тех, кому не поставили диагноз, по Ханкале шастает! Так они не только ножом угрожают. Вон в полковой столовой два взвода устроили автоматную стрельбу. Весь кафель разбили. И там, что ли, нужно было перехватывать? Вы психиатр, вот и занимайтесь своими больными!

– Ничего, товарищ прапорщик, без вас разберёмся. Для начала напишите объяснительную, как и почему пропустили больного через КПП, не проверив его удостоверение личности, не спросив пропуск. Вы обязанности свои, наверное, плохо знаете? Вот до вечера изучайте! Доложите, а будете плохо знать – повторно через день заступите.

– Тогда в столовой есть нечего будет.

– Там и так есть нечего. Разворовали всё. Такие, как вы и вам подобные.

– Что вы такое говорите? Вы видели?

– Я не видел, так там и увидеть ничего нельзя! Пишите объяснительную!

– Если я у каждого офицера буду пропуск спрашивать, мне через одного морду бить будут!

– Ничего, таким, как вы, будет полезно!

Со старшим прапорщиком – начальником столовой – отношения были непростые. Я не мог забыть, как он приготовил для инспекторов моего последнего кроля, который был предназначен для селекционного разведения, сказав мне, что кролик сбежал в степь! Это было как раз перед приездом командования. А госпитальный паёк он стремился урезать и свести к скудному однообразию.

Возвратившись в отделение, позвонил командиру госпиталя:

– Скажите, он кто – псих?

– Вчера был ещё невротиком, а сегодня больше похож на психотика!

– Ладно, позвоните дежурному по дивизии, в комендатуру, прокуратуру, на взлётку. Далеко ему не уйти. Держите меня в курсе событий.

Через час звонок по местному телефону.

– Мне нужен начальник отделения! Говорит капитан Аленичев!

– Я вас слушаю.

– Выдайте мне справку, что я психически здоров!

– Мы такие справки не выписываем. Поедете в окружной госпиталь, пройдёте ВВК, после этого вам и выпишут справку о здоровье! Возвращайтесь в госпиталь!

– Не вернусь, если не выпишете мне такой справки!

– Не выпишу!

– Я тогда подорвусь на минном поле в Грозном!

– Это ваше право. Справок не выдаём! Вы где сейчас?

– Я звоню из прокуратуры, подал жалобу на командира и на вас, что лишаете меня моих прав.

– Я вас ничего не лишил. Командир направил вас на лечение, выполняйте его приказ. Давайте обсудим этот вопрос не по телефону. Я сейчас подъеду и поговорим.

– Хорошо!

Вызвали дежурного водителя с уазиком, фельдшера-эвакуатора, взяли двух солдат-санитаров из приёмного отделения, укладку оказания неотложной помощи, простыни. Но, увы, капитан Аленичев покинул расположение прокуратуры раньше, чем мы туда приехали, сказал, что ему надо в комендатуру.

– А что мне делать с его заявлениями? – возмущался дежурный по прокуратуре. – Возбуждать или не возбуждать уголовное дело? Я их зарегистрировал.

– Вы что, не видите, что писал больной человек?

– Я-то вижу, но это к делу не пришьёшь. Заключения ВВК о его психическом здоровье у меня нет. Дайте их мне, я подклею его заявления к истории болезни. А вам оставлю расписку и справку о его теперешнем психическом состоянии.

– Раз так, нате, берите.

– А если он ещё придёт, что мне с ним делать?

– Задержать или уговорить остаться. Но знайте, он вооружён холодным оружием – охотничьим ножом, будьте осторожны. Позвоните мне, мы подъедем.

Через час звонок повторился. Звонил капитан Аленичев, на сей раз с минного поля. Требовал всё ту же справку. На что я заметил, что телефонные линии так далеко не заходят, пусть приходит после обеда в отделение за справкой. Проинструктировав персонал, ушёл отдыхать.

Капитан Аленичев появился под вечер. Грязный камуфляж, руки в ссадинах, на лице кровоподтеки. Появление повреждений кожи он объяснил тем, что перелезал через забор госпиталя, так как старший прапорщик не стал его впускать, сказал, что у него нет пропуска для входа. Мы его поместили в люкс, который состоял из палаты площадью пять квадратных метров, обитой изнутри стальными пластинами и с решётками на окнах (по генеральному плану это должна была быть госпитальная касса). Соседом у капитана был подполковник, приехавший командовать батальоном, но заболевший в дороге и под воздействием «голосов» ранивший в область печени контрактника из Дагестана. Теперь он периодически собирал камни и кирпичи, прятал под кровать, так как боялся вендетты со стороны его земляков.

На уговоры отдать нож ушло двадцать минут, на просьбу сделать «витаминный» укол ещё тридцать минут. Но на повторение витаминов капитан не соглашался. Достал из карманов самодельные металлические пластины полулунной формы, с остро заточенными краями. Пришлось для подстраховки вызвать двух солдат с автоматами в бронежилетах и касках и выставить возле него индивидуальный пост наблюдения. После грозного «Товарищ капитан, я приказываю вам сдать холодное оружие дежурному по госпиталю в сейф для хранения!» он подчинился и сдал под роспись в книге выдачи оружия части свои амулеты и нож.

– Подчиняюсь, потому что уважаю вас, товарищ подполковник! А то мне капитан приказывает! А это что за солдаты стоят возле палаты?

– Это для охраны отделения. Объявлена команда «зелёный гранит», приказано усилить госпиталь.

– Да «зелёный гранит» – это угроза применения противником химического оружия. А у вас есть ОЗК и противогазы, товарищи солдаты?

– Так точно, товарищ капитан.

– А если боевики применят химическое оружие, как меня будут спасать, я с собой не взял?

– Не переживайте, у нас на складе на всех хватит. По команде со склада сестра-хозяйка получит все комплекты и выдаст вам. Спите спокойно!

Я ушёл домой, так как время было в районе половины девятого. Но не успел зайти в квартиру, комендант общежития постучала в дверь.

– Вячеслав Иванович, к телефону, срочно, из отделения звонят!

Выяснилось, что капитан Аленичев набросился на автоматчика и попытался завладеть табельным оружием. Но солдат не выпустил его из рук.

– Всё, товарищ капитан, переводим вас в реанимацию, под контроль анестезиологов. И вам, и нам будет спокойнее.

– Не хочу, не буду, не пойду! Вы не имеете права. Я не давал согласия на добровольную госпитализацию!

– Вы в армии или где? Вы должны сначала выполнить приказ, а потом можете его обжаловать.

Говорю медсестре сделать больному аминазин с димедролом.

– Нет ничего, Вячеслав Иванович. Всё израсходовали на вчерашнего параноика. Не могли успокоить его, он всю ночь по койкам бегал.

– Реланиум тогда.

– Его тоже нет.

– А что есть?

– Можно взять модитен-депо, у его соседа подполковника, ему вчера жена принесла.

Модитен-депо – это пролонгированный нейролептик, который действует три-четыре недели.

– Делайте, надо как-то успокоить его пыл.

Вызываю дежурного реаниматолога в отделение.

– Не возьмём. Пять раненых поступило. Сестры с ног валятся. Только операции закончились. А этот потерпит до утра. Дыхание свободное, самостоятельное, пульс в норме, давление стабильное! У вас тут психиатрия, вот и лечите своих больных.

– Он нуждается в индивидуальном посте наблюдения, фиксации, медикаментозной седации. У меня нет ничего, аптека будет получаться послезавтра. Пусть у вас полежит до утра, а утром вместе с первым бортом на Владик. Мне завтра в отпуск, буду его заодно сопровождать.

– Не возьмём. У вас тут решётки на окнах, а вдруг он вздумает у нас со второго этажа выпрыгнуть?

– Послушайте, в отделении двадцать пять больных, из них пять психотиков. Два в маниакальной стадии, три шизофреника. Сестре не уследить за всеми.

– Решайте сами свои вопросы. Детский сад какой-то!

Сообщив командиру подробности отказа и возможные последствия, я получил добро на его перевод, и через пять минут двое санитаров с двумя солдатами из караула сопровождали в реанимацию больного, который пытался встать, зацепиться за перила, извиваясь под фиксирующими его простынями.

В реанимации его поместили под седацию, благо с этим у них никогда проблем не было – снабжали седативными в первую очередь, что, в общем-то, и правильно. Но в три часа ночи он проснулся (а дежурные врачи, видимо, нет), развязал простыни и голым спустился со второго этажа. Но тут его встретил исполняющий обязанности начмеда госпиталя – Апандий Абуталибович.

– Иду я в приёмное отделение. Думаю, дай посмотрю, как моя Марфушка пьяных контрактников освидетельствует.

Марфушка – его жена, врач-эндоскопист.

– Вижу – мужик из реанимации спускается, голый. Думаю, наверное, кто-то его застукал, сорвал ночь парню. Я ему говорю: «Что, облом?» А он давай дёру. На своего не похож. Хорошо, патруль догнал, привёл его. Он мне говорит: «Я больной из ПНО (психоневрологическое отделение). Не хочу лежать в реанимации». Отвели его в ПНО, дали чая согреться, он и уснул. Поднимаюсь я в реанимацию, проверить, как там наши ребятки, врачи, дежурят. Спят, голубчики! И медсёстры тоже. И раненые – все спят! А потом говорят мне: «У нас некому в реанимации дежурить, сутки через сутки заступаем, без выходных». Ничего, будут ходить ещё и дежурными по госпиталю, нечего расслабляться!

Утром все были доставлены во Владикавказ, а капитан долетел до Ростова, где ему был выставлен диагноз «шизофрения». Состояние все три месяца, которые он там находился, оставалось нестабильным, и он не покидал стен надзорной палаты. Выписан был по месту жительства в сопровождении двоих представителей части.

Сегодня получил свидетельство об окончании цикла по суггестивной психотерапии (полтора месяца), который проходил на базе клиники психиатрии военно-медицинской академии. И хоть 30 марта сего года у меня закончился цикл по психотерапии, я решил во что бы то ни стало поучиться суггестии дополнительно, так как стал в своей работе в Ханкале применять то, что почерпнул в теории. Но попасть на нужный цикл стоило больших трудов, прежде всего эмоциональных.

Но обо всём по порядку, а то у меня развитие событий идёт по обратной хронологии.

Пятого апреля я вышел на перроне Ростова-на-Дону, где меня встречал мой ростовский коллега-психиатр, которому я вёз большую кипу книг из Питера. На машине отвезли домой к главному психиатру округа (было уже два часа ночи), где был запланирован ночлег. Приятно, когда так встречают! Сразу возникает ощущение дружбы и товарищества. Половину ночи мы проболтали с главным о жизни, планах на будущее, я делился впечатлениями от учёбы, кафедры, показывал свои книги, фотографии, а уже утром давал интервью в клинике психиатрии окружного госпиталя журналисту газеты «Красное знамя». Он также спросил разрешения воспользоваться моим материалом при написании своей книги о Чечне, и я дал согласие. После сюжетных фотографий на фоне ёлочек психиатрического дворика и короткого чаепития я выдвинулся на аэродром, так как на девять утра был запланирован вылет санитарного самолёта на Моздок. И поскольку я патологически не люблю ездить минводовской электричкой и пользоваться услугами моздокского такси, то посчитал для себя большой удачей за два часа ликвидировать эту необходимость.

В Моздоке мы были в одиннадцать тридцать. Как мне сказали – утром был бронепоезд, тридцать минут назад улетел МИ‐8, ближайший транспорт ожидается завтра. Всё как всегда. Подошли таксисты – предложили за пару-тройку тысяч рублей довезти до Ханкалы (возможно, даже в кредит), но я знал, чем заканчиваются их услуги, и решил выяснять обстановку. Действительно, санитарного борта сегодня не было. Сходил в моздокский госпиталь к знакомому начмеду. Вновь отстроенные корпуса поражали своей чистотой, просторностью и дороговизной, но вместе с тем больных там было немного. Позвонив лётчикам, он сообщил, что вылетел борт с Ханкалы и его посадка ожидается через тридцать минут. Ура! Можно сказать, что повезло.

Зарегистрировавшись на пересыльном пункте у авиадиспетчера, я направился к пункту ожидающих, но проход мне преградил дежурный по КПП – прапорщик с автоматом. Теперь стало строже. Сердце тревожно сжималось, когда я видел приземляющуюся вертушку, ведь казалось, что она вот-вот выпустит своих пассажиров и взлетит, а прапорщик – дежурный по пропускному пункту – меня не пустит без руководителя полётами. Рискнув оставить под присмотр дневального по КПП свои пожитки и убедив его в своей законопослушности, я отправился на поиски старшего. На пункте ожидания толпились пассажиры, руководитель полётов регистрировал всех в полётный лист и, когда я подошёл, дал команду на пронос моего багажа через шлагбаум. Желающих улететь было немного – семь человек. Из них я оказался самым старшим по званию, женщин не было, так что шансы попасть на борт имелись.

Но, кроме повышенной строгости относительно охраны военного объекта, ничего особенно не изменилось. Лётчики, закрыв борт, отправились за водкой и осетинскими пирогами в город, оставив нас в недоумении о времени вылета. Кто-то говорил, что улетим через пять часов. Так мы и сидели в ожидании их возвращения, затем почты и газет, которые тоже ждали очереди доставки в Чечню, а затем хорошей погоды, следя за взлётами и посадками транспортных самолётов, этажерок и вэвэшных вертолётов и греясь на южном солнышке. Я заметил, что колючей проволоки на аэродроме заметно прибавилось за последние полгода, но не увидел ни одного бомбардировщика или самолёта-разведчика. Это объясняли тем, что аэродром на ремонте.

В итоге через шесть часов было дано разрешение на вылет, и вертолёт поднялся в воздух. Вместо обычных сорока минут мы провели в воздухе чуть больше часа. Вертолёт летел какими-то круговыми маршрутами, то подымаясь высоко в воздух, то касаясь шасси верхушек деревьев. Наверное, так было безопаснее. Кому-то понадобились пакеты, но у меня уже выработалась привычка к подобным реверансам.

Так долго (три с половиной месяца) я ещё никогда не отсутствовал в Ханкале. Возвпащение туда ощущалось как возвращение домой. Этот небольшой клочок земли, по периметру десять километров, я избе2гал вдоль и поперек, здесь я провёл пять лет и знаю каждую тропинку, горбик или овраг. Вспоминалось, как я делал первые шаги по лётному полю и думал: а вдруг под ногами неразорвавшаяся, кем-то заложенная мина? А спустя несколько месяцев страх исчез, и его сменил относительный пофигизм но отношению к тому, что под ногами, хоть я и старался и не «пинать» периодически попадающиеся различные предметы.

С прапорщиком, прибывшим на комплектование в 42-ю МСД, мы дошли до военного городка. Для себя обнаружил, что за этот период построили немало домов. На КПП госпиталя помощником дежурного стояла незнакомая мне медицинская сестра, и на её просьбу предъявить пропуск я долго объяснял, что служу и работаю в этом госпитале, а пропуск никогда с собой не ношу. С каким-то трепетом заходил в отделение. Многое изменилось. Первым, кого я встретил, был батюшка, совершавший проповедь среди контрактников. За пару недель до отъезда мы встречались, и он попросил меня сняться на его видеокамеру. На тот момент оказалось, что он давно обо мне слышал как о человеке, который ежедневно пробегает пятнадцать-двадцать километров, но думал, что это преувеличение. Поэтому съёмка наша прошла как интервью, где он задавал мне вопросы, а я рассказывал, как и где я тренируюсь. Теперь же настала моя очередь, и я попросил его запечатлеть меня за работой (общением) с больными психоневрологического отделения, на что он с радостью, как мне показалось, согласился. Затем он мне поведал, что благодаря моему примеру стал тоже бегать, но пока только по три-четыре километра в день. Я пожелал ему совершенствовать своё спортивное мастерство.

А вот из питомцев в отделении я застал одного лишь попугая. Свинки убежали. Как потом рассказал зампотыл, они паслись за хирургией. Одну зажарили пьяные контрактники, а другую вечером раздавил сапогом другой солдат из столовой, спутав её с крысой. Рыбок пересадили в большой аквариум, так как с переходом дивизии на контрактную основу срочников не стало, а контрактники не следили за их кормлением. Ссёстрам тоже было не до этого.

Когда открыл кабинет, то увидел, что мой аквариум пришёл в запустение. Свет отсутствовал, фильтр не работал, вода была налита лишь до половины, да и та – подозрительного болотно-коричневого цвета. Почти все растения погибли, треть рыб тоже, но те, что остались, здорово вымахали. Выжившие растения тоже заметно оживились.

Весь вечер делился с Дибиром Магомедовичем впечатлениями от поездки в столицу. Под вечер решили сходить в кафе поужинать. На мою просьбу о двух бутылках пива со стороны официантки последовал отказ, так как пиво согласно приказу командира дивизии разрешено было продавать только офицерам, а так как я был не в военной форме и офицерского удостоверения личности у меня тоже не было, то – увы. Пришлось идти к директору заведения, который хорошо меня знал: я не раз пользовался услугами банкетного зала при обмывании звёзд, празднования дня рождения.

Квартира № 26 произвела на меня ещё более тягостное впечатление. Грязь, горы мусора и темнота бросались в глаза. Может быть, когда в ней живёшь, то этого и не замечаешь, но когда заходишь после того, как привык к обратному – режет глаза. Пришёл Ильхом, который приготовил вкусное мясо, и под беслановскую водку мы отметили мой приезд.

Состоялась беседа с командиром госпиталя, который расспрашивал меня о планах на будущее и о жизни в Санкт-Петербурге. Я вкратце обрисовал ему, что собираюсь и дальше служить под его началом, а жизнь в столице слишком дорогая. Видимо, мой ответ его удовлетворил.

А на следующий день – построение и начало первого рабочего дня. Пока меня не было, из округа присылали двух психиатров. За это время в отделении зарегистрировано два летальных исхода, чего ранее не случалось. Вместе с переходом дивизии на контрактную основу процент попадания психических больных в Чеченскую Республику стал ниже, что соответственно отразилось и на работе отделения, и на военно-врачебной комиссии госпиталя. За пять месяцев было уволено всего три человека, тогда как в прошлом году – около сотни за год.

С первых дней решил применить полученные знания на практике. Привожу их ниже.

Младший сержант к/с Ш. 21 год, в/ч 44822, гранатомётчик.

Находился на стационарном лечении с 14.03.2005 г. с диагнозом: закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга от 12.03.2005 г. За время нахождения в стационаре зарекомендовал себя с отрицательной стороны. Систематически нарушал правила поведения в отделении, нарушал распорядок дня, отказывался принимать участие в трудотерапии, грубил медицинскому персоналу. Во время обхода перед выпиской (05.04.05 г.) обратился с просьбой не отправлять его в часть. В ходе беседы в кабинете рассказал, что беспокоят головные боли устойчивого характера, имеются нарушения сна, которые проявляются в кошмарных сновидениях повторяющегося содержания; общая слабость, снижение мотивации в продолжение военной службы. Во время сновидений кричит во сне, плачет. Опрос соседей по палате подтвердил характер высказываний.

Из анамнеза известно: 12.03.2005 г. в результате неосторожного обращения с гранатомётом произошёл выстрел. Поражающим фактором была разрушена стена в оружейной комнате, а также дневальный по роте (близкий друг военнослужащего) получил ранение, несовместимое с жизнью (разорван на отдельные фрагменты). На протяжении всего периода нахождения в отделении беспокоили сны, в которых повторялись картины гибели друга. Появился страх перед возвращением в часть.

07.04.2005 г. госпитализирован повторно с диагнозом: посттравматическое стрессовое невротическое расстройство. Назначено лечение: режим, диета, седативные, транквилизаторы, электрофорез с бромидом калия на шейно-воротниковую зону, поливитамины. На 5‐е сутки улучшения не было. Дополнительно назначен аминазин по 0,05х2р. в день, струйно – раствор глюкозы с аскорбиновой кислотой. Сохранялся прежний объём жалоб.

14.04.2005 г., 20:00 начаты сеансы суггестивной психотерапии. Охотно пошёл на контакт. В процессе первой беседы плакал, фон настроения гипотимный. Проведены пробы: задняя контактная, задняя дистантная, передняя контактная, передняя дистантная. Пробы во всех случаях были положительные.

Первый сеанс проводился на офисном кресле. Больному было предложено фиксировать взгляд на третьем пальце правой кисти. В дальнейшем был погружен в состояние гипнотического сна с расслаблением периферической мускулатуры. Продолжительность сеанса без проб 6‐7 минут. Даны установки на спокойствие, снятие тревоги и напряжения, а также на быстрое засыпание при отходе ко сну; а также на весь курс терапии.

15.04.2005 г., 21:00 повторный сеанс в присутствии ко-терапевта (врач-рентгенолог). Больной не возражал против присутствия ко-терапевта. Охотно вступил в контакт. Положительно отозвался об эффекте от проведённого сеанса. Сказал, что первую ночь спал спокойно – не снились кошмары и не плакал. В течение дня охотно участвовал в трудовых процессах: красил решётки на окнах, сажал цветы на клумбах.

Пробы на гипнабельность дали положительные результаты. Времени для этого понадобилось меньше, чем в первом сеансе. Больной был уложен на кушетку. После того, как он погрузился в состояние «лечебного сна», была проведена проверка мышечного тонуса на каталепсию (верхних и нижних конечностей). Результаты были положительные. Ему было предложено открыть глаза, а пальцами рук образовать «зеркало», через которое бы уходили потоки его негативных переживаний. Продолжительность сеанса составила 15 минут.

16.04.05 г. 20:30. Сеанс в присутствии ко-терапевта (врача-невролога, который лечил его по поводу ЗЧМТ. СГМ и крайне негативно отзывался о нём в связи с его постоянными нарушениями воинской дисциплины).

Больному было предложено прийти с одеялом, которое постелили на пол кабинета. Пробы на гипнабельность снова дали положительный результат. Далее был проведён сеанс на расслабление путём истечения силы из проколов в ауре. Практически после того, как были проведены надавливания в области выхода седалищного нерва по задней поверхности бедер и в подколенных ямках, больной «рухнул» на пол. Ко-терапевт среагировать не успел, хотя накануне и предупреждался о необходимости страховки. Проведены пробы на каталепсию. Блокировка сновидений. Также путём надавливания на точки выхода тройничного нерва в области надбровных дуг, в симметричных точках височных, теменных костей и бугре затылочной кости дана установка на «выход беспокоящих его головных болей». Продолжительность сеанса составила двадцать минут. По окончании его больной ушёл спать.

Утром в беседе он рассказал о положительном эффекте от сеансов гипноза. В кабинете он был обучен точкам, массаж которых вызывал снятие головных болей. Массаж заключался в ритмичном надавливании подушечкой первого пальца на область анатомической табакерки правой и левой кисти, продолжительностью пять минут четыре раза в день, строго в определённые часы, связанные с окончанием приёма пищи и отходом ко сну.

Затем наступил трёхдневный перерыв в сеансах по причине моей загруженности. В течение дня больной спрашивал о том, когда приходить на сеанс.

В дальнейшем проведено было ещё три сеанса. Все они были похожи на предыдущий (падение на пол с истечением энергии (сил) и проколами в ауре). Сеансы проводились с разными ко-терапевтами, что не смущало больного, и он погружался в состояние гипнотического сна, по выходу из которого отмечалась сонливость на лице, гиперемия щек, общая вялость и заторможенность. Была проведена попытка передачи рапорта, но она не увенчалась успехом (испуг и нерешительность ко-терапевта). Сеансы проводились ежевечерне с перерывами в 3–4 дня. Необходимо сказать, что в дневное время больной был активно занят на трудотерапии, помогал буфетчице приносить пищу из столовой, сестре-хозяйке – вещи из прачечной. Медикаметозная терапия с начала сеансов была отменена, кроме витаминов и ноотропов.

11.05.2005 г. выписан в часть для дальнейшего продолжения службы в н.п. Борзой. В отношении больного было заведено уголовное дело по двум статьям, но чувства страха перед возвращением в часть он не испытывал. Ему была дана установка на позитивное влияние гипноза на его здоровье, предложено два раза в день массировать точки на руках.

Рядовой к/с А., 1974 г.р., в/ч 98311, уроженец г. Краснодар, стрелок.

Прибыл с запиской от психолога Центра психологической помощи и реабилитации 42-й МСД. В записке она обращалась с просьбой помочь её «земляку».

В ходе беседы военнослужащий предъявлял жалобу на зависимость от игровых автоматов. На моё замечание, что игровых автоматов в Чеченской Республике нет, он усмехнулся и поведал свою историю.

Женат. Владел фирмой, ездил в командировки. Два года назад увлёкся игрой на игровых автоматах. Фирма разорилась, большая часть имущества была распродана за его долги. Под угрозой оказалась недвижимость. Проигрывались сотни тысяч рублей. Чтобы спасти семью от разорения и ликвидировать возможность доступа к игровым автоматам, обратился в военный комиссариат и заключил контракт с МО РФ. С ноября 2004 года проходит службу в Чеченской Республике, н.п. Ханкала. Обратился за неделю до начала отпуска с просьбой «привезти деньги домой». Рассказал, что раньше обращался к су-джок терапевту, но курс пройти не смог полностью по «объективным обстоятельствам».

Больному было предложено ежедневно являться на сеанс суггестивной психотерапии в 18:00. Пробы на гипнабельность в первом сеансе дали слабо положительный результат, особенно дистантные.

В первом сеансе предложено было сесть на кресло и сосредоточить свой взгляд в 3‐м пальце правой кисти. Затем через этапы напряжения-расслабления мышечных групп правой-левой верхних конечностей наступило погружение в сон. Сон состоял из ярких пятен, которые проплывали перед больным (установка давалась на расслабление и снятие тревожности через дыхание). Продолжительность сна составила 7 минут.

Второй сеанс прошёл в это же время. Несмотря на то, что вход в госпиталь через КПП был запрещён, больной «добился» того, чтобы его пропустили.

В ходе беседы военнослужащий рассказал о том, что особых изменений в состоянии своего здоровья он не заметил. В течение дня занимался на хозработах. После расспроса о самочувствии ему предложено было выполнить ряд рисунков с закрытыми глазами простым карандашом и закрасить полученный материал цветными карандашами. Рисунки были связаны с военной тематикой. Предложено было назвать их.

Так же, как и в первом сеансе, пробы на гипнабельность были неубедительные. Сеанс проводился без ко-терапевта. На пол было постелено одеяло. Проведён сеанс на истечение внутренней силы из «проколов ауры». Тем не менее, больной оставался стоять, несмотря на то, что нижние конечности его дрожали. Давая пасы, успокаивая его, я провёл сеанс «пустого гипноза». После выхода из него больной сообщил, что был будто бы во сне… (возможно, помешала падению близость находящегося рядом аквариума).

В дальнейшем сеансы проводились на медицинской кушетке. Третий сеанс был начат с эмпаурмента, в котором используется техника вхождения в трансовые состояния. В моём варианте военнослужащий закрывал глаза, оказывался в глухом тёмном лесу… поляна, залитая солнцем… замок… коридор… комнаты, поочерёдное вхождение в них, выход, закрытие дверей, возврат обратно в кабинет, открывание глаз и изображение этой комнаты на листе бумаги цветными карандашами. Далее всё повторялось. Третьей и последней значилась комната азарта, на которой делался наибольший акцент, как интонационный, так и временной. После того, как произошёл выход из третьей комнаты и она была нарисована, военнослужащий был погружён в лечебный сон на кушетке. Надо сказать, что эта позиция была самой оптимальной для него, и он входил в гипноз быстрее и глубже, чем в предыдущих двух. В этом сеансе нажатием на точки выхода тройничного нерва была произведена блокировка дальнейшего входа в комнату азарта и дана установка безразличия к игровым автоматам.

После окончания сеанса больной был обучен точкам самомассажа области анатомической табакерки, дано домашнее задание на трёхразовый массаж этих точек в течение дня. Обоснование – точки снятия игровой зависимости. Больной рассказал, что нечто подобное ему рекомендовал су-джок терапевт. Была проведена беседа о том, как он относится к китайской медицине. Выяснилось, что положительно. Предложено было в следующем сеансе соединить опыт китайских мудрецов и гипноза. Было рассказано о целебной силе рисовых зерен, прикладываемых на тело, что «заряженный особым образом» рис способен вместе с определённым образом сказанными словами закрыть каналы игрового азарта в теле.

В четвертом сеансе после беседы больному предложено было наклеить рисовые зёрна, которые я достал из морозильной камеры холодильника. На вопрос больного «Они заряжены?» последовал утвердительный ответ. Поочерёдно заклеивая их лейкопластырем в симметричных точках на предплечья, плечи, надлопаточную и лопаточные области, я сопровождал свои действия комментарием о целебном воздействии белого зерна, активации потенциала организма через определённым образом расположенные точки. Расположив пациента на медицинской кушетке, я провёл сеанс гипносуггестии, во время которого внушил мысль об активности этих точек, направленных на блокировку зависимости от игровых автоматов. Сеанс продолжался 15–20 минут, весь приём – 45 минут. По окончании дана установка не снимать рисовые зёрна в течение суток, аккуратно принимать душ, если какая-нибудь из них отвалится, – не печалиться, значит, так и должно было быть. Также было сказано, что в последующем сеансы с «рисом» будут чередоваться через день.

(На сеанс с рисом меня подбила приверженность клиента китайским методам нетрадиционной медицины).

На следующий день военнослужащий пришёл в строго отведённое время, несмотря на то, что был выходной. В беседе было установлено, что он чувствовал себя очень хорошо, ни одно зерно не упало и он по моему указанию продолжал массировать точку области анатомической табакерки. Осмотрев его, я увидел, что из-за страха, что процедура не будет доведена до конца, он проигнорировал приём душа.

Также он сообщил, что находится в отпуске, но хочет довести лечение до завершающего этапа. При первой встрече я сказал, что мне потребуется провести с ним 6–7 сеансов.

Провёл с ним 2 завершающих сеанса, во время которых «ставил запрет» на игру в автоматы, вводил положительные установки, подкрепляя их заботой о благосостоянии пациента, его семьи, выработке твердой жизненной позиции. По моим наблюдениям, пациент с каждым сеансом всё глубже и глубже погружался в гипноз.

К сожалению, катамнез его проследить не удастся, по крайней мере, на момент написания отчёта, так как он находится в другом городе.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Мои тактические ошибки, как мне кажется, заключались в том, что я мало затрагивал область сновидений, где необходимо было блокировать зависимость, а также проводил сеанс без оплаты, хотя клиент и предлагал. На последнее я ему сказал, что он сам волен выбирать размер гонорара и как он будет выглядеть, когда вернётся из отпуска.

Майор Б., 1970 г.р., старший уполномоченный.

Здесь использована техника наведения трансового состояния путём убеждения, внушения и опосредованной суггестии.

Из анамнеза известно, что в течение пяти дней беспокоят боли в поясничной области, с иррадиацией по задней поверхности бедра справа. Боли возникли после физической нагрузки (подъём гири 32 кг), переохлаждения, этому предшествовало нервное потрясение комбатантного характера.

При первичном осмотре занимал вынужденное положение на кровати, передвигался по квартире при помощи костылей. Выполнена паравартебральная блокада с новокаином 0,5 %, Вит. В12, дексазоном, инфузионная терапия с эуфиллином 2,4 %-10,0, в/м диклоген 3,0, феназепам 2,0, перцовый пластырь наружно. В течение трёх дней процедуры повторялись, первоначально на дому, затем в отделении. После третьего посещения он попросил пролонгировать обезболивающее действие препаратов, так как завтра у него боевое задание с выездом в горы на неопределённое время, а он без палочки передвигаться не способен.

Необходимо заметить, что дней за семь до описываемого события с ним была проведена беседа о возможности использования гипноза с целью получения важной информации у задержанных, а также при необходимости коррекции нарушений работоспособности у его коллег. На последнее замечание он ответил тем, что гипнозу не поддаётся.

Так как в холодильнике у меня оставались рисовые зёрна от предыдущего сеанса, то я после соответствующей подготовки предложил и ему воспользоваться этой процедурой, наклеив их лейкопластырем на биологически активные точки и помассировав их после этого. Конечно, погружения в лечебный сон в данном случае не происходило, но полученный результат свидетельствует о том, что была проведена суггестивная методика. В течение 3-х дней военнослужащий выполнял боевую задачу по поимке членов НВФ в горно-лесистой местности. На четвёртые сутки он прибыл на повторный осмотр, часть зёрен была ещё на нём.

Старший сержант к/с О. Ирина, 48 лет, телеграфист н.п. Ханкала.

Прибыла на повторную госпитализацию с жалобами на неустойчивое настроение, нарушение сна, головные боли, раздражительность, плаксивость, вспыльчивость. Из анамнеза известно, что болеет с марта 2004‐го года. В апреле 2004 г. проходила стационарное лечение в психоневрологическом отделении в/ч 64646 с диагнозом: неврастения. Остеохондроз шейного, грудного отделов позвоночника, обострение. Ухудшение самочувствия связывала с конфликтом с соседкой по вагончику проживания и командиром части (длительный безотпускной период). Госпитализирована, начата терапия основного заболевания.

Спустя три дня от момента поступления обратилась с просьбой провести курс гипноза. Я сказал, что в настоящее время очень занят, много больных, служебной нагрузки. Но просьбы больной становились настойчивей. К тому же она решила отблагодарить меня (2000 р.).

Были проведены пробы на гипнабельность, которые дали положительный результат.

Проведён гипноз в кресле с поочерёдным расслаблением и напряжением мышечной мускулатуры. Сеанс прошёл удовлетворительно. Дана установка на полноценный, устойчивый сон, выхода головной боли во внешнее пространство. После 2‐х сеансов больная чувствовала себя хорошо, но появились конфликты со средним медицинским персоналом.

Возвращаясь со службы за полночь, я заметил, что горит свет в палате-люкс, где лечились двое военнослужащих (подполковник С., 30 лет, по поводу ЗЧМТ. СГМ., и прапорщик милиции Н., 38 лет, с диагнозом: хронический алкоголизм, 2 ст.). Зайдя в палату, я обнаружил там же и больную О., пивные бутылки. Утром все трое были выписаны за нарушение правил поведения в лечебном учреждении.

Прапорщик С., 21 год, спецподразделение, водитель командира.

Из беседы с доктором выяснилось, что накануне после проведения спецоперации в подразделении были потери среди личного состава. Прапорщик С. – хороший спортсмен, первый год служит в отряде, первая командировка в Чеченскую Республику, где находится десятые сутки. В течение двух дней снизилось настроение, нарушился сон, снизилась острота зрения, появились зуд и покраснение глазных яблок. Амбулаторное лечение эффекта не принесло. Осмотрен окулистом, неврологом – патологии не выявлено.

При осмотре фон настроения гипотимный, фиксирован на внутренних переживаниях. Говорит, что плохо перенёс акклиматизацию. Было выяснено, что сегодня ночью намечен боевой выезд, где он должен принимать участие. В процессе беседы достигнут рапорт. Охотно пошёл на контакт. Пробы дали положительный результат (неяркий). Проведён сеанс гипноза в кресле. Даны установки на положительно окрашенные эмоции, снятие напряжения, тревоги, зуда в глазах, чёткое зрение и мобилизацию всех сил на выполнение боевой задачи. Сеанс продолжался сорок минут, тет-а-тет.

По окончании предложено прийти на повторный сеанс, если будут «проблемы».

Спустя три дня я встретил его улыбающегося в компании с сотоварищами, возле казармы расположения. Меня он не узнал (наверное, из-за отсутствия белого халата). Из беседы с доктором отряда выяснилось, что задание он выполнил хорошо, зуд и покраснение глазных яблок исчезли на следующий день, дополнительно ему был назначен «Визин» – глазные капли.

Член семьи в/с К., 16 лет, ученица 10‐го класса Ханкалинской средней школы.

Предварительно позвонила по телефону, уточнила, ведёт ли сегодня приме невропатолог (была суббота). А так как я совмещал работу двух специалистов (невролог был в отпуске), то ответил ей положительно.

При осмотре в глаза бросались истерические черты в поведении больной: заламывание рук, слёзы, театральность жестов, недержание эмоций, срывающийся голос, переходящий в крик. «Я чувствую себя старухой, которая вот-вот умрёт. У меня страшно болит голова, хотя я хочу любить, гулять по улице, но я не могу. Никто меня не понимает. Врачи, родители, все как будто сговорились между собой…» Из беседы выяснилось, что учится она преимущественно на пятёрки. При осмотре медицинской карточки, достаточно толстой по объёму, обращало на себя внимание несоответствие записей специалистов результатам обследования. Больной были проведены всевозможные методы обследования: краниограмма, транскраниальная доплерография, ЯМРТ головного мозга, рентгенография шейного отдела позвоночника. Патологии не выявлено.

Оценив её неврологический статус, в котором, кроме расширения рефлексогенных зон и повышения сухожильных рефлексов на конечностях, более ничего не выявлено, я сказал ей, что головная боль у неё – результат неотреагированных эмоций, которые по мере накопления дают подобные пароксизмы. Я предложил ей сеанс суггестивной психотерапии. Я объяснил ей, что это такое и каким предположительно будет эффект, она после колебаний согласилась. Колебания заключались в том, что она считала, что пришла на приём к неврологу, а потом вдруг выяснила, что невролог, психиатр и психотерапевт – в одном лице.

Пробы на гипнабельность были среднеположительными. Сеанс лечебного гипноза в кресле был направлен на восстановление её положительного личностного баланса, нормализацию сна, блокировку головных болей. Продолжительность сеанса была 15 минут. После выхода эмоциональный резонанс у неё сузился, фон настроения стал более устойчивым, исчезли крик и излишняя жестикуляция.

На повторный сеанс она не пришла. Видимо, я был недостаточно чётким и последовательным в своих установках по терапии, а сеанс больше был похож на «пробник» моей компетенции, который не связал меня с ней какими-то обязательствами.

Дни полетели как часы. Я начал бегать, но неприятные ощущения в левой паховой области сохранялись и мешали полноценно отталкиваться и выносить бедро. Через десять дней таких тренировок я стал хромать. Друг-травматолог посоветовал компрессы с димексидом чередовать с втиранием мази хондроксид. Так как у нас её не было, то пошёл к доктору «альфы», который любезно презентовал мне нужное лекарство (три дня назад мы с ним общались по поводу его бойца). Может быть, хондроксид и помог мне. Накануне перед отъездом я сделал четыре сеанса в камере гипербарической оксигенации и МРТ у бывшего однокурсника. Кроме признаков жировой дегенерации связочного аппарата, ничего не выявилось. Тогда я снова стал бегать и значительно лучше себя чувствовать, хотя пока боюсь «скоростить».

Также окунулся в череду праздников, которые проходили чуть ли не через день. Столовая, кафе, сауна, ординаторские. Дни рождения, проводы, встречи, обмывания звёзд, отъезды следовали одни за другими. Но так как работы было немного, а заняться после её окончания нечем, то я позволял себе принимать в них участие.

Чтобы как-то повысить загрузку, стал госпитализировать больных на ВВК и прекратил эвакуацию на Владикавказ. В итоге достаточно быстро добился стадвадцатипроцентной загрузки, которая и оставалась вплоть до моего отъезда. Причём заметил интересную особенность: как только подготовишь большое количество пациентов на выписку, так на следующий день идёт поток поступления.

Наступил мой день рождения. В этом году решил не устраивать прошлогодних пышностей. Сидели с Дибиром в кабинете седьмого вечером. Ближе к полуночи начался миномётный обстрел гор. Тут стрелка часов перевалила за полночь, он откупорил бутылку вина, накануне кем-то подаренную, чокнулись, и он поздравил меня. Ночью мы часа за три приготовили салаты, торты – словом, подготовились к завтрашнему дню. Я давал указания, он был послушным исполнителем. К трём часам всё было готово: четыре салата, два торта, заготовлено жаркое. В обед я отмечал в отделении, а вечером пригласил соседей – семейную пару вместе с детишками под предлогом чаепития по поводу моего приезда. Душевно посидели. На следующий день утром пришли другие гости, прослышавшие о дне рождения, и праздник продолжился.

Стал замечать, что работа по ликвидации НВФ в Чечне не останавливается, поток раненых не уменьшается, а количество погибших даже возрастает. Нередко по ночам миномётные обстрелы чередуются с работой тяжёлой (дальней) артиллерии. Как-то, исполняя обязанности начмеда госпиталя, пришёл на утреннюю сводку к командиру дивизии. По оперативной информации: «В районе н.п. 1245 обнаружена банда численностью двадцать человек, выпущено двести артснарядов, задержать или ликвидировать кого-нибудь из участников НВФ не удалось. В районе н.п. Курчалой подрыв СВУ под БТРом, боестолкновение, раненых, убитых нет, преследование успехом не увенчалось. В г. Грозный вошло около сотни участников НВФ, которые растворились среди мирных жителей. Ожидается захват заложников в школе, военном госпитале с последующим уничтожением этих объектов…» После таких сообщений становится не себе. И это всё происходит в мирной республике!

В морг при госпитале привезли одинадцать двухсотых, из них шестеро – бандиты, остальные – альфовцы. О том, как они погибли, где шёл бой, почему такие потери среди элиты российских войск, остаётся только догадываться. На телевидении охотно рассказывают о взрывах в Израиле, считают каждого убитого американца в Ираке, а Чечня – очередное табу. Здесь вертолёты падают только по причине столкновения с линиями электропередач, здесь младший Кадыров заявляет в телекамеры, что скоро уничтожит последнего боевика, что он и обещал сделать к 60-ти летию победы в ВОВ; за это, наверное, и получил Героя России. А мы, как 10 декабря 2004 года ждали захвата и (или) взрыва госпиталя, так и теперь ждём: командир на одном из построений объявил, что по имеющейся оперативной информации в 22-м ВГ готовится широкомасштабный, показательный теракт, предположительно в этот день. К чему это привело?! Личный состав перестал ночевать в комнатах общежития (два моих соседа приходят только умыться, принять душ, перекусить), у всех одна мысль – «взрывать будут именно общагу…» Слава богу, что этого не произошло, но праздники были испорчены ожиданием беды, ожиданием поступления раненых. Они поступили, но позже.

Сходил на рынок, чтобы сделать колоритные фотографии. Он, как и прежде, живёт своей жизнью. Товар ломится, сверкают наготой женщины с ростовских полотенец, поблескивает турецкое и украинское золото, лежит натовский камуфляж. За три с половиной тысячи рублей (сто двадцать у.е.) можно приобрести сим-карту Мегафон-лайт по Чечне и Северному Кавказу, при этом её госцена – шестьсот пятьдесят рублей, а на счету у меня – семьдесят пять рублей. Но товар это ходовой, в магазине очередь по записи, ведь связь с «большой землёй» – единственная ниточка, которая напоминает о другой жизни, служит отдушиной в таком непонятном, гипертрофированно жестоком окружении. Поэтому веянием времени стали мобильники на прилавках и карты оплаты. Связь при отсутствии конкурентов достаточно дорогая, самые ходовые карточки стоят от пятисот до тысячи рублей. По слухам, Билайн установил и протестировал своё оборудование в Чеченской Республике, но представитель компании погиб, наверное, от пули бандитов.

Помимо телефонов продаётся шашлык, который готовят прямо на глазах как из куриных окорочков, так и из баранины. Других вариантов нет. Но при отсутствии элементарного соблюдения санитарных норм со стороны местных жителей покупать его не менее рискованно, чем местный коньяк. Сколько народу поступает в госпиталь с отравлениями!

Днём на рынке чувствуешь себя в безопасности. Может, конечно, задержать патруль из комендатуры, когда производится зачистка или облава на военных, но это бывает нечасто. А вот ночью его надо обходить стороной. Кроме того, что там постоянные драки между федералами, вэвэшниками и ментами, порою с применением оружия при задержании, так ещё неизвестно, кем являются мирные жители с наступлением темноты. Не раз привозили проломленные черепа, простреленные конечности или попросту груз 200.

Так или иначе, это был мой крайний поход на рынок. В период майских праздников его стали зачищать: омоновцы ломали строения, товар сжигался или конфисковывался. Затем обнаружили четырёх чеченских бабок с тротилом или пластидом, что послужило к тому, что рынок надо попросту уничтожить – этот рассадник терроризма и наркоторговли. Комментарии здесь излишни. Военторг только выиграл, хотя так и не расширил ассортимент товаров. Все рынки ведь не сожжёшь. В 2000-м году мы, чтобы как-то разнообразить свой рацион, продавали выдаваемые нам сигареты на центральном рынке Грозного, а на вырученные деньги отоваривались молокопродуктами и ягодами. И то, что это было не самое безопасное место в республике и периодически там расстреливали военных в упор, а их тела по приказу дальновидного командира дивизии показывали на плацу в назидание живым, не останавливало наше безумство.

Поработав неделю в отделении, я быстро приспособился к прежнему образу жизни. Моя подчинённая, старший ординатор, ушла в отпуск, и я остался один. Снова взялся за неврологических больных, снова начались трудовые будни. Вспомнились паравертеральные блокады, которые я теперь совмещал с суггестивным воздействием, вернулись сотрясения мозга, ушибы головы, походы в реанимацию и засиживания там допоздна, ночные вызовы в приёмник, где дежурный врач не может определиться, есть или нет у больного ЗЧМТ.

В этом водовороте событий проскользнуло и острое нарушение мозгового кровообращения. Молодой прапорщик тридцати семи лет. В анамнезе – злоупотребления алкоголем и гипертоническая болезнь, а также избегания врачей. Принесли на носилках, сознание – кома, подняли в реанимацию. Я в это время проводил на плацу занятие с медсёстрами по одеванию средств защиты (РХБЗ) и был рад преждевременно уйти с него. Но то, что я у увидел в палате интенсивной терапии, повергло меня в лёгкий шок. Шансов на выживание почти не было, кровь в ликворе и прочая неврологическая симптоматика, казалось, намекали на самый неблагоприятный исход. Так он и провёл все три дня на аппаратном дыхании. Пришла его супруга, которой я, как мог, объяснил тяжесть состояния мужа. Попросилась пожить в отделении, выделил ей отдельную палату. Главный невролог округа настаивал на эвакуации. Владикавказ отказывался от него, да я и сам понимал, что дороги он не перенесёт, поэтому продолжал палиативную терапию. Попросил дежурного невролога вызвать меня, когда начнут проводить мероприятия интенсивной терапии при остановке сердца, но они меня «пожалели», как сказал шеф ОАРиИТ, ведь я был после наряда. Зато оставшиеся полдня я как ошпаренный сочинял посмертный эпикриз, комбинируя возможные варианты, чередуя это с приёмом больных и решением административных вопросов. Всё это время на сердце словно лежал камень. Ребята предложили выпить, но я отказался. Всё прошло после сеанса гипноза, который я провёл клиенту. Как выяснилось, после него нам обоим стало легче, правда, я об этом ему не сказал. Так у меня был зарегистрирован третий летальный исход, и по этому показателю отделение вышло на первое место в госпитале. Две предыдущие смерти тоже произошли из-за инсульта, но в более пожилом возрасте.

ПОСМЕРТНЫЙ ЭПИКРИЗ

Прапорщик Б-ский Александр Николаевич, в/ч 11111, 1967 г.р., находился на стационарном лечении в психоневрологическом отделении в/ч 64646 с 20.04.05 г. по 22.04.05 г.

Диагноз: острое нарушение мозгового кровоообращения от 20.04.2005 г. Геморрагический инсульт. Гипертоническая болезнь III (третьей) стадии, кризовое течение. НК _II–III

Анамнез: Со слов сопровождающих, супруги, известно. На протяжении нескольких лет страдает гипертонической болезнью, за медицинской помощью не обращался. В течение последнего времени злоупотреблял спиртными напитками. Утром 20.04.05 г. при подъёме женой отмечено нарушение речи, онемение левой половины туловища, резкая головная боль; обратился в медицинский пункт ВОГОиП МВД РФ с указанными жалобами. При измерении АД 200/130 мм рт. ст. Фельдшером медицинского пункта было выполнено: в/м магния сульфат. Лёжа на носилках, автотранспортом доставлен в приёмное отделение в/ч 64646. Осмотрен дежурным врачом, психоневрологом, реаниматологом. Госпитализирован, минуя приёмное отделение, по экстренным показаниям в психоневрологическое отделение в/ч 64646, в палату интенсивной терапии ОАРиИТ 20 апреля 2005 года.

Данные дополнительного обследования: Общий ан. крови от 04.08.04 г. (17⁰⁵): гемоглобин – 85 г/л, эритроциты – 2,79х10¹²/л, Ht 26 %. Общий ан. мочи от 04.08.04 г. (20²⁰): цвет жёлто-мутный, реакция нейтральная, сахар положительный, удельный вес – 1050, белок 0,50 г/л, эритроциты свежие 2-3-4 в п. зр., лейкоциты 10–15 в п. зр. Биохимический анализ крови (17²⁰ 04.08.04 г.) общий белок 44 г/л, мочевина 5,7 ммоль/л, креатинин 80,9 мкмоль/л, амилаза 33 ед. На рентгенограмме черепа в 2-х проекциях, ОГК, от 20.04.05 г. – череп – без патологии; ОГК – лёгкие расправлены полностью, без очаговых и инфильтративных изменений, расширение границ.

Проведено лечение: интенсивная инфузионно-трансфузионная (четыре дозы замороженной плазмы, коллоиды, кристаллоиды), противоотечная, инотропная (дофамин), симптоматическая, противовоспалительная терапия, ингибиторы протеаз, гормоны, витамины, гемостатики, ИВЛ, санация бронхиального дерева.

На фоне проводимого лечения состояние больного прогрессивно ухудшалось, что выражалось в нестабильности гемодинамики с тенденцией к гипотензии, тахикардии, клинически нарастал отёк головного мозга, экзофтальм. Признаков продолжающегося внутриплеврального кровотечения не было, сатурация при дыхании на ИВЛ сохранялась в пределах нормальных значений.

В 13¹⁰ 22.04.05 г. наступила остановка сердечной деятельности, начаты реанимационные мероприятия в полном объёме, к успеху не привели. 22 апреля 2005 года в 13 часов 30 минут констатирована биологическая смерть.

Посмертный диагноз: острое нарушение мозгового кровоообращения от 20.04.2005 г. Геморрагический инсульт. Гипертоническая болезнь III (третьей) стадии, кризовое течение.

Мы познакомились с ним на сборах выпускников военных училищ в Кяхте. Это маленький городок на границе с Монголией, в переводе с бурятского означает «пырей». В прошлом здесь располагалась ставка, но в конце 90-х почти стратегические части отвели подальше.

– Лёша! – сказал он, улыбаясь всем лицом, и протянул мне загорелую руку. – По пивку?

– Слава! – ответил я. – Что-то не хочется…

Тут я соврал, дело было в другом. Я служил в Бурятии уже вторую неделю, но в кармане сиротливо звенела лишь мелочь. Командировочные обещали заплатить по возвращении, питерские запасы растаяли в дороге.

– Давай просто прогуляемся.

– Где служишь?

– Должен был в Кяхте. Но попал в Сосняк, в 24-ую бригаду спецназа. А ты?

– А я начмедом мотострелкового полка в Гусиннозёрске. Тебе повезло! Кяхта – это жопа… Тут либо военные, либо бывшие зэки, либо наркоманы. Вокруг конопля растет, части да зоны разбросаны… А чё в повседневке-то приехал? Завтра обещали, что будем окопы рыть да из гранатомета стрелять.

– Мой контейнер ещё в пути. На складе сказали, что полёвка с берцами не положены по моему вещевому аттестату.

– Врёт ваш начвещ! Зажал или пропил. Как молодому офицеру должен был выдать…Ты что закончил, Слав?

– Питерскую. А ты?

– А я факультет в Самаре. Знаешь, в этом захолустье особенно нечего делать. Две улицы, да и те без тротуаров. Но здесь есть классный краеведческий музей. Я вчера там на экскурсии был. Айда туда? Расскажу, что запомнил.

– С удовольствием! – ответил я ему и подумал про себя, что это удача – найти родственную душу среди полутора сотен новобранцев. Правда, медички в петлицах были только у нас двоих.

Мы шли по кривым улочкам районного центра с неказистыми некрашеными домами, редкими деревьями и мелкими мохнатыми коровками, а мой новый друг с упоением рассказывал свою историю, перемежая байки и сплетни. На сборах он находился вторую неделю, а в части – второй месяц, и информация сыпалась на меня сплошным потоком. Он рассказывал о Бурятии, о Кяхте, Забайкалье, о том, что именитого озёра нам здесь не видать, и повезёт, если солдатик из санчасти подарит когда-нибудь копчёного омуля за вылеченный панариций.

– Знаешь, как расшифровывается ЗабВО? – остановившись у колонки с водой, спросил он.

– Ну конечно, Лёш! Забайкальский военный округ!

– Забудь вернуться обратно!

– Это как? Через три года мне обещали предоставить возможность поступить в клиническую ординатуру.

– Десять лет, Слава! Никто тебя отсюда раньше не отпустит. Редкий врач доезжает в ЗабВО после окончания альма-матер. Сколько твоих питерских сюда распределилось?

– С нашего факультета человек десять-двенадцать должно.

– Ну и где они?

На деревянных дверях краеведческого болтался ржавый амбарный замок, и висело объявление «санитарный день».

– Пойдём, возьмем баклажку китайского пива с сухариками и посидим на природе. Ты небось ещё не пробовал такого? Я угощаю! Мне как семейному подъемные выдали. Скоро пополнение, второго ждём!

– Я тоже, но первого!

Мне нравился этот парень. Удивляла его простота и одновременно глубина, внимательность к мелочам и бесшабашность. Он, как и я, любил «Ногу Свело», а годы учебы бывал на концертах Хоя и «Коррозии металла», зачитывался Ремарком, Драйзером и Мопассаном, а в детстве – Беляевым и Жюлем Верном.

– А ты кем хочешь стать после Бурятии? – спросил он, когда баклажка подходила к концу.

– Если всё сложится – психиатром.

– А я – хирургом. Давай, Слав, выпьем за то, чтобы наши мечты сбылись!

Через три дня наши сборы закончились. Лучшим из лучших Президент Бурятии подарил именные командирские. Мы в число лучших не вошли, но не огорчились. Обменялись адресами. Через три месяца Лёша написал, что у него родилась дочь, ещё через год – что уехал в чеченскую командировку.

– Вы помните меня, док? – спросил невысокий загоревший капитан с подрыва, когда я записывал его данные в карточку формы 100 и заводил историю болезни. Он был легко ранен в голень.

– Нет! – ответил я, перебирая в голове всех своих знакомых с общевойсковыми эмблемами.

– Мы с вами курсы молодых офицеров проходили в Кяхте четыре года назад. Я из гусиннозёрского полка. Вы ещё с нашим доктором подружились, Алексеем Леуткином.

– И как он? Писем давно от него не получал. Помню, что хотел хирургом стать… Небось давно оперирует в своей медроте или медбате?

– Нет. Погиб он в девяносто девятом…

– Как?

– При штурме высотки в Итум-Кале. Комбат отправил его вытаскивать раненого бойца. Одного снайпера мы сняли, а второго никто не заметил.

– Светлая ему память…

Пятница, семь утра, служебное совещание. Я по привычке занял последний ряд рабочего кабинета комдива, увешанного картами и макетами местности, но меня заметил зампотыл дивизии.

– Эй, подполковник, ты откуда такой заросший?

– Я не заросший! Я представляю военный госпиталь, исполняю обязанности командира.

– Шагом марш отсюда быстро! Пока комдив тебя не увидел и не выгнал!

– А кто будет докладывать? Завтра ведь тревога намечается!

– Иди, подстригись! Потом доложишь, что устранил недостатки. Доложишь начмеду округа, что я сделал тебе замечание. Твоя как фамилия?

– Да ладно, пусть останется. Выгонит – уйдет. Не выгонит – пусть послушает. Ему полезно будет! – вступился за меня заместитель комдива, которого я неоднократно консультировал и чью супругу лечил.

Меня оставили. С условием, что к обеду я подстригусь и предстану перед зампотылом дивизии с уставной стрижкой, то есть с бритой головой. Условие не было выполнено.

А доклад оказался действительно интересным. Складывалось ощущение, что вокруг идут бои, о которых никто из врачей не знает. Мы лишь отдалённо догадывались о происходящем по поступающим раненым, но понятия не имели о масштабах.

Комдив недавно сменил предшественника. В его манерах ощущался боевой дух, напоминающий о фильмах про Великую Отечественную. За своё пребывание в Чечне я побывал под началом уже трёх командиров, этот был четвёртым. От одного меня прятали за «мелирование прядей», другой обозвал меня лейтенантом и посадил на гауптвахту за тренировки на взлётно-посадочной полосе. Этот же казался тактически грамотным и наиболее… военным, что ли, если так можно сказать о генерале.

– Заместитель по разведке, доложите оперативную обстановку! – после приветствия начал он совещание.

– Оперативная обстановка на 7:00, августа 2004 года. В город зашли представители незаконных вооруженных формирований в количестве тридцати человек. Мероприятия по задержанию успехов не принесли. Бандиты растворились среди мирных жителей. Проведённые зачистки местного населения не выявили подозреваемых. На 7:00 в городе ориентировочно насчитывается полторы тысячи представителей незаконных вооруженных формирований. На 21:00 в районе села Улус-Корт радиоразведкой зафиксирован выход на связь передатчика. Позывной «Месхет». По данным разведки, банда в количестве сорока человек направлялась в сторону города, поставляли денежные средства, переносные гранатометы, медикаменты. Произведено взаимодействие с артиллерией. Выпущено двести залпов. Поисковые мероприятия и последующая зачистка спецназом тел боевиков не обнаружила.

– Вы посчитайте, на одного человека пять залпов! Человек – это не воробей! Вы куда целились? Начальник артиллерии, доложите о проделанной вашими подчиненными работе!

Голос комдива, как стальная бритва, резал холодным лезвием коротко стриженные головы докладывающих и сидящих. Каждый ждал неминуемого возмездия и от страха опускал глаза, стараясь почти не дышать. Здесь не было места смешкам, эсэмэскам, рисованию в тетрадях.

Идёт война – пока лишь в воздухе и в докладах.

– Так, по оперативной обстановке: нападение боевиков ожидается с железнодорожной станции. В их план входит захват школы и госпиталя. Начальник госпиталя, доложите ваш план обороны!

Я встал, набрал в грудь воздуха, сквозь толстую подошву берц пяткой ощущая гвоздь в половице. Слова принадлежали какому-то полковнику с эмблемой капусты. Я отвечал, стараясь комбинировать знания, полученные по предметам ОТМС и ОТП. Главное – выглядеть уверенно, даже когда сомневаешься! Нельзя сказать больному, что ты не знаешь, каков прогноз его заболевания – так и здесь, когда отвечаешь за жизнь подразделения. Память лихорадочно подсовывала отрывки из мобилизационной подготовки, чертила формулы часовой готовности, и я с готовностью подошёл к карте гарнизона:

– Офицеры получают автоматы и бронежилеты, занимают места в укрытиях на территории госпиталя и готовятся к отражению атаки… Медсестры занавешивают окна одеялами…

– Садитесь! Во взаимодействие вступают две роты пехотного полка. В случае захвата госпиталя передняя линия удара с воздуха будет по боевикам! Никаких переговоров!

Меня прошиб холодный пот вкупе с нервной дрожью. Сердце колотилось, как после трёх чашек эспрессо.

И какое отношение имеет прическа к головному убору? И кто сказал, что волосы должны быть у офицера короче пяти сантинметров, а у солдата – короче двух сантиметров, и кто будет их измерять? Сколько времени провёл на строевых смотрах, но ни разу не видел, чтобы придатки кожи измерялись линейкой. Измеряют всё: расстояние между звездочками от погона до шеврона, биссектрису эмблем на воротнике, расстояние от земли до пола шинели, но вот длину волос – ни разу, хотя это проще простого. Поднимите ваш волос на лобной части головы, а теперь на теменной, да не спешите, я записываю!

А нападение в тот раз так и не состоялось. И на совещания я больше не ходил.

– У вас сколько больных в отделении, Вячеслав Иванович?

– Двадцать два, товарищ подполковник.

– Завтра поедете в Моздок старшим врачом на санитарном поезде. Получите выписки и формы 100 у Татьяны Васильевны, сухой паёк на продскладе, командировочную у Зои Владимировны. Эвакуация на станцию начнется в шесть утра. Своих больных на время отсутствия передадите Олегу Петровичу.

Я был скорее рад, чем нет, свалившейся на меня оказии. На пару дней вырваться из жарких объятий августовской Ханкалы – что может быть лучше, когда до отпуска ещё очень далеко! Чтобы побегать по окраинам Моздока, наконец-то выкупить заказанный пару месяцев назад столитровый аквариум, сходить на рынок с адекватными ценами на овощи-фрукты, отправить без цензуры письма домой и позвонить друзьям-родным на «большую землю». Да и просто вспомнить про мирную жизнь всегда полезно. Не скажу, чтобы я по ней скучал, но все же иногда накатывала ностальгия.

Бронепоезд по маршруту Ханкала – Моздок курсировал ещё с 2000-года.

В половине седьмого наша колонна, состоящая из зелёных ПАЗиков, выдвинулась из госпитального двора по пыльной дороге на станцию. Эта была не первая эвакуация, да и я уже не впервые ездил на бронепоезде, поэтому все действия были отлажены до автоматизма. Вскоре пассажиры в бинтах и спальниках заняли два плацкартных вагона. Кому-то поставили капельницы, кому-то сделали инъекции, сменили повязки, и провожающая команда отбыла восвояси. На Рампе привычно шла бойкая торговля пивом, жареными окорочками и колбасой вперемешку с турецким золотом и предметами первой необходимости. Прозвучала команда старшего поезда «По вагонам!», и мы неспешно тронулись в путь-дорогу.

Поезд привычно останавливался на полустанках, солдаты сопровождения выходили покурить и набрать воды, ну а я занимался осмотрами, измерял температуру, давление да отвечал на вопросы пассажиров. Работа была несложной и напоминала скорее фельдшерскую, чем врачебную: всё же самых тяжёлых больных, к примеру, тех, кто находился на ИВЛ, продолжали на свой страх и риск эвакуировать по воздуху. В помощь мне были выделены две бойкие медсестры и три санитара из числа выздоравливающих солдат, которые вместе со мной постоянно находились в движении. Восемь часов пролетело как один, и вот моздокский полустанок уже принимал наш эшелон.

Рынок уже закрылся, поэтому в этот раз я остался без аквариума. Заказал осетинские пироги с сыром, свеклой и шпинатом, купил сладостей в суточном магазине, пробежался с часок по ночным тропинкам пригородной степи, несколько часов поспал в палате неврологии, приспособленной под ночлег гостей, и в шесть утра «Железный Феликс» выдвинулся в обратный путь с той же скоростью. Кто-то считает, что на «Илье Муромце» ездить комфортнее, но я не заметил разницы. На обратном пути время тянется медленнее, так как бродить по пустым вагонам неинтересно, а пить пиво с попутчиками на сей раз не хотелось. Но благо, что удалось прикупить свежих журналов и газет и узнать, чем живут на «большой земле».

Это был последний рейс санитарного бронепоезда, так как на следующий день в моздокский госпиталь въехал КамАЗ с тротилом в кузове, и лечебного корпуса на пять этажей не стало. Как и всех, кто оказался внутри.

Так бы и продолжалась моя работа. Будни, выходные – всё одно, за исключением того, что в выходные не надо строиться и надевать военную форму с берцами. Но что-то в душе подсказывало, что наступила пора жизненных перемен.

В госпитале нас осталось двое тех, кто находился в Чечне с апреля 2000 года – я и коллега-травматолог, к которому я очень хорошо отношусь. Он прибыл по распределению на неделю позже меня. Под чеченскую компанию их готовили по ускоренному курсу обучения, и выпуск состоялся на три месяца раньше обычного. Поначалу работал хирургом в медицинском батальоне, а когда открылся госпиталь, перешёл туда травматологом. Вместе с ним мы проходили интернатуру в Ростове в 2001 году, а когда меня выгнали из общежития, он предложил мне разделить кров, арендуя двухкомнатную квартиру. В свободное время занимается компьютером, который является самым лучшим в госпитале из‐за систематического апгрэйда: стрелялки, квесты, симуляторы, стратегии. Последний довесок – патч из игры «Мафия», где необходимо «замочить» как можно больше прохожих на улицах Нью-Йорка начала ХХ века, уйти от мафии и полиции, используя современное авто и вооружение.

Перед тем как уезжать из Питера, первого апреля я решил, что буду поступать в академию в текущем году. Сообщил об этом Наде, сказав, что это не первоапрельская шутка. Оказывается, всё достаточно просто: собрать пакет документов, подготовить личное дело и привезти их в приёмную комиссию до первого июня. Частично к этому решению меня подталкивал мой бывший преподаватель на кафедре подводного плавания, земляк и опытный спортсмен. Я ходил в камеру гипербарической оксигенации, которой он заведовал. Его товарищ был председателем приёмной комиссии и дал добро на то, что примет мои документы, как только они будут готовы. Срок подачи документов истекал тридцатого марта, а рапорт на поступление требовалось написать до первого января года поступления. Его уверенность в том, что я отслужил своё в «горячей точке» и пора потребовать от государства должное, передалась и мне.

Но как только я вернулся в Чечню, у меня появились сомнения в принятом решении. Я боролся с ними на протяжении полутора месяцев. Прежде всего пугала экономическая незащищённость: к хорошему быстро привыкаешь, вот и я привык, что могу не считать дни до получения денежного довольствия и не экономить на еде. К тому же я долго создавал вокруг себя комфорт и уют, как для работы, так и для отдыха. Последним штрихом стала установка кондиционера. А неизвестность и неопределённость трёхлетнего обучения только усиливала мои колебания. Но если вдуматься, те же сомнения терзали меня ещё в 2001 году, когда я впервые подготовил документы в клиническую ординатуру академии, а главный психиатр округа предложил мне иной вариант развития событий, о котором я нисколько не жалею.

В ночь с десятого на одинадцатое мая я решил, что утром пойду к командиру согласовывать вопрос о моём поступлении. Что произошло той ночью? Я проснулся, и мне стало страшно, от того, что слышны выстрелы орудий, от того, что дом, в котором я живу, могут взорвать. Соседи мои перестали ночевать в квартире. Сон не приходил. Я перешёл спать в кабинет, но и там лишь после нескольких глотков коньяка смог забыться. Ведь неизвестно, где безопаснее. Уже не первый день нам твердили о бдительности. Но охрана, состоящая из бойцов-контрактников соседнего мотострелкового полка, не проявляла её. Будучи дежурным по части, я не раз замечал, что часовые на посту спят или нетрезвы, что патрулирование госпитального городка не проводится. Как-то я даже выявил путь поступления водки в госпиталь. Этим путём оказалась машина морга, которую, естественно, никто не досматривал на КПП, и она вместе с грузом 200 провозила водку, распространяющуюся тут же, в морге, как среди больных, так и среди охраны.

Единственное, что осталось – это ежесубботние тренировки по отражению атак террористов. Тренировка заключалась в том, что в шесть утра звучал громкий и протяжный ревун, окружающее пространство заполнялось густым и едким дымом, радиоэфир подавлялся средствами радиоэлектронной борьбы, мы хватали вещмешки и бежали получать пистолеты, после чего занимали оборонительные позиции. Об этом сообщалось в пятницу вечером, чтобы никто не проспал. Хотя, если посыльный не постучит в дверь, ревун можно и не услышать. В масштабе гарнизона это выглядело грандиознее: задействовались техника, авиация, собаки.

Командир пригласил меня в кабинет. Наверное, он подумал, что я ещё нахожусь в состоянии раздумий, и решил отговорить меня. Ведь месяц назад я ему рассказывал о своих планах и о том, как «тяжело» живут офицеры нашего госпиталя, поступившие в академию в 2004 году: один из них подрабатывал сторожем на типографии, другой не мог найти работу.

Но не идти вперёд – значит идти назад. За два дня я оформил учебное дело, личное дело, собрав все необходимые справки, и затем сообщил личному составу отделения о моём решении. Судя по лицам, новость их ошеломила. Никто не хотел вставать и уходить из моего кабинета. Я постарался поддержать их словами, как мог. Они, разумеется, не догадывались о моих переживаниях и борьбе. Хава – сестра-хозяйка – плакала, не могла поверить услышанному и несколько дней ходила сама не своя.

Как и в прошлом году, я посадил вьюнок и бархатцы. Друг привёз мне шесть прекрасных кустов селекционных роз из питомника, и наши клумбы стали самыми красивыми в госпитале. Я напряг контрактников, и они не хуже срочников участвовали в трудотерапии: помогали делать ремонт в отделении, косили траву, облагораживали газоны и собирали мусор. Некоторые считали, что я готовлюсь к отъезду, раз стал много фотографировать, но это скорее оттого, что у меня появилась новая игрушка.

На следующий день я решил распродать все свои крупногабаритные вещи, а увезти только книги, подарки и одежду с обувью. Что тут началось! Кабинет превратился в проходной двор – магазин, от желающих прикупить не было отбоя. Дополнительно я повесил в гарнизоне объявления о продаже рыбок, аквариумов, попугая, клеток для животных. Параллельно собирал вещи-книги, которые уместились в шести картонных ящиках. Так за два дня я подготовился к тому, чтобы выехать в отпуск за 2004 год и отвезти свои документы на подпись к начмеду и главному психиатру округа. Попутно решил подать документы в квалификационную комиссию для присвоения первой категории врача-психиатра.

Когда я посмотрел на то, что требовалось перевезти, возник немой вопрос – как? Ведь необходимо ещё сделать остановки в Ростове-на-Дону, Москве. На помощь пришёл друг-сослуживец по батальону РЭБ. Два года назад его уволили из Вооруженных Сил по дискредитации, и он открыл своё дело в Моздоке. Сначала это был продуктовый ларёк, теперь – магазин. Он восстановился через суд, получил моральную компенсацию, пожелал снова служить, но начальник отдела кадров 42-й МСД его не взял.

Как-то он был у меня в гостях и попросил совета. Говорит, что всю жизнь хотел работать доктором, ещё лучше – военным. Я ему сказал, что это требует специальных знаний. Хотя вспомнился фильм с Ди Каприо и Том Хэнксом «Поймай меня, если сможешь»: в этой киноленте Ди Каприо выступает мошенником по подделке чеков, присваивая себе различные амплуа – доктора, пилота самолёта, адвоката. Спилберг снял фильм на основе реальных событий. Действительно, большинство людей готовы видеть нас теми, кого вырисовывает их воображение согласно каким-то стереотипам. Главное – изучить эти стереотипы, и при определённом таланте гарантирован успех.

Подумав, я предложил ему стать военным психологом. Я часто задумывался над тем, какую роль исполняют психологи в Вооруженных Силах РФ. Ведь до 1998 года их практически не было, пока Министр Обороны не издал приказ № 440, и теперь их пруд пруди. Но оно и понятно. Советская система воспитания развалилась, и надо было как-то переквалифицировать вчерашних замполитов. Вот и решили, что, создав университет военной психологии, можно решить одновременно несколько дел. Однако Министерство как-то не учло, что психологами за три месяца не становятся, шаблоны, нажитые за десятилетия системы, не изменить росчерком пера, ну и самое главное – трудности существования человеку создаёт прежде всего его окружение, а уж потом он сам себе.

Впрочем, я отвлёкся. Итак, загорелся мой товарищ идеей стать психологом. И так сильно, что решил изменить себе паспорт, данные, личное дело и сделать пластическую операцию, чтобы претворить мечту в жизнь. И никакие мои разубеждения и материальные затраты его не останавливают. Как оказалось, он давно читал книги по психологии, самостоятельно изучал гипноз и прочие техники. Я поначалу заподозрил здесь дебют эндогенного заболевания, но затем остановился на психопатии.

Действительно, я сильно отвлёкся, но больно уж случай интересный, чтобы о нём не рассказать. Он пообещал, что доставит меня вместе с вещами к поезду на личном автомобиле, минуя все кордоны. Я согласился. Но когда погрузили коробки в машину, оказалось, что уже поздно, и он перенёс отъезд на следующий день. Ночью он пришёл ко мне в гости навеселе. Попросил помощи – вызволить из военной комендатуры друга, который попал туда за драку в нетрезвом состоянии. Оценив ситуацию, я понял, что утренний отъезд может затянуться. И поэтому, когда утром дали эвакуацию, решил стартовать во Владикавказ налегке, взяв с собой сумочку с документами и фотоаппарат. Вещи он пообещал переслать багажом отдельно.

В полёте я усиленно фотографировал через открытый иллюминатор пейзажи, горы, бурные мутно-коричневые реки. Как потом сказал мне мой попутчик Алексей – начальник патологоанатомического отделения госпиталя, – это делать запрещено. «Если лётчики увидят, то набьют морду». Это у них примета такая. Но я не знал.

Во Владикавказе на аэродроме Гизель мы сделали посадку, сгрузив раненых и больных на подъехавшие госпитальные «санитарки». Алексей, наняв таксиста, уехал решать свои дела в город. Он намеревался отправиться поездом до Ростова. Лётчики выдвинулись в город за беслановской водкой и осетинскими пирогами, а я остался загорать на взлётном поле. Через час-два борт должен был отправиться в Моздок, где есть возможность улететь в Ростов, бесплатно воспользовавшись услугами военно-транспортной авиации. Но через два часа сказали, что вылет задерживается на неопределённое время, и планы пришлось скорректировать на поезд.

Так как до города было недалеко, пять километров, а я был налегке, то решил идти пешком: таксисты брали за свои услуги неимоверно много, двести-триста рублей, да и вид у них был подозрительный. Но когда я проходил мимо их стоянки, три водителя в спортивных костюмах стали настойчиво зазывать меня к себе в салон. На мои замечания относительно дороговизны их услуг и того, что через два километра трасса, где я могу сесть на автобус, они реагировали с горячим кавказским пылом, и их настойчивость стала перерастать в пожелания-просьбы, подкормленные нецензурной бранью. Если бы я ещё не был в поле зрения других пассажиров-военных, находящихся на взлётке, то, возможно, они и усадили бы меня в салон. Стараясь не конфликтовать и вежливо отвечать на хамские выпады, я продвигался в сторону трассы. В спину мне прокричали: «Брат, ты далеко не уедешь. Ты ещё не знаешь, что такое рэкет-мэкет. На вокзале везде наши ребята, и они тебя встретят…» Я нутром почуял, что нахожусь в опасности. Мозг лихорадочно искал выход, а ноги потихоньку семенили: надо бы размяться, ведь неизвестно, чего ждать впереди. Пока я мирно трусил по обочине, меня обогнала их шестёрка с затемнёнными стеклами. Когда до трассы оставалось пятьсот метров, я увидел всю троицу с битами в руках, разминающуюся в придорожных кустах.

Сменив курс на 180 градусов, я рысью двинулся в сторону аэродрома. Оглянувшись, увидел две преследующие меня машины. Понимая, что по шоссе от их назойливости не уйти, я галопом помчался по полю, перепрыгивая через канавы и кочки. Машины разделились: одна следовала за мной, другая отрезала путь к аэродрому. Вспоминались кадры из американских боевиков. Впереди, метрах в шестистах, маячил забор с колючей проволокой какой-то эмчеэсовской части. Не знаю, за сколько минут-секунд я пробежал этот отрезок, но ни колючка, ни проволока МЗП не смогли остановить моего завершающего прыжка. Очутившись в относительной безопасности и рассказав рабочим о сложившейся ситуации, я решил, что пора вызывать подмогу – в одиночку не справиться с этой бандой. Приехал товарищ-коллега – председатель военно-врачебной комиссии, выпускник академии, на два года старше меня, со своим замом, оба с битами для гольфа. Они предложили подмогу в виде местных фээсбэшников, но я отказался, так как общение с Владикавказом могло затянуться на длительное время. Попросил лишь доставить меня в безопасное место и сопроводить к поезду Владикавказ – Москва. В 38-м ВВК, где ожидал отъезда, встретил своего коллегу, патологоанатома (их судебно-медицинская лаборатория соседствовала с комиссией). Выпили водки, которая так и не сняла напряжения. С ним тоже произошла занятная история: таксист, которого он нанял на аэродроме, привёз его на главпочтамт, где он оказался в окружении милиционеров из уголовного розыска. Последние были в чине сержантов и непременно хотели арестовать офицера медицинской службы. Но таксист «спас» его, как потом выяснилось, за круглую сумму.

Вместе путешествовать спокойнее и веселее, поэтому мы решили не расставаться до Ростова. Его друзья, надев милицейские камуфляжи и минуя милицейские кордоны, препроводили нас к вагону, попросив доставить ростовским коллегам два ящика дешёвой, безакцизной беслановской водки. А чтобы линейная милиция нас не трогала, выписали на водку направление, в котором сообщалось, что водка содержит в себе возбудитель лейшманиоза и требуется её изучение в окружной лаборатории. Не думаю, что кто-то из милиционеров знает, что это за заболевание, но конфисковывать побоятся.

Утром мы оказались в Ростове. Дорога выдалась на редкость спокойной. Линейные милиционеры особо не докучали. В вагоне ехали одни военные, большая часть из которых была навеселе. Мы же решили не встревать в зазывающие нас компании и читать литературу. В Ростове коллегу встречала жена с другом, и поэтому обошлось без общения с местными представителями правопорядка.

После состоялась почти двухчасовая беседа с главным психиатром округа, где он рассказал окружные новости. Он явно не хотел отпускать меня в академию, предлагая в качестве альтернативы место начальника психиатрического отделения во Владикавказе, начальника психиатрического отделения в ростовском МОСНе (медицинский отряд специального назначения), судебного психиатра на базе окружного госпиталя. Но о существовании этих вакансий я знал уже давно и для себя решил, что раз решил поступать, то надо действовать. Также он рассказал историю о том, как ФСБ провела спецоперацию на территории ординаторской психиатрического отделения. Маски, автоматы, наручники, видеокамеры, меченые купюры – сюжет для криминальной хроники. Дело было так.

Жил-был солдат. У него была судимость за драку (избил отца любимой девушки). Поскольку он имел статью, то по окончании срока попал служить в стройбат. Но так как в стройбате все либо уголовники, либо полуинвалиды, а работать кому-то надо, то он попал в касту «рабочих». Последнее он делать не привык. Стали его деды воспитывать. Через две недели такого бытия он подался в бега. Так и бегал почти шесть месяцев по территории Ставропольского края да Ростовской области. Мама решила ему помочь и через комитет солдатских матерей отвела его в прокуратуру. Вспомнила, что он у неё в детстве был нервный, громко плакал да часто просыпался. И решили его направить к психиатру. Здесь у солдата было два пути. Первый – если психиатр скажет, что он психически здоров (большинство детей плачут и плохо спят в определённом возрасте), то попадет он в дисциплинарный батальон, а если ещё чего-нибудь и украл во время бегов, то за решётку. Второй путь – если психиатр скажет, что он психопат, который декомпенсировался в условиях враждебного для него окружения, то его признают ограниченно годным к военной службе, выплатят денежную компенсацию и демобилизуют через месяц-два нахождения в стационаре. Естественно, что по второму пути можно списать почти все строительные войска России, учитывая их отягощённый анамнез и агрессивное макроокружение, которое так влияет на их декомпенсацию. Всё это относится к пограничной психиатрии, где грань между здоровьем и болезнью достаточно зыбкая и порою не видна невооруженным глазом, и только опыт врача-психиатра может определить её. Мама и солдат решили пойти по второму пути и подкрепили своё желание мечеными купюрами и последующим театральным представлением. В России каждый день что-то взрывается, гибнут люди, страна продаётся по частям, миллионы наркоманов. Неужели нет другой, более достойной работы?!

Когда хожу по Питеру, в глаза бросаются настенные объявления. «Требуется грузчик. Зарплата 11000 рублей». Завидую грузчикам. Зарплата полковника, профессора, доктора медицинских наук, главного психиатра Министерства Обороны РФ составляет 11000 рублей. Парадоксы современного общества. Как-то читал военно-медицинский журнал конца XIX века. Тогда государство действительно заботилось о своих гражданах: лейб-медик получал 400–500 рублей месячного жалования, ему полагалась прислуга, отдельно выдавались деньги на питание, заготовку дров, оплату газа, съём жилья (в России существовало шестнадцать регионов, по которым индексировалась аренда). А сейчас продовольственный паёк оценён в 600 рублей (на 20 рублей в день можно купить одну булку хлеба, поллитра молока). Аренда жилья до 01.01.2005 г. оценивалась в 600 рублей, сейчас, после отмены льгот, она составляет 1500 рублей (50 у.е.). Притом, что стоимость однокомнатной квартиры в городе равна 200–300 у.е. Большинство моих знакомых офицеров подрабатывают охранниками на автостоянках, ночными продавцами, наклеивают этикетки на жевательные резинки… И каждый из них даёт расписку о том, что ознакомлен с приказом Министра обороны о запрещении иного вида деятельности. Рассказали случай, когда одного врача, который подрабатывал в больнице города, увели из ординаторской в наручниках, устроив показательный суд.

Опять отвлёкся. Возращаюсь к поступлению.

Дальше был визит к секретарю аттестационной комиссии. Он забраковал почти все мои документы, так как пришли новые стандарты оформления, и отныне требовалось писать в выводе вместо «достоин получения первой категории врача-психиатра» фразу «достоин присвоения первой врачебной категории по специальности «психиатрия»». Вторым минусом оказалось отсутствие восьмилетнего психиатрического стажа. Но здесь всё должно было решить голосование комиссии, которое планировалось через неделю, так что у меня было время всё доработать. Но в Чечню ехать никак не хотелось, особенно после таких бурных событий. Благо что оттуда выезжала наша бухгалтерша и привезла мне необходимые бланки. Два дня ушло на переработку отчёта. Когда же состоялось заседание аттестационной комиссии, то одним из минусов, за которые уцепился председатель, явилась неуставная причёска. Иногда задаю себе вопрос: почему женщинам-военнослужащим не делают замечаний по этому поводу? Но здесь за меня заступился мой шеф, сказав, что я нахожусь в отпуске, и комиссия проголосовала единогласно.

Рапорт у начмеда округа был подписан без особых сложностей. Он, оказывается, помнил, что я хотел поступить в ординатуру, и пожелал мне удачи, чего не скажешь о других старших офицерах медицинской службы округа. Встретился один из бывших начмедов 58-й армии. В 2001 году он предложил мне сдать пятьсот рублей на ремонт штаба армии, купить препараты для офицера кадров армии и камуфляж для себя: якобы в том, в чём я прибыл, зайти к зампотылу армии никак нельзя (а последний ещё и проверил, уставное ли на мне нательное бельё). Сейчас же ему явно не понравились моя «гражданка» и причёска.

Неделя в Ростове пробежала быстро. Жил всё это время в ординаторской психиатрического отделения окружного госпиталя. Готовил документы, смотрел и консультировал больных. Съездил на два дня к друзьям в Краснодар (это пять часов на автобусе от Ростова). Когда же всё было улажено, отправился в Москву, где пробыл девять часов, и ночью поезд уносил меня к берегам Невы.

Документы в академию приняли без особых хлопот. ГВМУ (главное военно-медицинское управление) дало разнарядку на этот год на пять психиатров, а пока документы подал лишь я один. На кафедре уволилось восемнадцать врачей, и там катастрофически не хватало рабочих рук, так что думаю, у меня будет возможность не сидеть без дела.

Второй задачей было пройти полуторамесячный цикл суггестивной психотерапии на кафедре психиатрии. На него я опоздал на четыре дня, у меня было одно командировочное удостоверение вместо положенных двух и не было заявки из медицинской службы округа. В течение трёх дней руководство факультета меня не воспринимало и под различными предлогами мне отказывало. И лишь после того, как я собрал все необходимые справки, поступил звонок от начальника учебного отдела академии, мне выписали пропуск и дали добро на посещение занятий. Смешно, когда видишь такие препоны для обучения.

Зато через день после зачисления меня поставили в гарнизонный патруль по Невскому проспекту. На все отговорки, что у меня нет уставной обуви, портупеи, моей форме десять лет и у меня проблемы со здоровьем, возникающие при длительной ходьбе, заместитель по воспитательной структуре никак не реагировал. В качестве альтернативы мне предложли пройти ВВК для определения категории годности к военной службе и в случае чего – уволиться из ВС РФ по болезни. Смешно было слушать его доводы, когда он читал мою справку (выданную в поликлинике академии) и рапорт с просьбой освободить от исполнения служебных обязанностей по болезни.

Вместо патруля я дважды сходил в наряд дежурным по факультету. Одно из дежурств было за два дня до экзамена. Дело было к вечеру. Отпустил я своего помощника отдыхать, а сам сел работать на компьютере, параллельно неся службу. Выходной день. Большая часть проживающих офицеров, гражданских врачей отмечает пивной фестиваль, проходящий под брэндом «Белые ночи», и мало реагирует на то, что после двадцати трёх отбой, а завтра рабочий день. Когда становилось очень шумно и отвлекало от работы, я делал замечания. Некоторые из них пытались выяснить со мной отношения (а дело было уже за два часа ночи). Ответственный офицер по факультету – он же воспитатель – по телефону предложил не вмешиваться и утром написать рапорт с указанием фамилий (как будто кто-то скажет свою фамилию). После трёх я лег отдыхать, оставив за себя помощника, но уснул только в пять часов. В четыре часа я, не выдержав, позвонил дежурному по академии с просьбой выслать патруль и утихомирить особо буйных, на что тот предложил принять выжидательную тактику (мудрое решение). Как потом мне рассказывали, эти обучающиеся врачи из категории офицеров запаса накануне устраивали разборки между собой с использованием холодного оружия.

Проснувшись в семь, я ушёл завтракать в кафе на пять минут раньше графика. Пришёл начальник факультета. Первыми его словами после моего доклада о происшествиях было «уволить всех», а мне предложено «собирать чемодан, так как я вынес сор из избы…» И это продолжалось до пяти вечера – времени приёма-передачи дежурства. Я писал объяснительные, рапорта, выслушивал всякие неприятности от трёх его заместителей, получил «строгий выговор». Затем мне запретили смену дежурства, пока я не выселю из общежития трёх зачинщиков пьяного дебоша, которые в это время где-то опохмелялись. В ответ я отправился в город на их поиски, которые закончил дома просмотром фильма.

Следующей задачей был поиск работы. Обошёл места курсантских приработков. Внимание привлекла психбольница строгого и интенсивного наблюдения. Зарплата там хорошая, но, чтобы я мог устроиться врачом, попросили справку о том, что я военнослужащий в отставке. В СИЗО берут наркологом, на полставки, зарплата – полторы тысячи рублей. Съездил на подстанцию скорой помощи, обеспечивающую вызовы психиатрического профиля. Здесь та же история со справкой. Стал искать работу через Интернет, биржу труда. В большинстве мест останавливало то, что я слушатель дневного отделения. Посетил частную наркологическую клинику, где обещали зарплату от тысячи у.е., но их в первую очередь интересовало, есть ли у меня автомобиль, а потом уже специализация и места работы. Конечно, можно купить подержанный автомобиль и права в Грозном, но с этим всегда успеется. Водить машину я не люблю. По моим наблюдениям и немногочисленным поездкам по городу – везде сплошные пробки, а наличие машины создаёт массу проблем с обслуживанием и содержанием. На моё предложение ездить на велосипеде последовала ироничная улыбка. Через две недели не очень интенсивных поисков через биржу труда я наткнулся на вакансию психиатра-нарколога в детской инфекционной больнице, на которой и остановился.

Получил от друга из Моздока вещи и с 01.06.2005 г. возобновил тренировки. Совершаю пробежки по десять-пятнадцать километров. Сначала трудности были в том, чтобы найти трассу и место для пробежек. Но затем, исследуя карту, я отыскал в трёх километрах от дома большой парк – Екатерингофский, три километра по периметру. Там и тренируюсь. Часто бегаю от академии на работу (Васильевский остров) или от дома на работу. Если сравнивать время, затрачиваемое на общественный транспорт и время бега, то последнее меньше. Единственное – возникают проблемы с душем и переодеванием, но и они решаемы. Вовлёк в свои тренировки Надю, и теперь она почти каждый день пробегает пять километров.

Участвовали в трёх соревнованиях в июне: кросс 15 км в Гатчине, кросс 15 км в парке ЦПКиО и марафон 42 км 195 м «Белые ночи» со стартом и финишем на Дворцовой площади. Надя бежала соответственно 5 и 10 км. Марафон пробежал плохо. Последний раз стартовал на этой дистанции три года назад, ещё до травмы колена. Решил, что буду бежать в одном темпе, со средней скоростью 4 мин./км. Так и начал. Участников в этом году было немного – 400–500 человек на марафоне. На втором километре нашёл попутчика из Тверской области, с которым продержались до 15 км, а далее решил пойти в отрыв. Увидел на повороте знакомых по прошлым забегам и начал наращивать темп, в итоге четвёртая пятёрка вышла на 17:30. За эти 150 секунд выше графика я поплатился после двадцать пятого километра жесточайшим образом. Ноги стали отказывать, сознание сузилось, а голова кружилась. С бега перешёл на шаг, но и это давалось с трудом. Один из милиционеров, обеспечивающий пробег, спросил у меня: «Парень, ты умираешь?» Это прибавило мне сил, но ненадолго. Так я и боролся оставшиеся 17 км, чередуя бег с ходьбой и считая оставшиеся километры. Никогда мне не было так тяжело в летних марафонах. Порывался несколько раз сойти с дистанции, но осознание того, что за этим последует ещё больший дискомфорт, было сильнее, и я пересёк финишную черту на автопилоте. Два предыдущих соревнования на 15 км оказались более удачными.

Давно я не был в Питере в период белых ночей. Первые несколько дней адаптировался к постоянному дню и удивлялся, как это после одиннадцати вечера может светить солнце, но потом привык и даже вечерние тренировки перенёс на ночные часы, когда на улицах меньше транспорта и людей. В первый день даже потерялся во времени. Несколько раз купался в Финском заливе и Неве. Вода, конечно, холодная. Однажды в выходной загорали на побережье, даже немного сгорели. Климат умеренно тёплый, жара не балует. Хотелось бы съездить на юг, но когда – не знаю. В больнице взял полторы ставки, работать некому. На тринадцатое июля запланировал отъезд в Ханкалу по окончании отпуска. Хочу взять ещё один отпуск до первого сентября. Может быть, в августе удастся выкроить недельку, и мы приедем в Киев.

В свободное время ездим на природу. Посетили театр комедии имени Акимова, где гастролировали московские артисты Алентова и Меньшов. Спектакль вызвал скорее разочарование: от таких мэтров сцены мы ожидали большего. Посетили в Эрмитаже выставку художников-импрессионистов. Занятно было наблюдать не только за картинами, но и за посетителями, которые на три четверти были представителями других государств. Сходили на выставки «Военно-морской салон 2005», «Аврора». Разводим цветы. Сменил аквариум на новый, объёмом сто двадцать литров.

В академии проходили различные съезды и конференции. Вход на первый в России конгресс военных врачей стоил пятьсот евро. О нём я узнал от товарищей, обслуживающих это мероприятие. Посмотрел фотографии, сделанные на показных учениях в Красном Селе. Поразила транспортировка раненого вертолётом за лямки по воздуху. Такое можно увидеть только на учебном полигоне. Российские офицеры могли оплачивать сто евро за один день посещения, даже если была необходимость выступить с научным докладом. Из средств массовой информации следовало, что иностранцам понравилась методика оказания медицинской помощи в ВС РФ и подготовка военных медиков в академии. В других государствах на военных врачей переучивают гражданских, что не всегда получается и требует определённых затрат.

Прошёл Съезд военных психиатров и Всероссийская конференция психиатров. Удалось присутствовать и увидеть элиту психиатров России. Конечно, и здесь всё подчинялось рынку и фармакологическому бизнесу, который диктовал свои условия, но в меньшей степени, чем на прошлогодней конференции в Москве. Сходил на защиту диссертаций коллег-психиатров, неврологов. Послушал и ещё больше убедился в том, что защищаться просто необходимо.

Был на Дне города. Толпы народа, после того как в карнавальном шествии прошли по Невскому проспекту, оккупировали ближайшие лавочки, газоны, подворотни, кафешки. Музыка. Пиво лилось рекой. В киоске я насчитал семьдесят его видов!

Ни одна радиостанция не сообщила о том, что проходит ежегодный международный марафон и центр города будет закрыт для проезда автомобилей, да и афиш по этому поводу я не видел. Призовой фонд марафона составил двадцать тысяч у.е. Большая часть его была предоставлена муниципалитетом Милана. А о том, что в городе пройдёт пивной фестиваль, трубили целый месяц. Муниципалитет выделил для этой цели миллион рублей (тридцать пять тысяч у.е.) и целый остров со стадионом, который на этот день переименовали в Пивной. Прошёл концерт известных поп-музыкантов. Сам губернатор прибыл на его открытие.

В августе решил поработать на кафедре психиатрии в академии. Большая часть врачебного коллектива находилась в отпуске, клиника была урезана до двух отделений, но продолжала испытывать дефицит врачей. Как оказалось, это время прошло не зря. Пролечил пятерых больных различного спектра психиатрической патологии: солдатика, вскрывшего вены (с подобным частенько сталкивался на Ханкале), отставника-майора, запившего «от хорошей жизни» и подсевшего на текилу, героинового наркомана, самостоятельно лечившего себя в течение трёх месяцев (это уже было интересно, так как наркомания для Чечни скорее нонсенс)… Далее была женщина, отравившаяся капсулами для похудения «Жуйдэмэн», активно рекламируемыми средствами массовой информации. За три месяца она похудела на двадцать килограммов, самостоятельно увеличив дозировку вдвое, но при этом у неё развились параноидная симптоматика в отношении мужа, коллег на работе и слуховые галлюцинации. В отделение её внесли на носилках, так как самостоятельно передвигаться она не могла, аппетит у неё появился лишь на третий день после начала инфузионной терапии.

Особого интереса заслужила больная, которой я вначале выставил обсессивно-компульсивное расстройство, но затем на врачебном консилиуме была обнаружена субпсихотическая симптоматика, и диагноз изменили. Хотя я до сих пор не уверен в правильности диагноза. Симптоматика очень хорошо редуцировалась на плацебо-терапии. Инъекции аскорбиновой кислоты были снотворным, инъекции витамина В1 – снимали страхи и тревогу, которые возникали по малейшему поводу. Больная была интересна и по другим причинам. Она работала директором компании по отбору персонала в другие компании. Осмотр академическим психологом завершился вердиктом: «Невысокий уровень интеллекта, нарушение способности к абстрагированию и синтезу окружающей информации». Но, беседуя с ней по часу-полтора ежедневно, я не мог согласиться с этим. Перепроверил и оказался прав. По-видимому, это было лишь частью игры истероидной личности.

Первая беседа началась с вопроса: «Доктор, а вы читали мою книгу? Её принесёт мой муж. Там всё написано о моём детстве, юношестве, и я думаю, причину моих страхов (у неё была клаустрофобия и боязнь метро) нужно искать там». Так продолжалось почти всю неделю. Страхи то уходили, то приходили. Навязчивости заключались в том, что любой поступок должен был быть запланирован и записан на клочке бумаге или в электронном органайзере. Отсутствие галочки о его выполнении не позволяло перейти к следующим. Я проводил некую комбинированную психотерапию больной и супруга, как вместе, так и по отдельности, используя свой потенциал по максимуму. Признаюсь честно, нередко я чувствовал себя словно на каком-то экзамене, где мне приходилось решать массу загадок больного разума. Часто привлекал Надю, пересказывая ей сюжеты разговоров, бесед, и её советы метко попадали в цель. Всё это напоминало борьбу «врач-больной». Иногда я уходил с работы с ощущением поражения. Но затем я решил прекратить умничать и стал использовать в своей практике жёсткий, директивный стиль. Это подействовало. Я ощутил облегчение и почувствовал, что наконец-то добился рапорта. И к концу недели пребывания в клинике она попросилась на выписку. Причиной заболевания, с её слов, послужило невнимательное отношение мужа к её личности. В последующем дважды мне звонили с просьбой помочь советом, «какой препарат выбрать» и «как себя вести».

Работа на кафедре совпала с началом работы в частной клинике. Порою в течение дня необходимо было бывать в трёх местах. Пришлось ограничить тренировки, так как времени катастрофически не хватало. Но от такого плотного графика я получал удовольствие. Одновременно это послужило репетицией перед тем, что меня ожидало. Главное – не перепутать бейдж на медицинском халате и согласовать время, чтобы больные-клиенты не пересекались.

Во второй декаде августа решил взять отпуск за свой счёт. Как пишут японцы, для восстановления сил необходимо одинадцать суток отдыха. Мы купили билеты на автобус и выдвинулись в одну из прогрессивных европейских столиц – Киев. Надя открывала для себя этот город, и я вызвался быть для неё гидом. Тем более что Киеву есть чем гордиться, а по красотам и достопримечательностям он не уступает ни Москве, ни Санкт-Петербургу. Чистота улиц, городской простор, отсутствие чересчур пристального внимания со стороны милиционеров и напоминаний о возможности терактов, ухоженность зелёного фасада. Это и многое другое оставляло приятное впечатление от родного города.

Киево-Печерская лавра, Майдан Незалежности, парк отдыха в Гидропарке, озеро Тельбин, водные прогулки по Днепру со встречей заката на воде, Подол и знаменитый Андреевский спуск, Киевский зоопарк, который даст фору любому аналогичному российскому заведению, уютные городские кафе, Хрещатик, Ботанический сад, подземные магазины Метроград и Глобус, Бессарабский рынок… Это далеко не полный перечень того, что нам удалось посетить за десять дней. Хотелось, конечно, многого, но время и обстоятельства поджимали. Один друг пригласил на одесское побережье, но не было билетов, другой звал во Львов на пробег, посвященный Дню Незалежности Украины, но мне хотелось увидеть столичный размах празднования. Конечно, некоторые из речей товарища Ющенко в адрес граждан Украины мне не понятны. Ведь Украина – это не четырнадцать лет независимости и не полгода его правления, а по его словам выходило именно так. А потом он и вовсе полностью перемешал историческую хронологию.

На эту тему у нас с папой разгорелись жаркие дебаты. Я ему доказывал, что смена верхушки не приводит к изменениям в общественно-экономической формации. Кому-то нужна была приватизация, кому-то коллективизация, теперь реприватизация, и так будет продолжаться бесконечно долго. Возможно, лет через двести мы придём к коммунистическим идеалам или коллективному разуму, и потребности будут удовлетворяться необходимостью.

С первого сентября началась учёба в клинической ординатуре по специальности «психиатрия» на базе кафедры и клиники психиатрии. Учёба рассчитана на три года. Времени более чем достаточно. Планов много. Осуществятся они или нет – будет целиком зависеть от меня. Рассматриваю обучение как необходимый жизненный этап. В моих знаниях немало пробелов, которые требуется восполнить. В науке психиатрии происходит так много нового, что я, несомненно, где-то отстал из-за моей вынужденной информационной депривации.

Но я приступил к исполнению обязанностей слушателя ординатуры лишь с двенадцатого сентября. Мой отпуск официально заканчивался лишь двадцатого сентября. Для начальника факультета академии я «сделал» стандартную бумагу, что «задерживаюсь по служебной необходимости». Но совесть и «подвешенность» состояния замучили меня, поэтому я решил сорваться раньше, сразу после завершения сверхмарафона и следующего за ним суточного дежурства. Также попутно завершил курс лечения амбулаторного больного подшивкой капсулы. Опять взял на двух работах недельные отпуска за свой счёт и налегке выдвинулся в путь по уже накатанной дорожке. Как всегда, встретился с другом в Воронеже и обменялся новостями в течение тридцатиминутной стоянки. Он, Дима, уволился из ВС РФ в мае сего года по окончании контракта. Прошёл ВВК для трудоустройства в систему МВД, но уже четвёртый месяц стоит на бирже труда, получая пособие по безработице и попутно подрабатывая халтурой на стройках.

В Минеральных Водах обратился в комендатуру. Созрел план полёта на самолёте по маршруту Минеральные Воды – Санкт-Петербург. На месте оказался комендант. В прошлом году он был комендантом Чеченской Республики и проходил курс стационарного лечения у меня в отделении. Меня встретили как почётного гостя. Билет был забронирован, вылет намечен через пять дней, оставалось лишь успеть на регистрацию.

В Моздоке друг Энвер на автомобиле помог оперативно решить большинство вопросов, в КЭЧ Моздока забрал карточку учёта жилой площади. Пообедали у него на веранде осетинскими пирогами, заехали к нему домой – и на взлётку. «Полётов не было и не будет!» – вердикт дежурного по полётам. Тот же ответ ждал меня на ТПУ МВД. Команда спецназа ВВ ожидала вылета уже в течение восьми дней. Мне предложили переночевать с ними в палатках, но я решил остановиться у Энвера. Когда он говорил, что он строит церковь, я не осознавал этого. Но когда мы приехали в село Раздольное, что в двадцати километрах от Моздока, я некоторое время был в замешательстве. Освоился, познакомился со строителями, нарвал ягод и фруктов в церковном саду, и вот мы уже делили хлеб-соль. Ребята поставили бутылку водки, я предложил смешать её с моей абрикосовой настойкой. Так и посидели.

Утром выехали из села. Над Терско-Кумским каналом простирался туман, чабан вёл стадо баранов на выпас, селянин ехал на арбе, запряжённой ишаком. Не удержался, чтобы не запечатлеть это в памяти фотоаппарата.

В семь двадцать были на железнодорожном вокзале Моздока. Мне не повезло: расписание поездов изменили, и я опоздал на тридцать минут. Оставалось надеяться на вертолётчиков. Как потом оказалось – зря, полёты не ожидались и сегодня. Созвонился с Ханкалой – санитарный борт запланирован лишь на следующий день. Пообщался с коллегами из моздокского госпиталя. Условия для работы у них шикарные: сверкающие новенькие помещения, офисная мебель, стеклопакеты, ограниченное количество больных (на территорию гарнизона впускают только военнослужащих и приближённых). Но в интонациях проскальзывает тоска. Возможности для заработка они лишены. Остальные проблемы – общие для всей нынешней армии. Президент с завидной регулярностью вещает с голубого экрана о повышении зарплат военнослужащим, о развитии ипотечного кредитования, прочих сладостях жизни… На практике это выходит двести-триста рублей прибавки к денежному содержанию ежемесячно.

На днях коллега из МЧС спросил у меня: «Что тебе дало государство за службу в Чечне?» Ничего. Осталось только должно.

Из Моздока в Ханкалу я добрался на такси. Не люблю я этот вид транспорта, особенно в здешних условиях. Но Энвер пообещал, что таксист – парень проверенный, «довезёт, как надо…» Попутчиками у меня были двое ребят в гражданке. Как потом выяснилось, один из них – лейтенант, выпускник Казанского военного училища, ехал служить в Ханкалу, а другой – контрактник, вэвэшник, направляющийся в горную часть. Из Минеральных Вод до Моздока они также путешествовали на такси, отдали зачем-то по две с половиной тысячи рублей милиционерам да три тысячи рублей таксисту, который их «передал» другому таксисту. О существовании электропоезда по данному маршруту они, по‐видимому, и не подозревали.

Первые полчаса мы слушали инструктаж нашего проводника о том, как и что говорить ментам на блокпостах. Некоторые фразы он повторял, чтобы они покрепче засели в мозгу. «Если мент тебя спрашивает, есть ли у тебя деньги, отвечай, что нет, едешь в долг!» «Если он просит одолжить деньги у таксиста или передать их из части таксисту, говори, что не сможешь этого сделать, и предложи ему самому проехаться с тобой до части». «Ни в коем случае ничего не дари и не продавай ему». «Во время досмотра не отвлекайся, не верти головой, отвечай на вопросы поочерёдно, держи руки в карманах». «И главное – не нервничай, будь спокоен». «Даже если тебя высаживают из машины, забрав твои документы, запомни, дядя Руслан ещё никого не оставлял на трассе».

Хуже всего – это встреча с кадыровцами. От них не знаешь, чего ожидать, много неграмотных. Как-то встретились на трассе с ними, один из них десять минут орал, что увидел русского. А так дорога в целом спокойная. Правда, на прошлой неделе был получасовый бой, пара ментов хотели стать героями и завалить банду, но не рассчитали сил – не повезло ребятам!

Также Руслан предложил ребятам сдать мобильные телефоны и чехлы от них ему на хранение. В машине у него был оборудован тайник. Обосновал он это тем, что стражи порядка облюбовали способ обмена своего старенького монохрома на относительно новенький и дорогой телефон пассажира. У меня не забирал:

– Ты подполковник, тебе всё можно. Ты, главное, сделай лицо построже и посильнее рычи, тогда они нас быстро пропустят.

А блокпостов нам предстояло проехать много. Первый – на выезде из Моздока. Проверка документов, осмотр сумок. Вопрос сержанта ДПС:

– А почему на гражданской машине едешь?

Отвечаю, сердито и нахмурившись:

– Другой не было.

Далее были посты ставропольские и чеченские. На подъезде к Грозному нашу «Волгу» остановили. Остальные машины не вызывали подозрений. Их водители отдавали рукой своеобразное приветствие и спокойно проезжали.

После проверки документов последовало указание выйти из машины с багажом для досмотра вещей. Начали с меня. Двадцать пять минут продолжалось цирковое представление. Завели за угол блокпоста, чтобы нас не было видно с трассы. Дебютировали с мобильного телефона.

– Брат, подари телефон.

– Не могу, он мне нравится самому.

– Давай меняться, я тебе свой Siemens, а ты мне Sony Ericson. Ты себе ещё купишь!

– Не, меняться я не хочу!

– Ну, тогда продай!

– Я не продаю его, это память!

– Тогда продай или подари sim-карту. Ты подполковник, тебе ещё сделают.

– Она не моя, взял в пользование.

– Как, подполковник и не можешь сделать себе sim-карты?!

– Давай посмотрим твой телефон, может, ты там какие-нибудь секреты везёшь.

Далее перешли к просмотру содержимого файлов телефона (видео, фотографий, контактов). Сержант ловко управлялся с джойстиком, поочерёдно просматривая файлы, попутно (наверное, из любопытства) просил объяснить, где и кто (или что) изображён. Создалось впечатление, что он уже не впервые держит его в руках. Второй прикрывал, нервно сжимая автомат в руках. Видимо, он был менее образованным и лишь поддакивал. Ещё трое контролировали трассу. После телефона перешли к рюкзаку.

– Это что?

– Картридер.

– Что такое картридер?

– Устройство для чтения карт памяти восемь в одном.

– О, мне тоже нужен картридер! Подари, брат!

– Не могу, мне самому нужен, как я фотографии из фотоаппарата в компьютер буду перекачивать?

Повертел в руках бутылку закарпатского коньяка с немым вопросом «Подаришь?», я ответил: «Это за приезд с друзьями…»

– Ручка у тебя хорошая, – сказал сержант после того, как проверил стержень в ней и молча положил в нагрудный карман рубашки.

– Э, нет, это подарок!

– Что тебе всё дарят и дарят, может, ты нам что-нибудь подаришь?!

– Ну, я же врач, вот мне и дарят.

– Ладно, закрывай рюкзак, доставай-показывай, что в карманах лежит.

– Хороший бумажник, почему пустой?

– Из отпуска возвращаюсь.

– А это что, магнитные карточки? Много денег на них, может, поможешь?

– Разве из отпуска с деньгами возвращаются?

– Ну ладно, свободен пока, иди, зарегистрируйся. Зови друзей сюда.

Пригласив своих попутчиков на беседу к стражам, я стал ждать, когда товарищ милиционер освободится и запишет мои данные в свои талмуды. В это время подъехал джип TOYOTA, из которого вышел спортивный охранник с модным пистолетом и таким же автоматом, на поясе висела связка РГДэшек. Далее последовал выход представительного дяденьки, одетого по московским меркам. Он взял милицейские тетрадки, оставил там автографы, что-то спросил на чеченском языке – и в путь. Как сказал Руслан (таксист) – это лейтенант, проверяет трассу.

Я спокойно занял переднее сиденье «Волги» и уже практически успокоился. Всё цело и невредимо, осталось при мне. Прошло сорок минут. Вернулся контрактник. А лейтенанта всё нет.

Тут он прибегает и задает таксисту дурацкий вопрос:

– Где вас можно найти в Ханкале?

– В смысле?

– Меня задерживают. Я опоздал на одни сутки в часть, и меня снимают.

– А зачем я тебе нужен в Ханкале?

– Чтобы забрать там у вас телефон.

– Я же тебе говорил, что без тебя никуда не поеду.

– Ну, тогда одолжите тысячу, я в Ханкале с вами рассчитаюсь.

– Ты что, дурак? Ты хоть не сказал, где твой телефон лежит?

– Нет, но я остаюсь здесь.

Далее следовала сплошные нелитературные выражения со стороны таксиста. Ещё минут двадцать их не было. На чём договорились, не знаю. Пришёл сержант, досмотрел салон авто, естественно, тайник не обнаружил. Когда мы уже были готовы тронуться, он напоследок вызвал ещё и меня.

– Брат, сумочка у тебя для телефона хорошая, она у тебя всё равно без дела в рюкзаке валяется, а для моего аппарата подошла бы, подари, а?

– Да я с ней бегаю, она от дождя и пыли хорошо защищает, да и зачем тебе старая сумочка?

– На память о тебе! Да и лейтенанта своего выручишь. Ты же офицер!

– Гм. Но ведь я старший офицер, а он младший, я с ним не общаюсь.

– Что, думаешь, он не человек? Не можешь подарить – продай. Деньги у него возьмёшь в Ханкале.

– Слышь, брат, зачем тебе такой дешёвый подарок? Давай я тебе оставлю свой номер телефона. Ты, твои друзья, родственники могут заболеть. Земля круглая. Позвонишь, я тебя отблагодарю!

На том и порешили. Оставил я ему питерский Билайн. И выдвинулись в путь. Всё оставшееся до Ханкалы время водитель комментировал наши (точнее, лейтенанта) поступки и рассказывал аналогичные ситуации, которых у него в багаже было предостаточно. Когда въехали в Грозный, я достал фотоаппарат и перешёл к запечатлеванию интересных объектов по ходу нашего движения. Вот плакат, где Путин вручает младшему Кадырову Звезду героя России, вот на рекламной растяжке Аллу Алханов призывает к единению с Россией, вот школьники в нарядных костюмах стайкой возвращаются со школы, вот навстречу по шоссе идёт стадо коров, вот рекламный щит гласит: «Водитель, выбирай, остерегайся мин, выбирай безопасные и проверенные дороги!» Вот бомберы написали: «Чиргек предупреждает, мины могут быть везде, даже в воде, выбирай безопасный путь!» А вот эхо войны на фасаде магазина, ещё не закрашенное: «Русские, вы окружены, сдавайтесь, сопротивление бесполезно».

Город живёт мирной жизнью. Торгуют одни женщины. Мужчины либо сидят на корточках стайками, подобно воробушкам, либо грозно расхаживают по улицам с оружием наперевес, причём далеко не в военной форме или камуфляже. Наверное, это прототип современных местных дружинников, подумал я, но фотографировать не стал.

Водитель высадил нас с лейтенантом на окраине города, чтобы вернуться в горы до темноты, а мы бодро зашагали в сторону КПП-1. На моё предложение оплатить поездку последовал отказ: мол, Земля круглая, а ты друг Энвера. По дороге я инструктировал лейтенанта о том, как обстоят дела в Ханкале. Как и полагается, нас, точнее, его багаж досмотрели: на территорию гарнизона пронос спиртных напитков запрещён командиром дивизии.

Госпиталь встретил меня, как родного, тепло и душевно. Все здоровались, спрашивали: «Как дела? С приездом! Хорошо отдохнули?» Ощущение большой семьи не покидало меня. С командиром договорились, что завтра днём я сдаю дела, получаю деньги, расчёт – и в обратный путь. Быстро набрал акты о приёме-передаче дел и должности. Был четверг. Офицерский день посещения сауны. Традиции не меняются! А так как я четыре дня не видел душа, то, прихватив с собой бутылку коньяка, отправился к ребятам делиться новостями. В госпитале ротация кадров в этом году составила 35 %: уходят на повышения, уезжают на родину или как я – на учёбу. В этом году со мной поступил в клиническую ординатуру наш офтальмолог Шамсула. Вечер завершился посиделками на кухне. Соседи провожали прикомандированного из Волгограда хирурга, который решил отправиться в Грозный на шашлыки. Благо что не нашлось машины под это мероприятие.

Следующий день был самый напряжённый. Я метался между отделениями, штабом, складами, столовой, общежитием, кафе. Обходной лист, аттестаты, дооформление личного дела, приглашение на офицерское собрание, комендатура ВОСО. Составил себе список дел, необходимых для выполнения, и с каждой галочкой всё отчётливее понимал, что завтра я покину Ханкалу. Место, которое дало мне приют на пять с половиной лет. Нигде, кроме Питера и Киева, я так долго не задерживался.

А госпиталь тем временем жил своей жизнью. В реанимации от ранения в череп скончался железнодорожник. Его койку заняли вновь поступившие раненые с подрыва, которых оперировали до трёх часов ночи две бригады. Утром ребята извинились, что не смоги подойти в кафе. Я не обиделся, сам бы поступил так же на их месте. Благодаря поступившим шестерым раненым дали эвакуацию на Моздок, что было мне на руку. До сентября всех раненых-больных эвакуировали на Владикавказ, а там уже лётчики решали, лететь ли им на Моздок или нет.

И вот я в Моздоке. Билет на самолёт взят, утром рейс на Санкт-Петербург. Последние проверки документов, досмотр багажа на станции и в аэропорту, обыденные вопросы «кто, куда, зачем, откуда»…

Попутчиком в вертолёте у меня стал бывший мой больной. Два года назад я его уволил по 19-б статье с диагнозом «хронический алкоголизм, вторая стадия зависимости». Выставил ему причинную связь «военная травма», что послужило нонсенсом для округа. Историю болезни запрашивала ЦВВК, и она почтой была отправлена в Москву, где со мной согласились. Парню это помогло. Командир хотел его уволить за недисциплинированность, несмотря на то, что его подопечный был обладателем ордена Мужества. Его спасло свидетельство о болезни и совет адвоката. Часть его год назад расформировали, и теперь он служит в МЧС, у себя на Родине, а сюда приезжал оформлять личное дело. Я ему тоже дал совет – при увольнении вспомнить былое, а на ВВК показать свидетельство о болезни.

Двенадцатое сентября. Понедельник. Первый учебный день. Построение офицеров первого факультета возле учебно-лабораторного корпуса. Проверка личного состава. Я пытался узнать, где и с кем мне строиться, но тщетно. Решил ждать курсового офицера на факультете. Общение вышло мягким. Сдал документы, взял бланки. Последний вопрос был: «Чего опоздал?» Ответ «Не было заменщика для сдачи дел и должности» был исчерпывающим и его полностью удовлетворил.

Пошла другая круговерть. В течение недели сдал экзамен по специальности, физкультуре, профпригодности, два зачёта по знаниям устава и режиму секретности, прошёл ВВК. При этом иногда посещал лекции. Обещают за пропуски занятий объявлять выговоры и уменьшать денежное довольствие за дисциплинарные проступки. Расписание построено таким образом, что весь сентябрь – лекционный цикл и лишь в октябре мы выходим на кафедры. Денежное довольствие составляет восемь с половиной тысяч рублей, для города это ниже среднего (из газеты «Метро» следует, что среднемесячная зарплата в городе составляет десять с половиной рублей). Льгот нет никаких. Плевать! Жизнь на этом не останавливается.

Ради того, что остался жив, за тех, кого с нами нет – стоит жить!

Почти год мы прожили с ним в одной палатке УСТ-56. Потом наш полевой лагерь перебазировался во вновь отстроенные кирпичные казармы, а офицеров управления отдельного батальона расквартировали в пятиэтажке-общежитии «Титаника». Дружили мы с ним тогда или нет, я не знаю. Скорее всего, да – вместе бегали на зарядку по взлётке, вместе возводили спортивный городок, делили кров и где-то добытую тушёнку или сгущёнку. Конечно, он не ходил со мной на заминированные дачные участки за черешней, не ездил на мародёрку в Грозный, где мы попали в засаду, не ходил купаться в озере близ Аргуна, где я побывал на мушке у снайперов, да и на рынок в Грозный, чтобы обменять пайковые блоки «Явы» на какую-нибудь снедь, не ездил. Стрелять из найденных в округе боеприпасов он тоже не хотел, и вместо него я взял начпроданачвеща, и потом вместе с ним сидел в зиндане и пил неведомо откуда свалившуюся бесланскую водку. Наверное, он берёг себя, тогда как для меня всё это было просто приключением. Хотя опять же, искать в чужой душе ответы на свои вопросы – дело неблагодарное и заведомо провальное. Если хорошо с человеком, то зачем знать, почему.

Я считал себя пацифистом, но оказался на войне. Почему, для чего – я до сих пор не знаю. Прошло двадцать лет, как мы с Сергеем разъехались. Через два года он уехал на «большую землю», а я ещё на три года задержался в Ханкале. Раз в пять-семь лет он находит меня: порой в Питере и вот уже во второй раз в Москве. Наверное, таким и должен быть «настоящий радиоразведчик».

– Давай, Славан, выпьем! За то, что мы выжили там, что пережили все эти землянки, палатки, теплушки, общаги, казармы, комбатов и комбригов. И теперь мы можем гордиться достигнутым и сидеть в тепле, уюте и комфорте.

– Давай, Серёга!

Мы выпили его воронежский самогон. Как известно, он ещё теснее сближает людей и хорошо оживляет воспоминания двадцатилетней давности.

– А ты помнишь нашу первую совместную батальонную пьянку?

– Чего-то слабо, Славан. Наверное, в наряде был.

– Это было в марте, за месяц до отправки в Чечню. Комбат решил, что пьянка – лучший повод для знакомства с офицерским составом. Мы сидели в ленинской комнате казармы ТУЦа. Выпили уже не по первой рюмке. И тут он толкнул речь, что у нашего эшелона не будет сопровождения по Чечне. И вся защита – это двести стволов и несколько ящиков РГДэшек.

– Я забыл.

– Вспомни. Ещё потом Журу искали. Весело было. Он под кроватью заснул. А потом Хабиб с замполитом и зампотылом стали ножи метать в лавку. У них охотничьи были, самые модные. Страшно, конечно, было и от слов комбата и от игрищ, но «Тамбовский волк» притуплял эмоции.

– Не помню, Славан. Зато помню, как мы твой день рождения в палатке отмечали в Трегуляе. С боярышником из мензурок.

– Да, это было за четыре дня до отправки. Денег тогда ни у кого не было. Я купил в аптеке пару десятков флаконов боярышника, который почти сразу же и списал. Санёк притащил тушёнку, хлеб и сок с продсклада. А потом пошли на сельскую дискотеку и устроили там танцпол в берцах и камуфляже!

– А потом пришел пьяный комбат с Хабой. У них были заряженные ПМы, и он скомандовал лежать. Местные от страха попадали на пол. Девки-то, наверное, обоссались там же.

– Этого не помню. Но комбат считал, что мы обкурились, и пообещал мне взять всех на проверку…

– А помнишь, как мы в тамбовском ресторане встретились в ночь перед отправкой? У тебя тогда в карманах были жгуты, скальпели, зажимы какие-то. Ты танцевал, а инструменты у тебя выпадали. Я у тебя спросил, зачем ты столько херни в карманы-то наложил? А ты сказал, что на войне всё может сгодиться.

– Да, это была последняя ночь в Тамбове. Вечером мы сходили в баню, пива купили, сигарет. А потом решили пойти в ресторан. Странно, что встретились, ресторанов в городе-то не счесть. Кстати, через сутки инструмент пригодился. На станции Лиски солдат под электрическую дугу попал. Я к нему прибежал, а от него жареным пахнет, и бушлат дымится.

– Да, Славан, тот эшелон из шестидесяти семи вагонов мне не забыть. Меня назначили старшим, и я с автоматом сидел в кабине машиниста. Помню, машинист спросил, где я живу. Я сказал, что через полсотни километров будем проезжать мою станцию. Он спросил, какой у меня домашний телефон. Позвонил моей матери. И на станции тормознул на три минуты. Она пришла тогда среди ночи и обняла меня. Всё же на войну провожала.

– Я со своими ещё перед Тамбовом попрощался. Когда из Улан-Удэ в Москву прилетел, то сделал крюк на Киев. Заехал тоже на пару часов и обратно.

– Страшный был рейс того бронепоезда.

– Ну, брось ты. Если не считать ночного обстрела в Гудермесе, то все вроде бы ничего прошло. Окрошку из пива делали, листки боевые писали, на станциях-полустанках выходили. Котлеты-пирожки покупали у сердобольных старушек.

– Если бы ты видел, Славан, сколько техники покорёженной шло оттуда… Я подумал, что это, может быть, и нас скоро ждет. А лица возвращавшихся с войны… Раненые в бинтах, чумазые, уставшие, в рванье и непонятно каком обмундировании.

– Да, согласен. Я в окно почти не смотрел. Страшно стало только в Моздоке, когда щебёнку в мешки грузили и автоматы раздавали. Не хочется умирать, когда тебе нет ещё и тридцати.

– Ну, наливай, Славан. Давай третий выпьем. За тех, кого с нами нет… – пояснил Сергей для присутствующих за столом двух гражданских. Мы выпили, не чокаясь, и замолчали.

Странно. Мне тогда война казалось не такой страшной, как сейчас, когда сидишь на кухне и слушаешь воспоминания боевого друга. Даже мои дети притихли, нос боялись высунуть из зала.

– Я вот не люблю Достоевского, и Толстого тоже. Читаю через силу. А твою книгу прочитал за ночь. Ты молодец, что написал об этом книгу. Читаю, а в памяти все оживает. Диалоги, комбат, как мы щерились, как бегали там с тобой… Ты там на обложке с Катковой и с водилой-санинструктором стоишь перед медпунктом. С Вовкой, кстати, я через «одноклассники» общаюсь. Он директор магазина и автозаправки. Говорят, что это он продал солдата в рабство, и того лишь через девять лет нашли по жетону и костям. Странно, что Вовку так и не посадили.

– Путаешь ты, Серёга, всё. То был другой водитель. Из «контрабасов». Он потом ещё запалом гранаты кисть себе разорвал и свалил в госпиталь. А потом мы с психологом ездили за ним в Печоры и доставили в Ханкалу к операм. Но те через месяц его выпустили, и он уволился. А кости солдата и его жетон действительно нашли, но не через девять лет, а через два года, и меня определили везти груз 200.

– Да, вот ведь память какая бывает. Как мозаика.

– А помнишь, как Жура у нас всё воровал? Как мы терпели? Сначала пятьсот рублей, потом электронные часы. А когда дело дошло до пистолета, то я его чуть не придушил. Он, гадёныш, тогда двести баксов требовал.

– Не помню. Я, видно, в тот вечер на КП дежурил. Зато помню, как у друга-замполита пропали берцы, и он, конечно же, пьяный, забежал к нам в палатку с автоматом. Зима была. Мы уже лежали в спальниках и почти засыпали. Он передёрнул затвор, к каждому подошёл и потыкал стволом автомата в грудь с вопросом «Ты брал берцы?». Ты тогда сильно струхнул! Кстати, а Жура как, остепенился? Где он?

– Дождёшься. Хитрый жук. Три квартиры купил в Воронеже. Сдаёт их там, а сам бобылюет за Уралом. Говорит, что подполом стал, комбатом, но поди проверь. Я таких голодных отёков, как у него, больше никогда не встречал.

– А отёки-то отчего?

– Белка мало ел. Точнее, вообще ничего. Только кофе пил сладкий. Он тогда на бронепоезде катался за главного РЭБовца. Дошло до того, что даже сигареты у солдат стрелял, а все свои сбережения в кубышку складывал. Комбат его хотел по психиатрии списать, но он вовремя голодовку-то прекратил… А помнишь, как Волос снял скальп у солдата своим новым ножом, что привез из Владика, а потом полночи его искали в грязи? А комбат приказал мне отрезать у Кокура кусок жопы и пришить на лоб.

– А ты?

– На х…й послал комбата. Отправил солдата утром в медбат, и больше того не видели в батальоне, только письмо прислал, чтобы деньги на счёт перевели. Начфин ему тогда перед отправкой в госпиталь двадцать тысяч дал, чтобы тот на него в прокуратуру жалобу не накатал.

– Да, комбат тебя не любил.

– А кого он любил? Тех, кто в рот заглядывает. Два-три дня боевых в месяц закрывал, когда я ему насолю. Редко когда пятнадцать давал.

– Да, я почти год на тех приказах сидел. Дадут на часть миллион, и ты сидишь, думаешь, как приказ составить, чтобы никого не обидеть. Кто на ВМГ ездил, кто через день на ремень или на КП, а кто, как Жура, загорал в поле. Помню, командующий не подписывал приказ три дня. Я к комбату. Тот говорит, бери Каткову. Я к ней. Она говорит: «Десять минут, Серёженька!» Сделала на лице боевую раскраску, и мы с ней на комбатовском уазике – в бункер командующего. Там пенёк седой сидит, генерал лет шестидесяти. Она к нему слева, потом справа, «мур-мур». Говорит мне, мол, подожди там за дверью, нам есть что с Иван Владимировичем обсудить. Через полчаса генерал подписал приказ и сказал, чтобы впредь я приезжал только один. Как она сейчас?

– Не знаю, как сейчас. Но через год или два после этого сошла с ума, если говорить по-простому. Вены вскрыла. Лечилась в моём отделении.

– Да, женщины… Давай за них выпьем!

– Давай, Славан, наливай. Стоя и до дна!

Мы выпили, и Сергей задумался. Два брака позади, осеннее расставание с дамой сердца, как мне показалось, подкосили его. Внешне он мало изменился: такой же загоревший, ни живота, ни второго подбородка. И сейчас говорит, что легко подтянется двадцать раз и проплывёт по два-три километра. Но глаза стали грустнее, и откровенности в словах больше. Всё же по молодости мы стесняемся быть самими собой и камуфлируем себя друг перед другом.

– А помните, как сказал Оноре де Бальзак о женщине, её чарах и коварстве?

Мы с коллегой этого не помнили и, конечно, не скрывали удивления, слушая его стихотворение из уст бывшего майора, друга и просто хорошего человека.

– Ты знаешь, Сергей, я рад за тебя, что тебя не постигло самое главное разочарование жизни – это разочарование в женщинах! Давай, выпьем за тебя!

– А комбат как?

– Да где-то в Москве дембельнулся. Полковника получил и сошёл на гражданку. Работает в конторе по «безопасной связи». На позапрошлое девятое мая написал мне по поводу моих пасквилей. Я его по телефону через Сбербанк вычислил. Пьяный, наверное, был, как всегда в праздники, поэтому и смелый.

– Ты на него злишься?

– Смеёшься? Он по-своему классный мужик, учил правде жизни без предисловий. Я, конечно, его боялся, даже РГДшки в карманах носил на случай, если он переступит черту, но и он понимал, что в рот мне не плюнуть и на голову не нассать, как Митрохе и Копытину. Он мне первый, кстати, подписал рапорт на клиническую ординатуру по психиатрии. Я спросил у него, отчего такой добрый поступок. Он ответил: «А вдруг я на этой войне с ума сойду? Везде нужны свои люди…» А ты сам, кстати, что после Чечни делал? Говорят, в ВВ МВД перешёл?

– Да, было дело. Не раз добрым словом вспоминал наш батальон с позывным «Дальтоник». В ВВ не было таких войск, мы почти по наитию проводили радиоразведку, причём всё в той же Чечне. Не знаю, что лучше, дрюкать солдат на КП в РЭБе, чтобы не спали, переводчиков – чтобы переводили с арабского, слушать капризы Эльзы или шерстить командиром взвода боевого обеспечения по Самашкинскому лесу и невольно вызывать огонь на себя от своих. И там, и там был на волоске от смерти. – Сергей молча выпил свою рюмку. – Я тебя уважаю, Славан. Пять лет! Это круто! И при этом головой не тронулся. Наверное, спорт тебя и спас?!

– Не знаю, Сергей. Спорт был почти ежедневно. В Ханкале показал личник на марафоне, и если бы не травма колена, наверное, и на сотне улучшил бы. Там была по-настоящему интересная мужская работа. Как сейчас говорят, двадцать четыре на семь. И письма там писал чуть ли ни через день, чтобы проанализировать, что со мной происходит. Хоть они и шли на Москву-400 две-три недели, но это было то, что связывало меня с родными. Да и жизнь, как мне теперь кажется, там была более настоящая, чем нынче. Не было времени на шелуху.

– Да, Славан. Двадцать лет прошло. Двадцать лет. А кажется, как будто вчера все было. Но я спокоен. Свой долг я отдал. Сейчас мне ничего уже не хочется. Внутри какая-то пустота. Пытался работать, но мои смеются: майор устроился грузчиком! У меня всё есть. Квартира, дача, машина, огород. Самогон, вино делаю. Приезжайте ко мне в Воронеж! По жене тосковал, но сейчас есть подруга. Детей не хочется. Своих я уже воспитал. Хочется покоя. Чтобы лежать где-нибудь в санатории или на даче, помаленьку пить самогон, читать книгу да вспоминать былое. Для Родины я сделал всё, что мог!

– У каждого своё, Серега. Родина и армия хоть и близко стоят, но они всё же разные. Армия нас в сорок с хвостиком на х…й послала, только и всего. Но это не значит, что ты никому не нужен, и ты победил в своей войне. Ты помнишь фильм «Пустыня Тартари», где офицеры отдалённого итальянского гарнизона в Северной Африке ждут нападения врага? Некоторые не дожидаются, некоторые сходят с ума, а самым стойким везёт, и они встречают врага штыками. Я даже не знаю, смогу ли я так, как они. Но откровенно завидую тем офицерам, которые такими остаются на всю жизнь. Давай выпьем за них.

«Как сам-то, Славан?» – набрал в вайбере Серёга. Мы с ним служили два года в Ханкале, а после неё пару раз встречались и пили его фирменный воронежский самогон.

«Нормалёк! Тружусь на благо Родины!»

«И я… По армии не скучаешь?»

«Нисколько, – набрал я в ответ. – Скучают обычно от безделья. Работаю до 15.00. Потом детский сад, тренировка, домашних дел невпроворот, на сон чудом выкраиваю шесть часов в сутки.

Работы много, раз в пять больше, чем в армии… Но, выйдя из больницы, я могу забыть о ней и при желании выключить мобильный телефон. У меня два полноценных выходных в неделю и нет субботнего ПХД, когда я наводил порядок на рабочем месте. Никто мне не скажет прийти ночью, чтобы принять военный борт, солдата-суицидника, подготовиться к строевому смотру или внезапно заступить на суточное дежурство… или быть готовым улететь туда не знаю куда и вернуться неизвестно когда… Никто не задаёт вопросов, почему я небрит, нестрижен и одет не по форме, почему у меня не укомплектован «тревожный чемодан» и неуставные туфли, носки, нижнее бельё. Если руководство меня допечёт, я могу написать заявление и через две недели уволюсь, чтобы найти новое место. Я могу подрабатывать в частном медцентре и не бояться опера или командира, который будут считать, что я живу не по средствам.

От армии за почти тридцать лет службы мне осталась в наследство достойная пенсия и квадратные метры, которые я ремонтирую вот уже с год. Многие считают армию своеобразной ипотекой, где венец службы – это ключи от квартиры. Я – нет. Материальное не может определять духовное.

Мне кажется, что на гражданке я стал спокойнее, появилась хоть какая-то определённость в жизни. Моя зарплата в три-четыре раза выше довольствия офицера, которое я получал в последние три года, находясь в распоряжении начальника госпиталя. «За штатом» – это когда ты внезапно перестаёшь быть нужным армии, от тебя мечтают избавиться, но без оплаты всех долгов не могут. Мне армия до сих пор должна компенсацию за обмундирование и, собственно, саму вещёвку. На первую в финслужбе «нет денег по статье…» На второе – у меня нет времени, чтобы нанять машину и вывезти её со склада. Да и признаться честно, я не знаю, что делать с военной формой, которую я так и не сносил.

Я не жалею, что перестал быть действующим подполковником и наконец преодолел порог бедности. Раньше моя семья получала московскую добавку как малообеспеченная. Армия научила меня сначала голодать, а потом экономить и быть независимым от государства и курса доллара и евро. Ещё в девяностые мы не получали довольствие по шесть месяцев, а пайковые – по два года. Потом пайковые отменили и якобы повысили довольствие. Но это было, конечно же, профанацией. Лишь в Чечне, на войне платили хорошо, и пять лет я чувствовал, что именно служу все двадцать четыре часа в сутки, а не имитирую бурную деятельность. Я ощущал, что моя служба достойно оплачивается и я нужен именно бойцам, офицерам, от которых зависела Победа над врагом. Правда, и там, чтобы получать боевые, необходимо было «делиться с командованием». Кто не хотел – тот не получал.

Я не скучаю, что не занимаюсь шутовскими больными солдатами, вся болезнь которых – это нежелание служить. Хотя многих из них я и солдатами назвать не могу, так как ношение формы не определяет их статус. Так, неудачники с гражданки. «Удачники» – это те, кто умело откосил.

Все мои сегодняшние пациенты находятся между жизнью и смертью, и каждую неделю мне приходится писать посмертные эпикризы, а не составлять липовые дневники в историях болезни, сочинять свидетельства о болезни с перечислением жалоб на «чувство страха перед армией и нежеланием возвращаться в часть».

Я делаю меньше реверансов руководству, и мне не надо вставать со стула, представляться, когда оно заходит в кабинет. Мне не надо писать бесконечные объяснительные, рапорта и вести журнал учёта личного времени, журнал планирования рабочего времени. Когда-то я вёл пятьдесят журналов, где регулярно ставил галочки и плюсы с минусами.

Я наконец-то использую свой потенциал на работе, а не придумываю, чем бы заняться, чтобы создать видимость службы. Ещё солдатом я усвоил истину: если ты сидишь без дела, в следующую секунду сержант заставит тебя бесцельно трудиться. Почему бесцельно – потому что в армии всегда найдётся то, что кем-то не сделано: красить траву, убирать падающий снег, переписывать книгу или ещё что-то в этом роде.

Я могу спокойно наперёд планировать отпуск, покупать билеты и не бояться, что за два дня до вылета мне скажут: «Сдавайте билеты, отменяйте бронь, ваш пациент сбежал, повесился, мы ждём проверку, вы нам нужны на учениях…» И в отпуске мне не звонят и не спрашивают, где я.

Иногда я думаю, что армия всё же была нужна мне. Там я встретил там настоящих людей и настоящих сволочей, обрёл и друзей, и врагов, которые сделали меня таким, каким я есть сейчас. Среди них прошла большая часть моей сознательной жизни. Мне кажется, в армии я стал бесстрашным. Там я постоянно жил в ожидании вербальной агрессии или нагоняя. В ней создана уникальная система поощрений и наказаний, с которой знакомят новобранца: от предупреждения до выговора, строгого выговора, лишения увольнения, премии, неполного служебного соответствия, пяти суток ареста с содержанием на гауптвахте. И хоть в личном деле у меня чистый листок – без них, конечно же, не обошлось.

Я не скучаю, мой дорогой друг Серёга».

Так я ответил ему. А ночью мне приснился сон, что меня направили начмедом военной группировки на Чеченскую войну, а через год я попросился обратно, чтобы вернуться к семье и продолжить работу в обычной больнице рядовым врачом. Это уже третий сон за месяц, в котором я «служу», то на подводной лодке в Ледовитом океане, то в бригаде спецназ в Забайкалье…

О чём эта книга?

Об армии и военной медицине, о беге и радости спортивного совершенствования, о жизни и семье, о работе и отдыхе, о прошлом и настоящем. О друзьях и учителях. Смесь эссе и российской «чернухи». Не знаю, так как ещё не определился. Она просто для близких и родных, друзей и соратников по духу!

История человечества складывается из судеб её кирпичиков. Если где-то заложен бракованный цемент, стены не выдерживают временных нагрузок и рушатся. Мне хотелось показать то, что я видел, со своей позиции, пусть однобокой, несколько ироничной и не всегда позитивной. Но ведь мы живём не плакатными лозунгами и заверениями политиков о будущем процветании. Мы живём реальными буднями метро и общественного транспорта, демонетизациями и ипотечными фарсами, чьей-то борьбой за наше здоровье и продолжительность жизни.

АК – автомат Калашникова.

Аминазин – первый синтезированный нейролептик, направленный на купирование психотической симптоматики с седативным компонентом.

Берцы – армейские ботинки с высоким голенищем.

БМП – боевая машина пехоты.

Борт – вертолёт, самолёт.

БТР – бронетранспортер.

Бэтэр – платяная вошь.

ВВК – военно-врачебная комиссия.

Взлётка – взлётно-посадочная полоса.

ВГ – военный госпиталь.

ВМГ – войсковая маневренная группа.

ВМедА – Военно-медицинская академия.

ВОГОиП МВД РФ – Временная оперативная группировка органов и подразделенийМВД России в Северо-Кавказском регионе.

ВОСО – военные сообщения.

ВС – вооруженные силы.

Габитус (от лат. habitus – внешность) – используемое в социологии и социальной философии понятие, обозначающее инкорпорированную, т. е. встроенную в человеческое тело, «записанную» на нём историю и социальность.

Галоперидол – нейролептик.

ГВМУ – главное военно-медицинское управление.

ГИДУВ – Государственный институт усовершенствования врачей.

ГРУ – Главное разведывательное управление.

Деза – дизентерия, шигелла (флекснера, зонэ) – возбудители дизентерии.

Дистими2я (др. – греч. δυσθυμία – «уныние, печаль») – это хроническая депрессия, расстройство настроения с теми же когнитивными и физическими проблемами, как и депрессия, но менее тяжёлое и более продолжительное.

Док – доктор, врач.

ДОС – дом офицерского состава.

Замначмед – заместитель начальника медицинской службы.

Зампотыл – заместитель командира части по тыловому обеспечению.

Зиндан – глубокая земляная яма для содержания пленных или нарушителей правопорядка.

ЗЧМТ – закрытая черепно-мозговая травма.

ЗЭУшка – зенитная установка, расположенная в кузове грузового автомобиля.

ИВЛ – искусственная вентиляция лёгких.

ИМС – интернатура медицинского состава.

ИО – исполняющий обязанности.

КВО – кожно-венерологическое отделение.

«Контрабас» – солдат (сержант) контрактной службы (военнослужащий, проходящий военную службу на контрактной основе).

«Корова» – вертолёт МИ-26.

КП – командный пункт.

КПК – карманный портативный компьютер.

«Крокодил» – вертолёт МИ-24.

КТГ – командно-тактическая группа.

КЭЧ – квартирно-эксплуатационная часть.

Нозология (др. – греч. νόσος «болезнь» и λόγος «слово, учение») – учение о болезнях, позволяющее решать основную задачу частной патологии и клинической медицины: познание структурно-функциональных взаимосвязей при патологии.

МВР – минно-взрывное ранение.

МЗП – малозаметное препятствие.

Мобдокументы – документы мобилизационной готовности (тетрадь, карта, планы и др.).

МОСН – медицинский отряд специального назначения.

МСД – мотострелковая дивизия.

МСП – мотострелковый полк.

М/с — медицинской службы, медицинская служба.

Начмед – начальник медицинской службы.

Начпроначвещ – начальник продовольственной и вещевой службы.

Начфин – заместитель командира по финансовому и экономическому обеспечению.

НВФ – незаконные вооружённые формирования.

Н.п. – населенный пункт.

ОАРиИТ – отделение анестезиологии реанимации и интенсивной терапии.

ОГВ(с) – объединенная группировка войск, сил на Северном Кавказе.

ОГК – органы грудной клетки.

ОЗК – общевойсковой защитный комплект.

ОМедБ, медбат – отдельный медицинский батальон.

ОТМС – организация тактики медицинской службы.

ОТП – оперативно-тактическая подготовка.

ОФП – общефизическая подготовка.

ОЧМТ – открытая черепно-мозговая травма.

ПБС – прибор бесшумной стрельбы.

ПМ – пистолет Макарова.

ПНО – психоневрологическое отделение.

Посудомой – военнослужащий в наряде по столовой, занятый мытьем посуды.

ППД – пункт постоянной дислокации.

Промедол – табельный наркотический анальгетик, входит в состав аптечки индивидуальной.

ПТСР – посттравматическое стрессовое невротическое расстройство.

РИИЖТ – Ростовский институт инженеров железнодорожного транспорта. В настоящее время называется Ростовский государственный университет путей сообщения (РГУПС).

РЭБ – радиоэлектронная борьба.

Санитарка – младшая медицинская сестра.

Санитарка – автомобиль УАЗ 469.

САУшка – самоходная артиллерийская установка.

СВУ – самодельное взрывное устройство.

СГМ – сотрясение головного мозга.

СИЗО – следственный изолятор.

СКВО – Северо-Кавказский военный округ.

СВД – снайперская винтовка Драгунова.

Сотряс – сотрясение головного мозга.

СОЧ – самовольное оставление части.

Срочник – солдат (сержант) срочной службы.

ТПУ – транспортно-пересадочный узел.

УПДМС – управление повседневной деятельностью медицинской службы.

УСБ – палатка УСБ-56 (унифицированная санитарно-барачная образца 1956 года), используется для медико-санитарных целей, а также как барак для временного жилья и работы, для мастерских, штабов и других назначений. Максимальная вместимость – 80 человек (на двухъярусных нарах).

УСТ – палатка УСТ-56 (унифицированная санитарно-техническая образца 1956 года), используется для медико-санитарных целей, а также для ремонтных мастерских, штабов и других назначений. Максимальная вместимость – 20 человек (на двухъярусных нарах).

ФГДС – фиброгастродуоденоскопия – обследование желудка и слизистой 12-перстной кишки с помощью окулярного или видеоэндоскопа.

Феназепам – препарат из группы транквилизаторов (анксиолитиков), направленный на купирование тревоги, страха, психического напряжения с седативным (снотворным) компонентом.

Х/б – хлопчатобумажная ткань.

ЦБУ – центр боевого управления.

ЧДД – частота дыхательных движений.

ЧСС – частота сердечных сокращений.

Баррожирование – режим полета летательного аппарата.

ПНО – психоневрологическое отделение.

Palm – карманный компьютер