© Michael Bishop. Her Habiline Husband, Universe 13, 1983

В Бьюла Форк я был шефом небольшого ресторана для гурманов под названием Западный Берег. Несмотря на недоверие приезжих (например, матрон из Коннектикута с шимпанзе), которые считают, что в сельских учреждениях южан ничего не подают, кроме сома, барбекю, рагу по-брауншвейгски и салата из репы, Западный Берег предлагал космополитическое меню и атмосферу для изысканных посетителей. Моими клиентами были высококвалифицированные специалисты, богатые пенсионеры и туристы. Близость популярного парка штата, а также города с богатой историей Токвиля и зоны отдыха, известной как Сады Маскадина, позволяла привлечь состоятельных людей; и пока мы были женаты с Рут-Клер, она выставляла и продавала много картин прямо здесь – в Западном Береге. Её картины – на стенах осталось лишь несколько из её работ – придавали ресторану некую сдержанную богемную элегантность, но и Западный Берег в свою очередь предоставлял моей бывшей возможность продемонстрировать свой талант. До нашего разрыва, я полагаю, мы оба рассматривали успех друг друга как здоровый симбиоз искусства и коммерции – искусство на службе у коммерции, и коммерция на службе у искусства.

Рут-Клер позвонила мне вечером прямо перед началом самого горячего часа в пятницу. Места в Западном Береге на это время забронировали немногим более дюжины человек из Токвиля и зоны отдыха Садов Маскадина, и мне очень не хотелось сваливать всю эту грозную ораву на бедную Молли Кингсберри, яркую молодую женщину, которая куда лучше справлялась с ролью хозяйки в зале, нежели нaдзирательницы за моими подчас нервными поварами Хазелом Апчёрчем и Ливией Джордж Стивенс. Но выбора не было. Я наплёл им про прорвавшую водопроводную трубу на ферме Парадайз и погнал к своей бывшей, чтобы посмотреть, что там у неё такое. Двенадцать миль я преодолел за десять минут.

Рут-Клер привела меня в свою студию на чердаке и указала на окно, из которого была видна ореховая роща.

– Он по-прежнему там сидит, – сообщила она.

Я прищурился. В этот час суток фигура на дереве была всего лишь пятнышком, не более гнезда белки среди переплетённых ветвей.

– Почему ты не бахнула из той пушки калибра.22, что я тебе дал? – спросил я Рут-Клер, немного опасаясь, что она меня разыгрывает. Даже разливавшийся багровый закат не позволял мне рассмотреть предполагаемого пришельца.

– Я хотела, чтобы ты на него обязательно посмотрел, Пол. Я должна была убедиться, что его видит и ещё кто-то другой. Ты видишь его?

Нет, я не видел его. И это было проблемой.

– Пошли со мной, – сказала Рут-Клер. – В опасные предприятия лучше отправляться с компаньоном.

– Ну, в компаньоны я бы лучше взял малышку Рути Си калибра.22.

Она стояла рядом, когда я вытаскивал ружьё из оружейного шкафчика, а потом мы стали спускаться по лестнице, прошли гостиную и столовую и вышли через стеклянную дверь, ведшую в ореховую рощу. Под деревом, где находился пришелец, мы остановились, чтобы оглядеться и оценить ситуацию. Я упёрся прикладом винтовки чуть повыше своей подмышки, навёл её дулом вверх и увидел в прицеле чёрное бородатое лицо, похожее на лицо живой горгульи.

Рут-Клер была права. Нарушитель не был мартышкой. Он больше напоминал средневекового демона с небольшим, но заметным гребнем, проходящим спереди и сзади прямо по середине его черепа. Думаю, он уже собирался заснуть, но появление двух людей в этот неподходящий момент напугало его. Страх был виден в его блестящих обсидиановых глазах, которые непрерывно перескакивали с меня на мою бывшую жену и обратно. Его верхняя губа отодвинулась от зубов.

Я выстрелил над головой существа и сбил на землю переплетение веток, которое и само бы потом упало. Эхо выстрела раскатилось далеко – до Ручья Белой Коровы, и сотни прыгавших в поисках пищи воробьёв разлетелись в сумерках словно оперенная картечь.

– Клянусь богиней, Пол! – Рут-Клер прокричала своё самое грубое ругательство и попыталась вырвать винтовку из моих рук. – Это твоя извечная глупость – сначала стрелять, а потом спрашивать. Ты посмотри на него – этот бедняга не представляет угрозы!

Я покорно отдал ей винтовку, как в своё время отдал и ферму Парадайз, и стал просто наблюдать. Посетитель Рут-Клер был жутко перепуган и почти парализован. Он не мог двигаться ни вверх, ни вниз, его голова, вероятно, всё ещё содрогалась от выстрела и душераздирающего падения ветки пекана. Но у меня не было жалости – нечего было досаждать моей бывшей.

– Послушай, – сказал я, – ты попросила меня приехать и позаботиться о тебе. И ты же сама не возражала, чтобы я взял эту штуковину и принёс её сюда.

Разгневанная Рут-Клер выбросила стреляную гильзу, вытащила из ружья магазин с патронами и бросила винтовку на землю.

– Я хотела моральной поддержки, Пол, а не приезда киллера. Я думала, ты берёшь ружьё, чтобы чувствовать себя увереннее, и только. Я и думать не думала, что ты попытаешься убить бедное невинное существо.

– Бедное невинное существо, – повторил я сбитый с толку. – Бедное невинное существо?

В который уже раз мы начинали спорить с ней при посторонних. В последние годы это чаще всего происходило в Западном Береге, где Рут-Клер обвиняла меня в бесчувственности, пренебрежении и изменах с моей помощницей (хотя она хорошо знала, что Молли Кингсберри в этом абсолютно не замешана), а я в ответ обвинял её в чрезмерном стремлении к признанию своих талантов художника, в неуважении к моим врождённым деловым качествам и в приступах сводящего с ума целомудрия. Западный Берег сам по себе небольшой – фактически переоборудованный врачебный кабинет, зажатый между магазином косметики Gloria и магазином электроники и сантехники Ogletree, расположенных в одном и том же здании из красного кирпича на Мэйн-Стрит, – и потому, даже высказывая свои претензии на кухне, мы приносили моим посетителям неудобства. Только несколько толерантных душ находили эти пререкания забавными, но когда мои клиенты из других городов перестали заказывать у меня столики, я посчитал это последней каплей и перестал пускать Рут-Клер в Западный Берег. Вскоре после этого она начала бракоразводный процесс.

В данный момент дрожащий чёрный гном, обнажённый, если не считать трико из его собственных волос, смотрел вниз на нас, в то время как моя бывшая сравнивала меня с Владом Дракулой, Адольфом Гитлером и вождями апартеида в ЮАР. Я уже начал было думать, что он чувствует себя куда менее растерянным и непонимающим, что происходит, нежели я.

– Какого чёрта ты хочешь, чтобы я сделал? – выпалил я, наконец.

– Оставь меня одну вместе с ним, – сказала Рут-Клер, – а сам возвращайся в дом.

– Это сумасшествие, – начал было я, – это …

– Марш, Пол! Пожалуйста, делай, что я говорю, понятно?

Я вернулся к стеклянной двери веранды. Рут-Клер разговаривала с пришельцем. В сгущающейся темноте её голосок звучал успокаивающе. Она утешала и уговаривала. И даже напевала колыбельную. Её разговор с незваным гостем казался бесконечным. Вроде ей ничего не угрожало, и я вошёл внутрь и налил себе крепкого скотча со льдом. Наконец Рут-Клер вернулась.

– Пол, – сказала она, глядя в сторону пекановой рощи, – он принадлежит к одному из гуманоидных видов – к побочному виду человека разумного, – который уже не существует.

– Это он сам тебе сказал?

– Я сделала такой вывод. Он не говорит.

– По-английски, по крайней мере. И что это означает ‘уже не существует’? Он же там спокойно сидит себе на дереве, разве нет?

– Скорее на свежем воздухе, – сказала Рут-Клер. – Он напоминает мне того индейца Иши.

– Кто «ши»?

– Индеец из племени Ачумави в Северной Калифорнии, которого звали Иши. Теодора Крэбер написала о нём пару книг. – Рут-Клер указала на полки в соседней комнате (она получала бестселлеры через агентство Б. Дальтона в Торговом центре Токвиля). На этих полках располагались книги по искусству, научно-популярные тома и «феминистская» литература не маленького объёма. К последнему типу Рут-Клер относила книги, написанные женщинами или о женщинах, когда бы они ни жили (сёстры Бронте были рядом со Сьюзен Браунмиллер, а Сафо была недалеко от Зонтаг).

Мои брови приподнялись:

– И?

– Последний из своего племени, – объясняла мне Рут-Клер. – Иши был последним Ачумави. Он умер в 1950 году или около того в Музее Антропологии в Сан-Франциско. – Она немного поразмышляла над тем, что только что рассказала. – Я подозреваю, что наш несчастный пришелец принадлежит к виду, который обитал два или три миллиона лет назад в Восточной Африке. – Она вновь подумала над тем, что сказала. – Это по больше, чем время жизни народа Иши, но дело в том, что Иши появился уже после того, как вымерло его племя.

– А, вот на что ты намекаешь.

– Ну, это не точно, Пол, а предположительно. И что ты думаешь?

– Думаю, что этого типа на дереве следует называть ублюдочным карликом, а не индейцем. Ты поступишь весьма разумно, если немедленно вызовешь полицию.

Рут_Клер подошла к полке и вытащила том известного учёного, ведущего на телевидении научную передачу. У неё были все книги, которые написал этот популяризатор науки. Пролистав несколько замусоленных страниц, она нашла место, которое соответствовало её аргументу:

– Если бы мы встретили Homo habilis – одетого, скажем, по последнему крику моды на бульваре в каком-нибудь мегаполисе – мы бы, скорее всего, взглянули на него лишь мельком, и то из-за его маленького роста. – Она закрыла книгу. – Так что, существо на дереве пекан есть человек умелый, то есть представитель вида Homo habilis. Он человек, Пол, он один из нас.

– Может это и так, а может и нет, но я чувствую, что обязан немедленно пойти и вымыться мылом, после того, как пожал ему руку.

Рут-Клер бросила на меня взгляд, полный жалости и презрения, и поставила книгу на полку. Я сочинил песенку – мне хватало ума не петь её вслух перед своей бывшей – в стиле песен кантри под названием «Абилин»:

Через месяц – или недели три – я столкнулся с Рут-Клер в старом магазине A&P в Бьюла Форк, где я всегда делал почти все свои закупки для Западного Берега: мясо, продукты и всё остальное. Шёл октябрь, и ещё стояла солнечная погода. Ресторанный бизнес стал немного затухать из-за приближающего обычного зимнего спада. Я вспоминал об этом случае с Иши, или как там она его называла, за это время раза три или четыре. В большинстве своём я не верил, что он действительно имел место. Этот эпизод отдавал явной сказочностью, совершенно не сочетавшейся с жёсткой банальностью повседневной жизни в Бьюла Форк. Кроме того, во всём округе Хотлепойя никто не сообщал, что видел голого чёрного гнома, бегающего среди полей и пастбищ, лазающего по деревьям и ворующего орехи.

Мы с моей бывшей вначале очень дружелюбно болтали. Рут-Клер только что закончила свою партию картин под общим названием Троны для серии фарфоровых тарелок, и компания AmeriCred в Нью-Йорке объявила подписку на необычный лиможский фарфор по цене пятьдесят шесть долларов за одну тарелку в начале декабря. Художнику также перепадёт восемь процентов от стоимости каждой проданной тарелки сверх той платы, которую она получила в июле. Рут-Клер была очень возбуждена, и не столько из-за денег, которые она может получить, сколько от того, что познакомит со своим творчеством более обширную и несомненно взыскательную публику. Помимо подписки AmeriCred сообщила ей, что собирается издать статьи в таких передовых изданиях, как Смитсоновский Музей, Естественная История и Коллекционер Реликвий. Я выписал чек на пятьдесят шесть долларов и попросил Рут-Клер подписать меня на эту серию при первой же возможности – этот чек и был моим взносом на подписку. Складывая чек в свой кошелёк, она выглядела искренне взволнованной. Но и благодарной тоже.

– Ты не должен был этого делать, Пол.

– Я знаю, что не должен. Но мои клиенты станут наслаждаться пищей из тарелок с Отцом, Сыном и Святым Духом, не говоря уже о девяти разных ангелах.

– Ну, вообще-то эти тарелки не для еды. Они для коллекционирования.

– Это такой вид коммерческого предприятия? – спросил я с некоторой язвительностью. – Готовый антиквариат для духовных потребителей, которые неодобрительно относятся к телесным отправлениям, таким как приём пищи ам-ням-ням? А как насчёт вот этого? Вы можете обслуживать весьма деликатный контингент, Рути Си, но мы оба бизнесмены и знаем, что бренд определяется не тем, что мы говорим покупателю, а тем, что видит он сам.

Удивительно, но она улыбнулась – просто улыбнулась.

– Я вижу, ты не отказалась от еды, – подколол её я. – Груз у тебя не маленький.

В её корзинке лежали шесть упаковок жареного цыплёнка, четыре кочана капусты, три банки орехов Planters, четыре или пять связок бананов и несколько упаковок свежей рыбы, в основном кефаль и красный луциан. Я уставился на это богатство. Я хорошо знал, что Рут-Клер никогда в своей жизни не жарила цыплёнка, а бананы она вообще терпеть не могла. Остальные продукты также не очень вписывались в её изысканную диету. Незадолго до развода в отместку мне как виртуозному шеф-повару она демонстративно ограничила свой рацион диким рисом, соевым творогом, чёрными бобами, свежими овощами, фруктовым соком и различными молочными продуктами. Это злобное решение только ускорило распад нашего брака.

– Ко мне приедут люди из Атланты, – объяснила она, как бы извиняясь. – Они из Галереи.

– О, – сказал я.

И мы посмотрели друг на друга.

– Я так полагаю, что они все званые гости, – произнёс я, чтобы хоть что-то сказать. – Ты же терпеть не можешь незваных гостей?

Рут-Клер явно напряглась.

– Я не кормлю незваных гостей, ты же знаешь. До свидания, Пол. Спасибо, что подписался на мою серию.

Она пошла своей дорогой, а я – своей. Для человека, черпающего силы из еды для кроликов и художественного вдохновения, она выглядела чертовски хорошо.

Позже я узнал, что всё-таки происходило на ферме Парадайз. На следующее утро, после того как я переночевал на софе под лестницей, она перенесла шаткий столик в пекановую рощу. Каждый вечер она расставляла на этом столике бумажные тарелки с сырыми продуктами, включая купленные орехи для вечеринки, насыпанные в хрустальное блюдо, принадлежавшее её матери. Далее, на складном стуле она разложила один из моих старых костюмов, перешитый на фигуру, меньше моей – на всякий случай, если прохладная погода побудит пришельца прикрыть свою наготу. Поначалу человек умелый не клюнул на эти приманки. Костюм покрывался росой, и его каждый день приходилось сушить на верёвке, а по вечерам Рут-Клер меняла размокшие тарелки и покрытые слизью продукты.

В районе Хэллоуина, когда ночные температуры стали опускаться ниже нуля, моя бывшая, проснувшись утром, увидела в окно существо, которое сидело, сгорбившись, за столом, а всё вокруг было покрыто инеем. Трава блестела, и аналогично блестели ступни существа. Он ел неочищенные бананы и дрожал так сильно, что трясся стол. Рут-Клер накинула халат и поспешила вниз по лестнице. Она открыла раздвижную дверь и поманила парня внутрь, где он мог погреть свои ноги у чугунной решетки на камине.. Он следил за Рут-Клер и не двигался с места. Она, оставив дверь открытой, сходила на чердак и принесла оттуда набор ламп. Она расставила их так, чтобы они освещали внутренние помещения дома – огни, манившие теплом и безопасностью.

Поднимавшееся солнце растопило иней. Через час или чуть позже через окно на чердаке она увидела, как человек умелый спрыгнул со стола. Мгновение казалось, что он убежит через ореховую рощу, но он решил прогуляться – опустив голову и расставив локти – мимо фонарей он отправился к дому. Отчаянный он парень, и моя бывшая могла видеть, что эта оценка не является метафорой. Настырный парень в чёрном гриме.

Её сердце застучало, как барабан. Рут-Клер подошла к лестнице, чтобы встретить его. Это было начало: действительно начало.

Хоть мне и попадались какие-то подсказки (о некоторых расскажу потом), я не обладаю точными сведениями о том, как Рут-Клер одомашнила этого представителя предположительно вымершего вида предков человека – но она, вероятно, была куда более внимательной к его чувствам и потребностям, нежели когда-либо к моим. К примеру, в конце зимы она постоянно оставляла двери веранды открытой, не оспаривая его приходы и уходы, и никогда не обижаясь на это. Она кормила его тем, что он любил, даже если обгрызенные рёбрышки потом окажутся между подушками дивана, а наполовину съеденные репы будут валяться на полу душевой комнаты, напоминая некие многогранные детали. Рут-Клер по сути была представителем богемы, но за шесть лет нашего брака она пристрастилась к порядку, свойственному среднему классу – не раз она устраивала мне выволочку, что моя использованная зубная нить валялась возле мусорного ведра. Но своему доисторическому любовнику она позволяла вольности – много вольностей.

Она и пела ему, я думаю. У Рут-Клер голос с деликатным придыханием, какой был у Гарфанкела, когда он выступал в дуэте с Саймоном, и я могу представить себе, как она успокаивает раздражённого питбуля всего лишь одной строчкой из «Волнительного возбуждения». Человека умелого она, вероятно, услаждала мадригалами, гимнами и рекламными песенками о безалкогольных напитках; и хотя она убеждённо уверяла, что ненавидит коммерческое телевидение, сейчас призналась, что использует идиотский ящик – как есть так есть – для развлечения и просвещения живущего у неё гоминида. По видимому ему больше всего нравились игровые шоу, комедийные сериалы, спортивные трансляции и передачи о природе. По общественному телевидению Рут-Клер познакомила его с передачами Улица Сезам, Органическое Садоводство и Неделя на Уолл-стрит, тогда как коммерческие кабельные каналы предоставили ему экспресс-курсы по современным ритуалам сближения гоминидов. Все эти шоу вместе, несомненно, были важным элементом процесса одомашнивания, как и пение моей бывшей жены.

Но только через неделю после Нового года или около того я узнал обо всём этом. Рут-Клер ездила за покупками в Токвиль куда чаще, нежели в Бьюла Форк, – она опасалась снова столкнуться со мной в магазине A&P, несмотря на то, что первая такая встреча имела результатом мою подписку на серию тарелок с её Небесной Иерархией. Она держалась подальше от нашего города, а я не мог отправиться на ферму Парадайз без её приглашения. Условия договора по нашему разводу предусматривали такой пункт, поэтому моё замечание о незваных гостях при нашей встрече тет-а-тет в октябре не могло не показаться Рут-Клер ехидным. Возможно, я имел в виду именно себя …

Тем не менее, перед Рождеством я позвонил Рут-Клер и спросил, можно ли мне приехать к ней на ферму и вручить свой подарок. Она согласилась, хотя, как мне показалось, неохотно. Было холодно и темно, когда я позвонил в звонок на двери, и она вышла ко мне, поздоровавшись, но мы остались разговаривать на крыльце. Персидский котёнок в картонной коробке, которую я держал в своей руке отпрянул от Рут-Клер – зимний жемчужно-серый мех, похожий на львиную гриву, обрамлял его мордашку в стиле Эдварда Г. Робинсона. Моя бывшая, издавая нежные воркования, стала чесать котёнка за ушком, пока тот не стал мурлыкать от удовольствия.

Но затем она сказала:

– Я не могу взять его, Пол.

– Почему? Его родословная простирается от наших дней и до самого Исфахана. – Это была ложь. Однако вид котёнка допускал, что это правдоподобная версия. – К тому же он будет чертовски ловко ловить мышей. Ферме нужен хороший мышелов.

– Я не смогу уделить ему то внимание, которое он требует. – Рут-Клер увидела моё раздражение. – Я не предполагала, Пол, что ты привезёшь мне животное. Свитер, ожерелье, новый роман ужасов – нечто неживое, что бы я счастливо могла принять. Но котёнок – это совсем другое дело, и я не могу нести за него ответственность – он ведь такой милый и красивый.

Я стал лавировать.

– Нельзя ли мне зайти к тебе на яичный коктейль? Пришли праздники, а этот дом всегда славился своим яичным ликёром.

– У меня гость.

– Мужчина, да?

С серьёзным видом она кивнула.

– Он … у него аллергия на котов.

– Почему мне нельзя встретиться с ним?

– Я не хочу этого. Просто он очень застенчив.

Я посмотрел на навес для машин. Тёмно-синяя Honda Civic Рут-Клер тускло блестела в свете фонарей охранной системы фермы, и других средств передвижения там не было. Не считая моего собственного автомобиля, конечно.

– Как он здесь очутился?

– Пришёл пешком.

– И как его зовут?

Рут-Клер криво улыбнулась.

– Адам, – ответила она.

– Адам?

– Давай без этих липких уточнений, Пол. Я устала от твоих вопросов. Подожди секунду. – Она вернулась в дом, но вскоре появилась, неся тарелку из лиможского фарфора с её живописью из серии Ангелы. – Это январская тарелка, – объяснила она. – В течение года появятся поочередно серии от Ангелов до Архангелов и Княжеств – а последним будет Отец – и я позаботилась, чтобы ты получил остальные одиннадцать, не платя за них. Это мой рождественский подарок тебе, Пол. – Она забрала коробку котёнка из моих рук, так что я мог осмотреть тарелку, не подвергая опасности ни экзотичное животное, ни хрупкий фарфор. – Посмотри на бордюр. Это золото в двадцать четыре карата, инкрустированное вручную.

– Прекрасно, – сказал я и слегка поцеловал её в лоб. – Приведи этого Адама к нам в ресторан, Рути Си. Лягушачьи лапки, стейк, плов из дикого риса, курица в вине – всё, что он пожелает – за наш счёт. А для тебя лично – изысканные овощные блюда, конечно. Я это говорю серьёзно. Пойми меня правильно.

Она вернула мне целомудренный поцелуй и отдала котёнка.

– Вот так ты себя вёл, когда мы только начинали встречаться. Спокойной ночи, Пол.

Когда я ехал обратно в Бьюла Форк, котёнок прыгал по моим плечам и коленям, противно мяукая. И даже застрял в рулевом колесе. Я выкинул его примерно в миле от дома Рубена Декера и продолжил свой путь.

В январе, как я уже говорил, все части пазла стали складываться. К моему удивлению Рут-Клер позвонила мне, чтобы забронировать в Западном Береге два места – они действительно хотели воспользоваться моим предложением. Но, хотя они и придут вдвоём, Рут-Клер хотела, чтобы ресторан принадлежал им целиком, чтобы там больше никого не было. Если я предоставлю им такое удовольствие, значит, она должна мне заплатить сумму, эквивалентную выручке за обычный зимний вечер. Я сказал ей, что она сумасшедшая, но если она придёт со своим возлюбленным во вторник – в самый непосещаемый клиентами день – я так и быть пожертвую их Великому Роману помещение и ужин. В конце концов, ей уже давно пора было поддаться страсти эротической, а не платонической и своей живописи.

– Это дешёвый ход, – упрекнула моя бывшая.

– Какого количества щедрот ты от меня хочешь? – огрызнулся я. – Ты думаешь, мне нравится играть роль развлекателя для тебя и твоего нового бойфренда?

Она смягчилась.

– Это не то, что ты думаешь, Пол.

В самом деле, это было совсем не то, что я думал.

В назначенный вечер Мэйн Стрит была пустынна, если не считать полицейский лимузин Дэви Хаттона, который тот припарковал перпендикулярно улице, чтобы предупредить потенциальных нарушителей скоростного режима. Точно в восемь, всматриваясь в ночную мглу, я увидел, как Honda Civic Рут-Клер осторожно разминулась с полицейским лимузином и заняла пространство перед Западным Берегом. Затем она и её таинственный возлюбленный вышли из машины и поднялись по ступенькам в ресторан.

Господи Иисусе, подумал я, это же типичный негритянский подросток в перешитых джинсах и поношенной армейской куртке. Нет, она не была влюблена. Это было её очередное что-то типа я-собираюсь-усыновить-ребёнка-из-неблагополучной-семьи.

Разногласия по поводу создания семьи были ещё одним фронтом в нашей затянувшейся супружеской войне. Я никогда не хотел потомства, а Рут-Клер всегда жаждала иметь двух-трёх детишек – копий ребятишек Кэмпбелла или, в крайнем случае, кучу голодающих иждивенцев из других континентов. Она всем сердцем верила, что может рисовать, заниматься продажей своих работ и быть родителем – это был её жуткий неологизм, – и при этом, глубоко не погружаясь в воспитание. Я уступил её аргументам, яростному желанию иметь детей, и мы в течение двух лет пытались сделать ребёнка с той же безумной зацикленностью, с которой некоторые люди собирают по частям заказанные по почте газонокосилки или решётки для барбекю. Полное отсутствие успеха побудило Рут-Клер рекламировать усыновление как отличную альтернативу рождению детей. Она заявила, что поддержка различных международных обществ помощи компенсирует космические силы, которые препятствовали зачатию нами ребёнка и нашему размножению. В итоге мы пришли к тому, что заимели детей в Сомали, Колумбии и Вьетнаме, а наши отношения в постели стали такими, что в сравнении с ними старческое воздержание казалось постыдным развратом. Это из-за того, что я не хотел приводить детей не нашей расы в наш дом, а Рут-Клер сама с собой решила, что секс со мной не имеет значения и потому излишен. Ей следовало и дальше разрисовывать херувимов на кофейных чашках. И теперь она прибыла в Западный Берег с хромым чернокожим подростком из кто-его-знает-откуда. Ну-ка, угадайте, кто придёт к вам на ужин …

– Пол, Адам. Адам, Пол.

Я бросил на него двусмысленный взгляд, сдержанный и утончённый, но двусмысленный. Адам не был подростком. Более удивительным было то, что он был тем же самым существом, которое обнажённым в сентябре проникло в ореховую рощу на ферме Парадайз. На его тонких кривых ступнях обуви не было. По кивку Рут-Клер он протянул правую руку и усмехнулся, обнажив тусклые зубы и бросив на меня недоверчивый взгляд. Я проигнорировал его протянутую руку.

– Что за ерунду ты придумала, Рут-Клер?

– Я пытаюсь пообедать вместе с Адамом. Это обычное законное коммерческое заведение, не так ли? Торговля между штатами и всё такое. И наши купюры точно такие же, как и все другие.

– Его цвет кожи не имеет значения. Это твои деньги. А он … – я проглотил своё слишком оскорбительное заявление.

– Ну, смелее, Пол, скажи это.

– Он животное, Рут-Клер, животное в человеческой одежде.

– Я часто так думала о тебе.

Я отступил:

– Послушай, Рути, департамент по здравоохранению штата не разрешает необутым гражданам посещать лицензированные пункты общественного питания. Ему нужна обувь. Сандалии какие-нибудь.

– Обувь – это один из тех предметов одежды, которые я не смогла ему дать. – Рут-Клер дотронулась до руки человека умелого и опустила её, которую он держал вытянутой, ожидая, когда её пожмут. – По сравнению с тобой, Пол, Адам – вся вежливость, галантность и внимание. Посмотри на него. Ему страшно здесь находиться, но он стоит спокойно и пытается понять, почему ты такой нервный и враждебно настроенный. Хотела бы я знать, почему ты такой придурок?

– Он должен находиться в зоопарке. Ладно, не в зоопарке, а в исследовательском центре или ещё где-нибудь. Ты превращаешь научное чудо, представителя другой геологической эпохи в своего несчастного лакея. Это эгоистично, Рут-Клер. Патетично даже. Наверное, есть закон, запрещающий такое.

– Мы посидим здесь, – сказала моя бывшая. – Принеси нам два стакана воды и меню.

– Меню принести один экземпляр?

Рут-Клер бросила на меня уничтожающий пустой взгляд. Затем она повела Адама к угловому столику под абстрактным мешковатым барельефом, который она сотворила в первые месяцы нашего брака. Как только человек умелый сел на стул, я перестал видеть его босых ног, так как скатерть скрыла их. Рут-Клер ловко достала бежевые льняные салфетки, сложенные веером, которые я аккуратно вставил в стакан с водой – она решила, что моё унижение должно продолжаться. Это была мне награда за то, что подготовил Западный Берег для их нелепой пародии на романтическое свидание.

Я отправился на кухню. Ливия Джордж Стивенс, помощник шеф-повара, прислонилась к металлической перегородке, отделявшей обеденный зал от кассового аппарата. Я дал Молли Кингсберри, Хазелу Апчёрчу и двум своим официанткам на сегодня выходной. Ливия Джордж составляла единственный мой персонал на этот вечер. Потирая свои руки, она оценивала наших посетителей с напускной проницательностью, но при этом зорко их разглядывая.

– Рада видеть вас, мисс Рут-Клер, – сказала она громко. – Вижу, что вы привели друга, который немного худощав. Дайте мне шанс, и я помогу ему нарастить немного жира.

– Это Адам, – ответила моя бывшая. – Он немой, но он говорит «Привет». Я уверен, что он также рад встретиться с вами, как и я. Надеюсь, Пол будет вести себя хорошо ради вас.

Ливия Джордж и бровью не повела на эту любезность.

– А где он живёт? – Она кивнула на Адама. – Я никогда его здесь не видела, а я видела всех, кто живёт в округе Пойя.

– Ливия Джордж, – сказал я, – они пришли сюда поесть, а не поболтать. Почему бы вам не пойти и не подготовить всё для этого.

– А я ничего не смогу приготовить, пока не узнаю, чего они желают, мистер Пол. Вы хотите, чтобы я начала готовить до того, как узнаю их заказ?

– Я хочу, чтобы вы отправились на эту чёртову кухню!

Угрюмо, двигая бёдрами, словно ржавыми поршнями, она ушла на кухню. Когда она удалилась, я подошёл, чтобы вылить воду из стакана и перечислить пункты меню, вместо того, чтобы дать ей распечатанный экземпляр в папке. Для Рут-Клер я порекомендовал жареные грибы, блюдо из баклажанов, вареный жемчужный картофель, салат из шпината и суфле из сыра чеддер и мелко порезанных красного перца и зелёного лука. Для её пажа я предложил жареную печень с луком. Гарнир из несолёного арахиса и тёплых яичных белков прекрасно дополнят это блюдо. А запить всё это он может рюмкой чистой родниковой воды.

– Я возьму то, что ты порекомендуешь, – сказала Рут-Клер. – а Адаму принеси то же самое, что и мне, и никаких сюрпризов для настоящих ребят. Мы будем пить только воду, чистую родниковую воду Бьюла Форк.

Хотя я и следовал инструкциям Рут-Клер, обед стал сущим проклятьем. Адам ел все блюда одной и той же ложкой. Он разжёвывал каждый кусочек, а когда ему что-то не нравилось – например, запечённые баклажаны – он пытался сложить из этого в центре стола расплывающуюся пирамиду. Для этой творческой процедуры он вначале использовал свои руки, но обжёгшись, стал применять ложку. Позже, когда всё остыло, он закончил свой памятник баклажану. Что бы Рут-Клер ни говорила или пыталась сделать, чтобы помешать этому акту творения, оно не возымело никакого эффекта. Оторвать взгляд от этого, расположенного в центре стола, объекта невозможно, пока не посмотришь на самого Адама. В его усах блестели хлопья шпината, из щёк выпирали десять или двенадцать жемчужных картофелин, а кубики льда были небрежно высыпаны в сырное суфле.

– Он первый раз в ресторане, – сообщила Рут-Клер.

– И последний, если мне дозволено прокомментировать твоё сообщение.

Моя бывшая только засмеялась.

– У него сейчас уже всё хорошо. Видели бы вы, какие у нас с ним баталии с едой были на ферме Парадайз месяц или два тому назад.

– Да-а. Извини, что я пропустил это.

Она что, думает, что она Пигмалион, поражался я. Она что, собирается из этого куска глины раннего плейстоцена слепить щеголеватого джентльмена-южанина. Ладно, я любил эту женщину за её иллюзии.

Но это ещё был не конец ужасу. На десерт Рут-Клер заказала каждому из них пудинг Нессельроде – одно из особенностей Западного Берега, и самое завлекающее туристов блюдо. Адам поднёс тарелку с пудингом ко рту и стал его есть, словно пёс, пожирающий деликатесный корм для собак Alpo. Однако после нескольких съеденных кусков, его голова поднялась, щёки стали раздуваться, словно тело рыбы-иглы, и его вырвало на весь стол. Гортанные вздохи ужаса и изумления вырывались между извержениями гейзеров, и через четыре или пять минут он изверг из себя весь обед и всё остальное, что он ел в этот день. Рут-Клер пыталась утешить его. Она вытирала ему рот влажной салфеткой и гладила его мохнатый затылок. Никогда ещё посетитель Западного Берега не изрыгал из себя необыкновенные блюда, приготовленные на моей кухне, и я нуждался в утешении куда более сильном, нежели этот дурно воспитанный Рут-Клер пращур человека.

– Выведи его в уборную! – заорал я слишком поздно для спасения скатерти и своего самообладания. – Или ещё лучше – выведи его на чёртову улицу!

– Эта еда была для него не привычной. Я всё уберу, Пол. Позволь ему быть со мной, о’кей?

– Он не подходит для изысканной еды, ты хочешь сказать! Это как кормить крокодила икрой, а спортсмена филе-миньоном!

– Успокойся, Пол, я сказала, что уберу это всё, значит уберу.

Ливия Джордж помогала ей, и когда Рут-Клер уже уходила, она положила три банкноты по сто долларов возле кассового аппарата. Остаток этой недели Западный Берег пропах дорогим дезинфицирующим средством и запахом обезьянника, который кроме меня (слава Богу) никто не чувствовал.

– Она живёт с ним, – рассказывал я молодому человеку, сидевшему за загромождённым столом с заложенными за голову руками, так что его локти торчали, словно крылышки цыплёнка. – Она живёт с ним с октября месяца.

– Времена изменились, мистер Лойд. Живите сами и позволяйте жить другим.

– Но он не другой мужчина, доктор Ноллингер. Это самец, то есть, я имею в виду, гм, что это не человек. Это разновидность прямоходящей обезьяны.

– Гоминид?

– Такое слово Рут-Клер употребила для него. Гоминид, человек умелый, доисторический примат, бога ради. Поэтому я и примчался сюда к вам в такую даль, чтобы поговорить с кем-нибудь, кому это может быть интересно.

– Вы могли позвонить мне, мистер Лойд. Телефонный звонок сэкономил бы нам обоим кучу времени.

– Бьюла Форк – маленький городок, доктор Ноллингер. Очень маленький. Вы не можете позвонить напрямую, вам надо звонить телефонистке Эдне Твиггс, чтобы она вас соединила с тем, кто вам нужен. При этом она слушает ваш разговор и шмыгает носом. Времена возможно и изменились, только в округе Хотлепойя мерзкие традиции общежития всё ещё сильны. Вы понимаете, что я вам объясняю?

– Человек умелый?

– Я хотел бы, чтобы вы убрали его оттуда. Он может быть опасным. Он грубое животное. Ему не место на ферме Парадайз.

Брайан Ноллингер опустил руки на колени и со скрипом покатил на вращающемся кресле к единственному окну в его кабинете. Это был худощавый мужчина лет тридцати. Он носил потёртые ковбойские сапоги и вельветовые брюки, а также мадрасскую рубашку с короткими рукавами и воротником. Он был в очках в металлической оправе, под носом росли усы а-ля Фу Манчу и на голове была очень короткая армейская стрижка. Из его окна было видно, как на огороженной площадке под не тёплым зимним солнцем сбилась кучка короткохвостых макак. Мы находились на уединённой сельской полевой станции Центра приматов Йеркса в десяти или двенадцати милях к северу от Атланты. Ноллингер являлся ассоциированным профессором антропологии в университете Эмори, однако правительственный грант на изучение принудительной зависимости от некоторых амфетаминов определённых видов приматов позволил ему получить свой собственный кабинет на полевой станции и право эксперимента над двадцатью пёстрыми макаками, которые в данный момент сидели под февральским солнцем возле их отапливаемого трейлера. Они выглядели бодрыми и беспокойными, эти обезьянки. «Сверхбдительные» – такое слово употребил Ноллингер. Учитывая характер его исследования, я этому не сильно удивился.

– Почему вы не напишите Ричарду Лики или Алистеру Патрику Блэру или любому другому африканскому палеоантропологу, специализирующемуся по ‘доисторическим гоминидам’? – спросил Ноллингер. – Они бы с радостью ухватились за шанс вырвать живое ископаемое из рук миссис Лойд. Такая находка принесла бы успех и обеспечила репутацию молодому учёному на всю его оставшуюся жизнь. А Лики и Блэр стали бы ещё более крутыми величинами.

– А вас не интересует слава и финансовый успех?

– В скромных дозах, уверяю вас, – при этом он не смотрел мне в лицо. Он в это время разглядывал литографию павиана с реки Ишаша, на которой тот был изображён в двенадцати разных позах – от чистки своей шерсти до осторожной прогулки по африканской траве.

– Вы, похоже, не верите мне?

– Поставьте себя на моё место, мистер Лойд. Это немного похоже на то, что сообщают новость, что видели динозавра, гуляющего у реки Чатахучи.

– Я не сумасшедший, доктор Ноллингер. Я уважаемый бизнесмен, в послужном списке которого нет психических заболеваний и случаев провальной коммерческой деятельности. Моя жена, то есть моя бывшая жена, является художником государственного масштаба. Если с ней что-то случится из-за того, что вы отказались разобраться в этом вопросе, ну, мир искусства понесёт большую потерю, однако и мир науки понесёт не меньшую. И это будет на вашей совести, доктор Ноллингер. Сможете ли вы жить потом с последствиями такого явно вызывающего порицание неисполнения своего долга? – и я встал, чтобы уйти.

Поглаживая свои усы а-ля Фу Манчу, доктор Ноллингер сказал:

– Мистер Лойд, после двух-трёх лет исследований любой авторитетный учёный становится словно помешанный.

– Продолжайте.

– Вы пришли, словно сумасшедший с воинственными огоньками в глазах и характерным грозным рвением, – он сделал паузу. – Но вы говорите не как сумасшедший. Вы говорите как человек, потерявший равновесие от чего-то, и не знающий, как с этим справиться.

– Бинго, – вымолвил я.

– Я не думаю, что вы всё это нафантазировали, сэр. Для этого надо иметь слишком богатое воображение. – Он улыбнулся. – Так что я помогу вам. – Он перестал улыбаться. – Но при одном условии.

– Я слушаю.

– Пришлите мне фото – одно или два, сколько сможете – этого несчастного представителя Homo habilis. Воспользуйтесь Инстаматиком или Поляроидом и предоставьте мне доказательства. Я не люблю гоняться за такими непонятными фантомами, да ещё в таких глухих местах, как Бьюла Форк.

– Вы получите доказательства, – сказал я.

Я прошёл на парковку, миновав дюжину групп горилл, орангутангов, карликовых шимпанзе, резус-макак, а также приматологов в очках – и приматы, и те, кто их изучает, были одинаково непостижимыми в своих мыслях и желаниях. Мы все одна семь-я, как поётся в очень популярной не так давно песне, но за всю свою жизнь я испытывал чувство близости – настоящей духовной близости – только к одному живому существу, к моей любимой и уже потерянной Рут-Клер. Зачем она связалась с человеком-обезьяной, когда моя бедная человеческая душа всё ещё жаждет союза с ней?

Чтобы получить фотографии Адама, мне пришлось пробраться на ферму Парадайз, нарушив обещание Рут-Клер не появляться там без её согласия. Я бродил вокруг дома в морозной зимней темноте. К счастью на территории фермы собак не было (иначе бы и Адам не смог бы пробраться в ореховую рощу), и я взобрался на древесную магнолию, с которой была видна лестница, ведущая в ванную, и меня никто не обнаружил. У меня не было ни Инстаматика, ни Поляроида, но имелась дорогая Минолта с отличными линзами и высокочувствительной плёнкой, позволяющей делать снимки почти без всякого освещения.

Вуайеризм не входил в число моих пороков, но когда вечером Рут-Клер спустилась принять свою вечернюю ванну, я затрепетал. Восковые коричневые листья магнолии щёлкали словно кастаньеты, имитируя дуновения зимнего ветра. Я не отрывал глаза от Рут-Клер без всякого зазрения совести, но не фотографировал её (единственный сохранившийся отпечаток её чарующего обнажённого тела до сих пор горит только в моём мозгу). Когда она выбралась свежей из ванны, вытерлась полотенцем лавандового цвета и исчезла подобно нимфе, я чуть не свалился в обморок. Меня настигли даже три полуобморочных состояния, каждый из которых был чем-то типа метафизического оргазма. И всё это длилось очень долго.

Свет в ванной погас, а в это время поднялся восточный ветер, который ударял по ореховой роще со стороны Атланты. Я вцепился в своё дерево. Выглядело так, словно мы с Адамом поменялись своими местами. Такой зигзаг истории меня совсем не забавлял. Люминесцентный циферблат моих часов показывал 9:48. А что, если мой соперник человек умелый имеет привычку справлять нужду в лесу? А что, если он и зимой моется в Ручье Белой Коровы? Если так, он в этой ванной не появится, я никогда не сделаю его фотки, и доктор Ноллингер отмахнётся от меня как от назойливой мухи. Я совершил ошибку.

В 11:04 вечера, однако, Адам появился в ванной комнате. На нём была одежда, закрывающая только нижнюю половину тела, а именно, тёплые кальсоны. В руке он нёс что-то похожее на тушку белки. Он залез в ванную, включил сильный напор воды и стал пожирать принесённую тушку, отрывая от неё куски. Он делал это с очевидным мастерством и удовольствием. Я израсходовал всю свою плёнку, фотографируя этот процесс, – после чего весь съеденный мною обед перебрался из меня в кусты возле магнолии.

Замыслить вред тому, кто сделал вред тебе – как говорится, это честная игра …

Позднее я послал Брайану Ноллингеру копии фотографий и свидетельство, подтверждающее их подлинность. В конце я написал постскриптум: «Мяч теперь на вашей стороне, док».

Профессор антропологии был одним из тех горожан, кто отказывался иметь автомобиль. Он приходил в университет или на своих двоих, или прикатывал на велосипеде, а на полевую станцию в Йерксе приезжал вместе с кем-нибудь из своих коллег, кто ехал туда на своей машине. В середине марта он появился в Бьюла Форк, прибыв на межгороднем автобусе. Я встретил его перед крошечной прачечной Бена Садлера (названной местными жителями прачечной скоростных автобусов) на Мэйн стрит. Представив Ноллингера Бену (непревзойдённому мойщику и продавцу автобусных билетов) как своего племянника, я перевёл новоприбывшего через улицу в свой Западный Берег, где на верхнем этаже в кладовой я постоянно жил весь последний год (питался я в ресторане). Я, конечно, мог построить себе дом, или снять шале недалеко от Садов Маскадина, но отказывался от этого, всё ещё как собачонка надеясь, что мы воссоединимся с Рут-Клер на ферме Парадпйз.

– Доставь меня к ним, – сказал Ноллингер за бокалом холодного пива Budweiser в пустом ресторанном зале ближе к вечеру.

– Мне вначале надо договориться о приезде по телефону. А когда она узнает, зачем мы хотим приехать, она сразу же положит трубку.

Мой «племянник» разложил фотографии Адама на тёмно-бордовой скатерти.

– Вы не искали приглашения, чтобы сделать это, мистер Лойд. Тогда почему вы теперь такой благовоспитанный?

– Моя бесцеремонность имеет чёткие границы.

Ноллингер хихикнул, а потом постучал по одному из отпечатков.

– Адам, как называет ваша бывшая это существо, определённо является проточеловеком. Несмотря на то, что я специалист по приматам и физический антрополог, я не являюсь отчаянным искателем ископаемых существ, как Лики или А. Патрик Блэр, и я не буду подвергать риску свою репутацию. – Он немного подумал. – Я имею в виду, что, создам себе репутацию, подтвердив эти снимки. Адам есть живой представитель вида гоминид Homo habilis или Homo zarakalensis, в зависимости от того, какой ‘эксперт’ посмотрит на эти фото. В любом случае, у вашей жены нет прав, чтобы удерживать удивительного друга инкогнито на ферме Парадайз.

– Это то, о чём я всегда размышлял. Эдна Твиггс рано или поздно разузнает обо всём этом, и Рут-Клер устроит в Бьюла Форк ад.

– Мистер Лойд, первостепенная обязанность вашей жены – это помочь расширению наших знаний о происхождении человека.

– Это с одной стороны. С другой, она должна учитывать и свою репутацию.

– Сэр, разве вас никогда не интересовал вопрос, откуда появился доисторический гоминид в роще ореховых деревьев в западной Джорджии?

– Кондор принёс его. Цирковой поезд сошёл с рельсов. Меня не волнует этот вопрос, доктор Ноллингер. Мне важно его присутствие там, а не странные особенности его появления там.

– Хорошо, но я думаю, я знаю, как он здесь оказался.

Мы взяли ещё по пиву. Пока мой посетитель угрюмо его потягивал, я разглагольствовал о том, что лучше всего перед Рут-Клер его выдать за контролёра счётчиков электрокомпании Джорджии. Во время уточнения объёма киловатт-часов, можно сослаться на недомогание и попросится в ванную или прилечь на диван. Рут-Клер всегда была поклонницей честных трудяг, оказавшихся в беде. Рубашку и брюки, похожие на те, что носят работники электрокомпании, Ноллингер может купить прямо здесь в городе в супермаркете Plunkett Bros. А как только он войдёт в дом – кто же в состоянии предсказать, что случится? Может быть, Рут-Клер познакомит его со своим волосатым квартирантом, и между человеком умелым и антропологом возникнут приятельские отношения. Покручивая белокурые завитки своего почти невидимого аля Фу Манчу, Ноллингер только хмыкнул.

– Ну как? – спросил я.

– Мне бы лучше работать агентом Службы по Иммиграции и Натурализации, – сказал он несколько высокопарно. – Я думаю, можно привести весомые аргументы в пользу того, что Адам является нелегальным иммигрантом.

– Какие, герр профессор?

Ноллингер пустился в пространные объяснения. Повинуясь импульсу, он показал три или четыре мои фотографии Адама своему ближайшему другу в Эмори – Кэролин Ханна, молодой женщине, доктору социологии. Ноллингер был очень увлечён Кэролин, и был уверен, что она не предаст его доверие. Хотя фотографии произвели на неё непонятное впечатление. Они вызвали у неё желание рассказать о том, что как-то вечером после занятий в университете она посещала в тюрьме Атланты кубинских заключённых, где познакомилась с одним закоренелым уличным преступником, участником Флотилии Свободы в 1980 году, который признал, что должен сидеть в тюрьме – на Кубе или здесь в Америке (он сказал в los Estados Unidos). Действительно, дядюшка Фидель освободил его из Гаванской тюрьмы при условии, что он эмигрирует в США и в столице каждого американского штата будет организовывать какие-нибудь беспорядки против местных. Вместо этого он сбежал на запад Кубы на угнанном американском джипе, где добрался до городка Пунта-Горда, в котором скрывался две недели. Там он смог захватить рыболовецкое судно, капитаном которого был богатый гаитянин, симпатизировавший противникам диктатора Дювалье, и с очень странной командой, которую когда-либо он видел, состоявшую из трёх человек.

– А что делал гаитянский капитан в кубинских водах? – спросил я Ноллингера.

– Скорее всего, переправлял оружие коммунистов слабо организованным повстанческим отрядам, выступавшим против Дювалье и скрывавшимся в диких джунглях Гаити в районе Порт-де-При. Каролин рассказывала, что кубинец сообщил ей, что застал контрабандистов оружием врасплох возле Пунта-Горды, когда они ещё не получили свой груз. Он ударил гаитянина ножом и выбросил его за борт. Совершив это дело, он увидел на судне трёх испуганных полуголых enanos – то есть, карликов, по-нашему, – которые смотрели на него из-за рыболовецких снастей и ящиков для груза, сложенных на корме. Они скорее походили на разумных обезьян, чем на уродливых людей-карликов, и своим видов вызвали у него ощущение дискомфорта. С помощью пистолета, который он нашёл в рубке, он смертельно ранил двух из трёх этих свидетелей своего преступления. Их маленькие корявые трупы отправились туда же, куда и мясистый труп их хозяина-мулата. После этого кубинец-головорез стал выцеливать и последнего, сновавшего по всей лодке, человечка, пытавшегося спастись от его гнева.

– Экипаж контрабандиста оружием состоял из трёх особей человека умелого? – наконец, разглагольствования Ноллингера привлекли моё внимание.

– Полагаю, что это так, мистер Лойд, но всё, что я сейчас делаю, это привожу рассказ Кэролин о путешествии кубинского разбойника на Ки-Вест. Делайте свои собственные выводы.

– И что произошло далее с последним членом экипажа?

– В это время к судну подошли кубинцы, с которыми должен был встретиться гаитянский контрабандист, и они смогли арестовать этого разбойника. Они также захватили перепуганного гоминида. Гаитянское судно было конфисковано. Наш заключённый в тюрьме Атланты говорит, что эти таинственные кубинские посредники – на лицах у всех была сажа – отделили его от выжившего члена экипажа и переправили обоих в залив Мариэль, чтобы потом отправить в Штаты. Информант Кэролин сказал ей, что больше никогда не видел этого забавного человечка. Тем не менее, он absolutamente cierto, то есть абсолютно уверен в том, что это существо достигло Флориды на одном из переполненных пассажирами судёнышек, входивших во Флотилию Свободы. Видите ли, среди беженцев ходили разговоры о маленьком волосатом парне в штанах из парусины, который забавлял их своими гримасами и ужимками. Однако, как только они пересекли границу, он сразу скрылся в дюнах, и агенты Службы по Иммиграции и натурализации не смогли проверить его данные, как они делают со всеми в лагерях беженцев и в тюрьмах.

– Адам? – спросил я.

– Это кажется возможным, мистер Лойд. Кроме того, эта история хорошо объясняет факт, что ваша жена не имела больших проблем с приручением – одомашниванием – своего человека умелого, как можно было бы этого ожидать. Хотя, похоже, он слегка вернулся к своим более диким привычкам, пока пробирался мимо больших населённых пунктов Флориды, отвыкнув от некоторых атрибутов человеческой культуры, с которыми познакомился на маленьком островке у Гаити. Действия вашей жены, хотя она об этом и не подозревает, просто напоминают Адаму об уже когда-то усвоенном, а не старательно записывают новое на якобы белом листе его сознания.

Какое-то время мы потягивали своё пиво в молчании. Я обдумывал всё, что мне рассказал Ноллингер. Да, услышанное объясняло, как Адам оказался в Западной Джорджии, попав сюда из Гаити (какого-то места в ней), но не разъясняло, как несколько представителей Homo habilis, спустя более чем полтора миллиона лет после своего исчезновения с территории Восточной Африки, оказались среди жителей крошечного островка, расположенного у крупного острова Эспаньола (по-французски, Гаити). Был ли у уважаемого профессора Ноллингера ответ и на этот вопрос?

– Разрабатывая услышанную Кэролин в тюрьме историю, – стал он мне отвечать, – я провёл краткий обзор литературных фондов библиотеки университета Эмори по антропологии и истории. В первую очередь я постарался всё разузнать об этом островке у Эспаньола, на котором богатый гаитянин собрал свою команду. Этот островок называется Монтарас, мистер Лойд – он гораздо дольше был под властью испанских, нежели французских колонизаторов. В середине 1820-х годов американец по имени Луис Рэзерфорд, новый английский аристократ на нашей дипломатической службе, купил Монтарас у военного советника гаитянского президента Жана Пьера Бойера. Это было во время оккупации гаитянами Доминиканской республики, объявившей свою независимость от Испании в 1821 году. Доминиканцы считают эту двадцати двух летнюю оккупацию своей страны гаитянскими властями как период варварской тирании; хотя одним из достижений Бойера было освобождение доминиканских рабов. Но на Монтарасе в заливе Мансанильо безраздельно властвовал Луис Резерфорд, чьи либеральные взгляды не побудили его освободить своих работников, будь то чернокожие, мулаты и даже обедневшие испанцы, а также платить им справедливую зарплату за труд, обеспечивший процветание его плантаций кофе и какао. Он назначил доверенное лицо, которое следило за нормальным функционированием его плантаций, а сам проводил время между Порт-о-Пренсом и своим поместьем в Вермонте.

– Я пока не вижу связи всего этого с Адамом, Рут-Клер и мной. – Через час ко мне станут прибывать первые клиенты. В любой момент уже могли появиться Ливия Джордж, Хазел Апчёрч и Молли Кингсберри, а чуть позже их должны были придти и две мои официантки. Ноллингер либо совершенно игнорировал мой бизнес, либо был равнодушен к нему – он побрёл на кухню, чтобы взять себе ещё пива, и вернулся к столику, за которым мы сидели, прихлёбывая пиво, словно тощий спортсмен тонизирующий напиток Gatorade. Но он по-прежнему оставался в полном здравии, и, наклонив банку в мою сторону, продолжил свой рассказ:

– В 1836 году, мистер Лойд, Рэзерфорда послали ко двору султана Сэйида ибн Аль Бу Саида на остров Занзибар у восточного побережья Африки. Мы, американцы, были первыми, кто заключил торговые отношения с Саидом, и первыми, открывшими своё консульство в коммерческой столице султаната на западе Индийского океана. Рэзерфорд ладил с султаном благодаря своему неоценимому опыту на Эспаньоле, где ему пришлось иметь дело как с завоевателями гаитянами, так и с оккупированными доминиканцами, а официальные лица США считали ситуацию на восточном побережье Африки подобной на эспаньольскую, потому что Сэйид Саид пытался распространить свою власть на ряд портовых городов континентальной Африки Момбаса, Килва и Браванумби. Кроме того, несмотря на моральные возражения Британии, на Занзибаре процветал рынок рабов; а Рэзерфорд, будучи американским коллегой британцев, хорошо знал коммерческие императивы, которым следовал даже такой добродушный человек, как Сэйид Саид, и терпел аспекты этого отвратительного социального института … ради очевидной прибыли. Занзибар – был идеальным местом для дипломатической деятельности Рэзерфода.

– Спустя два года после его прибытия на Занзибар, когда Рэзерфорд уже планировал возвращение на родину, он узнал о необычной группе чернокожих – по слухам, это были пигмеи или волосатые бушмены – которые были доставлены воинами народа Кикембу представителям султана в городе Браванумби на побережье и проданы им для доставки на Занзибар и работы на гвоздичных плантациях султана. Воины Кикембу называли своих пленников ‘маленькими людьми, не умеющими говорить’. Они сообщили, что обнаружили девятнадцать этих ужасных квази-людей внутри системы пещер в далёких невысоких горах Лолитабу в местности Заракал. Воины натолкнулись на эту систему пещер совершенно случайно, увидев, как один из этих забавных маленьких человечков, самец, исчез в одной из пещер, неся двух убитых зайцев и корзину с орехами и корнеплодами. Затем охотники стали выкуривать этих манекенов из их пещер. Четверо или пятеро из них предпочли умереть в своих лабиринтах, отказавшись выходить к смеющимся воинам Кикембу, остальные же были захвачены в плен и связаны. Оманский посланник при дворе Сэйида предложил Рэзерфорду отправиться на рынок рабов в Занзибаре и посмотреть на этих удивительных ‘человек-обезьян’. Их пока держали отдельно от других чёрных, чтобы те не покалечили меньших своих братьев из-за боязни, что те отобьют от них лучших хозяев при продаже. Была вероятность, что и возмущённые покупатели могли их покалечить. Все ищут в рабах силу и выносливость, сказал ему посланник Омана, а не изящество и компактность. Рэзерфорд отправился на рынок и устроил, чтобы ему показали рабов с местности Заракал. Видимо вид этих существ заворожил его, и он захотел забрать всю партию. Он купил их у представителей Сэйида Саида за золото, а также пообещал сделать всё, чтобы организовать торговые кофейно-гвоздичные связи между Монтарасом и Занзибаром. Он отплыл от двора султана в направлении на мыс Доброй Надежды на корабле, гружёным шелками, пряностями и небольшим грузом из Homo Habilis – хотя тогда их, конечно, никто не называл человеком умелым. Это были манекены, или люди-обезьяны, или просто диковины. Рэзерфорд надеялся, что они не только будут работать на Монтарасе, но и размножатся, создав самовоспроизводящуюся популяцию. Позднее, уже в Штатах, он также планировал их использовать для чего-нибудь, во всяком случае, из-за их необычности.

– Насколько я понимаю, он не сделал этого.

– Рэзерфорд умер на Монтарасе в 1844 году, как раз в тот год, когда Санто Доминго восстановило свою независимость от гаитянских захватчиков. Его владения на острове захватили последователи Педро Сантаны. Что случилось с четырнадцатью маленькими чернокожими созданиями, которые пережили путешествие из Восточной Африки – жена Рэзерфорда в письме жене другого дипломата однажды назвала их ‘очаровательными маленькими эльфами, которые, наверное, являются потомками шимпанзе и негров Заракали’ – ну, их дальнейшая судьба совершенно неясна. Мы вообще что-то знаем о них исключительно благодаря миссис Рэзерфорд, которая была секретарём своего мужа и вела обширную переписку со своими родственниками в Бостоне и Монпелье. Я получил какую-то часть этой информации, мистер Лойд, из библиотечных фондов, просто сфотографировав её, и я практически уверен, что никто в мире не имеет ни малейшего представления о важности – ошеломляющей важности – того материала, который я собрал и проанализировал всего за две с половиной недели. Это главное научное достижение всей моей жизни.

– Делать инъекции макакам, как Но-Дёз, гм? – я начал накрывать столы в зале, собственноручно расстилая льняные скатерти и расставляя столовые приборы. Как раз в тот момент, как Ноллингер собирался парировать моё саркастическое возражение, появилась Ливия Джордж. Когда антрополог убирал фотографии Адама из её поля зрения, я сообщил ей:

– Это мой кузен из Атланты. Он остановится у нас на несколько дней.

– Племянник, – поправил меня Ноллингер, встав, чтобы представиться.

– Точно, – согласился я. – Племянник.

Ливия Джордж подошла и пожала руку Ноллингера.

– Рада видеть вас. Вы такой худой – одни кости торчат. Останьтесь здесь на несколько дней, и я откормлю вас как бычка на скотобазе.

– Это предложение о питании, – уточнил я, – а не угроза о скотобазе.

– Благодарю вас, – сказал он неуверенно. – Благодарю вас, мэм.

В течение двух следующих дней Рут-Клер в город не приезжала, и Ноллингер попросил меня отвезти его к ней. Он пропустил свои утренние занятия в Эмори, а его коллега на полевой станции, по словам Ноллингера, проследит за ежедневными инъекциями амфетамина тем макакам, которые получают наркотики. Он не мог долго оставаться в Бьюла Форке. Хочу ли я, чтобы он убрал Адама из жизни Рут-Клер, или нет? Если да, то мне надо принимать в этом активное участие. Но для чего я тогда вызывал его из Атланты – чтобы запереть в своём грязном чердаке-общежитии? Я что, так отчаянно нуждаюсь в соседе по комнате?

Я готов был принять активное участие. Мой фальшивый племянник питался за мой счёт, но он ел только средне прожаренные стейки и экстравагантные салаты с сыром Рокфор. Также, развлекая себя между последним приёмом пищи и крайне поздним временем отхода ко сну, он с некоторым меланхолическим мастерством пиликал на сиринксе, то есть дул в свирель, которую захватил с собой, что сразу же подорвало моё уважение к нему. Иногда (как он мне рассказал в темноте, когда мы лежали на своих койках) он играл на своей свирели на полевой станции перед подопытными обезьянами, и этой музыкой успокаивал даже самых возбуждённых и воинственных самцов. Ноллингер признавал, что эта вещь не относилась к научному инструменту, потому что вносила посторонний элемент в его наблюдения за их поведением, но он понял, что ему трудно отказать им – во всяком случае, полностью – в небольшом удовольствии, которое доставляет его игра.

– Я не макака, – ответил я. И намёк и критику, вложенные мною в это отрицательное высказывание, Ноллингер то ли не понял, то ли не заметил. В любом случае теперь отчаянно в товарище по комнате я не нуждался. Поэтому на следующий день, собравшись с духом, я позвонил Рут-Клер и объяснил ей, что некий молодой человек остановился в Западном Береге, ему очень понравились её работы, и он желает с ней познакомится. Будет ли нормальным, если я привезу его к ней? Вроде он не является (1) ни дилером по искусству, (2) ни торговцем, (3) ни потенциальным фанатиком, (4) ни студентом с просроченными сроками сдачи курсовой работы, (5) ни сумасшедшим. Мне понравилось, добавил я, и его внешность и отношение.

– Он твой племянник, Пол?

– Чего?

– Эдна Твиггс сказала мне вчера, что у тебя остановился твой племянник.

– Ну да, Рут-Клер. Мой племянник.

– У тебя нет племянника, Пол. Даже Этна Твиггс знает об этом. Потому что у тебя нет никаких братьев и сестёр.

– Мне нужно было что-то сказать тут своим в ресторане, Рут-Клер. Ты же знаешь, они не успокоятся, пока не изучать чужака до косточки. Я не хотел, чтобы они думали, будто у меня поселился какой-то чужой парень.

– Как-то всё невероятно, – ответила Рут-Клер. – Зачем такие интриги и обман, милый? Какова истинная цель истории?

Мне пришлось импровизировать:

– Я стал подумывать продать ресторан, – сказал я поспешно. – Его зовут Брайан Ноллингер и он потенциальный покупатель. Никто из нас не хочет афишировать факт покупки, чтобы не смущать всех, если сделка не состоится. Мы пытаемся предотвратить разочарование одних, ну или злорадство у других. Ты поняла?

– Продать ресторан? Пол, да ты же влюблён в него.

– Когда-то был влюблён. Я держался за него все эти пятнадцать месяцев, потому что думал, что, может, мы вновь соединимся с тобой. Но мне это кажется всё менее и менее вероятным, или нет?

Трубка молчала, так что я испугался, что Рут-Клер прервала разговор. Но она ответила:

– Я не понимаю, зачем твоему потенциальному покупателю хочется встречаться со мной.

– Потому что он восхищается твоими работами, и это правда, – продолжал лгать я. – Ты же помнишь свои трёхмерные картины, которые ты нарисовала для комнаты современного периода, и что выставлены в Музее Высоких искусств в Атланте? Он уже четыре или пять раз приходил туда посмотреть на них. Ну, давай, Рути. Он хочет посмотреть на тебя живьём. Я пообещал ему, что ты согласишься. Это поможет мне заключить сделку.

Она вновь затянула с ответом:

– Пол, есть причины, по которым я не хочу оказывать тебе такую помощь. – Она дала мне время обдумать их. – Ну, хорошо, – добавила она, – приводи его. Я отложу свою работу и попрошу Адама исчезнуть на часок, другой.

Она повесила трубку до того, как я успел её поблагодарить.

Во время этого разговора Ноллингер торчал под моим локтем.

– Я ничего не знал о вашем ресторанном бизнесе, – сказал он мне. – И если говорить об искусстве – о нём я тоже практически ничего не знаю.

– А то, что вы любите, вы знаете?

– Я извиняюсь.

– Не берите в голову, – ответил я. – Выйдем отсюда.

Несмотря на свой музыкальный талант и учёные степени по антропологии и поведению приматов, Ноллингер не лгал в отношении своего невежества в искусстве. Пока мы ехали на ферму Парадайз, я убедился в его ужасающем незнании этой сферы. Беспокоясь, чтобы он очень быстро не выдал себя, я всю дорогу задавал ему вопросы и инструктировал его. Ему были известны такие величины эпохи Возрождения, как да Винчи и Микеланджело, но, похоже, его изучение искусства остановилось на пороге семнадцатого века, оставив времена от этого века и по современность как terra incognita. Ноллингер вообще ничего не знал ни об импрессионизме, ни о постимпрессионизме, ни о любом другом течении двадцатого века. Он считал Винсента ван Гога известным писателем-фантастом, был уверен, что Пабло Пикассо до сих пор жив-здоров и проживает во Франции, и полагал, что художник Ньюэлл Уайет был куда более великим, чем его сын Эндрю, который рисовал только амбары и неподвижных людей. Ноллингер не слышал ни об одном современном художнике, которых Рут-Клер ценила больше всего.

– Вы выглядите откровенно фальшиво, – сказал я презрительно. – Она разоблачит вас за три минуты. Хотя нет, ещё быстрее.

– Послушайте, мистер Лойд, но это же вы предложили мне сыграть эту роль.

– Да, – ответил я. – Знаю, что я.

– Почему бы вам просто не сказать ей правду?

– Правда не позволила бы вам попасть сюда. – Я въехал на гравийную площадку перед домом. – Вы бы по-прежнему сидели в Бьюла Форк, дудели бы в свою дудку и ждали своего фактически украденного обеда.

Ноллингер напрягся. С видимым усилием он проглотил ответ, который уже собирался сказать мне. Излучаемая им атмосфера яростной внутренней решимости, начала меня беспокоить.

Рут-Клер встретила нас у входа в дом. Она пожала руку Ноллингеру и пригласила нас зайти. Мы стояли в фойе, украшенном статуями, словно посетители музея в ожидании экскурсовода. Я не переступал порог дома с сентября, и сразу почувствовал слабый запах обезьянника, который оставил Адам в Западном Береге и который невозможно было игнорировать, как и плесень на куске сыра. Ноллингер учуял его также. Этот запах макак был совершенно неуместен в похожем на амбар поместье на Юге США. Рут-Клер, вероятно, уже привыкла к нему, но она уловила нашу обеспокоенность запахом, но посчитала, что она вызвана затхлостью воздуха в запертом доме после по-настоящему суровой зимы.

– Я совсем не ваш поклонник, – сразу выпалил Ноллингер. Его желтоватое лицо приобрело цвет спелой сливы. – Нет, я бы, наверное, им стал, если бы увидел ваши работы, но я их не видел. Я здесь под прикрытием.

– Преступники, – пробормотал я.

Рут-Клер озадаченно посмотрела на меня. В ответ я потёр холодную голову сатира из гранита, установленного рядом с дубовым шкафчиком для посуды, занимавшем в фойе центральное место (это был сатир-ребёнок с дудкой, напоминавшей ту, что была у Ноллингера).

– Я здесь, чтобы увидеть Адама, – сказал он.

Моя бывшая не сводила с меня глаз.

– Он сейчас охотится где-то поблизости, – ответила она кратко. – Как так вышло, что вы знаете о нём?

– Видно Ливия Джордж проговорилась, – брякнул я. – От Ливии Джордж узнала Эдна Твиггс, ну а от неё – весь мир.

– Здесь, – сказал Ноллингер и вручил Рут-Клер пачку фото, которые я сделал, сидя на древесной магнолии напротив лестницы в ванную комнату. Но он благоразумно утаил три или четыре фотографии. Не отводя от меня своего лица, Рут-Клер просмотрела всю пачку.

– Ты – Иуда, Пол – ты самый худший и вероломный предатель, которого я когда-либо знала в своей жизни. И я даже была за тобой замужем! И как такое могло случиться?

Я сказал Ноллингеру:

– Я получаю счёт за ваше пребывание в Западном Береге, герр профессор. Он станет шоком, вот увидите.

– Ты рассказал ему об Адаме, – проговорила Рут-Клер. – Ты добровольно сообщил ему о нём.

– Я беспокоился о тебе. Я не могу не сострадать о твоём благополучии. Я же не бесчувственная жаба, Христа ради.

– Когда? – спросила Рут-Клер Ноллингера. – Когда он связался с вами?

– Месяц назад, миссис Лойд

Она на пальцах стала считать, словно вычисляла дату.

– По крайней мере понадобилось четыре месяца, чтобы вызрело твоё ‘сострадание о моём благополучии’! Целых четыре месяца, Пол!

– Инстинкты мистера Лойда правильно поступили, заставив его обратиться ко мне, – сказал Ноллингер. – Вы не имеете права держать такого редкого гоминида как Адам у себя дома. Для эволюции человечества он представляет собой бесценный Розеттский камень. Он принадлежит всему мировому научному сообществу.

– Представителем которого, я так полагаю, вы сами себя назначили выступать?

– Да, мэм, если вы желаете видеть меня в этой роли.

– Во-первых, я не держу Адама в своём доме – он живёт здесь по своему собственному желанию. Во-вторых, он является человеческим существом, а не анонимным образцом эволюционного чего-то там, принадлежащим вам или кому-то ещё. И последнее, я жду, что вы сейчас вместе со своим Бенедиктом Искариотом, доставившим вас сюда, как негодники уберётесь обратно в Бьюла Форк.

Ноллингер бросил на меня всё понимающий взгляд.

– Ваша бывшая жена, похоже, является бескомпромиссной духовной наследницей Луи Рэзерфорда, не правда?

– И что это значит? – строго спросила Рут-Клер.

– Я думаю, что он пытается сказать тебе, что ты владеешь послушным слугой в лице человека умелого, и совсем не хочешь отдавать его.

– Это форма принудительного труда, – заявил Ноллингер, – и не важно, сколько доводов вы приведёте в его оправдание.

– Он приходит и уходит, как ему заблагорассудится, – начала злиться Рут-Клер. – Ферма Парадайз для него единственное прибежище в нашем грубом материалистическом мире. Может быть, вы хотели, чтобы он жил в торговом центре, или в гараже профессионального училища или в полуразрушенном домике на участке Клива Снайдера?

– Или за колючей проволокой на полевой станции? – добавил я, повернувшись к антропологу. – Где вы будете накачивать его амфетамином для своего развлечения и выгоды.

– Подождите минутку, мистер Лойд, – сказал Ноллингер. – Я же на вашей стороне.

Рут-Клер разорвала фотографии в своих руках на мелкие кусочки и рассыпала их на полу, словно конфетти Кодак.

– Это дешёвые снимки папарацци, – сказала она сквозь зубы. После чего принялась уничтожать и конверт, в котором они лежали.

– У меня есть ещё эти, – Ноллингер показал ей те отпечатки, которые держал в ладони. – Да и у мистера Лойда хранится копия всего комплекта.

– Но ей уже лучше, – сказал я, скосив взгляд на Рут-Клер.

– Конечно, она чувствует себя лучше. Как только мы уйдём, так она позовёт своего слугу – человека умелого – и тот уберёт весь это беспорядок. Не так много людей в наши дни имеют совершенно послушных преданных бесплатных слуг. Ей нравится ощущение своей власти, которую она получает над …

Даже для меня сюрпризом стало то, что мой кулак вдруг с силой въехал Ноллингеру в диафрагму. Осознанно я бы предпочёл двинуть его в висок или челюсть, но его очки в металлической оправе отговорили меня – точнее моё подсознание. Ноллингер прервал свою тираду с непонятным возгласом «Отс!» и свалился на обрывки фотографий.

– Теперь, наверное, и вы стали чувствовать себя лучше, – сказала Рут-Клер. – Хотя я надеюсь, что не очень. Но всё равно, Пол, его оскорбления меркнут перед твоим предательством.

– Да, похоже, – сказал я пристыженно.

– Увези его отсюда. Я скорее стану шлюхой на Персиковой улице, чем твой невоспитанный ‘племянник’ хоть когда-нибудь увидит Адама.

Я помог Ноллингеру встать и отвёл его в свой автомобиль. Всё ещё согнувшись и задыхаясь, он проговорил, что моё нападение были примером типичного поведения приматов – особенно характерного для бабуинов или шимпанзе – установление подчинения путём насилия или запугивания. Я просто сказал ему заткнуться. Что он и сделал. После этого он на меня не смотрел. Когда мы, покидая ферму Парадайз, выезжали с гравийного участка на асфальт, я увидел Адама, следившего за нами из частокола деревьев сада Рут-Клер, которые примыкали к дороге. На выглядывавшем из-за деревьев человеке умелом был надет один из моих старых свитеров для гольфа.

Но он ему не шёл.

В шесть часов вечера угрюмый антрополог сел на автобус Greyhound, направлявшийся в Атланту, и я решил, что на этом наши отношения с ним завершены. Я не хотел его больше видеть и считал, что уже и не увижу. Что касается Рут-Клер, уверен, она испытывала точно такие же чувства в отношение меня. Я понял, что мне придётся смириться с её странной связью с беженцем с острова Монтарас. В конце концов, они с Адамом не обижали друг друга, так что мне следует заняться своей собственной жизнью.

Спустя неделю я прочитал следующий заголовок в газете Состояние Атланты, которую мне каждое утро доставляли в Западный Берег по подписке:

Международные СМИ обратили внимание на ферму Парадайз. Ни полицейское управление Бьюла Форк, ни патрульная служба шерифа Токвиля не могли справиться с журналистами, телевизионщиками, искателями приключений и учёными, которые прибыли в округ Хотлепойя, чтобы посмотреть на доисторического любовника Рут-Клер. На какое-то время подключилась даже патрульная служба штата Джорджия, начав перенаправлять нарушителей на национальную магистраль, а тем, кто проигнорировал соответствующие указатели, выписывать штрафы. Однако, ряд жителей, имевших участки между фермой Парадайз и Бьюла Форк, например, Рубен Декер выступили с протестом, что и их тоже штрафуют, как и всех тех журналистов и надоедливых чужаков, которые демонстрировали фальшивые удостоверения личности, якобы подтверждающие, что они тут проживают. В конце концов и дорожный патруль пригрозил убраться отсюда – в их обязанности наведение порядка вблизи фермы Парадайз не входит.

В отчаянии Рут-Клер заключила контракт с фирмой из Атланты по возведению серой кирпичной стены по периметру участка фермы Парадайз. После возведения в мае эта баррикада стала серьёзным психологическим и материальным сдерживающим фактором для всех, кто случайно оказывался вблизи от фермы, но не для злонамеренных нарушителей. Бледные дуговые фонари на высоких столбах освещали каждый клочок переднего и заднего двора возле дома, а также отдельные участки тенистой ореховой рощи. Два раза Рут-Клер подавала громкие предупреждения по специально установленной системе громкой связи, а один раз даже выстрелила поверх голов нарушителей, ползавших по лужайке, словно куклы из мультиков. Прошёл слух, что пробираться через фортификации фермы Парадайз крайне опасно, и мне этот слух понравился.

Между тем в отсутствие бесспорных фактов распространились домыслы и слухи. Алистер Патрик Блер, выдающийся антрополог Заракали, опубликовал в Nature статью, в которой оценил идею о живом гоминиде раннего плейстоцена как «полный бред, вызывающий удивление своей абсурдностью». Он хитроумно не упомянул имя Брайана Ноллингера, но не столько от того, чтобы не подвергать его имя клевете, сколько, чтобы не доставлять ему удовольствие увидеть его в передовом журнале – даже в негативном контексте. Блер привёл пример печальной мистификации Питлдауна как образец очень достоверного мошенничества по сравнению с этой дешёвкой. Он убедительно разъяснял, что на имеющихся фотографиях Адама представлен чёрный волосатый мужчина, натянувший отличную резиновую маску, похожую на те, что канал PBS разработал для своего сериала Начала. Ноллингер возражал Блеру – точнее попытался это сделать – полусвязным эссе в Атланта За Две Недели, в котором рассказывал дипломатическую биографию Луиса Рэзерфорда и осуждал художницу Рут-Клер Лойд за тираническое заточение в своём доме несчастного и одинокого гоминида. Она была своего рода женским воплощением Симона Легри, мистически отрицавшего и эволюционную теорию и научный метод.

Проповеди читались как в защиту моей бывшей жены, так и против неё. Поначалу фундаменталисты не знали, на чью сторону им стать, так как того, кто выступает против научного метода, они не относили к таким уж и плохим людям, тогда как ту, которая сожительствует с полу-человеком, не являющимся её законным мужем, они явно считали опутанной чарами Сатаны. На второй неделе большинство священников-фундаменталистов во главе с его преподобием Дуэйтом «Счастливчиком» МакИлроем из Великого Христианского Союза Церквей Америки (Рехобот, штат Луизиана) определило, что грех скотоложества намного перевешивает прохладную добродетель антиэволюционного чувства. Их проповеди начали осуждать Рут-Клер за её сексуальное своенравие (эту иронию мог оценить только я) и жалеть, считая типичной жертвой общества, чьё научное сообщество нагло провозгласило, что люди есть ни что иное как одухотворённые обезьяны (тезис, который прекрасно подтверждался их же собственным поведением). Особенно усердствовал «счастливчик» МакИлрой, ну уж очень по-обезьяньи рассуждая на эту тему. Я было начинал слушать некоторые из его проповедей на ТВ, но почти всегда заканчивал тем, что убирал звук и просто любовался на красноречивые жестыи женщины сурдопереводчика.

Продажи фарфоровых тарелок серии Рут-Клер Небесная Иерархия стремительно выросли. AmeriCred даже отменил подписку из-за многократных попыток повторить заказы первых экземпляров серии, и вынужден был сообщить тысячам разочарованных коллекционеров, что эта ограниченная серия Лиможского фарфора уже вся распродана. Выпуск повторного тиража станет нарушением договоров компании с её первыми подписчиками. Но в ответ на огромный спрос на изысканные работы Рут-Клер AmeriCred объявил, что вместе с французской фирмой Фарфор Жака Жаве из Лиможа заказал у этого всемирно известного художника из Атланты новую серию работ под названием Шаги на пути к человеку, в которой будут представлены осмысленные художником, но антропологически точные портреты многих наших предков на эволюционном пути, а также и нескольких современных типов. Запланированы были всего восемнадцать тарелок – почти все являются уступкой растущему интересу публики к самобытному искусству моей бывшей жены. Кроме того, ограниченный тираж серии будет совсем не таким ограниченным, как у первой серии. Больше людей смогут подписаться.

– Поздравляю, – сказал я как-то вечером Рут-Клер по телефону.

– Как-то это смотрится слишком уж.

– Я думаю, что это называется «куй железо пока горячо».

– Мне нужны были деньги. Возведение стены по периметру участка на две трети его длины, установка фонарей, системы громкой связи – всё это обошлось недёшево. Мне надо было окупить данные инвестиции в обстановку.

– Ты думаешь, я не понимаю?

– Ну и к тому же я сама хотела сделать эту серию Шаги к человеку. Австралопитека мне придётся создавать по останкам, а также с помощью приблизительных реконструкций, тогда как для Homo habilis у меня имеется живая модель. Забавно переложить на тарелку образ Адама – этого домашнего красавчика, любителя поцелуев.

– Я бы заказал пять или шесть наборов тарелок с его образом для своего Западного Берега.

Рут-Клер радостно засмеялась.

Конечно проповеди, последовавшие за новыми объявлениями AmeriCred, были осуждающими. Глубина, на которую пала моя бывшая жена, бросила вызов даже напыщенному ораторскому мастерству «счастливчика» МакИлроя. Название его послания, сделанного в первое воскресенье июля, было «От ангелов к обезьянам: Второе Падение». Небесная иерархия была восхождением к чистому духу, в отличие от слепого поклонения эволюционной теории – «Теория, помню тебя!» – ревел МакИлрой. «Неподтверждённая теория!»– была шагом на пути к Мамоне, разврату и аду. В конце своего послания МакИлрой попросил прихожан присоединиться к телезрителям и помолиться за спасение душ всех палеоантропологов и их алчного приспешника в Бьюла Форк, штат Джорджия. Господь Бог, помилуй Рут-Клер Лойд.

Я не был законченным язычником – я присоединился к этой просьбе.

Об отношении к Рут-Клер моих земляков по Бьюла Форк в этот период сложно было судить. Многих возмутили неуправляемый наплыв посетителей весной и неудобства, связанные с возникшими блокпостами дорожной полиции и выборочными проверками документов. Однако, большинство не обвиняло мою бывшую во всех этих проблемах, признавая, что она тоже стала жертвой огласки, породившей толпы наплывших, а также неуклюжих мер безопасности, от чего ей удалось избавиться только возведя стену. Сегодня жителей Бьюла Форк волнует лишь вопрос личных отношений между Рут-Клер и Адамом. Обеспокоенность этим вопросом и их отношение к нему определялось тем, как они общались и вели себя с необыкновенным соседом. Ну, я думаю, это было бы очевидно, если бы Рут-Клер почаще выезжала в город.

В один душный июльский день я отправился в прачечную скоростных автобусов за своими отданными в химчистку скатертями. Бен Садлер, стоявший у стойки во все свои шесть с половиной футов, наклонился ко мне через прилавок с тряпками и завёл в этой огнедышащей парилке путаный разговор о нынешних обитателях фермы Парадайз. Пот блестел на его лбу, стекая по пепельно-белым вискам, и собирался на бровях, словно они были тонкой рваной губкой, с трудом справлявшейся с наплывом влаги.

– Послушай, Пол, что за существо, этот приятель Адам, а?

Я объединил в кучу и верные и несуразные предположения и решил воспользоваться терминами Australopithecus zarakalensis, Homo zarakalensis и Homo habilis. Я также воспользовался словами обезьяно-человек, гоминид, примат и карлик. Я признался, что даже так называемые учёные эксперты не пришли к единому мнению, к какому роду или виду принадлежит Адам.

– Они говорят, что он человек? – настаивал Бен.

– Некоторые – да. Это и обозначает слово Homo, хотя большинство людей почему-то полагает, что оно означает что-то иное. Во всяком случае, Рут-Клер считает, что он человек, Бен.

– И он чёрный, не так ли? Я имею в виду, что читал о том, что вся человеческая раса – даже сёстры Габор и семейство Осмондов – мы все происходим от небольших чёрных людей. Они были вначале.

– Он чёрный как сироп Hershey, – вынужден был признать я.

– Ты думаешь, мы все произошли от Адама, Пол? Я имею виду того Адама, что живёт у Рут-Клер.

– Не персонально от Адама. От доисторических гоминид, похожих на него, скорее всего. Подобные на Адама гоминиды – это что-то типа рыбы латимерии, – и я стал объяснять, что рыба латимерия была первой известной доисторической рыбой, сохранившейся по древнейшим останкам, которая считалась давно вымершей, пока в водах Южной Африки не выловили живой экземпляр. Он был длиной в пять футов. Адам же был на шесть дюймов ниже пяти футов. Поэтому, я полагаю вполне вероятным, что такое скромное, но вполне разумное существо как Адам могло ускользнуть от пристального внимания Homo sapiens в течение последних нескольких тысяч лет письменной истории человечества. Но, конечно, я также верю и в существование Сасквотча в Северной Канаде и йети…

– Это забавная идея, Пол, – верить, что мы все произошли от существ высотой в две трети от нашего роста и чёрных как сироп Hershey.

– Не баллотируйся никуда с этой идеей.

Бен вытер лоб блестевшей от пота рукой.

– И как Рут-Клер, хм, смотрит на Адама? – Он испугался, что нарушил приличия этим вопросом. – То есть, я имел в виду, она смотрит на него, как на брата? Некоторые говорят, что она относится к нему как к ниггеру времён рабства на плантациях – я-то сам не верю в это ни при каких обстоятельствах, а другие говорят, что он больше похож на двуногого пуделя, к которому она обращается как к любимому домашнему питомцу. Я почему спрашиваю – я не знаю, как мне приветствовать этого маленького парня, если он завтра вдруг появится у меня на пороге.

– Я думаю, она относится к нему, как к гостю, Бен. – И я очень надеюсь, что так оно и есть. Этот вездесущий представитель Великого Христианского Союза Церквей Америки вселил в мой разум гнусные подозрения.

Бен Садлер хмыкнул в знак согласия, а я понёс свои чистые скатерти по улице в ресторан.

Этим вечером, в субботу, Западный Берег был набит битком. Молли Кингсберри хозяйничала, Ливия Джордж и Хазел работали на кухне, и двое студентов колледжа из Токвиля ждали, когда освободится столик для них. Я слонялся по ресторану, оказывая помощь то тут, то там, но чаще всего выполнял функцию метрдотеля, а также попутно разносчика вина, помощника официанта, кассира и шеф-повара (ха-ха).

Мои постоянные клиенты требовали моего личного внимания – я сам (а не мои работники) то рассказывал им сплетню или глупую шутку, то подносил бесплатную закуску или свой десерт. И я старался придерживаться этих традиций. Но в эту субботу мне было трудно совмещать гостеприимство с обычной суетой. Хотя я и был доволен переполненностью ресторана, но к девяти часам вечера я стал ворчать на своих однокурсников, а заядлым клиентам просто небрежно кивать головой. Душные летние сумерки и жар из моей кухни практически свели на нет усилия вентилятора под потолком и моего единственного работающего кондиционера. В надетых на меня брюках Haggar и жёлтой рубашке Izod я был весь потный, как Бен Садлер в своей прачечной скоростных автобусов.

Открылась дверь, и вошли два молодых парня в джинсах и футболках, с надетыми на голову бейсболками. Даже вечером у клиентов Западного берега не требовалось наличие костюмов и галстуков (да я и сам, нередко, работал на кухне в шортах и кроссовках), но что-то во внешнем виде у этих двоих – у Крэйга Паддикомба и Э. Л. Тиверса – заставило моим зубам плотно сжаться. Я нередко встречал их по воскресеньям в костюмах с галстуками-лентами и ничего, кроме добродушия они у меня не вызывали, но сегодня вечером их тусклые голубые глаза и скрутившиеся от пота волосы у ушей были мне неприятны. Во-первых, они оставили дверь открытой, а, во-вторых, у меня не было столика для них. Что им здесь надо? Обычно они ели в ресторанчике Глубокий Юг на стоянке грузовиков по дороге в Токвиль.

– Закрой дверь, – сказал я Крэйгу Паддикомбу, щипцами кладя кусочки льда кому-то в стакан с водой. – Ты впустишь насекомых.

Крэйг закрыл дверь, словно это была редчайшая мозаика на антикварном шкафу. Э. Л. снял свою бейсболку. Они стояли у входа в зал и пялились на развешанные по стенам произведения Рут-Клер и подвешенные к потолку раскрытые зонтики, создававшие специфическую атмосферу. Они либо не могли, либо не хотели смотреть на моих посетителей в зале, евших свои заказы. Я подошёл к ним, так как Молли Кингсберри явно не собиралась этого делать.

– Вы не зарезервировали столик, – сказал я Паддикомбу. – Вам придётся ждать минут пятнадцать-двадцать, пока мы сможем найти место для вас.

Крэйг посмотрел на меня словно не заметил.

– Это ладно. У вас есть минутка?

– Не больше двенадцати секунд.

– Мы хотели бы с вами просто немного поговорить, – сказал Э. Л. Тиверс, почти заискивающе. – Мы считаем, что нарушены ваши права.

– И не только ваши права, возможно, – добавил Крэйг Паддикомб.

– Ребята, – сказал я, показывая на клиентов, – здесь не надо выбирать арену для словесных баталий на тему прав человека.

– Так получилось, мистер Лойд, мы тут проезжали мимо. – сказал Крэйг. – Это очень важно, вам надо найти минутку времени.

Прежде чем я оспорил это утверждение, Э. Л. Тиверс, осматривая интерьер ресторана, сказал:

– Моя мама помнит время, когда здесь был ещё офис доктора Кирби. Вот здесь была комната для ожидания. Белые посетители сидели здесь, а остальные – вон там. Люди выходили из процедурной доктора Кирби, сплошь разрисованные его пурпурными лекарствами, – он любил мазать всё, до чего доберётся.

– Фиолетовый антисептик, – разъяснил я ему, раздражаясь. – Против бактерий. Быстро, очень быстро сообщите мне, как были нарушены мои права.

– Ваша жена … – начал Крэйг Паддикомб.

– Моя бывшая жена, – поправил я.

– О’кей, ваша бывшая жена. Она живёт с хэбиггером в помещении, которое принадлежало раньше вам, мистер Лойд. Как вы относитесь к этому.

– С кем она живёт?

– Хэбиггер, – произнёс Э. Л. Тиверс, понизив голос. – Я придумал это слово. Все уже говорят его, а придумал я. Оно означает habilis nigger – гоминид-ниггер.

– Умно. Вы должно быть заканчивали университет. Крэйг же обучался только в гимназии и в магазине.

– Я тоже получил диплом, мистер Лойд. Наш интеллект не является проблемой, в отличие от ваших прав как человека с белой кожей, не говоря уже о традиционных стандартах нашего общества. Вы же следуете им?

– Вы говорите не от имени всего общества, а от имени Крэйга Паддикомба, деревенского обывателя, кому нет и двадцати.

– Он говорит не только от своего имени, – по-мальчишески улыбнулся Э. Л. Но ребяческий вид этой улыбки только усиливал угрозу, исходившую от неё..

– Мы просто зашли, чтобы помочь вам, мистер Лойд. Мы не фанатики. Вы ещё больший фанатик, чем Э. Л. или я, потому что смотрите свысока на себе подобных, у которых меньше достаток, или которые меньше учились. Это фанатизм, мистер Лойд.

– Я сейчас занят, – я повернулся, чтобы заняться своими клиентами.

Э. Л. Тиверс схватил меня за локоть – вроде с любезным почтением, но оно не соответствовало его железной хватке. Я не мог отцепиться от него, так как держал кувшин с водой. Он продолжал мне улыбаться своей ребяческой улыбкой, и я поймал себя на том, что хочу до конца услышать то, что он собирается мне сказать, насколько бы безумным и параноидальным это не было.

– Появился хэбигер – паршивый недочеловек, – который собирается наследовать то, что ему не принадлежит и не должно принадлежать. Так как это ваша собственность – ваш дом, ваш участок, ваша жена – мы считаем, что вам будет приятно узнать, что в Бьюла Форк есть люди, кто уважает честно работающих граждан и внимательно следит за недопущением нарушения их прав.

– Это Крэйг и вы? – уточнил я, размышляя, что с июня прошлого года они, закончив школу в Хотлепойи, работали на предприятии United Piedmont Mills, раскинувшем свои помещения на окраинах Токвиля. Э. Л. женился на девушке, которая какое-то краткое время даже работала у меня официанткой. – Узнав это, парни, я понимаю, что день удался. Я теперь чувствую себя куда безопаснее.

– Вы не ходили в школу с хэбиггером, – сказал Крэйг Паддикомб. – Вы всегда были сами себе начальник.

– А сейчас в вашу жизнь проник доисторический хэбиггер, да ещё и с вашей женой.

– Моей бывшей женой, – поправил я автоматически.

– Да, – ответил Э. Л. Тиверс. – Так и есть. – Он достал визитную карточку из кармана джинсов и вручил её мне. – Это помощь, на которую вы можете рассчитывать, если вам станет казаться, что с вами поступают несправедливо. На случай, если это начнёт вас раздражать. – Он открыл дверь ресторана в душный июльский вечер. – Отдохни, Крэйг, пускай мистер Лойд обслужит своих «больших шишек».

Они ушли.

Я прошёл в технический закуток возле кухни и поставил кувшин с водой. Я рассмотрел визитку, что молодой Тиверс вручил мне. Затем я разорвал её пополам, сложил кусочки и вновь разорвал – на равные куски. Обычно надёжная, но сейчас память меня подводит. Всё, что я могу вспомнить – это то, что дословно было написано. Но чтобы сохранить впечатление о моей непогрешимости, как рассказчика, я приведу соответствующее факсимиле сообщения на этом маленьком грязном документе:

Наша встреча вечером во вторник была наполнена целомудренной праздничностью. Мы были только втроём. Ливия Джордж с остальными моими работниками ушли в восемь тридцать, и, хотя запах сигаретного дыма моих посетителей мог сохраняться часами, сегодня вечером вращающийся на потолке среди зонтиков двухскоростной вентилятор уже давно придал воздуху свежесть морского бриза. Было прохладнее, чем в субботу, и у меня было чувство благополучия, которое должно было бы насторожить.

В качестве уступки и вознаграждения Рут-Клер позволила заказать Адаму стейк средней прожаренности. Он сидел вместе с нами за угловым столиком и пользовался столовыми приборами с неуклюжей щепетильностью ребёнка на ужине со взрослыми. Улучшение по сравнению с предыдущим его посещением Западного Берега было очевидно. Он разделил свой кусок мяса на дюжину или даже больше кусочков и ел их один за другим, время от времени зажмуривая глаза от тихого удовольствия. Между кусками мяса он вежливо съедал немного картофеля, брокколи или запечённой тыквы, и при этом всё тщательно разжёвывал с плотно сжатыми губами. Даже призрак Эмили Пост не смог бы усомниться в его безупречно прямой осанке.

Мы разговаривали с Рут-Клер, и мне трудно было не бросать постоянно взгляды на Адама. Он был одет в вельветовые брюки без пояса насыщенного кремового цвета и в белую рубашку с короткими рукавами и изображением якоря на одном из нагрудных карманов. Он снова был без обуви – за это упущение Рут-Клер снова извинилась, но опрятность его одежды и гладкая причёска на голове (моей бывшей пришлось, наверное, использовать пару электробритв для стрижки овец?) более чем компенсировали эффект неряшливости или мятежной неформальности, производимый босыми ступнями. Сейчас я больше наблюдал за его руками, которые фактически были похожи на его ноги. Они были узкими и словно поражёнными артритом – казалось, его пальцы долгое время были стиснуты тугой повязкой, и только недавно она была снята. Его большие пальцы не так сильно были противопоставлены четырём другим пальцам, как у нас, тем похвальнее было его упорное стремление пользоваться вилкой и ножом.

– Ты выглядишь круто, как Энри Иггинс, – сказал я Рут-Клер.

Она закончила с едой, удовлетворившись чашей с фруктовым рагу (без бананов) и салатом из артишоков, и стала с любовью смотреть на свою Элизу Дулитл в обличье человека умелого.

– Спасибо тебе, но я надеюсь, ты не дал Адаму слишком большой кредит. Он умён, стремится к обучению и в глубине души очень вдумчив.

– В отличие от некоторых, которые тебе известны.

Рут-Клер улыбнулась своей кислой улыбкой.

– Ну, у тебя бы было всё о'кей в раннем плейстоцене, Пол. Ты бы тогда, вероятно, преуспевал бы.

– Это не так.

– Ты не такой только тогда, когда твои мысли не заняты удовлетворением своих аппетитов. Но этим ты занят почти всегда.

– А сегодня вечером?

– Нет, сегодня нет. Я надеюсь. Кажется, ты стараешься быть джентльменом, насколько это в твоих силах.

Адам покончил с мясом. Он вытер рот льняной салфеткой. Затем он взял бокал калифорнийского бордового и шумно его осушил, делая небольшие глотки, при этом его адамово яблоко колыхалось, словно поплавок у удочки. Он снова вытер свой рот салфеткой, его маленькие чёрные глаза блестели.

– Адам! – предостерегающе проговорила Рут-Клер.

Человек умелый поднял свою правую руку и сделал движение пальцами, напоминающее ножницы. Он повторил это движение – его большой согнутый палец покачивался из стороны в сторону. Густые чёрные брови Адама, сросшиеся над переносицей, приподнялись в знак одобрения, а его глаза также начали что-то передавать, сверкая в свете канделябров.

Вмешалась Рут-Клер:

– Он говорит, что стейк замечательный. Так же, как и вино.

Я уставился на Адама. Я никогда не видел, чтобы он делал какие-либо знаки. Он продолжал их делать.

– Теперь он хочет узнать, есть ли в ресторане туалет, – перевела Рут-Клер. – Он чувствует себя как галлон воды в резиновом шаре. Он также хотел бы вымыть руки.

– Ты выдумываешь, – сказал я.

– Только слегка напыщенная метафора. Он действительно спросил, есть ли в ресторане туалет для клиентов. Разве сложно поверить, что он такое спросил?

В Западном Береге был только один туалет, расположенный в небольшом помещении из шлакоблоков, примыкающем к обеденному залу. Однако, чтобы попасть туда, надо было выйти и пройти пару шагов по двору ресторана, а в самом туалете надо закрыть дверцу, а не то другие клиенты могут ворваться к вам, пока вы делаете свои дела. Но так как жалоб не поступало, я не видел необходимости устанавливать второй унитаз. Департамент по здравоохранению округа одобрил к эксплуатации такое устройство туалета.

Больше не сказав Рут-Клер ни слова, я отвёл Адама в клозет, кивнул ему и вернулся в зал. Нас в ресторане сейчас было только трое, поэтому не имело значение, что Адам не защёлкнул замок на ручке туалетной дверки. Я немного размышлял об этом, когда садился за свой стул. Я положил свою кисть на кисть Рути Си.

– Ты обучаешь его языку жестов.

– Ну, это не оригинальная идея. Такое делали с шимпанзе и гориллами на протяжении многих лет. Сейчас это делают и в Йерксе. Фактически на этой станции обучают некоторых приматов сложной системе геометрических символов, которая получила название Йеркской системы. Я просмотрела несколько книг по языку жестов, чтобы отобрать сигналы, которым надо обучить Адама. И он обучается куда лучше, нежели шимпанзе и гориллы. Это правда. Я проверила их отчёты по этим приматам.

– Поразительно, – согласился я.

– Меня убедило попробовать заняться таким обучением то, что Адам очень заинтересовался женщиной-сурдопереводчиком, которая синхронно пересказывала проповеди МакИлроя по утрам в воскресенье. Он не отрывал своего взгляда от неё. И сейчас не отрывает.

– Смотришь эту программу?

– Адам очарован ею. Панорамные съёмки прихожан, общие песнопения, ужимки МакИлроя за кафедрой – всё это завораживает его. Адам обнаружил этот канал и стал его смотреть ещё до разгоревшегося скандала, вызванного недавними одиозными заявлениями МакИлроя. Я специально не планировала следить за его высказываниями о нас, просто позволяла Адаму смотреть всё, что он пожелает.

– И он по-прежнему увлечён этой передачей, зная, что говорит МакИлрой?

– Это его любимое шоу по воскресеньям. Но теперь он делает негодующие жесты, когда МакИлрой рассматривает мои отношения с Адамом как пример морального разложения наших дней. Адам ненавидит «Счастливчика» МакИлроя, но ему нравятся его ужимки, а также песнопения, жесты сурдопереводчика и панорамные виды слушателей того, что несёт «Счастливчик». – Рут-Клер сейчас улыбнулась другой своей – скромной – улыбкой. – Я не могу лишать его этих удовольствий, Пол. Он должен знать – хотя бы умозрительно – что за пределами фермы Парадайз существует большой, вонючий, шумный и противоречивый мир.

– Он уже знает об этом.

– О да, он уже знает. Он рассказывал мне путанные истории о Монтарасе, Гаити и Кубе, не говоря уже о Флотилии Свободы и своём походе через всю Флориду. Он познал трудностей и смятений в своей жизни больше, чем кто-либо, но только недавно он смог поделиться своим опытом.

Мы услышали стук где-то внутри Западного Берега. Появился Адам, возвращающийся из туалета, но сбоку от него, заметно возвышаясь, шёл незнакомец, упираясь дулом пистолета калибра.38 в рёбра Адама. Осторожные движения Адама и его испуганные глаза подтверждали, что его знания о современном мире явно простирались до уровня понимания разрушительной силы огнестрельного оружия. Вероятно, он помнил судьбу своих сородичей на борту судёнышка у городка Пунта Горда. Испытывая как негодование, так и страх, я встал, чтобы лицом к лицу встретить нового незваного гостя, который, спрятав пистолет в кобуру под своим жакетом, подвёл Адама к нашему столику, держа его безжалостной мясистой рукой. На лице незнакомца проступило извиняющееся выражение, что автоматически заметно уменьшило мой страх.

– Думал, что он может убежать, – сказал мужчина. – Но не убежал.

– Я полагаю, что вы можете его спокойно отпустить, – сказала Рут-Клер.

Незнакомец так и сделал.

– Дик Зубович, СИН – Служба по Иммиграции и Натурализации. Этот товарищ – нелегальный чужестранец, нелегал. Боюсь, его следует арестовать.

Раздался стук во входную дверь. Заднюю дверь я оставил незапертой, но переднюю закрыл на замок. Когда я отодвинул задвижку и открыл дверь стройному посетителю, стоявшему на крыльце, оказалось, что это ни кто иной как Брайан Ноллингер. Позади него у прачечной скоростных автобусов маячила маленькая группка теней – пять или шесть зевак, – слонявшихся там без дела. Моей первой мыслью было то, что в их присутствии кроется какая-то зловещая неопределённость. Следующая мысль подсказала, что эти люди, наверное, ожидают автобус до Монтгомери, отправляющийся в полночь. Затем Ноллингер прошмыгнул мимо меня в ресторан, и мне стало не до рассмотрения гипотез по поводу наличия зевак на улице.

– Вы добрались до него! – сказал антрополог Зубовичу.

– Это было несложно, – ответил агент СИН. – Он и в самом деле довольно послушный. Ловить их после сытого обеда – мой любимый способ, доктор Ноллингер. Они тогда совсем не злые.

Я посмотрел на своего бывшего квартиранта, который привёл сюда Зубовича, и стоял на крыльце Западного Берега, ожидая его появления внутри. Это он посодействовал, чтобы правительство отправило сюда своего чиновника. Я покажу, как поймать человека умелого, не тратя много усилий, пообещал он, если вы предоставите мне и моему другу-социологу из Эмори привилегию посещать бедного малого, когда его выдворят. Ноллингер не обращал никакого внимания ни на Рут-Клер, ни на меня, его взгляд был устремлён только на Адама. С огромными усилиями я подавил в себе желание сбить бабушкины очки с его бледного лица и растолочь их своим каблуком в пыль.

Рут-Клер встала.

– Арестовать? За что?

– Я говорил вам, миссис Лойд, – сказал Зубович. – За незаконное проникновение на территорию страны и за то, что потом скрывался от властей иммиграционной службы, и вы, мэм, всячески помогали ему в этом.

– Я также арестована?

– Если вы поможете нам – хотя бы не будете спорить и вмешиваться – вряд ли вас серьёзно накажут за ваше содействие нарушителю.

Рут-Клер посмотрела на меня.

– Ещё никто не выдвинул никаких обвинений, а они уже обсуждают признание моей вины.

– Это не совсем правильный термин для случившегося, – сказал Зубович мягко, будто его самого в чём-то обвиняют. – Единственный объект нашего интереса здесь это Адам.

– Нелегал, – добавил Ноллингер.

– Он является единственным живым представителем Homo habilis во всём мире, – вмешался я. – Вы считаете, что ваши права важнее, чем его права, Ноллингер, потому, что он представляет для вас уникальный шанс получить крупный правительственный грант и купаться в славе этого старинного Представителя Номер Один, а не потому, что он незаконный чужак.

Адам внимательно следил за нашим спором, переводя взгляд с одного говорившего на другого, когда тот начинал говорить, водя указательным пальцем по краю скатерти. Его ноготь прорезал узкий полумесяц в ткани. Одна бордовая ниточка застряла в какой-то выемке на краю ногтя. Эта ниточка тоже двигалась вперёд-назад в соответствии с движениями пальца, словно крошечная красная надпись на пергаменте того же цвета. И с чем это связано? О чём Адам думает?

– Послушайте, Лойд, – сказал Ноллингер, – даже если бы он избавился с помощью рвоты от вашего обеда, вы всё равно попытались бы от него избавиться. Под крышей Западного Берега я являюсь не единственной жертвой, в которой вы заинтересованы.

– Так это и есть то, что он делал, когда я его обнаружил, – выпалил Зубович.

– О чём вы говоритеt? – спросил я его.

– Адам, – сказал Зубович, – будучи в туалетной комнате, он отрыгивал. Ну, точнее, пытался это сделать. Но у него не получилось.

– Проклятье! – произнёс я. – Это ложь!

– Вы натираете свои стейки большим количеством чеснока, посыпаете луком и обильно солите, – убедительно говорил Ноллингер. – Чеснок солёный, лук солёный, разрыхлитель – всего этого слишком много, Лойд.

Адам откусил застрявшую на его ногте нитку и сделал знак Рут-Клер.

– Это реакция на вино – он слишком быстро много выпил, – вмешалась она. – Стейк был приготовлен и испечён идеально. Он приносит извинения за то, что вызвал неприятные впечатления, связанные с нарушением им обеденного этикета. Сейчас он чувствует себя прекрасно.

– Это хорошо, – сказал Зубович, – потому что мы с профессором отвезём его в Атланту и предъявим обвинение, – он схватил Адама за его покрытый волосами локоть.

– За то, что он нелегал? – спросила Рут-Клер.

– Я разъяснил вам за что.

– А если бы он был американским гражданином?

Зубович почтительно улыбнулся.

– Если бы был?

– Он мой муж, мистер Зубович. Священник из Токвиля – получивший сан от Первой Объединённой Коптской Церкви в Дикси – поженил нас в результате приватной церемонии на ферме Парадайз два месяца назад. У нас даже есть анализы крови. Всё по закону. И вы можете сами убедиться.

– Боже, Рут-Клер, – вымолвил я, – ты на десять … пятнадцать … а может и на двадцать лет старше его!

– Это старый избитый трюк, – сказал Зубович. – Мы теперь строго относимся к тем, кто вступает в брак с иностранцами только для того, чтобы предоставить им Американское гражданство. Это становится чем-то вроде индустрии, и наказание за участие в такого рода фиктивных браках – в мошеннических целях или чтобы обойти закон, – миссис Лойд, в настоящее время установлены очень суровые.

– Я ношу ребёнка Адама. Насколько это является мошенничеством или средством обойти закон?

Я так и сел на стол и выдохнул настолько глубоко и меланхолично, насколько только мог. Моя бывшая только что из собственных уст подтвердила самые худшие наши опасения. Но если вы не настаиваете на том, чтобы видеть в Адаме недочеловека, несовершеннолетнего и умственно дефективного, вы не могли бы обоснованно упрекать её в том, что она «живёт во грехе». Она являлась замужней женщиной, которая подчеркнула свою интимную связь с новым супругом, зачав от него новое живое существо. Печально, но принцип «жизнь во грехе» для меня был слишком драматической демонстрацией законности и неопровержимости их союза.

Зубович повернулся к Ноллингеру.

– Это возможно? Может ли женщина-человек и … гм-м … ну … э …?

– Самец человека умелого, – подсказал антрополог.

– Да, это то, что вы сказали. Могут они иметь ребёнка? Совпадают ли гены так?

– Это прецедент, – сказал Ноллингер, – своего рода. В Йерксе не так давно сиаманг и другой вид семейства гиббонов успешно спарились, когда их долго держали вместе в одной клетке. Хотя такое событие и стало сюрпризом для всех. – Он покосился на Адама. – Межвидовое скрещивание между различными человеческими представителями – кроманьонцами и неандертальцами, например, – возможно стало одним из факторов, которые были ответственны за возникновение большого разнообразия разных типов телосложения и форм лица у сегодняшних людей. Да, – подытожил он почти обиженным тоном, – это возможно, мистер Зубович.

Я поднял глаза на неё.

– Рут-Клер, почему ты мне не сказала?

– Я собиралась, Пол. Я просто не ожидала, что вечер будет омрачён встречей с ничтожным представителем службы по иммиграции и натурализации.

– Миссис Лойд, – сказал уязвлённый Зубович. – я только делаю свою …

Она прервала его:

– Миссис Монтарас, вы имеете в виду. В личной жизни я теперь миссис Адам Монтарас. Моё профессиональное прозвище остаётся Рут-Клер Лойд – это для тех, кто знаком с моими работами, – но сегодня вечером, раз вы здесь по служебным делам, называйте моё законное замужнее имя.

Зубович вскинул руки и нелепо повернулся, чтобы скрыться от яростного взгляда Рут-Клер. Когда он повернулся, какой-то твёрдый предмет разбил одно из моих стёкол на входной двери. Пролетев по залу, он задел голову Ноллингера и отскочил от металлической перегородки между залом и кассой. Ноллингер упал на колени, а из раны полилась кровь. Осколки стекла сверкали как костюм при свечах. Второй такой же предмет – а это были обломки красного кирпича – пробил окно напротив нас и попал прямо в горшок с геранью, опрокинув его, а потом в высокую керамическую кружку и в аквариум со цветным песком. Зубович выхватил свой пистолет. Направив его в сторону входа, он махнул, чтобы мы все отошли в заднюю часть зала. Даже ошеломлённый Ноллингер подчинился, из раны у виска у него продолжала сочиться густая кровь. Адам пригнул Ноллингера к своему плечу, согнувшись, как опытный санитар, а я поспешно задвинул Рут-Клер за свою спину.

Визг покрышек автомобиля разнёсся по всей Мэйн стрит. Оглянувшись назад, я увидел, что тени у прачечной Бена Садлера разбрелись по своим тайным ночным уголкам. Мэйн стрит была пуста, и я понял, что другие кирпичи в мои окна больше не полетят.

Кто-то из бдительных видно повеселился.

– Они ушли, – сказал я, выпрямляясь. – Думаю, всё уже хорошо. Хотя, к какому чёрту хорошо. Посмотрите, какой здесь беспорядок. Только посмотрите на это.

– Страховка за всё заплатит, – раздался вдруг голос позади меня. – Никогда ранее не сталкивался с большой шишкой и не давал на неё большую страховку.

Три человека проникли в Западный Берег точно тем же путём, как в него несколькими минутами ранее попал Дик Зубович. У двоих в руках были двустволки. На всех троих было одеяние, которое придавало им вид фермеров в диковинных церковных средневековых балахонах. Это были крылатые мантии мерцающего лавандового цвета со странными вышитыми эмблемами и декоративной окантовкой тёмно-фиолетового цвета. Эти мантии доходили до ног злоумышленников чуть ниже колен, обнажая в двух случаях джинсы и потёртые рабочие ботинки, а в третьем – голые бледные и волосатые голени, заканчивавшиеся серо-голубыми кроссовками. Остроконечные капюшоны – грандиозные, митроподобные непрактичные головные уборы – скрывали их лица, но они дополнительно натянули на голову нейлоновые чулки, чтобы скрыть черты лица и сделать лица более плоскими. Однако заговорив, один из злоумышленников сразу выдал себя. А так как он раскрыл свою личность, то немедленно раскрыл и личность своего дружка.

– Привет, Э. Л., – сказал я. – Привет, Крэйг.

Да, это не было случайным. Балахоны, маски из нейлоновых чулок, перекошенные головные церковные уборы – всё это было, скорее, театральным жестом, банальным театром ужасов а-ля Гран-Гиньоль, нежели попыткой сохранить инкогнито. Что я не смог раскрыть имя ку-клукс-клановца в кроссовках – долговязого персонажа, который всё время сутулился – не имело большого значения. Важным было то, что трое моих земляков довели себя до состояния самодовольного возбуждения, настолько расчётливого и холодного, что надевание этих помпезных комических костюмов вкупе с разгромом моего ресторана показалось им вполне благородной реакцией на то, что они не понимали или понимали точно так же, как понимает картину Иеронима Босха обычный маляр (чёрт, у меня будто такое состояние, что я сам то ли понимаю, что они вытворяют, то ли не понимаю). Сейчас, одетые как благочестивые палачи, они стояли, направив на нас ружья.

И это не проигнорируешь.

Отобрав пистолет у Зубовича, ку-клукс-клановцы достали две пары наручников. Одной они приковали агента СИН к S-образной трубе под раковиной в моей кухне, а второй прикрепили Ноллингера к стальной трубе в обеденном зале. Наручники надевал мужчина в кроссовках, который всё время молчал, и пока он это проделывал, я отметил, что пот стекал по голеням на верхушки перфорированных щитков его кроссовок. Жарковато было под этими балахонами – мне вдруг пришло в голову, что у них цвет как у любимого цветка старого доктора Килби – фиолетовой горечавки, которая истощает силу у человека. Что за идиотская мысль мне пришла?

– Дэйви Хаттона никогда нет рядом, когда вы очень в нём нуждаетесь, не правда? – Крэйг Паддикомб направил своё ружьё на меня с Рут-Клер и Адамом. – Появляется исключительно тогда, когда вы проехали на красный свет или остановились на парковке у магазина A&P.

Э. Л. Тиверс холодно усмехнулся, а я стал внимательнее разглядывать третьего ку-клукс-клановца в кроссовках. А что если это и есть Дэйви Хаттон? Точно сказать было нельзя. Наличие у этого разбойника наручников и его упрямое молчание вызывали такое подозрение. Оно также легко объясняло то, с какой лёгкостью отряд Ревностной Зиготы атаковал со стороны Мэйн стрит Западный берег и затем мгновенно скрылся. Если Дэйви был с ними, то у них развязаны руки. К несчастью, а может и к счастью, Дэйви никогда не выглядел таким бледным и измождённым, как это привидение в балахоне.

– Время пришло, – сказал Э(лвис) Л(амар) Тиверс.

– Для чего? – спросила Рут-Клер.

Но теперь, когда Зубович и Ноллингер были нейтрализованы, желание подшучивать или насмехаться над нами у злоумышленников улетучилось. В мрачном молчании они вывели нас мимо туалета через заднюю дверь во двор и повели по аллее, заросшей травой, на которую стала выпадать роса, к небольшому холмику недалеко от водонапорной башни Бьюла Форк, возвышавшейся над городом в летней тьме словно марсианская машина из «Войны миров» Герберта Уэллса. Адам уставился на перекрещивающиеся опорные балки башни, но Тиверс, сообразив, что Адам может удрать, взобравшись по ним наверх, ударил его в висок прикладом своего ружья.

– Пошёл дальше, чёртов хэбигер! – крикнул он. – Никаких хэбигеровских обезьяньих проделок!

Как и Ноллингер в ресторане, Адам упал на колени. Его губы изогнулись, обнажив клыки. Рут-Клер тоже опустилась на колени рядом с ним и стала шептать слова утешения. Хотя Адам немного пошатнулся, когда вставал на ноги, но почти сразу он зашагал также твёрдо, как и мы. Вскоре наша маленькая группа спустилась с невысокого холма у водонапорной башни и стала двигаться по асфальтированной улице, шедшей параллельно Мэйн стрит.

Шагая по этой улице, мы явно приближались к игровой площадке школы начальных и средних классов Бьюла Форк. Сверчки с энтузиазмом стрекотали нам вслед, в остальном городок казался необитаемым – огромная беззвучная сцена, вмещающая силуэты нескольких отдельно стоящих домов в викторианском стиле и сотни, словно вырезанных из картона, вязов и древесных магнолий. С другой стороны, игровая площадка представляла собой своего рода минное поле среди всего этого бесполезного реквизита. Пересекая её, я ждал в каждую секунду, что Тиверс выстрелит нам в голову. Мне было ясно, что он со своими одетыми в пурпурные балахоны дружками ведёт нас на место фатальной развязки или, на самый счастливый конец, на свидание с дёгтем и перьями.

– Это так вы заботитесь о правах усердно трудящегося белого человека? – спросил я. – Уничтожая дело его рук и терроризируя его самого и его друзей?

– Заткнись, – проговорил Крэйг Паддикомб.

– Я имею в виду то, что когда вы приходили прошлый раз, то говорили о нарушении моих прав. А теперь что …?

– Всё это уже не имеет значения, мистер Лойд. Вы и ваша жена – предатели, – сказал Э. Л. Тиверс.

– Предатели чего? – спросила Рут-Клер.

– Я сказал ‘Заткнись’! – рявкнул Паддикомб. – Мы ничего не должны вам объяснять!

– Не сейчас, может быть, – добавил Тиверс очень спокойно.

И тут я увидел фургон, стоявший у софтбольного поля. Он был припаркован у северо-восточного угла игровой площадки. Две или три фигуры в балахонах стояли у машины – человеческие птицы-падальщики среди не осевшей ещё пыли. Кабина пикапа высовывалась из-за будки фургона. Его разрисованный фюзеляж ку-клукс-клановы заляпали грязью, которая успела засохнуть и затвердеть. Как только мы подошли, одна фигура в балахоне замахала обеими руками, забралась в кабину и подъехала к нам так, чтобы Тиверс с Паддикомбом открыли дверцу будки и затолкали своих пленников внутрь. Адам с Рут-Клер, прижавшись друг к другу, залезли в неё, а я замешкался на пороге, стоя одной ногой в пыли округа Хотлепойя, как бы поддерживающей последнюю связь с реальностью. Эти по-клоунски разодетые бандиты собираются увезти нас в страну, из которой не возвращаются.

– Залезай, – сказал кто-то, почти не грубо.

Я подчинился, но успел оглянуться через плечо и увидел, как мужчина в кроссовках побежал рысью к небольшому помещению позади школы. Паддикомб залез следом за мной и хлопнул дверцей будки, закрывая её. Рут-Клер, Адам и я уселись на пол в центре будки. Вокруг нас расположились четверо вооружённых членов ячейки Кудзу Клаверн, разодетых в неуклюжие пурпурные одеяния, от которых несло застарелым потом. Темнота не позволяла мне определить пол этих людей и их обувь – кеды это были или летние туфли, какая нам от этого уже разница. По крайней мере, среди них была одна женщина, которая пронзительно насмешливо хохотала над каждой остротой, кидаемой нашими похитителями в глубину нашего страха и отчаяния.

Фургон мчался на большой скорости.

– Могу поклясться на то, как он будет вонять, – сказал один из мужчин. – Ставлю на дохлую крысу или мокрую псину, ну, на что-то вонючее.

– Этот не будет, – ответил Паддикомб. – Он носит английскую шкуру или вообще ничего не носит.

Женщина взорвалась от хохота. От того места, где я сидел, невозможно было определить, какой фигуре в мантии принадлежал этот хохот, только одно было очевидно, что он нервный и принадлежит женщине. Проехав милю или две, я отнёс этого человека к носителю летних туфель.

Наш фургон стал прыгать на рытвинах. Мы уже явно ехали не по шоссе. Однажды водитель посигналил. В ответ донёсся слабый блеющий звук другого сигнала, ответившего пикапу Тиверса. Мы замедлили скорость и куда-то свернули. Тупицы в летних туфлях без всякой причины расхохотались.

– Куда мы направляемся? – спросила Рут-Клер.

Никто ей не ответил. Адам держался одной рукой за мою руку. Время от времени он поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, словно пытался понять, кто главный среди наших похитителей. Я не мог разобраться – боится он или нет. Мы с Рут-Клер сидели рядом, и другой своей рукой Адам гладил мою бывшую жену по голове, распутывая мельчайшие узелки скрутившихся волос.

Наконец, слегка накренившись, фургон остановился. Дверца будки распахнулась как крышка на табакерке с чёртиком. Паддикомб уже без нейлонового чулка на своём лице выгнал нас наружу. Нас поставили на свет фар от пикапа Э. Л. Тиверса, практически полностью ослепив ярким жёлтым светом. Фургон дал задний ход, резко развернулся, подпрыгнув на рытвинах, и исчез в ночи, увозя всех своих укутанных в балахоны пассажиров за исключением Паддикомба.

Такой поворот событий испугал меня больше, чем всё, что произошло до этого, включая полёты обломков кирпичей в Западном Береге. Рут-Клер, Адам и я оказались в центре непонятно какого места вместе с Ревностной Зиготой и его лейтенантом. Я посмотрел на небо. Звёзды усеивали бóльшую часть небосвода, но с запада мигрирующий угольный облачный мешок начал медленно поглощать их. Над моей головой и под моими ногами разверзлась бездонная пучина, и озноб от этого ощущения слегка дезориентировал меня.

Фары фургона погасли вдали.

С другого конца заросшего сорняками поля донёсся голос Тиверса, который проговорил:

– Приведи хэбигера сюда, Крэйг.

– Зачем? – спросила Рут-Клер. – Что вы собираетесь делать?

Я закрыл свои глаза, потом открыл, а потом опять закрыл. Но когда я открыл их вновь и огляделся, пейзаж показался мне знакомым. Мы находились на земле Клива Снайдера не далеко от фермы Парадайз – на изолированном участке, который уже лет пятьдесят, а то и шестьдесят не использовался под выращивание бобов, кукурузы, хлопка или других сельскохозяйственных культур. Здесь была установлена печь для обжига кирпичей. Рядом с ней располагалось несколько холмов, в центре которых находились подобные на огромные цистерны резервуары бездонной глубины.

Восемь лет назад сюда проникли детишки, купавшиеся в Ручье Белой Коровы, и один из них упал в цистерну. Попытка найти его и поднять наверх закончилась полной неудачей – к разочарованию спускавшихся вниз спасателей на тросе с лебёдкой. Хотя впоследствии в местном обществе поднялась волна негодований, требующая засыпать эти шахты, Клив Снайдер предложил обнести территорию колючей проволокой с предупреждающими табличками, и это успокоило поднявшийся гневный шум. Сейчас ночью оглядевшись, я понял, что или Снайдер не выполнил своего обещания, или мстители из Кудзу Клаверн убрали все его заграждения, делавшие это место безопасным. Мы находились у подножия этой маленькой горной гряды с шахтами вдали от цивилизации и спасения.

Адам, увидев Рут-Клер, сделал рукой жест смущения.

– Я не знаю, – ответила она, качая головой.

Паддикомб ударил Адама по руке и приказал Рут-Клер заткнуться. Тиверс словно гротескная тень поднялся на ближайший холм. Этот холм – что поразило меня – напоминал пыльные изборождённые термитники на изобилующей полупустынями Восточно-Африканской равнине. На мгновение и в самом деле показалось, что некое фантастическое агентство перенесло нас пятерых на континент, на котором предки Адама – и наши тоже – прошли свою эволюцию. Округ Хотлепойя превратился в Кению, Танзанию или Заракал. Мы были африканцами …

– Скажи ему, чтобы он снял одежду, – приказал Тиверс Рут-Клер, стоя на вершине холма.

– Зачем я должна ему это говорить?

– Говори немедленно! И не спорь со мной! – Чтобы подчеркнуть серьёзность своих намерений, он произвёл выстрел из одного из стволов своего ружья. От выстрела содрогнулась земля, как и мы. И даже Паддикомб сжал голову в плечи. Треск картечи раздался в кустах ежевики футах в тридцати от того места, где мы стояли. После этого наступила тишина.

Дёрнув вниз молнию на своих вельветовых штанах, пока она не разломалась, Адам снял их. Рубашку он снял похожим образом, скорее вырывая, чем расстёгивая пуговицы своими пальцами. Поскольку он презирал нижнее бельё, как и обувь, он стоял перед нами такой же голый и бесстыдный, как и его библейский тёзка, – он был точно таким же, каким впервые появился год назад в сентябре на ферме Парадайз. И каким маленьким, гибким подростком он вновь выглядел.

– О’кей, Крэйг, подведи его сюда. – Нам же с Рут-Клер Тиверс сообщил: – Если кто-то из вас дёрнется со своего места, а выстрелю в ваши обожающие хэбиггера лица. Завтра утром вы будете выглядеть как свежевырытая земля.

Паддикомб засмеялся и толкнул Адама вперёд. Адам, казалось, цеплялся за землю пальцами ног, как он это делал, взбираясь на пекановое дерево. Хотя Паддикомб и остановился у основания холма, Адам сам продолжил подниматься наверх и приблизился к Тиверсу на расстояние в два-три фута.

– Нет, – закричала Рут-Клер. – Не делай этого.

Она обращалась к Адаму или Тиверсу? Не было никакой разницы. Молодой человек в фиолетовой робе отбросил ружьё, схватил Адама за запястье и потащил его к отверстию бака. Его намерения были ясны. Он собирался принести Адама в жертву плутоновским хранителям ямы. Но он совсем не предусмотрел потенциал силы человека умелого, полагая, что его веса и роста вполне достаточно, чтобы отправить Адама в небытие.

Однако Адам, зарычав, вырвал свою руку из захвата Тиверса, вонзил свои зубы в бедро молодого человека, прокусив джинсовую ткань, и закружился с ним, словно дервиш с дьяволом. Тиверс понял свою ошибку слишком поздно, чтобы уже можно было что-либо изменить.

– Стреляй, – заорал он Паддикомбу. – Стреляй по ублюдку!

Паддикомб был в некотором замешательстве – ему надо было следить за пленниками и в то же время помочь своему другу. Если бы он выстрелил, то мог попасть и в Адама и в Тиверса, а я бы в это время попробовал бы прыгнуть на него. Он решил-таки, что его друг и сам справится с удивительным сопротивлением Адама, и потому отошёл от холма в нашу сторону и направил свою двустволку на нас с Рут-Клер.

Пыль поднялась от схватки на краю ямы – красновато-чёрный туман в звёздном свете … И тут Адам с Тиверсом оба упали в яму. Вот и всё, что произошло. Один миг, и они ещё боролись на поверхности своей общей планеты, а в следующий – они уже летят в ад, как будто никогда и не существовали. Тиверс ещё успел вскрикнуть при падении – слабый краткий протест жизни перед смертью, – а вот Адам не издал ни звука; и может через тридцать секунд, после того как они начали драку, ночь опять стала принадлежать сверчкам, звёздам и медленно нависающей над Алабамой грозовой туче, подобной небесной яме. Мы с Рут-Клер держались друг за друга. Её руки были очень холодны. Я чувствовал исходящий от них холод через ткань своей рубашки.

– Я убью вас, – сказал Паддикомб. Эта мысль ошеломила его, но он всё равно пытался говорить. – Это вы, чёрт возьми, во всём виноваты! – Его голос дрогнул. Также как и руки. Он отступил от нас к кургану и, подняв ружьё Тиверса, бросил его внутрь резервуара, поглотившего двух дравшихся противников. – Эти люди подобны вам, – сказал он, задыхаясь от этих слов, – эти люди подобны вам, которые …

Полное осознание этой мысли поставило его в тупик. Он бросился к пикапу, запрыгнул в его кабину и умчался, проехав мимо нас и едва не зацепив Рут-Клер. Прочь от печи для обжига кирпича, которую он разжёг, прочь от этого кошмара, который он сотворил.

– Мы должны сообщить Нэнси, – сказала Рут-Клер, её подбородок упирался в моё плечо. – Как-нибудь.

– Нэнси?

– Нэнси Тиверс, Его жена. Девушка, что когда-то работала у тебя.

– Ох, – только и сказал я.

Довольно долго мы не двигались. В конце концов я взобрался на холм и заглянул в люк, стоя на коленях. Я позвал Адама и Тиверса. Я бросал камешки внутрь, пытаясь определить глубину дна. Эта была бесполезная затея, и Рут-Клер сказала, чтобы я перестал.

Измученные, пешком мы отправились обратно на ферму Парадайз.

На эту ходьбу у нас ушло не более двадцати минут. Когда мы пришли, то обнаружили, что на лужайке перед домом пылает крест высотой футов двадцать, сделанный из сосны или другого быстрогорящего дерева и пропитанный бензином.

Одна горизонтальная перекладина уже сгорела, сделав этот противоречивый символ ампутированным, но никаких сомнений в первоначальной форме креста у нас не было. Запах горелого угля и бензина вкупе с ощущением насилия, связанного с водружением креста, привели к тому, что Рут-Клер разрыдалась. Она ругала тех, кто это сделал. Она проклинала неисправимую глупость человеческого рода. Пошёл дождь. Порывы ветра раздували пламя. Разбрасывая кучу искр, треснула и обрушилась вторая горизонтальная перекладина.

Мы с Рут-Клер поспешили по гравийной дорожке к дому, где мы остановились и оглянулись, чтобы посмотреть на начинавшуюся бурю. Молнии сверкали, гром гремел, и, хлынувший, наконец, проливной дождь, погасил непристойное творение рук ку-клукс-клановцев. Ревностная Зигота умерла, подумал я: долгих лет вам, выжившие потомки Адама, проявляющие терпимость. Ха! Я мысленно усмехнулся. Разве я не хотел бы убить Паддикомба? Разве я не хотел мести тем, кто установил и поджёг крест?

Они обрезали наш телефонный провод. Мы никуда не могли позвонить – я собирался связаться с властями, а Рут-Клер с миссис Э. Л. Тиверс. Даже Эдна Твиггс не подозревала о наших проблемах – если только она, конечно, сама не участвовала в том, чтобы они у нас появились. Поднявшись вместе с Рут-Клер в её мастерскую и пытаясь переодеть её, чтобы уложить в постель, я подозревал всех в Бьюла Форк. Я насчитал только восемь человек в балахонах, но представлял каждого своего соседа облачённым в эту ненавистную одежду: передо мной предстал калейдоскоп ку-клукс-клановцев. Рут-Клер в это время мне говорила, чтобы я подождал до утра, а потом что-то стал делать – глупо сейчас противостоять буре, Адаму мы уже ничем не поможем, а те, кто установил и поджёг крест, давно исчезли. Я принёс ей полный бокал бурбона из кухни и сидел возле её кровати, следя за тем, чтобы она выпила всё до последней сверкающей янтарной капли. Через десять минут она уже крепко спала.

Я проверил ставни на всех окнах, закрыл на замок все двери. Затем я отправился по дождю к ферме Рубена Декера, которая располагалась в двух милях по шоссе от фермы Парадайз. Я мгновенно промок, моя одежда с каждой минутой становилась всё тяжелее и тяжелее. Два автомобиля, направлявшиеся на юг, разбрызгивая грязь, пронеслись мимо меня, но ни один не остановился, и я добрался до фермы Декера вымокшим насквозь и очень уставшим. Словно наркотическое видение образ Тиверса и Адама, исчезающих в жерле прожорливой дыры, постоянно стоял у меня перед глазами.

Когда я постучал в засиженную мухами и покрытую сеткой от них дверь дома Декера, я еле стоял на ногах. Вид седого фермера, вышедшего из пустой гостиной и идущего открывать мне дверь с годовалым персидским котом в руках, казался видением не более реальным и заслуживающим доверия, нежели те спутанные образы, что представали передо мной всю дорогу от фермы Парадайз.

– Я воспользуюсь вашим телефоном, – попросил я. – Чтобы сделать несколько звонков.

– Конечно, – разрешил Декер. Серебряно-голубой кот мурлыкал в его руках, словно работал мотор.

Во время нападения на Западный Берег патрулировал Бьюла Форк Дэйви Хаттон. Позже он поехал помогать Службе Спасения округа Хотлепойя по поводу несчастного случая на юге Токвиля. Однако, получив сообщение от дежурного в офисе шерифа по поводу вечерних событиях у нас, он вернулся в Бьюла Форк и освободил Дика Зубовича и Брайана Ноллингера от наручников. Стало ясно также, что он не был тем ку-клукс-клановцем, у кого были кроссовки грязно-синего цвета. Личность этого человека остаётся пока неизвестной.

Зубович с Ноллингером провели ночь на раскладушках в здании мэрии.

Хаттон по собственной инициативе большим куском фанеры заделал дыру в моём окне и меньшим куском фанеры заменил разбитое стекло в моей двери. Утром пришла Ливия Джордж и убрала разбитые стёкла, рассыпанную землю, осколки бокалов, и привела в порядок горшок с геранью. Западный Берег ожил. И расходы страховой компании не будут большими, как и мои издержки. Через день или два я смогу снова открыть свой ресторан.

На ферму Парадайз приехали два электрика из компании Southern Bell починить повреждённые огнём телефонные линии. Сотрудники правоохранительных структур Токвиля и агенты Бюро Расследований Джорджии (БРД) прибыли в Бьюла Форк, чтобы расследовать события, произошедшие в ресторане, а также на поле для софтбола в начальной школе и у кирпичной печи возле дома Клива Снайдера. Они прибыли на вертолётах и автомобилях. Описание Крэйга Паддикомба и его общего с Э. Л. Тиверсом пикапа, который покинул округ Хотлепойя и возможно даже саму Джорджию, были отправлены в каждый департамент и в дорожно-патрульную службу всего Юго-Востока. Зубович с Ноллингером рассказали следователям, что знали, в помещении мэрии. Мы с Рут-Клер отдали себя в руки агентов, прибывших на ферму Парадайз. С утра шёл моросящий нудный дождик, не разгонявший духоту. В два часа дня Рут-Клер позвонил один из агентов БРД и сообщил, что они арестовали четырёх человек.

– Как вы думаете, вы могли бы сейчас вернуться к дому Снайдера? – спросил он у неё.

– Не знаю, – ответила она. – Зачем?

– Мы хотели бы детально восстановить всё, что произошло за то время, пока вы и мистер Лойд были … заложниками. Это может быть полезным, как при задержании Паддикомба, так и в преследовании по закону ку-клукс-клановцев, кто делал… ну, принял участие в завершении грязной работы, – закончил агент извиняющимся голосом.

Повторить кошмар, подумал я. Вот это как раз то, что надо сейчас Рут-Клер.

– Да, конечно, – сказала она. – Когда?

– Найдрах и Дэвисон присоединились к нам? О’кей. Отлично. Они отвезут вас и мистера Лойда туда через двадцать или тридцать минут.

Моросящий дождь превратился в ливень. Когда мы ехали к кирпичному дому с агентами Найдрахом и Дэвисоном, по радио передали, что дождь вызвал уже затухающий ураган, подошедший к побережью Луизианы. «Счастливчик» МакИлрой, подумал я. Очень захотелось, чтобы буря посвирепствовала – день, а то и два – над передающими башнями Большого Христианского Центра Америки в Рехоботе, что в Луизиане. Моё настроение было скверно-мстительным. Агенты впереди перешёптывались друг с другом, словно взрослые перед комнатой со спящими детьми.

Мы припарковались у кирпичного здания и стали ждать, чтобы дождь немного утих. Найдрах, который сидел за рулём, оставил двигатель включённым, чтобы мог работать кондиционер – в противном случае мы бы задохнулись в этой ужасающе влажной жаре. Глядя в залитое дождём окно, я увидел Брайана Ноллингера, который стоял возле кургана, который поглотил Тиверса и Адама. Он приехал из Бьюла Форк с двумя другими следователями. Они оставались в своей машине, тогда как Ноллингер склонился под небесным потопом как бамбуковая палка, его бабушкины очки затекли, а с его усов а-ля Фу Манчу лило в два ручья.

Я открыл окно.

– Какого чёрта ты собираешься тут делать? – закричал я.

Он посмотрел на меня. Приняв почти молитвенную позу, он наклонил голову в сторону размытого холма.

– Я в трауре. Я приехал сюда, чтобы оплакать утрату, мистер Лойд.

Сквозь стиснутые зубы Рут-Клер проговорила:

– Он не прав.

Несмотря на это, Ноллингер переживал из-за своей возможной утраты. Отвернувшись от нас, он присел на корточки, словно паломник у подножия холма. Возможно, полагал я, он чувствует скорбь по Адаму … но ещё бóльшее огорчение он испытывает по упущенным возможностям. Его фигура, сидящая на корточках под дождём, раздражала как меня, так и Рут-Клер. Но часть стыда и смущения, которые я испытывал за антрополога, переносились мной и на совесть Пола Лойда. Если бы я не пошёл к нему в феврале в его обезьянник, сейчас возможно Адам был бы жив …

– Ребята, вы не могли бы отправить этого придурка обратно в Атланту? – спросил я у агентов.

Найдрах оглянулся на нас через плечо.

– Он здесь как консультант. Наш шеф считает, что его комментарии могут быть полезны. Мы не позволим ему беспокоить вас или миссис Монтарас.

Меня передёрнуло от этого имени. БРД подтверждало этим правомочность брака Рут-Клер с Адамом, и их агенты вежливо называли её в соответствии с законным именем, полученным в браке. Миссис Монтарас бросила на меня непроницаемый, но далеко не робкий взгляд.

Дождь стал слабее, а потом прекратился совсем. Пекановые деревья и заросли ежевики стали подсыхать. Красноватая грязь вокруг курганов означала ненадёжность почвы, но Найдрах установил, что, если мы не боимся немного испачкаться, мы могли бы начать расследование. Он будет играть роль Тиверса, Дэвисон – Паддикомба, а Ноллингер – Адама.

Рут-Клер наложила вето на эту идею. Ноллингер должен был сесть в другую машину, так как агент, привезший его, стал играть роль Адама. Найдрах одобрил такую замену, и под облачным покровом, разрушающимся как трескающаяся корка черничного пирога в духовке, мы реконструировали то, что произошло. «Тиверс» и «Адам» играли аккуратно, не подходя близко к отверстию бездонного бака, но Рут-Клер всё равно начала тихонько плакать. Она отклонила предложение Найдраха сделать перерыв или отложить всё, и мы справились за двадцать минут, делая краткие паузы на фотографирование и высказывание тех или иных догадок. Солнечные лучи вдруг яркими пятнами света легли на мокрую красную глину. Мы стояли недалеко от неё, не желая уходить. Это место странно привлекало, наподобие кладбища или руин древнеримского акведука.

Затем откуда-то издалека мы услышали пение без слов, типа пение а-ля-капелла. Мелодия напоминала церковный гимн, что-то похожее я слышал очень давно, когда в одно воскресенье сидел на скамье в конгрегациональной церкви между матерью и старшим братом, у которого возник приступ нервозности и который появился сейчас и у меня: «Это мир Отца Моего». Напев имел такое резонансное воздействие, что по моему телу побежали мурашки – несмотря на удушающую июльскую духоту. Рут-Клер, Ноллингер, агенты БРД и я застыли на своих местах. Мы как зачарованные пересматривались друг с другом. Напев прекратился, сменившись полудюжиной или чуть больше резких выдохов, а затем возобновился снова с действовавшей мне на нервы жуткостью.

– Адам! – закричала Рут-Клер. Она побежала на вершину кургана. – Адам, мы здесь!

– Будьте внимательнее! – предостерёг её Найдрах.

Напев прекратился. Все ждали. Донёсся звук падающих в колодец камешков. Ещё одна серия пронзительных стонов и хрипов. Через шесть или семь холмиков от нас над той бочкой, пронзающей холм на неизвестную глубину, появилась голова Адама! На ней возле гребня блестела свежая рана, нижняя губа выпячивалась, словно ломтик баклажана, всё тело испещряли порезы и царапины.

Удар. Два удара.

Голова Адама снова исчезла из поля зрения.

– Адам! – запричитала Рут-Клер.

Перевалив через первый холмик, она побежала к следующему, закрывавшему её от мужа. Но Адам появился в поле зрения, прежде чем она достигла этого холмика. На нём был, как теперь могли видеть все, пурпурный халат, в котором Э. Л. Тиверс принял смерть. Он слишком широко в складках висел на жилистом теле Адама. Он был уместен на нём как туристическая палатка на рыцарской стоянке, но сиял монархическим огнём, хотя и был мокрым и порванным. В низу соединённых между собой баков он без всяких сомнений надел его, чтобы защититься от дождя и согреться в темноте. Но сейчас нёс халат как уступку нравам Западной Джорджии. У него был вид канализационной крысы, вылезшей из своего хтонического жилища: Король канализационных крыс.

Рут-Клер обняла его, а он обнял её, и Нолингер, агенты БРД и я не увидели больше ничего другого, кроме его чёрных кровоточащих рук, утешающе поглаживающих Рут-Клер по спине.

– Неудивительно, что он выбрался оттуда, – сказал мне Ноллингер вполголоса, стоя под углом ко мне. – Его предки – те, которых воины Кикембу продали агентам Сэйида Саида в Браванумби, – жили в пещерах гор Лолитабу. Вот так они и оставались неизвестными для современных людей на протяжении многих тысячелетий. Адам вырос на Монтарасе, маленьком островке Луи Резерфорда недалеко от Эспаньола, но он явно сохранил некоторые подземные инстинкты, приобретённые его более не столь отдалёнными предками в Восточной Африке. Я имею в виду, что мало кто из нас, Homo sapiens, смог бы выжить в таких условиях …

– Почему бы тебе просто не заткнуться? – сказал я.

Ноллингер пожал плечами и замолчал. Весь довольный он покачивался на каблуках, не вытаскивая рук из карманов. Моя первоначальная радость от возвращения Адама из стана мёртвых сошла на нет, как сходит игла стерео проигрывателя с дорожки в конце проигрывания пластинки – мой соперник вернулся.

И мой соперник явно торжествовал. Вскоре после происшествия с Ревностной Зиготой и компанией, Рут-Клер продала мне ферму Парадайз и перебралась в Атланту. Хотя она была убеждена, что большинство её соседей не разделяют экстремистские взгляды ку-клукс-клановцев, она больше не чувствовала себя комфортно в округе Хотлепойя. Также она хотела установить более близкие контакты с галереями, выставлявшими её картины, или организовывавшими выставки, и, кроме того, ей надоел сельский образ жизни. Что касается Адама, то он приспособился к городским условиям так же быстро, как и к пасторальным радостям фермы Парадайз, а Служба по Иммиграции и Натурализации прекратила свои попытки выслать его на Карибы.

Адам рисовал. Рут-Клер обучала его. Написанные им картины – настоящие новинки – продавались почти по той же цене, что и её картины. Две работы Адама – разноцветные образцы экспрессионизма homo habilis, – подаренные им, до сих пор висят на стене в Западном Береге и имеют немалую цену и эстетическую привлекательность. Они вызывают много хвалебных отзывов даже от тех, кто не был знаком с художником, а Рут-Клер с самого начала утверждала, что у Адама есть талант.

До ухода Монтарасца из Бьюла Форк я организовал прощальную вечеринку в Западном Береге. Ливия Джордж, Хазел Апчёрч, Молли Кингсберри, Дэви Хаттон, Кларенс и Эйлин Тайдингс, Рубен и Элизабет Декер, мер Тед Ноулз с женой и даже Нэнси Тиверс оказались среди приглашённых. Я использовал тарелки из лиможского фарфора из обеих серий Небесная Иерархия и Шаги на пути к Человеку. Последняя ещё не была закончена, но AmeriCred прислала мне дюжину тарелочных наборов из выпуска «Homo habilis» с комплиментами моей бывшей жены. Я подарил каждому из своих гостей по тарелке из этого набора на память о вечере.

И хотя я приготовил её любимый вегетарианский ужин, Рут-Клер мало ела за столом. Беременность лишила её аппетита. Она ела, пока не почувствовала себя легко, после чего отставила еду ради чашки десертного радужного шербета, – и здесь она объявила во всеуслышание, что, хотя современные разводы бывают гражданскими, а бывают варварскими, мы остались с ней верными друзьями, и они с Адамом согласились, что, когда родится ребёнок, я бы стал его крёстным. Если это будет мальчик, они намеревались назвать его в мою честь.

– Послушайте, послушайте! – закричал кто-то.

Я встал и предложил тост:

– Ты как человек, лучше меня, Адам М.

Какое-то время я действительно так считал. Боюсь, не всегда в своей жизни можно было быть таким хорошим, как следовало бы.