ловно забытые временем стоят Выселки. Домишки обомшели и сгорбились. На крыше скотного двора выросла берёза. «Счастливая примета», — уверяет дедушка Пич.

Жарко, как летом. Весеннее солнышко припаливает крыши. От поленниц струится пряный смолистый Дух.

— Дедушка Пич!.. Дедушка Пич!..

У Колобка для дедушки Пича новость. Все рты разинут. Но куда девался дедушка Пич?

В хлеву послеобеденная тишина. Быки улеглись на солому. Вытянув морды к цементной кормушке, они пережёвывают жвачку. Один только Наполеон, конечно, стоит и трётся жирным затылком о столб.

Колобок толкает дверь в фуражную.

Вот он где, дедушка Пич. Сидит на ларе с отрубями и дремлет. Золотые с зелёным отливом мухи жужжат вокруг седых, всклокоченных волос. Жужжали-жужжали да и убаюкали дедушку Пича мухи.

Колобок еле сдерживает нетерпение. Он с шумом приподнимает оконце. С минуту глядит, как работает строительная бригада на Дроковом выгоне.

— Уж этот мне Ио́нас! Опять прохлаждается на твориле…

Дедушка Пич даже не шелохнулся. Рот у него полуоткрыт, и, выдувая воздух, он чуть присвистывает.

Дедушка Пич — важное лицо на Выселках. Сколько Колобок себя ни помнит, дедушка Пич всегда был главным по откорму бычков. Да что там! Нет дела, которое дедушке Пичу не доверил бы кооператив. Он и учётом скота ведает, и ядохимикаты выдаёт от колорадского жука… За всё он ответственный. А в апреле правление назначило его ещё на одну должность: дедушка Пич — бригадир строительной бригады.

«Всё равно, — думает Колобок, — надо ему сообщить новость».

Он на цыпочках обходит ларь. Наклоняется и берёт помятое водопойное ведро. «Фью… фью…» — присвистывает дедушка Пич. Колобок поднимает руки над головой, и ведро с грохотом падает на цементный пол.

Старик вздрагивает.

— Кх… Кхы! — Поднимает голову и осовело таращит маленькие глазки. — Клянусь Соломоном, видно… видно, приснилось. — Старик сполз с ларя и что-то соображает.

— Опять про шестнадцатый год снилось, дедушка Пич?

Старик рассеянно кивает:

— Кхы… Уж эта война! На всю жизнь привязалась. Гремит, палит, бабахает…

— Я что хотел сказать… — начинает издалека Колобок. — Придётся тебе запрячь рыжую кобылу.

Старик нащупывает в кармане часы.

— Снова у них там вся вода вышла? — Он сердито глядит в оконце. — Ей-богу, они зря воду транжирят.

— Да не водовозку, дедушка Пич. Через неделю, вот когда тебе запрягать.

— На крупорушку, так туда в среду. — Лицо дедушки Пича разглаживается. Старик выбирает из кармана штанов завитки трубочного табака и запихивает в рот. — Дам тебе, так и быть, править. Да, в среду не миновать нам трястись.

— Так ведь не на крупорушку. Тут другое, дедушка Пич. Мама… Она уезжает, дедушка Пич.

— Уезжает, говоришь? Тоже неплохо. Родню проведать, других послушать, самой порассказать.

— Она на два года уезжает.

— Ну!..

— Подучиться немножко, — говорит Колобок, словно это самое обычное дело на Выселках.

— Что? Чего она?.. — Дедушка Пич даже перестал жевать табак. — Подучиться?.. Кхы, на эту… на агрономку, что ли?

Колобок подходит совсем вплотную к старику.

— Между нами, только по секрету, дедушка Пич, это скорее по животноводству. Я всё слышал: «Товарищ Пеншелейн, говорит, слушай хорошенько, что я тебе скажу, товарищ Пеншелейн. Выселки чем раньше были? Местом свиданки диких кроликов! Стояли где-то на отшибе, как говорится, на краю света. Так, сбоку припёка. А сейчас, когда мы объединились с гакельфордцами, сама понимаешь, товарищ Пеншелейн», говорит…

— Кто говорит, чёрт подери?

— Да председатель же, дедушка Пич, председатель! Он нарочно приезжал на велосипеде. «Товарищ Пеншелейн, говорит, мы теперь с гинрихсфельдцами да с гакельфордцами — укрупнённый кооператив. Ты этого не забывай, товарищ Пеншелейн. Жизнь теперь другая пошла. Выселки уже не сбоку припёка. Они в самом, так сказать, центре. Тут все выгоны сходятся — гинрихсфельдский и гакельфордский. Обдумай всё хорошенько, а что это необходимо, сама должна сознавать, товарищ Пеншелейн».

— Не пойму никак, о чём ты толкуешь! Что она должна сознавать?

— А я вот сразу осознал, дедушка Пич! У Петрика глаза на лоб полезут. Никогда он не поверит, что мы зоотехники.

— Какой ещё зоотехник? Здесь, на Выселках? У нас?

— Угадал, дедушка Пич, угадал. Как ты думаешь, долго ещё ждать, пока вы коровник построите?

Дедушка Пич сплёвывает табак за ларь с кормами. Застёгивает бурый от грязи ватник. Берёт скребницу с полки и идёт к стойлам:

— Кх… Кх-кх-кх!..

Двадцать семь мясных бычков выкармливает дедушка Пич. Нет, двадцать восемь. За деревянной перегородкой, возле рыжей кобылы, притулился ещё один бычок. «Единоличный». Хиленький телок со взъерошенной шерстью и будто расплывшимся по всей морде белым пятном. Единоличный не принадлежит кооперативу. Нет, это личная собственность дедушки Пича. Он может сделать с ним что захочет. Дедушка Пич многое бы дал, чтоб бычок нарастил на рёбра центнеров этак десять чистого жирку. За хорошо откормленного быка можно во всякое время получить кучу денег, а деньги опять же… Но дедушке Пичу не везёт с бычком. Он и двойную порцию концентрированных кормов ему суёт, и три раза на дню чистит скребницей, а единоличный как был, так и есть самый маленький бычок в хлеву. Замухрышка, а не мясной бык. Дедушка Пич назвал его «Светлейший».

— Подучиться… подучиться немножко!.. Ничего себе мода пошла!

Сколько дедушка Пич ни скребёт и ни чистит, шерсть Светлейшего всё такая же взъерошенная. Словно кто прошёлся по ней щипцами для завивки.

— Кхы, зоотехник! Разве баба что смыслит в скотине? Тьфу!..

Прошла неделя.

По дороге через выгон трясётся тележка. Рыжая кобыла осторожно ставит копыта в тончайший, как пудра, песок. На узком передке теснятся трое — фрау Пеншелейн, Колобок и дедушка Пич. Колобок потряхивает вожжами. У дедушки Пича в руке ольховый прут.

Фрау Пеншелейн уже в четвёртый раз повторяет:

— Совсем она не такая, Колобок. Если тётя Зофи когда и бранится, то потому, что желает тебе добра. Только добра.

Колобок сидит нахохлившись. Нечего ему зубы заговаривать. Знает он тётю Зофи. Зимой она сорвала у него с ног самодельные лыжи. И у него на глазах изрубила в мелкие кусочки. Вот какая она добрая.

Мать гладит Колобка по стриженной ёжиком голове:

— Ты с ней поладишь.

Рука ласковая и тёплая, как весеннее солнышко.

В кооперативе мать Колобка ходила за отпойными телятами. День за днём рано утром она отправлялась на велосипеде в Гинрихсфе́льде. Когда Колобок просыпа́лся, то на кухонном столе находил бутерброды. И кофе в термосе. Иногда рядом с бутербродами оказывалась ещё вафля или шоколадное яичко, а то и пятьдесят пфеннигов на пирожное.

«Зоотехник — это не шутка, — размышляет Колобок. — Зоотехник всем распоряжается. И дойными коровами, и яловками, и пастбищами… Подумаешь, два года! Они пронесутся, как весенний ливень». Пусть себе тётя Зофи ругается, не станет он обращать внимания.

Дедушка Пич жуёт табак и помахивает ольховым прутом. Время от времени он косится на новенький фибровый чемодан.

— Пригляди-ка и ты немножко за парнем, дедушка Пич!

— Кхы, это я-то?

— Он тебя слушается. Целыми днями торчит у тебя в хлеву.

Дедушка Пич вытягивает рыжую кобылу прутом.

— Очень-то мне нужно! Что я тебе — детский сад, здрасте-пожалуйста!

Вот уже с неделю, как дедушка Пич всё ворчит. Что-то его гложет.

Гинрихсфельде — большая, вытянутая в длину деревня. Там и нарядные новенькие домики, и оставшиеся ещё от помещика развалюшки батраков. Лачуги лезут в глаза, как червивые горошины в стручке. Вдоль улицы справа и слева тянутся палисадники, столбы электропередачи, старые липы. За огородами вьётся канава.

Автобусная остановка в нижнем конце деревни. Суетня. Возгласы, звонкий смех. Весёлый, разноголосый гомон. Дедушка Пич, ворча, спускает чемодан с тележки. Чемодан перекочёвывает на широкую крышу автобуса.

— И в школе, слышишь, Колобок… Чтобы господину Кни́тлу не пришлось писать мне жалоб на тебя.

Из всех женщин на автобусной остановке фрау Пеншелейн самая маленькая, хотя сегодня она в шляпке. Она мала на удивление — чуть повыше Колобка. Но от неё пышет здоровьем и силой. И ни у кого другого нет в глазах таких искорок-смешинок.

У Колобка в горле комок.

— Я буду с Отто, Отто Ти́пперманом, готовить уроки по арифметике.

— И тётя Зофи… Смотри не спорь с ней. Делай, что она тебе велит, и… и… — Фрау Пеншелейн никак не может решиться сесть в автобус. «Ещё не поздно, — думает она. — Я могла бы попросить снять чемодан, могла бы вернуться на Выселки…»

Колобок силится что-то сказать. Он хочет пообещать матери, что всё будет делать, как скажет тётя Зофи. Но не может слова выговорить. Что-то давит и жмёт ему горло, будто он съел по меньшей мере десяток бутербродов с творогом.

— Отправляемся! — кричит кондукторша. — Отправляемся, гражданочка!

Под капотом машины зафыркало, затарахтело. Как тяжело нагруженная сноповозка, автобус, накреняясь то направо, то налево, проезжает трактир. Люди разошлись. Колобок стоит в тени живой изгороди из сирени и глядит вслед облачку пыли, которое медленно ползёт по разъезженному песчанистому просёлку.

В зарослях сирени затеяли перебранку воробьи. Над крышами, в лучах полуденного солнца, мелькают касатки.

Два года пронесутся, как весенний ливень!

Дедушка Пич собирается ещё на мельницу, оттуда к тележнику Зе́берехту, а оттуда на кооперативный склад за удобрениями.

— Так я пошёл потихоньку. А ты, дедушка Пич, не задерживайся!

Колобок хочет наладить отношения с тётей Зофи. Он прямо пойдёт домой. Пусть тётя Зофи видит, какой он послушный.

Весна жужжит и стрекочет в лугах. Жёлтые бабочки-лимонницы, мельтеша крыльями, перелетают через дорогу, ищут сладких цветочных чашечек. Высоко в небе парочка чибисов. «Кивит!.. Кивит!.. Вит!..»

Что это? Со стороны Гинрихсфельде слышно тарахтенье мотора. Большущий грузовик и с прицепом.

Колобок шагает дальше. Не станет он глазеть, будто никогда в жизни не видал автомобиля. Если заплутались, пусть сами спрашивают.

За спиной громко и настойчиво гудит.

Грузовик остановился. В кабинке сидят шофёр, женщина и толстый мужчина. Толстый высовывается из окошка:

— Эй, малец! Сюда на стройку?

Лишь теперь Колобок замечает, что на машине мебель. Ножки стола, острые рёбра шкафа, цинковая ванна выпирают из-под брезента. Рабочий с фабрики! Рабочий с фабрики переезжает на Выселки. Колобок чуть не забыл об этом. Слишком много было волнений в последние дни.

«Фабричный, если подался в деревню, он тебе палец о палец не ударит. Ему бы только агитировать», — говорит дедушка Пич.

Колобок подбоченился:

— Если вы, случаем, Выселками интересуетесь… то они слева. Ближе к Бычьим холмам, так сказать.

— Вон там, те домики?

— Правильно, они самые.

Толстяк ухмыляется:

— Значит, нам по пути… так сказать. Ну, живей, полезай в тарантас!

— Кхы, мне не привыкать на машинах ездить, — заявляет Колобок. Однако сам бежит поскорее к заду машины.

Какой кузов высокий! Колобок подпрыгивает и цепляется, но долго дрыгает ногами и извивается всем телом, прежде чем ему наконец удаётся заглянуть за борт машины. Тут только он обнаруживает девочку.

Вот чертовщина! Спрыгнуть, что ли? Он не любитель неожиданных знакомств.

Колобок слишком долго колебался.

— Дяденька, я сам… Я сам могу!..

Он протискивается между кухонным шкафом и доверху набитой бельевой корзиной. С минуту сидит неподвижно. Потом решается бросить исподлобья взгляд на девочку. Тёмно-каштановые волосы связаны у неё в тоненький конский хвост. Глаза тоже каштановые. И всё лицо припудрено толстым слоем дорожной пыли.

Впервые Колобок смущён. Он наклоняется. Ощупывает ногу. Корчит гримасу и начинает растирать. Он трёт и трёт — всё из смущения.

— Как тут смешно летают птички! — говорит девочка.

Она разговаривает почти как иностранка. Колобок перестаёт тереть ногу. Ещё подумает, что он неженка.

— Это чибисы, — поясняет он.

Только что девочке было грустно. Она думала о своей подруге Па́уле, о Хе́йди, о дядюшке Точке. А теперь? Ветер сдунул тоску за борт машины. Он принёс тёплый воздух с лугов. Когда она глядит на мальчика, то еле удерживается, чтобы не прыснуть. Как он чинно сидит и какое строит лицо… Сложил губы трубочкой, так что вишнёвой косточке не проскочить. Волосы у него рыжие-прерыжие, ёжиком, уши торчат, а на носу сто веснушек.

— Здесь уйма чибисов. Они кладут яйца за столбами на выгоне.

Девочка спрашивает, почему нет на Выселках железнодорожной станции. Она хочет знать, на какой улице они будут жить.

Что ей ответить? Должно быть, забыли выстроить станцию. А может, железная дорога проходит далековато — так, километрах в двадцати.

— На Выселках всего одна улица, — говорит Колобок. — Выгонная.

А есть у них кружки́? Рисования, например?

— Мы больше не признаём рисование и всякую девчачью чепуху, — заявляет Колобок. — Мы в пионеротряде.

Вопросы так и сыплются.

Что они там делают? Всякую всячину. Часто бывают собрания. Пьесу ставили к празднику урожая — это в прошлом году. И клуше Ятознаю подсунули пять насиженных вороньих яиц, третьего дня это было. Нет, не в пионерский сбор. Колобок редко ездит на собрания, он не может усидеть.

Потом рассказывает девочка.

Хм! Этого ещё недоставало! Значит, они будут в одном классе. И она хочет стать художницей, рисовать моды. Гляди-ка! А он моды рисовать не умеет. Рисование ему вообще не даётся. Учитель Книтл почти всегда ставит ему «пару» за рисунки.

Но пусть девчонка не воображает, что имеет дело с обыкновенным деревенским мальчишкой. А она пробовала когда-нибудь, ну, например, сесть на горячего, как огонь, чистокровного скакуна? Ага!

— Настоящий араб. Рыжую кобылу не удержишь. Знаешь, как дедушке Пичу достаётся, когда он возит зелёный корм! А иногда… да почти каждый день дедушка Пич даёт мне на ней прокатиться. Кхы, во весь карьер по выгонам, через во какие изгороди!.. Мне это раз плюнуть!

Колобок соображает… Что бы ещё рассказать? Но уже начались Бычьи холмы.

— Гляди, вон рига! А знаешь, сколько там сов? Сипух и… да разных всяких!

Грузовик замедлил ход. Ветки каштанов хлещут по брезенту.

Колобок показывает девочке, где она теперь будет жить.

Пять домишек, скотный двор и старая рига — вот и все Выселки. Домики прижались к склону Бычьих холмов, словно прячась от ветра, который бушует осенью на голых пастбищах. Теперь непогода не воет. Воздух мягок, как аромат сирени, что стелется по всем Выселкам от живой изгороди тёти Зофи.

Они проезжают мимо дома Колобка. Он такой же низенький и горбатый, как и все остальные. Единственное, что его отличает, — это пустое гнездо аистов на коньке крыши.

— С сегодняшнего дня я живу у тёти Зофи, — объясняет Колобок. — Не насовсем! Пока мама не вернётся на Выселки.

— А почему она уехала?

— «Почему, почему»! Потому что она тут будет зоотехником, здрасте-пожалуйста!

Девочка не знает, что такое зоотехник. Но у нее пропала охота спрашивать. Она глядит во все глаза на низенькие лачуги, перекошенные ставни и окна с крохотными квадратиками стёкол. И они будут здесь жить?

— А наверху… Видишь клетку перед окном? Там живёт Ятознаю, — говорит Колобок. — Не в клетке, конечно, — в чердачной комнате. В клетке сидит кокораутус. Это Ятознаю говорит, что кокораутус. А на самом деле — обыкновенный дубонос.

Приехали.

Все столпились перед расшатанной калиткой: толстяк, водитель, женщина и девочка с тёмно-каштановым конским хвостиком. Колобок пошёл вперёд. Босой ногой упёрся в дуплистый ствол груши:

— Сочнейшая скороспелка!

А сливы! В саду шесть штук слив. Чего им ещё надо?

Фабричный облизывает пересохшие от пыли губы и робко поглядывает на жену. Толкает калитку и удивлённо смотрит на колодец с тяжёлым деревянным насосом. Ручка пронзительно визжит. Но воды ни капли.

Девочкина мать семенит по тропинке на тонких каблучках, словно боится наступить на листья подорожника. Она высокая, стройная. Губы подмазаны. Самую малость, но дедушка Пич сразу углядит.

Они остановились у крыльца. Уставились на низкие ступеньки. Дождь и солнце искрошили бетон. Лестница вся из шатающихся обломков.

— Её починить можно, — говорит Колобок.

Мужчина рассеянно глядит на мальчика. Так он глядит какое-то время. Потом обводит взглядом склоны Бычьих холмов, дома с палисадничками и луга, тянущиеся до самого озера Шти́хель.

— Вообще-то… вообще-то местечко недурное.

Колобок засучивает слишком длинные штаны. И вдруг вспоминает про тётю Зофи. Делать нечего, надо ей сперва показаться.

— Я на минутку домой и сейчас же вернусь.

Девочка ничего не отвечает. Вокруг глаз пыль будто немного размазалась.

Колобок шагает мимо пузатых поленниц дедушки Пича. Он в прекрасном настроении. Задирает нос и втягивает в себя терпкий смоляной запах.

Тётя Зофи живёт в крайнем домике. До сих пор она жила там одна с двумя своими козами: Лотт и Юлькой. В огородике перед домом ровными, как по линейке, шеренгами выстроились морковка, листья шпината, кудрявая петрушка. Дорожка аккуратно разровнена граблями. Колобок делает огромные шаги, стараясь не попортить оставленные граблями бороздки.

Из кухни доносится монотонная музыка.

Тётя Зофи сбивает масло. Шлёп… шлёп… шлёп… Мутовка поднимается и опускается. Через отверстие в крышке брызжет белая сметана.

Колобок останавливается на пороге кухни. Он морщит нос. Об этом он и не подумал — у тёти Зофи масло-то ведь только козье.

Тётя Зофи высокая, тощая женщина. Жидкие с проседью волосы стянуты у неё на макушке в крохотный пучок. Шлёп… шлёп… — не унимается мутовка.

Женщина не поднимает головы. Она никак не ожидала, что мальчик явится так рано. «Ну и что такого? — говорит она себе. — Меня ты не проведёшь, хоть и прикидываешься ягнёночком». Тётя Зофи уже составила себе план воспитания. Людям не в чем будет её упрекнуть. С первого же дня она приберёт мальчишку к рукам. У неё припасено для Колобка занятие. Некогда ему будет озоровать над старшими. Тётя Зофи ребром левой руки собирает брызги сметаны обратно в кадушку.

— Ты, никак, бежал всю дорогу?

Колобок не сводит глаз с маслобойки.

— Я не люблю козьего масла! — выдавливает он из себя.

Масляная музыка обрывается.

— Что? Это вот масло?

Серые глазки тёти Зофи сверкнули над оправой очков.

Колобок молча кивает. Стоит ему подумать о козьем масле, как у него все кишки выворачивает.

— Вот как? Неужели? Так я и знала. Ко всему прочему ещё капризы: то не ем, этого не хочу. Погоди, дружочек, каждый день будет тебе к столу жареная индейка. — Тётя Зофи встала. Она раздражённо теребит завязки фартука. — Пойдём-ка, пойдём, у тебя живо вся дурь из головы выскочит…

Колобок ничего не понимает. Он идёт за тётей Зофи в огород, а потом в сараюшку, где козы. Что такое? Что это с ней?

Не успел он опомниться, как у него в руках оказались две тонкие цепочки.

У Колобка даже дыхание перехватило. Он хочет возразить. Хочет сказать, что это невозможно. Ведь девочка… Я же обещал ей помочь с разгрузкой… Пасти коз! Какой срам! Пётр и Отто задразнят его «тухлым пастухом».

— Чего ты ждёшь?

Лотт и Юлька высовывают рогатые головы из стойла. До чего же противно они мекают! Так бы и дал им цепью по уху…

Как по команде, козы выскакивают во двор. Колобок еле их удерживает. Он упирается ногами, и дёргает, и тащит.

Лотт и Юлька не привыкли, чтобы их водили на цепочке.

Они приплясывают, как дрессированные звери в цирке. Становятся на дыбы и блеют, будто насмехаясь над козопасом.

— Ну, веди же их, веди! Ты что же, хочешь, чтобы они себе башку проломили?

Юлька воинственно наклонила голову. Мелкими шажками козы устремляются друг на дружку. Рога так и трещат!..

Хоть бы они перестали блеять!.. Не так-то скоро удаётся Колобку выгнать их за живую изгородь. Он поднимается с ними по склону. Ветви бузины и орешника хлещут его по лицу. Лишь бы уйти, уйти подальше с этими проклятущими козами…

На полпути к вершине Бычьих холмов стоит кривая ива. Чудно… Вообще-то ведь ивы растут в низинах, вдоль дороги через выгон или по краям канав на лугу. Там им незачем глубоко зарываться корнями в землю, влаги сколько хочешь. А кривая ива забралась на Бычьи холмы. Это старая-престарая ива.

Дряхлый от времени ствол низко пригнулся. Каждый год осенний ветер выкручивает у неё толстенные руки-сучья. А ей хоть бы что! По весне она вновь даёт свежие ростки. За это кривая ива пусть скажет спасибо прозрачному, как стекло, роднику, который всего в нескольких шагах, журча, выбивается из глубины холма.

Колобок присел на камень. Травы здесь много. Пускай козы набивают себе брюхо.

Он подпёр голову руками и глядит на воду. Пасти коз!.. Козопас!.. Какой позор! Мать будет распоряжаться всеми коровами в новом коровнике, который сейчас строят на Дроковом выгоне, а он… Вот бы сейчас девочка на него поглядела: в каждой руке по цепочке — и на одной коза, и на другой коза!

Лотт и Юлька стали на дыбы. Шаря длинными зубами, они обирают молоденькие листочки с зазеленевших веток. Прямо как черти рогатые расхаживают на своих копытцах.

У Колобка не выходит из головы девочка. Стоит, наверно, бедняжка у колодца и все глаза проглядела. Так, пожалуй, сто лет простоишь. Он-то смирнёхонько сидит тут у ивового родника.

Была не была, что там долго раздумывать! Колобок вскакивает. Привязывает цепочки к орешнику. Козы нажрутся и без него. А вечером он их уведёт.

Колобок не отошёл и трёх шагов, как козы перестали щипать. Они навострили длинные уши и блеют. «Мэээ… мээээ…» — блеют они почти без передышки.

Колобок возвращается к кривой иве. Меканье тотчас смолкает. Козы становятся на дыбы и щиплют листья акации.

Теперь Колобок будет похитрее. Он ждёт несколько секунд у ивы. Затем понемножку, сантиметр за сантиметром, отступает к кустам можжевельника. Время от времени Юлька бросает на него сторожкий взгляд. Она не видит, что расстояние всё увеличивается. Ещё немного, и Колобок нырнёт за можжевельник.

Рано обрадовался! Опять начался козий концерт. Мороз по коже подирает от их скрипучего меканья. Лотт и Юлька пасутся, только когда возле них кто-то сидит. Избаловала тётя Зофи своих коз.

Колобку уже всё равно. Пусть себе козы мекают. Пусть мекают, пока не охрипнут.

Колобок знает каждое деревце и каждый кустик на Бычьих холмах. Он делает большой крюк и обходит домик тёти Зофи стороной.

Ребята с Выселок уже тут как тут. Пётр и Отто во все глаза глядят на грузовик с домашним скарбом. Каждая вещь, которую мужчины вытаскивают из кузова, оживлённо обсуждается. Колобок становится к мальчикам и тоже засовывает руки в карманы. Он слышит, как вдалеке блеют Лотт и Юлька.

— Пришёл бы на пять минут раньше, — говорит Отто, носовым платком протирая очки, — увидел бы холодильный шкаф. Повернёшь выключатель — и в шкафу зима делается.

— Зима? — Пётр презрительно усмехнулся. — Эх, ты, не зима, а холод!

Пётр худой и долговязый. Собственно, его зовут Пе́тер. Но с тех пор как они с учителем Ка́рстеном проходят русский, все называют его Петром. Только дедушка Пич зовёт его Петрик. Но ведь дедушка Пич не понимает по-русски.

Ятознаю помогает сгружать. Не сгибая ног в коленях, он несёт через сад кухонную табуретку. Он несёт её перед собой так бережно, будто у него в руках невесть какая драгоценность. Обычно-то старик не очень рвётся работать. Надо быть начеку, чтобы не попасться ему в руки. Ятознаю вредный и очень злопамятный.

Мать девочки так и не разула туфель на высоких каблуках. Вся тропинка от них в дырочках. И ещё кое-что заметил Колобок: глаза у неё на мокром месте. Слезинка катится вниз по щеке.

Фабричный тоже это заметил. Он хочет подбодрить жену. Берёт эмалированное ведро и бежит за водой. У скотного двора дедушки Пича он вдруг останавливается. Ставит ведро на землю и за чем-то наклоняется. Закусывает губу. Вид у него самый таинственный. Потом несёт ведро и находку в дом.

До чего ж Колобку охота узнать, что у него в руке. Только приехал и уже что-то нашёл!

Мать девочки снова выходит на крыльцо. Слёз нет и в помине. Колобок знает теперь, что нашёл Фабричный. Ничего особенного. Анютину глазку, дикую анютину глазку. Мать девочки воткнула её себе в волосы.

— Каро́ла, принеси, пожалуйста, спиртовку. Она в ящике, на самом верху.

Карола… Девчонок в Гинрихсфельде звать Тина, Янне, Рита. А Карола?… Колобок рад бы помочь Кароле. Рад бы пойти и снять большую бельевую корзину с ящика. Но тут торчат Пётр и Отто. У него просто не хватает духу. И вот он тоже стоит и глазеет.

А Ятознаю тем временем увивается вокруг родителей Каролы. Одурел совсем. Матери Каролы говорит «сударыня».

— Вы совершенно правы, сударыня. Богом забытый край, так сказать…

По лицу фрау Хольна́гель видно, что она вовсе не желает быть «сударыней». Но Ятознаю этого не замечает. Он предлагает сам повесить все занавески в доме. Вытягивает руки, растопыривает сухие, скрюченные пальцы, словно он уже прилаживает занавески.

— Прошу вас, сударыня! Не лишайте меня удовольствия. Когда господин ротмистр фон Гравениц ещё жил в Гинрихсфельде… Я почти двадцать семь лет состоял камердинером при ротмистре фон…

Фабричный появляется на крыльце. Хольнагель обходит Ятознаю, словно тот только что свалился с Марса. Разглядывает его с ног до головы. Ребята с Выселок привыкли к Ятознаю, они не обращают внимания на его болтовню.

Петру не терпится завязать разговор с Каролой. Стоят здесь битых полчаса и ещё ни словом не обменялись с девочкой. Пётр ухмыляется. Он придумал. Пальцами босой ноги он захватывает еловую шишку и наподдаёт её в сторону Каролы. Шишка скачет по песку и громко стукается об ящик.

Но разговор не состоялся. С проворством кошки Карола нагнулась и швырнула шишку обратно. Снаряд пролетел на волосок от головы Петра. Пётр медленно отнимает руку от лица:

— Ну и злючка!

— Она… она могла тебе вышибить глаз, — запинаясь, говорит Отто и поднимает твёрдую, как камень, шишку.

Колобок молчит. Втайне он ликует.

Опять Карола хочет приподнять крышку ящика. Она пытается её приподнять вместе с бельевой корзиной. Но корзина набита доверху. Колобок не может больше равнодушно на это глядеть. Он подскакивает. Пусть болтают что хотят!

Корзина уже на земле. Карола слегка улыбается:

— Спасибо!

— Пожалуйста! — Колобок неуклюже кланяется. — Не за что.

Ребята ржут. Пётр прыскает и корчится от удовольствия:

— А поклон-то… Поклон отвесил, как настоящий жених!

Колобок становится пунцовым. Он вытаскивает из кармана половинку белого гребешка и приглаживает волосы. Никто не должен заметить, как он смущён.

— А вы? Стоите ручки в брючки и только языком….

Но слова застревают у Колобка в горле. С перепугу он так и остаётся с открытым ртом. Чья-то костлявая рука схватила его за шиворот. За всеми волнениями Колобок совсем позабыл про Ятознаю.

— Ах ты, паршивец, озорник отпетый!.. Молчи, я-то знаю!

— Конечно, господин Ве́йссенборн. Птицы… А вороны, господин Вейссенборн… Они часто сами подкладывают яйца клушкам…

— Так, так. Интересно, очень интересно. А откуда ты знаешь, несчастный, что я о вороньих яйцах? Отвечай!

— Я сразу подумал, господин Вейссенборн. Вороны, они…

Колобок готов себе локти кусать. Никогда больше Ятознаю ему уже не поверит. В чём, в чём, а уж в птичьей науке Ятознаю собаку съел.

Мужчины сняли с машины большой буфет. Через плечо у них перекинута верёвка. Они продвигаются мелкими шажками.

— Дорогу, начальник! — кричит Хольнагель.

Ятознаю отскочил. Он не видит, что позади него бельевая корзина, теряет равновесие и плавно садится в неё.

Колобок опомнился. Ему вовсе не хочется, чтобы его отругали перед девочкой. Он мчится вдоль скотного двора и исчезает за кустами бузины.

Тем временем Ятознаю с помощью Каролы выбирается из корзины.

— Вот паршивец! — в сердцах бранится он. — Ты даже представить себе не можешь, что это за озорник, дитя моё… Спасибо, теперь уж я сам.

От коз всего можно ждать.

Колобок стоит у кривой ивы и озирается, будто вдруг очутился в заколдованном лесу. Обе козы превратились в невидимок. Даже тоненькие цепочки и те исчезли, как по волшебству. Колобок ощупывает ствол орешника. Нет, это правда. Лотт и Юлька пропали.

У Колобка выступил на лбу пот. Воротничок стал совсем влажным. Тётя Зофи!.. Даже подумать страшно. Сразу обе козы! Как он покажется на глаза тёте Зофи?..

Не переставая свистит иволга, откуда-то издалека доносится кудахтанье кур, но тонкого козьего меканья не слыхать. Больше часа рыщет Колобок по Бычьим холмам. Обегал всё и вверху и внизу. Дошёл до самого соснового заказника. Нет их, и всё. Он крадётся по задам вдоль огородов. А вдруг Лотт и Юлька пасутся на шпинате Ятознаю? Всё может быть. Но и там их нет.

Перед скотным двором стоит тележка, на ней мешок с минеральным удобрением и два новых творильных ящика. Может быть, дедушка Пич видел коз?

Что это? Хлев заперт. Дверь, как каменная стена, — не поддаётся. Значит, заперта изнутри на большой засов.

— Эй, дедушка Пич! Я у тебя хочу спросить…

Молчание.

Колобок подтаскивает колоду. Ставит на неё два чурбачка. И ногами вперёд проскальзывает в оконце.

Дедушка Пич не видит мальчика, он занят быками. Тянет за собой могучего Наполеона. При этом дедушка Пич с опаской оглядывается на дверь.

Колобок пожимает плечами. Куда это он с Наполеоном?

Старик ведёт быка по проходу к дощатой загородке возле стойла рыжей кобылы. За дощатой загородкой пусто. Только теперь Колобок замечает единоличного. Светлейший дедушки Пича стоит между большими кооперативными быками. Затесался туда, как воробышек в стаю лебедей.

— Понятно, дедушка Пич, ты хочешь по-другому попробовать. Понятно…

Старик испуганно оборачивается:

— Клянусь Соломоном! Как ты сюда попал?

— Я? А через стенку. Сказал волшебное слово, и хлоп…

Дедушка Пич не расположен шутить. Он шипит и фыркает с досады. Торопливо привязывает Наполеона к кольцу.

— Кхы, что тебе понятно? Ну, что?

— Я сразу подумал, — говорит Колобок, — что Светлейшему лучше будет с другими быками. Для нагула лучше. Глядя на других, он и сам станет есть. Вот увидишь, единоличный поднимется у тебя как на дрожжах.

Дедушка Пич насупил кустистые брови.

— Что ты болтаешь! Единоличный где стоял, там и стоит.

— Но, дедушка Пич, это же Наполеон!

— Вот чепуху зарядил… Это и есть единоличный! — И чуть потише добавляет: — Пусть он хоть тридцать раз Наполеон.

— А Светлейший?

— Какой такой Светлейший? Ах, этот, что сзади, ты о нём?

— Разве он больше не единоличный?

Дедушка Пич достаёт из кармана кисет.

— Что значит «больше не»? Здрасте-пожалуйста! Он всегда был кооперативным. Заморыш он.

Колобок наконец понял. Дедушка Пич поменял быков. Своего Светлейшего подсунул вместо жирного Наполеона.

— Незачем об этом, конечно, болтать с каждым встречным-поперечным! — говорит дедушка Пич доверительно. Он уже не сердится, а беседует с Колобком, как с одним из членов своей бригады. — Этот Фабричный, я ему не больно-то доверяю. Кхы, знаю я ихнего брата. Будет совать свой нос куда не надо… Не видел ты, как стояли быки, и баста!

Колобок подмигивает и понимающе кивает:

— Не видел, не видел, дедушка Пич! Хоть убей, теперь уже в самом деле не припомню.

Дедушка Пич доверил ему тайну. Большую тайну.

Колобок не торопится уходить. Он разгуливает взад и вперёд по проходу. Всякий раз посредине он останавливается и говорит:

— А ведь правда, Светлейший самый замухрышистый из кооперативных быков.

Этим Колобок даёт понять дедушке Пичу, что совершенно забыл, где какой стоял бык.

Тем временем дедушка Пич поносит Фабричного. Хотя он даже с ним и словечком не перекинулся. Что из того! Дедушка Пич его уже и сейчас терпеть не может. Он и «придира» и «хитрюга». В начальники метит. А то зачем понадобилось ему ехать на Выселки?

— Он вам всё время будет становиться поперёк дороги, — говорит Колобок. — А потом, мне кажется, уж очень он толстый для работы.

Вдруг Колобок вспоминает о козах. Его берёт страх. Тётя Зофи!..

— Я что ещё хотел спросить, дедушка Пич. Тебе, случаем, не перебегало что дорогу? Так, после обеда?

Старик настораживается. Отставляет вилы.

Может, парнишка издевается над ним? Стал и его поднимать на смех?

— На дороге через выгон, дедушка Пич, за ригой, может быть? Я говорю о… о… двух живых существах…

Дедушке Пичу тоже незачем знать, что он гонится за двумя беглыми козами.

— Кх… Кх-кх-кх, живых существах! Попробуй кто-нибудь мне перебежать дорогу!

«Да и как бы он их увидел? — говорит себе Колобок. — Возвращаясь откуда-нибудь на рыжей кобыле, дедушка Пич почти всегда дремлет».

— Это я просто так спросил, дедушка Пич.

Уже почти смерклось, когда Колобок решается наконец идти к тёте Зофи. Сперва он тихонько открывает дверь в сараюшку. В темноте стойла белеют две рогатые головы. Лотт и Юлька! Они тихонько мекают, будто ничего не случилось. И цепочки висят на своём месте.

Тётя Зофи услышала козий концерт на Бычьих холмах.

— Господи боже мой! Вот бессердечный мальчишка!

Она поднялась туда и отвязала Лотт и Юльку от орешника.

— Пойдём, мои хорошие! У, бездельник, он вас чуть с голоду не уморил. Пусть только придёт!..

Месяц смотрит в окно. От его взгляда светлеет стена спаленки. Колобок лежит в постели и считает выгоревшие цветы на обоях. Тётя Зофи оставила его без ужина. Отослала спать натощак. Пусть на себе почувствует, каково её голодным козам. Колобок это хорошо чувствует. Ох, как под ложечкой сосёт! Он думает о воскресных пирогах и бутербродах с копчёной колбасой и злится. Злится на Лотт и Юльку и на тётю Зофи. А мама, наверно, уже на курсах.

И во сне Колобку нет покоя. Ему снится целое стадо коз. Больше сотни. Ему велено их пасти. Но козы будто взбесились и бросаются врассыпную. «Эй, куда!.. Я вот вас! Куда, сатанинское отродье!» И вдруг он видит девочку. Карола идёт к нему через Дроковый выгон. Она ласково улыбается и машет ему рукой. В конском хвостике у неё торчит дикая анютина глазка. Что делать? Она не должна знать, что он «тухлый пастух». Он бросает коз и прячется в сиреневых кустах.

Колобка разбудило пение чёрных дроздов. Заливаются, как флейты. Иволга тоже выспалась. «Дюдю-длюо-дюдюдлюо…» — доносится в комнату.

Слышно, как на кухне возится тётя Зофи. Процеживает молоко. Гремит горшками. Колобку не хочется больше валяться в постели.

Он съедает шесть бутербродов с копчёной колбасой, хоть они и намазаны козьим маслом.

Колобок ведёт велосипед вдоль палисадников. Крохотные капельки росы сверкают на ветках крыжовника. Дверь на скотный двор приотворена. Колобок прислоняет велосипед к поленнице. Запах скотины обдаёт его влажным теплом.

— Доброе утро, дедушка Пич!

Колобок идёт в фуражную и поднимает узкое оконце.

Выкрашенный голубоватой побелкой домик, где со вчерашнего дня живёт Карола, отсюда всего в нескольких шагах.

Нет, там все уже встали. Слышно, как Фабричный напевает. Напевает хорошо знакомую песню. Дедушка Пич иногда играет её на гармони:

От девушки милой он слышал не раз: «О путник, будь гостем желанным у нас».[1]

«А если у неё нет велосипеда? — думает Колобок. — До Гинрихсфельде как-никак три километра. В крайнем случае можно подвезти её на своём».

— На что это ты всё глаза пялишь?

Хлоп, оконце закрылось.

— На… на певчего дрозда, дедушка Пич. Он всё поёт и поёт…

— Значит, и ты туда же, помешался на птичьей науке?

— Немножечко, дедушка Пич. Было раз дело с вороньим гнездом.

Колобок вовсе не желает, чтобы дедушка Пич принял его за птичьего учёного.

Ятознаю разоряет птичьи гнёзда, даже яйца ласточек выдувает. Меряет их в длину и в толщину, а потом укладывает в спичечную коробку. У Ятознаю много таких коробок. Он, наверно, тысячу яиц набрал.

Дедушка Пич вытаскивает из внутреннего кармана ватника коричневую бутылочку. Облизывает губы и отвёртывает пробку. С бульканьем отпивает три больших глотка.

— Ты как считаешь, Колобок? По-моему, не раньше понедельника. В понедельник приступит. Кх-кх, знаю я ихнего брата…

Это он о Хольнагеле. Дедушка Пич изображает, как он поставит на место Фабричного. Но сперва ещё раз прикладывается к кофейно-коричневой полынной.

— А-а-а, правильно, правильно, коллега… Как будто припоминаю. Ещё бухгалтер сюда нарочно приезжал. Справлялся у меня. Вспомнил, вспомнил, коллега. «Что ж, говорю, не косорукий же. Присылай его ко мне, поглядим. Но ты же меня знаешь, говорю. Так что наперёд скажу. В моей бригаде… — Дедушка Пич снова прикладывается к бутылочке. — …В моей бригаде порядок строжайший. Разгильдяйства не потерплю, здрасте-пожалуйста»… Да? Ну, ну! И ты думаешь, что смыслишь в кладке?.. Да? Ну, ну! Тут ведь разница, так сказать.

Я знал одного, так он городские дома строил… и не плохо. Стыки сходились, не придерёшься, не подкопаешься. Фабрики строил… Чего только не строил! А вот скотный двор, коллега, скотный двор никак не мог. Никак! А коровник и подавно! Это ведь особая статья, так сказать. Тут разница есть, строил ты, коллега…

Кто-то кашлянул у двери.

Колобок и дедушка Пич оборачиваются. За ними стоит Фабричный. Он гладко выбрит, волосы аккуратно расчёсаны на прямой пробор. На нём белая как снег роба каменщика.

— Кх… кх-кх… — Дедушка Пич суёт незакупоренную бутылку в карман ватника. С перепугу он не может слова вымолвить. — Кх… кх-кх…

— Что, окончание стройки уже празднуете?

— Кхы… Мы как раз говорили о… Горло саднит. Третий день, как ломает всего. Не бежать же к доктору из-за всякого пустяка.

Хольнагель смеётся щёлочками глаз. Подаёт руку и Колобку.

— Глоток водки в нужную минуту — то же лекарство… Ты вроде бригадир здесь, как я слышал?

Дедушку Пича не удивишь белой робой каменщика.

— Что значит «вроде», здрасте-пожалуйста? Я бригадир, и всё!

— Да я вовсе не хотел тебя обидеть, дедушка. Сколько же человек в бригаде?

Дедушка Пич немножко смягчается.

— Стало быть, Кальда́унке — это мой заместитель, потом Ионас — он только подносчик, и ещё Фи́цнер-каменщик. Фицнер работает почасно. Они сегодня что-то запаздывают.

Хольнагель рассматривает бычков. Колобок забежал вперёд и стал перед Светлейшим.

— Уж этот мне Светлейший! — чересчур громко говорит он. — Самый замухрышистый кооперативный бычок.

Хольнагель решается пройти мимо быков к Светлейшему.

— Точно! Он что, болеет? Шерсть какая-то взъерошенная.

— Это Светлейший, — говорит Колобок. — Он всегда был кооперативным.

Дедушка Пич стоит как на горячих углях. Он бросает на Колобка свирепые взгляды и кивком указывает на дверь:

— Я вижу, ты опять, ёлки зелёные, хочешь опоздать в школу!

— Сейчас, дедушка Пич, сейчас. Я только ещё покажу единоличного.

Но Колобок не успевает. Дедушка Пич слишком озабочен школой. Шипя и фыркая, он выпроваживает Колобка за дверь.

Ровно в восемь Колобок распахивает дверь в класс.

Впереди, у столика учителя, стоит Карола. В одной руке у неё портфель с книгами, в другой — большой конверт. Она в ярко-розовом платье. Широкая юбочка топорщится, как цветок колокольчика.

В классе необычная тишина. Карола должна представиться своим школьным товарищам. Она смущается, видя перед собой столько незнакомых детских лиц.

Учитель приходит ей на помощь:

— Твой отец ведь каменщик?

— Он печник.

Учитель говорит:

— Весьма похвально, когда рабочий человек едет в деревню.

Карола уставилась на половицы и молчит.

— Ну как? Нравится тебе у нас?

Ответа нет. Карола выпятила нижнюю губку.

Книтл и сам только в прошлом году приехал в Гинрихсфельде. Для солидности он носит очки в чёрной роговой оправе. Дети довольны своим учителем. Колобок тоже его любит, хотя для учителя он ученик «под вопросом».

Книтл пытается переубедить Каролу. Он пытается ей внушить, что нигде не может быть так хорошо, как в Гинрихсфельде.

— Пфу! — говорит Карола.

— А в каникулы мы на Бекасином острове построим индейские вигвамы и…

Карола вызывающе глядит на учителя.

— Летом я поеду в Гохштадт на все каникулы.

Колобок играет крышкой от чернильницы. Ему интересно, чем это всё кончится. Вот уж не думал, что она такая заноза!

— Может быть… тебе пригласить свою подружку, — говорит учитель, — чтобы она провела каникулы у нас в лагере?

Карола вскидывает голову:

— Паула? Она и дня здесь не останется.

Учитель уж и не знает, как ещё уговаривать девочку.

В классе всего три свободных места. Карола знает только Петра, Отто и Колобка. Она выбирает место в ряду парт возле окна. Колобок доволен. Карола сидит прямо перед ним. Он может засунуть её конский хвостик в чернильницу, и она даже не заметит. Вот подвезло!

Учитель берёт классный журнал и садится к Хаберману на последнюю парту. Он спрашивает стихотворение «Лесной царь».

Отто выходит к доске. Отто маленький, тщедушный. А вот по всем, ну решительно по всем предметам учитель Книтл ставит ему пятёрки. У Отто, что называется, золотая голова. «Наверно, он родился в сорочке, — думает Колобок. — На ночь положит книжку под подушку, а утром уже всё знает наизусть».

Отто ни капельки не боится, когда стоит перед всем классом. Он смотрит только на белый шар лампы под потолком. И хоть бы раз запнулся, так и шпарит. Колобок ясно видит перед собой Лесного царя. Он стоит у дороги на выгон. Зелёный-презелёный, как лягушки в Штихельском озере. А борода у него из тоненьких ивовых прутьев.

Опять учитель ставит в журнале против фамилии Отто жирное пять. «Наверно, Отто будет киноактёром, — размышляет Колобок. — На плакатах у пожарного депо красными буквами напишут: «С участием знаменитого киноактёра Отто Типпермана из Гинрихсфельде». Люди толпами повалят к трактиру. А дедушка Пич скажет: «Кхы, неужто тот самый сопляк, что…»

Но Колобок внезапно пробуждается от грёз. Что это, учитель назвал его фамилию? Всего какую-нибудь секунду Колобок колеблется. Затем встаёт и идёт к доске. Он тоже ждёт, пока класс не утихомирится. И тоже, как Отто, глядит вверх на белый шар под потолком.

Первые две строфы Колобок прочитал ничуть не хуже, если даже не лучше. Но в «Лесном царе» восемь строф, и учитель хочет услышать все до одной.

— Дитя, оглянися! Младенец, ко мне!Весёлого много в моей стороне:Цветы… цветы бирюзовы… ты в поле найдёшь, При месяце…

Колобку мешают читать дальше. В классе шум. Учитель стучит по парте.

— …играя, летая, ты сразу уснёшь…

Учитель тоже нарушает дисциплину. Он несколько раз громко сморкается в платок. Но затем делает строгое лицо.

— Да, ты, я вижу, человек слова.

Он хочет сказать как раз обратное. На предпоследнем уроке литературы Колобок перед всем классом пообещал выучить стихотворение о Лесном царе.

Колобок опять устремляет глаза на шар.

— Родимый, Лесной царь собрал сюда дочек…

Снова шум, крик. Пётр ржёт, словно он на празднике урожая, а не в школе.

— Сначала про поле что-то плетёт, а сейчас… Со смеху помрёшь!

— Оставь, оставь! Он нам ещё чего-нибудь насочинит, — кричит Гантеру́ди.

Больше ни одной строчки не прочтёт Колобок. На месте учителя он влепил бы Петру кол по поведению. Так безобразничать на уроках!

Колобок решается искоса взглянуть на Каролу. Смотри какая! Карола выгнула спину дугой, как кошка. Она уткнулась носом в парту, зажала рот ладонью и фыркает со смеху. Ни капелечки не лучше деревенских девчонок.

Учитель идёт между партами. Вот он сел за свой столик. Просматривает классный журнал. Сейчас отвернёт наконечник у самописки. Колобку всё равно. Пусть ставит плохую отметку. Лишь бы сесть за парту.

Белые пальцы учителя машинально барабанят по столу.

— Ты ведь хотел приходить сюда готовить домашние задания.

— Дедушка Пич… — бормочет Колобок, — творильные ящики… Я сгружал ему ящики с известью. И силос быкам возили… и…

Пётр расставил локти на парте. Он гнусно ухмыляется:

— А я возьму да спрошу у дедушки Пича, сегодня же его спрошу.

— Хоть десять раз спрашивай, здрасте-пожалуйста!

Учитель не поставил Колобку единицы. Он вообще не поставил ему отметки. И Колобок не должен ничего обещать. Он может сесть на место, словно всё в порядке. У доски уже стоит Хаберман.

Колобок раскрывает хрестоматию. Он притворяется, будто ищет что-то. Это его Карола смущает. Она то и дело оборачивается. Что он за чудо такое? Глаза у неё как два каштанчика. Может быть, всё-таки макнуть конский хвостик в чернила?

Учитель тоже не спускает глаз с Колобка. Колобок чувствует за спиной его взгляд. А на перемене видит в окне очки в тёмной оправе.

Пётр увивается вокруг Каролы. Проверяет, как надуты шины в новеньком велосипеде «Диамант». Подтягивает цепь. «Карола, Карола…» Только и слышишь, что Карола. Даже противно!

Колобок подходит к Отто и Гантеруди. Он хочет выпытать у Отто, как тот ухитряется заучивать стихи.

— У меня вот никак не получается.

Отто пожимает плечами. Как он заучивает? Большей частью, когда присматривает за Мари́хен.

— Пока я читаю стихи, она не ревёт.

— А ещё? Ночью?

Отто недоумевающе глядит сквозь стёкла очков. Ну да, скрывает! Говорит, мать рано гасит свет. Вдруг перед ними господин Книтл. Он дружески кладёт руку на плечо Колобка и говорит, что у него есть к нему дело. Важное поручение.

Колобок и учитель идут через улицу к школьному саду. Учитель не убирает руки. Колобку очень хочется, чтобы все ребята, и особенно Карола, видели, как он идёт с учителем.

Ага, грядки с кукурузой, вот что собирается поручить ему учитель. Колобок разочарован — всего-навсего маленькие кукурузные грядки.

— Не все три, — говорит учитель. — Вот эта, последняя. С тех пор как Лора уехала, она вся заросла.

Класс ставит опыт с кукурузой: как удобрение способствует росту. Пётр ухаживает за первой грядкой. Его кукуруза получает что душе угодно: азот, суперфосфат, калий, даже навозной жижи два ведра набухал на грядку Пётр. Кукурузе Яннеса живётся хуже. Она получает лишь калийные удобрения.

Но совсем плохо приходится последней грядке. Ни навозной жижи, ни зёрнышка минеральных удобрений. На дощечке ясно стоит:

«Неудобренная».

Лебеда там выше редких стебельков кукурузы.

— Ладно, господин Книтл. Я ею займусь.

Звонок на линейку. Учитель и Колобок не обращают внимания. Они стоят в школьном саду и ведут разговор об уходе за кукурузой. О «Лесном царе» и домашних заданиях ни слова.

Во второй половине дня Колобок поедет на школьный участок. Грядку он сделает образцовую. Вокруг каждого ростка проведёт бороздку для воды. И дорожку впереди разровняет граблями.

«Вот видите, — скажет учитель Книтл, — чего можно добиться добросовестным уходом. Ни зёрнышка минеральных удобрений, а самые высокие всходы на участке. Даже кукуруза Петра выглядит рядом как сухая трясучка».

С тётей Зофи чистое наказание.

Ехать в школу готовить домашние задания — нельзя. Кукурузную грядку полоть — тоже нельзя. Тётя Зофи не верит ни одному его слову. И опять Колобок сидит под кривой ивой и пасёт на цепочках обеих коз.

Хоть бы до дедушки Пича добежать. Надо обязательно поговорить с ним, пока к нему не пришёл Пётр. Но Юлька зорко следит за Колобком.

Что-то шуршит под лопухами. Должно быть, мышь. А может, крыса? Колобок швыряет туда палку. Опять тихо. Лишь вода журчит в камнях.

Колобок залез на иву и срезал несколько прутьев. У кривой ивы хорошие прямые ветки. Потом снял куртку и набил её листьями и мхом. Он мастерит второго Колобка. А если сверху ещё напялить картуз?..

Получился здоровенный мужчина — так чучело широко в плечах. Колобок посадил его на камень и со всех сторон подпёр ивовыми прутьями. Потом как ящерица отполз к кустам можжевельника.

Немного переждал. Нет, козы ничего не заметили.

Лотт и Юлька щиплют листья и мирно машут куцыми хвостиками. «Надул-таки я вас, мекалки противные!»

Дедушка Пич не в духе. Ходит по скотному двору и всё швыряет.

— Кхы, а кто вечером корм задаст? У скотины тоже свой распорядок, ёлки зелёные! — И уже третий раз достаёт из кармана часы.

Колобка вдруг осеняет. Сегодня же в Гинрихсфельде свадьба! В большую перемену Хаберман вытаскивал из газеты толстые куски сладкого пирога. Фри́дхен Хаберман выходит замуж за парня из бригады Харца. А Фридхен — Колобок твёрдо знает — родная внучка дедушки Пича.

Почему он не предупредил председателя? Вот он какой, дедушка Пич! Даже никому слова не сказал.

Слишком уж добросовестный! Знать бы только, что козы не замекают.

— Быкам-то, дедушка Пич, если только дело за этим стало, я бы мог задать корм.

Старик смотрит на Колобка, как на какую козявку.

— А Ха́ннес Фи́цнер, — говорит Колобок, — мог бы тебя отвезти.

— Куда? Что́ мог бы?

— Отвезти на мотоцикле. У него гоночная, во! В два счёта сидел бы за свадебным столом и ел сладкий пирог.

Дедушка Пич сплёвывает в сточный жёлоб.

— Кхы, значит, мне всё бросить и оставить быков на него, кх-кх!.. Чтоб я сел на такую тарахтелку, здрасте-пожалуйста!..

— Дедушка Пич, это же новенькая машина, она почти не тарахтит.

Дедушка Пич нерешительно смотрит на карманные часы.

— Там полынной выпьете, — говорит Колобок.

Полынная — самая любимая водка дедушки Пича.

В хлеву такая тишина, что Колобок слышит, как тикают часы.

— Смотри не опоздай, дедушка Пич! А с Ханнесом Фицнером я поговорю. Только скажи, что и сколько давать быкам. Светлейшему, как всегда, двойную порцию?

— Кому? Светлейшему? Наполеону!

Колобок никак не может понять: Наполеон и так откормлен дальше некуда. Зачем же ему давать двойную порцию? Но он говорит:

— Конечно, Наполеону дам двойную. Сделаю всё, как ты велишь. Ещё один вопрос, дедушка Пич. Был у тебя Пётр?

— Это Петрик, что ли?

— Да, да, дедушка Пич. Петрик, он самый. Я знаю, чего он добивается. Наврёт тебе с три короба, и всё. А если он станет тебя выспрашивать, ничего не говори ему. Притворись, будто тебе опять уши заложило.

Дедушка Пич с недоумением глядит на Колобка. Однако кивает.

Колобок сейчас самый главный человек на Выселках. Под его началом двадцать восемь быков! Целых двадцать восемь! Он идёт по проходу и разговаривает с быками, как это иногда делает дедушка Пич:

— Чего размычались, брюхи себе какие нажрали!.. Эй ты, Чернолобый! Уж и попадёт тебе, голубчик!

Дедушка Пич несколько минут назад неуклюже взгромоздился к Ханнесу Фицнеру на багажник.

— Чтоб ребят сюда не пускать! И вообще незачем об этом по всем Выселкам трезвонить!

— Что ты, дедушка Пич!

Колобок расхаживает взад и вперёд по проходу. У Наполеона на боках уже нет и следа навоза. Он стоит как вылизанный. Неплохая мена, ничего не скажешь. Светлейший против него — воробей. Да это и правильно, убеждает себя Колобок. Кто за всеми быками ходит? Кто носит в хлев и вёдра с водой, и солому, и силос? Кто таскает на горбу мешки с отрубями? Так что ж, дедушке Пичу и оставаться со своим Светлейшим?

Колобок идёт в фуражную, громыхает вёдрами и с шумом опускает крышку ларя. Но никто не слышит и не видит, как он тут распоряжается.

Он высовывает голову из оконца. В домике напротив вроде нет никого. Ах, вот она! Колобок обнаружил Каролу. Она сидит на самой середине Чёртова камня и водит пальцем по каменным морщинам. Что у неё, глаз нет? Как это она не видит чёртовых отметин! Малый ребёнок и то их сразу распознает: на серёдке отпечаток подковы, а чуть сбоку — гусиной лапки. Другого места себе на нашла, уселась на Чёртовом камне!

Колобок слышит писклявый голос Петра:

— Доо… брый день. Ну, скажи скорей: доо… брый… день. Доо… брый… — Пётр стоит под окном Ятознаю и учит кокораутуса говорить.

Всё это представление он придумал единственно ради Каролы. Просто подойти и поздороваться Пётр стесняется. Вот он и стал под окном и учит кокораутуса разговаривать.

Карола не удостаивает его взглядом.

У Колобка от напряжения заломило шею. Он садится на ларь с отрубями. «Никогда в жизни дедушка Пич не доверил бы Петру быков. А вот мне доверил. Преспокойно сел на мотоцикл и укатил на свадьбу».

А почему бы не выпустить бычков погулять? Погнать на выгон и попасти. Пётр позеленеет от зависти, а Карола… Колобок подойдёт к ней и затеет разговор: «Кхы, откуда люцерне-то вырасти, если дождь жадничает, как старая сквалыга!» А может, он даже к ней подсядет на Чёртов камень.

Колобок принимается отвязывать быков.

Какие кроткие чёрные глаза у Наполеона… Ни лукавства, ни злобы.

Быки теснятся в узком проходе и кладут друг другу головы на спины.

— Посторонись! Эй, посторонись!

Ну совсем как парад в цирке. Один за другим быки выходят из хлева. К тому же этот густой рёв… До чего жалко звучит по сравнению с ним жидкое козье меканье!

Несколько мгновений быки стоят неподвижно и жмурятся. Потом начинают мотать головой. Вон Чернолобый расшалился — запрыгал вокруг.

Колобок не оборачивается к Кароле. Он делает вид, будто даже не заметил, что она сидит на Чёртовом камне.

— Эй, Чернолобый!

Чего доброго, он ещё всё стадо взбаламутит. Прыгает, как ягнёнок. Глядя на него, и другие заскакали.

— Эй, вы! Вон куда на выгон!.. Наполеон!..

Что такое с быками? Они не слушаются Колобка.

— Наполеон!.. Ну погоди же, неслух!..

Наполеон задрал хвост. И вот уже, словно спасаясь от тучи слепней, мчится галопом по улице. За ним следом — с дюжину разыгравшихся быков. Остальными предводительствует Чернолобый. Они кружат в хороводе на Дроковом выгоне.

Что делать? За Наполеоном бежать или за Чернолобым?

Отовсюду испуганные крики. Переполох. Каменщики на выгоне бросили работу. Бегут со всех ног к скотному двору, впереди Хольнагель.

Колобок сталкивается со старой Ви́нерке. Она плачет, всплёскивает руками:

— Колобок, светик ты мой, бельё!.. Бельё моё!.. Рыжий наволочку на рогах утащил…

Белое и цветное бельё валяется на земле. Чей-то испуганный голос всё время призывает Колобка. Это Ятознаю. Колобок крутится во все стороны. Да где же он спрятался, ёлки зелёные?

— Быки?.. Их ещё не загнали, Колобок?

Ятознаю укрылся в будочке возле кустов бузины. Колобок видит, как он глядит через прорезанное в двери сердечко.

Колобок подходит к двери.

— Они совсем сбесились, — говорит он, а сам потихоньку задвигает наружную задвижку. Как хочет, так пусть и выбирается отсюда.

В огороде у Фицнеров быки решили устроить передышку. Они растоптали проволочную изгородь и расположились на грядках с салатом.

— Какой идиот их выпустил?! — кричит Пётр.

Они с Отто спрятались за угол дома и швыряют оттуда в быков здоровенными камнями.

Наполеон мотает головой. Он опять задрал хвост. И охота начинается сызнова. Все Выселки на ногах. Быков никак не загнать обратно в хлев.

— Кто это, чёрт побери, их отвязал?

Колобок помалкивает. Он весь взмок от беготни.

Где дедушка Пич? Как он мог уехать и оставить скотный двор незапертым? Ханнесу Фицнеру приходится второй раз выводить мотоцикл.

Карола ни капельки не боится быков. Они с Колобком гоняются за Наполеоном. Конский хвостик взлетает вверх и вниз. Оба намерены преследовать Наполеона до тех пор, пока он не свалится от усталости. Хоть бы дедушка Пич подольше не возвращался!

Из чистого озорства Наполеон опрокидывает поленницу и со всего маха влетает в навозную яму. Женщины визжат. Наполеон выскакивает весь перепачканный, как дикий кабан из болота.

По дороге тарахтит мотоцикл. Это дедушка Пич возвращается со свадьбы. Не много же ему пришлось выпить полынной.

Дедушка Пич весь багровый от ярости. Он и слушать не желает, что толкует ему Колобок. Он вообще с ним больше не разговаривает. Как есть, в чёрной воскресной паре и при галстуке, он бросается ловить Наполеона.

— Это всё Колобок натворил! — орёт Пётр. — Колобок выпустил быков. Он сам только что признался!

Наполеон несётся галопом к стройке. Он потопчет непросохшую кладку фундамента, а не то ещё угодит в котлован. Карола бежит, чтобы преградить Наполеону дорогу. Розовое платьице, будто бабочка, порхает по выгону. Она поднимает руки, кричит на огромного быка.

Что она делает! Наполеон её растопчет…

Бык остановился. Он стоит в каких-нибудь двух шагах от Каролы. Он ещё не решил, с какой стороны её обогнуть. Ой, ой!.. Он наклоняет крутолобую голову… Миг — и Наполеон отбросил девочку в сторону.

— Карола!

Колобок бежит не чуя ног. Он видит только розовое пятнышко на лугу.

— Карола! Да скажи же что-нибудь, Карола!

Девочка не встаёт. Она лежит скрючившись на траве и держится за бок. Лицо искажено, рот широко раскрыт, словно у неё перехватило дыхание.

— Что с тобой, Карола?

Подбежали мужчины.

— Как же так можно — становиться перед быком! — возмущается Кальдаунке.

— Безрассудство!

Хольнагель бережно несёт Каролу на руках. Колобок слышит рядом голос её матери. Как сквозь пелену доходят до него причитания. И зачем она только согласилась сюда поехать? Сразу видно было, что это за место. Дичь, медвежий угол. Бедняжка Карола!..

Колобок семенит за Фабричным. Ему до того тошно, что кажется, вот-вот вырвет. Ни за что на свете Карола не должна была садиться на этот камень. И как она не углядела чёртовых метин? Где у неё глаза были! Один Чёртов камень во всём виноват.

Вечерние сумерки окутывают крыши Выселок. Узенькие листочки ивы чуть шелестят. Колобок сидит на склонённом стволе кривой ивы и выбирает из куртки увядшие ветки и мох. Из рукавов выползают муравьи.

Колобок не смеет спуститься вниз к тёте Зофи. Он уже слышит, как на него градом сыплются ехидные попрёки. А дедушка Пич! Никогда он с ним больше не поговорит по душам о быках. Уйти бы куда глаза глядят. Далеко-далеко, где никто его не знает. Где никто и ведать не ведает, что он Колобок.

Но что с Каролой?

Опять что-то шуршит под лопухами. Колобку уже всё равно. Ну и пусть крысы! Ну и пусть нападут на него! Завтра все прочитают в газете:

«Несчастье на Выселках. Каролу, мечтавшую стать художницей мод, забодал бык Наполеон. А Колобок, простой деревенский парень, отдал себя на растерзание крысам. Так обоих постиг страшный конец».

Совсем рядом за ним кто-то скребётся. У Колобка по спине пробегают холодные мурашки. Всё же он медленно поворачивает голову.

Нет, это не кровожадные крысы покушаются на его жизнь. И не гадюка. Это ёжик. Маленький игластый зверёк шныряет взад и вперёд, выискивая в траве улиток и дождевых червей. Кривые ножки прижимают ежа всё ближе к стволу, и колючая щётка его иголок трётся о дерево.

Колобок тоненько пискнул, как полевая мышь.

Еж замирает. Принюхиваясь, он шевелит чёрным глянцевитым носиком.

Колобок опять пискнул.

Зверёк почуял опасность. Он норовит юркнуть в тень, под лопухи.

Поздно! Колобок набросил на него куртку. Попался!

Ёж лежит, свернувшись у Колобка на коленях. Когда Колобок поворачивает колючий шар, видна морщинистая фырчащая мордочка. Колобок приручит ёжика.

Завтра утром он насобирает ему жирных дождевых червей. Так откормит Фырку, что тот станет большой и толстый.

За гущиной орешника трещат сухие ветки. Кто-то поднимается по склону.

— Юлька! Лотт! Где вы, мои детыньки?..

Тётя Зофи идёт за козами. Колобок заворачивает ежа в куртку. Он не отзывается. Зато Лотт и Юлька навострили ушки и взволнованно блеют.

Тётя Зофи подбоченилась:

— Так! Может, объяснишь, что это значит? Что мне их — при луне доить?

— Разве уже так поздно? — прикидывается Колобок.

— Нет, около полудня. Наломаешься за день на картошке, а придёшь домой — даже козы не пригнаны.

Колобок поспешно отвязывает цепочки. Тётя Зофи ничего не подозревает. Она ничего не слышала ни о быках, ни о несчастье. Картофельный участок по ту сторону Бычьих холмов.

— Ну, сегодня животинки наелись досыта, — говорит Колобок.

Полное вымя Лотт и Юльки умиротворяют тётю Зофи.

— Пошли, пошли, мои детыньки!..

Тётя Зофи даже готова сказать Колобку несколько ласковых слов.

Колобок поднимает с земли куртку с ежом и идёт за козами, ёжик лежит как неживой. Целое ведро дождевых червей соберёт ему Колобок. «Всё обойдётся. И с Каролой тоже. Она просто перепугалась, больше ничего. Небось уже завтра будет скакать по выгону; как жеребёнок. А всё Фырка, — говорит себе Колобок, — это он принёс мне счастье».

Карола не пришла в школу.

На переменках Пётр расхаживал, скрестив на груди руки, и прорицал:

— Вот увидите, она вообще больше не придёт. Как она может ездить в школу, когда Наполеон ей перебил позвоночник!

Проходя мимо Чёртова камня, Колобок трижды сплёвывает. Не то чтобы он верил предсказаниям Петра. Если б Наполеон у всех на глазах боднул его, Колобка, он бы уже наверное целый месяц не ездил в школу. Заставил бы тётю Зофи подавать себе в постель воду с малиновым сиропом. Жарить яичницу. А между яичницей и сиропом — читать вслух из толстой книжки рассказы о привидениях.

За окном колышется занавеска. Старая Винерке подстерегла Колобка. Как кошка на бархатных лапках, выскользнула она из дому. Украдкой глядит вверх на окно Ятознаю и уводит Колобка за большой каштан.

— Колобок, светик ты мой, напиши матери. Напиши, чтоб забрала тебя отсюда. Пока не заперли тебя за решётку. Господин Вейссенборн — ведь он такой, не успокоится.

Винерке тоже приезжая, только она перебралась сюда давно. Многие слова она произносит не по-здешнему. Своим прозвищем «Колобок» мальчик обязан старой Винерке. На самом деле у него самое лучшее имя, какое только можно придумать. Начиная новую тетрадь, он, как на чистописании, выводит на обложке:

Когда Колобок был маленький, Винерке всё таскала его на руках. Морщинистым ртом до мокроты зацеловывала ему личико, приговаривая: «Ну чистый колобок! Какой хорошенький колобочек!» Всё круглое она называет колобком: свиной пузырь, пышки, заячий помёт. В мальчике вроде ничего уж круглого не осталось, но прозвище «Колобок» так к нему и прилипло.

— Он на меня донёс, тётушка Винерке?

— Бумагу составил.

— И о том, что я его в уборной запер?

— Самому школьному инспектору написал. Всё как есть. И что надо тебя отдать в исправительный дом, светик ты мой родненький…

Колобок кусает губы. Две гневные морщинки перерезали лоб.

— Ну и подлая же собака… Хорошо, тётушка Винерке. Хорошо, что ты меня предупредила. Уж я тебя отблагодарю.

Колобок бредёт по Дроковому выгону. Тысячи шмелей жужжат в голубых колокольчиках. Шмели нажужжат нам лето. Жужжание становится всё громче. Колобок останавливается. Это не шмели. Мышино-серый легковой автомобиль въезжает в Выселки. Он уже возле палисадника Фицнеров.

Колобок бледнеет от страха. Куда бы спрятаться?

Он бежит, пригнувшись, к строительной будке. Распахивает дверь. Спотыкается о рейки и вымазанные извёсткой лопаты. Вот уж этого он никак не ждал, что инспектор приедет сегодня же.

Сквозь маленькое окошечко в тесную каморку проникает солнечный свет. Перед окошком грубо сколоченный стол. На нём сморщенные рюкзаки с вяло свисающими ремнями. В углу пустая железная бочка. Колобок вертится по кругу. Хватает один из рюкзаков со стола. Подтягивается на руках и лезет в бочку.

Осторожно опускается на корточки. Рюкзаком он накрыл голову.

Автомобиль школьного инспектора жужжит уже как шершень. Неподалёку от будки он останавливается… Незнакомый мужской голос. Кто-то, тяжело ступая, бежит мимо будки. Колобок слышит, как отец Каролы что-то говорит приезжему. Голоса удаляются. Должно быть, Хольнагель повёл инспектора к тёте Зофи. Ох, этот Фабричный! У него не сердце, а камень.

В бочке тесно. Пахнет известью и ржавчиной. Но вскоре появляется новый запах. Нестерпимая вонь. Из рюкзака несёт густым запахом сыра.

Кальдаунке вешает мастерок на край творильного ящика.

— Три часа! — ворчит он.

С трудом разгибает спину и расправляет острые плечи. Сначала правое, потом левое плечо.

— Живодёрство! Как будто коровник должен быть сегодня готов.

Лицо Кальдаунке покрыто сетью морщин. Под большим вислым носом — щёточка усов. Усы похожи на чёрную бабочку.

— Три часа, — в свою очередь, говорит Ионас и бросает тачку там, где стоит.

Тачка соскальзывает с доски и опрокидывается набок. Просеянный песок сыплется между обломками битого кирпича, который валяется здесь повсюду. Ионас сдвигает широкополую плотницкую шляпу на затылок. На белой полоске лба блестят капельки пота.

— Ну и ну! Совсем нас загонял печник!

— Сами виноваты, — шипит Кальдаунке, — сами виноваты! Пусть вкалывает, если охота отличиться. Что ему, наотдыхался на фабрике-то…

— Эй! Три часа! — кричит Ионас.

Фицнер-каменщик не обращает внимания. Он нагибается за новым кирпичом. До обеденного перерыва двенадцать минут.

Ещё совсем недавно Фицнер-каменщик все дни трудился в лесу. Лишь по воскресеньям уходил он с мастерком. Латал углы домов и ставил перегородки в залах гинрихсфельдского замка. Старой Винерке построил гусятню. А когда началась стройка на Дроковом выгоне, крестьяне — члены кооператива — переговорили с ним. Фицнер-каменщик долго глядел поверх лугов куда-то вдаль.

— Это верно, это верно. До войны я каменщиком был. Но лес, он, видишь… Без леса мне вроде как плотвичке без воды.

Так получилось, что теперь у Фицнера две профессии: утром он подсачивает сосны, чтобы добыть смолу, а с полудня работает каменщиком на Дроковом выгоне.

Фицнер выпрямляется. С какой радости он один будет хребет ломать? Он тщательно скоблит мастерок, чтобы на нём не осталось раствора, и, стуча деревянными башмаками, идёт за Ионасом.

Дедушка Пич тоже топает к строительной будке. Поглядывая из оконца фуражной, дедушка Пич дожидался перерыва. Бригадиру полагается полдничать вместе с бригадой.

— Разрази меня гром, если я хоть каплю выпил… — Кальдаунке ищет свой рюкзак с бутербродами.

— У тебя сыр-то, видно, с ножками: вместе с рюкзаком убежал, — зубоскалит Ионас. — И так бывает.

— Сопляк! Я же его сюда, на стол положил.

Дедушка Пич уселся на мешок с известью.

— За премудрого Соломона! — провозглашает он и начинает полдник с глотка полынной. — Что, Хольнагель опять затевал разговор насчёт водокачки?

Ионас держит в ладони круглое зеркальце и двумя пальцами приглаживает волосы.

— Какое же это планирование, говорит. Сперва, говорит, нужна водокачка, потом коровник. А не наоборот.

— Та-ак. Скажи какой умник!

— А потом проехался насчёт куриных мозгов.

— Как? Что он сказал?

Ионас злорадно ухмыляется:

— Только тот, у кого куриные мозги, может думать по-другому. Ведь вода и на стройку требуется, говорит.

— Кх-кх… Кх-кх-кх! — Дедушка Пич вскочил. У него трясутся кулаки. Он хорохорится, как петух. — Никакой нам водокачки не нужно, здрасте-пожалуйста!

— Что за мальчишество! — ворчит Кальдаунке. — Отдайте, наконец, рюкзак!..

— Кх, «куриные мозги»!.. — Дедушка Пич весь красный, как стручок перца.

Водокачка — одно баловство. И дорогостоящее баловство. Лишний расход для кооператива, когда в озере воды полным-полно, пои скотину сколько хочешь. А у скотного двора тут же под боком колодец. Пока дедушка Пич что-то ещё значит — кулак дедушки Пича барабанит по ватнику, — пока он на Выселках бригадир, не позволит он швырять деньги на ветер.

— Ни пфеннига, здрасте-пожалуйста!

Кальдаунке упёрся локтями о стол. С мрачной злобой уставился он на Ионаса:

— В последний раз говорю, сопляк, отдай мешок! Если не хочешь, чтобы я тебе рёбра пересчитал!..

Снаружи слышен стук захлопывающейся автомобильной дверцы. Взревел мотор. Вслед за тем в будку входит Хольнагель.

— Я её прихватил, — говорит он и кладёт на стол лопату.

Но не обычную лопату. Черенок наполовину короче. А к лопате приварена скоба. Это новейшая лопата для раствора.

Ледяное молчание.

Хольнагель не видит ясно выраженного на лицах неодобрения. Он объясняет преимущества нового инструмента. Работать с такой лопатой одно удовольствие.

Кальдаунке повёртывается к лопате спиной.

— Если я сейчас же не получу рюкзака, худо будет!

В раздражении Кальдаунке уставился на железную бочку в углу. И пока он думает, связываться или нет, мысли его принимают другой оборот. Отличная, ещё совсем крепкая бочка. В такой хорошо возить навозную жижу на картофельный участок. Да, для жижи как раз то, что надо! Но как такую здоровую бочку незаметно…

У Кальдаунке за домом порядочный сарайчик. Там у него набралось немало всякого полезного в хозяйстве добра. Между прочим, пара новых лесин и четыре мешка цемента — из того, что получше. Кальдаунке совершенно успокоился. «Рюкзак — шут с ним, отыщется!» — говорит он себе.

Хольнагель воодушевился:

— Конечно, надо приноровиться к такой лопате. Но зато уж потом никто за тобой не угонится…

— С этим-то совком? — Кальдаунке разражается самонадеянным смехом. — Хо-хо-хо-хо! Ну скажи хоть ты, дедушка Пич! Я думаю, ты́ у нас бригадир, а не другой кто.

Нельзя сказать, чтобы дедушка Пич особо разбирался в ремесле каменщика. Двадцатилетним парнем он как-то одно лето работал подносчиком на стройке. Не помнит он, чтобы когда-либо видел такую лопату.

— А что тут говорить? Какая же это будет добротная работа? Халтурка.

— Ну-ну, дедуся! Давай сначала попробуем. Нельзя же всё по старинке работать.

Дедушка Пич фырчит, как майский жук.

— А пёс с ней, с твоей новинкой! Что тут дикари, что ли, живут, здрасте-пожалуйста!

— Ну, дедуся!

— Какой я тебе, ёлки зелёные, дедуся! — Дедушка Пич толкает сапогом дверь и выходит.

Члены бригады один за другим покидают сторожку. Последним уходит Фицнер-каменщик. Он молчал, пока спорили. В дверях он вдруг оборачивается:

— А что с девочкой?

— С Каролой? — Хольнагель пожимает плечами. — Доктор ничего особенного не нашёл. Рёбра, говорит, немного помяло.

Хольнагель остался один в сторожке. «Будто все против меня сговорились, — думает он. — Старик терпеть меня не может. Лается как собака. А мне он, скорее, даже нравится. Но как бригадир?..»

Хольнагель насторожился. Что-то шуршит в углу. Здесь его уж больше ничем не поразишь. Он не удивится, даже если из-за той железной бочки с хрюканьем выскочит дикий кабан. Нет, это не кабан. Сантиметр за сантиметром, будто в замедленной киносъёмке, из бочки поднимается потёртый рюкзак. Между ремнями два испуганных глаза. Рюкзак молниеносно опускается.

Балансируя на цыпочках, Хольнагель подходит к бочке. Виден только рюкзак. Рюкзак не шевелится.

Хольнагель засучивает рукава повыше. Он не спешит. Потом разом суёт обе руки в бочку.

— О… ой! Чёрт!

Он отдёрнул руки. Вот босяк! Парнишка укусил его в руку. И как впился-то!

Постой, голубчик! Хольнагель оттаскивает два мешка извести с дороги. Раскачивает бочку и валит её набок.

— Ну? Ты скоро?

Рюкзак летит в сторону. Колобок выкатывается из бочки. Он спотыкается, падает, вскакивает на ноги. И прежде чем Хольнагелю удаётся его схватить, Колобок уже за дверью.

— Эй, куда? Никто тебя не тронет! Эй, малец!..

Колобок бежит через Дроковый выгон. Он бежит к Бычьим холмам.

Хольнагель прислонился к дверному косяку и глядит мальчишке вслед.

— Да, без тебя на Выселках, верно, вполовину бы меньше происшествий было! — Он берёт из кармана носовой платок и прикладывает к руке, пытаясь остановить кровь.

Воскресное утро. Колобку не надо пасти коз. Он сидит на кухне и ест сладкий пирог, обсыпанный сдобными катышками с корицей. Самые крупные катышки он отколупывает и складывает в платок. Пусть и у Фырки будет сегодня воскресенье.

Колобок выждал, пока тётя Зофи не ушла в огород. Он крадётся в свою каморку. Заползает под кровать и вытаскивает ящик.

Фырка привык к мальчику и уже не сворачивается в шар, когда Колобок гладит его по иглам.

Вот те на! Фырке вовсе не нравятся сдобные катышки! Он даже и не понюхал их. Любимое блюдо Фырки — парное козье молоко. Молоко он предпочитает даже дождевым червям.

Колобок заворачивает ежа в курточку и выбегает на улицу.

На небе сверкает яркое солнце. Дождём и не пахнет.

Колобок раздобудет Фырке жирное воскресное жаркое. Дроковый выгон прямо нашпигован мышиными норками.

Только Колобок принялся охотиться на мышей, как слышит за собой голоса Петра и Отто. Они шагают на ходулях и квохчут, как две индюшки, перед тем как снестись.

Отто не терпится узнать, что у Колобка в куртке. Колобок открыл бы свой секрет, если б тут не было Петра.

Пётр ухмыляется с высоты своих ходуль:

— Что у него может там быть! Запеленал куклу, вот и играет.

Колобок стучит пальцем по лбу:

— Мартышка на ходулях!

— Всё лучше, чем девчонок убивать. Верно, Отто?

Не будь у Колобка под мышкой Фырки, он бы выбил из-под Петра ходули и тот хрястнулся бы поганой мордой о землю.

— Ну-ка, повтори!

— И из пионеров тебя исключат, — пищит Пётр. — Хаберман в среду поставит вопрос на голосование. Верно, Отто?

Отто занят ходулями. Он переступает вперёд и назад, чтобы сохранить равновесие.

— Что-то вроде того Хаберман говорил.

Фырка заворочался в куртке. «А ведь и в риге мыши есть», — приходит в голову Колобку. Словно невзначай он наподдаёт ногой ходули Петра и бежит что есть духу.

— Убийца!.. Убийца!..

Колобок не оборачивается. Он идёт напрямик через Выселки. Ятознаю укрыл птичью клетку большим листом ревеня. Кокораутус сидит на жёрдочке будто мёртвый.

Двух мышей изловил в риге Колобок. Фырка мигом их сглотнул.

Колобок лежит на животе и вглядывается в остренькую ежовую мордочку. Фырка умный и понятливый.

— Петрик! — громко говорит Колобок.

Фырка сразу сворачивается и недовольно морщит лобик. Он терпеть не может Петра. И Ятознаю он не выносит. Зато когда Колобок тихо произносит: «Ка-ро-ла», мордочка ежа сразу разглаживается. Ни единой морщинки. Фырка глядит на него, сияя, как солнышко.

Тревожно крикнула сойка.

Колобок прислушивается. Ни одна птичка не поёт. Только этот резкий крик сойки.

Кто-то крадётся по лесу.

Мальчик заворачивает ежа в куртку и ждёт.

Нет, никто не выскакивает из кустов. Кто же станет в воскресенье утром шататься по Бычьим холмам?

Колобок берёт Фырку на руки и ныряет в чащу. Прислушивается. Ничего. Кругом ни души. Колобок суёт в рот несколько белых цветочков кислицы. Потом крадётся дальше. Заросли переходят в высокий смешанный лес. Красностволые сосны среди нежной зелени буков.

Вон там!

Какой-то человек стоит перед можжевеловым кустом. Он раздвинул колкие ветки и, как лиса, заглядывает внутрь куста. Этот человек — Ятознаю.

Колобок узнал его по подзорной трубе, которая висит у него на шее. Когда Ятознаю занимается птичьей наукой, он всегда её носит с собой. Длинная такая труба. Ятознаю трижды на дню протирает стекло лоскутком мягкой замши. Это «господская, для охоты».

Колобок прикладывает ладошки ко рту и насвистывает, подражая иволге.

Ятознаю отпускает ветки. Медленно оборачивается. Поднимает подзорную трубу и оглядывает макушки деревьев. Ятознаю невдомёк, что иволга присела за гнилым буковым пнём.

— Дюдюдлюо-дюдюдлюо, — выводит Колобок.

У него возник план. Это план мести. Колобок покажет Ятознаю, как писать инспектору жалобы.

Колобок, будто индеец, ползёт на четвереньках. За стволом сосны он снова насвистывает. Он крадётся всё дальше и время от времени свистит иволгой.

Ятознаю идёт за ним следом от дерева к дереву. Все верхушки обсмотрел. Уж очень хочется ему положить в свои спичечные коробки красно-крапчатые яички иволги, Яйца иволги — редкость.

— Дюдюдлюо-дюдюдлюо!

За Бычьи холмы заманил Колобок Ятознаю. Старик не знает устали, если дело касается птичьей науки. Он уже покраснел как индюк.

Они далеко отошли от Выселок. Ну, а теперь пусть Ятознаю ищет. Вершин тут, как травы на лугу.

Колобок бегом спускается с Бычьих холмов. Прижимая к себе Фырку, он перескакивает через метровые кусты можжевельника.

Позади дровяного сарайчика старой Винерке подвешена длинная лестница. Колобок еле волочит её — так она велика. С трудом приставляет он лестницу к фронтону. Кокораутус удивлённо поглядывает.

Лист ревеня отсюда долой! Кокораутус сам найдёт себе тень. На то у него и крылья!

Колобок хватается за дверку клетки. Ятознаю обмотал её нитками, чтобы не отворилась. Колобок дёргает и теребит. А ну её! Он просто отогнёт прутья.

— Кшш! Кшш!.. Кшш!..

Кокораутус не находит отверстия. Колобок вынужден засунуть руку в клетку и силком вытащить кокораутуса.

Птица тяжело взмахивает крыльями.

— Лети, лети, кокораутус! Семь раз облети вокруг света!..

Внизу с шумом распахивается дверь.

Из дому выскакивает старая Винерке. Ей послышалось, что закулдыкал индюк.

— Ах, это ты, Колобок! Я думала, вороны опять, поди, гусяток утащат. Смотри с лестницы-то не слети.

— У меня нет крыльев, тётушка Винерке.

Колобок выпрямляет прутья. Пусть Ятознаю ломает голову, как это кокораутус выбрался из клетки.

— Вишнёвых косточек, поди, хочешь ему дать?

У старой Винерке ослабели глаза. Она не видит, что клетка пуста.

— Не… я… просто хочу поглядеть на него вблизи. Ну и клюв же у него, ну и клюв! Как три воробьиных.

— Поспешай только, светик. А то господин Вейссенборн как раз вернётся с охоты. Он, поди, по-своему всё перевернёт.

Колобок спускается с высоченной лестницы. Кокораутус недалеко улетел. Он сидит на бузине и толстым клювом чистит чёрно-синие пёрышки на крыльях. До него ещё не дошло, что он опять стал настоящий дубонос.

Колобок не поехал на собрание, хотя ему сказали, чтобы он непременно был. Пионеры заседали до самого вечера.

Пётр многое присочинил. Колобок будто тайком пробрался в хлев. И только для того, чтобы испугать сидевшую на Чёртовом камне Каролу, отвязал быков. «Колобок безответственно отнёсся к жизни и здоровью городской девочки. А на кого ляжет пятно? На всю пионерскую организацию. Вот оно что!»

Янне, Хаберман, Гантеруди — все согласились с Петром. А учитель Книтл — он пионервожатый у них в группе — спокойно слушал, как ругали Колобка. Он только всё поглядывал в окно, как будто там висели на каштане кормушки для синиц. Хаберман хотел уже ставить вопрос на голосование. Только тогда учитель сказал своё слово. Вряд ли это был хвалебный гимн, не таков учитель Книтл. Но во всяком случае Колобка из пионеров не исключили.

— Я что ещё хотел спросить, Отто. Об исправительном доме что-нибудь говорили?

— О чём?

— Нет, я просто так подумал. А о школьном инспекторе? Может, учитель что-нибудь про это говорил?

Отто с недоумением глядит на него сквозь стёкла очков.

— Учитель? Он сказал, что мы должны о тебе заботиться. Что это наш пионерский долг.

— Так, так, должны, значит, заботиться.

Колобок доволен исходом собрания. Пускай заботятся. Пускай все следят за тем, чтобы Пётр никогда больше не кричал «убийца!».

Пионеры хотят чем-то порадовать Каролу. Они собираются преподнести больной букет душистых цветов.

В перемену все мчатся в школьный сад. Порученная Колобку грядка с кукурузой всё ещё стоит неполотая. Хорошо, никто внимания не обратил. На цветочной грядке до времени зацвело несколько бархатцев. Гантеруди, как кролик, обнюхивает золотисто-жёлтые цветочные головки.

— Их нельзя брать, господин Книтл. От них свиной мочой пахнет.

В кооперативной оранжерее растут розы с нежными лепестками. Розы наполнили бы комнату больной чудесным ароматом.

Хаберман считает деньги в кассе отряда: одна десятипфенниговая монета, два пятака и три монетки по пфеннигу. Едва хватит на одну розу.

К следующему утру нужная сумма собрана. Пионеры побежали к старшему садовнику Де́йстерлингу.

— Букет роз, из свадебных, — говорит Хаберман и со звоном вытряхивает всю наличность на стол.

Чёрные от земли пальцы садовника разбирают деньги: серебро в одну кучку, медяки — в другую.

— Так. Значит, кто-то из вас жениться задумал?

— Нет, это мы хотим навестить больную, господин Дейстерлинг.

Дейстерлинг срезает для них жёлтые и красные розы. Букет благоухает.

Но к Кароле целой оравой идти нельзя. Для больной это будет слишком шумно и утомительно. Выбирают Петра. Пётр член совета отряда. Он должен от имени всех пионеров пожелать Кароле быстрейшего выздоровления.

Колобок молчит. «Нашли кого выбрать», — думает он. Он уже представляет себе Петра, как жениха какого, с букетом свадебных роз у кровати больной. Пётр и не подумает сказать, что все вносили деньги на букет. Наверняка промолчит. А ведь никому и в голову не пришло, что Колобок мог бы передать розы. Ведь он тоже вложил свои десять пфеннигов.

Колобок тянет и жмёт Юлькины соски. Джик-джик, джик-джик… Банка из-под консервов полна до краёв.

Козье молоко для Фырки такая же пища богов, как для Колобка пудинг на смородинном сиропе. Снова Колобок набивает свою куртку мхом и листьями. О козах он позаботился. Вполне можно оставить их одних на часок.

Колобок задерживается у скотного двора. Он находит себе дело у поленницы. Выравнивает её. Выпирающие поленья подбивает поглубже. Ему хочется помириться с дедушкой Пичем. Хочется высунуть голову из оконца фуражной. Может, он услышал бы, что там Пётр плетёт девочке.

Два цинковых ведра, позвякивая, проплывают мимо поленницы.

Нет, дедушка Пич даже не взглянул на Колобка. Ни слова не говоря, прошёл мимо. Значит, мириться ещё рано.

Колобок отходит от поленницы.

Перед голубым домиком больше не растёт крапива. Хольнагель уже дважды перекопал весь садик. Каждый вечер возится он возле дома.

Колобок отскочил за угол хлева. Пётр идёт с букетом.

Пётр принарядился. Новая, ещё не стиранная тенниска стоит колом на спине. Волосы прилизаны. Пробор тянется до самого затылка.

Колобок прогуливается взад и вперёд перед домиком. Он слышит шум голосов. Но не может разобрать ни слова.

Ещё один мальчик шагает к домику Хольнагелей. И он тоже, перед тем как причесаться, сунул чуб под насос. Протёртые стёкла очков так и сияют. У Отто под мышкой портфель. Каждый день он приносит Кароле домашние задания.

— Ну как, Отто, осилит она все эти штуки с трапецией?

Отто осторожно извлекает листок бумаги из атласа. На листке большая трапеция. Она аккуратно вычерчена красными и синими линиями.

— Ещё бы! — говорит Колобок. — С цветными линиями в два раза быстрее поймёшь. А Карола, вообще-то, где лежит? Я хочу сказать, куда выходит её комната. На зады или больше к скотному двору?

— На улицу.

— Ах, вон там, где открытое окно. Я так и думал. Правда, что они уедут, как только она поправится? Тут все болтают об этом.

Отто поднимает плечи чуть не до ушей.

— Родители всё между собой спорят. Толстяку нравится на Выселках, а мать… Она уж очень привыкла к городской жизни.

— А Карола?

— Не знаю. Мы об этом с ней не говорим.

Колобок преграждает Отто дорогу.

— Вот ещё что, Отто. Пётр сейчас у неё. Прошёл к ней расфранчённый, расфуфыренный. Я ему, знаешь, не очень-то верю. Может быть, ты сказал бы Кароле, ну как-нибудь намекнул, что мы все сложились, чтобы подарить ей розы.

Отто мнётся. Он не знает. Не решается ничего обещать.

Колобок остался один. Он не смеет показаться в голубом домике. Ведь это из-за него Карола лежит с помятыми рёбрами. А он ещё вдобавок прокусил руку её отцу.

Карола лежит в белых как снег перинах. На ней жёлтенькая вязаная кофта. Карола не может ни сесть, ни встать. При малейшем движении ей больно. Бледное личико обрамляют тёмно-каштановые кудри.

Пока Отто объясняет девочке трапецию, Пётр, заложив руки за спину, расхаживает по комнате. Стены увешаны рисунками. Одни сделаны нежной акварелью, другие — пером, толстыми чёрточками. Больше всего тут животных — черепах, ящериц, канареек… Восемь раз нарисована голова одной и той же кошки, Пётр чуть ли не утыкается носом в каждую картинку. Потом отступает на два шага и наклоняет голову сперва налево, затем направо.

— Удивительно красивая головка кошки, — хвалит он. — Это, наверно, ангорская.

Карола говорит, что нет. Самая простая домашняя кошка. Это киска дядюшки Точки.

— Неужели? Но она так прекрасно нарисована, что её вполне можно принять за ангорскую кошку. Верно, Отто?

Пётр подходит к другому рисунку. Опять отступает и наклоняет голову набок.

— Сразу видно — ядовитая змея. Удивительно красивая змея!

Девочка опять отрицает. Это Ханзи. А Ханзи всего-навсего безобидная веретеница. У дядюшки Точки много редких животных. Он у себя на балконе целый зоопарк устроил.

Пётр наконец смекнул, как надо оценивать художественные произведения. Он не говорит больше ничего определённого. Он говорит только:

— Прекрасно! Просто прекрасно! Удивительно!.. Мне кажется, что ты очень любишь животных?

— А почему не пришёл Колобок? — спрашивает Карола. — Его никогда и не слышно. Он что, поехал готовить домашние задания?

Пётр утратил всякий интерес к картинкам.

— Колобок? Ты его не знаешь! Обещать — да. Он тебе что хочешь пообещает. Он даже на сбор не явился. Иди ты со своим Колобком!

— Может, он был занят, — говорит Карола.

Пётр надувает щёки и многозначительно кивает.

— Мы его лучше знаем. Верно, Отто? Мы-то его знаем. Кто смочил булочку полынной и подбросил индюку? Ещё чуть-чуть, и Фицнерам пришлось бы зарезать своего индюка. Да-да!.. А кто выпустил зобастых голубей Кальдаунке? И с кокораутусом это наверняка его рук дело!

Отто сидит на краю постели и беспокойно ёрзает. Ему не нравится, что Пётр вытаскивает все эти старые истории.

— Мы теперь заботимся о Колобке. Учитель сказал, что любого человека можно образумить. Всё зависит от того, какую проявляют заботу.

— Вообще-то да, — соглашается Пётр. — Вообще-то учитель прав. Но с Колобком… С ним ещё не оберёшься хлопот. Я это заранее говорю.

Колобок поднялся к роднику. Он залез на кривой ствол ивы и гладит серебристые иглы Фырки. Колобок напряжённо думает. Его осаждают разные мысли. Может быть, фрау Хольнагель просто так говорит. Отчего бы ей хотеться обратно в город? Дедушка Пич рассказывал, что такое фабричный город. Везде торчат трубы, большие и поменьше. Куда ни посмотришь, одни трубы. И все почём зря дымят. Городские умываются по десять раз в день. И всё равно ходят чумазые, как трубочисты. А на Выселках всего-то пять труб. И дымят они от силы какой-нибудь час. Если раз в неделю хорошенько вымоешь шею, за глаза достаточно. Но что бы такое придумать, чтобы Карола осталась на Выселках?.. Можно сплести ей большой венок из диких анютиных глазок.

Поросячья мордочка Фырки обнюхивает голые пятки Колобка. Надо опять надоить ему в банку свеженького молочка. Фырка стал разборчивый, признаёт только парное молоко.

Вот бы Колобку сделаться колдуном, великим колдуном. Он бы велел Фырке заговорить человеческим голосом. Взял бы его с собой в школу и стал как ни в чём не бывало с ним разговаривать: «Всё вёдро да вёдро!..» А Фырка давай охать: «Да, да, нашему брату только и спасение, что спрячешься в люцерне». Пётр, Хаберман и Гантеруди просто обалдеют.

И родник бы заколдовал. Кому тут нужен родник, на Бычьих холмах? Велел бы ему бить из земли прямо под деревянным насосом. У матери Каролы заблестят глаза. «А мне вроде начинает нравиться на Выселках, — скажет она. — Только подставь ведро под насос, и всё».

Но я не колдун, вздыхает Колобок. Фырка не умеет говорить, а ивовый родник так и будет вечно журчать на Бычьих холмах.

Колобок берёт Фырку за передние лапы и сажает к себе на колени: «Что бы сказала Карола, увидев твою фыркалку?»

И вдруг Колобка осеняет: вот чем он мог бы порадовать Каролу! По-настоящему порадовать. Карола бы лежала в постели, как принцесса. Гладила бы ежу иголки и… Нет! Ни за что на свете не отдаст он Фырку. Где найдёшь ещё ёжика с такой доверчивой мордочкой, с такими серебряными иголками, такого умника!

— Пойдём, Фырка, я тебе дам парного молочка.

Колобок может часами наблюдать за ежом. Больше всего он любит смотреть, как Фырка лакает козье молоко. Очень бы Карола обрадовалась, если б получила в подарок ежа?

Тётя Зофи убрала посуду после ужина.

Колобок вырывает листок из тетрадки по арифметике и садится за кухонный стол. Он напишет стихотворение. Стихотворение предназначается Кароле. Он сунет его вместе с Фыркой в мешок из-под картошки.

Никогда Колобок не думал, что так трудно сочинять стихи. Найти бы рифму на «ручной»! В голове будто сотни бесенят. Они забавляются тем, что нашёптывают ему на ухо самые неподходящие слова. «Ручной — печной», «ручной — ножной»… А какое из этого может получиться стихотворение!

За его спиной бранится тётя Зофи:

— Ума не приложу, что такое с Юлькой! Вымя почти пустое. Да ест ли она?

— Половину Бычьих холмов объела!

Ну как тут сочинять, когда тебе всё время мешают!

— Что-то ты с ней такое проделал… Гонял небось? Конечно, гонял!

Тётя Зофи как жигалка. Весь вечер шпыняет и шпыняет.

Стихотворение получилось совсем коротенькое. На листке выведено:

Этот ёжичек ручнойРадость принесёт больной!!!

Его звать Фырка. А есть он больше всего любит полевых мышей и парное козье молоко.

Колобок не стал раздеваться. Он лежит в постели и притворяется, что спит. Ему слышно, как под кроватью возится и пыхтит Фырка. Ёжик не привык сидеть в мешке из-под картошки. Ещё чего доброго сгрызёт листок со стихами…

В лунную ночь темнее не станет. Всё стихло в доме. Тётя Зофи улеглась. Колобок вытаскивает мешок из-под кровати и бесшумно отворяет окно.

Выселки спят. Только перед голубым домиком толчётся кто-то. Отец Каролы! Хольнагель при луне чинит ступеньки перед домом. Шмяк!.. Шмяк!.. — шмякается раствор на камни. Фабричный, он из этой лачуги ещё дворец сделает!

Окно Каролы приоткрыто. До поры до времени Колобок прячется за кадку.

«Конечно, она уже спит, — думает Колобок. — И, наверно, видит во сне королевский дворец. К дворцу ведёт широкая, совсем крепкая каменная лестница. Дворец во сто раз красивее всех дворцов на свете. А вокруг высоченная живая изгородь из красных и жёлтых роз. Мёртвая тишина, потому что давным-давно тому назад Карола уснула очарованным сном. Карола улыбается во сне. Ей слышится цокот копыт. Отважный всадник скачет на рыжей кобыле. Он всё ближе и ближе. Вот уже его меч врубается в изгородь из роз…»

Шмяк!.. Шмяк!.. Шмяк!..

Хольнагель всё кладёт и кладёт раствор. Так он всю ночь проторчит у лестницы. Колобок шарит по земле рукой. Нащупывает несколько камешков и швыряет через низкую крышу. Щёлканье и треск в кустах бузины. Хольнагель перестал работать. Он поднял голову и насторожённо прислушивается.

Ещё камешек. Снова треск.

Хольнагель кладёт мастерок и крадётся за угол дома.

Одним прыжком Колобок перескакивает через кадку. Он стоит под окном и гладит мешок. Если долго мешкать, его застанет Фабричный.

— Уж ты прости меня, Фырка, — говорит Колобок и слышит, как мешок с глухим стуком падает на половицы.

Пионеры заботятся о Колобке вовсю. Это заметно даже в мелочах. Гантеруди просит одолжить карандашную точилку. Он хочет Колобка отблагодарить. Долго копается в карманах и наконец выкладывает на скамейку длинную, в ладонь, блесну. Вдобавок он шепчет Колобку на ухо, где самый лучший щучий клёв. Налево от Утиных камышей стоят «шестифунтовые». Щук там такая тьма, что они друг дружке хвосты отгрызают.

В переменку Хаберман не отходит от Колобка.

— В Бычьих холмах можно бы здорово сыграть в охоту на лису. Что, если следующий сбор провести на Выселках?

— Здорово-то оно здорово, — говорит Колобок, — но на Бычьих холмах устраивать охоту нельзя.

— Это почему же нельзя?

— А я тебе скажу. Там ядовитые змеи, полно гадюк. Укусит девчонку змея, представляешь, какая выйдет история?

Как бы не так! Чтобы пионеры вместо «лисы» поймали его, когда он коз пасёт!

— А стройка? — спрашивает Хаберман. — Как двигается коровник? Мы могли бы осмотреть стройку.

— Это можно. Но не советую. В. бригаде только и знают, что ссорятся.

— Ссорятся?

— Из-за всего. Отец Каролы обязательно хочет, чтобы строили водокачку, дедушка Пич — против. Он лучше всю воду из озера вычерпает. Фабричный хочет, чтобы работали лопатой, Кальдаунке слышать не желает о кладке лопатой. Не станет марать чести каменщика. Будет работать только мастерком. С тех пор как этот Хольнагель на Выселках, в бригаде одни только споры да ссоры.

Хаберман качает головой.

— Не очень-то хорошее впечатление это произведёт на пионеров.

— Ещё бы!

Уроки кончились. Колобок хочет сразу же отправиться к Утиным камышам. Чем бы ему это ни грозило, он испробует новую блесну.

Учитель стоит в дверях и пропускает мимо себя учеников. Когда подходит Колобок, он вдруг загораживает ему дорогу. Кладёт мальчику руку на затылок и заворачивает его обратно в класс.

— Я вот нисколечко не толкался, господин Книтл. Это Пётр, за моей спиной, он всё время…

Господин Книтл садится за столик и вынимает из ящика письмо. Это письмо, которое Ятознаю написал школьному инспектору. Колобок узнаёт почерк Ятознаю по завитушкам на буквах.

Учитель строго смотрит сквозь очки.

— А как всё же обстоит дело с кукурузной грядкой?

Колобку сразу становится жарко.

— Всё некогда, господин Книтл. Столько всяких дел…

— Знаю, знаю. Разгружать творильные ящики. Возить силос…

Колобок в смущении глядит на свои грязные босые ноги. Учитель, верно, разговаривал с дедушкой Пичем.

— Чем ты на самом деле так занят после школы?

Большая жирная муха садится Колобку на ногу. Он не замечает её. Он никак не придумает, что ответить учителю.

— Мать надолго уехала, Колобок?

— Почти на два года, господин Книтл.

Учитель снимает очки и играет роговыми дужками. Зелёная муха ползёт вверх по голени. Потом опять взлетает. Она дважды облетает столик учителя, чертит в воздухе петли и зигзаги и, наконец, с размаху шлёпается о стекло.

— Так дальше не пойдёт, — говорит господин Книтл. — Твоя тётя сегодня дома, Колобок?

— Тётя Зофи? — Никак нельзя допустить, чтобы господин Книтл разговаривал с тётей Зофи: она его учителю так распишет! — Она… она будет… Ровно в два, да, так около двух вы её застанете, господин Книтл.

— Хорошо, передай тёте, что я непременно должен с ней поговорить. Значит, в четырнадцать часов.

— Я ей скажу, господин Книтл.

Тётя Зофи встречает Колобка у огорода.

— Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не гонял на велосипеде как оголтелый! В момент схватишь горловую чахотку.

— Кабаны, тётя Зофи, кабаны!.. — задыхаясь, выговаривает Колобок. — Там, за Бычьими холмами. Ни одной картофелины в земле не оставили.

— Неужто?

— Всё перекопали. Ты бы поглядела. Будто нечистый там катался.

Тётя Зофи всячески честит коварных кабанов. А Колобок всё красноречивее расписывает, что кабаны натворили на участке. Тётя Зофи даже посуду мыть не стала. Всё бросила неприбранным.

Колобок собирается идти с Лотт и Юлькой на Бычьи холмы.

— Ладно уж! Сегодня пусть побудут в стойле. Выкати-ка лучше побыстрее тележку из сарая.

Колобок и тётя Зофи запрягаются в ручную тележку.

Узкие ободья колёс глубоко врезаются в сухой песок. На тележке два мешка. Они доверху набиты посадочным картофелем.

— Охотнички называется, — брюзжит тётя Зофи. — С пятком кабанов справиться не могут. Горе, а не охотники!

Дорога идёт вдоль опушки заказника. Красная дрёма и нивяник устало поникли головками. Заяц скачет к сосновому леску, степенно, как-то вяло отталкиваясь задними лапками. Видно, старый. Скрип колёс его не пугает.

«Наверно, уж больше четырнадцати часов, — прикидывает в уме Колобок. — Учитель все костяшки на руках отобьёт о дверь».

— Не хватало только, — начинает Колобок, — чтоб Петрик меня надул.

Тележка разом останавливается.

— Как? Ты не сам…

Колобок качает головой:

— Пётр в школе рассказывал. На второй переменке разговор был.

Тётя Зофи двинулась дальше.

— Зачем ему надувать-то? Не в первый раз кабаны картошку выкапывают. Нет, значит, вправду видел.

Трудно тащить тележку. Колёса вязнут по самые спицы в песке. Перекладина натирает руки. А сверху солнце пышет жаром, как из раскалённой печи. Но тётя Зофи не разрешает себе ни минутной передышки.

У Колобка теперь одно только желание: хоть бы все дикие кабаны в округе побывали ночью на узенькой картофельной полоске тёти Зофи.

— Может, мне побежать вперёд, тётя Зофи? Взглянуть, не наврал ли Пётр.

Тётя Зофи останавливается. Пусть сбегает. Без сил опускается она на песок и прислоняется спиной к колесу тележки. Под жидкими седыми прядями блестят капельки пота.

Ни одна картофелина не вырыта. Все ряды аккуратно окучены мотыгой. И никаких кабаньих следов нет.

Колобок бежит вдоль рядов. Тут и там он тычет ногой в землю. Несколько картофелин вырывает и выбрасывает подальше от участка. Потом бежит назад к тележке.

— Я так и знал. Сущие пустяки, тётя Зофи. Может, один какой кабан побывал на участке, и всё.

— Значит, не придётся наново сажать?

— От силы пять-шесть картофелин.

Тётя Зофи развязала один из мешков. Подставила фартук и ссыпала туда несколько клубней. Тележку они оставляют на дороге.

— Должно быть, один только кабан и был. Бежал по рядам и студил рыло в песке.

Они дошли до участка. Колобок бежит вперёд и показывает тёте Зофи, где взрыта земля.

— Вот тут одна выкопана. И здесь! И там вон ещё одна.

Тётя Зофи не двинулась с места. Она надела очки и оглядывает поле.

— Конечно, один только единственный кабан и был! — кричит Колобок.

Тётя Зофи чует что-то неладное. Взрытая земля слишком уж свежа. И кабан оставляет за собой следы.

— Наше счастье, — говорит Колобок, — что это не было целое стадо. Нам просто повезло.

Тётя Зофи стоит как вкопанная. Брови у неё вздрагивают. Лицо посерело. Наконец-то она обнаружила след кабана.

— Где же? Где? — Колобок идёт к ней, но благоразумно останавливается в нескольких шагах. — Где же?

След кабана оказался с пятью пальцами. След этот ведёт ко всем взрытым местам.

— Ах ты, окаянный мальчишка! — Тётя Зофи кипит и вся трясётся. — А ну-ка, подойди ко мне! Я тебе кабанью-то шкуру выдублю… И кого это я к себе в дом взяла! В могилу он меня сведёт, негодник!..

Колобок отбегает подальше в поле. Останавливается и сосредоточенно вкручивает голую пятку в песок. Ему самому совестно, что он заставил тётю Зофи тащить тяжело нагруженную тележку по солнцепёку.

— Ну погоди же! Отпишу матери, какого она сыночка вырастила. Дня не проходит, чтобы чего-нибудь не натворил. Злодей, чистый злодей…

Долго ещё по полю разносятся попрёки и причитания тёти Зофи.

Колобок следует за ней на расстоянии десяти шагов. Тётя Зофи молча впрягается в тележку. Колобок помогает, что есть силы подталкивает тележку сзади. Он бы рад был один так вот толкать тележку до самого дома…

Почти час простоял господин Книтл перед дверью тёти Зофи. Он бы и дольше прождал, если б к нему не подошёл Ятознаю.

— А, господин учитель, если не ошибаюсь?.. Добрый день, молодой человек! Это вы относительно сорванца фрау Пеншелейн? Представляю себе, я-то знаю…

— Разве тётушки Колобка нет дома?

Ятознаю просовывает голову в козье стойло:

— Фрау Зофи! Эй, фрау Зофи! Есть тут кто?

«Мэээ»… — подают голос козы.

— Должно быть, куда-то вышла. Но если, как уже сказано, вы по поводу мальчишки, то вам нет надобности её дожидаться. Я сам взял дело в свои руки, — многозначительно улыбается Ятознаю. — Довольно мы помучились с этим рыжим озорником. Вы — в школе, я — здесь, на Выселках. Хе-хе-хе-хе!..

— И вы не знаете, куда могла пойти тётушка Колобка?

Ятознаю озирается по сторонам:

— Она… Ну да, большей частью она здесь сидит, на огороде. Разве только… Но я же вам говорю, дело всё равно что решено, молодой человек. Высшие инстанции — они сами дадут ему дальнейший ход.

— Я знаю, — говорит учитель. Он не может удержаться от лёгкой усмешки. — Я знаю, вы писали.

Ятознаю явно разочарован. Со дня на день ждал он личного письма от господина школьного инспектора. «Милостивый государь! Я целиком разделяю изложенные Вами в письменной форме опасения касательно этого совершенно пропащего Норберта Пеншелейна. Могу вас заверить, что в самые ближайшие дни полицейская машина препроводит вышеназванного в исправительный дом…» Так или примерно так рисовал себе Ятознаю ответ на своё письмо. И что же? Теперь это ясно — даже на высшие инстанции нельзя уже полагаться. Школьный инспектор взял да и перепоручил всё дело самому молодому из школьных учителей. Как знать, не исключено, что инспектор сам бегал босиком в сельскую школу и удирал с уроков. Нынче всё возможно.

— Каждый должен помогать воспитывать, — говорит учитель. — На Выселках все в ответе за Колобка, раз фрау Пеншелейн учится на курсах.

Ятознаю презрительно опускает уголки рта. Но затем решительно хлопает по низенькому столбу палисадника.

— Здесь поможет одна лишь строгость. Испытанная немецкая строгость. Раньше в школе детей в строгости держали. Я бы этого мальца на днях воспитал, не подвернись мне под ноги бельевая корзина… Света бы он невзвидел, паршивец, сорванец отпетый!..

У учителя нет ни малейшей охоты слушать наставления Ятознаю, как воспитывать школьников. Он ни в грош не ставит «испытанную немецкую строгость». А кроме того, ему надо ещё навестить на Выселках больную.

Тётя Зофи придумала Колобку наказание. Целую неделю пусть ходит в школу пешком. А его велосипед она заперла в сарае.

Колобок перевязывает портфель бечёвкой и укрепляет его за плечами. Ни дать ни взять первоклассник.

Едва Колобок поравнялся с ригой, как видит впереди одноколку.

Дедушка Пич едет на рыжей кобыле в Гинрихсфельде. Колобок ни за что не станет просить его подвезти. Он удлиняет шаг.

— Доброе утро, дедушка Пич!

Колобок шагает рядом с рыжей кобылой. Он не глядит ни направо, ни налево. Дедушка Пич жуёт трубочный табак. Рыжая кобыла фыркает Колобку прямо в лицо.

Минут десять дедушка Пич смотрит, как Колобок топает перед ним по пыльной дороге. Больше он не выдерживает.

— Тпррру!.. Чего подошвы-то зря трепать, когда у нас лошадь и тележка. Тпррру, старая!..

— Я ж босиком, дедушка Пич.

— Босиком ли, в обувке — нам это ни к чему, здрасте-пожалуйста.

Мальчик становится на колесо и садится.

Дедушка Пич молча суёт ему в руки вожжи. Колобок счастлив, что они помирились.

— Водокачка для коров — одно баловство, — подпевает он дедушке Пичу. — Вода из озера, она куда питательнее.

Дедушка Пич всё жуёт.

— Не то чтобы питательнее… — говорит он немного погодя. — Дешевле встанет.

— И как ещё дешевле-то, дедушка Пич! Она, можно сказать, сама потечёт в кормушки.

— Сама-то, положим, тоже не потечёт. Насос, он нужен. Но самый маленький, внизу у озера.

Колобок встряхивает вожжами. Рыжая кобыла засыпает, если время от времени не чувствует возницы.

— И что ему втемяшилась эта водокачка?

Дедушка Пич многозначительно усмехается:

— Небось есть у него на то свои причины. Кхы, как им не быть!..

Колобок задумался. Он никак не может представить себе, какие же могут быть у Хольнагеля причины строить водокачку.

— Нет уже в бригаде прежнего согласия, — жалуется дедушка Пич. — Дали себя опутать этому лопатнику, этой хитрой лисе. Первым делом Фицнер-каменщик. А какой им от этого прок? Только что старику бригадиру жизнь отравляют.

Дедушка Пич держит путь в контору кооператива. Бухгалтер Кникерман посулил дать ему нормы по кирпичной кладке. До сих пор дедушка Пич не нуждался ни в каких нормах. Каждый вечер он записывал в бригадной тетрадке рабочие часы и через день подкидывал несколько часов сверхурочных. Никто не мог на бригадира пожаловаться. А тут ни с того ни с сего — не годится. Этого им мало. Дедушка Пич должен изо дня в день подсчитывать все выложенные кирпичи. Вымерять углы и оконные проёмы. Какого-то счетовода хотят из него сделать…

Колобок искоса поглядывает на старика. От расстройства лицо у дедушки Пича съёжилось и стало с кулачок. Щетина на подбородке словно присыпана мукой.

— Не принимай всё так близко к сердцу, дедушка Пич. Я бы и в ус не дул. А насчёт кладки лопатой я знаю, как с этим покончить. У меня есть план.

— Кхы, план?

— Мне только сейчас пришло в голову. Но это уж моя забота, дедушка Пич…

Уроки идут своим чередом. Учитель держит себя так, будто ничего не произошло. Он даже не спросил, где вчера пропадала тётя Зофи.

После занятий Колобок отправляется в сарай с инвентарём. Выбирает себе самую острую мотыгу и бежит в школьный сад. Он приводит в порядок грядку с кукурузой. Хоть в четыре домой придёт, а все сделает на совесть. И почему только тётя Зофи заперла велосипед!..

Буйно разросшаяся лебеда падает как подкошенная. Становятся видны тоненькие ростки кукурузы.

Сколько можно мотыжить грядку? Провести бороздки для воды тоже недолго. И вот Колобок стоит на тропинке и сравнивает всходы. У кукурузы Петра пышные иссиня-зелёные листья. А на грядке Колобка — бледные и слабые стебелёчки. Ставить опыты с кукурузой, конечно, дело хорошее, но вот с удобрением получается всё-таки как-то несправедливо.

Сияющее голубое небо раскинулось над сочной зеленью лугов. В пронизанной солнцем вышине резвятся чибисы, оглашая землю звонкими криками.

Колобок залез на самый высокий столб изгороди. Он сидит свесив ноги и читает хрестоматию. Прогнутый указательный палец бойко скользит по коротеньким строчкам. Колобок зубрит «Лесного царя». Когда школьный инспектор приедет на Выселки, он прочтёт ему все восемь строф без запинки. «Такому прилежному мальчику не место в исправительном доме», — скажет инспектор. И все провинности Колобка съёжатся в глазах школьного инспектора до крохотного макового зёрнышка. Каждые две-три минуты Колобок закидывает голову и выпрямляет спину. Громко, как пастор молитву, бубнит он на весь выгон только что прочитанное.

Жёлтые, как масло, одуванчики подталкивают друг дружку краешками лепестков, благоговейно таращатся на мальчика и кивают солнечными головками.

Время от времени Колобок окидывает взглядом стройку. Нет, всё ещё не ушли обедать. Ровно все с ума посходили в бригаде — вкалывают и вкалывают.

Чибисы обнаружили Колобка. Они стремительно пикируют. Четыре или пять чибисов. Снова и снова повторяют они свой манёвр. Они пролетают над самой его головой. Поднятый крыльями ветер ударяет ему в лицо. «Кивит!.. Вит!.. Кивит!..» Видно, они приняли его за огромного ястреба, подстерегающего здесь на столбе сереньких птенцов-чибисят.

Колобок не в силах больше читать. И вообще этот столб неподходящее для него место. Как ещё тётя Зофи до сих пор его не приметила? Она и понятия не имеет, что её коз стережёт набитая листьями куртка.

Колобок зажимает книгу под мышку и не спеша идёт по лугу. Он дождётся полдника возле бригады. Какое-то время чибисы его ещё преследуют. Затем взмывают ввысь и, бахвалясь, кричат друг дружке о своём геройстве.

На стройке многое изменилось. Уже не спотыкаешься о разбросанные повсюду половинки кирпича. Нигде не увидишь рваных кульков с цементом.

— Привет, Ионас! Что же ты с голой спиной? Солнечный удар заработать хочешь?.. Не видел бригадира?

Ионас просеивает песок. Лопату за лопатой кидает он на грохот. Мелкий песок сыплется насквозь, а камушки скатываются вниз.

— Не знаю, кого ты имеешь в виду. Все они теперь бригадиры. Один лучше другого.

— Кхы, что за вопрос! — фыркает Колобок. — Дедушку Пича, кого же ещё! — Он нарочно говорит громко, чтобы его услышал Хольнагель. — Один дедушка Пич может здесь распоряжаться, больше никто, здрасте-пожалуйста!

— Эта табачная жвачка, — ворчит Ионас, — пусть лучше быстрее с бочкой оборачивается. Старик так же годится в бригадиры, как блоха в пастухи.

Колобок возмущён такой непочтительностью, а к тому же ещё злится, что не сумел срезать Ионаса.

Стройка хорошо продвинулась. У задней стенки уже стоят леса. И там наверху, на лесах, кладут кирпич Хольнагель и Фицнер-каменщик. Оба приноровились к лопате. Фицнер подаёт раствор, отцу Каролы остаётся только укладывать заготовленный кирпич. Проще простого. Стена растёт на глазах. Если так пойдёт и дальше, коровник закончат ещё в этом году. Но что толку, говорит себе Колобок, если из-за кладки лопатой рассыплется вся бригада? Лопата должна исчезнуть, другого выхода нет.

И чего они там наверху всё болтают? Отец Каролы ни на секунду не закрывает рта. Сразу видно, что насмехается над дедушкой Пичем. И как ухмыляется-то, лопатник!

Колобок незаметно обходит стройку. Кальдаунке кладёт боковую стенку. У него лесов ещё нет. Кирпичина — раствор, кирпичина — раствор, так работает Кальдаунке. Дело идёт хотя и медленнее, даже намного медленнее, зато Кальдаунке не перемывает косточки дедушке Пичу. Ничего дурного никогда про бригадира не скажет.

Колобок останавливается под настилом. Через щели ему видны подошвы деревянных башмаков Фицнера. Колобку слышно каждое слово.

Вот как! Фабричный потешается над кривыми ногами дедушки Пича. Они его забавляют. Так! Часами смеётся он над дедушкой Пичем. И… Нет, это уже слишком! У дедушки Пича поросячья морда? И у него растут иглы и…

Только тут Колобок догадывается, что разговор идёт вовсе не о дедушке Пиче. О совершенно другом толкуют они там наверху. Они говорят о Фырке.

— …Я ему за́мок смастерил. Знаешь, из старого ящика, а сверху пристроил башни. И что ты думаешь? Словно он только того и ждал. Не успел я забить последний гвоздь, как он уже тут как тут. Обнюхал дверку — и юрк к себе во дворец. Расположился, прямо как шах персидский какой, скажу я тебе.

— А жена? — спрашивает Фицнер. — От ежа всё-таки грязь в комнате.

— То-то и оно! Представляешь, души в зверюшке не чает. С тех пор как у нас в доме появился Фырка, и не поминает о городе. Целую катушку плёнки на него извела. Фырка смеётся. Фырка думает. Фырка плачет. Фырка ест червяка. Во всех видах, скажу я тебе. Хочет послать снимки в газету. Просто диву даёшься…

Уши Колобка горят. Он не замечает, как ему на голову шлёпаются комочки раствора. Фырка! Фырка, того и гляди, станет знаменитостью.

— …А Каролу в постели не удержишь. В одной рубашонке бегает по комнате. Всё в доме вертится вокруг чёрной поросячьей мордочки.

Колобку до смерти охота забраться на леса. Но со стороны озера доносится громыхание колёс. Это водовозка. Дедушка Пич едет, сидя на бочке.

Колобок мчится ему помогать. Отпрягает рыжую кобылу. Собирает сбрую.

— Видать, коровник-то к осени отстроите. Задняя стена растёт как на дрожжах.

По лицу дедушки Пича Колобок догадывается, что тот недоволен. Не ускользают от него и свирепые взгляды, которые старик бросает на лопатников.

— Только строят они не добротно — тяп да ляп, — спешит ввернуть Колобок. — Веришь ли, дедушка Пич, даже глядеть больно…

Рыжая кобыла переступает негнущимися ногами через дышло. Она ищет, где бы пощипать травки на Дроковом выгоне. Дедушка Пич вытаскивает из ватника книжку. Это справочник норм по кирпичной кладке. Старик листает книжку взад и вперёд, фыркает и бранится. Уж больно много там цифр.

— Я бы сперва пошабашил, — тихонько говорит Колобок, — а там видно будет, дедушка Пич.

Старик вопросительно смотрит по сторонам и извлекает из кармана часы:

— Клянусь Соломоном, уже три минуты прихватили!

Колобок дождался, пока все не ушли в будку. Тут он становится прыток, как полевая мышь. Мигом вскарабкивается на леса, перелезает через штабель кирпича. Хватает лопату. Описав круг, бежит с ней к Бычьим холмам. Теперь в бригаде опять установятся мир и согласие. И дедушка Пич может спокойно засунуть под балку в фуражной книжку с нормами.

Беспокойный человек Хольнагель. Даже после работы не отдохнёт, не посидит. То катит на велосипеде в Гинрихсфельде на собрание. То меняет поломанные черепицы на крыше. Копает, плотничает. На Бычьих холмах срубил несколько тоненьких берёзок. Что-то меряет, подгоняет. И вот из тоненьких берёзовых стволов уже готова садовая скамейка. Беленькая и складная, стоит она перед голубым домиком как игрушка.

В воскресенье Карола отдыхает на скамье. Карола не одна. Слева от неё сидит, ссутулившись, Отто; справа развалился на берёзовых стволиках Пётр.

— Поправилась, Карола? Рёбра опять целы и невредимы? — говорит Колобок. — Здравствуй.

Хольнагель мог бы сделать скамейку чуть подлиннее. Колобку уже негде сесть.

— Ослеп, что ли! — кричит на него Пётр.

Только теперь Колобок замечает у своих ног Фырку.

Колобок нагибается. Хочет взять Фырку на руки. Но вовремя спохватывается.

— О, ёжик! Ручной, должно быть?

— Его звать Фырка, — сообщает Пётр.

— Вот как, Фырка… Хорошее имя, — говорит Колобок.

Глаза Каролы смеются. Исхудавшие пальчики крутят конский хвостик.

— Это Пётр мне подарил, — говорит она. — Тайком сунул мне его в окошко.

Пётр отворачивается:

— Сколько раз я тебе уж говорил, что это не я.

— Притвора! Как будто я не знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Ты сразу сказал, что он ест мышей. Сказал или не сказал? — стоит на своём Карола. Конечно, ежа подарил ей Пётр.

Пётр конфузливо улыбается. Он больше не спорит.

Колобок шумно втягивает носом воздух. Схватить бы Фырку в охапку да убежать с ним на Бычьи холмы…

— О, Пётр, этот вон? — выдавливает наконец из себя Колобок. — Да, он любит животных. Особенно белок. Сбил тогда бельчонка из рогатки, здрасте-пожалуйста.

— А ты? Ты гнёзда разоряешь.

— Вороньи гнёзда, здрасте-пожалуйста. Одно-единственное воронье гнездо. Да и то потому, что вороны его бросили.

Колобок всё же берёт Фырку на руки. Он почёсывает ему щетинку под мордочкой.

— Мышей он небось мигом хапает?

— Плохо то, что мышей мало, — говорит Карола. — Но мы даём ему колбасу и дождевых червей.

— Вот как, и колбасу, значит? А ещё что? Ну из питья, например?

Карола улыбается Петру.

— По-настоящему, ему нужно давать козье молоко. Но он и коровье молоко любит не меньше.

— Так-так! Значит, коровье молоко…

— A y тебя не найдётся козьего молока? — спрашивает Отто.

— У меня?

— Вы же держите коз.

— Кто, мы? Может, тётя, почём я знаю… Я козами не интересуюсь.

Фырке нравится у Колобка на руках. Он принюхивается и пофыркивает, будто Колобок большущая мышиная нора.

— Да не тискай же его! — скрипит Пётр. — Еж тебе не кошка.

Колобок целует Фырку в чёрный носик. Затем сажает его на песок. Он не в силах больше слушать. Толкает садовую калитку и, не проронив больше ни слова, уходит.

У дедушки Пича перед домом тоже стоит скамья. Правда, самая обыкновенная — доска на двух столбиках. Зато на лавочке и четверо уместятся. Дедушка Пич играет на гармони. Каждое воскресенье, а частенько и в будни по вечерам он здесь услаждается музыкой. Гармонь отделана переливающимся всеми цветами перламутром. Пожелтевшие узоры украшают мехи. Во многих местах углы мехов залеплены розовым пластырем. Когда дедушка Пич растягивает гармошку, слышны шипение и свист.

— Найдётся для меня местечко, дедушка Пич?

Узловатые пальцы проворно бегают по желтоватым кнопкам. Пока левая рука продолжает играть на басах, правая ставит на землю бутылочку с полынной. Дедушка Пич исполняет свою любимую песню — песенку о марабу:

Сказал тут марабу, премудрый марабу:«Сперва глаза зажмурь, потом прижмись к нему!..»

Неожиданно в палисадник входит Хольнагель. Он раздвигает ветки сирени. На лице у него довольная улыбка. У Хольнагеля тоже музыкальный инструмент. Не аккордеон или что-либо в этом духе, а дешёвенькая губная гармошка. Колобок подвигается. На лавочке всем места хватит.

Дедушка Пич и не думает останавливаться.

Сказал тут марабу, —

поёт Колобок, —

премудрый марабу…

Хольнагель несколько раз прикладывает гармошку к губам. Но у него ничего не получается. Фабричный не знает здешних песен.

— Давай, дедушка, что-нибудь другое.

Омм-та-та… Омм-та-та… — гудят басы. Дедушка Пич переходит на другую мелодию:

В лесной прохла-а-де, в лесной прохла-а-де!..

Губная гармошка тотчас начинает подыгрывать.

Колобок зажимает уши. Какой-то кошачий концерт. Кто в лес, кто по дрова.

— Мажор, мажор, — говорит Хольнагель. — Ты должен играть в соль-мажоре, дедушка.

Дедушке Пичу дела нет до мажора. Он останавливается, лишь сыграв все строфы. Потом тянется за бутылочкой.

— За премудрого Соломона!

При каждом глотке кадык дедушки Пича подпрыгивает от удовольствия.

Хольнагель дружески обнимает дедушку Пича. И как гром среди ясного неба:

— Так куда ты, дедушка, всё-таки её дел, мою лопату?

Старик сердито поднимает на него глаза. Стряхивает с плеч руку.

— «Лопату, лопату»… Какую тебе лопату?

— Ну-ну, — успокаивает его Хольнагель. — Никто тебе голову за это не снимет. Мог же ты нечаянно прихватить её на скотный двор. А она в сене затерялась. Или валяется где-нибудь в фуражной, да мало ли где…

— Хо-хо, ещё скажешь, быки твою лопату сжевали? Может, Светлейший? А, Колобок?

Колобок не слышит болтовни дедушки Пича. Он думает о другом. Какой бы найти предлог? Надо поскорее незаметно смыться отсюда. Но он словно прирос к лавочке. Ничего не приходит ему в голову. Большим пальцем босой ноги он чертит на твёрдом песке человечков. Никто, даже дедушка Пич, не знает, что лопата для раствора висит на иве.

Отец Каролы уставился на человечков.

— Не понимаю я этого. Разве с лопатой не бойчей дело пошло? Это теперь уже всем ясно.

Дедушка Пич разошёлся с полынной.

— «Бойчее, бойчее»… — передразнивает он и дёргает подбородком, будто на него напала икота. — Одни блохастые козлы бойко скачут!

Хольнагель сдерживается. Он хочет разъяснить дедушке Пичу разницу между крестьянином — членом кооператива — и прежним помещичьим батраком.

— Что тебе было до того, соберёт ли помещик много или мало хлеба. Дают ли его коровы жирное или жидкое молоко. Тебе это было безразлично. Ты о своей коровёнке думал. Своего телка отпаивал. Свою скотину кормил да холил. И никто тебя за это не станет винить. А сейчас? И трава на выгоне, и каждый кирпич, который мы кладём… Чьё это всё сейчас, дедушка?

Дедушку Пича нечего агитировать. Вот уже шесть лет, как он в кооперативе. К чему это Фабричный клонит? Уж не намекает ли на единоличного?

— Нам же лучше, если мы раньше построим коровник, — говорит Хольнагель. — Мы от этого только выгадаем.

Дедушка Пич изображает на лице улыбку снисходительного превосходства.

— Кхы, да что ты говоришь! А если мы, здорово живёшь, ни за что ни про что выкинем на ветер тысяч сорок? На одну только водокачку. Мы тоже выгадаем? Эх ты, умник!

Отец Каролы сидит, наклонившись вперёд, широко расставив ноги. Он вертит в руках свою гармошку. Голос у него сдавленный.

— Мы строим новейший коровник, даже самоновейший. И не один, как тебе известно. Бидоны надо мыть, электродоилки прополаскивать… Вот я и спрашиваю себя: разве тут обойдёшься озёрной водой?

Мысли Колобка забегают вперёд, опережая время. Караси, головастики, чёрные пиявки вылетают из длинной насосной трубы. Что толку от такой воды, её придётся сперва процеживать через марлю.

— Кхы, тут ещё и другие причины. Совсем другие причины.

— Не знаю я никаких других причин.

— Так-таки не знаешь? А водопроводная водичка у себя в доме? Только пёрышками любовалась лиса, а сожрала гусиные ножки.

Фабричный уверяет, что заботится только о коровнике, о скотине и телятах. Но потом смущённо признаёт, что, слов нет, и людям нужна вода. Это точно. Один-единственный колодец на все Выселки, куда это годится?

Спор разгорается. Прежде чем кинуть слово, дедушка Пич пережёвывает его с едким своим курительным табаком.

— Кхы! Слышал, Колобок? Хочет у нас тут завести свои городские порядки. Ему, вишь, надо, чтоб крантик в доме воду пикал.

— А почему бы и нет?

— Ещё чего захотел, шастун тротуарный! — Дедушка Пич, скаля зубы, сжимает гармошку. — Погоди, зима придёт, мы тебе ещё печку в нужнике поставим. Хи-хи! А, Колобок?

Колобок слышит, как Хольнагель скрипит зубами. Видит, как губная гармошка ходуном ходит в его больших руках. Фабричный кипит от злости, но говорит спокойно:

— Брось комедию ломать, дедушка! Давай-ка лучше лопату!

Дедушка Пич прикидывается, будто вдруг стал туг на ухо. Он склоняет голову набок и растягивает гармошку. Как трель зяблика, выплёскиваются звуки.

Хольнагель больше не выдерживает. Он вскочил. Со всего размаха швыряет губную гармошку. Она звякает о камень. Металлические скрепы раскрылись, как створки раковины.

— Хуже, чем в балагане! Точно! — Он обрывает ветку сирени, словно она во всём виновата, и большими шагами выходит из палисадника.

Дедушка Пич сам огорошен такой развязкой. Запрокидывает голову и выливает в рот остатки полынной.

— Не стал бы я его так песочить, ей-богу не стал бы. Но когда он прошёлся насчёт единоличного… Кхы, я, мол, только о собственной скотине думаю. Слыхал, Колобок?

— Он это больше про то, как прежде было. При ротмистре.

— Брось, я его правильно понял. Будто я только о своём бычке думаю. Вот шастун, умник! Что, у меня и других дел нет, как за его лопатой гоняться? Кому оно нужно, такое… — Дедушка Пич остановился на полуслове. Медленно поворачивает косматую голову. — А ты, ненароком, не знаешь, куда девалась лопата?

— Лопата? — Колобок колеблется. — Ты о лопате спрашиваешь? Мне чего-то кажется, дедушка Пич… Да, пожалуй, она запряталась где-нибудь на Бычьих холмах. Это скорее всего, дедушка Пич.

— Хи-хи-хи… — по-бабьи смеётся дедушка Пич. — А ведь я сразу подумал. Да? Скорее всего, говоришь?

Победоносно гремят басы. На лице старика довольная ухмылка.

Сказал тут марабу, премудрый марабу…

Колобок проглотил пять чашек мятного отвара. Тётя Зофи стоит у его постели и с недоверием на него поглядывает.

— А если я отомкну велосипед, тогда, может, боли пройдут?

— Я и на велосипеде не могу ехать в школу, тётя Зофи. Вот тут больно, и тут, и тут, — показывает Колобок на живот.

Тётя Зофи приносит мешочек с горячей мятой картошкой. До девяти часов Колобок держит его на животе. Затем откидывает одеяло и бросает мешочек в угол.

— Всё прошло, тётя Зофи. Я слышал, как оно лопнуло.

Ленивой походкой Колобок бредёт мимо голубого домика. Он свистит так громко, что мужчины на стройке подняли головы. Карола уехала в школу. Окно её комнатки только прикрыто. А за окном лежит Фырка в своём деревянном замке.

Из соседнего дома вышел Ятознаю.

— Доброе утро, господин Вейссенборн! Как поживает ваш кокораутус? Что-то его совсем не видно.

Вот уже несколько дней, как Ятознаю только ждёт случая, чтобы настегать Колобка по мягкому месту. Но после такого приветствия у него рука не поднимается.

— Во-первых, по-латыни не кокораутус, а кокотраустес, как я уже тебе говорил. А во-вторых, если тебе не терпится совать нос куда не надо, так он куда-то исчез.

— Ай-ай-ай! Неужели его сцапала кошка?

— Нет, не похоже, что кошка. Мне самому ещё неясно.

— У него же был здоровый клюв. Может быть, он отогнул прутья? Я сразу подумал, что клетка слишком слабенькая для кокораутуса.

— Для кокотраустеса, — поправляет Ятознаю. — Ну хорошо. Допустим, он сам улетел. Почему же тогда прутья не согнуты?

— А он их опять выпрямил. Кокораутус — он тоже хитрый.

— Кокотраустес, — поправляет Ятознаю.

— Вот именно, я и говорю.

Колобок прохаживается взад и вперёд по улице. Выселки будто вымерли. Пяток кур сонно охорашивается в дорожной пыли. Из голубого домика не доносится ни звука.

Колобок озирается по сторонам. Ятознаю только что вошёл к Кольдаункам. Колобок бежит через садик. Вскакивает на берёзовую скамью и лезет в окно.

Мёртвая тишина. Ничто не шевелится в доме. Какой красивый замок смастерил отец Каролы! С башенками и крохотными зубцами. Окна расписаны голубой акварелью.

Колобок осторожно приподнимает крышу. Вот он, Фырка. Лежит, свернувшись клубочком, в самом дальнем теремке. Он лежит точно мёртвый. Только что иглы чуточку шевелятся от дыхания. Если б все не считали, что ежа подарил Пётр, никогда бы Колобок не забрал Фырку из замка.

Колобок заметил рисунки. Сколько их тут! Обстоятельно, не спеша разглядывает он их. Рядом с головками кошек, ящерицами и канарейками на стене красуется семь больших портретов ежа. Молодец Карола! Как похоже она нарисовала его личико, вылитый Фырка.

Колобок заворачивает ежа в куртку и тихонько ставит крышу замка на место. Он задом спускается из окна. Грязные ноги болтаются в воздухе, стараясь нащупать берёзовую скамейку. И вдруг на улице крик:

— Ну уж это из рук вон! Вот мошенник! Караул!.. Грабят!..

Ятознаю бежит по саду, загребая длинными руками как вёслами.

Колобок отпускает подоконник и шлёпается мимо скамьи. Но тут же вскакивает на ноги. Он бежит по свежевскопанным грядкам. Мчится на Бычьи холмы. Ещё долго слышит он за собой ругань Ятознаю.

В тени густой листвы ясеней Колобок разрешает себе передохнуть. От такой гонки ёж проснулся. Колобок почёсывает ему щетинку под подбородком.

— Это нам даром не пройдёт, Фырка. Засадят нас с тобой, браток, в тюрьму…

Ятознаю побывал у тёти Зофи. Он так стучал средним пальцем по кухонному столу, что чуть не продолбил в нём дырку. И при каждом слове брызгался слюной.

— Я напишу ей, — обещает тётя Зофи, — я напишу его матери. Пусть кончает с этой учёбой. Что бабе делать на школьной скамье!

Ятознаю кивает, как пёстрый дятел:

— Да, странные пошли нынче нравы.

Колобка отпускают из дому только в школу и пасти коз. А он и не против. После обеда Колобок до самого вечера сидит на кривом стволе ивы. Часто думает он о матери. Её Колобок стал взломщиком. Она не будет знать ни минуты покоя на курсах. А ведь ещё долго, очень долго, пока она станет зоотехником.

Отправляясь в школу, Колобок теперь делает большой крюк. Он прячется за живую изгородь из сирени, крадётся по склону и продирается сквозь заросли. Лишь у риги выходит он из кустов. В Выселках он не хочет никому попадаться на глаза: ни Ятознаю, ни Фабричному и особенно Кароле.

Едва он миновал ригу, как Пётр и Отто выскакивают из засады. Они преграждают ему дорогу. Отто тоже теперь ему враг.

— Ни шагу, пока не скажешь, где Фырка!

Отто предусмотрительно сунул очки в карман. И всё время моргает глазами.

— А ну, живо! — Пётр наподдаёт Колобку локтем. — Выкладывай, дружочек!

— Нет у меня Фырки.

— Он врёт, врёт! — кричит Отто. — Тебя же видели!

— Воришка несчастный! — шипит Пётр. — Единственную радость у девочки украл.

— Ничего я не крал.

Но Пётр уже набросился на него сбоку. Силы слишком неравны, Колобка повалили на землю. Он брыкает ногами, вырывается. Но Пётр уселся на него верхом. Они тузят его кулаками. У Колобка из носу течёт горячая кровь, но он не признаётся.

Держась на почтительном расстоянии от Петра и Отто, Колобок трусит за ними, вынашивая планы мести. Он выпросит у дедушки Пича старые вожжи и нарежет из них ремней. Из ремней совьёт плётку. И тогда возьмётся за них по очереди: сначала всыплет Петрику, а потом и Отто. Кхы, он им ещё покажет!..

Но чем ближе к школе, тем меньше остаётся на душе у Колобка злобы. Он плюёт в носовой платок и стирает кровь с носа. Хорошо, если никто ничего не заметит.

За партой Колобок сидит как на иголках.

Карола даже головы не повернула. Конский хвостик почти не шевелится. На затылке у неё вьются крохотные тёмно-каштановые кудряшки.

Колобок незаметно вытаскивает промокашку из тетради по арифметике. Отрывает угол с расплывшейся синей кляксой. И строчит на промокательной бумаге письмо.

Дорогая Карола!

Знаешь, что такое Пётр? Самый большой врун на Выселках. Не верь ему, он всё врёт. Не Пётр, а совсем другой принёс тебе Фырку. Он тоже живёт на Выселках; ближе к концу, где сиреневая изгородь. Если ты поймёшь свою ошибку, то ёж ещё до…

Вдруг рядом с Колобком вырастает учитель.

— Что это ты всё пишешь?

Колобок выхватывает у учителя промокашку из рук и засовывает себе в рот. Сколько ни шумит учитель, Колобок жуёт и жуёт. Сжевал всё письмо без остатка.

Учитель даже побелел от злости. Он хватает Колобка за шиворот, приподнимает его и трясёт.

— Ты что написал, говори!

Колобок безропотно даёт себя трясти. Письма всё равно не вытрясешь.

Учитель испуганно отпускает Колобка. Что он наделал!.. Поднял руку на беззащитного школьника! Запятнал высокое звание учителя!..

Колобок не смеет оглянуться. Класс гудит, как потревоженное осиное гнездо. Все они против него.

На четвёртом уроке Колобок начинает задыхаться. Он не различает больше рек на карте. Конский хвостик Каролы расплывается перед глазами. В животе резь и бурчание.

— Что с тобой, Колобок? — Учитель откладывает указку.

На Колобка надвигаются огромные роговые очки. Колобок еле держится на ногах. Его как былинку шатает между скамьёй и партой.

Учитель его поддерживает. Они вместе выходят из класса. Идут по бесконечному коридору. Пересекают школьный двор. Доходят до спортивной площадки. Тут Колобка рвёт. Утренними бутербродами и промокашкой.

— Мне уже лучше. Мне уже много лучше, господин Книтл.

Белоснежным платком учитель утирает крупные капли пота с лица Колобка:

— Идём, посидим немножко в тени.

— Всё прошло, господин Книтл. Бумага… Она была уж очень мохнатая.

«Дюдюдлюо… Дюдюдлюо…»

Вот уже несколько часов насвистывает иволга.

Колобок устроился возле кривой ивы по-домашнему. Сколотил себе скамеечку из берёзовых жёрдочек. На неё пошли только самые белые берёзки. Над скамеечкой на стволе ивы вырезано пузатое сердце. В каждой его половинке Колобок нацарапал по большой букве «К».

И родник уже не журчит без толку под листьями лопуха. Колобок выкопал перед родником пруд. (Лопатой для раствора очень легко рыть.) Пруд раза в два больше бельевого корыта. На воде плавают корки хлеба. Набухшие корки должны служить приманкой для пролетающих мимо диких лебедей. Ручной красноносый лебедь-шипун на его пруду выглядел бы недурно. Если понадобится, всегда можно немного расширить водоём.

В нижнем конце пруда водопад. Лишняя вода струйкой стекает вниз с плотины. Колобок при желании может превратить эту струйку в бурный горный поток. Надо только выдернуть из плотины лопату для раствора, и вода так и хлынет.

Фырка лакает парное козье молоко.

А Колобок сидит на берёзовой скамеечке и грезит с открытыми глазами. Большой грузовик, покачиваясь, выезжает из Выселок.

Машина доверху нагружена домашним скарбом. Между кухонным шкафом и набитой бельевой корзиной сидит девочка Карола. Одной ручкой она машет на прощание Колобку, а другой, размазывая грязь, утирает глаза.

Недолго Кароле жить на Выселках. Колобок сам слышал, как фрау Хольнагель жаловалась старой Винерке:

— Вы — другое дело, фрау Винерке. Вы с детства живёте в деревне. А мы вот никак не можем привыкнуть к вашим Выселкам.

— У каждого, голубушка, свой крест, — говорит Винерке и опять нагибается к буйно разросшейся крапиве. Голыми руками рвёт Винерке крапиву на корм. — Местечко такое, что, кажись, день-деньской только солнышку радоваться, кабы не вороньё проклятое. Летось четверых гусяток они, подлые, у меня утащили.

Вороны не тревожат фрау Хольнагель. Ей даже нравится смотреть, как большие чёрные птицы важно прохаживаются у самого её крыльца. Нет, люди — вот кто скорее отравляет фрау Хольнагель жизнь на Выселках.

— Мы и сами не понимаем почему, фрау Винерке. Но только все с первого же дня на нас косятся. Муж и тот заметил.

Колобок казнится. Это он виноват, что разыгравшийся бык помял рёбра Кароле. Это он унёс с лесов лопату для раствора, пока Фабричный, ни о чём не догадываясь, полдничал. Это он залез среди бела дня в дом и вытащил Фырку из деревянного замка. Если вороньё житья не даёт Винерке, то он, Колобок, житья не давал Хольнагелям. Сколько им пришлось натерпеться из-за него тревог и огорчений — уж это верно. Солнышко, которому здесь только и радоваться, он обратил для Хольнагелей в хмурую ноябрьскую непогоду. А разве они это заслужили? Какие бы ни были споры и раздоры в бригаде, коровник сильно продвинулся с тех пор, как на стройку пришёл Фабричный. Хочешь не хочешь, а это так.

Колобок вскакивает. Корочки вот-вот унесёт за плотину. Он бросает их обратно на середину пруда.

Колобок решил, что ему делать. Он это хорошо продумал. Теперь все пойдёт по-другому на Выселках, совсем по-другому. Люди не узнают Колобка. Итак, лопату для раствора он пока оставляет здесь, хотя бы для того, чтобы в бригаде не ругались. И Фырка не сразу возвратится в свой замок. С этим можно малость подождать. Но в остальном, начиная с сегодняшнего дня, Колобок постарается приносить людям только радость. Всем людям! И особенно Кароле, фрау Хольнагель и толстому Фабричному. Они ещё сто раз подумают, уезжать ли.

Где бы раздобыть кисть?

— Пойди ко мне, Юлька! Пойди, моя детынька! Хмельку хочешь?

Чик — и Колобок отхватил Юльке бороду.

Из козьей бороды он мастерит кисть.

Вечером Колобок крадётся на чердак. Ранней весной, когда мартовское солнце сияет над бурыми лугами выгона, тётя Зофи с фасада обновляет оконные ставни. Она это делает каждую весну. Весь год банки с краской стоят на полочке под чердачным окном. Ага, зелёная масляная краска… А вот и кирпичная — целая банка.

Колобок никак не дождётся темноты.

Он притаился за скотным двором. Оттуда слышится лёгкое позвякивание цепей. На озере крякают дикие утки.

Колобок ползёт на четвереньках к колодцу с деревянным насосом. Вот будет радость-то отцу Каролы! «Какой чудесный насос! — скажет фрау Хольнагель. — Пусть даже он не качает ни капли воды, как он сразу украсил весь дом!»

При свете луны хорошо малярничать. Ствол насоса Колобок красит в кирпичный цвет. Ручку — в изумрудно-зелёный. Если б только кисть держалась! Но она рассыпается. Колобок зажал волоски в пальцах. Крышка насоса тоже окрашивается в зелёный цвет. Днём это будет, наверно, чудо как хорошо.

Рано утром Колобок забегает на скотный двор. Быкам уже задали корм. Светлейший тоже оборачивается и глядит на Колобка. Такое впечатление, будто Светлейший не только не вырос, а стал ещё меньше.

Дедушка Пич стоит в фуражной у окна. От радости он приплясывает и хлопает себя по ляжкам.

— Так тебе нравится? Тебе нравится окраска, дедушка Пич?

— Кхы, уж чего лучше, красота, да и только. — Старик утирает слёзы с глаз. — Нет, хотел бы я знать, кто такую штуку отчубучил?

— Ты думаешь, они рады будут, дедушка Пич?

— Ещё бы! Уж он и так радовался. Всё, как кот, ходил вокруг насоса, любовался. Умора!

Колобок очень собой доволен. Его распирает от счастья, и ему трудно это скрыть.

Он загребает две полные горсти отрубей из ларя и на глазах у дедушки Пича несёт их в хлев. Первую горсть он сыплет в кормушку Наполеону, но вторую всё же несёт Светлейшему. Колобку хочется всех осчастливить.

— По-твоему, будет дождь, дедушка Пич? Над озером такая мга!

— Барометр всё падает и падает, что твой американский лунник, — говорит дедушка Пич. — Жди потопа.

— А суперфосфат ты принёс? — спрашивает Колобок. — Два пакета суперфосфата мне всё-таки понадобятся, дедушка Пич. Всего два пакетика. Уж очень плоха кукуруза.

— Как, неужто Зофи тоже посеяла кукурузу?

— Да не тётя Зофи. Это в школе. У нас опыт проводится с кукурузой. Я тебе верно говорю, дедушка Пич.

Дедушка Пич сегодня щедрый. Он молча ставит вилы у дверного косяка и идёт к сараю. С верхом насыпает дедушка Пич оба пакета из-под муки.

Колобок удобрил свою грядку. Густо-густо посыпал мокрые от росы листья. Кукурузная грядка похожа на заснеженный зимний ландшафт. Дождь мигом растворит зёрнышки удобрения. Растеньица вволю получат нужную подкормку. А учитель? Он ни за что не поверит, что это кукурузная грядка Колобка. «Нда, нда, наш Колобок!.. Надо бы ему поставить по ботанике пятёрку». Вот и господину Книтлу будет радость.

— Великое дело — краска, — подтрунивает Кальдаунке. — Не насос, а загляденье!

Ионас тоже прохаживается насчёт насоса.

— Он теперь будет и воду качать, — язвит он. — Ждёт только, чтобы краска просохла.

— «Воду… воду»! — притворно возмущается Кальдаунке. — Кабы это был простой насос. От простого больше и требовать нечего. А этот? Гляди, красота какая! По меньшей мере пиво, а то и полынную. — Чёрные усики Кальдаунке подрагивают от удовольствия.

Хольнагель молчит. С тех пор как Колобок утащил у него лопату для раствора, он опять работает мастерком. Внутри у него всё кипит, но он не подаёт виду. Хольнагель подозревает Ионаса. Однако прямых доказательств у него нет. Раскрасить насос с таким же успехом мог и Кальдаунке или ещё дедушка Пич. С них станется.

В обеденный перерыв — Хольнагель уже направлялся на стройку — навстречу ему попадается Колобок. Как тут Колобку удержаться? Прислонившись к штакетнику, он выпаливает:

— Насос-то неплохо получился. Сразу всё повеселело.

Отец Каролы остановился. По лицу его не заметно, чтобы он радовался.

— Что верно, то верно. Все Выселки развеселил!

— Зелёный и кирпичный очень хорошо друг к другу подходят, — говорит Колобок.

— Ты находишь?

И вдруг щёлочки глаз у Хольнагеля округляются. На куртке Колобка он обнаружил красное пятно. Пятно с монету в две марки, но не такое круглое.

Хольнагель кидается к мальчику, хватает заложенные за спину руки. Пальцы перепачканы красной и зелёной краской. Как Колобок ни тёр утром руки, масляная краска не отмылась.

Колобок подставляет ладони и лукаво улыбается:

— Я хотел, чтоб тайно, вроде как гномы в сказках.

— Так это ты насос?..

Колобок кивает:

— Всё сам, господин Хольнагель.

Хольнагель отпускает руки мальчика. Взгляд его скользит вниз по штанам до босых ног и затем так же медленно ползёт вверх до торчащих ёжиком волос — так по крайней мере кажется Колобку. Будто солнышко взошло на лице Фабричного. Из глаз его брызжет радость.

— Так ты, значит, задумал и… — Хольнагель увлекает Колобка в сад. Оба стоят перед насосом и радуются. — Знатный насос получился. Точно. Покрашен-то как!

Колобок видит приставшие к насосу козьи волоски. Когда краска просохнет, он их отколупнёт.

— И никто тебя не надоумил покрасить насос?

— Никто.

Они садятся рядышком на берёзовую скамью. «Должно быть, насос уж очень хорошо получился, — решает про себя Колобок. — А то стал бы Фабричный тут рассиживать со мной в рабочее время. Он насчёт этого у какой строгий! И чего он всё на меня глядит?»

— А что делает твой отец? Он тоже в кооперативе?

— У меня только мать, — говорит Колобок. — Но я дружу с дедушкой Пичем.

— Так. А твоя мама? Я хочу сказать, где она работает?

— Работает… Она сейчас больше головой работает, господин Хольнагель. Учится на сельскохозяйственных курсах.

— Как? Так ты сын товарища Пеншелейн?

— Сын, — с гордостью произносит Колобок и принимается засучивать длинные, не по росту, штаны. — А вы что, её знаете?

— И да, и нет, — говорит Хольнагель. Видеть он её ещё не видел. Но много слышал о фрау Пеншелейн от председателя и других товарищей. — Вот так оно и бывает. Что ни день встречаешься с человеком, а не знаешь, с кем имеешь дело. Точно.

— Точно, — повторяет за ним Колобок. — А что сказала ваша жена о насосе? Ей хоть немножко стало нравиться на Выселках?

— Я ей сейчас же расскажу, кто нам устроил этот сюрприз.

— Она уже больше не хочет обратно в город?

И у Хольнагеля карие глаза. Хольнагель смеётся.

Он отвечает не сразу. Лезет в карман своей белой робы и достаёт палочку мятных лепёшек. Оба сосредоточенно сосут.

— Тут, знаешь, такое дело. Поначалу, понимаешь… — Они достают себе из целлофановой обёртки ещё по лепёшке. — Поначалу всё кажется довольно-таки мрачным. Тут не ладится, там не ладится. Одна трудность вырастает за другой. И надо подняться на цыпочки, если хочешь поверх них что-то разглядеть. А на цыпочках-то, сам знаешь, не очень-то крепко стоится. И вдруг, когда меньше всего этого ждёшь, сквозь сплошные тучи, откуда ни возьмись, пробился тонюсенький солнечный луч. И вот всё разом выглядит уже иначе.

— Значит, вы остаётесь здесь жить?

— Во всяком случае, пока бригада не станет на ноги, — говорит Хольнагель. — Не то мама твоя вернётся с учёбы, а у коровника ещё только одни стены. Кому охота, чтобы его потом ругали?

— Так вы считаете, коровник к тому времени будет готов?

— А ты что думал? Мы и второй, наверно, закончим.

— Вот это да! Вот это я понимаю! Жаль только, что он недобротный.

Хольнагель не понимает. Он спрашивает, что же такого в коровнике недобротного. Но как Фабричный ни допытывается, Колобок не говорит.

— Оставим это, господин Хольнагель. Может, как-нибудь в другой раз. Давайте лучше ещё немножко порадуемся на насос.

Трудно сразу всем угодить. Тётя Зофи встречает Колобка громкими воплями. Она узнала краску на насосе. И одеяло своё Колобок всё вымазал.

— Каждый день новый сюрприз. Ну погоди, я написала матери! Упрячут тебя в исправительный. Не хочу больше нервы себе трепать.

И за Юльку тётя Зофи ругается: коза опять плохо доится.

— А как бедняжка выглядит? Хворая совсем. — Тётя Зофи несколько раз обходит вокруг козы. — Что-то с животиной не то. — Она не замечает, что у Юльки нет бороды.

Красноносые лебеди так и не прилетели. И даже ни один дикий селезень не позарился на плавающие в прудике хлебные корки.

Но можно приманить других птиц. Не обязательно же им в воде плескаться. Колобок смастерил себе из гибкой ивовой коры дудку. Он сидит в развилке кривой ивы. Ку-ку… Ку-ку… Дудка призывно кукует, а Колобок погружён в сладкие мечты. Два года незаметно промелькнули. Мать уже давно зоотехник. Колобок свой человек в коровнике, входит и выходит когда вздумается. Он знает всех коров и даже на лугу, где скотина толчётся, как муравьи в муравейнике, может сказать Кароле кличку и возраст каждой. «Вон та? Это Розали́! Она по третьему телёнку. А эта вот, да, да, с белой шеей — это Тоска́ния, жирномолочная корова…» Пётр и Отто молча сидят на прясле и хлопают ушами. Их завидки берут. А Карола только ахает и диву даётся. «Как это ты узнаёшь, когда тут столько коров?» Колобок кладёт руку на круп Тоскании. «Надо смыслить в скотине, а не смыслишь — не берись. Всё перепутаешь: и жирность, и возраст, и сколько у коровы телят было. Не всякий смыслит в скотине». Ку-ку… Ку-ку… Кук…

Дудка внезапно смолкает. Из-за кустов можжевельника выступила девочка. Дудка заманила сюда Каролу.

Попав на прогалину, девочка удивлённо озирается. Несколько раз она окидывает взглядом иву. Ведь только что тут куковала кукушка…

У Каролы под мышкой блокнот для рисования. Он так велик, что его не засунешь ни в один школьный портфель. А в руке — с десяток карандашей. Лотт и Юлька вытягивают шеи и обнюхивают платье-цветок.

Колобок застыл, как мушловка. Притаился. Листья ивы поблёскивают, будто серебряные рыбёшки. «Тухлый пастух! Тухлый пастух!» — шушукаются они. Колобок боится даже ноги подтянуть. Садясь перед ним на парту, Карола двумя пальцами будет зажимать себе нос.

— Фырка! — доносится снизу радостный возглас. — Мой Фырка! Мой маленький черноносик!..

Чуть встопорщив иглы, Фырка бежит вперевалку навстречу девочке.

Кароле нравится на ивовой прогалине. Она гладит Фырку и всё поглядывает на кривую иву. Что такое? Неужели она его заметила? Нет, она усаживается на берёзовую скамеечку. Босые ноги Колобка почти над самым тёмно-каштановым конским хвостиком.

Колобка так и подмывает плюнуть в серёдку белого листа блокнота. Но он тут же спохватывается. Хоть прирастёт к дереву, но не пошевельнётся. Но что это она рисует? Колобок внимательно следит за ложащимися на бумагу толстыми штрихами.

Круглая, как шар, голова мальчишки. Уши оттопырены, как дужки супницы. Шея тоньше метловища. Странная модная картинка! Ещё несколько штрихов и точек, и вот уже Карола жирными печатными буквами пишет над рисунком: К, потом О, потом Л и снова О…

На бумагу шлёпается плевок.

Карола вскакивает. Она хохочет и дразнится, как сорванец-мальчишка. Пытается стащить Колобка с дерева. Колобок отбрыкивается от цепких рук девочки. Он не может слезть. Он сидит на вырезанном в коре сердце — символе дружбы. Карола сразу заметит сердце. Наконец-то девчонка отстала. Пучком листьев она стирает слюну с листа. Но теперь ей надо знать, чьи это козы.

— Какие козы? Ах, вон те?

Карола не зажимает носа. Она в восторге от коз. Лотт и Юлька и грациозны, и милы, и потешны, просто прелесть!

— Рисовать их, может, и хорошо! — кричит сверху Колобок. — Рисовать, может быть. Но в остальном… между нами говоря, это самые надоедные твари.

— Ты их пасёшь?

— Кхы, я? Пасти коз? Скажешь тоже!

— Но они ведь на цепочке.

— Понятия не имею, кто их привязал.

Карола снова уселась на берёзовую скамеечку. Она отрывает лист с портретом мальчика и принимается за новый рисунок. Она рисует голову козы.

«Теперь или никогда», — решает Колобок и спрыгивает вниз. Он садится рядом с девочкой и косится на рисунок.

— Рисуй Лотт. Она ещё с бородой.

— Какие у них изящные ножки, — говорит Карола.

Колобок недоумевает. Как могут ей нравиться козы? А Карола не перестаёт восхищаться. Уж не Лотт и Юлька режут им уши своим меканьем, а два редчайших экземпляра животного мира. По меньшей мере уроженки джунглей.

— А ты не находишь, что они какие-то несуразные? Я хочу сказать, что ноги у них уж очень тонкие.

Карола этого не находит.

— Ты когда-нибудь видел борзую? — спрашивает она.

Колобок знает пастушьих собак и собак, которые сидят на цепи. Он мог бы перечислить двадцать знакомых собак. Но среди них нет ни одной борзой.

— Борзая — она может бегать наперегонки с поездом, — утверждает Карола. — А отчего? Только оттого, что у неё тонкие ноги.

— С поездом, говоришь? Вот это да! Ну, а куцый хвост? Ты не находишь, что хвост у козы слишком короткий?

Карола и этого не находит. Про себя Колобок вынужден с ней согласиться. Он не может себе представить Юльку с толстыми ногами и длинным, как у коровы, хвостом. Никак это у него не получается.

Колобок встаёт и обламывает зелёную ветку. Он держит ветку над рогами Юльки — один у неё короче другого.

— Служить! — приказывает он.

И Юлька послушно становится на дыбы.

— Какая смышлёная! — Карола поражена. — Ты мог бы выступать с ними в цирке.

— Да, ты думаешь?

Колобок берёт банку из-под консервов. Сейчас он покажет Кароле, как доят коз. Карола даже оцепенела от почтения. Впервые в жизни девочка видит, как из вымени брызжет молоко. Она слов не находит. По другую сторону стоит Фырка. Для него это не новость. Принюхиваясь, он жадно шевелит носиком.

— Теперь я знаю! — хлопает в ладоши Карола. — Теперь я всё знаю.

— Что ты знаешь?

— Насчёт Фырки. Я догадалась.

Оба смотрят, как ёж лакает парное козье молоко.

— Ты можешь получить его обратно, — говорит Колобок. — Я тебе его дарю. Но уж этот Петрик! Ты его ещё не раскусила. Рядится в чужие перья и расхаживает, как индюк. Если б ты ещё подумала на кого другого… Ну что ты стоишь, Карола? Садись-ка лучше на скамеечку.

Колобок снимает куртку, как бы невзначай набрасывает на сук. Наконец-то сердце прикрыто.

— Обе модные картинки хороши, — хвалит он. — Что надо! Только вот к чему эти точки? Будто рой мух засидел мальчишке лицо. Точки портят всю картинку.

— Точки должны быть, — говорит Карола, принимаясь рисовать новую голову козы. — Надо, чтобы всё было как в натуре.

— Так, так. Как в натуре.

Голова козы как в натуре. Но голова мальчика с ушами-дужками… Колобка одолевают сомнения. Неужели мухи так засидели его за ночь? Сегодня утром он не стал особенно размываться.

Вода в пруду прозрачна, как стекло. Колобок делает вид, будто высматривает рыбок. А на самом деле уставился на своё отражение. Прежде это ему никогда не приходило в голову. Пробегающая по воде рябь растягивает лицо, и на Колобка глядят какие-то сплюснутые рожи. Точки всё же ясно видны. Сколько их на носу! Это не мушиные следы, а веснушки. Они рассыпаны густо-густо. И ещё устанавливает Колобок: уши-дужки на картинке тоже точь-в-точь как в натуре. Просто не верится, но уши торчат, будто хлопушки для мух.

— Ты что-нибудь уронил, Колобок?

— Я? Ничего я не ронял. Мне показалось, что там мальки. А мне как раз нужен живец для щук.

— Там водятся рыбки?

— Ничего там нет. Я ошибся.

У Колобка сердце от горя разрывается. Оказывается, природа не наградила его красотой.

Кароле нравится под кривой ивой. Она дала Колобку лист из блокнота и объясняет, как нарисовать рогатую голову козы.

На бумагу ложатся жёсткие, неровные линии. В самом деле получается морда козы. «А вдруг и я стану художником мод?» — размышляет Колобок. Он рисовал бы тигров, слонов и советские лунники. И дедушку Пича тоже срисовал бы. Как тот стоит со своими быками. Набил бы на картину золотую раму, а в нижнем уголочке написал: «В память о старой дружбе от твоего Колобка, знаменитого на весь мир художника мод». Дедушка Пич расчувствуется и трижды высморкается в платок. Снимет со стены картину с красивыми русалками и вместо неё повесит над диваном собственный портрет. Уж это как пить дать.

Карола с недоумением глядит на рисунок.

— Что ты делаешь? — восклицает она.

Вот так так! Замечтавшись, Колобок пририсовал козе веснушки.

Карола может часами корпеть над рисунками, ей это нипочём. Взгляд её блуждает вверх и вниз. От бумаги — к козам, от коз — к бумаге. Кончик языка тоже хочет видеть, как получается голова козы. Он с любопытством высовывается из уголка губ. А Колобок не может всё рисовать и рисовать. У него начинает ломить спину и руку сводит.

— Я думаю, не посадить ли в пруду водяные лилии? — говорит Колобок и откидывается назад. — Лилии и жёлтые кувшинки.

— Можно туда и рыбок пустить, — говорит Карола. — Вуалехвосток. У дядюшки Точкова целых пять вуалехвосток.

Колобок не жалует рыб, которые щеголяют в вуалях. Ему подавай что-нибудь посущественнее. Парочку щук, зеркальных карпов, недурно бы также заиметь нескольких жирных угрей.

Карола и Колобок стоят у прудика. Они никак не договорятся, каких же туда пустить рыбок. И вдруг Карола вытаскивает из запруды лопату для раствора. Она потрясает ею, как турецкой саблей… Каролу не узнать. Лицо пышет гневом и возмущением. Она вся дрожит.

— Я не украл! — кричит Колобок. — Я только припрятал её, здрасте-пожалуйста!

— Ты лжёшь! Ты украл её со стройки! — У Каролы на глазах слёзы.

— Лопату нужно было убрать, — рассудительно говорит Колобок.

— Да! А ты знаешь, что это за лопата? Знаешь?

— Знаю. У дедушки Пича из-за неё одно только расстройство. Вот какая это лопата.

— «Дедушка Пич, дедушка Пич»!

— Он бригадир, здрасте-пожалуйста!

— Хорош бригадир! Тянет назад всю бригаду!

— Кхы, это дедушка Пич тянет? Ух, насмешила! Про кого другого скажи, только не про дедушку Пича. Кто каждый день воду возит? Кто привёз лес и ящики для раствора? А о быках кто, кроме него, заботится?

— Но он против методов, — говорит Карола.

— Это да, — соглашается Колобок. — Против. Не уважает он новые методы. А почему? Ты вот скажи, почему не уважает? Потому что от них одни раздоры. Видала, как получилось с лопатой? Пошли споры и ссоры. Вот, поверь мне, Карола, не мог я на это глядеть.

— Значит, ты признаёшься?

— В чём?

— Что украл лопату.

— Да пойми же, Карола! Только чтобы они не ругались. Только из-за того.

Карола не желает понимать. Она не желает отдать Колобку лопату. Она пойдёт к отцу и всё ему расскажет.

Нет больше пруда. Вся вода ушла. Родник опять журчит среди камней. Карола в испуге прикусила губу.

— Ну и ладно, — говорит Колобок. — Не пустим рыбок, и баста. Забирай лопату.

Девочка колеблется.

— Пожалуйста, неси, неси её на Выселки.

Карола передумала. Она становится на скользкие камни и медленно втыкает лопату обратно в запруду. Пусть Колобок сделает другой щит для плотины. А пока Карола оставит лопату. И отцу ничего не скажет.

Такой неожиданный оборот подействовал на Колобка. Он тоже готов идти на уступки.

— Так и быть, пиши дядюшке Точкову. Пусть пришлёт парочку своих вуалехвосток. Мы пустим в пруд мальков и вуалехвосток. Я согласен.

Дедушка Пич огонь и воду прошёл. Поездил по белу свету. Весь Мекленбург вдоль и поперёк исходил. Даже во Франции побывал. Когда дедушка Пич вспоминает Францию, то слышит, как грохочут пушки. Видит огонь. Взлетает земля. И лицо у него делается таким же серым, как всклокоченные волосы.

Богатый жизненный опыт у дедушки Пича. И он не дрожит над своим богатством, не скаредничает. Делится им с кем угодно. Каждому даст совет, ото всего знает средство. Может быть, у дедушки Пича найдётся средство и против его, Колобка, природных недостатков.

Когда Колобок входит на скотный двор, дедушка Пич задаёт быкам вечерний корм.

— Но, Чернолобый!

Бычки зарылись мордами в кормушки. Им некогда оборачиваться на Колобка.

— Ты Наполеона забыл, дедушка Пич.

Что это значит? Наполеон больше не получает корм из кооперативного ларя. Для него корм припасён в отдельном мешке. Длинном, узком мучном мешке. Вот так так! Наполеону насыпают только простую норму?

— Это же единоличный, дедушка Пич.

— Кхы, так что мне — за ним особо ухаживать? Такой же бык, как все.

Покачивая головой, Колобок идёт за стариком.

— Я не хочу вмешиваться, дедушка Пич. Но ты всё-таки пересаливаешь со своей честностью.

Дедушка Пич только бурчит себе что-то под нос. Не желает он ничего слышать о честности. Он берёт вёдра. Надо ещё скотину напоить. Колобок качает и считает вёдра с водой. Уже двадцать три ведра отнёс дедушка Пич. А всё мало. Он таскает и таскает. Вода выплёскивается ему за голенища сапог. Сколько же воды перетаскал за свою жизнь дедушка Пич? У него даже ноги выгнулись дугой.

Колобку хочется сказать дедушке Пичу что-нибудь приятное.

— Не думаю, чтоб у него что-нибудь вышло с новой модой. А уж если мы напустим рыбок, лопата так и застрянет там наверху.

Старик не понимает.

— Я о Фабричном.

Дедушка Пич безнадёжно машет рукой.

— Лопатник новую смастерил.

— Как? Новую лопату для раствора?

— Все они у него на поводу. Ионас отказался просеивать песок. Кричит, что с лопатой и он может класть кирпичи. Подручных требует. Уж и не знаю, чем всё это кончится.

Они стоят в хлеву и философствуют. Хорошо жилось бы на свете без этих новых мод и изобретений.

— Даже представить себе трудно, дедушка Пич. Никто не огорчался бы. Никто не разбивал бы губных гармошек о камни. Люди говорили бы друг другу одно только приятное. И всё улыбались бы и улыбались…

Только одну машину, размышляет Колобок, одну-единственную, нужно бы ещё изобрести. Последнюю. Машину для носки воды.

Дедушка Пич говорит:

— Изобретения — это дело такое. Тут различать надо.

Электрический свет — пожалуйста, он ничего против не скажет. Или взять гармошку, или ещё, скажем, карманные часики. Такие изобретения никому крови не портят. Они изобретены на радость всему роду человеческому. А вот есть изобретения — ну, скажем, к примеру, зажигалки. Дедушке Пичу ко дню рождения — ему стукнуло шестьдесят четыре года — подарили зажигалку. Блестящая, ладная такая штучка. Вообще-то дедушке Пичу зажигалка ни к чему. Дедушка Пич не курит, а жуёт табак. Но уж коли у него завелась такая диковинка, так она должна с первого раза огонь высекать. Этого-то с неё можно требовать? И что же изобретение? В тот же день стал он большим пальцем колёсико крутить. Чирк! Фитиль-то весь и вылез. А дедушке Пичу легче десять блох поймать, чем просунуть фитиль в зажигалку. Если же и фитиль и кремень в порядке, то уж непременно бензин вытек. А он чиркает да чиркает… На днях у дедушки Пича из зажигалки пружинка выскочила. Где такую мелкоту разглядишь! Должно быть, в щель попала между половицами. А откуда дедушке Пичу взять новую пружинку?

— Кхы, мало, очень мало таких изобретений на свете, что людям одну только радость доставляют, вот оно что!

— Да, дедушка Пич, от многого ещё не найдено хорошего средства. Взять хотя бы, ну, скажем, к примеру, веснушки. Ты слышал, чтобы кто-нибудь изобрёл верное средство от веснушек?

Старик с секунду глядит на вопросительно поднятое к нему мальчишечье лицо. В глазах дедушки Пича зажигается лукавый огонёк.

— От веснушек? Ну, на это есть средство. И даже очень верное.

— Правда, дедушка Пич?

Сколько дедушка Пич себя ни помнит, средство это всегда существовало. И в большинстве случаев от него был прок.

— И что же это за средство такое?

— Народное больше, — говорит дедушка Пич. — Но самое что ни на есть верное, всё как рукой снимет. — Дедушка Пич шепчет Колобку на ухо название чудодейственного средства.

— Как? Просто навозная жижа?

— Не целое же ведро. Хватит и нескольких капель. Натрёшь вечером нос навозной жижей, а на утро веснушек как не бывало. Вот клянусь премудрым Соломоном!

Поздно вечером Колобок крадётся с пузырьком на скотный двор. Прежде чем приняться за косметику, он завешивает окно спальни простынёй. Из кармана вытаскивает старую резинку от стеклянной консервной банки. Если уж заниматься собой, то как следует. Резиновый круг он натягивает на голову так, чтобы прижать уши.

На уроках Карола будет то и дело макать ручку в чернильницу Колобка. И при этом незаметно восхищаться его красотой. Неужели это тот самый безобразный деревенский мальчишка, что вчера сидел на иве? Средство от веснушек Колобок применяет в точности, как советовал дедушка Пич. Трёт и трёт, пока в пузырьке ничего не остаётся.

Ах, дедушка Пич, дедушка Пич! Какое же средство ты мне присоветовал! Разве я когда сделал тебе что-нибудь плохое, дедушка Пич? Лицо у Колобка багрово-красное. Глаза опухли. Кожу зудит, и жжёт, и щиплет. И хоть бы одна веснушка исчезла! Ох, дедушка Пич! Резинка от стеклянной банки тоже не помогла. Хуже того. Уши расходятся, как створки ворот. А на лбу остался след, будто глубокий шрам. В голове шум и точно молотком стучат.

Карола складывает ладошки.

— Ты захворал, Колобок?

Пётр и Отто тоже подходят:

— Сразу видно, у него жар.

— Оставайся дома, Колобок. Мы объясним господину Книтлу.

— Скажем, что у тебя краснуха.

— И озноб.

— Это больше похоже на свинку, — считает Пётр. — Рожа-то какая красная!

— У тебя у самого рожа, — огрызается Колобок. — И никакая это не свинуха. Вот на спор!..

Учитель хочет отослать Колобка домой. Диктант они напишут и без него. Прежде всего здоровье.

— Да это же пустяк, господин Книтл. Слепень укусил. И больше ничего.

— А полоса на лбу? — говорит Хаберман. — Может, у него заражение крови.

Учитель крутит голову Колобка и так и эдак. Странно, очень странно! И на ушах полоса.

Но Колобка в этот день ожидает ещё один сюрприз.

Барометр дедушки Пича, видно, тоже из ненадёжных изобретений. Дождя ни капли. Густые тучи прошли стороной далеко за озером.

Школьники столпились перед кукурузной грядкой Колобка. Ни одно растеньице не вынесло удобрений.

Бледно-жёлтые стебли кукурузы бессильно склонили свои метёлочки. Листья все в дырах, будто грядку побило градом. Кое-где ещё поблёскивают крупинки суперфосфата.

— Прочти вслух, что тут написано на табличке.

— Там написано «не удобрена», господин Книтл.

— Опыт пропал, — говорит учитель. — Это ты, Колобок, сыпал удобрения?

— Я, господин Книтл. Не мог я глядеть, как кукуруза чахнет.

— Так, так! Ну, тогда тебе придётся поглядеть, как я тебе поставлю единицу по ботанике.

Скоро Международный день защиты детей. Учитель ходит взад и вперёд между партами. Но вот он остановился и протирает роговые очки.

— Да, о Детском дне. В этом году мы не будем праздновать Детский день в Гинрихсфельде…

Что? Что такое? Не праздновать Детский день?

— Дайте же мне договорить. Мы не будем праздновать Детский день в Гинрихсфельде, мы отпразднуем его на Выселках. Вместе с гакельфордцами. Я так и доложил совету общины.

У нас на Выселках? Колобок ушам своим не верит. А где же будет угощение? На скотном дворе, что ли?

— Кооперативные грузовики и фургоны отвезут детей и родителей на Выселки, — говорит учитель Книтл. — Такое принято решение.

Праздник состоится на Дроковом выгоне, и надо будет его хорошо украсить.

Пётр сразу же вылезает с хвастливой речью:

— Мы берём это на себя. Пионеры Выселок всё подготовят. Мы торжественно обязуемся, господин Книтл.

Колобок стучит пальцем по лбу. Достаточно небольшого дождя, и тогда прощай угощение. Да и вообще! Его не устраивает, чтобы все прикатили на Выселки. Он уже представляет себе Ятознаю на празднично разукрашенном выгоне. Ятознаю будет ходить от стола к столу и распространять про него всякие небылицы.

А Пётр носится с грандиозными планами. Через весь выгон он собирается протянуть крест-накрест гирлянды из цветных флажков. Они подготовят целую программу. Ребята с Выселок будут петь и читать стихи.

Колобок помалкивает. Не станет он ничего петь с Петром. У него свои планы…

Из кухонного шкафа тёти Зофи он утащил большую горсть соли.

— Пошли, Юлька. Мы разучим с тобой к Детскому дню сенсационный номер.

Колобок натирает ладони солью. Юлька принюхивается и начинает жадно лизать соль. Колобок может повернуться куда угодно, Юлька от него не отходит ни на шаг.

Колобок забирается вверх по стволу кривой ивы.

— Пошли, Юлька! Это же совсем просто. Ну, иди же!

Юлька стоит у ивы и мекает.

— Ну, давай, давай! Какая же получится сенсация, если у тебя уже сейчас душа в пятки ушла? Давай, давай!

Страсть к соли и страх вступают в единоборство. От страха ноги козы будто налиты свинцом. Зато соль тянет её за собой, как верёвка. Юлька встала на ствол ивы. Она стоит, раскорячив ноги. По телу козы пробегает лёгкая дрожь.

— Браво, Юлька! Браво!

В награду Колобок даёт Юльке трижды лизнуть солёную руку.

— Вперёд, Юлька. Ещё шажочек!

Коза неуверенно ставит сперва одну ногу, затем другую. Копытца судорожно цепляются за шероховатую кору. Жёлтые глаза испуганно мерцают.

Опять ей разрешается лизнуть руку. Для начала хватит.

Колобок соскакивает. Юлька по-прежнему беспомощно стоит на кривом стволе ивы. Она косится на землю и жалобно блеет.

— Гоп! — кричит Колобок. — Прыгай же, гоп, гоп!

Юлька никак не решается спрыгнуть. Она осторожно пятится. И только почти у самой земли прыгает.

Так они часами тренируются. Пока Лотт щиплет зелень и набивает себе брюхо, Юлька готовит «смертельный прыжок». Страсть к соли пересилила страх. Юлька отважно взбирается до первого большого сука и без колебания, описав в воздухе дугу, спрыгивает на землю. Колобок в восторге от такой её смышлёности.

Они устроили себе небольшую передышку, а тут вдруг Карола выглянула из кустов. Пусть подходит ближе. Колобок предусмотрительно прибил над сердцем рисунок с головой козы.

Карола вытряхивает книги и тетради из школьного портфеля.

— Почему ты не пришёл! Мы сидели на камне и разучивали песни.

— Я слышал. Пётр горланил, как гусак. Что? Вы сидели на Чёртовом камне?

— На камне перед лугом.

— Та-а-ак! Тебе, значит, мало того, что стряслось. Вот увидишь, Детский день сорвётся из-за дождя!

— Почему сорвётся?

— «Почему, почему»! Потому что это Чёртов камень, господи боже мой! Наполеон бы тебя никогда не тронул, если б тебя не угораздило сесть на Чёртов камень.

Карола не верит.

Они бегом спускаются с Бычьих холмов.

Колобок трижды сплёвывает через левое плечо.

— Вот, здрасте-пожалуйста! Видишь, конское копыто. А там? Да, да, эти вот трещинки!

— Как паук.

— Ерунда, это гусиная лапа. В Вальпургиеву ночь нечистая сила на нём пляшет. Дедушка Пич своими глазами видел.

Карола смеётся и острит. Вот уж никогда бы не поверила, что на Выселках водятся черти.

Они возвращаются к кривой иве.

— Я сам не верю во всякую чертовщину, но с Чёртовым камнем вправду дело нечисто. Спроси хоть у старой Винерке. Вот помяни моё слово, на Дроковом выгоне нас наверняка захватит проливной дождь. И как раз когда начнётся угощение.

Хорошо, что Карола прихватила блокнот.

— Нам нужно нарисовать плакат, Карола. «Сенсация Детского дня! Юлька, коза-гимнаст, взбирается на дерево и совершает смертельный прыжок».

Карола с недоверием глядит на него.

— Здрасте-пожалуйста, я могу продемонстрировать.

Колобок натирает ладонь солью и отвязывает Юльку. Всё идёт гладко, как в цирке. Юлька бесстрашно следует за ним до первого сука. Колобок даёт ей лизнуть соли. Потом спрыгивает.

— Алле-гоп! — протягивает он Юльке руку. — Прыгай, Юлька! Алле-гоп!

Коза напруживается. И прыгает. Колобок отвешивает поклон и даёт Юльке слизать всю соль с руки.

— Как это ты её выдрессировал?

— Это искусство, — говорит Колобок и складывает губы трубочкой. — Вот Пётр, например. Ему даже кошки на дерево не заманить. Можешь мне поверить.

Карола непреклонна. Сперва они должны решить задачки по арифметике и выучить географию. А потом уж рисовать афишу к Детскому дню.

Веснушки на лице у Колобка размножаются, как тля на листьях сливы. Да и уши далеки от идеала красоты. Однако Колобок и Карола стали такими друзьями, что водой не разольёшь. Колобок заходит за Каролой по пути в школу. Они вместе кормят Фырку. Вот и сейчас Колобок выхватил у Каролы из рук ведро и бежит вперёд к колодцу дедушки Пича.

Что только не приходит в голову городским девчонкам! Карола хочет знать, какой глубины насосный колодец.

— Очень глубокий, — говорит Колобок. — Метров сто, если не больше.

— Сто метров?

— Плюнуть, так минут пять ждёшь, пока услышишь всплеск. А там ещё вода! Дно и того глубже.

Карола сомневается.

— Здрасте-пожалуйста! — говорит Колобок. — Можешь сама проверить.

Дедушка Пич накрыл сруб толстыми досками. Когда по ним ступаешь, доски ходят вверх и вниз. Колобок отгребает песок и вытаскивает две доски. Вот так так! В колодце дедушки Пича вода всего в каком-нибудь метре от края. Колобок может дотянуться до неё рукой.

— Жаба! — визжит Карола. — Вон там! Вон она!

Даже не верится. Два выпученных глаза уставились на них из воды. «Навозная яма это, а не насосный колодец! — ругается про себя Колобок. — Если б глубина была сто метров, Карола ни за что бы не разглядела лягушиных глаз».

— Держи меня за ноги, а то ещё перетянет!

Карола судорожно сглатывает. Её даже всю передёрнуло. Не станет она больше пить колодезную воду — всё равно, сырую или кипячёную. Она видит, как Колобок водит по воде рукой. Ай! Лягушка проскользнула у него между пальцами. Ищи теперь! Чёрная пасть колодца поглотила её. Но ведь лягушка не может без конца находиться под водой. Колобок терпеливо ждёт.

— Подумаешь, лягушка! Самое что ни на есть чистое существо. Приехала бы ты два года назад в Гинрихсфельде, когда там ещё не провели воду. Ты даже представить себе не можешь, чего только не было у них в колодцах. Большие жирные водяные крысы, кольчатые ужи… В насосном колодце Дюнке утонула чёрная кошка. — Всё это выдумки, но Колобок рассказывает, чтобы успокоить девочку. — А в Гакельфорде…

Ага! Лягушиная королева подплывает. Величественно отталкивается она задними лапками. Ну погоди же, красавица, погоди!.. И вот уже лягушка лежит на досках настила. Да это великанша! Никогда ещё Колобок не видывал такой большой лягушки.

Но солнечный свет и тепло ей не по нутру. Она неуклюже скачет в крапиву.

«Как знать, — думает Колобок, — может, она и в самом деле лягушиная королева?»

Немного погодя Колобок появляется на скотном дворе.

— Вот увидишь, дедушка Пич, скоро все Выселки умрут от жажды.

Старик отскабливает копыта Чернолобому. Он задумал вычистить всех быков до блеска, как Наполеона. Начал он с Чернолобого.

— У других — да. Ещё с месяц такой погоды, и все колодцы пересохнут. У других — не скажу. Ну-ка, Чернолобый, повернись… А у нас ничего. У нас колодец что надо. Вода-то с Бычьих холмов. Да ещё озеро под боком.

— Лягушачья моча это, — вскипает вдруг Колобок, — а не вода питьевая!

Впервые Колобок по-настоящему разозлился на дедушку Пича. Его бесит благодушие, с каким дедушка Пич продолжает скрести Чернолобого, довольная ухмылка старика, беззаботность. А тут ещё подспудная мысль: вот уж верно, прекрасные средства знает дедушка Пич от веснушек!..

— Лягушачья моча? — говорит старик. — Это в озере, что ли? Кхы, так кто ж тебе велит брать воду спереди, из Жабьего рва. Тогда конечно.

— Подумай только, дедушка Пич! Снял я доски. А там сплошь жирные склизкие лягушки.

— Где это?

— У тебя в колодце, здрасте-пожалуйста!

Скребница перестаёт скрести. Дедушка Пич сплёвывает табачную жвачку в солому и выходит из хлева. Сбрасывает доски и заглядывает в сруб. Ни одной лягушки не видать.

— Сейчас нет, — говорит Колобок. Он себе простить не может, что выловил лягушиную королеву. — А ты бы раньше поглядел. С полчаса назад. Штук двадцать, не меньше. И все склизкие такие!

— Кх-кх-кх! — кхыкает дедушка Пич и сердито сдвигает доски на место. — То-то я и говорю. Откуда им тут взяться, лягушкам?

Колобок тащит полное ведро воды.

— Добрый вечер, фрау Хольнагель! — Он вносит ведро на кухню. — Чистейшая родниковая водица, фрау Хольнагель. Лучше всякого лимонада.

— Родниковая вода? Да, но…

— Куда вылить, фрау Хольнагель? — Колобок оглядывает кухню. Какой странный белый полированный ящик. Может, это и есть холодильный шкаф?

— А она не из соседнего колодца?

— Боже упаси! Я уже сцепился с дедушкой Пичем. Просто стыд и срам такой колодец!

Мать Каролы недоверчиво заглядывает в ведро. Пусть глядит сколько душе угодно. Родниковая вода прозрачна, как стекло.

— Когда вся выйдет, вы мне только скажите, фрау Хольнагель.

Колобок медлит. Он затевает разговор с матерью Каролы.

— Ну и жара. Работать просто невмоготу.

— По-моему, прекрасная погода, — говорит фрау Хольнагель. Она роется в кухонном шкафу и ставит на стол тарелку с печеньем.

Колобок остался не ради угощения. Ему бы хоть на минутку сунуть руку в холодильный шкаф.

— Прямо как в пекле, — говорит он и расстёгивает ворот рубашки. — Вот бы освежиться!.. «А может, в холодильном шкафу и снег идёт?»

Мать Каролы по-своему истолковывает жалобы на жару. Она наливает в два стакана воду с сиропом. Розовым малиновым сиропом. И садится рядом с Колобком за кухонный стол.

— Чокнемся? — говорит она.

— За премудрого Соломона! — провозглашает Колобок. Он не хочет показаться новичком и одним духом опорожняет стакан.

Пока Колобок продолжает жаловаться на жару, фрау Хольнагель готовит ему второй стакан воды с сиропом. И снова Колобок выпивает его залпом.

— А всё-таки нет ничего лучше хорошего морозца с метелью.

— Так ты больше зиму любишь?

— Не то что больше люблю. Просто летом я бы не прочь, чтобы на меня подуло зимой, на одну только минутку. Вроде как бы из шкафа.

— Ты, я вижу, выдумщик! — говорит фрау Хольнагель и смеётся. Снова ставит она перед ним воду с малиновым сиропом. — Когда захочешь пить, всегда можешь прийти ко мне.

Колобок уже больше не жалуется на летнюю жару. Его воротит от приторного вкуса малины. Четвёртый стакан ему никак не осилить.

— Так договорились, фрау Хольнагель. Вы меня только позовите, — говорит Колобок и на прощание засовывает себе в рот сразу два печенья.

И чего она так жадничает с зимой? Видно, даже самая маленькая метель уйму денег стоит.

Позор, а не стенная газета. Три пожелтевшие фотографии из газет, кое-как прищепленные кнопками. И сверху корявыми буквами надпись:

— Правильно, надо выпустить новую, господин Книтл.

Завтра же класс украсит образцовая стенная газета. Уже и заголовок есть. Его придумал Отто.

Газета посвящается Международному дню защиты детей.

На следующее утро на парту к Хаберману сыплются ярко раскрашенные рисунки. Самый лучший принесла Карола. Среди пальмовой рощи бронзово-чёрная африканская девочка катит кукольную коляску. Глаза у африканочки счастливые. В чёрных курчавых волосах красный шёлковый бант. Под пальмовыми опахалами висят большие кокосовые орехи. Колобок сам видел, как Карола раскрашивала рисунок. Картинка переходит из рук в руки. Все хвалят.

Колобок тоже положил на парту свой рисунок. На белом листе красуется большая голова козы. Коза безбородая. Справа прямыми печатными буквами написано:

Колобок так и знал. Едва ребята увидели рисунок, как разражается хохот. Хлопают в ладоши. Держатся за живот. Будто им показали не рисунок, а карикатуру из юмористического журнала.

— Коза к Детскому дню! — орёт Пётр. — Коза! Нет, можно со смеху умереть!

Учитель Книтл взял в руки рисунок. Он долго, внимательно его разглядывает. И даже не улыбается.

— Сколько ты над ним просидел, Колобок?

— Часа три, должно быть. Да, Карола?

— Три часа? — Такой усидчивости учитель что-то не знал за Колобком. Больше всего ему нравятся кривые рога козы. — Так ты любишь рисовать?

— С неделю, как полюбил. Я рисую вместе с Каролой. Каждую свободную минутку мы рисуем.

— Сенсация? И это в самом деле как-то связано с козой?

Колобок многозначительно кивает.

— В самом деле, господин Книтл. Только пока это тайна.

— Сюрприз, значит.

Никто больше не смеётся над портретом козы. Не подшучивает. Каждому хочется узнать, что это за сюрприз.

Учитель кладёт листок обратно на парту.

— Хороший рисунок. Вы должны признать, что Колобок очень старался.

Учитель за то, чтобы поместить рисунок. Все хвалят голову козы, находят, что она получилась как живая. И ни одного словечка против. И вот уже Хаберман прилепляет рисунок к стенной газете.

Колобок подмигивает Кароле:

— После школы ещё раз прорепетируем сенсацию.

Пётр не в силах скрыть любопытства.

— А я знаю. Я давно уже догадался, — говорит он. — Это как в театре. Голова и шкура козы, а ноги человечьи.

Карола лишь усмехается. Она не выдаёт тайны, как Пётр ни старается её выведать.

В перемену Пётр расхаживает на ходулях по школьному двору и верещит:

Как все приветливы с ним! Видно, это и вправду была лягушиная королева. Волшебством она уничтожила всю вражду. Даже Ятознаю забыл, что Колобок отпетый озорник. Увидав его, Ятознаю расплывается в улыбке. Он становится подле Колобка у штакетника.

— Ого, да он у тебя блестит, будто только что из магазина! Вы что же, собираетесь в Детский день устроить состязание на велосипедах?

— Велогонки, господин Вейссенборн. Вокруг Бычьих холмов.

Ятознаю преувеличивает. Велосипед Колобка — дребезжащая рухлядь. Ободья поедены ржавчиной. С руля слезла почти вся хромировка. Над передним колесом висит помятая карбидная лампа. Лампа не горит. Колобок приладил её только для красоты.

— Велосипедные гонки, я-то знаю.

Колобок чистит и полирует. Ятознаю кладёт на седло велосипеда небесно-голубой конверт.

Колобок даже подскочил.

«Норберту Пеншелейну».

Это от матери. Первое письмо, адресованное лично Колобку. Конверт похрустывает в руках. Письмо лёгонькое, как гусиное пёрышко. Колобок старается скрыть своё волнение. Небрежно, будто это самое привычное дело, суёт письмо в карман.

— Ты хочешь прочесть его без свидетелей, я это всецело понимаю. Но сперва один вопрос. — Сухие пальцы Ятознаю барабанят по потемневшему дереву штакетника. — Некоторым образом это касается снабжения питьевой водой, мой мальчик. Не то чтобы фрау Винерке проговорилась. Ни единым словом. Я просто так заинтересовался, между прочим. Говорят, что тебе известен поблизости колодец с питьевой водой?

— А как же, у дедушки Пича, рядом со скотным двором, — отвечает Колобок. — Неплохой колодец.

«Ах, тётушка Винерке! Какая же ты стала старая да болтливая! Уж кому бы другому раззвонила, только не Ятознаю».

— Да не бычий колодец, Колобок. Другой. Я имею в виду тот, что с питьевой водой. Видно, местечко очень укромное. Я обыскал весь холм.

— Так, так, колодец, говорите…

Колобок думает, как бы половчее переменить разговор. Он ищет прибежища в птичьей науке.

Спрашивает о крапивнике. Не объяснит ли Ятознаю, чем отличается яйцо крапивника от воробьиного яйца. Питьевая вода тут же забыта.

— Значит, если я вас правильно понял, дело вовсе не в величине яйца. Тогда получается, что яйцо крапивника дороже куриного?

— Дороже.

— Не может быть, господин Вейссенборн.

— Намного дороже. Ну, как тебе это объяснить, тут даже сравнивать нельзя…

— Маленькое яичко крапивника, вот это да! — Колобок на миг задумывается. Потом выпаливает: — Ну, а сколько б вы дали, господин Вейссенборн, за четыре свеженьких яйца иволги?

Как Юльку соль, так Ятознаю соблазняют птичьи яйца. Три марки готов он выложить за каждое яйцо иволги. Какая же это коллекция отечественных птичьих яиц, если в ней не представлены яйца иволги!

Четырежды три… Колобок рисует себе всё, что он накупит на двенадцать марок. Ящик с полным набором столярных инструментов, как у Петра, — нет, побольше. С ножовкой, рубанком, дрелью… И гвозди. Накупит гвоздей всех размеров, от подбойных до трёхдюймовых… Нет, ничего подобного. В кооперативе он скажет, чтобы ему сняли с полки фонарь для велосипеда и ещё счётчик. Для этого надо лишь привести Ятознаю на песчаную прогалину и указать на плакучую берёзу.

— Пойдём, мой мальчик, пока какая-нибудь сорока не нашла гнездо. — Ятознаю держит в руках кошелёк из жёлтой кожи. — Сороки… я не раз наблюдал за сороками, Колобок. Эти голенастые воровки только и знают, что шарят по гнёздам.

Нет, и бутылочку полынной для дедушки Пича Колобок тоже не станет покупать. Ему пришло в голову кое-что получше. Краски попросит он себе завернуть, и цветные карандаши, и самый большой блокнот для рисования, и… Колобок капает масло на тряпку. Он смазывает спицы. И трёт, трёт, трёт. Наконец он говорит:

— Иволги… наверняка они гнездятся на макушках каштанов. Я уже давно это подозреваю, господин Вейссенборн.

— Как? Ты… ты разве не знаешь, где гнездо?

— Не знаю, — говорит Колобок.

Ятознаю разочарованно прячет кошелёк. Вот уже три года, как он выслеживает гнездо иволги. К каким только деревьям не приставлял он стремянку. Правда, вот о каштанах почему-то не подумал.

Колобок слышит лёгкое похрустывание у себя в кармане. Ему не терпится распечатать голубой конверт. Он обещает то, чего добивается от него Ятознаю.

— Я же сказал, что облажу все макушки каштанов.

И ещё ведро питьевой воды Колобок пообещал. «Последнее ведро на сегодня, — говорит он себе. — И не обязательно полное доверху».

Ятознаю ушёл, но Колобок не торопится. Он предвкушает… Кладёт конверт на велосипедное седло. У скольких почтальонов побывает в руках письмо, прежде чем придёт на место. «Письмо Норберту Пеншелейну… Вот возьмите — ещё письмо Норберту Пеншелейну… Как бы не забыть, Норберту Пеншелейну письмо…»

Письмо написано на такой же небесно-голубой бумаге.

«Дорогой Колобок!..»

Колобок утирает рот рукавом, как перед праздничным обедом. Он читает громко, внятно и смакует каждое слово. Но после второй же строки праздничного настроения как не бывало.

…доставляешь мне одни огорчения. В полдень я нашла на столе сразу три письма, и в каждом горькие жалобы на тебя. Зачем ты выпустил быков дедушки Пича? И почему ты залез в дом к чужим людям? Даже не верится. Господин Книтл тоже ума не приложит, как с тобой быть. Пишет, что придётся оставить тебя на второй год.

Сейчас мы готовимся к письменной работе. Затем я вернусь домой. Навсегда, как видно. Мне ничего другого не остаётся. Я не хочу, чтобы из тебя вышел шалопай. Тебе кланяется и целует

Твоя мама.

Обещай, что до моего возвращения будешь слушаться.

Два раза перечитал Колобок письмо. Ему кажется, что Бычьи холмы зашатались.

Колобок бросает тряпку. Бросает велосипед у палисадника. В раздумье комкает и суёт письмо в карман. Отстраняет ветки бузины и шагает напрямик через заросли кустарника. Он не замечает, куда несут его ноги. И вдруг видит перед собой кривую иву. Юлька блеет. Она подходит и виляет куцым хвостиком. Лижет Колобку руки. Кто-нибудь другой будет заведовать фермой на Выселках. Колобок гладит тонкую шею козы. С тех пор как Юлька тренирует «смертельный прыжок», она перестала дичиться. От прежней строптивости не осталось и следа.

«Три письма, — прикидывает Колобок. — Сколько же времени прошло с тех пор, как я отвязал быков? Целая вечность. И ни в одном письме ни строчки о хорошем. Ни слова про то, что я тайком покрасил деревянный насос, что Фырка давно опять у Каролы и что учитель Книтл и все пионеры поместили в стенгазете мой рисунок. Обо всём этом ровно ничего».

Ну, теперь Колобок постарается сделать столько хорошего, доставить всем столько радости, что об этом все заговорят. Домашние задания будет писать самым красивым почерком. В большую перемену, как бы нечаянно, встанет около учителя и прочтёт наизусть всего «Лесного царя» с первой до последней строчки. Сделает всё, что в человеческих силах. Тогда, может быть, мама уже через несколько дней найдёт на столе сразу три хвалебных письма.

Ранним утром Колобок сидит на корточках у грядки с морковью. Белые полотнища тумана стелятся по лугу. Колобок выдёргивает лебеду и молодую крапиву.

Из дома выходит тётя Зофи.

Колобок не оборачивается. Он продолжает полоть. Шаркающие шаги тёти Зофи всё ближе и ближе. У Колобка по спине поползли мурашки.

— Нет, нет, нет, — плачется тётя Зофи, — что ни день, то расстройство.

Что случилось? Колобок оглядывается. Может, он нечаянно выдернул морковку?

— Что натворил, говори?

— Ничего. А что я должен был натворить?

— Так я тебе и поверила, что ты ни с того ни с сего взялся морковь полоть. Кого-кого, а меня ты не проведёшь. — Тётя Зофи громко хлопает кухонной дверью.

«Пусть себе, — думает Колобок. — Пусть себе ругается. Понемногу привыкнет и радоваться».

— Ты собирался мне показать гнездо иволги, Колобок, — помнишь, обещал?

Карола бежит впереди, зажав под мышкой блокнот для рисования. Она нарисует пёстрые яички иволги. Колобок жалеет, что пообещал. Яйца иволги — это тебе не козья морда. Не всё же на свете можно рисовать.

— Отстань! Ты видишь, мне некогда.

Колобок снабжает почти все Выселки родниковой водой. Матери Каролы он носит пять вёдер в день. Она не должна ни в чём нуждаться на Выселках. Тётя Зофи обходится тремя вёдрами. Два полных ведра тащит он старой Винерке. И Ятознаю получает свои два ведра. Только дедушку Пича Колобок держит в чёрном теле. Пусть сам додумается, что без водокачки не обойтись. Одно ведро получает дедушка Пич, и ни капли больше.

Холодная вода выплёскивается через край и мочит Колобку штаны.

— Ты поаккуратнее с водичкой, дедушка Пич, Смотри не вздумай ноги мыть.

— Кх-кх-кх!

— Я, знаешь, и так и эдак прикидывал. Что такое водокачка? Баловство одно!

— Кх-кх-кх… Кхы!

Карола закружилась на одном месте, как танцовщица.

Солнце печёт вовсю, а она бегает обутая. У городских слишком нежные подошвы для осыпи. Камешки и щепки набьются между пальцами. Карола хватается за ведро. Она хочет помочь Колобку нести. Колобок не даёт ей, хотя ему уже невмоготу таскать воду.

С выгона им навстречу идёт отец Каролы. Роба каменщика порядком посерела. Хольнагель ходит в деревянных башмаках, как Фицнер-каменщик. Он быстро привык к деревенской жизни. Хольнагель отбирает у Колобка ведро.

— Кончено! С сегодняшнего дня носить воду больше не будешь. Понял?

— Совсем не буду?

— Ни одного ведра.

— Почему же, господин Хольнагель? Мне это не трудно.

Фабричный и слушать ничего не хочет. Кому нужна питьевая вода, пусть сам и таскает. Точно! Чтоб он больше никогда не видел Колобка с ведром.

— А где он вообще, этот родник?

— Ивовый родник? Он… Нет, нельзя, господин Хольнагель. Из-за сенсации.

— Из-за чего?

— Тогда это уже не будет сенсация, — говорит Колобок.

Хольнагель делает несколько шагов. Потом останавливается и ставит ведро. Поднимает густые чёрные брови. А нижнюю губу выпячивает почти до кончика носа.

— Понимаю, с родником связана какая-то тайна.

— Не с родником. А больше с живыми существами поблизости.

— К Детскому дню, — говорит Карола, — Колобок тренирует… Настоящая дрессировка.

Сенсация? Дрессировка? Хольнагель ничего не понимает. До детского праздника остаётся ещё несколько дней.

— А раньше никак не договоримся? Даже если я о сенсации ни словечком не обмолвлюсь?

— Тогда вы должны поклясться, — говорит Колобок. — Трижды поклясться премудрым Соломоном.

— А почему именно Соломоном?

Что за вопрос? Потому что все им клянутся. Соломон — он такой, с ним можно всё что хочешь делать. Дедушка Пич и пьёт, и ругается, а если что — так клянётся Соломоном.

Хольнагель сдаётся на эти веские доводы. Украдкой озирается, клятвенно поднимает руку и поспешно, несколько понизив голос, произносит:

— Клянусь премудрым Соломоном!

Но его заставляют повторить это трижды.

Полное ведро оставлено на обочине дороги, и все трое, прячась за сиреневую изгородь, поднимаются в гору. Там уже протоптана узенькая стёжка. Но что с Каролой? Она тычет Колобка в бок и всё кивает вверх, в сторону прогалины.

— Эх, были бы у нас трубы! — мечтательно произносит Колобок. — Хотя бы тоненькие глиняные трубы. Я уже всё обдумал. Мы могли бы пустить воду из родника до самых Выселок.

— До Выселок, говоришь?

— Да, до деревянного насоса, — говорит Колобок. — И бригада могла бы преспокойно, не спеша строить водокачку. Правда, правда! Ты что, Карола? На вашем месте я бы поговорил с дедушкой Пичем. Может, он уже передумал? Наверняка даже.

Карола подвижна, как капелька ртути. Она убежала вперёд.

Когда Колобок с Хольнагелем выходят на прогалину, в пруду уже нет воды. Карола стоит на камнях, заложив руки за спину. Только теперь Колобок вспоминает о лопате для раствора.

— Прекрасный родник, — удивляется Хольнагель. — И сколько воды! Куда же она девается?

— «Девается… девается»… Она уходит в Жабий ров.

— Чудесный уголок, точно. А те две длиннорогие, они-то и есть сенсация?

— Да… нет… То есть одна только Юлька.

— Вы что? Чего вы стоите как столбы?

— Мы? Ничего. Совсем ничего.

Три прыжка, и Хольнагель уже подле Каролы. Он наклоняется над ней и выхватывает у неё из рук лопату.

— Так это ты? — в ужасе глядит он на дочь.

— Папа, я…

— Врёт она! — выкрикивает Колобок. — Врёт, она на себя наговаривает!

Хольнагель рассматривает свою лопату со всех сторон. Ему даже не верится. Пальчики Каролы нервно теребят конский хвостик.

— Я тогда забрался на леса. В перерыв. И унёс её.

«А я-то, — думает Хольнагель, — грешил на дедушку Пича. — Ногтем большого пальца он отскребает налипшую на лопату землю. — Всё время старика подозревал».

— Я хотел… Мы бы её уже давно принесли, — запинаясь, бормочет Колобок, — только из-за вуалехвосток мы и…

— Так, так, из-за вуалехвосток!

— Нам она для запруды была нужна.

— Понятно, вы её только одолжили. Конечно, что тут такого? — язвит отец Каролы. Но в уголках глаз уже заиграли первые лучики добродушной ухмылки. Легче сосчитать деревья на Бычьих холмах, чем разгадать ребячьи мысли. Точно. Он прислоняет лопату к стволу ивы и идёт к роднику.

Вода булькает и журчит.

— С глиняными трубами получилось бы, — тихо говорит Колобок.

Хольнагель засунул одну руку в карман куртки, а другой трёт щетинистый подбородок. И вдруг свистит.

— Это был бы выход. Вроде должно получиться.

— Наверняка получится, — вставляет Колобок. — Мне изобретение это пришло в голову, когда я воду таскал. Получится наверняка, господин Хольнагель.

— Никакого насосного колодца, никакого водонапорного бака — ничего нам не надо. Даже без насоса обойдёмся.

Они располагаются на берёзовой скамейке.

— Спорим, горячимся, а тут…

Ножки скамейки чуть-чуть шатаются. Хольнагель отдирает целлофан. Угощает мятными лепёшками. Они почти не разговаривают. Сосут лепёшки. Колобок сосёт, сложив губы трубочкой. «Должно быть, важное я сделал изобретение», — говорит он себе.

Однако Фабричный против глиняных труб. Он предпочитает железные. К каждому дому думает он подвести воду.

— Как? И без всякой водокачки?

— Лучше такой водокачки не придумаешь, — говорит Хольнагель. — А к тому же она обойдётся в десять раз дешевле.

— Так, так, водокачка. Настоящая водокачка. А дедушка Пич? — спрашивает Колобок. — И ему в дом проведём воду?

— Мы не какие-нибудь. Даже в хлев ему воду проведём.

— Не заслужил он, — говорит Колобок. Но на самом деле он рад, что и дедушке Пичу будет польза от его изобретения.

— Но, — Хольнагель прищуривает один глаз, — нам незачем заранее раскрывать ему свои карты. Пусть какое-то время побродит в потёмках.

— Ни полсловечка, господин Хольнагель, хотите, поклянёмся?

Хольнагель машет рукой:

— Оставим в покое Соломона. Я вам и так верю.

Они спускаются вниз. Колобок готов обнять весь мир. Он напишет матери подробное письмо. Все радости, которые доставил людям, перечислит. А в конце расскажет о своём важном изобретении.

Вся бригада собралась в будке. Дымят трубками. Шаркают ногами. Громко переговариваются. Дедушка Пич созвал производственное совещание. Он пристроился на мешке с известью и копается в табачном кисете.

— Нужно наконец внести ясность, принять какое-то решение. — Дедушка Пич жуёт. Перевязывает кисет тесёмочкой. — Кхы, да разве же я против демократии? Если большинство «за», пожалуйста! За мной дело не станет, давайте строить водокачку.

Фицнер-каменщик тихонько вытащил ногу из деревянного башмака. Он вытягивает босую ступню под дощатым столиком. Голые пальцы прихватывают робу Хольнагеля. Кальдаунке тоже нахлобучивает козырёк на глаза. Чёрные усики вздрагивают.

Дедушка Пич ничего этого не замечает. Он занят кисетом.

— Если решим, я мог бы доложить правлению. Кто желает высказаться? Я же должен обосновать, ёлки зелёные!

Никто не желает высказываться по поводу водокачки. Сидят, как школьники, позабывшие решение задачки. Но у дедушки Пича своя испытанная метода разворачивать прения.

— Коллега Ионас, — говорит он, — ну, а как ты смотришь на водокачку? Скажи своё мнение, здрасте-пожалуйста.

Ионас закатывает глаза, как ёлочный ангелочек.

— Ооооо… Эээ… — тянет он. — Как мне на неё смотреть-то! Мне… мне кажется, что вроде как бы… баловство одно.

Дедушка Пич не желает слушать этот лепет.

Ионас должен точно и ясно высказаться о водокачке.

— Кучу денег будет стоить такая штуковина. Где ты прежде видел водокачки, здрасте-пожалуйста?

— «Прежде… прежде»!.. Клянусь Соломоном, сегодня — не прежде. Кто ещё желает слово? Может, ты, коллега Хольнагель? Объясни ты им, как это всё будет с водопроводом.

Хольнагель покашливает в кулак. Он тут вынужден присоединиться к мнению предыдущего оратора. Раз кругом воды сколько хочешь, это выброшенные на ветер деньги.

— Так что у меня большие сомнения, коллега Пич.

Дедушка Пич чуть не проглотил свою табачную жвачку. Хольнагель — и вдруг сомнения! А ещё считает себя товарищем! Хорош товарищ, если прячется в кусты, когда дело идёт о современной технике. Он что же, не знает о лягушках в колодце?

Дедушка Пич ставит вопрос на голосование.

Как, никто не голосует за водокачку? Руки у всех будто налиты свинцом. Не хотят водопровода!

— Кхы, кхы, производственное совещание закрыто! — ворчит дедушка Пич.

— Постой, у меня ещё один вопрос, — говорит Хольнагель. — Насчёт Детского дня. Как-никак мы ведь бригада на Выселках. Придётся и нам немножко позаботиться. Учителя считают…

Дедушка Пич уже и сам подумывал о Детском дне. Не далее как вчера он достал воскресную сбрую рыжей кобылы. Выходную сбрую дедушка Пич начистил сапожной ваксой до блеска. Не миновать сделать несколько ездок в Детский день. Он может съездить за мороженым и привезти противни с пирогами. А если всё ещё будет стоять такая жара, сгоняет за лимонадом. Но сейчас дедушка Пич говорит:

— Не наша это забота, ёлки зелёные! Мы строительная бригада, а не детский сад.

Кальдаунке и Ионас одобрительно кивают.

— Правильно, дедушка, — говорит Хольнагель. — Правильно. Нам и незачем играть с ними в салочки. Но мы можем подготовить место для праздника. Врыть хотя бы шесты для лазания.

Кальдаунке задумчиво уставился в угол. Железная бочка всё ещё там. Хорошая бочка, думает он. Ну и пусть себе стоит, не станет он из-за неё руки марать.

— К чему железные бочки… то, бишь, шесты для лазания? Пускай на каштаны лазают, мы же лазили.

— Только рабочее время тратим попусту, — ехидно восклицает дедушка Пич. — Объявляю производственное совещание закрытым. — Он распахивает дверь. Хольнагель должен почувствовать, кто на Выселках бригадир. — Коровник сам собой не построится, здрасте-пожалуйста!

Хольнагель хочет что-то сказать. Но встаёт и молча выходит из будки.

После обеда дедушка Пич запрягает рыжую кобылу. Он везёт пустые мешки на крупорушку. В тележке громыхают два молочных бидона. В Гинрихсфельде отличная водопроводная вода.

Колобка всё-таки уговорили.

Он сидит с Каролой и Отто возле Чёртова камня и репетирует к празднику. Орут до хрипоты. На Чёртовом камне присел на корточках Пётр. В руке у него дирижёрская палочка — сломанная велосипедная спица. Спица описывает в воздухе замысловатые зигзаги.

— Стойте, стойте! — Пётр подпёр языком щёку, как это делает учитель Книтл. — Прошу повторить! Ну что вы козла дерёте! Ниже… ниже…

Колобку надоело петь.

— Лучше дай мне прочесть стишок, Пётр. От крика у меня опять заболят миндалины.

Пётр раздумывает. Дирижёрская палочка ходит по бугоркам на камне.

— Стишок нельзя. Нет, никак нельзя, Колобок. Ведь и гакельфордцы и весь Гинрихсфельде приедут на праздник.

— Ну и пусть приезжают, подумаешь!

Карола нашла выход. У Петра ведь хорошая отметка по пению, пусть слезает с камня и поёт. А Колобок будет размахивать палочкой.

— А объявлять? — не сдаётся Пётр. — Я же должен объявлять! — Он елозит по камню, будто сел на репейник. — Меня же выбрали. Тогда зачем я в совете отряда?

— С одним Отто я тоже петь не стану, — заявляет Карола. — Что это за хор!

Ничего не поделаешь. Пётр нехотя сползает с Чёртова камня. Протягивает Колобку спицу.

— А конферансье буду я.

— Ладно, Пётр. Ты будешь конферансье, а я — капельмейстером. Три… четыре!

— Ах, ах! Ты же должен махать с камня, как Пётр.

Ребята требуют, чтобы Колобок забрался на Чёртов камень. Ладно же, так им и надо, если детский праздник сорвётся из-за проливного дождя! Колобок становится так, чтобы не касаться ни одной из чёртовых отметин.

— Три… четыре!

Спица ходит вверх и вниз, а то ещё влево и вправо. После второй строфы Колобок слышит громыхание тележки. Дедушка Пич! Колобок старается, из кожи вон лезет. Палочка рисует углы и вдохновенные восьмёрки. Но Колобку и этого мало, он пускает в ход ещё левую руку.

— Тпррру, старая! Тпр-ррру!..

Дедушка Пич — любитель музыки. Где бы ни пели хором, непременно остановится. Он помахивает в такт ольховым прутиком и слушает праздничную песню.

— Чисто соловьи поёте. Может, у кого из вас именины?

— Нет, это к Детскому дню, — провозглашает Пётр. — Надо же деревенских как следует встретить.

— Ой, дедушка Пич! — Колобка осенила блестящая мысль. — Гармонь! Принёс бы ты свою гармонь. Ты должен нас поддержать, дедушка Пич.

— Чего должен? — Старик с тележки пялится на детей, как серая ворона.

Колобок соскакивает с Чёртова камня. Ребята окружили тележку:

— Дедушка Пич!

— Какой бы мы праздничный концерт устроили!

— Ну пожалуйста, дедушка Пич!

— Кх-кх! Как же мне играть, если я ваших новых песен не знаю?

— Они все лёгкие, дедушка Пич.

— Мы тебе споём, и ты сразу подберёшь.

— А быки? Кто о быках позаботится, здрасте-пожалуйста?

В конце концов дедушка Пич сдаётся. Ребята ему помогают. Пётр и Отто втаскивают зелёный корм. Колобок объясняет Кароле, как распрягать рыжую кобылу и как снимать с неё сбрую. За полчаса со всем управились.

Колобок стоит на Чёртовом камне и просит дедушку Пича подать тон.

— Чуть пониже, если можно. Не то они голос сорвут. Так. Так хорошо, дедушка Пич.

Собирается публика, будто уже сегодня детский праздник. Старая Винерке облокотилась на загородку. Стуча деревянными башмаками, подходит Фицнер-каменщик. А вот и родители Каролы идут через дорогу. Что это? Фрау Хольнагель собирается аккомпанировать пионерской песне на фотоаппарате? Нет, она хочет сфотографировать концертный ансамбль Выселок. «Что ж, прекрасный получится снимок для газеты», — думает Колобок. Появились Ионас и Ятознаю, из всех домов высыпает народ.

Откуда у Хольнагеля гармошка? Он вытащил из кармана новёшенькую губную гармошку. Колобок так и знал, с мажором опять не ладится. Отец Каролы терпеливо ждёт, пока они не допоют.

— Соль-мажор, дедушка. Попробуй в соль-мажоре.

У дедушки Пича в глазах засверкали сердитые огоньки. Он стоит, как на пороховой бочке. Заскорузлые пальцы неуверенно нащупывают жёлтые кнопки. Они не очень-то разбираются в мажорах.

— А ты не торопись, дедушка Пич, — успокаивает его Колобок.

Наконец-то! Фабричный и дедушка Пич попали в тон. Хорошо у них получается.

— Кхы, раз уж такое дело, — говорит дедушка Пич, — раз такое дело, тащи свою «клару».

Все глядят на Фицнера-каменщика. Колобок и понятия не имел, что Фицнер играет на кларнете.

— Да раньше когда-то… в молодости. Даже не знаю, цел ли он ещё.

Отговорки не помогают. Слушатели тоже требуют, чтобы Фицнер-каменщик принёс свою «клару». У Чёртова камня шум и гам. Фицнер смущённо ухмыляется и облизывает губы. Наконец поворачивается и идёт. Через пять-шесть шагов он скидывает деревянные башмаки. Босиком, как мальчишка, припускается Фицнер по улице.

— Пошла кутерьма! — язвит Ятознаю. Но и он не уходит, ждёт возвращения Фицнера-каменщика.

Фицнер вытаскивает из-за пазухи продолговатый футляр. Обтирает пыль рукавом и теребит металлическую застёжку.

— Поглядим-ка.

Затем ловко собирает кларнет. Вот первые пискливые звуки. Они вздуваются и слетают, как мыльные пузыри с соломинки.

— Ну, теперь пожалуйста!

Скоро все разучили пионерскую песню. И мажор получается.

— Три… четыре!

Никогда ещё Колобку не приходилось видеть Выселки такими дружными. Все глаза устремлены на велосипедную спицу. Вот бы мама сейчас на меня посмотрела! Какой из её Колобка получился знаменитый капельмейстер.

В каждой стране, в деревнях, в городах, Где бы ты не жил, друг, Мы, пионеры, готовы статьВ дружный, весёлый круг…[2]

И у Винерке блестят глаза. Она прямо помолодела. Покачивается в такт и вполголоса подпевает пионерской песне.

Председатель кооператива Виндше́фель приехал на Выселки. С ним ещё двое из райцентра. Они стоят на строительной площадке и роются в бумагах. Сличают стены коровника со своими чертежами. А вдруг при ускоренной кладке лопатой пропустили оконный проём?

Нет. Даже все дюбеля для дверных коробок на месте. Кладка лопатой — метод добротный.

Жаль, что дедушки Пича тут нет!

Оттуда Хольнагель ведёт всех к ивовому роднику.

Они подсчитывают, обдумывают, измеряют. Берут в пузырёк воды на пробу. Ещё от силы две-три недели, и в Выселках будет водопровод.

Хольнагель покачивается на мшистых камнях родника.

— А чтобы не получилось недоразумения, — говорит он, — изобретатель, собственно, вот он, Колобок.

— Что, вон этот шпингалет? — Виндшефель приподнимает с головы Колобка кепку. — Да это же сынишка товарищ Пеншелейн!

Двое из райцентра спрятали шариковые ручки. Они усаживаются на ствол ивы. Хотят как следует разглядеть Колобка. Не каждый день встречаешь изобретателя.

— Сперва, — рассказывает Колобок, — я хотел изобрести машину для носки воды. А потом уже так вот сообразил.

Все жмут Колобку руку. А он делает вид, будто у него припасено ещё невесть сколько изобретений. Никогда ещё Бычьим холмам не приходилось слышать таких славословий. У Колобка светлая голова, исключительная смётка. Виндшефель назвал его образцовым пионером. Похвала на похвале. Однако почему-то никому не пришло в голову, что можно бы написать об этом матери.

На кухне у Хольнагелей собрались все женщины с Выселок. Они кроят разноцветные флажки. Готовые нанизывают на шнурок. Мать Каролы и старая Винерке сшили знамя. Пурпурное знамя для пионеров Выселок. То-то будет торжество на Дроковом выгоне! Только бы не подвела погода. По ту сторону озера Штихель появились кучерявые облачка.

В который раз Колобок демонстрирует Кароле «смертельный прыжок». Юлька взбирается до большого сука и, как серна, спрыгивает вниз. Колобок выстрогал из орешника две тоненькие палочки. Он выплёскивает остатки молока из жестянки. Надо обучить Каролу барабанить.

— Перед тем как ей прыгать, ты начнёшь выбивать дробь.

Карола морщит вздёрнутый носик.

— Это по консервной-то банке?

— Чтобы у всех дух занялся. Завтра я принесу ведро, на нём лучше получится.

— Высмеют меня, и всё.

— Хо, никто и не подумает смеяться. Все будут диву даваться, как в цирке. А потом я тебе покажу гнездо иволги.

Карола нехотя подвязывает к поясу Фыркину миску. Она становится возле ивы.

— Пошли, Юлька!

Начинается подъём.

— Теперь можешь давать дробь.

У Юльки на уме только солёная рука Колобка. Барабан ей не мешает.

— Алле-гоп!

Колобок дважды раскланивается, налево и направо. Он готов часами репетировать «смертельный прыжок». Да и Юльке это нравится. Она стала настоящей циркачкой.

Карола не желает больше репетировать. Она кладёт барабанные палочки на скамейку и отвязывает жестянку. Карола хочет рисовать гнездо с яйцами иволги.

— Ладно, ты увидишь четыре яичка. Но, чур, не рисовать!

— Нет, нарисую!

— А я сказал — не нарисуешь!

— Нарисую!

Вот упрямица.

— Да пойми же, Карола! Иволги в десять раз пугливее других птиц. Они тут же улетят с Бычьих холмов. Вот что из этого получится.

— Но, когда они выведутся, я их нарисую.

Ох уж это рисование! До чего оно Колобку осточертело!

— Ладно, потом поговорим.

Песчаная прогалина по крайней мере раза в два больше ивовой. Но земля здесь неплодородная. Тут растут лишь кошачьи лапки да тонкая, как волосок, трясучка. Вокруг песчаной прогалины теснятся сосны, маленькие ёлочки и стоит плакучая берёза.

— Я нашёл здесь семнадцать гнёзд! — кричит Колобок. — Ятознаю заплатил бы мне за них сто марок. Слышишь?

Кароле не терпится:

— Но где же они, где?

Колобок стоит под плакучей берёзой.

— Какое там семнадцать, целых девятнадцать! И это не считая воробьиных и ласточкиных.

— Чего ты всё кричишь? Оглушил меня совсем.

— Я не кричу.

Колобок нарочно орёт во весь голос. Пусть самочка иволги заранее его услышит и спокойно улетит из гнезда.

На плакучую берёзу легко залезть. Ветви как лестничные перекладины. Взобравшись на ветку, Колобок усаживается и протягивает Кароле руку, потом лезет дальше.

— Видишь их? Четыре яичка иволги.

Карола вытягивает шею. Конский хвостик распушился и метёт Колобка по лицу.

— До чего милы! Такие крохотные, хорошенькие!..

— Что же, по-твоему, иволга должна нести яйца с куриные? Видишь красные крапинки?

Карола кивает.

Конский хвостик щекочет Колобку ноздри. Щекочет, будто пёрышком. А Колобок ничего, терпит.

Над их головами испуганное трепыхание крыльев. Карола не слышит. Она видит лишь яички в гнёздышке-колыбельке.

— А птенцы, какие же это должны быть душечки!

— Точь-в-точь голые мышата. Ну, нам пора уходить, Карола.

— А скоро они родятся?

— Родятся? Они выклёвываются. Давай скорей спускайся.

— А когда же они склюют скорлупу?

— Да они вовсе не клюют её. Они только клювиком пробивают дырку. Ну, вылупливаются! Скорей, Карола.

Трепыхание крыльев становится всё нетерпеливее.

— А птенцы? Они не выпадут из гнезда, если поднимется ветер?

— Господи боже мой, — вскипает Колобок, — нельзя же у птичьего гнезда устраивать собрание! Почём я знаю, наверно, уцепятся за какую-нибудь ветку.

Наконец-то они слезли с дерева.

Садятся на сухую жёлтую трясучку и наблюдают за гнездом.

Хор кузнечиков стрекочет на прогалине. Вяло жужжат разомлевшие на солнце мухи. Самочка иволги впорхнула в гнездо. Только кончик хвоста выглядывает.

— И ты никогда в жизни не видела птичьего гнезда?

— Никогда.

Колобок жуёт сухую травинку.

— Ну, а как вообще, ты часто вспоминаешь дядюшку Точкова?

— Только иногда.

— А твоя мама? Что она говорит про изобретение?

— Про какое изобретение?

— Не притворяйся. Про водопровод.

Вот как? Учитель разговаривал с её мамой? Она будет заведовать детским очагом в Гинрихсфельде? В старом бараке для косарей уже пробили окна. Починили толевую крышу. Маляры заштукатурили все тараканьи щели и заново выкрасили стены в светлую весёлую краску. Поглядим, думает Колобок. Можно когда и съездить с Каролой в детский очаг. Поиграть в лисью охоту или в партизан. Лотт и Юлька вполне довольны и набитой листьями курткой.

— Если я тебя правильно понял, твоя мама вообще не хочет больше в город?

Колобок ложится на спину и раскидывает руки. Лёгкие белые облачка плывут над Бычьими холмами. Без устали стрекочут кузнечики.

— Как ты думаешь, Карола, можно написать письмо в десять страниц?

Карола тоже провожает глазами облака.

— Наверно, можно. Да трудно столько всего напридумать.

— За этим-то дело не станет, и на десяти страницах не упишешь. Я о другом. Доставят ли почтальоны такое письмо? Ведь оно должно дойти до маминых курсов.

— Они носят всякие письма, — заверяет Карола. — А если очень тяжёлое, наклей две марки, только и всего.

— Вот как! Две марки? Ну, это пустяк. Я и четыре наклею.

Ох, и письмо же он напишет! Мама всем даст его почитать за обеденным столом. Письмо станут передавать из рук в руки. Товарищи закивают головой. Да, на такого ребёнка только радоваться, товарищ Пеншелейн. Он вложит в конверт ещё и рисунок. Всё равно, одним листом больше или меньше.

— Завтра, Карола, я тебе покажу ещё одно гнездо. Гнездо болотного воробья, оно у озера. А послезавтра покажу…

Колобок приподнимается. Как будто заблеяла коза… В музыку сверчков вплетается тонкое тревожное меканье. Оба прислушиваются к шумам и шорохам Бычьих холмов. Лотт! Она не переставая блеет. А Юльки что-то не слышно.

— Может, она запуталась?

Они торопливо спускаются. Коза всё блеет и блеет. Колобок встревожен. Может, рой шершней сел около коз? Или Лотт понесло на камни родника? Только бы она себе ноги не поломала! А ведь я хотел привязать её покороче. Колобок всё убыстряет шаг. Под конец он пускается бегом. Он бежит так быстро, что Карола едва за ним поспевает.

— Юлька! — Колобок кидается к иве. — Юлька!

У Колобка темнеет в глазах. Прогалина наполняется шумом и звоном. Юлька висит под ивой. Висит на тонкой своей цепочке. Шея вытянулась. Ноги бессильно болтаются.

— Юлька! Юлька!

Юлька без Колобка прорепетировала «смертельный прыжок». Она перепрыгнула через толстый ивовый сук. А цепочка взяла да и не оборвалась.

Не может этого быть! Колобок приходит в себя. Он дёргает цепочку. Колышек выскакивает. Тело козы падает с глухим стуком на листья лопуха.

Колобок тоже не может удержаться от слёз.

— Юлька, Юлька!.. — повторяют они оба и гладят мягкую шёрстку козы.

Они поднимают Юлькину голову. Тормошат за ноги. Но Юлька не шевелится. Глаза у неё полуоткрыты. Зрачки мутно-белые, как молоко. Страсть к соли погубила Юльку.

— Она была моей любимицей… — говорит Колобок и то и дело утирает нос платком.

— Это только обморок. Она, наверно, просто потеряла сознание. — Карола гладит и гладит, словно Юлька от этого очнётся.

— Нет, она умерла, — говорит Колобок. — Насовсем умерла.

Бедная Юлька! А какая получилась бы сенсация! Теперь всё пропало, всё… Как я покажусь тёте Зофи на глаза? С ней сделается истерика и… Бедная Юлька! Какой чудесный хмель растёт на Бычьих холмах, и зелёные веточки, и сочные дубовые листья… Бедная, бедная Юлька!

Карола всхлипывает и до красноты трёт себе глаза. На пальцах у неё налипла белая козья шерсть.

«Всё кончено! Всё!» — похоронным звоном отдаётся в душе Колобка. Напрасно будет мама ждать ответа на своё письмо. Всё погибло.

Ветер шелестит в вершинах ясеней. Кряхтит, бормочет, шепчет. Стволы деревьев отбрасывают на землю длинные полосы тени.

— Я не могу иначе, Карола. Ты не знаешь, что мне за это будет.

— Ты умрёшь с голоду, если уйдёшь без бутербродов.

Колобок машет рукой:

— Буду собирать щавель, просвирник, кислицу…

Если захочет, он может обойти весь земной шар.

У Каролы большие круглые глаза. Они даже кажутся слишком большими на узеньком личике. И руки у неё длинные и худые.

— Когда по трубам пойдёт вода, вспомни обо мне, Карола. Может быть, я тебе открытку с видом пришлю.

— Хорошо, Колобок.

— Лучше всего, если на могилу Юльки ты посадишь дикие анютины глазки.

— Хорошо, Колобок.

Колобок не решился спуститься вниз, к тёте Зофи. Он не хочет слышать её воплей. Не хочет видеть, как тётя Зофи из-за него станет царапать подушки на диване. И в исправительный дом тоже не хочет. Он уйдёт. Просто-напросто уйдёт. Уйдёт за тридевять земель. Где его не знают. Где никто не знает, что он Колобок.

— А дедушка Пич пусть на меня не сердится. Скажи ему… Нет, ничего не говори, Карола. И ему незачем знать, что я пошёл через Гакельфорде.

— Кто же будет дирижировать оркестром? Пётр?

И об этом Колобок уже думал. Без него отпразднуют Детский день. Без него съедят сладкие пироги, будут скакать в мешках, лазать по шесту и веселиться. И велогонки пройдут без него.

— Н-да, Пётр, н-да… Пусть он обратит внимание на Фицнера-каменщика. Вообще-то было бы лучше, если б Фицнер стоял сбоку. Ближе к выгону. Уж слишком он громко дудит на своей «кларе»…

Карола проводила Колобка за Бычьи холмы. Они дошли до заказника и стали неподалёку от песчаной дороги на Гакельфорде. Чужая сторона — что ночь непроглядная. Не видишь, куда ступит нога: то ли на мягкую, как шёлк, луговую травку, то ли на колючие заросли ежевики.

— Пожалуй, — говорит Колобок, — пожалуй, Карола, всё-таки принеси немножко хлебца. Два-три бутерброда.

Лицо девочки посветлело:

— Конечно, Колобок, конечно. А пить? Может, принести воды с сиропом, с малиновым сиропом?

— Пожалуй, бутылочку. Куда ни шло.

Карола продралась сквозь плотные ряды сосенок. Побежала вниз по песчаной дороге. Это было с час назад. Колобок сидит в заказнике. Он наблюдает за муравьями, как они волокут хвойные иглы и щепочки. Так и кишат они кругом, ползут, копошатся. Сколько же муравьёв на белом свете?

Когда Колобок думает об исправительном доме, он видит себя в окружении сотен сопливых драчунов. Шум, гам, ругань! Швыряются чем попало. И конскими яблоками, и коровьими лепёшками… А он не очень-то любит драться. И ругательные слова не любит. Среди них он как белый воробышек. Накинутся и станут его клевать.

Огненно-красное солнце садится за Бычьи холмы.

Из Гакельфорде слышен дальний лай собак. А муравьи всё спешат, трудятся, ощупывают друг друга тонкими, как паутинки, лапками. Знать не знают, что рабочий день кончился.

Хруст и треск. Кто-то пробирается сквозь сосновую чащу. Две… нет, три фигуры. Вот остановились и совещаются. Они направляются к нему. Карола, Пётр, Отто. Издали их можно принять за трёх гномов. У Каролы под мышкой продолговатая коробка.

— Выболтала всё-таки.

Это говорится с укором, но звучит совсем не укоризненно. Тёплое чувство радости разливается у Колобка в груди.

— Да ты что? Никто ничего не знает. — Через плечо у Петра перекинута старая попона. Из кармана брюк торчит кончик копчёной колбасы. — Сегодня думаешь уходить?

— Мне ничего другого не остаётся, Пётр.

— Знаю, знаю!

Друзья познаются в беде. Есть такая поговорка. И вот она оправдалась.

Отто суёт Колобку в руки два куриных яйца.

— Сваришь в дороге.

— Я их сырыми выпью, Отто. Когда-нибудь и я тебе услужу!

Карола принесла шесть двойных бутербродов с колбасой и бутыль воды с малиновым сиропом. Она вручает Колобку перевязанную крест-накрест картонку.

— Это тебе в дорогу, Колобок, на память.

В картонке проделаны дырочки. Подарок, шурша, съезжает в угол. Из дырочек высовываются серебристо-серые иглы ежа. Подарки разложили на зелёном мху. Их столько, что Колобку одному, пожалуй, не поднять.

— Ночевать думаешь в Гакельфорде?

Колобок пожимает плечами:

— Сам ещё толком не знаю.

Петру пришло на ум прекрасное место для ночёвки. Вот где можно спрятаться так спрятаться. Колобок мог бы спокойно там прожить хоть целый месяц.

— Ты это о камышовых стогах у озера, что ли?

— Ой, даже ещё лучше. Рига!

Колобок молча глядит на друзей. Он думает.

— Так ты, Пётр, считаешь, что мне незачем уходить?

— А чего тебе уходить! Мы тебе в соломе знаешь какой замок построим!

Отто протирает очки.

— Уж на что лучше, Колобок. Сам понимаешь.

— И мы могли бы носить тебе еду, — говорит Карола.

Все убеждают Колобка. Они хотят, чтобы он остался на Выселках. В риге ему будет не жизнь, а масленица.

— А ведь верно. Я бы там ловил Фырке жирных мышей.

— Сколько хочешь, — говорит Пётр и важно морщит лоб.

Отто начинает собирать пожитки. Пётр набрасывает на себя попону и прячет в карман копчёную колбасу.

Все возвращаются к Выселкам. Карола и Колобок идут позади. Только на Бычьих холмах они замечают, что взялись за руки, как малыши первоклассники.

Немазаная дверь риги каркает, как старый ворон.

Но детям этот скрип давно знаком. Колобок, Пётр и Отто знают каждый закоулочек в риге. Они здесь и в прятки играли, и кувыркались, как акробаты на мягкой соломе. Только дедушке Пичу незачем об этом знать. Осенью он гонялся с хворостиной за Петром по всей риге.

Смеркается. Они приставляют лестницу к балке и лезут наверх, где на жердях уложена солома. Карола боязливо посматривает вверх на стропила.

— Это здесь сипухи, Колобок?

— Совушки-вдовушки — по ту сторону. Сидят нахохлившись на самой верхотуре.

— Давай в этот угол, — говорит Пётр. — По-моему, самый подходящий.

Им не впервой строить за́мки в соломе. Они выдёргивают длинные охапки. Возле дощатой стены круто спускается вниз почти двухметровый ход. Лазейка ведёт в потайную комнату. Она такая большая, что всем четверым хватает места. И даже оконце есть — дырочка от сучка. Прижмёшься к ней глазом и видишь крыши Выселок, Дроковый выгон и кусочек озера.

— Вот это да! — Пётр почти завидует Колобку.

Отто расстилает попону.

— Как барон будешь здесь полёживать.

— Как император Гонолулу, — говорит Колобок.

Все потные, раскраснелись. Хорошо живётся в замке. Они разворачивают бутерброды и по очереди откусывают по кусочку копчёной колбасы. А потом запивают малиновым сиропом из бутылки.

— Гляди, Карола. Я тебе сейчас покажу, как пьют сырые яйца.

Колобок крутит яйцо в руках. Хлопает тупым концом о темя. Хочет блеснуть. Трах! Скорлупа разлетелась. А желток стекает по шее за воротник куртки. Второе яйцо Колобок засовывает в рот вместе со скорлупой.

От копчёной колбасы остался только маленький огрызок.

Отто то и дело поглядывает в дырочку. Его одолевает беспокойство. После обеда он должен был нянчить Марихен.

— Темнотища, мне надо идти.

Пётр и Карола тоже собираются. Карабкаются вверх по узкому ходу, спотыкаются о раскиданные снопы ржи. Колобок помогает Кароле спуститься с лестницы, не то ещё оступится.

— А сипухи?.. Ты их не боишься, Колобок?

— Ничего, мы друг друга знаем.

— До завтра! — кричит Пётр.

— До завтра!

Как стало вдруг тихо в соломенном замке. Колобок гладит Фырку и смотрит в дырочку. Над Дроковым выгоном небо прочерчивает падающая звёздочка.

— Я желаю… я желаю… — Колобок никак не сообразит, что бы такое главное загадать, а звезда уже пропала.

— Давай-ка, Фырка, спать укладываться.

Где-то под ними шуршит мышь. Фырка с мгновенно вспыхнувшим охотничьим азартом суёт чёрненькую нюхалку в солому.

А у Колобка вдруг тоскливо защемило сердце.

Новость облетела Выселки с быстротой молнии. Ятознаю обошёл с ней дом за домом. У него даже хватило духу зайти на скотный двор.

— Естественная смерть исключена. Совершенно исключена. Цепь была перекинута через толстенный сук.

Дедушка Пич сметает с прохода рассыпанную солому. Вот приберётся и тоже пойдёт отдыхать.

— Как? Она повесилась?

Ятознаю провожает почтительным взглядом каждый взмах бычьего хвоста. Он отступает в сторонку и машет указательным пальцем.

— Да нет же, господин Пич. Её повесили. Имеются доказательства. Уголовное дело, так сказать.

Теперь и дедушку Пича разобрало любопытство. Он отставляет метлу.

— Сопоставим, господин Пич. — Ятознаю с внушительным видом опускает подбородок и протягивает вперёд руку с растопыренными пальцами. — Есть повод для подозрений, и вполне доказуемых подозрений. Кому, спрашиваю я, доверила тётя Зофи пасти своих молочных коз? Ну? И мой второй вопрос: как объяснить, что данное лицо до сих пор не соизволило показаться у тёти Зофи? А ведь все давно отужинали. — Ятознаю щёлкает позолоченной крышкой часов.

— Кхы, кто станет руки марать о какую-то паршивую козу?

— Я знаю. Я-то знаю. Вы уже неоднократно брали данное лицо под свою защиту. И необоснованно, господин Пич. Совершенно необоснованно, утверждаю я.

Дедушка Пич знать не желает никаких сопоставлений. Он берёт метлу и снова принимается мести проход.

— Кх-кх… Кх-кх-кх!

Ятознаю, приплясывая, отступает перед метлой.

— Дело, несомненно, выяснится… И тогда, господин Пич, раскроется… Вы ещё огорчитесь, ещё очень огорчитесь, уверяю вас.

На дворе уже давно ночь, а Выселки будоражит вторая новость. Еле слышный стук в окно. Дедушка Пич только что стащил с левой ноги сапог. Обычно дедушка Пич рано ложится. Но сегодня засиделся с зажигалкой. Пружинка нашлась — завалилась, подлая, за подкладку куртки. Непонятно, как она могла туда попасть?

— Сейчас, сейчас, чтоб тебя, Соломон!

Старик прыгает на одной ноге через всю комнату и распахивает окно.

В палисаднике стоит тётя Зофи. Она обливается слезами и не может выговорить ни слова.

Дедушка Пич не выносит женских слёз.

— Велико дело коза! Другую заведёшь. Вот если б это был мясной бык…

— Да не о Юльке я. — Тётя Зофи концом фартука утирает слёзы. — Колобок… Колобок пропал. То ли на Бычьих холмах… то ли на озере… Сгинул. Нет и нет его.

— Сейчас выйду.

Дедушка Пич притворяет створку рамы. Теперь и он вынимает часы из кармана. Чёрт возьми, скоро двенадцать!

И на скотном дворе, и на сеновале — где только не искали они. Нет Колобка.

— Да кто его тронет! А от того, что хныкать будем, быстрее не найдём.

Керосиновый фонарь дедушки Пича мигает по дороге через выгон.

Старик наводит его на каждый столб изгороди. Тётя Зофи, шаркая ногами, плетётся позади. Она взывает к звёздному небу!

— Господь всемогущий! Смилуйся! Сделай так, чтобы он не утопился!

В ответ на эти обращённые к небу мольбы слышится язвительное шипение:

— Так он и бросится в воду, когда плавает как рыба!

«Всё это чепуха, — думает старик, — станет он прятаться за кольями!» Фонарь освещает обратный путь. Дедушка Пич в нерешительности. Он и сам не знает, что теперь делать, но не подаёт виду. Он напряжённо думает. Может, всё-таки разбудить Хольнагеля? Они ищут уже целый час. Надо что-то предпринимать.

— Погляди-ка у него в спальне, Зофи. А вдруг он тихонько прошмыгнул и накрылся одеялом? С него, с бедокура, станет.

Тётя Зофи встряхивает перину. Становится на колени и светит под кроватью. И блохе не укрыться от её бдительного ока.

— А на чердаке смотрела?

Тётя Зофи уже два раза лазила на чердак. Но лезет и в третий.

— Ничего не поделаешь, — бурчит дедушка Пич. — До утра ждать нельзя.

Хольнагель — головастый. Он скорее сообразит, что тут лучше предпринять. А вдруг с парнем случилось что? Лежит где-нибудь на Бычьих холмах, упал с дерева и расшибся. Лазить-то он горазд. Опять же можно понять, если из-за козы…

— Я пойду сбегаю к Хольнагелю, Зофи.

Час ночи, а все окна Выселок светятся. Девять горящих керосиновых фонарей стоят у крыльца Хольнагелей.

Тревога пришибла тётю Зофи. Сжавшись в комочек, она примостилась на краешке дивана и, кажется, рада бы вовсе исчезнуть в своём пуховом платке. Ни злобы, ни гнева на сморщенном лице.

— Вот… вот… и я так думаю, что он это из-за козы… А я бы, видит бог, пальцем его не тронула.

— Ладно, бабуся, — говорит Хольнагель. — Всем нам нечем похвастаться. Все мы друг дружке много крови попортили. Ну а насчёт мальчика… Откуда мы знаем, что у ребят в голове?

— И такой услужливый был все последние дни. Встанет пораньше, дровишек наколет…

— А с водой… Сколько он, светик болезный, вёдер-то этих перетаскал!

— Я предлагаю, — говорит Хольнагель, — сначала как следует прочесать холмы. Начнём слева и двинемся…

Дедушка Пич откашливается.

— Может, коллега Хольнагель, которые сначала на озере поищут. Я и вот Ионас, скажем.

Ятознаю того же мнения.

— Тут, так сказать, присутствуют явно выраженные психологические моменты…

Керосиновые фонари разбредаются в ночном мраке. Как светлячки, мерцают они на Бычьих холмах. Прощупывают заросли орешника. Два светлячка движутся вдоль Жабьего рва. «Сведёт ногу, — думает дедушка Пич, — и пошёл ко дну, так даже хорошие пловцы тонут. Но надо же такой беде приключиться именно с Колобком!»

Уже рассветает, а поиски всё продолжаются. Вот и петухи на Выселках подали голос. В камышах на озере подняли гам певунцы. А Колобка и следа нету.

Снова все собрались в тесной комнатке. Фрау Хольнагель поит всех кофе.

— Надо известить мать, — говорит Фицнер-каменщик. — Ничего не поделаешь.

Все молчат. Прихлёбывают кофе. Про себя каждый уже об этом подумал.

Хольнагель вдруг ставит чашку на стол и хлопает себя ладонью по лбу. Вскакивает и выбегает из комнаты. Рысью бежит он через Дроковый выгон, распахивает дверь в будку. Нет. Никого нет. Никто не укрылся за мешками с известью, и железная бочка стоит пустая.

Кальдаунке кончиками пальцев водит по коротко подстриженным усикам.

— Разве только он в деревню удрал. Может, ребятишки что знают?

«Как это нам раньше не пришло в голову?», — думает Хольнагель. Он тихонько отворяет дверь в спальню. Карола никак не проснётся. Наконец она испуганно садится в постели.

— Колобок? Значит, его уже нет в… — Карола осеклась. Она уставилась на одеяло и закусила нижнюю губку.

— И ты не знаешь, куда он мог спрятаться?

Карола не отвечает. Пальчики теребят воротничок ночной сорочки.

— Когда ты видела его в последний раз, Карола?

Ответа нет.

— Ну скажи хоть слово! Он в деревню убежал?

Молчание.

Хольнагель чуть не вспылил. Но сдержался. Сидит и только похлопывает ладонью по коленкам. Так проходит несколько секунд.

Наконец Карола тихо спрашивает:

— Это правда, папа, что ребят сажают в исправительный дом?

— Исправительный дом? С чего это тебе вдруг пришло в голову? — Хольнагель, выпучив глаза, уставился на дочь. — Исправительный дом, говоришь?

Карола видит, как отец приподнимается, разгибает спину.

— Исправительный дом… Исправи… — В уголках рта появляется неуверенная улыбка, но вот она уже расплылась по всему лицу.

Хольнагель придвигает табурет поближе к кровати. Задумчиво кивает, потом опять усмехается.

— Вон оно что. Точно, точно… Ис-пра-ви-тель-ный дом — это колючая проволока, порка… — Он качает головой. — То было когда-то, Карола, — говорит он. — Но в наше время осталось только в сказках, в страшных сказках.

Хольнагель не задаёт больше вопросов. Он бережно укладывает Каролу в постель. Подтыкает пуховое одеяло.

— Спи, детка, спи спокойно. Нет никаких исправительных домов.

На цыпочках выходит Хольнагель из спальни.

Дедушка Пич нетерпеливо шаркает по полу сапогами. Все взоры устремлены на Хольнагеля. На что это похоже? Вошёл, уселся и помешивает ложечкой кофе. Из сада доносятся переливы дрозда. Все уставились на ложечку.

Хольнагель обводит взглядом сидящих. Каждому подмигивает и… снова наливает себе кофе. «И как это человек может так пристраститься к этому вареву! — ругается про себя дедушка Пич. — Ну, будь это, скажем, полынная, ну тогда другой разговор».

— Н-да. Колобок Пеншелейн, — начинает Хольнагель. — Хоть бы малый слово сказал! Так нет, даже рубашки на смену не взял с собой. Вот дурной!

Тётя Зофи выпустила из рук пуховый платок, и он свалился с неё, как скорлупа. Она не понимает ни слова.

— Надо бы дать ему с собой пару рубашек, носки. Ничего с ним не стряслось. Отправился прямым путём в исправительный дом. «Добровольно, пока меня не забрали», — так сам и сказал.

Эффект такой, словно кофейник разорвался.

— В исправительный дом!

— И сам туда убежал?

— Господи милосердный! Светик ты мой болезный! Чего же это его в такую геенну понесло?

Хольнагель прикидывается удивлённым.

— Ну, значит, всё в порядке. Теперь можно хоть немножко соснуть. Пятый час.

— В порядке! Кх-кх-кх! — Дедушка Пич засовывает себе в рот двойную порцию табаку. Он с остервенением жуёт его, как сырую морковь.

Ложиться спать никто не собирается.

— Чтоб из-за козы идти в исправительный дом, — ворчит Кальдаунке. — Господи, если сложиться, такую-то животину всегда купить можно.

Тётя Зофи даже притопнула ногой. Она ещё не дошла до того, чтобы принимать милостыню. Держать двух коз ей ни к чему. И одной Лотт за глаза достаточно.

— Светик-то болезный… — причитает Винерке. — И всегда-то он был такой совестливый.

— Совестливый? Спятил он, — говорит Ионас.

Хольнагель перекладывает мятную лепёшку за щёку:

— Наверно, у него были на то свои причины. Видно, он знает за собой ещё кое-какие грешки.

— А хоть бы и так! — кричит дедушка Пич. Глаза у него сверкают. — Мы и сами воспитать его можем. Нужен нам их исправительный дом, здрасте-пожалуйста!

— Это же мелочи были, — заверяет Ятознаю. — Безделицы, так сказать.

Фицнер-каменщик не принимает участия в споре. Он сидит, вытянув перед собой босые ноги. Деревянные башмаки он запихнул под диван. Зато он частенько поглядывает на Хольнагеля.

Кальдаунке пришла в голову мысль. Можно написать школьному инспектору.

— Послать резолюцию… Ну, скажем, строительной бригады. На таких людей это действует.

Во что бы то ни стало Колобка надо вызволить.

Ятознаю сюсюкает что-то о своих связях со школьным инспектором. Связи скорее письменного характера. Корреспонденции, так сказать. Ятознаю лично посетит школьного инспектора. О, он будет крайне тактичен. Насчёт тона можно не сомневаться. Он знает, как держать себя с начальством. У ротмистра фон Гравеница запросто бывал даже сам ландрат.

Дедушку Пича это не приводит в восторг. «Этого ещё недоставало, — думает он. — Вот если бы Хольнагель поехал. Тогда, может, и был бы толк».

— Мы испробуем и то и другое, — говорит Хольнагель. — Сначала резолюцию, а потом личный визит коллеги Вейссенборна.

Лишь фрау Хольнагель и Фицнер-каменщик замечают, как он с трудом сдерживает ухмылку. У Фицнера заблестели глаза. Он одобрительно кивает и, вполне удовлетворённый, засовывает ноги в деревянные башмаки.

Утренний холодок пробивается в щели между досками.

Колобок спросонок отдирает от рубашки остистый колос. Зябко ёжась, натягивает на себя попону. Только тут он замечает, что на дворе светло. Через круглую дырочку от сучка падает золотисто-жёлтый утренний луч.

— Фырка!

Колобок шарит рукой между снопами. Наклоняет картонку. Фырка исчез. Напрасно Колобок его кличет. Фырка зарылся поглубже в ржаную солому. Он отсыпается после ночных набегов.

Скрипнула дверь риги. Шаги. Колобок наспех умывается: плюёт на руку и протирает глаза. Мусолит и приглаживает волосы. Шорох соломы. Ноги Петра повисают над соломенной горницей.

— Ну и ну! Ты даже не представляешь, что творится на Выселках…

Ребята выкладывают на попону три свёртка с бутербродами. Довольно улыбаясь, Пётр вытаскивает из кармана целую копчёную колбасу.

— В кладовке висят ещё семнадцать.

— Спасибо, Пётр. Никогда я этого не забуду.

Карола сегодня что-то очень уж молчалива. И Отто сам не свой. Уставился на копчёную колбасу и только головой покачивает:

— Я уж и не знаю, как быть. Все говорят, что ты в исправительном доме.

— И попал бы! Ведь попал бы! — кричит Пётр. — Не приди мне в голову мысль о соломенном замке. Они каждую мышиную норку обыскали.

Карола молчит. Возится со своими белыми носочками в красную полоску и молчит. Подтянет носки и загибает, подтянет и загибает. Вдруг она выпаливает:

— А я бы показалась, Колобок. На твоём месте… я пошла бы на Выселки.

Отто с сомнением пожимает плечами, а Пётр накидывается на неё:

— Так? Пошла бы! Чтобы они отправили его в исправительный дом!

— Никаких исправительных домов нет! — отрезает Карола.

— Ты думаешь? — говорит Колобок. — Это только ты так думаешь, Карола. А вот спроси Ятознаю. И дедушка Пич тоже говорил, что есть.

— А как же! И держат там ребят на хлебе и воде и порют трижды в день.

— Это ещё не самое страшное, Пётр. Дружбы не будет, вот оно что. Все ребята там драчуны и хулиганы…

Карола стоит на своём: исправительных домов нет.

— Давайте спросим господина Книтла, — предлагает Отто.

Пётр барабанит кулаками по соломе. Какие тупицы!

— Да разве можно его спрашивать? Сразу все догадаются, что мы спрятали Колобка.

— Спросим, когда никого не будет. Между прочим.

— Валяйте, — говорит Колобок. — Расспросите господина Книтла. А если пойдут разговоры о том, что я спрятался, вы знать ничего не знаете, и баста… Ты захватила хрестоматию, Карола?

Хрестоматия, как всегда, у Каролы в портфеле.

— Оставь мне её, я, может, ещё поучу «Лесного царя».

— «Лесного царя»?

— Да я выучил его, Пётр, давно выучил. Просто хочу проглядеть, чтоб читать с выражением.

— Нам пора, а то опоздаем на арифметику, — напоминает Отто.

Один за другим ребята выбираются из соломенного замка. Скатываются с лестницы. Поднимают велосипеды из травы и, как гонщики, мчатся в Гинрихсфельде.

Никто не заметил выступавшей из-за предпоследнего каштана серо-белой робы каменщика.

Утром Хольнагель нарочно не выходил из кухни. Он видел, как Карола приготовила гору бутербродов, и больше уже не выпускал её из виду.

Хольнагель пережидает ещё немного. Потом выходит из-за каштана. Деревянные башмаки проворно переносят его через открытое пространство к воротам риги.

Он стоит на току и, закинув голову, глядит на балки с настланными жердями. В памяти воскресает кусочек детства. Он видит перед собой старую ригу деда Хеберле́йна. Те же балки и настил, затянутые пылью и паутиной. Дважды в летние каникулы он ездил к деду Хеберлейну: в десять и в двенадцать лет как будто. И самым любимым местом их ребячьих шалостей и забав была рига. Как же она называлась, эта игра? Ещё с верхотуры они кубарем скатывались. Конечно, дедушка Хеберлейн шуганул бы их оттуда, если б об этом проведал. Задал бы им хорошую трёпку. Точно, они играли в прятки.

Хольнагель оставляет на току деревянные башмаки и взбирается по лесенке. Он видит накиданные ржаные снопы. И вот уже в нерешительности стоит перед узким лазом у самой стены, который ведёт куда-то вниз. Пожалуй, узковато для взрослого. «Ладно, — решает он, — не такой уж я толстый».

Хруст, треск, шуршание. Дюйм за дюймом протискивается Хольнагель всё дальше. Короткая передышка. Будет же когда-нибудь конец! И вдруг под ногами пустота. Он цепляется за солому. И проваливается вниз. Чуть было не угодил на свёртки с бутербродами!

— Недурно, совсем недурно, — запыхавшись, еле выговаривает он. — Только вот вход надо бы чуточку пошире сделать. Точно!

Колобок забился в самый дальний угол соломенного замка. Он съёжился там, как пойманный в клетку хорёк. В соломенном замке один только выход.

— А я к тебе по делу пришёл, — говорит Хольнагель. Он видит копчёную колбасу, бутерброды, бутыль с малиновым сиропом. Тут же валяется и яичная скорлупа. «Неплохо живёт», — думает он. — С водопроводом, видишь ли, некоторые осложнения. Я уж и так и эдак прикидывал.

Колобок зорко следит за каждым движением Фабричного. Он не знает, можно ли ему доверять.

Хольнагель хочет дать опомниться мальчику, смотрит в дырочку от сучка. А потом оборачивается и как бы продолжает начатый разговор:

— Нет, нет, с трубами всё в порядке. Тут всё хорошо! А вот распределение. Ты подумал о распределении? Ведь они, когда пойдёт вода, друг другу в волосы вцепятся.

Колобок покусывает ржаную соломинку. Почему они должны переругаться? Вроде нет к этому никаких причин.

Хольнагель по пальцам перебирает, кому проведут воду. Он называет по порядку каждую семью на Выселках и скотный двор дедушки Пича. Вышло девять пальцев.

— А что, — говорит он, — что, если они все сразу отвернут краны? Все в одно время — вот вопрос.

Клянусь Соломоном! Колобок раздирает соломинку. Об этом он и не подумал.

— Вода, наверно, будет только сочиться по капельке.

— А по-моему, и этого не будет, — говорит Хольнагель. — Я себе это иначе представляю. Кто живёт всего ближе к роднику?

— Тётя Зофи. Потом дедушка Пич.

— Вот видишь. У них всегда воды будет сколько угодно. Ну, а у тех, кто подальше, Кальдаунке, скажем, или еще Фицнеры? Пусть спасибо скажут, если у них хоть изредка потечёт водичка. Вот в чём загвоздка.

И вот они сидят и ломают голову. А ради чего? Чтобы на Выселках не было ссор.

— Н-да, н-да, водопровод…

В конце концов выход найден.

— Получится, — уверяет Колобок. — Непременно получится. Только потребуется бак побольше.

Они установят его ниже родника. И там столько накопится воды, что её на сотню кранов хватит.

— Как? Вы и бак уже заказали?

— Для верности, — говорит Хольнагель. — Я сразу подумал, что тут ещё будут затруднения.

Он ощупывает все карманы. Второпях позабыл дома мятные лепёшки.

— Это хорошо, — говорит Колобок. — Счастье, что вы его заодно заказали.

— Точно.

— Мне вообще-то надо бы матери написать.

— Да?

— Она всё ещё ничего не знает про изобретение.

— Что ж, пора, — говорит Хольнагель. — Пора бы написать.

Между Колобком и Хольнагелем завязывается оживлённая беседа. Говорят они об изобретениях. То один, то другой прикладывается к дырочке в стене и глядит сверху на Выселки глазами изобретателя.

Как быстро меняется мир! Изобретение за изобретением! Три сверкающих чистотой коровника на Дроковом выгоне. Утреннее солнышко так и горит в вымытых стёклах. А коров-то, коров! И на болотце с ольшаником, и на берегу озера — куда только ни глянь. Доят электричеством. Коровы сами выстраиваются слева от Чёртова камня — там доильня. Длинная вереница вымистых молочных коров стоит у Чёртова камня.

Всё новые и новые изобретения. Доходит дело и до жилого строительства. Перед изобретательским взором Колобка лачуги разрастаются чуть ли не в небоскрёбы.

— Нет, почему же, господин Хольнагель? Это вполне возможно. Мы отпилим у Фицнеров большие сучки каштанов. Тогда и четырёхэтажный можно построить.

Хольнагель в нерешительности. Четыре этажа — это, пожалуй, высоковато.

— Что ещё нужно на Выселках, так это кооперативная лавка. Её бы поставить наискосок от бузины, где повалена ограда.

— Кхы, я знаю это место, — говорит Колобок.

Кооперативная лавка. Неплохо бы. Дедушке Пичу достаточно дорогу перейти, и вот уже под ватником новая бутылочка полынной. Кончился стиральный порошок? Сейчас, тётя Зофи, это же в двух шагах.

Но даже самые лучшие изобретения бесполезны, если их не осуществлять. Хольнагель и так уже засиделся в соломенном замке. Он поворачивается и глядит вверх на узкий лаз.

— Бригада-то ждёт.

Но что это с Колобком? Он закружился, как волчок. Взволнованно ищет что-то в ржаных снопах.

— Фырка! — Попона летит к дощатой стенке. — Фырка! Не могу же я его бросить в риге.

— Фырка?

— Ночью… он удрал и запрятался в солому, противный.

— Ну и что? — Хольнагель разыгрывает изумление. — Я думал, ты сюда переехал.

Поиски ежа прерываются. Колобок собирает свёртки с бутербродами. Укладывает их в картонку.

— Я хотел уйти, — признаётся он. — Сначала в Гакельфорде, а потом куда-нибудь. Но Пётр, Карола и Отто, они…

— И ты, выходит, передумал?

— Может, вы поговорите с тётей Зофи? — робко просит Колобок.

Хольнагель с сомнением поджимает рот.

— Попытаться можно. Отчего не попытаться.

— Мне самому ужас как жаль Юльку. Можете мне поверить. А главное, я ведь собирался привязать её покороче.

О том, что приключилось с Юлькой, нечего говорить, считает Хольнагель. Несчастный случай. Всяко бывает.

— Но то, что ты ушёл и ни слова не сказал тётке…

— А она бы ругаться стала.

— Ну что ж. Поругала бы немножко да перестала. Кого не ругают! Но не бежать же из-за этого очертя голову с Выселок! Так не поступают.

«Верно. Надо было хоть письмо тётке оставить, — думает Колобок. — Наколол бы письмо на рог Юльке».

— Я попытаюсь, — говорит Хольнагель. — Постепенно подготовлю тётку. Может, сердце у неё и отойдёт.

— А долго это?

— Ну, денька три, думаю, придётся тебе ещё здесь просидеть.

— Три дня?

Целых три дня! А завтра детский праздник. Все съедутся на Дроковый выгон.

Вот когда в соломенном замке день будет тянуться бесконечно.

Хольнагеля не удержишь. Ему надо на стройку, у него бригада. Но прежде чем протиснуться в соломенный лаз, он бросает:

— Может быть, тётю и раньше удастся уговорить. Может, я ещё сегодня вечером за тобой приду.

— Правда? Наверное? Попробуйте! А уйти… я больше уж никогда не уйду.

Что есть силы подпирает Колобок ноги Хольнагеля, однако проходит немало времени, прежде чем тот выбирается из соломенного замка.

Чудеса, да и только, творятся на Выселках!

Ятознаю стоит на лесах. Он подаёт кирпичи. Через несколько минут он уже скидывает с себя вязаный жилет. Рубашка на спине взмокла.

— Человеческая душа — потёмки, господин… коллега. — Кирпичи оттягивают руки. У Ятознаю голова идёт кругом. Мысли спутались в клубок. И клубок этот непременно надо распутать. — Ещё школьник, так сказать… рос без отца. Это надо учитывать… — Руки совсем онемели. — И такое благородство…

Ятознаю передаёт кирпич за кирпичом и при этом говорит о мужестве, о рыцарском поведении. Качества, которых он никогда не подозревал в Колобке.

— Я когда-то читал в одной книжке… Это был, заметьте, учебник психологии… «Добродетель и благородство — принадлежность дворянской крови»… Как насчет небольшого перекура, коллега? — Ятознаю с трудом распрямляет поясницу.

Хольнагель скребёт лопатой в твориле:

— Верно, очень старая книжка была.

— Да, конечно, конечно.

В пятый раз поднимается сегодня дедушка Пич на леса. Он шипит и фыркает на каждой ступеньке. Внизу у водовозки стоит тётя Зофи. Она всё ещё кутается в пуховый платок. Растирает руки, как в морозный зимний день. Серые глазки следят за тем, что делается на лесах.

Дедушка Пич взмахивает руками, словно учится летать.

— «Успеется, успеется» — заладил одно! Долго ли составить резолюцию.

— Нет, но её нужно продумать, — невозмутимо бросает Хольнагель.

Дедушка Пич считает, что тут нечего обдумывать. Будь он грамотеем, резолюцию для школьного инспектора давно бы накатали. И лежала бы она сейчас на почте в Гинрихсфельде.

— Сам по себе тот факт, — вмешивается Ятознаю, — что он совершенно добровольно явился в исправительный дом, должен убедить школьного инспектора. И, несомненно, убедит.

— Кхе, а если он о том ничего не знает?

— Часом раньше, часом позже, — говорит Хольнагель, — не имеет значения. Парнишка в безопасности, под дождём не мокнет. Так что беспокоиться нечего.

Дедушка Пич сплёвывает через стенку коровника. Круто поворачивается и угрюмо топает вниз по сходням:

— Хороша бригада, нечего сказать!

По субботам рабочая неделя кончается ровно в полдень. Робы запихиваются поглубже в рюкзаки.

Надо окучить картошку, выгрести навоз из закутка, где боров, поколоть дров на зиму… Но сегодня всё это отложено. Бригада готовит Дроковый выгон к празднику. Кальдаунке и Ионас вкапывают шесты. От шеста к шесту протягиваются цветные флажки. Уж и столы сколочены.

Дедушка Пич забивает здоровенные гвозди в доски. Столы сто лет простоят.

Разговоров не слышно. Только визжат пилы да стучат молотки. Иногда к этим звукам присоединяются удары топора. Винерке стоит у изгороди и тихонько причитает:

— Они, поди, петь, плясать да пирогами угощаться будут. А светику-то, бедному, каково в исправительном чахнуть?

У старой Винерке сердце разрывается от жалости.

Что ещё осталось сделать на лугу? Скамьи стоят. Шесты для лазания вкопаны. Праздничная арка разукрашена гирляндами из хвои. На выгоне чистота — ни щепочки, ни бумажки.

Мужчины оглядывают луг. Как будто всё сделано. Бригада уселась за один из только что сколоченных столов.

С самого утра дожидается дедушка Пич этой минуты. Он расстёгивает ватник. Появляется аккуратно сложенный лист писчей бумаги. А за ним остро отточенный чернильный карандаш. Дедушка Пич молча кладёт письменные принадлежности перед Хольнагелем.

«Товарищу школьному инспектору сего округа. Резолюция», —

читает Хольнагель. Это выведено длинными неровными буквами. Дальше ничего, чистая бумага.

— Так что же? — Хольнагель разглаживает бумагу. — Так что же мы напишем? — Он берёт карандаш, слюнит кончик и опять кладёт карандаш на стол. —

«Товарищ школьный инспектор! Обращаемся с просьбой вернуть нам Колобка. Строительная бригада готова оплатить все связанные с этим расходы».

Молчание.

— Насчёт расходов, — говорит Кальдаунке, — это неплохо. Ну, а дальше? — Он хмурит лоб. Но ничего не приходит в голову.

В конце стола поднимается бледная рука. На руке два круглых волдыря.

— Слово предоставляется коллеге Вейссенборну, — объявляет Хольнагель.

— Расходы, финансовую сторону, так сказать, — Ятознаю поднимается и застёгивает верхнюю пуговицу сорочки, — о ней мы непременно должны упомянуть. Это очень даже важный пункт. И именно потому об этом следует сказать в конце прошения. Можно написать примерно так:

«Все могущие возникнуть издержки, как то: вследствие приёма пищи в исправительном заведении, равно как и связанные с обратным препровождением вышеупомянутого, будут, разумеется, целиком и полностью…»

Дедушка Пич нетерпеливо стучит костяшками пальцев по столу:

— Да какая же это, клянусь Соломоном, резолюция!

Хольнагель вопросительно вскидывает глаза.

— А ты что предлагаешь?

Дедушка Пич мог бы предложить. Но он никакой не оратор и тем паче не писака.

— Нужно начать с Детского дня, и что мы теперь о нём будем заботиться, и что с детьми песни разучиваем, и что…

— И что?

— И что коза, мол, уже старая была…

Тётя Зофи кивает при каждом слове.

— Она уж и доиться-то почти перестала.

Хольнагель заметил Каролу, Отто и Петра на выгонной дороге.

Люди украшали выгон к празднику, а ребята после школы где-то пропадали.

— Эй, вы!.. Да, да, это я вас зову. Идите-ка сюда на минутку!

Вся троица перелезает через изгородь. Они не спешат и взволнованно переговариваются. Как видно, никак между собой не договорятся.

— Чего это вы жмётесь? У меня к вам вопрос: когда назначим генеральную репетицию?

— Генеральную репетицию?

— Ну к Детскому дню, песни. Надо же ещё хоть разок прорепетировать.

— Но Колобок, — лепечет Карола, — Колобок…

Хольнагель не даёт ей договорить:

— Дирижёрская палочка есть?

Ребята кивают.

— Палочка-то да, — говорит Пётр.

— Тогда всё в порядке. Давайте сразу же после ужина и, как всегда, у Чёртова камня. Сейчас уже шесть. Надо кончать.

— А резолюция? — возмущённо восклицает дедушка Пич.

— После ужина, — говорит Хольнагель. — Заодно с генеральной репетицией.

— Кхы, после ужина! Время идёт, а мы… мы… — Дедушка Пич в сердцах засовывает письменные принадлежности в карман. Хоть в потёмках придётся запрягать рыжую, а письмо он сегодня же увезёт на почту, решает про себя дедушка Пич.

Тётя Зофи семенит рядом с Хольнагелем.

— Да, ты думаешь? И он скоро вернётся на Выселки?

— Скоро, бабуся, скоро, — успокаивает её Хольнагель. — Главное, чтобы ты-то его по-хорошему приняла, когда он явится.

Над трубами Выселок поднялись серо-сизые флажки дыма. Пахнет жареным салом, молочным супом и печёной картошкой. С Бычьих холмов доносится кукование кукушки.

Никто не засиделся за ужином. Все, как один, налицо. Чего же Хольнагель тянет? Дедушка Пич не настроен играть. Он перекидывает ремень от гармошки через плечо и нетерпеливо гудит басами.

Кальдаунке поспешно выпускает в вечерний воздух ещё два-три облачка дыма. Затем выбивает трубку. Колотит её головкой о Чёртов камень. Высыпается чёрная горка пепла.

— Я уже предвижу, — говорит Хольнагель, — весь луг замусорим, а завтра… — И он демонстративно сдувает с камня кучку пепла. — В самом деле, незачем нам здесь устраивать репетицию. Будто другого места нет.

«Городской, он так городским и останется», — с неприязнью думает дедушка Пич. Из-за щепотки табачного пепла изволь бежать до самой риги. Ионас тоже никак не успокоится.

— Ну, это уже каприз. На чистоте помешался, — говорит он.

Фицнер-каменщик, тот не возражает против такой маленькой прогулки. Он в превосходном настроении. Ухмыляется. И время от времени, приставив свою «клару» к губам, от избытка чувств издаёт какие-то весёлые, квакающие звуки.

Наконец все расположились перед ригой.

— Не понимаю, — язвит Кальдаунке, — почему бы нам сразу не пробежаться за Бычьи холмы?

— Ну, хватит уж спорить! — кричат на него женщины.

Пётр нерешительно вертит в руках велосипедную спицу. Смущённо поглядывает вверх на дощатую стенку. Подталкивает локтем то Каролу, то Отто.

— Тихо! — возвышает голос Хольнагель, хотя все и так притихли. — Прежде чем песни петь, нам нужно обсудить один вопрос, и вопрос очень важный…

— Вот и я так же думаю! — Дедушка Пич облегчённо вздыхает и вытаскивает лист бумаги из ватника.

Бумага уже совсем смялась. Школьный инспектор подумает, что в бригаде у них неряха на неряхе.

— Речь пойдёт о водоснабжении, — продолжает Хольнагель. Он говорит так громко, будто выступает на многолюдном собрании. Ему вторит голос ещё одного Хольнагеля. Концы фраз подхватывает лес. — Довольно воды с лягушками! «…ушками!.. ушками!» …Во все дома Выселок! «…ыселок!» …крывать кран! «…ран!.. ран!..» — повторяет эхо.

Дедушка Пич щиплет себя за икры. Снится ему это или все с ума посходили? Водопровод? И сверху, от родника? Так вот почему он был против… Чёрт возьми, даже на скотном дворе будет водопровод!

— Так что вот, — гремит голос Хольнагеля, — надо поднатужиться, чтобы быстро закончить все земляные работы. Через неделю на Выселки прибудут водопроводчики.

Хольнагель выдерживает длительную паузу. Глядит на дверь риги.

— Точно, такой водопровод дело необычное. Это можно прямо сказать. А кто его изобрёл? Кому это вообще пришло в голову? Хотите знать? Минутку, сейчас вы лично познакомитесь с самим изобретателем.

«Спятил он, что ли? — думает дедушка Пич. — Чтобы в риге изобретатель сидел!»

Хольнагель распахивает большую дощатую дверь. Скрипят и визжат петли.

Колобок! Это же Колобок!

Колобок стоит впереди на самом виду. В руке у него надкусанная копчёная колбаса. Он в смущении потупил глаза.

Слышно, как в соломе шуршат мыши. Даже дрозды вдруг смолкли.

— Н-да, но… — бормочет Ятознаю, — ведь прошёл слух… ведь говорили…

— Как же он мог убежать в исправительный дом, — говорит Хольнагель, — когда они вообще не существуют? Во всяком случае, у нас их давно уже нет. Подойди, Колобок! Я хочу вам представить изобретателя.

Дедушка Пич давится, глотает и смахивает что-то с глаз. «Клянусь Соломоном! А Хольнагель-то, — думает он, — хитрец! Он, выходит, всё знал».

Дедушка Пич растягивает мехи гармошки. Пальцы бегают по кнопкам.

— Лотт капут. Лотт капут… — напевает он.

— Да не Лотт, — тихо поправляет Колобок. — Юлька!

— Что ж, начнём генеральную репетицию, — предлагает Хольнагель.

Тут только Колобок видит, что всё ещё держит в руке надкусанную копчёную колбасу. Он и не заметил, как прихватил её с собой из соломенного замка.

Луговая трава вобрала весь туман. И над озером встаёт огненно-красное солнце.

Значит, погода будет самая праздничная.

— Поторопился бы немножко, Колобок! — Тёте Зофи уже не терпится, и она то и дело выглядывает из окна спальни. — Цветов-то, цветов! И лошади разукрашены, и повозки! А пионеры со знамёнами, с воздушными шарами! Ты носовой платок-то взял?

— Да, да. У меня уже три платка в кармане.

Колобок пишет письмо. Он и так уж слишком долго откладывал.

— Колобок! Колобок! — кричит тётя Зофи.

Чего ей надо? Занавески ещё оборвёт.

— Гакельфордцы, что ли, едут?

— Должно быть, её подвезли на молочном грузовике… Надо же! А ведь никто ни сном ни духом…

Колобок слышит шаги перед домом. Слышит голос Хольнагеля. Шаги приближаются к двери спальни.

И вдруг на пороге стоит мать. Маленькая, крепкая, с искорками-смешинками в глазах. Будто только вчера уехала.

Колобок оцепенел на стуле. Он уставился на чемодан, который держит в руках Хольнагель. Открывает и закрывает рот. Но не может выговорить ни слова.

— Что с тобой, Колобок?

— Ничего. Со мной ничего, — бормочет Колобок и подпирает голову кулаками. — Ещё два дня, и ты бы получила моё письмо. Два дня, самое большее.

Фрау Пеншелейн прижимает к груди своего Колобка. Гладит торчащие ёжиком волосы. Ерошит и гладит.

— А если я… Может быть, я только в гости приехала, Колобок… На Детский праздник.

— Не насовсем?

— Только на воскресенье, — говорит фрау Пеншелейн и пытается скрыть собственные слёзы — слёзы радости.

Дверь с шумом распахивается. В комнату врывается Карола.

— Гакельфордцы, Колобок! Гакельфордцы приехали!

Весть эта как ветром сдунула собравшихся. Все выбегают из дома и устремляются через сад и улицу на Дроковый выгон.

— Ну что ж ты! — укоризненно произносит Пётр.

Колобок залез на Чёртов камень. Даже в глазах зарябило. На выгоне, должно быть, с тысячу людей. И Колобку кажется, будто все только на него и глядят.

Хорошо, что Колобок вовремя замечает висящую на изгороди гармонь.

— Дедушка Пич!

— Как раз, когда надо начинать! — негодует Кальдаунке. — Ведь он только что здесь был.

Все озираются. Куда девался дедушка Пич?

Колобок кладёт дирижёрскую палочку и соскальзывает с Чёртова камня. Он бежит мимо поленниц. На скотном дворе находит Колобок дедушку Пича — в его чёрной паре и воскресных штиблетах.

Дедушка Пич тащит за собой на цепочке маленького и очень взъерошенного бычка. Бычок этот — Светлейший. Дедушка Пич идёт с ним к дощатой перегородке. А Наполеон? Гляди-ка, Наполеон на старом месте, рядом с Чернолобым и другими кооперативными быками.

Светлейший привязан. Дедушка Пич хлопает его по крупу.

— Так он опять единоличный?

— И останется им, — говорит дедушка Пич, — хоть бы мне пришлось пять лет его откармливать. — Дедушка Пич доволен, что лишь он да Колобок знают про мену.

Они совсем забыли, что их ждут на празднике. Облокотились на перегородку и не нарадуются. Не нарадуются тому, что Светлейший снова стоит рядом с рыжей кобылой.