Лосон проснулся, ничего не соображая. Вместо шума уличного движения на Ривермонт и утреннего лая собак, до него доносилось шарканье ног и беспорядочные стоны и плач. Никакие занавески не защищали от падающего на лицо солнечного света, а вместо потолка их квартиры была какая-то раскалённая синева.

– Марлена? – неуверенно подал голос Лосон.

Он подумал, что кто-то из детей заболел, и ему надо встать, чтобы чем-нибудь помочь.

Но попытавшись встать, он вдруг ударился тыльной стороной ладони о скреплённую бетоном каменную кладку, и обнаружил, что его кровать превратилась в набережную реки, нёсшей свои воды через незнакомый город. При этом он оказался облачённым не в зелёную китайскую пижаму, которую Марлена подарила ему на Рождество, а в военное хаки, которое он носил, когда служил в Военно-Воздушных Силах. На ногах были рваные кроссовки. Неуклюже, словно дотронулся до могильной плиты, он отпрянул от парапета набережной. В его сне мир перевернулся. Стали проявляться образы очарованной анархии.

Город был полон людей, и он прекрасно понял, что этот город не был Линчбургом, а протекавшая здесь река не была Джеймсом. Несколько человек с испуганными взглядами и несколько скованными движениями прошли мимо Лосона по бульвару, шедшему вдоль набережной. Многие бегали туда-сюда, что-то бормоча или даже крича. Отовсюду – с брусчатки, скамеек на набережной, сточной канавы вдоль бульвара – поднимались смущённые люди, облачённые в разнообразные одежды. Лосон понял, что их растерянность и быстро нарастающий страх аналогичен его собственному: эти люди, как и он сам, проснулись не от кошмара, а в кошмаре.

Ужасный факт его перемещения сюда затмевал все физические детали, что он наблюдал, и ему было сложно всё сразу осознать, но, тем не менее, он пытался разобраться в том, что видел.

Город был чужим. Его архитектура представляла собой слияние готики с псевдо-модернизмом – здания из кирпича в таком стиле были по обе стороны от реки. На его стороне пальмы колыхали свои мечтательные листья вдоль бульвара – они росли на одинаковом расстоянии друг от друга, и их аллея вытянулась в сторону вычурной башни собора, которая была настолько высокой, что скрывала всё, располагавшееся за ней. Эта башня с такой яростью отражала солнечные лучи, что Лосону, который никогда не бывал заграницей, пришло в голову, что это Средиземноморье… Слева от него через мост шла дорога в современный квартал города, в котором плотно словно надгробья высились здания из светло-коричневого и красного кирпичей. С обеих сторон от моста стояли брошенными прямо на проезжей части автобусы, автомобили-такси и другие механические средства передвижения.

Незнакомое, рассуждал Лосон, но всё это вполне земное. Он узнавал черты культуры, которая отчасти была родственной его собственной. На мгновенье он позволил безжизненной массе города и томному спокойствию его пальм и бугенвиллей вытеснить из своего поля зрения весь тот человеческий ужас, что творился на улицах города.

Тёмнокожая женщина в сари прошла мимо него. Лосон протянул ей руку. Выгребая из памяти остатки университетских знаний по испанскому языку, он крикнул ей:

– Хаблас испаньоль? (вы говорите по-испански)

В ответ женщина только ускорила свой шаг. Она перешла на другую сторону улицы, потом опять вернулась на эту, а затем вновь перешла дорогу – все её движения казались случайными и явно были вызваны паникой и необходимостью срочно что-то делать.

Немного дальше от Лосона возле парапета набережной стоял чёрный человек в набедренной повязке, и Лосон крикнул ему:

– Это Испания! Мы где-то в Испании. Это всё, что я знаю. Вы говорите по-английски? А по-испански? Вы знаете, как мы здесь очутились?

Чёрный мужчина расположился на парапете наподобие ящерицы, его лицо искажала такая гримаса, что кожа чуть не лопалась на скулах. Следя за ним, Лосон понял, что тот прислушивается к звуку, который постепенно усиливался с самого первого момента, как Лосон открыл глаза – это был гул-плач. От всех дворов, жилых домов, таверн, площадей поднимался в синее безразличие небес неразборчивый и жуткий плач, состоявший из множества голосов. Негр в набедренной повязке среди этого гула определённо услышал, что кто-то обращается лично к нему, и кивнул в ответ головой.

– Испания, – закричал Лосон, перекрикивая окружающий его шум. – Это Испания!

Чёрный человек посмотрел на Лосона, но выражение его глаз не говорило о том, что он понял сказанное Лосоном. Как бы желая отогнать плач города, он помотал головой, а затем, не меняя позы, стал ударять своей головой о каменный парапет. Ошеломлённый Лосон беспомощно наблюдал, как от головы негра брызгами разлеталась кровь, и тот продолжал биться головой, пока не потерял сознание.

Но за такими действиями негра следил только один Лосон. Когда он подошёл к африканцу проверить, не убил ли тот себя такими ударами, внимание Лосона вдруг отвлекло какое-то движение на реке. Что-то плыло в жирной воде недалеко от берега – это был ребёнок, облачённый в одну только рубашку. Завязки на ней тянулись за ребёнком, словно вытянутые лапы-ноги сирен. Лосон удивился, если они в Испании, то что, здесь есть сирены?..

Тем временем над высокими зданиями и мавританскими садами всё сильнее и сильнее раздавался гул-плач 400 тысяч человеческих голосов. Лосон стал проклинать этот гул. А затем он закрыл своё лицо руками и тоже начал плакать.

Городом оказалась Севилья, а рекой был Гвадалквивир. Линчбург и река Джеймс, в окрестностях которых вырос Лосон – старший сын странствующего фундаменталистского проповедника, – были в нескольких тысячах миль отсюда и, чёрт возьми, на другом берегу большого океана. Если вы не можете его переплыть, но уверены, что ваши любимые ожидают вашего возвращения домой, конечно, вы начнёте размышлять о природе такой мировой пертурбации. Все, попавшие сюда, были вырваны из своих мест обитания, и Лосон считал себя счастливчиком, потому что хотя бы знал, где оказался. Подавляющее же большинство несчастных перемещённых, очутившихся сегодня в Севилье, ощущали только невыносимую жестокость своего отрыва от родных мест и испытывали боль разлуки со своими любимыми – мужьями, жёнами, детьми, друзьями. А также сильный страх.

По Гвадалквивиру плыли тела детей. Лосон провёл разведку на скутере, который нашёл у парка Сады Кристины, и выяснил, что уже тысячи взрослых лежат мёртвыми на улицах и возможно в квартирах домов – они умерли от сердечных приступов, вызванных паникой и шоком. Кто точно может сказать, что происходило утром в самый пик хаоса? Явилось новое вавилонское столпотворение, ставшее результатом этого чрезвычайного разрыва семейных и общественных связей. Невозможно было, завернув за угол, не столкнуться с ребёнком какой-нибудь экзотической этнической расы, громко рыдающим, всего в слюнях, бегающим туда-сюда и выкрикивающим имена на чужом языке.

И что в такой ситуации следует делать? Раскатывая на скутере, Лосон либо вообще не обращал внимания на этих детей, либо, всматриваясь в их лица, пытался определить, насколько они похожи на его дочерей.

И где сейчас находится Марлена? И где были Карен и Анна? Поскольку он стал совершенно глух к плачу детей на бульварах, он должен был усиленно абстрагироваться и от этих мыслей о своих родных. Его уши улавливали речь немецкую, китайскую, русскую, кельтскую, на банту и на доброй сотне других языков. Его скутер катил мимо множества автомобилей и автобусов, за рулём которых сидели водители непонятных национальностей. Возможно, и ему следовало выбрать средство передвижения по надёжнее скутера. Если эти обескураженные и негодующие водители, ругающиеся на разных языках, решат нажать на газ и раздавить его, они это сделают без зазрения совести. И кто бы запретил им так поступить?

Возможно, его жена и дети попали в Стамбул, или Ла-Пас, или Мангалор, или Йёнчёпинг, или Бойсе, или Кэсон. И там их убили обезумевшие от страха люди, так как никаких полицейских нет и в помине. Да, возможно Марлены и его детей уже нет в живых…

А я вот в Севилье, сказал себе Лосон, раскатывая на скутере. Он нашёл подтверждение факту нахождения в этом городе вскоре после того, как раздобыл скутер, когда столкнулся с табличкой, на которой значилось Plaza de Toros de Sevilla. Рядом возле реки располагался круглый стадион довольно большого размера. Plaza de Toros – арена для боя быков. Уровень испанского у Лосона позволял ему достаточно успешно расшифровывать символы и надписи, которые ему попадались на стенах арены. Corrida a las cinco de la tarde. (Гарсиа Лорка, подумал Лосон, правда, он был не совсем уверен, что эта фраза взята из Лорки). Sombra y sol (тень и солнце). Объехав стадион на скутере три или четыре раза, он отправился в центр города.

Лосона никак не интересовали невзрачные холмы на другом берегу реки, да у него и не было никаких планов перебираться на Мавританскую и Готическую сторону реки – слишком напугала его пустующая сейчас, но насыщенная потенциалом смерти арена для боя быков. А с другой стороны, как вы ещё можете установить порядок в городе, чьё население принудительным образом здесь появилось.

Население Севильи. Лосон предположил, что все люди на Земле были перетасованы, словно шахматные фигуры, когда сильно дёрнешь шахматную доску. Население каждой социальной общности подвёрглось такому перемещению. Результатом этого зловещего проекта стали хаос и страдания. Ваши уши стремятся быть глухими к звуковым проявлениям боли, но ваши глаза открыты и всё видят, и потому вы ненавидите самого себя за игнорирование окружающих вас людских мучений. Ребёнок-араб, растерзанная женщина-полинезийка, голубоглазый пожилой мужчина, поранившийся о пальму во время моления под тентом киоска. И вы уже почти проклинаете самого себя за то, что остались среди живых.

Вскоре после полудня у входа в Calle de las Sierpes (пешеходную улицу Сьерпес) Лосон остановил свой скутер. Прислонив его к стене, он вклинился в толпу и поднял свою правую руку над головой.

– Я говорю по-английски и ябло ун поко Испаньоль (немного говорю по-испански)! Кто говорит по-английски или по-испански подойдите, пожалуйста, ко мне!

Вьетнамец, или кампучиец, или малазиец схватил оставленный Лосоном скутер и покатил на нём вниз по улице Змей, выписывая извилистые зигзагообразные виражи. Пышнотелая светловолосая женщина с красным лицом стала смотреть на Лосона из ближайшей двери. И тут же за пояс Лосона довольно пылко схватился двенадцати- или тринадцатилетний подросток, который похоже был итальянским мальчишкой – видимо он искал сочувствия у взрослого. Лосон не стал отдёргивать руку парня, но старался не смотреть в его глаза.

– Английский, английский! И немного испанский, – продолжал выкрикивать Лосон.

Двигаясь дальше по улице Сьерпес, он увидел мужчину также с поднятой рукой, который выкрикивал громкие отчётливые слова, но каким-то очень мелодичным образом. Это была явно славянская речь, и вокруг него уже собралось двое или трое человек, привлечённых его призывом. Фактически на переполненной народом торговой улице начали формироваться группки людей, говорящих на одном языке, и Лосон стал опасаться, что слишком поздно поднял руку, чтобы избавиться от одиночества. А что, если те, кто говорит по-английски или по-испански уже собрались в группы выживших? И что, если они уже все куда-нибудь отправились, например, в сельскую местность, где добывание пищи и питья не будет иметь такой хищнический характер? Если это так, то он окажется единственным пропащим виргинцем в этом Вавилоне. И придётся ему говорить на языке жестов и гортанных криков и умереть последним ничтожеством…

– Синьор, синьор, – плакал мальчик, ухватившийся за его ремень. Лосон, опустив глаза на его лицо, произнёс:

– Чао.

Это было единственное слово на итальянском языке, которое он знал, ну, или которое сразу пришло ему на ум, и он проговорил его намного громче, чем собирался.

Мальчик яростно помотал головой, ещё крепче ухватившись за его ремень. Из него посыпались слова, словно плохо лежащие вещи из раскрытого шкафа в тёмную комнату, и все они были неразборчивыми и незнакомыми для Лосона.

– Английский, – вновь закричал Лосон. – Здесь английский.

– И здесь тоже английский, мужчина, – послышался голос из потока людей в конце улицы Сьерпес. – Подождите минутку, я к вам подойду!

Маленький мускулистый мужчина с большой головой и узким подбородком изящно протиснулся мимо толпы и подал Лосону руку. Его пожатие было крепким. Пожимая руку, он навис над итальянским мальчишкой, цеплявшимся за пояс Лосона, и тот прервал свой поток слов, и уставился на новоприбывшего.

– Дай Секомбе, – представился мужчина. – Я лёг спать в Абериствите, что в Уэльсе, где в университете преподавал философию, а проснулся уже в Севилье. Рад встрече с вами, мистер…

– Лосон.

Мальчишка начал опять что-то канючить. Его рука отпустила пояс Лосона, но ухватилась за фланелевую рубашку человека из Уэльса. Секомбе взял мальчика за руку.

– Я тебя понял, парень, – сказал он. – В бильярдной там дальше по улице собралась небольшая группа твоих соотечественников. Пошли, я отведу тебя к ним. – Он посмотрел на Лосона. – Подождите меня, сэр, я сейчас вернусь.

Секомбе вместе с мальчиком растворились в толпе, но меньше чем через пять минут валлиец вернулся, и опять повторил:

– Лечь спать в Абериствите и проснуться в Севилье – просто мучительное проклятье. Но я рад, что жив, сэр.

– У вас есть семья?

– Только отец. Ему восемьдесят четыре.

– Вы везунчик. Я имею в виду, что больше не о ком переживать.

– Возможно, – но тут его голос напрягся: – Вчера бы я так не подумал.

Двое мужчин смотрели в глаза друг другу, а в это время общий плач стал менее истеричным, превратившись в какой-то абстрактный гул. Люди сновали между ними, а кто-то рассматривал их из вестибюлей и с балконов зданий, словно к чему-то прицениваясь. Краем глаза Лосон заметил, как круглолицая женщина в меховой накидке внезапно резко упала на тротуар и видимо сильно ударилась. Женщина-эскимоска, похоже, умирала, а прямо в это время какой-то ребёнок стал срезать с её шеи бусы с зубами и ракушками.

Лосон повернулся в сторону упавшей женщины, наблюдая за этим грабежом. Разозлившись, он расстегнул свои наручные часы и запустил ими в голову мальчишки. Они задели того по касательной, слегка расцарапав ухо.

– Ты, шакалёнок, а ну марш отсюда!

Светловолосая женщина с красным лицом, что следила за Лосона из ближней двери, толкнула мальчишку с ножом, двинув его своей ногой прямо в зад. После этого она подняла брошенные часы, приподняв юбки, и опять заняла свою позицию в дверях кафе, где находилась до этого.

– В этом климате, в этой среде, – проговорил Дай Секомбе Лосону, – эскимоска обречена. Тут и психология, и эмоции, да и простая физиология. Несколько человек уже умерло от этих причин. Здесь мы мало что можем сделать, сэр.

Лосон повернулся к валлийцу с выражениями страха и отчаяния на своём лице. Как этот кучерявый обломок человека всего за три-четыре часа пришёл к состоянию обыденного рассуждения о смертях простых людей на улице? Это всё от того, что небо над ними голубое, а здания вокруг, принадлежащие различным эпохам, стоят непоколебимыми?

– Вы зря пожертвовали свои часы, Лосон, – произнёс многозначительно Секомбе.

– Какого дьявола эта бедная женщина здесь оказалась? – требовательно сказал Лосон, обводя рукой окрестности. – И какого дьявола мы все здесь оказались?

Кровоточащие раны и первые сладкие намёки на начинающиеся разложения словно насмехались над пылом его негодования.

– Хорошие вопросы, – сказал валлиец и, взяв Лосона за руку, повёл его прочь с улицы Сьерпес. – К сожалению, я не могу дать ответы на них.

Этим вечером они ели жареную рыбу и пили пиво в маленькой грязной квартирке над магазином, витрины которого были сплошь заставлены упаковками c различными презервативами. Рыбу они раздобыли в пескадерии (исп. – магазин рыбы) – за магазинами этого типа тут стали присматривать греки и выходцы из Югославии, которые держали рыбные магазины у себя на родине. Пиво они взяли в одном из баров на улице Змей. И рыба и пиво были одной и той же температуры – комнатной, – но вкус у них был неплохой.

К вечеру общий плач, который днём превратился в печальный гул, вновь приобрёл утренние нотки ужасной скорби и горя. Плач уже не был таким громким, как утром, но это только потому, решил Лосон, что в городе, вероятно, стало меньше людей – кто-то умер, но большинство, не представляя реальных масштабов возникших перед ними расстояний, просто отправились в направлении своего дома.

Лосон жевал зажаренную в соусе рыбу и запивал её слегка горьковатым пивом Cruz del Campo.

– Разве это не прелесть, – говорил Секомбе, сидя на плитке подоконника одного из окон, – ужинаем над магазином резиновых изделий. И это – в католической стране.

– Я баптист по вероисповеданию, – сказал Лосон, вдруг поняв, что его религиозные предпочтения сейчас неуместны.

– О, – сразу воскликнул Cекомбе, – думаю, вы можете получить любую резинку на выбор.

– Конечно. За четвертак. В мужской комнате любой автозаправки.

– Прошу прощения, – извинился Секомбе.

Они ели какое-то время в молчании. Лосон, прислонившийся спиной и затылком к прохладной голой оштукатуренной стене, издал сильный стон, возникший в его груди. И тут же этот стон вновь повторился – так Лосон внёс собственный вклад в плывущую над городом какофонию страдания и горя. И он ничем не отличался от остальных страдальцев, разделявших его боль, но при этом сосредоточившихся на своих бедах.

– Чем вы занимались… в Линчбурге, – неожиданно спросил Секомбе.

– Юридическое обслуживание кампусов для ветеранских организаций. Я езжу по четырём колледжам в нашей округе и помогаю решать проблемы ветеранам вооружённых сил, с которыми они сталкиваются в вузах. Я пытался следить за тем, чтобы… боже мой, Секомбе, а какое уже до этого дело? Я потерял свою жену, и мои девочки, боюсь, погибли.

– Карен и Анна?

– Им, соответственно, было пять и три. Я учил их играть в шахматы. Карен иногда даже обыгрывала меня, если я играл без ферзя. Анна знает, как ходят все фигуры, но у неё нет такого терпения, как у сестры – ведь ей всего три года. Да-а. Бывает, она смахивает фигурки с доски и складывает руки на груди, а мы начинаем их искать. И потом достаём из-под дивана среди пыли и пешки, и коней… – Лосон замолчал.

– Она уравнивает их, – сказал Секомбе, – как и мы всё уравниваем. Конь становится не ценнее пешки, а король – слона.

Лосон мог сказать, что валлиец пытается отвлечь его от разрушительного гнёта его горя. Но он отбросил метафоричность высказываемого:

– Я не думаю, что мы всё уравниваем, Секомбе.

– Нет, уравниваем, нивелируем. Сможете догадаться, кого я увидел возле собора, когда сегодня утром проснулся?

– Одному Богу известно.

– Богу и Даю Секомбе, сэр. Я увидел марксистского диктатора из… ну, вы знаете эту небольшую африканскую страну, в которой недавно был переворот. Я узнал этого ублюдка из тех телевизионных репортажей, в которых рассказывалось, как он проводил чистку в стране. И вот он оказался здесь в белых туфлях и полосатой футболке, испуганный и не имеющий никакой власти, как вы и я. Он оказался уравненным со всеми. Да, можете поверить, он совершенно уравнялся с нами.

– Могу поставить любую ставку, что он сейчас жив, Секомбе.

В глазах валлийца сверкнул хитрый огонёк. Он оторвал жирный кусок от газетного свёртка из пескадерии.

– Не хотите ещё рыбы, Лосон? Берите, остался последний кусок.

– Уравнивать, Секомбе, это, значит, обеспечивать полный паритет с кем-нибудь. Ваш диктатор, даже вырванный из своей среды, взрослый человек. А что говорить о маленьких детях? О малышах и младшеклассниках? А что также говорить о людях, подобных той женщине-эскимоске, у которых нет никаких шансов в необычных условиях, даже если окружающие не будут проявлять враждебность? Я видел сегодня утром, как мужчина разбрызгал свои мозги о каменную стену, потому что осмотрелся здесь и понял, что не способен что-либо изменить. Возможно, он решил, что попал в Ад. Я не знаю, Секомбе. Но его выбор, безусловно, мы повторять не будем!

– Он просто понял, что не сможет приспособиться.

– Да, безусловно, он не мог приспособиться. И потому не говорите мне эту чушь об уравнивании.

Секомбе развернул газету и взял последний кусок рыбы.

– Я его съем, если вы не против.

Начав жевать, он проговорил:

– Я не ожидал, что баптисты Виргинии настолько раскованы, что могут говорить вслух всё, что думают, Лосон. Да, вы опрокидываете мои убеждения.

– Я не типичен.

– У нас с вами здравое мышление.

Лосон допил тёплое пиво и швырнул бутылку в противоположный угол комнаты. Разбившись, она осыпала янтарными осколками всю комнату.

– Боже! – закричал он. – Боже! Боже! Боже!

Заплакав, он присоединился к трём из четырёх новых жителей Севильи. Рыдая, он бросал на валлийца где-то виновные, где-то угрожающие взгляды.

– Надо жить, – сказал ему Секомбе, шелестя газетой. – Хотя и я чувствуя себя точно также, как и вы.

Утром на аллее за магазином контрацептивов к ним обратилась удивительно весёлая женщина лет сорока-пяти. Военный револьвер в кожаной кобуре крепился на её юбке. Кажущаяся грациозность незнакомки, как сразу понял Лосон, была следствием быстроты и внезапности её появления перед ними, но глаза у женщины были мрачными и испуганными, как и у всех. Как только они вышли из магазина и вступили на каменную дорожку, она бесстрашно подошла к ним, окликнув Секомбе, словно он был её старым другом.

– Вы ушли от нас вчера, Секомбе? И почему?

– Я увидел, что все расходятся по группам.

– Расходятся? Вы имели в виду собираются в группы?

Секомбе уклончиво улыбнулся и представил Лосону миссис Александру.

– Она – одна из ваших, Лосон. Она то ли из Вайоминга, то ли откуда-то рядом с ним. Я повстречался с ней за собором вчера утром, когда первые самоназначенные муэдзины стали созывать единоверцев на молитву. Но пистолета у неё тогда ещё не было.

– Я достала его на одном из пунктов Гражданской Защиты, – ответила миссис Александра. – И скажу вам, что сейчас я чувствую себя гораздо лучше. – Она посмотрела на Лосона. – Вы служили в Военно-Воздушных Силах?

– Нет. Это просто одежда, в которой я проснулся.

– Мой муж служит в Военно-Воздушных Силах. Точнее служил. Мы пребывали на станции Воррен, что в Шайенне. Сама я родом из севера штата Нью-Йорк. И на мне тоже та одежда, в которой я проснулась вчера.

Она была одета в юбку для верховой езды и блузку, ноги были обуты в туфли на низкой подошве.

– Я думаю, – продолжала она, – они пытались предоставить нам одежду, которая была бы удобна в этих условиях. Но в каких-то вещах они преуспели лучше, а в каких-то хуже.

– Они? – спросил Секомбе.

– Ну те, кто сделал всё это. Образно говоря.

– Что вы имеете в виду? – переспросил Секомбе. Резкость его речи удивила Лосона.

Улыбнувшись, она ответила:

– Слово сегодня – Exportadora (исп. – экспортировать). Мы стремимся осуществить Экспортадору для максимально большого числа англо-говорящих людей. Мы отводим их в американский центр, расположенный в торговом супермаркете Севильи как раз на юг отсюда на одном из крупнейших бульваров.

На куске бумажного пакета миссис Александра нарисовала им грубую карту и рассказала, что сейчас её муж находится в Сарагосе, которая расположена на севере Испании. Вчера она вспомнила, что Севилья является одним из четырёх испанских городов, в которых находились американские военные миссии, и благодаря упорству и определённой доле везения пара хорошо проинструктированных англо-говорящих ПЛ (сокращение, сказанное миссис Александрой, означавшее «перемещённые лица») ещё до наступления ночи смогли обнаружить магазин-склад американских войск с различными товарами. Когда они попали в магазин, тот подвергался разграблению разношерстной братией иностранцев, которые суетливо выносили американские товары из старых зданий. Волонтёры миссис Александры прогнали мародёров, используя простой способ: выжали полный газ из своего автомобиля-такси и дали гудок-сигнал такой громкости, словно призывали пришествие Армагеддона. Через десять минут из американского анклава исчезли все человеческие существа, за исключением этих двух приехавших.

Лосон и Секомбе зашли в магазин газет и журналов, чтобы найти местные карты. В магазине Лосон вспомнил, что помимо англо-говорящих ПЛ, есть ещё развлекательные журналы и таблоиды, в том числе Министерства Обороны США «Звёзды и полосы» («Stars and Stripes»). Никто не знал, насколько устарели публикации в них, так как не было представления о том, как долго длилось переселение людей по Земле. Сколько времени каждый человек спал? Как на эти процессы влияло различие в часовых поясах, и насколько одновременно пробуждались люди в пределах одного и того же часового пояса. Эти вопросы сейчас имели сугубо академический интерес, подумал Лосон, потому что перемещённым оказалось каждое живое человеческое существо на Земле.

Бесцельно перелистывая «Звёзды и полосы», Лосон наткнулся на статью о проблемах военных госпиталей и задумался о больных людях во всём мире, огромное количество которых очнулись под открытым небом и оказались обречёнными на неминуемую смерть, потому что рядом с ними уже не было той помощи, в которой они нуждались. Донёсся запах табака и дыма сигарет Life Savers, что сделало место в магазине приятным для того, чтобы размышлять обо всех этих ужасах, несмотря на мучившую его совесть и ожидавшей его группы ПЛ, поэтому он упорно продолжал листать газеты.

Секомбе, стоя в дверном проёме, поторопил его:

– Я думал, что ты только будешь искать карту.

– Я её уже нашёл, просто решил глянуть новости в газетах.

– Пошли. Народ готов отправиться в путь.

Неохотно Лосон вышел следом за Секомбе на кусающее Андалузское солнце, которое словно невидимый прибой разбивалось о тротуар и хрупкий на вид корпус автобуса ВВС. Он принадлежал к известной серии шаттлов «Синяя птица», и Лосон вспомнил летний лагерь Военно-Воздушных Сил США в Эглине, что во Флориде, и автобус, который курсировал там между бараком их эскадрильи с минимумом удобств и полигоном возле какого-то болота. Это было очень давно, но нынешняя «Синяя птица», похоже, прибыла с ещё более древней эпохи. Автобус был слишком угловатым и неуклюжим на вид, словно сошёл с конвейера в 1954 году и, казалось, был сделан из покоробленной жести, а не из стали. Люди в нём открыли все окна, а те из них, кто был рядом с водительским местом, смотрели на подходивших к автобусу Секомбе и Лосона.

– Тащите скорей свои задницы, – закричал кто-то на них. – В этой чёртовой духовке мы тут все сейчас задохнёмся – никакого ветерка.

– Вы мастера только языком трепать, – огрызнулся на них Секомбе.

В автобусе находилась разношёрстная компания из американцев, британцев, австралийцев, двух или трёх европейцев, знавших английский язык, и одного индуса для балласта, закончившего Оксфорд. Лосон сел у окна прямо над задним колесом, и Секомбе буквально втиснулся рядом с ним. Некоторые из пассажиров представились, остальные, погружённые в свои думы, даже не заметили их. Лосона встревожило полное отсутствие детей. Мужчин и женщин было поровну, но мальчиков и девочек подросткового возраста и младше не было совсем.

Лосон развернул карту южной Испании, которую нашёл в газетном магазине, и провёл пальцем вдоль магистрали, ведущей из Севильи к двум небольшим городкам Санта Клара и Сан Пабло, возле которых находились два американских анклава. Дальше на юг располагались город Херес и порт Кадис. Сердце подводило Лосона – названия были такие чужие, такие грозные, что он почувствовал безнадёгу…

Где-то в середине автобуса чёрнокожая женщина рыдала в подол своей блузки, а сзади него сидел мужчина, который зажал ладонями свои уши и раскачивался так, что прикасался головой к своим коленям. Лосон сложил карту и засунул её в щель между сиденьем и бортом автобуса.

– Общим для всех здесь в автобусе является не то, что мы говорим на английском, – проговорил шёпотом Секомбе, – а то, что мы все страдаем.

Под управлением одного из первых друзей миссис Александры, врача из Южного Нового Уэльса «Синяя птица» вздрогнула и рванула вперёд. Итак, Экспортадора началась, и они свернули на одну из тех широких авеню, что вели за пределы города.

– Наши страдания, – продолжал шептать Секомбе, – объединяют нас со всеми этими бедными душами, которые бредят на этих улицах и спят прямо в своей рвоте. Вы то же самое делали в ночь, что мы провели над магазином презервативов, Лосон, когда говорили о своих дочерях. Почему вы так быстро отправились искать то, что найти, скорее всего, не можете? Почему вы так готовы вступить в эту искусственную семью, рождённую катастрофой? Вы действительно надеетесь, что сможете улететь домой в Линчбург? И что эта «птица», упакованная словно банка сардин и осуществляющая дальнюю транспортировку вместо того, чтобы просто курсировать по улицам, сможет вернуться в Австралию?

– Секомбе…

– Да, Лосон?

Он положил руку на колено валлийца и покачал его туда-сюда.

– Если бы у вас была семья, вы бы не приставали ко мне. Какого чёрта вы хотите? Чтобы мы остались здесь навсегда?

– Я и сам точно не знаю, что хочу, – он снял руку Лосона со своего колена. – Но у меня есть отец, сэр, и я его очень сильно люблю… Всё, что я знаю наверняка – это то, что сейчас всё должно быть по-другому. Нам не надо стремглав возвращать то, что было раньше.

– Дерьмо, – пробормотал Лосон. Он положил голову на край открытого окна автобуса.

Где-то в центре города послышались выстрелы. Водитель «Синей птицы», услышав эти выстрелы, стал энергично вертеть рулём и лавировать автобусом между встречавшимися на пути машинами и телегами с овощами, словно вёл гоночный автомобиль. Автобус тревожно залязгал и задребезжал. Он прогрохотал под каменным мостом, проехал перекрёсток, словно был живым существом, и с рёвом въехал в промышленный пригород Севильи, у въезда в который предприятие по розливу Кока-Колы и местный пивной завод установили свои конкурирующие рекламные щиты.

На крыше одного из заводских зданий Лосон увидел человека с винтовкой, который неторопливо стрелял в каждого, кто попадал в поле его зрения. Несколько человек уже лежали убитыми.

Через мгновение одна из пуль пробила лобовое стекло «Синей птицы», а другая срикошетила от её борта. В салоне все начали кричать и плакать. Ещё через короткое время Лосон, взглянув в лобовое стекло, увидел, что оно покрылось сплошной сетью трещин.

«Синяя птица» бешено накренилась, но доктор из Айвенго удержал её в вертикальном положении и мастерски вывел на трассу в Сан Пабло. После этого поездка превратилась в тихий спокойный круиз, благодаря которому от последнего инцидента в Севилье осталось, если не считать следов на лобовом стекле, слабое послевкусие кошмара. Наконец-то, они начали беспрепятственно двигаться к своей цели. Ну или скорее всего беспрепятственно.

– Очередной явный повод, чтобы вернуться домой, – проговорил Лосон.

– А с чего вы решили, что там будет по-другому?

В раздражении Лосон повернулся к валлийцу.

– Я полагал, что вы утверждали обо всём этом как об улучшении.

– Возможно, так оно и будет. Вероятнее всего.

Лосон хмыкнул пренебрежительно и отвернулся к оливковой роще, что проплывала слева от него. Кто будет собирать урожай с этих деревьев? И кто запустит производство на авиационных и ликёроводочных заводах, химических комбинатах, швейных фабриках? И кто будет доносить слово Господне до разбитых сердец и мозгов людей?

Возможно, у Секомбе и были какие-то идеи. Ведь, похоже, мы бежим домой, просто от того, чтобы убежать от новой реальности. Эффекты появления этой новой реальности не исчезнут в ближайшее время, что бы вы не делали. При этом попытка восстановить вчерашний порядок создаст ещё более отвратительную в плане энтропии ситуацию по сравнению, например, с состоянием признания нынешнего хаоса и проведением работы по обузданию его последствий. Но как с этими последствиями лучше справиться? Может, как раз, попытавшись вернуться домой…

Лосон помотал головой и подумал о Марлене, Карен и Анне, а также о далёкой колыбели Голубого Хребта. Господи! С тем краем легче было быть в ладу, чем с этими суровыми, белоснежными и унылыми андалузскими долинами. Но если ты останешься здесь, сказал себе Лосон, боль никогда не пройдёт.

Они проехали Санта Клару, в которой находились квартиры высших военных офицеров, чьи подразделения располагались в Мороне. С аккуратно подстриженными живыми изгородями, высокими алюминиевыми уличными фонарями и домиками с закруглёнными окнами, низкими крышами и оборудованными стоянками для машин Санта Клара напоминала пригород среднего городка где-нибудь в Нью-Джерси или Огайо. Однако над городом клубился чёрный дым, а люди на улицах определённо не были американцами – они были перенесёнными сюда африканерами, туземцами Амазонки, поляками, эфиопами и бог весть кем ещё. Лосон только предполагал, что кто-то из них поселился в пустующих домах, возможно проснувшись в них, а кто-то нигде конкретно не жил и жёг костры на улицах. Так как ветра не было, эти костры горели неспешно и не страшно.

– Маленькая Америка, – вслух проговорил Секомбе.

– Это в Антарктиде, – саркастически ответил Лосон.

– Правильно. Но теперь это не важно.

– Да идите вы.

Сейчас они держали путь в Сан Пабло, в котором американские военные имели госпиталь, библиотеку, передвижной театр, закусочную, комиссариат и совместно с испанскими военными небольшую авиабазу, на поле которой могли садиться как военные, так и гражданские самолёты. Сан Пабло располагался не очень далеко от Санта Клары, и Лосон обдумывал идею полёта в Португалию. Каковы шансы, что, предположим, вы, действительно оказавшись в Лиссабоне, потом сможете перебраться через Атлантику – по воздуху или по морю – и достичь одного из прибрежных городов Соединённых Штатов? Один на сотню? Один на тысячу? Или меньше?

В паре сидений от водителя англичанин с торчащими усами и американка с отчётливо выраженным юго-западным акцентом обсуждали выгоды того, чтобы ехать не в Сан Пабло, а направиться в Гибралтар, принадлежавший Британии. Англичанин утверждал, что Гибралтар должен был избежать потрясений, который охватили весь мир, на что американка заявила ему, что он глупец. Завязалась перебранка между пятью или шестью пассажирами. Через какое-то время водителю «Синей птицы» надоела эта ругань, и он нажал на сигнал и гудел до тех пор, пока она не смолкла.

– Сан Пабло, – объявил он. – Это не там, где Гибралтар. Здесь нас будет ждать самолёт, когда доберёмся до аэродрома.

Их ждали два самолёта – отремонтированные DC-7, которые принадлежали испанской авиакомпании Иберия. Миссис Александра смогла найти одного из пилотов среди ПЛ и привлечь его к компании Экспортадора. Другим был ветеран гражданских авиалиний из Риверсайда, что в Калифорнии, который смог сам добраться до аэродрома, изучив карту Севильи и военных американских миссий в Испании. Оба пилота собирались переправить своих пассажиров домой – первый через Лиссабон, а второй через Мадрид и далее на Британские острова. Была надежда, что там они попробуют пересадить своих пассажиров на реактивные рейсы, которые уже смогут доставить их в крупные города. Но никто не рассказывал этим пассажирам о серьёзных препятствиях на данном пути, которые уже начали проявляться, а именно: гражданский хаос, задержки, плохая связь, нехватка топлива, технические неполадки, сомнения и невежество и тысячи других проблем.

Вечером Лосон стоял рядом с Дай Секомбе у сетчатого заграждения, охранявшего изрытую выбоинами взлётно-посадочную полосу аэродрома Сан Пабло, и наблюдал как закатный свет отражался от крыльев самолётов DC-7. Окружённые слабым блеском, два старых самолёта были по-своему прекрасны. И хотя миссис Александра сообщила их группе ПЛ, что эту ночь они проведут в подвижном кинотеатре на аэродроме Сан Пабло, чтобы дать возможность «Синей птице» совершить несколько рейсов в рамках Экспортадоры, Лосон искренне верил, что он на пути к своему дому.

– До свиданье, – сказал ему Секомбе.

– До свиданья?.. Вы что, полетите других рейсом?

– Нет, я говорю вам «До свидания», Лосон, потому что я остаюсь. В эту минуту надо быть здесь.

– И куда вы пойдёте?

– Обратно в город.

– Как? Зачем?

– Думаю, пешком. А зачем? Ну, хочу умилостивить тех, кого миссис Александра назвала «ими», а также узнать, что будет со всеми нами. И, думаю, Севилья лучше всего для этого подойдёт.

– И для чего же вы пришли сюда?

– Чтобы сказать до свидания отъявленному глупцу, – засмеявшись, Секомбе схватил руку Лосона и сердечно потряс её. – Ведь мне так и не удалось прочистить ему мозги.

Сказав это, он повернулся и пошёл вдоль сетчатого заграждения, пока не скрылся за складом по внутреннюю сторону от него. Лосон следил за тем, как он исчезал за погрузочными рампами этого здания. Вскоре валлиец появился на той стороне ограды. Очень быстро на фоне огромного испанского неба его компактная шагающая фигура уменьшилась до незаметного пятна. Пятнышко в темноте.

– До свидания, – сказал Лосон.

Эту ночь он провёл, сгорбившись, в громоздком театральном кресле передвижного кинотеатра аэродрома Сан Пабло вместе с шестьюдесятью другими людьми. Тинейджер настоял на показе всех старых фильмов, чьи кассеты ещё сохранились в коробке, хотя и было несколько возражений. Один раз Лосон проснулся в середине Апокалипсиса Сегодня Копполы, а второй раз ближе к концу Левой Руки Тьмы Кубрика. Лёд на экране, дюны, подобные застругам, заставили его вздрогнуть, затронув чувствительные участки памяти. «Маленькая Америка», – пробормотал он. Затем опять заснул.

Когда отправлялся рейс на Лиссабон, Лосон стоял на том же самом месте у заграждения, где они прощались с Секомбе, и смотрел, как включились двигатели самолёта и в серебристом мельтешении завертелись его винты. DC-7, который направится в Мадрид, вылетит сегодня намного позже, так как в нём есть ещё вакантные места, а миссис Александра уверена, что в городе пока остаётся довольно много англо говорящих ПЛ.

Люди, стоявшие у ворот вместе с Лосоном, заёрзали и стали перешёптываться. Двигатели их спасательного самолёта оглушительно завыли, и, казалось, взлётно-посадочная полоса задрожала. Какие заплаканные глаза у женщин, подумал Лосон, и какие тощие мужчины, словно бродяги на дорогах. Дотронувшись до своего подбородка, он понял, что и сам выглядит не лучше тех, кто стоял рядом с ним. И также как и они, он с нетерпением ожидал сигнала к посадке и жеста с поднятым вверх большим пальцем, означавшим, что все последние наземные проверки самолёт прошёл и готов к полёту.

По-крайней мере, ты не будешь по утрам в десять тридцать есть чипсы, успокоил он себя, отвернувшись от мужчины с торчащими ушами, который именно этим сейчас и занимался.

– На этом самолёте планируют отправить очень много людей – больше, чем он может взять, – проговорил поедатель чипсов. – Это может быть опасно.

– Но ведь до Лиссабона не далеко? – спросила какая-то женщина. – И ни у кого из нас нет багажа.

– Да, но… – мужчина подавился чипсом, закашлялся, пытаясь ответить. Лосон намеренно отвернулся от него, сказав себе, что красноречие станет свойственно этому человеку только тогда, когда он добровольно согласится лететь в багажном отделении DC-7.

Тут, наконец, дали сигнал на посадку в самолёт, и у человека с оттопыренными ушами уже не было возможности закончить свою мысль. Он бросил пакетик с чипсами на землю, и Лосон слышал, как хрустели чипсы под ногами людей, хлынувших через ворота, стоявшие на травяном крае взлётно-посадочной полосы.

Чтобы оставить в памяти особенности Сан Пабло, Лосон повернулся спиной вперёд и так задом пошёл к самолёту. Он увидел, что толпу замыкали четверо мужчин с автоматами. Оружие они, наверное, взяли в полицейском участке аэродрома. Вооружённые шли точно также как и Лосон – задом наперёд. Они внимательно следили за внезапно появившейся у дальнего конца ограды группкой людей, направив на неё и свои автоматы.

На одном из только что появившихся были только шорты, на другом – бурнос до щиколотки, штаны третьего были подвязаны верёвкой. Среди них находилась молодая голубоглазая женщина с обнажённой грудью и браслетом с ярким кораллом на запястье. Но там много ещё кто был. Их всех привлекал на взлётно-посадочную полосу шум работающих двигателей самолёта, и они двигались вдоль ограды словно отчаявшиеся призраки. Когда первые пассажиры из группы Лосона поднялись на борт самолёта, появилась ещё больше людей – натурально какое-то сборище кочевников, охотников, грузчиков, рыбаков, пастухов. Очевидно, все они прекрасно понимали, для чего здесь самолёт, и самый смуглый из них мужчина вышел на взлётную полосу, вскинув умоляюще руки.

– Куда это вы собрались? – закричал он. – Куда это вы собрались?

– Здесь нет свободных мест! – заорал в ответ мужчина в синих джинсах и с автоматом в руках. – Возвращайтесь обратно! Вам придётся дожидаться следующего рейса!

О, конечно, подумал Лосон. Сегодня же ещё будет самолёт до Мадрида. Он стоял уже у самого трапа. Мужчина с торчащими ушами, кто ел чипсы, энергично кивнул ему.

– Вам лучше подняться наверх, – заорал он, перекрикивая гул авиационных двигателей, – прежде чем эта новая компания начнёт дышать нам в затылок!

– После вас, – Лосон сделал шаг в сторону.

За смуглым человеком, обращавшимся к охранникам с просьбой, чтобы его пустили в самолёт, стали шуметь ещё не меньше тридцати человек, и всех их объединяло только одно страстное желание – достичь точно той же цели.

– Куда вы? Куда вы? – кричали лишь самые смелые из них, но все они хотели сесть в самолёт, который уже забрал первую группу из собранных миссис Александрой ПЛ. Однако большинство из них понимало, что сделать это без риска для жизни уже нельзя. Мужчина, что-то усиленно кричавший по-английски, вместе с четырьмя или пятью другими людьми отчаянно побежали к самолёту. Хотя их крики и несли только вежливую мольбу, охрана могла воспринять их действия только как прямую атаку.

Над полем раздался грохот автоматной очереди, который разнёсся эхом, напоминающим барабанящий по жестяной крыше дождь. Мужчина, кричавший «Куда это вы собрались?», наклонился вперёд. Остальные упали на землю, в том числе и молодая женщина с коралловым браслетом. Запаниковав или поощрённый доказательством смертности нападавших, один из охранников стал стучать прикладом по сетчатому заграждению, сбросив с него несколько человек. Кто-то из них уже и сам пытался ретироваться. Донёсся звук лопающейся проволоки. Затем наступила тишина.

– Садитесь на самолёт! – крикнул охранник Лосону. Тот оставался последним пассажиром, ещё стоявшим на взлётной полосе, и все хотели, чтобы он немедленно поднялся в самолёт, чтобы можно было откатить трап.

– Я так не думаю, – ответил ему Лосон.

Пригнувшись, словно под обстрелом, он побежал к куче мала из тел, частично блокировавшей ворота, ведущие к взлётной полосе. Бойня, свидетелем которой он стал, показалась ему ужасающе повторяющейся частью недавней истории, и он не хотел больше принадлежать к этой истории. И этот самолёт позади него тоже был грубым железным проявлением бремени, которое он не хотел больше нести, даже, если оно, казалось, обещало возвращение домой.

– Эй, какого дьявола вы собираетесь делать?

Лосон не ответил. Он осторожно прошёл мимо трупов, лежавших на краю взлётно-посадочной полосы, и вышел за заграждение. Его глаза затуманились от яркого блеска снаружи и от острого недоумения внутри. Он повернулся и стал следить за тем, как DC-7 начал выруливать по гладкому бетону к концу полосы. Там он развернулся и побежал назад, увеличивая свою скорость. Он бежал как гигантская металлическая стрекоза, всё ускоряясь и ускоряясь. Лосон затаил дыхание в тот момент, когда самолёт стал отрываться от земли, и его шины завизжали от последней серии толчков перед взлётом.

И тут правое крыло аэроплана нырнуло один раз, затем второй раз, а потом ударилось о землю и отломилось, словно ветка бальсы, разлетевшись на блестящие кусочки. После этого самолёт начал кувыркаться, перелетел, переворачиваясь, через край взлётно-посадочной полосы и рухнул в открытое пустынное поле за ней. Тут же его корпус и оставшееся крыло охватило пламя. Можно было услышать, как люди жарятся в этом аду, и до него донёсся сильный запах бензина и горелой плоти.

– Иисусе, – пробормотал Лосон.

Он отскочил от заграждения, пересёк травяную лужайку перед библиотекой Сан Пабло и присоединился к группе тех, кто убежал от автоматных очередей охранников. Эти люди брели по дороге обратно в Севилью, и Лосон молча пошёл среди них, ничем не выделяясь. Правда, некоторые с подозрением оглядели его штаны размера 15–05, но никто ничего не сказал, не возмутился его присутствием и не стал угрожать тем, что перережет ему горло.

Такой же унылый и неприметный, как и большинство его компаньонов, Лосон смотрел на свои теннисные туфли, как они скользят по тротуару, словно ноги механической игрушки. Он размышлял над тем, что будет делать в Севилье. Если повезёт, будет есть жареную рыбу и уклоняться от пуль. А также общаться с Секомбе, если только сможет его найти. Ну и если у него будет хоть немного здравого смысла, он сможет организовать свою жизнь для достижения какой-нибудь другой цели, а не для удовлетворения безнадёжного желания вернуться в Линчбург.

Ну и какой же будет эта другая цель? А какой ещё может быть цель, кроме базового животного стремления остаться в живых?

– Кто-нибудь хочет есть? – спросил Лосон.

На него все посмотрели с подозрением и любопытством.

– Есть хотите, – повторил он. – Tiene hambre?

Ни на английский, ни на испанский языки никто из них не реагировал. На каких языках говорили эти таинственные беженцы? Похоже, они уже попытались поговорить друг с другом и обнаружили, что это у них не получается, и теперь, передвигаясь по этому асфальту под палящим андалузским солнцем, они общались только с помощью жестов и легко интерпретируемых звуков, чтобы высказать что-нибудь.

Поняв это, Лосон поднёс пальцы правой руки ко рту и щёлкнул зубами, изображая жевание.

Его поняли. Худой босоногий мужчина в просторной рубахе и широких штанах изо льна, свернув с шоссе, повёл Лосона в апельсиновый сад. Цитрусовые ещё не созрели, плоды были кислыми и зелёными, но все двенадцать или тринадцать компаньонов Лосона ели их, позволяя соку стекать по рукам. Когда они отправились снова в путь в направлении Севильи, у Лосона почти никаких уже мыслей в голове не было, возможно, от того, что раньше была их сильная насыщенность. Единственное, что его ещё беспокоило, – это страх, что же делать дальше, когда они вернутся в город. Он так и не узнал, был ли сегодня другой рейс – тот, который планировался в Мадрид, – и была ли у него более успешной судьба, добрался ли он до места назначения? Но этот вопрос уже не показался ему важным. Он вытер липкий от апельсинового сока рот, и побрёл дальше, словно в оцепенении.

Он жил над магазином презервативов. По утрам ходил в пекарню, которую держала женщина с заметными монгольскими чертами. В плату за ежедневную норму хлеба и процент от товаров, получаемых по бартеру, Лосон подметал пол в пекарне, мыл посуду, что ежедневно загрязнялась, и держал в чистоте прилавок. Но самым ценным его качеством было умение общаться с теми, кто приходил что-нибудь купить. Он обладал непонятной возможностью понимать несколько разных систем жестов, и, бывало, ловил себя на том, что говорит на каком-то односложном наречии, происхождение которого и для него было абсолютной тайной. Иногда он полагал, что сам его придумал, иногда считал, что перенял от новых севильцев, среди которых он теперь жил.

Английский же язык словно вытекал из его мозга какой-то густой, не поддающейся восстановлению жидкостью.

К этому моменту времени уже прошли три или четыре недели после случившейся Перемены, и данный факт очень удивил Лосона. И, тем не менее, так оно и было. Сейчас вы могли спокойно спать на матраце и не слышать по ночам выстрелов или не бояться, что какой-нибудь придурок подожжёт вашу лестницу. Большинство городских служб – электричество, водопровод, канализация – вновь заработали, хотя и не без перебоев, а сельскохозяйственные продукты начали поступать из сельской местности. Люди вернулись к той работе, которую лучше всего могли выполнять, а те, кто трудился ранее в сферах, не связанных с основными атрибутами повседневного выживания, переучивались на каменщиков, плотников, пекарей, рыбаков, сантехников и электриков. Ситуацию, что мужчины и женщины предпочитали жить отдельно друг от друга, а дети были крайней редкостью, как какие-нибудь сапфиры, похоже, никто не считал неестественной или тревожной. Развивались новые модели личной жизни. Вы жили среди своих собратьев без ссор и стресса, и у вас не было опасных интимных отношений.

Однажды поздно вечером, когда Лосон стоял у окна, его колено стукнулось о расшатанную плитку под подоконником. Он вытащил её и положил на пол. Потом каждый вечер он аккуратно отрывал от стены минимум по одной плитке, стараясь не раскалывать и не ломать их, и складывал в стопки у внутренней стены.

После этой процедуры он лежал на матраце и слушал, как где-то в городе кто-то – мужчина или женщина – тонким голосом пел милую песню, слова которой не имели для него никакого значения. Иногда этому голосу отвечал другой, но непременно на другом языке. Затем, ближе к концу лета, когда Лосон стоял уже перед голой стеной из алебастра между обнажёнными несущими балками, он испытал желание спеть эту меланхолическую песню. И он пел её, не представляя смысла произносимых слов.

С каждым днём становилось холоднее. Лосон приобрёл привычку во время обеденного закрытия пекарни уходить по Кале де лас Сьерпес в винный погребок, расположенный напротив арены для боя быков. Бригада молчаливых рабочих, методично и целеустремлённо, хотя казалось, что над ними не было начальника, демонтировала Плаца де Торос, и Лосону нравилось смотреть за их работой, одновременно попивая вино и съедая бутерброды, которые он приносил с собой.

Другие бригады по всему городу аккуратно разбирали правительственные здания, банки и часовни, в которые никто больше не ходил, сохраняя кирпичи, черепицу и несущие балки, словно в надежде, что всё это пригодится в каком-нибудь будущем строительстве. К этому времени сам Лосон снял плитку со стен своей квартиры над магазином презервативов, и он чувствовал некое единение с рабочими, которые искусно разбирали стены арены для боя быков. В конце концов вся она должна была превратиться в ничто. Вся.

Начался сезон дождей. Было ветрено и прохладно. Лосон продолжал посещать уличное кафе возле разрушающегося стадиона. Даже плохая погода не останавливала процесс его разрушения. Лосон надевал недавно приобретённое пальто и занимал уютный столик под навесом винного погреба. Он всегда садился на одно и то же место.

В один особенно ветреный день, в который дождь шёл ничуть не слабее обычного, он свернул свой зонтик и сел за стол. И тут же заметил, что напротив него сидит какой-то человек. Перед этим человеком лежала деревянная доска, разделённая на квадраты.

– Привет, Лосон, – сказал нарушитель его уединения.

Лосон заморгал и облизал задумчиво губы. Хотя он давно не вспоминал о своей семье и теперь подумывал, а был ли он вообще женат и имел ли детей, лицо Дая Секомбе иногда всплывало перед ним в темноте его квартиры. Но в это секунду Лосон не мог вспомнить ни имя валлийца, ни его национальность и не знал, что ему сказать. Поэтому первые сказанные им слова напоминали бормотание во сне или фразу, проигранную на плёнке задом наперёд. Чтобы поздороваться, он даже повёл себя как-то униженно, почти комично, сделав наивный детский жест рукой.

Секомбе показал на доску, предлагая сыграть. Из резной деревянной коробки он высыпал фигурки на стол, а потом расставил их на обеих сторонах доски. Шахматы, подумал смутно Лосон, но он не узнавал фигур – они сильно отличались от привычных шахматных. И когда настала его очередь сделать ход, он попросил Секомбе показать ему, как фигуры двигаются, и только после этого смог походить. Фигуру, которая больше всего напоминала ему коня, можно было передвигать двумя способами, в зависимости от того, с чёрного или белого поля она стартовала, тогда как фигура, похожая на ладью, могла перепрыгивать через фигуры противника. Игра перевернула мышление Лосона. После десяти или двенадцати ходов он отодвинул свой стул от стола и отпил большую порцию вина. Дождь продолжал литься на землю, словно рассыпающиеся бусы.

– Всё правильно, – сказал Секомбе. – Но я сам ещё не в полном объёме всё знаю. Бутанец, рядом с которым я живу, сделал фигуры и, понимаете, только недавно обучил меня правилам этой игры.

С трудом Лосону удалось сформулировать следующий вопрос:

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Занимаюсь очищением пространства вокруг себя. Скоро мы все будем этим заниматься. Это единственное конструктивное занятие сейчас. – Валлиец тихо усмехнулся, допил своё вино и поднялся. Раскрыв зонтик, он сказал Лосону на прощание слово, которое тот попытался потом воспроизвести и осмыслить, но оно вообще не имело никакого смысла.

Каждый полдень в эту унылую дождливую зиму Лосон приходил в кафе и садился за тот же самый столик, но Секомбе больше никогда здесь не появлялся. И Лосон не очень по нему скучал. Он привык к странному богатству компании с самим собой. А если ему хотелось с кем-нибудь поговорить, он просто оставался за прилавком в пекарне.

Вновь пришла весна. К этому времени он разобрал все стены своей квартиры, и ему было забавно подниматься по лестнице мимо магазина презервативов и видеть фарфоровую чашу на своём комоде.

Обломки алебастровых стен, разрушенных им, уже нельзя было ни для чего приспособить, хотя кое-какие ценные куски он сохранил. С возвращением хорошей погоды по улицам разъезжали мужчины в повозках, запряжённых волами, и забирали эти обломки. В эти дни увидеть кого-нибудь на моторизованном средстве передвижения было невозможно – большинство из них ещё зимой вывезли из города. Имелся дефицит бензина и запчастей, который был важным фактором, но, скорее, люди просто не хотели больше иметь дело с двигателями внутреннего сгорания. И избавление от шума и загрязнения воздуха не играло здесь никакой роли. Человек, у которого на обуви или на крыльце дома имелись следы навоза, вряд ли был уверен в заметном улучшении окружающей среды, а грохот деревянных телег и стук колёс с металлическим ободом по мостовой так же ударял по слуху, как и шум автотранспорта. Тем не менее, Лосону приятно было слышать, как в его переулок сворачивали повозки, запряжённые волами. Неоднократно Лосон помогал возницам грузить на свои телеги строительный камень, двери, оконные рамы, резные каминные полки.

В пекарне, в которой Лосон проработал уже почти год, хозяйка-монголка вдруг однажды взялась за ручку метлы, которую он держал в руках, и назвала своё имя. Говоря странные резкие и односложные слова на том наречии, на котором стали говорить все новые жители Севильи, она попросила называть её Тидж. Лосон не знал, носила она это имя до Перемены, или придумала для себя сейчас. В любом случае, обрадовавшись, он назвал ей своё христианское имя. Он запнулся, произнося его, и когда Тидж тоже не смогла гладко выговорить это слово, они вместе посмеялись над неудобством произношения его имени на их родных языках.

Через неделю он переехал в многоквартирный дом, где жила Тидж. Они спали в одной квартире на третьем этаже над двором, заросшем вьющейся глицинией. Поскольку на этаже были разрушены все стены, кроме несущих, Лосону казалось, будто он живёт в бараке. Люди перешагивали через его матрац на пути к лестнице или переодевались перед ним, словно его там не было. Он быстро всему обучался и сам стал вести себя точно так же.

И когда лёд в его чреслах стал таять, он, наконец, в темноте повернулся к Тидж, совсем не заботясь о приличиях. Их соитие всегда было безмолвным, и освобождение, которое испытывал Лосон, неизменно было спокойным, а не взрывным. После близости они лежали в аромате глицинии, пронизывающем весь их дом, словно пара личинок шмелей, и луна отбрасывала тени на их обнажённые, блестевшие от пота тела.

Ежедневно, закончив печь хлеб и распродав его весь, Тидж и Лосон закрывали пекарню и отправлялись в длительную прогулку. Часто они прогуливались по дорожкам, огороженным живой изгородью и невысокими оградами из кованого ажурного железа у главного городского собора. Над этими дорожками так сильно нависали разные арки, колонны, балконы, что они не могли рассмотреть бронзовый флюгер со статуей Веры на вершине колокольни собора, получившей название Хиральда. Но вечер за вечером Лосон настаивал на том, чтобы каждый раз приходить сюда, и, наконец, его настойчивость и ожидания были вознаграждены, и они услышали, как во всех пяти огромных нефах собора отбойные молотки начали вгрызаться в мрамор. И Лосон с Тидж, держась за руки, вошли в собор.

Внутри работали мужчины и женщины, снимая иконостасы алтаря, металлические решётки, картины, детали витражей, религиозные реликвии. Под сводами собора стояли двенадцать или даже больше повозок, запряжённых волами, и сокрушительный шум отбойных молотков разносился от нефа к нефу, от пола до фигурного потолка в виде множества пещер. Волы в своей упряжи выглядели такими самодовольными, что Лосон подумал, не заткнул ли возница их уши, чтобы они не слышали этого грохота. Тидж даже вытянула свою ладонь из ладони Лосона и закрыла руками уши. Лосон сделал то же самое. Но это им не сильно помогло. Оставаться в соборе можно было только в том случае, если вы мирились с этим шумом и принимали непосредственное участие в разрушении собора. Многие уже сделали этот выбор. Люди в несметном количестве копошились в его камерном каменном животе, словно невероятная эффективная разновидность термитов, пожирающих камень.

Мужчина-альбинос неопределённой национальности – бледный как настоящий термит – протянул Лосону свою кирку. Тот отнял руки от ушей и взял кирку. Тидж тут же нашла лежавший на одном из возов бесхозный лом. Держа наперевес инструменты, они прошли дальше в глубь помещения и подошли к внушительных размеров мавзолею. Напрягая зрения в тусклом свете собора, и, несмотря на какие-то лингвистические помехи в голове, Лосон старательно расшифровал надпись на табличке возле гробницы.

– Здесь похоронен Христофор Колумб, – сказал он.

Тидж не расслышала его. Он сделал жест, отмечающий, что с этого места им и следует начать. Тидж кивнула ему, что поняла. Лосон подумал, что вдвоём они разберут мавзолей первооткрывателя Нового света и вынесут его бренные останки на улицу. После всех этих столетий они освободят этого человека.

Затем будет снесена бронзовая статуя Веры, что установлена во главе колокольни, после чего будет снесена и сама колокольня. За ней последуют аркбутаны, балконы, стены, каждый красивый испорченный камень этого здания.

Было очень больно разрушать собор, и этот процесс займёт много времени, но, учитывая все обстоятельства, это были единственные разумные действия, что они могли совершить. Лосон поднял свою кирку.