Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

ГЛАВА 2

Все еще в халате, моя младшая сестра врывается в комнату для завтраков и рывком раздвигает бархатные портьеры. Утренний свет льется сквозь панорамные окна напротив меня, тусклый и хмурый, под стать нынешнему настроению Исидоры.

— Нас поселили в самом старом крыле, — заявляет она, сверля взглядом окружающую нас роскошь так, словно ожидает, что стены вот-вот рухнут. — Мне сказала одна девчонка из ордена Велезонта.

— И что? — пожимаю я плечами.

Вчера ночью, когда я притащила свою полузамерзшую задницу с церемонии Прошения, мои брат с сестрой уже спали. Они все еще валялись в постелях, когда на рассвете я наведалась к целителю из Леонтии, чтобы подлатать раненую руку. Но я знала, что покой продлится недолго. Особенно когда они почуют запах кофе, бекона и еще дюжины других ароматов, которые прямо сейчас волнуют мой желудок.

Исидора резко поворачивается ко мне. Волосы чернильным вихрем рассыпаются по ее плечам. На ней одно из новых платьев, которые купил нам брат, но вырез у него на два добрых дюйма глубже, чем у моего.

— Нас поселили в худших комнатах дворца, Арден. Это оскорбление. — Она переводит свой испепеляющий взгляд на меня. Он падает на ожерелье у меня на шее, и сестра морщится. Она качает головой, уставившись на потрепанный медальон так, будто он еще хуже этих стен. — Не могу поверить, что ты это надела.

Игнорируя ее, я накладываю в тарелку с золотой каймой столько еды, сколько только возможно, надеясь, что хрупкий фарфор не треснет под ее весом. Здесь столько жратвы, что хватило бы накормить половину новобранцев ордена Мариуса. Затем я наливаю кофе в такую же изящную чайную чашку, украшенную изображением короны из сусального золота — созвездием королевского рода Августов. Подняв чашку, я вдыхаю насыщенный аромат, пар щекочет ноздри.

У нас дома кофе редкая роскошь: почти весь урожай приходится отдавать. Он слишком ценен. Большую часть наших полей приходится отводить под обычные зерновые, а не под что-то роскошное, как кофе, к тому же в последние несколько лет магия моей семьи, необходимая для выращивания кофейных зерен, работает с перебоями. То, что нам удается собрать, отправляется сюда или забирается орденом Велезонта для продажи в лавках крупнейших городов Антареса, вместе почти со всем остальным, что мы выращиваем.

— Другие ордены считают себя лучше нас, — говорит Исидора, и ее голос срывается.

Она так просто не оставит эту тему.

Я падаю в мягкое кресло за столом. Оно протестующе скрипит. Даже мебель оскорблена нашим присутствием.

— Да и хер с ними.

Я едва не рассказываю ей о прошлой ночи, едва не спрашиваю, действительно ли мы хотим произвести впечатление на этих людей. Но что-то меня останавливает. Что-то в ее изменчивых карих глазах. В них какой-то голод — не имеющий ничего общего с едой перед нами.

— Это… это… — Ее нижняя губа дрожит.

Ей не нужно мне ничего объяснять. Я могу игнорировать это чувство, но оно никуда не делось. Ощущение, что все остальные стоят на пьедестале и смотрят на нас сверху вниз. Вздохнув, я пододвигаю к ней свою чашку.

— Попробуй.

Исидора на несколько лет младше меня, так что я знаю: она никогда не пробовала кофе. Вот как давно мы не могли позволить себе оставить хоть немного для себя. Ее глаза загораются, когда она берет чашку, но с первым же глотком она морщит нос.

— Какая гадость. — Она качает головой, но делает еще глоток. — И людям это нравится?

Для своих двадцати двух она все еще сущий ребенок.

Но по крайней мере, теперь она отвлеклась. Я тянусь за чашкой.

— Отдай.

Она закатывает глаза и продолжает пить.

— Тут полно. Возьми себе другую.

Я восхищаюсь ее решимостью выжать из этой возможности максимум, даже если для этого придется пострадать.

— Ты готова к сегодняшнему вечеру? — она постукивает по фарфору между глотками.

Я пожимаю плечами и запихиваю в рот кусок маслянистой булочки в форме полумесяца, роняя крошки на безупречно чистую льняную скатерть. В Дамалисе ничего подобного нет. Наша еда простая, зато ее много. Жареное мясо, свежие овощи, и когда кому-то из нас не лень возиться с тестом — хлеб.

Еда, чтобы выжить.

А эта на вкус, как настоящий грех. Когда мы вернемся домой, мне понадобится одежда на размер больше, потому что я планирую сожрать все булочки в королевской столице, прежде чем мы уедем.

— Я особо об этом не думала.

Это абсолютное вранье. Прошлой ночью я пялилась в потолок, слушая, как Исидора храпит на соседней кровати, и снова и снова прокручивала в голове случившееся. Каждый аристократ входит в королевскую Астролаторию для церемонии, которая готовит его к принятию права по рождению. Даже Бродерик прошел через это четыре года назад, хотя и не на глазах у Инквизитора. Никто особо не распространяется о своих ритуалах. Теперь я понимаю почему.

И все же не могу поверить, что я единственная, кто отказался принести жертву.

— Жаль, что это не я, — мечтательно произносит Исидора, а затем хмурится, глядя на кофе.

— Достаточно того, что ты здесь и у тебя есть новое платье, — напоминаю я ей.

Я думала о том же. О том, что именно Исидора, как более очаровательная из нас двоих, должна была получить шанс предстать перед королевским двором, где бы по достоинству оценили ее красоту. Длинноногая и стройная, а не невысокая, фигуристая и сбитая, как я. На ее руках нет мозолей от долгих часов работы, которую не делает магия. Она именно та, кем должна быть дочь аристократа: посвящает свое время волонтерству в деревне и ведет хозяйство. Из нее вышла бы лучшая посвящаемая, чем я — вот только она никогда не забивала скот. Бьюсь об заклад, Бродерик подготовил бы ее лучше, потому что, если бы ей всучили этот нож…

Затем я вспоминаю голод в ее глазах. Знаю ли я на самом деле, на что она способна? Я отгоняю эту мысль и тянусь за следующей булочкой.

Не успевает она огрызнуться, как в комнату врывается размытое пятно из локтей и коленей и едва не врезается в стол. Андреас, наш младший брат, скалится, глядя на меня из-под копны вьющихся каштановых волос.

— Спорим, я смогу вылезти из этого окна? — говорит он, поглядывая на задвижку с безрассудными амбициями мальчишки, который никогда не бывал в комнате так высоко от земли.

Я выгибаю бровь.

— Ты сломаешь себе шею и запачкаешь камни внизу. И тогда бедного Бродерика хватит удар.

Андреас хмурится, словно разбиться насмерть для него предпочтительнее, чем провести еще час взаперти. Ему двенадцать и он еще не переломал достаточно костей, чтобы усвоить этот урок. Впрочем, он старался изо всех сил.

— Почему мы должны торчать здесь? — ноет он. — Арден могла бы провести церемонию дома.

— Потому что королю скучно и ему нравится смотреть, как позорятся дети умерших покровителей.

Это вырывается у меня до того, как мозг успевает за языком.

Они оба замолкают, как всегда, когда кто-то упоминает наших родителей в прошедшем времени. Мамы нет уже давно, но со смерти папы прошло всего полтора года, и они до сих пор не знают, как об этом говорить.

Как и я, судя по всему.

На мгновение повисает тишина, а затем Исидора бормочет:

— И почему я переживала, что нас опозорит Андри, когда здесь есть ты?

Я подумываю с ней поспорить, но она не так уж неправа.

Но Андри не так легко сбить с толку.

— Почему нам нельзя пойти в город?

— Потому что ты потеряешься, — раздается от двери чей-то громовой голос, — И пропустишь все веселье сегодня вечером.

Мой младший брат срывается с места и несется на знакомый голос, и Кирен, наш личный телохранитель в этой поездке, ловит его. Его широкие плечи натягивают тесноватую форму, которую он одолжил у отставного городского стражника, живущего неподалеку от нашего поместья. Его должность всегда была скорее номинальной. В Дамалисе нам никогда не требовалась охрана.

Мне хочется смеяться каждый раз, когда я вижу его с зачесанными назад и заправленными за уши черными волосами. Этот парень из кожи вон лезет, чтобы соответствовать роли ради репутации нашей семьи. Он на год младше меня и совсем не выглядит пугающе.

В прошлом году мы распустили оставшуюся прислугу. Прибыть сюда совсем без сопровождающих было бы слишком заметно, поэтому, как всегда, Кирен взял это на себя. Пока все, что он делает — это выступает посредником, когда мы начинаем собачиться, и торчит рядом с моим старшим братом для придания ему статуса.

— Пожалуйста, — умоляет Андри. — Я не вляпаюсь ни в какие неприятности.

— Где-то я это уже слышал, — спрашивает Бродерик, входя в комнату следом и строго глядя на Андри.

Мой брат на пару дюймов выше Кирена, хотя не такой широкоплечий и мускулистый. По случаю начала дня он уже одет в бархатный утренний фрак, сшитый точно по его стройной фигуре. Глубокий изумрудный цвет ткани подчеркивает зеленые искорки в карих глазах, которые мы все унаследовали от матери. Но только ему одному достался ее медный цвет волос. Этим утром они мягкими локонами спадают ему на лоб. Подозреваю, что сегодня он привлечет внимание многих благородных девиц.

Он сурово смотрит на нашего младшего брата.

— Ты заходил в мою комнату?

— Нет! — слишком поспешно отвечает Андри, чтобы ему можно было поверить.

Кирен цокает языком, переворачивает Андри вверх ногами и трясет до тех пор, пока из его кармана не выпадает золотая астролябия², принадлежавшая нашему отцу.

— Вот и все.

Бродерик подхватывает ее с пола и делает паузу, словно собираясь прочитать Андри нотацию. Вместо этого он сует ее в карман фрака.

— Почему бы тебе не пойти поиграть в снегу?

Андри срывается с места в ту же секунду, как Кирен ставит его на ноги.

— Не отходи слишком далеко от дворца, а то тебя заберет собиратель сердец! — кричит ему вслед Исидора.

Андри выбегает из комнаты так, словно принял чей-то вызов, и мой старший брат улыбается, но улыбка не касается его усталых глаз. То, что он крайне измотан, не новость. Это началось еще тогда, когда обострилась болезнь папы, и Бродерик в одночасье стал покровителем, только чтобы обнаружить, как сильно лечение отца в Леонтии истощило наши счета. В глубине души я надеялась, что эта поездка даст ему шанс отдохнуть.

Это было до того, как он объявил о своем намерении использовать Пятисотлетие для налаживания связей. В чем наша семья никогда не была сильна.

Так что, пока я производила херовое впечатление в Королевской Астролатории, они с Киреном только этим и занимались, в отчаянной попытке спасти поместье любыми доступными средствами.

— Вчера вечером все прошло удачно? — спрашиваю я. Круги у него под глазами стали еще темнее, словно он тоже не спал.

— Нормально, — отрывисто отвечает он.

Стоя за спиной Бродерика, Кирен привлекает мое внимание и проводит пальцем по горлу. Предупреждение о том, что тему пора закрыть.

Но Исидора этого не видит.

— Ты с кем-нибудь познакомился?

— Да. — он тяжело опускается в кресло у камина, проходя мимо подносов с едой и кофе, и пристально смотрит на огонь.

Исидора открывает рот, но Кирен обрывает ее:

— А у тебя что? — он переводит разговор на меня. — Как все прошло?

Мои брат и сестра поворачиваются, чтобы услышать ответ.

Я его убью, блядь.

Я театрально натягиваю на лицо улыбку.

— Все мои пальцы на ногах на месте.

— Это еще что значит? — хмурится Исидора.

— Забей.

— Дело сделано. Это все, что имеет значение, — говорит Бродерик, все так же завороженно глядя на мерцающий огонь.

В кои-то веки я благодарна ему за скверное настроение. Потому что я не хочу об этом говорить. Не хочу даже думать об этом.

Исидора поднимается со своего места, бормоча себе под нос:

— Пойду приму ванну.

— Ты уже делала это дважды, — замечает Бродерик.

— У короля полно горячей воды, — бросает она через плечо, пройдя уже половину небольшого коридорчика, ведущего в соседние спальни.

Взгляд Кирена следит за тем, как она пересекает комнату. Он следит за ней с того самого дня, как отец привел его, полуголодного, в наш дом и велел нам относиться к нему, как к брату. Приказ, которому мы все подчинились, даже — к величайшему несчастью для Кирена — Исидора.

Бродерик этого не замечает. Он никогда этого не замечал. А я делаю вид, что не замечаю, ради гордости моего лучшего друга.

Но сегодня утром Кирен не тот влюбленный идиот, за которого я переживаю. Я наливаю брату чашку кофе. Он берет ее молча.

— Мне ты никогда не наливаешь кофе, — дразнится Кирен, утаскивая с моей тарелки, оставленной без присмотра, кусок кекса с сушеными ягодами.

— Сам себе нальешь. — Я отгоняю его от своей еды. — Твое сердце не разбито.

Бродерик выпрямляется, нахмурившись:

— У меня не разбито сердце.

Мы с Киреном переглядываемся, и он одними губами произносит «Не надо».

Но игнорировать ситуацию не вариант. Я что, должна сидеть сложа руки, и смотреть, как мой старший брат херит свою собственную жизнь, чтобы спасти наши?

— Ты разговаривал с Мирандой? — спрашиваю я.

Он хмурится еще сильнее, отчего кажется старше своих двадцати девяти лет.

— С этим покончено. Так должно быть. — Его стальной тон дает понять, что и этот разговор тоже окончен.

Потому что это часть его плана. До смерти отца Бродерик собирался жениться на Миранде. Он цеплялся за это заблуждение так долго, как только мог. Но браки среди знати — это, в первую очередь, сделки, и существует множество потенциальных партий из более богатых семей, чьи родословные настолько разрослись, что дальние родственники оказываются слишком низко в иерархии, чтобы иметь хоть какой-то шанс унаследовать власть в собственных провинциях. Для них наследник есть наследник — даже если он из Ордена Икарос.

Он женится, чтобы поправить наше финансовое положение, а я проведу следующие два года, изучая священную ноктиметрическую магию, вверенную нашему ордену — точные узоры, которые направляют магию Звезд, чтобы обогащать нашу почву или призывать дождь. И вместе мы не дадим всему пойти по пизде.

Надеюсь.

И все же, учитывая, что орден Велезонта скупает наш урожай и скот, чтобы продавать их королевству через свою торговую сеть, мы почти не контролируем наши доходы. А без связей мы, возможно, никогда не заставим их платить нам по справедливости. Но мне хочется блевать от одной мысли о том, что он женится ради денег или влияния. Точно так же, как меня тошнило от мысли принести в жертву того осцена.

Кирен ловит мой взгляд и качает головой. Обычно он знает, о чем я думаю.

— Почему? — спрашиваю я, снова игнорируя его предупреждение. — Ты же любишь ее.

— Ты знаешь почему, — ворчит Бродерик. Он даже не пытается встретиться со мной взглядом, подбрасывая еще одно полено в огонь. — Нам нужны деньги.

— Почему бы не попросить короля?

Мой брат бледнеет, словно от одного этого предложения его начинает мутить. Он откидывается в кресле и яростно сверлит меня взглядом.

— Я покровитель. Орден Икароса столп Антареса. Мы не просим милостыню, особенно у короля.

— То есть ты просто подложишь себя под какую-то безликую наследницу, которой нужен только твой титул? Папа не хотел бы…

— Папа уже ничего не захочет, — ровным тоном перебивает он. — Он мертв.

Мне не заткнуть рот этим напоминанием, в отличие от моих младших брата и сестры.

— Должно быть другое решение. — Если бы только он поговорил со мной, прежде чем порвать с Мирандой, мы могли бы найти выход. Но еще не слишком поздно. — Мы можем договориться с Йонасом, чтобы…

— Хватит! — он снова меня обрывает. — Это не обсуждается. Я глава семьи. И это моя ответственность. Я не жду, что ты уже понимаешь, что такое чувство долга. Когда ты будешь посвящена…

Но я его уже не слышу из-за звона в ушах. Он твердо решил взвалить на свои плечи все нужды нашей семьи. Любой ценой. Даже если это сожрет его заживо.

— А что будет, если заболеешь и ты? — тихо спрашиваю я. — Ты не спишь. Ты не заботишься о себе. Точно, как папа.

— Я не он, — цедит он сквозь зубы. — Разговор окончен, Арден.

— Но…

— Хватит! — рявкает он, и мое сочувствие мгновенно испаряется.

Ненавижу, когда Бродерик включает режим «я-знаю-лучше».

— Сегодня вечером ты получишь свое право по рождению. Тебе стоит подготовиться. — Он снова отворачивается к огню и вонзает в меня словесный нож, так и не прикоснувшись к кофе: — Жаль, что еще долгие годы ты не сможешь нормально использовать магию. Хотя это все равно не особо помогло бы.

На мгновение я замираю. Моя грудь тяжело вздымается, а на языке вертятся с десяток ответов, от язвительных до разгромных. Я не виновата, что унаследованная магия просыпается тогда, когда ей вздумается. Что могут пройти месяцы, прежде чем она хотя бы шевельнется, а затем все равно потребуются годы тренировок, чтобы научиться ее применять. Или в том, что с каждым поколением магия, похоже, становится все слабее, словно источник иссякает. Иногда она и вовсе не проявляется. И нечестно тыкать меня в это носом. Я открываю рот, чтобы сказать ему, что он ведет себя, как мудак, но какой в этом смысл? В таком настроении до него не достучаться.

В конце концов, я выхожу из комнаты, тяжело ступая и не говоря больше ни слова.

Я даже не заглядываю в спальню, которую делю с Исидорой. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы она тоже начала капать мне на мозги. Она, как и Кирен, даже не пробовала его отговорить. Может, если бы они попытались, Бродерик бы понял, что я пыталась донести до него все это время. Может, вместе мы смогли бы найти другой выход.

Я срываю свой новый зимний плащ с крючка у двери и выхожу, полная решимости найти дорогу через лабиринт королевского дворца. Мне нужен воздух. Мне нужно подышать. Иначе я задохнусь под тяжестью таких слов, как «долг» и «право по рождению».

Я петляю по коридорам, делая вид, что рассматриваю гобелены и картины, написанные маслом, и ищу выходы. Здесь столько поворотов и закоулков, словно замок не хочет, чтобы я сбежала.

Завернув за угол, я замечаю группу вчерашних посвящаемых. Я прячусь обратно за стену, пока они меня не увидели. Последнее, что мне сейчас нужно, это разговоры с ними.

— Так все и было, — приглушенным голосом говорит кто-то из них.

— Никто из ордена Велезонта никогда бы так не поступил. — Ее спутник с отвращением качает головой.

С каждым словом мой пульс бьется все быстрее. Они говорят не обо мне. Этого не может быть. Откуда им знать, что произошло на моей церемонии Прошения? Я выглядываю из-за угла, стараясь оставаться в тени ниши.

— Я поняла это, как только увидела ее. — Это та самая заносчивая вчерашняя блондинка. — Поверить не могу, что она и правда из линии покровителей. Какое позорище.

Тут больше нечего добавить. Дальше я слушать не хочу. Только не после того, как мой собственный брат был со мной таким снисходительным. На сегодня с меня хватит.

Прижавшись телом к стене, я крадусь за угол и вижу входной зал. Я бросаюсь к двери и не сбавляю скорости, пока не оказываюсь на улице.

Холодный воздух бьет мне в лицо, на ветру танцуют снежинки. Я подумываю вернуться туда, где тепло, но потом поворачиваюсь на верхней ступеньке и смотрю на просыпающийся внизу город. Дворцовый комплекс находится в самой верхней точке Уинтура, венчая его, как корона. Все, кроме верхушек зданий, крыш и шпилей, стеклянных куполов и труб, изрыгающих клубы дыма, скрыто густым туманом.

Я делаю глубокий вдох, но разочарование никуда не уходит. Мне плевать на сплетни, которые распускают эти люди. Но мне не плевать, что Бродерик ведет себя так, будто события этих выходных всех нас спасут. Ну, по крайней мере, его действия.

Проблемы с деньгами — это одна тюрьма. Браки по расчету — другая. Неважно, что ты выберешь, ты все равно останешься в клетке.

Я настолько погружаюсь в свои мысли, что не слышу, как открывается парадная дверь. Мгновение спустя рядом со мной оказывается Кирен.

— Ты не могла просто промолчать. — Он качает головой. — Тебе повезло, что он не оторвал тебе голову.

Я начинаю спускаться по ступенькам, пока он не затащил меня обратно мириться с братом.

— Бродерик ведет себя глупо. Да, у нас на счетах пусто, но нам и не нужно быть богачами.

Есть разница между самопожертвованием и мученичеством. Не то чтобы Бродерик был в настроении это слушать, да и я не в настроении объяснять.

— Он просто хочет позаботиться о тебе, — мягко произносит Кирен, когда мы преодолеваем, кажется, сотню ступеней. В его голосе слышится грусть, пока он идет за мной вниз по широкой лестнице.

Хотела бы я, чтобы это имело для меня значение.

— Я и сама могу о себе позаботиться.

Я едва не поскальзываюсь на свежем снегу, припорошившем мощеную подъездную аллею. Подошвы моих новых сапог — еще одна лишняя трата ради этой поездки — слишком скользкие.

Кирен видит это, но ничего не говорит.

— Мне вернуться туда?

Я вздыхаю. В наших стычках Кирен всегда оказывается между двух огней.

— Нет, останься.

— Пошли. — Он сгибает руку в локте. — Мы идем исследовать Уинтур.

Я смотрю на железные ворота, отделяющие дворцовую территорию от внешнего мира. Это совсем другая клетка. Та, которую я могу открыть по собственному желанию. Из которой могу сбежать, по крайней мере, ненадолго.

— А это разрешено? — я дразню его, желая чувствовать себя такой же легкой, как мой тон. — Не хотелось бы заблудиться.

— О, но тебе уже не десять лет. — Кирен улыбается мне. — Ну и сегодня вечером ты официально станешь леди Икарос, так что, думаю, тебе можно.

Я морщусь от этого титула.

— Пожалуйста, никогда меня так не называй.

— Разумеется. — Он торжественно кивает, а затем добавляет: — Миледи.

Я толкаю его в сугроб.

ГЛАВА 3

Проблема в том, что орден Икароса никогда не сдается без боя. А Кирен в душе Икарос. Падая, он хватает меня за лодыжку, и я вскрикиваю, когда мы кубарем летим в сугроб. Еще только начало одиннадцатого месяца, а пушистого снега навалило столько, что он почти проглатывает нас целиком.

Часовой, дежурящий у подножия лестницы, спешит к нам, хмуро глядя на Кирена. Стражник протягивает мне руку; его глаза бегают из стороны в сторону, словно ему не стоило отвлекаться на то, чтобы помочь мне подняться.

— Позвольте помочь вам, миледи.

Одно унижение за другим.

Я все равно заставляю себя поблагодарить часового, пока Кирен ржет в сугробе. Стражник быстро возвращается на свой пост, окидывая взглядом территорию в поисках реальных угроз.

Наконец, все еще подвывая от смеха, Кирен поднимается на ноги. Он отряхивает снег со своего плаща и снежинки, припорошившие его темные волосы. В уголках его карих глаз собираются морщинки.

— Почему ему можно называть тебя…

— Даже не заканчивай этот вопрос! — предупреждаю я.

Он поднимает ладони.

— Сдаюсь. — Его губы дергаются, словно он снова хочет приплести мой будущий титул. — Идем?

Его сдержанность — маленькое чудо.

— По всему городу разбросаны потерны³. — Он указывает на арочный проем, вырезанный в каменной стене у ворот; изнутри исходит водоворот синего света. — Слышал, некоторые из них нуждаются в ремонте, но мы можем воспользоваться одной из рабочих и отправиться, куда захочешь.

Я морщу нос. Разумеется, в городе такого размера орден Велезонта создал множество связанных порталов, но мне никогда не нравилось, что перемещение через потерну ощущается так, как будто тебя окатывают ледяной водой, такой холодной, что она пробирает до самых костей.

— Давай пройдемся пешком.

Кирен не спорит со мной, даже когда одна из стражниц у сторожки умоляет нас передумать. Учитывая, как долго она открывает ворота, и тот факт, что экипажи вышли из моды, если не считать официальных мероприятий, подозреваю, эта женщина просто забыла, как ими управлять.

За воротами замка открывается широкий проспект, застроенный частными поместьями. Все они имеют одинаковый фасад из черного мрамора, с вытравленными в камне золотыми линиями и звездами, тянущимися к куполообразным стеклянным крышам. Особняки с колоннами, заборами и фонтанами надменно взирают на город внизу; каждый из них размером с чье-то раздутое эго. У всех ворот дежурят часовые, на их форме красуется рогатый волк — герб ордена Мариус, словно богатство за коваными решетками заслуживает защиты насмерть.

Пока я разглядываю поместья, ветер пощипывает мои щеки, и я поднимаю повыше воротрик своего плаща с меховой отделкой.

— Они почти такие же огромные, как дворец.

— Дома для младших членов королевской семьи, — шепчет Кирен, чтобы не услышал стоящий неподалеку охранник. — Тех, за кем королю нужно приглядывать.

С которыми он не хочет жить в собственной резиденции. Это не особняки. Это позолоченные клетки для королевских заложников.

— В Уинтуре все такие богатеи?

Я знаю, что пялюсь, но ничего не могу с собой поделать.

— Вряд ли. — Фыркает он. — Но у короля полно любимчиков в других орденах.

— Не представляю, как можно променять Дамалис на это, — признаюсь я.

— Жить здесь по его приглашению считается честью, — хрипло говорит он. Его расчетливый взгляд, словно костяшки домино, падает на раскинувшиеся перед нами поместья.

Получить такой дом — именно та честь, которая могла бы привлечь внимание моей обычно витающей в облаках сестры.

Я хмурюсь.

— На самом деле, ты бы ведь не переехал сюда жить.

Он резко поворачивает ко мне голову.

— Нет.

Но он бы переехал. Мы оба знаем, что моя сестра предпочла бы жить в столице. И почему люди всегда пытаются измениться ради любви?

На некоторых домах красуются символы других орденов. Мы проходим мимо зданий, отмеченных гербами ордена Каликса, Леонтии и даже Мариуса.

— Мы что, единственная линия покровителей, у которой нет поместья достаточно близко, чтобы лизать королю жопу по первому требованию? — спрашиваю я, когда мы подходим к воротам с гидрой ордена Велезонта.

— К сожалению, да, — отвечает он.

Несколькими улицами ниже величественные особняки сменяются рядами элегантных таунхаусов, выстроенных в шеренгу, как трофеи. Их фасады по-прежнему темного цвета, в знак почтения к Звездам, но вместо черного мрамора здесь обычный камень, а вместо настоящего золота просто краска. Вся столица окутана тьмой, которую нарушают лишь позолоченные линии и стеклянные купола. Создается впечатление, что город застрял в бесконечной ночи, даже в полдень. Это совсем не похоже на простые деревянные постройки и светлые усадьбы Дамалиса. Хотя везде мы используем тяжелые портьеры и пологи, чтобы защитить небо от нашего светового загрязнения. Знак уважения к Звездам.

Стражники патрулируют улицы. Здесь охраны меньше, чем возле дворца, но я чувствую, как они нас оценивают.

На ходу Кирен вертит в руках резной кусочек кости, привычно обводя большим пальцем выгравированного на нем пегаса. Он болтает без умолку, пока я впитываю в себя город, и делится всем, что знает о столице. А знает он, судя по всему, дохрена. Он приезжал сюда с Бродериком в прошлом году, когда мой брат присутствовал на своем первом ежегодном заседании совета в качестве покровителя.

Кирен обращает мое внимание на то, что город выстроен ярусами, подобно возвышающейся на его вершине Астролатории, и спускается вниз соответственно уровням власти. На самом верху находятся весперы, потому что тот, кто первым читает Звезды, имеет все рычаги влияния. За ними следуют сам король и его дворец, чтобы контролировать весперов и их знания. Затем идут покровители, аристократы, богатеи и те, кто их обслуживает, а на самом дне — бедолаги, на которых вся эта система на самом деле держится.

— Разве хотя бы Астролатория не должна быть открытой для всех? — Это кажется несправедливым.

— Это стратегический ход, — говорит он, ведя меня к шумному городскому кварталу. — Плачущие Сестры предотвращают атаки со стороны моря.

Я закатываю глаза. Так вот почему я прошлой ночью чуть не сдохла от холода? Потому что водопады служат дополнительной защитой для и без того самого неприступного места в Антаресе?

— Нас никто не атаковал со времен Последней Войны.

Конечно, обычно так оно и бывает.

По его лицу пробегает тень, но он пожимает плечами, и она исчезает.

За богатым жилым районом города начинается широкая главная улица, по обе стороны которой тянутся магазины, таверны, кофейни и рестораны. Из их дверей вываливаются покупатели с висящими на руках пакетами и нагруженные свертками из крафтовой бумаги.

Утреннее солнце играет на драгоценностях, выставленных в ближайшей витрине. Перстни с ядом, с открытыми изящными застежками, демонстрирующие скрытые отсеки; у них изящный дизайн, они изготовлены для двора, но на званых ужинах смертоносны. Рядом с ними видна трость, инкрустированная драгоценными камнями и скрывающая в себе кинжал.

Может быть, именно поэтому Бродерик не хочет, чтобы кто-то из нас отправлялся исследовать Уинтур в одиночку. Здесь вещи, выглядящие красиво, могут быть смертельным оружием. Даже украшения сделаны для тех, у кого слишком много денег и еще больше врагов.

И хотя я не страдаю ни от одной из этих проблем, мне все равно становится не по себе наблюдать все это. Как и все, я слышала разные истории о загадочных или внезапных смертях, которые, похоже, преследуют определенные родословные. В основном орден Каликса, хотя, судя по всему, от того же страдает и орден Велезонта. Полагаю, когда ты контролируешь всю торговлю и транспорт, ты наживаешь себе массу врагов, даже среди собственных родственников.

Следующий магазин менее опасен, в нем лишь торгуют самой модной одеждой. Бархатный плащ с соответствующими ему вышитыми перчатками, кожаные бриджи, кружевные, далекие от скромности, платья с высокими воротниками.

К тому моменту, когда мне приходится оттаскивать Кирена от витрины с корсетами и кружевным бельем, я немного расслабляюсь, несмотря на покалывание на затылке от ощущения, будто за нами наблюдают часовые, дежурящие в каждом городском квартале.

— Посмотри на это.

Он с тоской разглядывает новую астролябию, с дисковым механизмом, который отправляет и принимает сообщения. Его собственная настолько стара, что может послать только простой сигнал призыва.

Я наклоняюсь ближе, чтобы прочитать ценник, пальцами нащупывая в кармане несколько серебряных крон, но чуть не давлюсь от заоблачной цены.

— За эти деньги можно купить один из домов за пределами дворца!

— Значит, я не найду ее в своем сапоге на Двенадцатидневье⁴? — дразнит он.

— Может быть, лет через двести или триста.

Потому что именно столько времени мне понадобится, чтобы накопить на нее, но он лишь смеется.

— Вон там Икарос. — Кирен тычет пальцем в стекло, указывая на модельку, спрятанную в витрине и широко улыбаясь мне. — Только подумай, завтра к этому времени ты уже будешь носить эту метку.

От этих слов у меня сводит живот. Эти модели — трехмерные версии созвездий, которые я видела вытравленными⁵ в нишах Королевской Астролатории прошлой ночью. Моя метка будет больше похожа на те гравюры. Звезды сами выберут, где выжечь ее на моей плоти. Если только прошлой ночью я не проебала все шансы получить ее. Что, если Звезды откажутся наделить меня силой, так же как я отказалась убить осцена? Я отгоняю эту мысль. Нет смысла зацикливаться на том, что уже произошло.

— Пошли дальше. — Я дергаю его за рукав, желая заполнить дыру, которую прожгли нервы в моем желудке. — Я хочу жрать.

Его глаза расширяются:

— Как ты можешь снова хотеть есть?

— Я гастрономически амбициозна.

А еще я просто заедаю стресс.

Он фыркает, затем окидывает взглядом улицу, хватает меня за руку и тащит к ближайшей кофейне. Мы встаем в небольшую очередь клиентов, ожидающих возможности сделать заказ. Передо мной топчется мужчина, он так заламывает руки, словно у него начинается паника еще до того, как он успеет сделать заказ. Его партнер успокаивающе проводит рукой по его предплечью, а затем переплетает свои пальцы с его. Остальные в очереди кажутся не менее взвинченными.

Я поднимаю взгляд на меню и столбенею.

Это не обычная кофейня. Они используют ноктиметрию, чтобы наполнить каждый напиток легкой дозой магии. И это отражается на цене. Неудивительно, что от нас требуют отправлять на распределение весь урожай.

— А это законно? — шепчу я Кирену, наблюдая, как женщина за стойкой накладывает ложкой молотый кофе в кофейник, выстеленный муслином. Его керамический фасад расписан красивым, сложным узором из пересекающихся линий и фигур.

Он пожимает плечами, все еще изучая варианты в меню.

— Вполне, если у них есть лицензия от ордена Каликса. Если на магии можно сделать бабки, они это одобрят.

Кажется немного экстравагантным использовать магию для приготовления кофе, но заведение переполнено людьми, готовыми платить за это. Кто-то выбирает напиток, заряженный на ясность ума, а кто-то — тот, который якобы успокаивает нервы.

Я качаю головой:

— Пустая трата денег.

Кирен приподнимает бровь.

— Уверена, что тебе не нужно что-нибудь, успокаивающее нервишки?

Кто бы сомневался, ведь Кирен знает меня достаточно хорошо, чтобы заметить, что сегодня что-то не так.

— Я просто на взводе. — И это еще мягко сказано. — И почему мне так не повезло — достигнуть совершеннолетия именно во время Пятисотлетия?

— Должно быть, это твоя судьба, — дразнит он, но его улыбка исчезает, когда я не улыбаюсь в ответ. — Эй, не переживай. Шансы, что ты ебнешься лицом в грязь перед всеми аристократами Антареса, почти равны нулю.

— Почти? — я расширяю глаза, и меня внезапно начинает мутить. — Я вообще не волновалась о том, что могу упасть.

До этого самого момента.

В животе урчит от нового удара по нервам.

— Пошли отсюда. Я лучше потрачу деньги на еду. Обычную жратву. Пожалуйста.

— Ладно-ладно. — Он поднимает руки, уступая мне. — Мы найдем еду и попытаемся заполнить эту бездонную яму, которую ты называешь желудком.

Как только мы выходим за дверь, моя паника утихает, превращаясь в приглушенный гул.

— И куда мы идем? — спрашиваю я, когда Кирен уводит меня с Хай-стрит.

— Увидишь.

Я тычу его под ребра.

— Лучше бы мне увидеть еду.

Он ускоряет шаг. Мой лучший друг прекрасно знает, что может случиться, если меня вовремя не покормить.

Я мельком смотрю на него, чтобы одарить быстрой улыбкой, но он слишком сосредоточен на том, чтобы провести нас сквозь толпу. Его челюсти сжаты, брови сдвинуты. Он выставляет руку, чтобы в меня никто не врезался. Красивая женщина в платье с высоким воротником бросает на него заинтересованный взгляд, но, кажется, он этого даже не замечает, и ее лицо слегка вытягивается, когда он проходит мимо.

Она не первая, но Кирен всегда смотрел только на Исидору.

Он ведет нас вглубь Уинтура, туда, где здания становятся меньше. Магазины и другие общественные заведения жмутся друг к другу на улицах, которые в два раза уже главной улицы. Здесь гораздо люднее, а стражников ордена Мариуса еще больше.

Кирен торопит нас, беззаботно шагая к рынку, покрытому стеклянным куполом, который, кажется, занимает несколько городских кварталов.

— А это что?

— Я почти уверен, что тебе это покажется раем, — говорит он, отступая в сторону, чтобы дать пройти молодой матери с коляской.

Не уверена, что в моем представлении о рае должны быть расклеены плакаты и бюллетени или, что он должен охраняться людьми с мечами. Но, по крайней мере, здесь кипит жизнь.

Над входом висит деревянная вывеска, на которой размашистыми буквами выведено «Гранд Аркада». Рядом с ней видна Цивикус — большая, постоянно обновляющаяся, доска объявлений, транслирующая новости. Она вдвое больше той, что в Дамалисе, потому что на ней отображаются события со всего Антареса, а также вакансии и объявления.

Пока мы проходим мимо, появляется объявление о наборе докеров⁶ в Изольдоро, зажатое между новостью об убийстве на западном побережье и рекламой магазина одежды, мимо которого мы проходили всего час назад. Кирен останавливается, чтобы прочитать объявление о работе, совершенно не смущаясь жуткой иллюстрацией преступления рядом с ним, на которую я не могу даже посмотреть. Лишнее подтверждение тому, что во время сегодняшнего празднования мира кое о чем забывают. В конце концов я оттаскиваю его, пока ему в голову не пришла какая-нибудь безумная идея, например, сбежать в моряки. Он всегда мечтал об этом, благодаря старому пиратскому роману, подаренному ему мною много лет назад.

В Аркаде нет и следа расслабленной атмосферы главной улицы и ее аристократичных покупателей. Люди приходят сюда по делам. По внешнему периметру Аркады расположены постоянные торговые точки, но центр заставлен столами с товарами, где продают все: от ардермарианских специй до рулонов шелка и шерсти и детских безделушек. От прилавка, где торговец рыбой отрубает головы еще бьющемуся тунцу, доносится солоноватый запах океана. Весь этот хаос сопроваждается импровизированными лотками, где торгуют любой едой, какую только можно вообразить. Это настолько ошеломляет, что на мгновение я забываю о сегодняшней церемонии.

Покупатели препираются и торгуются с продавцами, споря о справедливости цен. Независимо от того, одеты ли они в роскошную одежду, такую, как мы уже видели в витринах магазинов, или в штаны и туники из простой ткани, каждый пытается выторговать для себя лучшую цену.

Но я здесь ради жратвы.

Мы подходим к первому попавшемуся продуктовому лотку и изучаем ассортимент. Мы оба останавливаемся на пирожках с начинкой из нежных кусочков жареной курицы и картофеля. Тесто такое слоеное и хрустящее, что мне тут же хочется еще один, но с нашей скудной казной и обилием еды, ожидающей во дворце, это кажется слишком неоправданным расточительством.

Что не мешает мне пускать слюни на лапшу в бульоне и жареные на гриле шашлычки из баранины, продающихся в следующих двух киосках.

— Давай, бери. — Кирен кивает на шашлычки, и я сдаюсь, покупая один и обкусывая на ходу мясо со шпажки.

По крайней мере, здесь все восхитительно, соблазнительно дешево.

Я доедаю последний кусочек нежного мяса и бросаю шпажку в ближайшую мусорную корзину.

— Когда я сдохну, похороните меня здесь.

Кирен смеется, хотя знает, что я не шучу.

— Принято.

Он лезет в карман плаща, хмурится и достает свою астролябию.

Я знаю этот взгляд. Головокружительное чувство легкости, которое появилось во мне за последний час, начинает улетучиваться.

— Проигнорируй.

Я не готова к тому, что это приключение закончится.

— Это твой брат. Я не могу. — Он крутит диск призыва, чтобы сбросить его, но тот мгновенно возвращается в исходное положение. Кирен вздыхает. — И, что бы ему ни понадобилось, похоже, это срочно.

В животе все скручивается.

— Наверняка какая-то херня.

— Нам нужно вернуться через потерну на следующей улице, — говорит Кирен, игнорируя мои слова.

Я морщусь. Я не хочу возвращаться и сидеть во дворце, ожидая, как часы отсчитывают время до любой ошибки, которую я могу совершить сегодня вечером — на этот раз, на глазах у всего двора.

— Почему бы тебе не отправиться к нему одному, а я прогуляюсь пешком?

— Арден, я не могу вот так просто оставить тебя здесь одну.

— Почему это? — настаиваю я. — Мне двадцать пять… а это на год больше, чем тебе. К тому же, как ты сам сказал, тут повсюду стража.

Не то чтобы меня это сильно успокаивало. Ощущение того, что за мной наблюдают, змеей ползет по спине даже сейчас.

Но Кирен качает головой.

— Ты в городе впервые.

— Я знаю дорогу. — Я понижаю голос. — Мне будет нужно просто идти, пока не уткнусь во дворец. А дворец виден почти с любой улицы в городе, так что я точно не смогу заблудиться.

Кирен выдерживает мой взгляд, затем тяжело вздыхает. Наклонившись, он возится с чем-то в своем сапоге. Когда он снова выпрямляется, то держит в руке кинжал в ножнах и кожаный ремешок от него.

— Мне это не нужно, — протестую я, когда он пытается всучить его мне. Почему все постоянно пытаются вручить мне ножи?

— Семь кругов ада, еще как нужно. — Он впихивает его мне в руку. — И вернись вовремя, чтобы переодеться к празднованию, иначе твой брат надерет мне задницу.

Я пытаюсь не улыбнуться, но безуспешно.

Он не отвечает на улыбку.

— Серьезно, пообещай.

— Клянусь. Я не заблужусь. И не опоздаю. И не натворю никаких глупостей. — Я рисую крест над сердцем. — Как бы я вообще жила без тебя?

— Опоздай сегодня вечером, и узнаешь, потому что твой брат меня прибьет. — Он делает глубокий вдох, но не поворачивается, чтобы уйти.

Я закатываю глаза.

— Технически, я могла бы приказать тебе уйти без меня.

Он смотрит на меня взглядом, который означает только одно: ну попробуй. Но, качая головой, он почти улыбается.

— Уже злоупотребляешь своим положением. — Он пятится назад, прежде чем добавить: — Миледи.

Он скрывается за углом прежде, чем я успеваю накричать на него.

Тихо проклиная его, я сую кинжал в карман плаща, где лежат мои последние серебряные кроны, и обнаруживаю, что там как минимум вдвое больше денег, чем было, когда мы сюда пришли. Достаточно, чтобы воспользоваться этой проклятой Звездами потерной. Я высыплю их на голову Кирена, как только он уснет сегодня ночью.

Я ныряю обратно в суету Аркады и несколько минут брожу среди шумных прилавков, пытаясь собрать волю в кулак, чтобы подняться по крутым улицам обратно ко дворцу.

Чуть позже я обнаруживаю, что направляюсь к противоположному выходу на грязную, грубо вымощенную булыжником дорогу. На этой стороне Аркады нет стражников, словно в этой части города никому не нужно беспокоиться о ворах или безопасности.

А может, здесь всем просто насрать.

В прокуренном воздухе звенит звук ударов стали. Здесь тесно сгрудившиеся дома и лавки, которые отапливают дровами, а не дорогими нагревательными камнями. Стайка детишек пробегает передо мной, едва не сбив с ног мужчину, тащащего за собой тележку. Самый маленький из них останавливается, чтобы пискнуть извинения, демонстрируя щербатую улыбку, которая заставляет меня улыбнуться в ответ. Повсюду видна причудливая смесь грязного и чистого. Дом, украшенный оконными ящиками с цветами, стоит рядом с замызганной таверной с закопченной трубой. Я иду осторожно, чтобы не угодить в ямы и не споткнуться о расшатанные камни мостовой, но что-то внутри меня расслабляется.

Здесь все выглядит проще, напоминая нашу деревню в Дамалисе, только более оживленную. Никаких магазинов, торгующих новейшими магическими приблудами, никаких позолоченных вывесок и стеклянных витрин, никакого дорогущего кофе или бриллиантовых украшений.

Я нашла настоящую сущность, костяк, этого города.

На полпути я натыкаюсь на бордель: из окон высовываюися мужчины и женщины с накрашенными щеками. Они затянуты в низкие корсеты, бицепсы и сиськи вываливаются наружу, пока они зазывают всех проходящих по улице. Мои щеки, наверно, такие же красные, как и их, потому что девица, которая вряд ли хоть на день старше меня, делает шаг от двери и оглядывает меня с ног до головы. Ее юбки задраны так высоко, что я вижу подвязки, удерживающие чулки.

— Это не твоя улица, голубка, — шепчет она добрым голосом. — Тебе лучше вернуться туда, где твое место.

Я киваю, чувствуя, как в горле встает ком, и направляюсь к первому попавшемуся переулку. Она снова что-то кричит, но я не оборачиваюсь, чтобы проверить, адресовано это мне или потенциальному клиенту.

Я ныряю в узкий переулок, ловя на себе взгляды прохожих. Когда мы встречаемся глазами, они виновато опускают глаза на дорогу. Взглянув на свое новое платье — одно из трех, на которые Бродерик наскреб денег, только Звезды знают откуда — я понимаю, как, должно быть, я выгляжу в их глазах.

Я одета, как леди.

Моя одежда не такая элегантная и дорогая, как у тех, кто прогуливается по главной улице, но это и не рабочие шмотки, как у людей, окружающих меня сейчас. Мне не место здесь, но и во дворце я тоже чужая.

И сейчас я снова чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Ощущение, от которого не избавиться, как от камня в туфле. За спиной отдается эхо отрывистых, но далеких шагов. Они то затихают, то появляются вновь. В одну секунду я уверена, что мне это мерещится. В следующую — мне кажется, что за мной следят.

Я ускоряю шаг, оглядываясь по сторонам и подыскивая подходящее место, чтобы спрятаться, но с таким же успехом я могла бы пытаться расправить крылья в клетке. Мне некуда идти. Стены смыкаются, переулок сужается, а вместе с ним сжимается и моя грудь, пока я не начинаю задыхаться. Я уверена, что вот-вот упаду в обморок, но тут проход впереди слегка изгибается. Опираясь о стену, я делаю еще несколько шатких шагов и выхожу на скрытую площадь.

На открытом воздухе напряжение в груди отпускает до тех пор, пока я не вижу вывеску, свисающую с ближайшего карниза, с надписью «Шестой Дом». Меня пугает не само название, а грубо нарисованные под ним череп и кости. Окна заведения затемнены, как и в лавке по соседству. У лавки нет никакого названия, но есть рисунок сердца, пронзенного ножом. Почему-то такой рекламы оказывается вполне достаточно.

Ужас щекочет мою шею, как дюжина крошечных лапок. Что-то подсказывает мне, что в этих лавках не найти никаких лицензий, выданных орденом Каликса. Никаких документов с печатью в виде чаши, подтверждающих, что магия внутри легальна. Дверь в «Шестой Дом» со стоном приоткрывается, и я обнаруживаю, что бочком пробираюсь к единственной нормальной витрине, которую вижу: витрине книжного магазина, где на подоконниках навалены толстые фолианты в кожаных переплетах.

Когда я вхожу, звенит колокольчик, и я быстро закрываю за собой дверь. Маленький магазинчик настолько захламлен, что я тут же врезаюсь в стол, поднимая в воздух облако пыли. Я придерживаю стол, чуть не роняя на пол книги, сваленные на нем в кучу, когда из какой-то, скрытой в глубине, каморки появляется хорошо одетая женщина.

Ее темные волосы, длиной до линии подбородка, ровно подстрижены и раскачиваются прямо над высоким воротником ее, аккуратно сшитого, шерстяного жакета. Она смотрит на меня и моргает. Ее голубые глаза закрываются и открываются так же медленно, как у сонной кошки.

— Чем я могу быть вам полезна? — вопрос окрашен сомнением, словно она уже знает ответ.

— Я… — Я беру в руки первую попавшуюся книгу. — Просто смотрю.

Ее губы кривятся, но она склоняет голову.

— Разумеется. Художественная литература у восточной стены. — Скука в ее голосе сменяется сомнением, пока она тараторит, перечисляя варианты. Затем она делает паузу, секунду изучает меня и медленно добавляет: — Особенные тексты находятся за отделом поэзии, идти наверх и потом за штору.

Не знаю, что она имеет в виду под «особенные», хотя ее тон дает кое-какое представление. Все на этой площади намекает на запрещенное. Я не хочу знать, что там наверху, но уверена, что это что-то возмутительное, а, возможно, и противозаконное. Я делаю глубокий вдох, проглатывая свою гордость.

— Спасибо, но я просто смотрю.

— Не торопитесь. — Она снова окидывает меня взглядом и исчезает в каморке.

Открыв книгу, которую держу в руках, я с облегчением обнаруживаю, что это всего лишь история Последней Войны. Предисловие обещает честный и точный рассказ с личными историями. Если не думать о том, что ждет наверху, эти книги кажутся относительно невинными, пусть и немного пыльными. Я засовываю книгу обратно на полку и направляюсь в уголок поэзии, старательно игнорируя тяжелую штору, ведущую в неизвестность. Мне нужна всего пара минут, чтобы успокоить нервы, а потом я спущусь по этому кривому переулку и вернусь обратно в Гранд Аркаду.

Я тянусь за томиком сонетов, но руки все еще дрожат, и я чуть не роняю его.

— Мне двадцать пять. Я знаю дорогу. — Я бормочу себе под нос свои собственные слова, сказанные Кирену, и с каждой минутой мне становится все стыднее.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь поставить книгу на место и уйти, над входной дверью опять звенит колокольчик. Я смотрю туда через пустой промежуток на полке, и у меня перехватывает дыхание.

В тусклом свете магазинчика я вижу красный плащ, темный, как кровь.

В дверях стоит Инквизитор.

ГЛАВА 4

Его капюшон опущен, но лицо отвернуто в сторону от меня, открывая лишь жесткую линию подбородка и сильные мускулы слегка загорелой шеи. Густые серебристо-светлые волосы, верхняя часть которых перевязана кожаным шнурком, падают ему на плечи, подчеркивая загорелый, оливковый, оттенок его кожи.

На самом деле, я никогда не видела его лица в Астролатории, но знаю, что это он.

Дело в том, как он держится. В развороте его широких плеч. В том, как он стоит там, с такой небрежной уверенностью, и при этом источает смертельную, почти первобытную угрозу.

Мое тело начинает двигаться раньше, чем мозг успевает что-то осознать: какой-то встроенный инстинкт вопит, приказывая мне прятаться, бежать, спасаться.

Он загораживает входную дверь, поэтому ноги несут меня в противоположном направлении, где я натыкаюсь на лестницу со шторой справа. Ныряю за драпированную ткань и обнаруживаю узкую лестницу, которая выглядит очень узкой из-за хаотично наваленных стопок книг. Я пробую встать на первую ступеньку и вздрагиваю, когда она слегка скрипит под моим весом.

На секунду, показавшуюся мне вечностью, я прирастаю к месту, ожидая, что штора распахнется, Инквизитор схватит меня за волосы и вытащит на мрачную площадь.

Он выследил меня здесь.

Это единственное объяснение. Шаги в переулке. Постоянное ощущение слежки. Тот факт, что весь этот район смердит запретной магией, и все же он здесь. Там же, где и я.

Но он не отдергивает портьеру. Я задерживаю дыхание и слышу тихое бормотание голосов. Я не могу разобрать ни слова из-за шума крови в ушах, но внутри что-то дергается — та невидимая нить снова натягивается — и я знаю, что говорит именно он.

Может быть, он шел за мной, но не увидел, куда я свернула. Может, он спрашивает хозяйку лавки, не видела ли она меня.

Мой взгляд скользит вверх по лестнице. Возможно, там я найду убежище. Или хотя бы то место, что сейчас ближе всего ко мне, учитывая, что между мной и выходом стоит он. Хозяйка никогда не скажет, что я там. Она ни за что не отправит Инквизитора в комнату, полную запрещенных текстов.

Я на цыпочках крадусь по ступенькам, как в детстве, когда хотела увильнуть от работы по дому или уроков. Проскальзываю за штору наверху и замираю: паника отступает ровно настолько, чтобы я наконец уловила обрывки разговора внизу.

До меня доносится низкий голос Инквизитора. Большая часть слов все еще теряется, но кое-какие долетают вверх по лестнице.

— …как обычно.

— Разумеется, милорд. — Ее высокий голос звучит отчетливее, но теперь в нем появилось что-то другое. В нем больше нет насмешливой скуки, скорее что-то осторожное и отработанное. — Как всегда, второй этаж в вашем распоряжении. Я позабочусь о том, чтобы вас не беспокоили.

Сердце чуть не выпрыгивает из груди. Второй этаж. Тот самый этаж, на котором я стою прямо сейчас, окруженная, блядь, теми самыми особенными текстами, на которые она намекала.

Пол вздрагивает, когда его тяжелые ботинки опускаются на первую ступеньку.

Этот звук бьет меня наотмашь, как будто мне на голову вылили ведро ледяной воды. Я разворачиваюсь, лихорадочно ища, где бы спрятаться. Левую часть комнаты заполняет лабиринт плотно забитых стеллажей, а в противоположном углу приютился потертый стол. Пространство здесь организовано еще хуже, чем в магазинчике внизу: книги валяются на полу, втиснуты на полки под немыслимыми углами, сложены в шаткие башни. Некоторые упали и расползлись по полу, как лавина.

И сами книги… Я мельком замечаю их корешки, пока пробираюсь к просвету между высоченными шкафами. От символов, вытисненных на обложках, мурашки бегут по коже. Символы и узоры, которые, кажется, меняются под моим взглядом. Слова на языках, которых я не знаю.

Я чуть не спотыкаюсь о раскрытую книгу и, пытаясь удержать равновесие, замечаю иллюстрацию: гротескно искореженный человек, руки и ноги вывернуты под странными углами, спина выгнута горбом. Это не просто запрещенные книги.

Это опасные книги.

Шаги становятся ближе, и я быстро петляю между стеллажами, втискиваясь в узкую щель между самым дальним шкафом и стеной. Я задеваю полку бедром, и одна из книг падает. Приседая на корточки, я ловлю ее подолом юбки, прежде чем она ударяется о пол. Прижав ее к груди, я подтягиваю юбку дальше за стеллаж и подглядываю в маленькую щель, как раз в тот момент, когда Инквизитор входит внутрь. Он останавливается и оглядывается; на одну короткую, ужасающую секунду я уверена, что он слышит, как колотится мое сердце.

Бросаю взгляд на книгу, которую все еще держу в руках, и подавляю вздох при виде иллюстрации на обложке: ворон, объятый пламенем. Под рисунком по обложке раскинулась пепельно-черная диаграмма: изящная, продуманная и незаконченная. Ее линии пересекаются, но не заканчиваются, а скорее растворяются во тьме.

Павшее созвездие?

То самое, что теперь закрашено черным в шестой нише Королевской Астролатории, как предупреждение о гордыне.

Наши пять семей объединились с генералом Титом против этого Ордена, когда он начал злоупотреблять своей магией. Мы едва не проиграли их силе. Вынужденные перегруппироваться на юге, мы умоляли Звезды помочь нам одолеть их.

И Звезды ответили.

Несмотря на то, что у шестой родословной был доступ к самой глубинной магии в Антаресе, они не получили никаких знамений. Никакого предупреждения. У них не было времени на побег, когда Звезды встали на сторону наших семей против них, и землю сотряс вулкан, тихо возвышавшийся на северной границе их провинции.

Не выжил ни один член шестого ордена, словно Звезды протянули руку и стерли их с лица земли. Когда дым и пепел рассеялись, все население провинции исчезло. Осталась лишь выжженная пустошь. Их созвездие упало с неба, оставив после себя Ночной Шрам — полосу бесконечной тьмы без единой выжившей звезды в этой пустоте.

Книга об этом не должна прятаться в лавке. Она должна была быть уничтожена еще несколько поколений назад. Любому, кого поймают с текстами о павшем созвездии, грозит…

Смерть.

Им грозит смерть.

Язык превращается в наждак и прилипает к небу. Если меня поймают здесь, с этой книгой в руках, меня не спасет никакая благородная кровь. Внезапно то, что я сделала прошлой ночью, кажется мне настоящей ерундой, а сегодняшний ритуал — наименьшей из моих проблем. Мне повезет, если я доживу до заката.

Я вжимаюсь глубже в свое укрытие, не смея дышать и застыв в неудобной позе, от которой мышцы ног горят от напряжения. На лбу выступают капельки пота. Я не могу рисковать и пошевелиться. Если он меня найдет…

Я вижу только нижнюю часть его тела, он шагает вперед и берет книгу из стопки под единственным грязным окном в комнате. Затем он берет еще одну книгу, поворачивается, садится за древний стол, отодвигая лежащие там тома в сторону, и открывает первую книгу.

Он здесь не из-за меня. Он здесь, чтобы… почитать?

Либо этот садистский мудак знает, что я здесь, и просто играет со мной, либо он изучает книгу, полную запретных знаний.

Я могла бы обнаружить себя. Выйти сейчас, прикинуться дурочкой, признаться, что заблудилась, и попросить его о помощи. Но книга в моих руках — это приговор. Скорее всего, даже просто держать ее в руках, уже преступление. К тому же, прошлой ночью я произвела на него не самое лучшее впечатление.

Оставаться в таком положении, сидя на корточках, становится все труднее. В любой момент я могу завалиться набок, как те небрежно брошенные книги, что валяются по всему полу.

Может быть, он проявит милосердие. Смехотворная мысль. Неважно, что сказала веспер прошлой ночью.

Никто не достигает такого ранга благодаря милосердию.

Ноги начинают слабеть, и я сильнее опираюсь о стену. Не имеет значения, почему он здесь. Важно, кто он. Если он читает то, что ему не положено, он убьет меня за то, что я узнала его секрет. Если он выполняет поручение короны, он убьет меня за то, что я держу эту книгу. Для меня все закончится либо тем, что он свернет мне шею здесь на месте, либо потащит меня на допрос, который, скорее всего, закончится публичной казнью.

В любом случае моя семья будет уничтожена. Если их не казнят вместе со мной. Непоколебимый Бродерик. Гордая Исидора. Безрассудный Андри. Преданный Кирен. Все они умрут из-за меня.

Инквизитор снова поднимается и идет прямо к тому стеллажу, за которым я прячусь. Пытаюсь зажмуриться, будто он не сможет увидеть меня, если я не буду видеть его, но глаза отказываются подчиняться.

Он тянется за книгой прямо над моим укрытием, так близко, что его рукав касается дерева всего в паре дюймов от меня. Полки загораживают верхнюю половину его лица, оставляя на виду лишь полные, четко очерченные губы и подбородок с ямочкой.

Он подносит руку ко рту и стягивает перчатку зубами, оставляя ее болтаться в губах. Даже в тусклом свете я вижу, что он носит перчатки не только ради тепла.

Вдоль всей кисти его руки тянется серебристый шрам. Отметины слишком точные, слишком четкие для обычной раны. Линии больше похожи на клеймо или, возможно — мой желудок делает кульбит — они были намеренно вырезаны на его плоти. Это не символ рогатого волка его ордена, не метка его права по рождению, это ноктиметрия. И это совершенно незнакомый мне узор. Может, это заклинание силы, предназначенное только для ордена Мариус? Другие ордены не вырезают магию на своей коже, но у военных все может быть иначе.

Капля пота стекает мне в глаз. Глаз жжет. Я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука. Каждая секунда тянется, как час.

Инквизитор проводит покрытой шрамами рукой по полке, его пальцы скользят по корешкам одной книги за другой, пока, наконец, не останавливаются. Темный кожаный переплет, кажется, поглощает свет. Он вытаскивает книгу так решительно, что я успеваю заметить лишь две тисненые буквы, когда он ее переворачивает.

S и C.

Книга раскрывается в его руках, и он перелистывает несколько страниц. Он проводит указательным пальцем по абзацу. Его губы беззвучно шевелятся во время чтения, а потом он захлопывает ее с глухим ударом, который отдается эхом в моем сердце.

А затем он прячет ее под свой красный плащ.

Он снова натягивает перчатку, скрывая этот пугающий шрам. В груди немного отпускает, но вдруг он замирает. Его голова слегка наклоняется, открывая вид на четко очерченный, выразительный нос с небольшой горбинкой. Его ноздри раздуваются, как у хищника, почуявшего добычу, и я забываю, как дышать.

Но затем он разворачивается и уходит прочь, отодвигая штору и тяжело топая вниз по лестнице. Внизу звенит дверной колокольчик, но я остаюсь парализованной.

Я отсчитываю тридцать ударов сердца, потом шестьдесят, потом сто. Онемевшие ноги колет тысячами иголок, но я не шевелюсь. Дыхание сбивается от перенапряжения, но я продолжаю ждать.

Мое тело оказывается слабее силы воли, и я заваливаюсь вперед; книга с глухим стуком падает на дубовый пол и раскрывается. Я даже не пытаюсь ее поднять.

Я практически скатываюсь по ступенькам. Ноги слишком онемели, чтобы слушаться. Мне приходится дважды хвататься за стену, чтобы не полететь по лестнице вниз головой.

Готовясь к ловушке, я выглядываю из-за второй шторы и обнаруживаю, что магазинчик пуст. Хозяйки нигде не видно, и в ее отсутствии есть что-то, что заставляет меня нервничать еще больше. Я вылетаю через парадную дверь, не заботясь о том, заметит ли кто-нибудь, как я выхожу. Я просто надеюсь, что он ушел.

Я несусь по переулку, уже не пугаясь узкого прохода и его теней. Останавливаюсь на повороте и прижимаюсь телом к грубому кирпичу. Сделав такой глубокий вдох, что обжигает легкие, я выглядываю из-за угла в поисках хоть малейшего намека на красный плащ.

Но Инквизитор исчез.

Заставляя себя идти вперед, я считаю шаги, и с каждым из них пульс бьется все быстрее. Небо над головой потускнело до серого оттенка, предвещая бурю. Наверное, еще одно, блядь, знамение. Холод проникает в вены, когда я добираюсь до выхода из переулка и меня касаются первые снежинки.

Понятия не имею, который сейчас час. Не могу вспомнить, куда я поворачивала раньше, направо или налево. Прикусив губу, я рискую и иду налево. Через пару кварталов понимаю, что выбрала неверное направление, нет никаких признаков того борделя.

Я уже собираюсь повернуть назад, как вдруг за моей спиной с грохотом распахивается дверь и оттуда вываливается мужчина. От его грязной, мятой одежды исходит кислая вонь. Пошатываясь, он плетется ко мне.

— Ну-ну, — заплетающимся языком тянет он, его глаза загораются интересом. — Посмотри-ка, что Звезды подкинули мне на порог.

Я уворачиваюсь от него, ускоряя шаг, но делать это становится все сложнее, так как на неровной булыжной мостовой начинает скапливаться снег.

— Ты какая-то неприветливая, — кричит он мне вслед, его пьяная неповоротливость немного отступает. — Я просто хочу поговорить.

Прибавив ходу, я оглядываюсь через плечо и вижу, что он твердо стоит на ногах. Это уловка. Он вообще не пьян. Моя рука скользит в карман плаща, нащупывая кинжал, который дал мне Кирен. Я колеблюсь, взвешиваю варианты и сворачиваю на следующую улицу с указателем.

Только для того, чтобы уткнуться в осыпающуюся кирпичную стену со стоящей под водосточной трубой гниющей бочкой. Нет ни одного окна, расположенного достаточно низко, чтобы до него дотянуться. Это тупик.

— Так-то лучше, — говорит мужчина, вставая у меня за спиной и окончательно отбрасывая притворство. В его взгляде появляется расчетливая жесткость, и я уже жалею, что не вышла из-за книжного стеллажа и не взмолилась перед Инквизитором о пощаде. — Есть только одна причина, по которой человек вашей… породы… утруждает себя тем, чтобы приползти в нашу часть города.

К горлу подкатывает кислота, но я сглатываю, качая головой.

— Я заблудилась, но, кажется, вижу улицу, которую пропустила. Если вы меня извините…

Я осмеливаюсь сделать шаг в сторону. Он зеркалит мое движение.

— Заблудилась? — он смеется, подходя ближе. От него больше не несет кислым вином. Даже его одежда выглядит чище. Как будто это вообще другой человек. — Ты не первая леди, которая сбегает из своей тюрьмы на холме в поисках развлечений.

Он протягивает руку, и я отшатываюсь, но он лишь наматывает прядь моих волос между большим и указательным пальцами.

— Не трогай меня, — хрипло шепчу я.

— Нервная, да? — его взгляд опускается на простой серебряный медальон у меня на шее. — Может, мы сможем договориться.

— Он ничего не стоит, — слишком поспешно говорю я. В его глазах вспыхивает интерес. — Это олово. Наружный слой серебра почти стерся. Видишь? — я переворачиваю его, чтобы показать заднюю сторону, где покрытие истерлось настолько, что обнажило неблагородный металл под ним. — Застежка еле держится. Я даже не ношу в нем портрет.

Все это правда, за исключением того, что он не бесполезен. По крайней мере, для меня. Моя мать носила его почти двадцать лет. Это был подарок моего отца на день их свадьбы. Раньше там был его портрет, но он выпал. Это самая ценная вещь, которая у меня есть.

— Раз он ничего не стоит, то ты не будешь против с ним расстаться. Считай это пожертвованием в местную экономику. — Он картинно взмахивает рукой вдоль своей груди.

— Я сказала «нет».

Он цокает языком.

— А я говорю «да».

Я отступаю назад. Моя рука снова машинально тянется к карману и лежащему в нем кинжалу. Но мужчина не наступает. Вместо этого его пальцы взмахивают в воздухе, словно он дирижирует симфонией. Мне требуется секунда, чтобы понять, что он чертит узор. Сначала ничего не происходит, но затем воздух начинает мерцать, на мгновение завораживая меня.

Будто подхваченный порывом ветра, медальон приподнимается на моей груди. Ослабленная застежка распахивается, кулон парит между нами и затем падает в его раскрытую ладонь.

Я настолько ошарашена, что не могу пошевелиться. Это определенно запрещенная магия.

— Моя искренняя благодарность. — Он отвешивает мне издевательский полупоклон. — Было приятно иметь с тобой дело, миледи.

Эта насмешка нарушает сковавший меня шок. Пальцы крепко сжимаются на кинжале. Я вытаскиваю его из ножен еще до того, как он успевает повернуться. Сделав выпад, я обхватываю его сзади рукой и вонзаю кончик лезвия в неловко низкое место.

Вор замирает, только его голова опускается, чтобы посмотреть на кинжал, приставленный к его херу.

— Давай попробуем еще раз, — шиплю я. — Ты, наверное, думаешь, что крупнее и сильнее меня. Наверно, прикидываешь, сделаю ли я это на самом деле.

— Интересная техника ведения переговоров, — цедит он сквозь зубы, не отрывая взгляда от своего причиндала. — Держу пари, что ты этого не сделаешь.

— Хочешь пари? — я прижимаю плоскую сторону лезвия к его яйцам, и он взвизгивает. Вытягиваю вторую руку ладонью вверх. — Вот мое встречное предложение. Что-то ценное в обмен на что-то ценное. Ты возвращаешь медальон моей матери, и, возможно, однажды у тебя еще будут дети.

Он начинает тяжело дышать, но осмеливается покачать головой.

— Ты блефуешь.

Я вдавливаю нож еще на долю дюйма — ровно настолько, чтобы доказать серьезность своих намерений.

— Ты когда-нибудь кастрировал свинью? А я да. Хочешь, продемонстрирую?

На мгновение мы застываем. Теперь непонятно, кто из нас хищник, а кто добыча. Затем медленно — словно от этого зависит его жизнь — он разжимает кулак. Медальон падает в мою подставленную ладонь, все еще теплый от его хватки.

— Было приятно иметь с тобой дело. — Выплевываю я ему в лицо его же слова и отступаю назад, держа лезвие направленным на него.

Он резко поворачивается ко мне; легкий оскал кривит его губы, когда он прищуривается, глядя на кинжал. Я делаю выпад в его сторону. Но он отскакивает назад, и нож рассекает лишь воздух. Его рука перехватывает мое запястье, выкручивая его до тех пор, пока кости не начинают протестовать.

— Я не свинья.

— А так и не скажешь, — выдавливаю я.

Слова звучат так же натянуто, как сустав, который он заломил. Мое сердце колотится так сильно, что, того и гляди, сломает ребра.

Он сжимает хватку, и я скулю.

— Зато ты сука, — бормочет он, — Так что будь послушным песиком и брось свои игрушки.

Это единственное разумное решение. И в то же время это самое тупое, блядь, что можно сделать. Но у меня нет выбора. Я разжимаю оба кулака: кинжал и медальон со звоном падают на камень. Он даже не смотрит на них и не отпускает меня. В его глазах вспыхивает тьма. Мужчина резко притягивает меня к себе, тяжело дыша прямо в лицо. Я бьюсь в его захвате, с криком целясь коленом ему в пах, но он швыряет меня на землю так, будто я тряпичная кукла.

— Никчемная безделушка. — Он наступает на медальон, сминая его каблуком ботинка. Затем наклоняется и поднимает кинжал. С пугающей ловкостью перекидывает его из руки в руку. — Почти такая же никчемная, как и ты.

Злоба на его лице заставляет меня отползти назад, горло перехватывает и мне трудно дышать. Ладони скребут по скользкому камню. Я смутно осознаю, что вокруг грязь, песок и снег, все это отступает на задний план, уступая место инстинктам. Кровь стучит в висках, а глаза лихорадочно мечутся в поисках выхода.

Под моей рукой сдвигается булыжник, и я поддеваю его пальцами. Он поддается с противным хлюпаньем крошева и грязи. Я швыряю его в вора.

И промахиваюсь.

Он предостерегающе машет кинжалом.

— Прекрати сопротивляться. Ты уже проиграла.

Хер там плавал. Мои пальцы ощупывают землю в поисках еще одного расшатанного камня.

Он подбрасывает кинжал еще раз, рукоять аккуратно ложится ему в ладонь, и он замахивается для удара. Я не отвожу взгляд. Я не доставлю ему, блядь, такого удовольствия. На нас падает тень, длинная и темная, несмотря на послеполуденное солнце, едва заметное поверх крыш.

Проблеск надежды прорывается сквозь мой жалобный животный ужас, когда вор поворачивается к новоприбывшему, давая мне окно возможностей. Я цепляюсь за него, перекатываясь и отталкиваясь от земли. Ноги путаются в юбке, и я спотыкаюсь. В последнюю секунду я бросаюсь в сторону, падая сбоку от него и незнакомца.

Из моей груди вырывается рыдание, я скручиваю плечи в защитную позу, а руки поднимаю вверх, прикрывая голову.

— И что тут у нас?

Мое сердце узнает этот низкий, хриплый голос и замирает.

— Инквизитор. — Вор обращается к нему так, словно читает молитву, а я задаюсь вопросом, кого из нас он пришел спасать.

Я прищуриваюсь и успеваю заметить, что мой нападающий пятится к тупику, а его лицо стремительно бледнеет.

— Она заблудилась, — говорит он. Его глаза лихорадочно бегают, как у загнанного в ловушку зверя.

Теперь от хищника не осталось и следа.

Инквизитор шагает к нему со смертоносным спокойствием. Его красный плащ шевелится от порыва ветра, поднимаясь, словно бурлящий поток крови. Из-за широких плеч выглядывают два длинных меча. Спрятанные, но на расстоянии вытянутой руки.

Он откидывает капюшон, обнажая ту красоту, о которой предостерегают старинные легенды. Ослепительную, жестокую и созданную для мести. Зимне-синие глаза, слегка серые и грозовые, словно небо над головой, посажены над высокими скулами, острыми, как клинки у него за спиной. У него длинный прямой нос, если не считать легкой горбинки, говорящей о том, что его не раз ломали. И эти полные губы…

— И ты предлагал свою помощь? — холодно бросает Инквизитор, указывая на кинжал в руке вора, и тот роняет его на землю.

— Милорд. — Голос вора срывается, и он продолжает пятиться, словно боится оказаться даже в пределах досягаемости тени Инквизитора. — Это недоразумение. Если вы дадите мне минутку, я могу все объяснить…

— Вы ранены, леди Икарос? — не отрывая от вора взгляда, Инквизитор прерывает вопросом его мольбы.

— Ик-кар-рос, — заикается вор. Его глаза расширяются, когда до него доходит смысл, и он начинает трястись. Он падает на колени. — Умоляю. Я не знал, кто она такая.

Взгляд Инквизитора слегка смягчается, но голос остается стальным:

— Ты правда думаешь, что значение имеет только ее титул?

Вор понимает все в то же мгновение, что и я. Инквизитора смягчило не милосердие, а осознание. Как будто он убедился, что человек перед ним это мразь, и теперь точно знает, что с ним делать.

Инквизитор возвышается над вором, который теперь просто воет и заламывает руки. Мужчина наклоняется вперед, тянясь к сапогам Инквизитора, а воздух вокруг него начинает мерцать. Точно так же, как тогда, когда он спер мой медальон.

— Берегись! — предупреждение срывается с моего языка, когда спина вора неестественно выгибается.

Инквизитор делает шаг назад, и на его лицо как будто опускается каменная маска. Это странное сочетание равнодушия и отвращения, которые, кажется, уравновешивают друг друга, уступая место… скуке.

Возможно, если бы это он был покрыт царапинами и синяками, в порванном платье, ему было бы не так похер. Но для меня это что-то новое, даже если не брать в расчет мою уязвленную гордость. Когда тело вора сжимается, меня охватывает ужас. Прямо, как на рисунке в той запретной книге, кости ломаются и трансформируются с влажным, скрежещущим звуком, от которого мой желудок делает кувырок. Сквозь всю его съеживающуюся фигуру прорастает грязный, бурый мех, нос вытягивается в заостренную морду, а под ним пробиваются жесткие усы. Одежда кучей опадает на землю, и там, где секунду назад на коленях умолял человек, теперь сидит крыса.

Какое-то мгновение я не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть. Я с трудом соображаю.

— Отличный выбор, — сухо замечает Инквизитор, словно во всем этом нет ни капли, блядь, странного. — Тебе идет.

Крыса бросается мне под ноги. Крошечные когти скребут по мокрым, расшатанным камням, когда она несется вглубь переулка. Она карабкается по стенке дождевой бочки, устремляясь к водосточной трубе. Она сейчас сбежит. Крик вырывается из моего горла, когда боковым зрением я замечаю размытое движение.

Кинжал летит так быстро, что я не успеваю его разглядеть, он вонзается в цель с влажным хлюпаньем, пригвоздив крысу к деревянному боку бочки. Из пасти существа вырывается тонкий писк, звучащий как-то до жути по-человечески, а затем его крошечное тельце обмякает.

Я трясу головой, словно могу заставить свой мозг быстрее переварить все это.

— Он… он…

Инквизитор подходит к бочке и вытаскивает кинжал. Тело грызуна падает на камни, его кровь стекает по обветренному дереву. Схватив край своего плаща, он начисто вытирает лезвие о ткань, прежде чем вернуть его в какое-то невидимое место под ним. Должно быть, там он прячет все свои контрабандные книги и смертоносное оружие.

— Он нарушил закон. — Его голос звучит твердо, не оставляя места для споров. — Подобная магия карается смертью.

Он обрушивает на меня всю тяжесть своего ледяного взгляда, словно бросая вызов: посмею ли я усомниться в его авторитете и действиях?

Я кусаю губу, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. Мне не жаль, что вор мертв, особенно учитывая, что он собирался меня убить. Но у меня есть добрая дюжина вопросов о том, что я только что увидела. И все они меркнут по сравнению с теми вопросами, что у меня есть к самому Инквизитору.

Почему здесь? А как же вся та запретная магия, что творится на той укромной площади, где мы только что были? Почему он не наказал тех людей?

Возможно, у него нашлось бы этому объяснение, но тогда мне пришлось бы объяснять, откуда я знаю об этих местах. А я не могу сделать этого, не спалившись, а значит, никогда не узнаю того, что хочу выяснить больше всего: Почему Инквизитор был в той книжном магазинчике? Зачем он забрал с собой ту книгу? Где она сейчас?

Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. На его перчатке брызги крови. Но я все равно принимаю ее, не сводя взгляд с его лица в поисках признаков того, знает ли он, где я была и чем занималась. Прищурившись, он окидывает меня взглядом, как будто тоже имеет ко мне вопросы.

— Вы удивительно спокойны.

Я моргаю.

— Откуда вам знать?

— Прошлой ночью я увидел достаточно. — Он рывком отрывает меня от земли с той же точностью, с которой вытаскивал кинжал из мертвой крысы. — Вы не производите на меня впечатление кого-то, кто всегда сильный и молчаливый.

А вы не производите впечатление человека, читающего запрещенные книги. Я проглатываю колкость и морщусь, глядя на свои сбитые ладони. Кровотечение почти остановилось, но в открытые раны забился песок и грязь.

— Выдался тяжелый денек.

Он берет меня за руки, разглядывая их и хмурясь.

— По крайней мере, сегодня вечером вас ждет нечто особенное.

Из меня вырывается смех, отвлекая его от осмотра. Мы встречаемся взглядами. Его глаза широко распахнуты от удивления. Вблизи его радужки окаймлены серебром, поблескивающим, как звездный свет. На одну опасную секунду я себя теряю.

— Что тут смешного? — спрашивает он, и я с грохотом возвращаюсь в реальность.

— Я подумала, что вы шутите. — Я высвобождаю руки из его хватки.

Но он продолжает пялиться на меня.

— Разве вы не с нетерпением ожидаете Инициацию?

После прошлой ночи и сегодняшнего дня?

Ни капельки, блядь.

Все, чего я хочу — это вернуться домой, в Дамалис.

— Просто нервничаю. — В этот момент я уже сама начинаю верить в свою ложь.

— Поэтому вы попытались с ним драться? — спрашивает он. — Лучше было бы бежать.

— Он забрал медальон моей матери. — Я стараюсь говорить тихо, чтобы голос не сорвался в его присутствии.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Стоило. — Я сглатываю подступивший к горлу ком.

Наклонившись, подбираю медальон с земли. Он раздавлен и не подлежит восстановлению: дешевое олово не пережило того, как по нему потоптались.

Мужчина склоняет голову набок, изучая меня с другого ракурса. Но когда он заговаривает, в его голос возвращается холод.

— Король не оценит манерной театральности.

На моих щеках расцветает жар.

— Я учту это.

— Не надо учитывать, — говорит он низким голосом, подходя так близко, что я чувствую запах кожи вперемешку с чем-то теплым и дымным. — Ведите себя подобающе.

Каким-то образом он превращает этот приказ в одно слово. Предупреждение, предназначенное только мне.

Вести себя также подобающе, как он? Шныряя по книжным лавкам в подворотнях? Я стискиваю зубы и отряхиваю грязными руками такую же грязную юбку.

— Мне пора идти.

— Вам нужно показаться целителю. — Он кивает в сторону улицы. — Я провожу вас во дворец.

Идти всю дорогу в сопровождении мрачного осуждения? Лучше бы я попытала счастья с вором.

— А как же он? — я киваю через плечо в сторону бочки. — Разве вы не должны сообщить его семье или…

Слова замирают на моих губах, когда я оглядываюсь через плечо и обнаруживаю, что вор снова в человеческом обличье, а на каменной мостовой уже лужа крови. Его спина разорвана и наружу торчат осколки белого позвоночника, как будто рана трансформировалась вместе с ним. Моя рука взлетает ко рту в попытке удержать сегодняшний обед в желудке.

— Он мертв. — Инквизитор пожимает плечами. — У таких людей нет семей.

— У всех людей есть семьи, — тихо говорю я.

Мне плевать, что он мертв. Только не после того, что он собирался со мной сделать. Но никто — ни мать, ни друг, ни ребенок — не заслуживает того, чтобы оставаться в ожидании возвращения кого-то близкого.

Тень затуманивает проницательные глаза Инквизитора, но она исчезает в одно мгновение, как туча, набежавшая на луну.

— Вы не можете позаботиться обо всех, Арден.

Меня пронзает удивление от того, что он помнит мое имя, но я подавляю это чувство.

— Мне предстоит долгий путь обратно во дворец. Благодарю за помощь.

Но он берет меня за локоть.

— Понятия не имею, почему вы забрались так далеко от… цивилизации…

Говорит человек, находящийся от цивилизации так же далеко, как и я.

— …но вы больше не покинете территорию дворца без сопровождения.

— А я этого и не делала, у меня был сопровождающий, — фыркаю я, вырываясь.

Он удивленно вскинул брови.

— И что же с ним случилось? — он насмешливо оглядывается по сторонам. — Не представляю, почему вы здесь одна, но я поговорю с вашим братом…

— Может быть, потом, вы меня отшлепаете?

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их проглотить. Семь кругов ада… почему я не могу держать себя в руках рядом с этим мужчиной?

Он просто смотрит на меня. Не произнося ни слова, он только задерживает взгляд на моих губах. Учитывая его жестокость, я не думаю, что он джентльмен.

— Возможно, если бы я счел это эффективным, я бы так и поступил, — сухо отвечает он, картинно указывая рукой на улицу. — Идемте, леди Икарос? Вам нужно привести себя в порядок. Король Офелиан жаждет с вами познакомиться.

Окей, не джентльмен. Естественно. Но упоминание короля — как кинжал мне в грудь. Значит, Инквизитор доложил ему о том, что он увидел во время моего Прошения. Я вздергиваю подбородок и осмеливаюсь задержать на нем взгляд.

— Полагаю, об этом вы ему тоже доложите.

А еще, вероятно, моему брату, который наорет на Кирена, и тот больше не спустит с меня глаз, пока мы благополучно не вернемся в Дамалис. Но взгляд Инквизитора скользит по мне сверху вниз, оставляя за собой огненный след. Он останавливается на порванном подоле моего платья, из-под которого выглядывают свежеободранные ботинки.

— Это моя работа. — Он даже не моргает. — Мы не можем допустить, чтобы на улицах убивали аристократов. Мне пришлось бы разгребать вдвое больше дерьма.

— Что ж, не хотелось бы доставлять вам лишние хлопоты.

Смотря перед собой самым испепеляющим взглядом, на какой я только способна, я шагаю вперед, останавливаясь лишь для того, чтобы бросить покореженный медальон в уличную тележку с мусором. Я не решаюсь оглянуться на то кровавое дерьмо, которое осталось позади. Прошлой ночью я выпустила на волю птицу. Сегодня на моих глазах умер человек. Вот тебе и прогулка по городу. Скорей бы уже эта Инициация закончилась. Даже здешние булочки не удержат меня в этой клетке.

Инквизитор догоняет меня в два широких шага и хмуро взирает сверху вниз со своего пьедестала самоправедности.

— Пожалуй, за вами я просто присмотрю сам.

А затем он делает шаг назад, приводя свою угрозу в исполнение.

ГЛАВА 5

Пальцы Исидоры методично и умело перебирают мои волосы. Хотя, наткнувшись на колтун, она дергает сильнее, чем необходимо.

— Прости, — слишком приторно произносит она, когда я морщусь.

— Я не хотела испортить платье.

С тех пор как я вернулась сегодня днем в порванной одежде, я извинилась уже раз десять. Мне вообще похер на это платье, но я не могу перестать думать о медальоне. Исидора даже не заметила его пропажи.

Моя семья купилась на мою байку о том, что на обратном пути из Гранд Аркады я поскользнулась на льду. Исидора так и не приняла мои извинения за испорченный новый наряд, видимо, она планировала его украсть, когда мы будем возвращаться домой.

— Я знаю, что это вышло случайно, — говорит она, втыкая шпильку в мои волосы с такой силой, что чуть не протыкает мне череп.

Да уж, она совсем не злится.

Если бы она знала правду, то простила бы меня. Я это знаю. Но рассказать кому-либо из них о случившемся — значит рассказать, где я была сегодня днем и с кем. Сказать, что я заблудилась и оказалась в сомнительном районе города? Такое может случиться с каждым, но если я проболтаюсь, у Кирена будут неприятности. Свернула не туда и отбивалась от грабителя? Это определенно разозлит Бродерика еще сильнее. Сказать им, что меня спас Инквизитор? Как-то стремно. Возможно, даже унизительно. Особенно после того, как он проводил меня до дворца, словно потерявшегося ребенка. Но то, что произошло в том книжном магазинчике, заставляет меня держать рот на замке.

У Инквизитора есть тайна.

А может, его положение позволяет ему читать о запрещенной магии. Если я сболтну лишнего, это вызовет вопросы, на которые я не смогу ответить, а у меня накопилось предостаточно и своих.

Так что я позволяю Исидоре беситься из-за платья. И неважно, что дома такой вычурный наряд ей некуда надеть. Большая часть нашего гардероба заношена до дыр. Мы так редко покупаем новые вещи, что я не могу винить ее за то, что она мечтает их иметь.

— Когда вернемся домой, можешь забрать мое сегодняшнее платье.

Сомневаюсь, что когда-нибудь найду повод его надеть еще раз. Ежегодный праздник Урожая, который мы устраиваем для деревни — самое близкое к официальному приему мероприятие, на котором я бываю, а это платье для него слишком роскошно.

Несмотря на это, Исидора мгновенно оживляется.

— Только, если ты не против.

Но ее взгляд скользит к мерцающему платью, лежащему на моей кровати, и задерживается на нем, как на морковке, подвешенной перед носом.

— У других семей, наверное, целые отряды служанок. — Исидора вздыхает, закрепляя очередной локон. На этот раз обошлось без черепно-мозговой травмы. — Леди Каррера…

— Мы и сами прекрасно справляемся, — обрываю я ее. Потому что, в конце концов, нам придется и дальше справляться без прислуги, нравится это моей сестре или нет.

Она слегка фыркает и начинает вплетать в мои волосы серебряные ленты, создавая иллюзию богатства, такую же хрупкую, как паутина, которая держится только до тех пор, пока до нее кто-то не дотронется.

— Помнишь, как нас причесывала мама? — голос Исидоры затихает, словно она перенеслась в прошлое. — Чтобы мы сидели, не двигаясь, ей приходилось рассказывать нам сказки.

— Да.

Это воспоминание ноет, как ушибленная кость, эта та боль, с которой учишься жить, но которая, кажется, никогда не проходит до конца. В иные дни я даже не могу вспомнить мамино лицо или ее смех. Ее нет уже так давно, что я помню в основном то, какой она ощущалась. Она была мягкой и терпеливой. Не разрывающейся между обязанностями, как это вечно делаю я. Не пытающейся быть одновременно сестрой, прислугой и кем-то, заменяющим родителя.

— Хотела бы я вспомнить ее сказки, — тихо произносит Исидора.

Я тоже.

Она откашливается и делает шаг назад.

— Готово.

И в один миг ностальгия заканчивается, уступая место привычному зову долга.

Сестра собирает платье в охапку, пока я сбрасываю халат. Она суетится вокруг моих волос, помогая натянуть платье через голову, и недовольно цокает языком, когда я зацепляюсь за шпильку. Шелк и шифон шелестят по коже, она тянет и подгоняет бретельки и застежки, заставляя их подчиняться себе. Каждый раз, когда я тянусь помочь, она бьет меня по рукам. Я сдаюсь и позволяю ей обращаться со мной, как с куклой.

Наконец она отступает и ее глаза блестят.

— Арден, посмотри.

Я поворачиваюсь к зеркалу и замираю, увидев незнакомку, смотрящую оттуда на меня.

Ее скулы кажутся выше, а веснушки, усыпающие переносицу, смягчены пудрой, отчего они больше похожи на золотые крапинки, чем на ненавистную мне россыпь точек. Она элегантна, она из тех, чье место во дворце, а не в грязных полях.

Свет играет на серебряных лентах в моих темных волосах, заставляя их мерцать, как пойманный звездный свет. А платье…

Я уже сомневаюсь, стоит ли отдавать его Исидоре. Когда я примеряла его в Дамалисе, то ничего не почувствовала. Теперь я понимаю, почему сестра настояла, чтобы я выбрала именно его. Платье цвета лунного света, оно без рукавов и каждый его дюйм, начиная от глубокого выреза до самого низа струящейся юбки, расшит крошечными золотыми кристаллами. Раньше я не обратила на это внимания, но теперь вижу, что драгоценные камни складываются в созвездия, тонкая дань уважения Звездам, которые сегодня ночью окажут мне честь.

— Я выгляжу…

— Прекрасно, — заканчивает за меня Исидора. — Мама бы тобой гордилась.

От ее слов у меня в горле встает ком. В последнее время я редко смотрелась в зеркало. Слишком много других вещей требуют внимания, слишком много обязанностей, которым плевать, как я выгляжу и во что одета. Но сегодня, только на этот вечер, я — девушка в красивом платье, у которой впереди вся жизнь.

И которая чудесным образом не сдохла сегодня в подворотне.

Может быть, мне стоило это отпраздновать.

Исидора накидывает мне на плечи длинную, до самого пола, мантию и застегивает ее золотую цепочку у меня на ключицах.

— Ты выглядишь так, будто здесь твое место. — Это признание звучит так тихо, словно это секрет.

Но я знаю, что это ложь.

Я никогда не буду здесь своей, независимо от нашей фамилии.

— Мы опаздываем. — Исидора быстро моргает, но одна слезинка все же скатывается по щеке. Она смахивает ее. — Мальчики ждут.

Когда мы идем по коридору, наши туфли не издают почти никаких звуков на дорогих дворцовых коврах. Из гостиной доносятся голоса, приглушенные толстой дубовой дверью, но даже сквозь нее я слышу, как тараторит Андри, прерываемый каждые несколько секунд ровным тоном Бродерика или теплым любопытством Кирена.

Когда мы входим, все трое замолкают.

У Бродерика отвисает челюсть, на его лице сменяются удивление, гордость и какое-то чувство защиты, которое отдается щемящей болью прямо у меня в груди.

— Что ж, — наконец медленно выдавливает он, — Пожалуй, мне все-таки придется взять свой меч.

— Меч? — я моргаю. Мой брат в жизни не носил оружия. — У тебя даже нет меча.

— Тогда одолжу у Кирена. — Его лицо снова светлеет, и он расплывается в дразнящей улыбке. — Чтобы отбиваться от всех потенциальных женихов. Они будут кружить вокруг вас двоих, как стервятники. Возможно, Андри придется мне помочь.

Андреас стонет и сползает на стуле.

— Выглядите нормально. Для тех, кому приходится таскать платья.

— Поосторожней, а то от такой лести мы зазнаемся, — сухо произношу я.

Кирен молчит, но он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к Исидоре. В его глазах читается что-то нежное, голодное и безнадежное. В этом нет ничего нового, но впервые ее щеки розовеют, словно она действительно это заметила.

Бродерик переводит взгляд с него на нее, и его улыбка сменяется хмурой гримасой.

Я быстро встаю перед ней.

— Мы можем идти? Чем раньше мы выйдем, тем скорее все это закончится.

Бродерик переводит свой хмурый взгляд на меня.

— Перестань вести себя так, будто идешь на эшафот. — Он встает и разглаживает складки на своем шерстяном форменном мундире. — Получить право по рождению — это привилегия, а не наказание. Не всем посчастливилось унаследовать магию. Верно, Кирен?

Кирен вздрагивает от этой колкостив его адрес, но быстро берет себя в руки.

— Конечно.

На мгновение я слишком ошарашена столь явным пренебрежением. Придя в себя, я тянусь к руке Кирена, хотя бы для того, чтобы заверить его, что он по-прежнему часть нашей семьи, но Бродерик вмешивается.

— Думаю, будет лучше, если я сам сопровожу вас, — говорит он мне, но его слова адресованы нашему названому брату. — В присутствии дворцовой стражи и ордена Мариус нам не понадобится охрана. У Кирена сегодня выходной. — Бродерик кивает Андри и Исидоре. — Нам пора. Нам четверым предстоит представлять Дамалис.

Исидора, опустив голову, проскальзывает мимо и спешит в коридор. Андри ворчит про дурацкие приемы и следует за ней. Но я не могу заставить свои ноги сдвинуться с места. Я смотрю на Кирена, пытаясь подобрать правильные слова, но Бродерик встает между нами и снова предлагает мне руку.

— Мы опоздаем.

Кирен выдавливает улыбку.

— Удачи.

— Ей не нужна удача. — Бродерик смотрит прямо перед собой, увлекая меня в коридор. — Она Икарос.

Я не решаюсь оглянуться на моего лучшего друга, но как только мы заворачиваем за угол, бью Бродерика по плечу.

— Как ты мог так с ним обойтись? Он наш брат.

— Он наш подопечный, — поправляет он меня, понижая голос, когда впереди показываются наши брат и сестра. — И он должен помнить свое место.

— Свое место? — повторяю я. — Не будь мудаком.

Но Бродерик игнорирует мой упрек.

— Как давно это происходит между ними?

— Ничего не происходит. — Но у меня звенит в ушах.

Это тревожный сигнал, предупреждающий, что нужно разрядить обстановку. Только я не уверена, как это сделать.

— Этот взгляд был далек от «ничего». — Бродерик качает головой. Желвак дергается у него на скуле. — Как ты могла скрывать это от меня?

— Я ничего от тебя не скрывала.

По мере приближения к бальному залу до нас доносятся смех и приглушенные разговоры. Мы уже почти на месте. Как только мы войдем внутрь, он слишком отвлечется, чтобы думать об этом, а у меня появится время придумать оправдание для Кирена.

Но Бродерик останавливается, глядя прямо перед собой.

— Может и нет, но ты подозревала.

— У меня есть глаза, в отличие от некоторых, — шиплю я, радуясь, когда на этот раз бледнеет именно он. — Тебе не о чем беспокоиться.

Бродерик наконец поворачивается; его брови сходятся на переносице.

— Конечно, я беспокоюсь. — Его тон застревает где-то между печалью и яростью. — Кто-то из нас должен.

Эти слова высасывают из меня весь воздух, лишая дара речи. Как он может так думать? Как он может вести себя так, будто задрав ноги, я валялась в гостиной, пока он делал все остальное? Никто не спрашивал, чего хочу я. Я не выбирала родиться в ордене Икарос. Не то чтобы я горела страстью к урожаю, погодным условиям или скоту.

— И что это должно означать? Это потому, что ты считаешь, будто я отношусь к своему праву по рождению, как к наказанию? — мой голос срывается от нарастающего внутри гнева.

— Да, потому что так оно и есть, — твердо отвечает он. — Твое право по рождению — это ответственность.

Наконец я понимаю, что слышала в его голосе мгновение назад. Не гнев. Не печаль. Обиду и горечь. Дело вообще не во мне. Ну, не только во мне. Но это не я выбрала ответственность вместо любви. Я сглатываю, стараясь удержаться от ответной резкости. Я не хочу усугублять ситуацию.

— Пожалуй, Кирену пора присоединиться к новобранцам, как и другим сиротам, — добавляет он.

Мир сдвигается со своей оси, колени дрожат, когда я пытаюсь удержаться на ногах.

— Ты бы не стал…

Бродерик отворачивается от меня.

— Мы не можем позволить себе такой брак.

Позволить себе? И внезапно я понимаю, как он все это просчитал.

— Точно так же, как мы ничего не можем себе позволить? Как не можем позволить себе пить кофе, который сами выращиваем? Как ты не можешь позволить себе жениться на девушке, которую любишь? — я хочу уйти от него, но позади нас появляются люди, и я уверена, что устроить сцену мы тоже не можем себе позволить. — Ты собираешься продать нас первому же богатому аристократу, который нас купит?

— Я бы никогда не заставил тебя пойти на такую жертву.

Пиздеж.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Да нет, просто ты у нас такой ебучий мученик.

— А ты не понимаешь. Такова цена власти, — отрывисто произносит он. — Разве мы не везунчики?

Он сгибает локоть и подставляет мне. Я вяло беру его под руку. В голове все плывет от правды, пока он ведет нас навстречу нашей судьбе. Я настолько погружена в свои мысли, что почти не замечаю стражников у дверей. Бродерик проводит нас через широкую арку в бальный зал, и я ахаю: мои тревоги на мгновение сменяются благоговением.

Парадный зал дворца открывается перед нами, как шкатулка с драгоценностями: каждая поверхность задумана и сделана так, чтобы напоминать простым смертным об их месте в иерархии. Над длинным столом, возвышающимся на помосте в дальнем конце комнаты, с расписного потолка свисают хрустальные люстры. Сияющий дубовый пол под ними уставлен круглыми столиками, накрытыми переливающимися кружевными скатертями. Большинство столов уже заняты аристократами и их семьями, за исключением одного, на котором красуется шестиярусный торт. По ярусу для каждого ордена покровителей, каждый из них украшен в соответствии с их созвездием. И один для короля, властвующего над всеми. Наш ярус находится в самом низу. Позже, когда все это наконец закончится, будет праздник и, что важнее всего для меня, десерт.

Исидора ждет нас слева, неподалеку, придерживая младшего брата за воротник.

— Наконец-то. Вы двое копались целую вечность. Я еле оттащила Андри от этого торта.

— Можно мне хотя бы попробовать вино? — умоляет Андри. — Исидора же попробовала кофе.

Мы все его игнорируем.

После ритуала будут выпивка и танцы. Скорее всего, и того и другого будет в избытке, так как первое всегда ведет ко второму. Пока же слуга провожает нас на наши места. В центре нашего стола стоит любопытная смесь канделябра и скульптуры: золото отлито в форме пегаса. Его мерцающие свечи расставлены на разной высоте, так что язычки пламени складываются в форму созвездия Икарос.

Наш стол расположен достаточно близко к королевскому помосту, чтобы подчеркнуть значимость моей родословной, но достаточно далеко, так, что я смогу избежать взгляда короля. Достаточно хреново уже то, что Инквизитор рассказал ему о моем ритуале. Если же он упомянул о том, что произошло сегодня днем…

Сидя на своем месте, Исидора прихорашивается, буквально вибрируя от удовольствия от сегодняшнего тщательно отрежессированного танца: кто где сидит, кто с кем говорит, кого обслуживают первым.

— Мы сидим ближе, чем половина ордена Каликса.

— Потому что мы здесь с посвящаемой из рода покровителей, — напоминает ей Бродерик. — Если бы пригласили кого-то из наших кузенов, они бы тоже сидели в самом конце.

Исидора кривит губы, словно случайно откусила что-то кислое.

— Пригласили только нас, а каждый другой орден…

— Может купить себе приглашения. — Бродерик осмеливается взглянуть на меня. — Власть стоит дорого.

Очевидно, наша ссора еще не закончена. Я сопротивляюсь желанию наорать на него, но с трудом. Значит, вот ради чего весь этот вечер, по его мнению? Ради всех их? Чтобы я заняла свое место в какой-то безжалостной пищевой цепочке? Неудивительно, что они всучили мне нож в первую же, блядь, ночь.

Я окидываю взглядом остальной зал в поисках доказательств его правоты. Здесь по меньшей мере дюжина столов, сияющих скульптурами в виде чаши ордена Каликса. Больше всего в зале. Учитывая, что контроль над всеми продаваемыми товарами, наделенными магией, делает их богаче почти всех остальных орденов вместе взятых, это вполне логично. Орден Велезонта на втором месте, их почти вдвое меньше, благодаря контролю над всеми потернами. Орден Леонтии представлен скромнее, но они редко выпендриваются, даже если именно они сохраняют нам жизнь. И, кроме нашего, больше ни один стол не может похвастаться пегасом. Мы здесь одни. Но есть еще одно заметное отсутствие.

— А как же орден Мариуса?

— У них есть дела поважнее. — Бродерик пожимает плечами. — Уверен, король счел более приоритетной защиту нашего побережья, к тому же в этом году у них всего один посвящаемый.

— У воинов есть занятия поважнее, чем жениться и ходить на чаепития, — встревает Андри, который пытается дотянуться до вина.

Например, следить за людьми в переполненных городах.

Исидора закатывает глаза и перехватывает его запястье.

— Даже не думай об этом, — предупреждает она его, — И кто тебе сказал, что женатые люди устраивают чаепития?

Он хлопает глазами, глядя на нее.

— Я спросил Кирена, с чего кому-то вообще хочется обзаводиться женой, а он ответил, что взрослым такое нравится: играть в семью, устраивать чаепития.

Мы с Исидорой обе давим смешок, и даже у Бродерика дергается уголок рта. Мой старший брат встречается со мной взглядом, вздыхает и качает головой с таким знакомым, заговорщицким видом, что напряжение в моих плечах спадает. Раньше он был расстроен, но в конце концов прислушается к голосу разума. На самом деле, он бы никогда не отправил Кирена. И не стал бы заставлять Исидору, Андри или меня вступать в брак по расчету. Ему просто страшно. Мне тоже. Но мы есть друг у друга, и этого должно быть достаточно.

Исидора отодвигает вино от Андри от греха подальше, наливает себе бокал и предлагает его нашему старшему брату.

Но Бродерик встает.

— Пока нет. Мне нужно представить Арден королю.

— Что тебе нужно сделать? — выпаливаю я.

Так вот что имел в виду Инквизитор, когда сказал, что король Офелиан жаждет со мной познакомиться?

Я не ожидала, что это произойдет так буквально или так скоро. С другой стороны, о церемониальном жертвоприношении меня тоже никто не предупреждал. Все вокруг просто, блядь, полны сюрпризов.

— Ты здесь по его приглашению, — напоминает Бродерик.

— Значит, он уже знает, кто я.

Я не могу предстать перед королем, особенно когда мой брат рядом. Инквизитор ясно дал понять, что рассказал королю о том, что произошло на моем Прошении, и если Бродерик узнает, что я натворила… Я еще не позволяла себе задуматься о последствиях. О том, что иногда Звезды пропускают поколение.

— Давай не будем тратить его время.

— Если она не пойдет, пойду я. — Исидора оживляется.

Ее взгляд метнулся к королевскому помосту. Голод вернулся. Моя сестра достаточно красива, чтобы очаровать короля, но ей придется с боем пробиваться сквозь всех аристократов, надеющихся привлечь его внимание.

— Нет. Только я и Арден, — отрезает Бродерик, сокрушая ее надежды. — Это она получает право по рождению.

— Пусть пойдет Исидора, — настаиваю я.

Буду ли я бессовестно поддерживать затею сестры, лишь бы спасти свою задницу? Видимо, да. С другой стороны, если меня там не будет, король может с тем же успехом сказать что-нибудь и Бродерику.

— Я бы могла представиться сама, — предлагает Исидора. — Не хочу показаться невежливой.

— Ты подождешь до окончания Инициации, как все остальные, — говорит Бродерик.

Я цепляюсь за эту идею.

— Может, нам всем стоит подождать.

Они оба меня игнорируют.

Бродерик многозначительно смотрит на нашу сестру.

— И перестань смотреть на него так, будто он трофей, который нужно завоевать.

Она ахает:

— Я и не…

— Именно так ты и смотришь.

Я наблюдаю за их перепалкой со странной отстраненностью, которая появляется только тогда, когда ты абсолютно и бесповоротно обречен. Моя сестра хочет выйти замуж за короля. Мой брат хочет сохранить наше достоинство. Андри хочет попробовать вино. А я хочу залезть под стол и сидеть там, пока нас всех не поглотит пустота.

Предвижу много разочарований в нашем совместном будущем.

— Нам стоит поторопиться, — произносит Бродерик. — Скоро подадут первое блюдо.

Я неохотно отодвигаю стул. Должен же быть какой-то выход.

— А что, если я просто помашу ему рукой? Он наверняка видит меня отсюда.

Взгляд моего брата мог бы заморозить стекло.

— Арден.

Вот тебе и перемирие. Отказ приведет к очередной ссоре, а я не могу так рисковать. Только не сейчас, когда речь идет о судьбе Кирена.

— Ладно. Веди.

Это ведь всего лишь мои собственные похороны.

Я следую за Бродериком сквозь лабиринт аккуратно расставленных столов, напевая себе под нос похоронный марш.

По мере нашего приближения стол королевской семьи взирает на нас со своего подиума, задрапированного шелком. В Антаресе мы можем владеть магией, но реальная власть в этом зале покоится на плечах человека, сидящего в центре. До этого я видела лишь художественные портреты короля Офелиана, которые рассылают вместе с королевскими бюллетенями. Вживую он выглядит моложе. На картинах его изображают с проницательными глазами и резкими, рублеными чертами лица, но в реальности его темно-коричневые щеки круглые, как у младенца. Он смеется над какой-то шуткой, и в его непринужденной улыбке есть что-то почти мальчишеское.

Это зрелище немного унимает тревогу, грызущую мой желудок. Он не выглядит опасным. Возможно, поэтому по правую руку от него сидит его мать, словно она не совсем готова доверить корону двадцатишестилетнему парню. Ее дочь и супруг принцессы сидят слева от нее, на их шеях висят гроздья драгоценностей, а одежда щедро украшена еще большим количеством сверкающих камней. Почти все остальные места заняты несколькими советниками и дальними родственниками короля, за исключением пустующего кресла слева от короля.

Я чуть не спотыкаюсь о собственные юбки, когда на помост поднимается Инквизитор, облаченный в парадную форму алого цвета. Скроенный по фигуре мундир застегивается высоко под горло на золотые застежки. На груди вышит скалящийся рогатый волк. Кожаные краги уступили место белым перчаткам, а вместо парных мечей на боку висит лишь одна сабля.

— Почему здесь он? — спрашиваю я, не подумав.

Нахмурив брови, Бродерик прослеживает мой взгляд.

— Место по левую руку от короля это почетное место. — Он вздыхает. — Не слышал, что Инквизитор вернулся с Затерянного Континента.

Мои глаза расширяются, когда кусочки головоломки складываются воедино, открывая то, что я должна была понять с самого начала. За вчерашним ритуалом не стал бы наблюдать кто попало. Мало кто добровольно отправляется без магии в дикие земли по ту сторону Баронского моря. А тех, кто оттуда возвращается, и того меньше. Мне на ум приходит только один человек, который мог бы делать это регулярно. А многие ли рискнут изучать запрещенные тексты? Только тот, кто находится полностью вне досягаемости закона.

Мой желудок скручивается в тугой узел. Если он настолько важен, что сидит рядом с королем…

— Как его фамилия?

— Мариус, — отвечает Бродерик, подтверждая мои худшие опасения.

Мой взгляд возвращается к Инквизитору. Я смотрю, как он сухо кланяется, прежде чем занять свободное место рядом с королем. Он не просто какой-то там аристократ, дослужившийся до этого чина. Не просто какой-то там Инквизитор.

Он Инквизитор Мариус.

Покровитель самого безжалостного ордена в Антаресе, мой спаситель и, по совместительству, заноза в моей заднице. Кто там говорил, что мужики не могут делать несколько дел одновременно? Эта информация вдребезги разбивает любую теплящуюся надежду на то, что он промолчал о нашей дневной встрече. Орден Мариуса живет с мечом, с беспощадной жестокостью искореняя любую нелицензированную магию в королевстве. Где-то на задворках сознания я снова слышу тот тошнотворный влажный звук, который издал его кинжал, пронзив звериное тело вора. Неудивительно, что он ненавидит меня за то, что я отпустила того осцена. Таким людям, как он, нужно не просто владеть магией — им нужно контролировать ее, особенно тех, у кого есть к ней доступ.

— Но Инквизиторы не женятся. — Мое замешательство берет верх и начинает выплескиваться наружу. — Он не может быть покровителем. У него не будет наследника.

По крайней мере, законного.

Бродерик кивает:

— Поверить не могу, что он остался Инквизитором после смерти своей семьи. Его кузены, наверное, в восторге, но что за человек приносит в жертву право по рождению своей родословной, лишь бы удержать в руках больше власти?

Покровители подчиняются королю, но долг Инквизитора это божественное призвание самих Звезд: наставлять тех, кто сбился с пути, и отбраковывать тех, кто уже потерян.

— Откуда ты его знаешь? — спрашивает Бродерик, возвращая мое внимание к себе.

— Эм, да ниоткуда. Не особо-то и знаю.

Достаточно ли оказаться вместе в двух смертельно опасных ситуациях, чтобы считать, что ты знаешь человека? Особенно если все, что касается Инквизитора, включая его фамилию, вызывает больше вопросов, чем дает ответов? Однозначно нет.

— Он присутствовал на моей церемонии Прошения.

Бродерик секунду изучает меня взглядом, но не начинает допытываться.

А вот я, напротив, не могу остановиться.

— Он всегда такой самовлюбленный мудак?

— Полагаю, это издержки статуса самого молодого покровителя ордена. — Бродерик с отвращением качает головой.

— Я думала, что ты самый молодой? — моргаю я, глядя на него.

— Я самый последний, — поправляет он. — Инквизитор стал покровителем ордена два года назад, всего через год после того, как получил свое право по рождению. Скорее всего, придя к власти, он знал лишь половину магии своего ордена.

Мои глаза расширяются. Большинство новых посвященных тратят весь первый год только на то, чтобы научиться владеть базовой магией.

— А теперь он сидит по левую руку от короля, — говорю я.

Мне понятно раздражение Бродерика. Он заканчивал свое обучение в спешке, пока наш отец умирал.

— Без наследников, — бормочет Бродерик, будто это оскорбление, и с отвращением качает головой. — Наверняка втирает королю очередную чушь о захвате Затерянного Континента.

И, на минуточку, он делает это на ужине в честь последних пятисот лет мира.

— Не станем же мы на самом деле вторгаться в…

Но Бродерик шикает на меня, когда мы подходим к главному столу.

Мы не единственная семья, стремящаяся засвидетельствовать королю свое почтение, поэтому нам приходится ждать в очереди из впечатлительных молодых аристократов и чересчур восторженных родителей. Наверное, если бы король потребовал доставить в его спальню в полночь любого из них, их родители притащили бы их перевязанными подарочными бантами.

Очередь движется медленно. Каждый занимает столько королевского времени, сколько король ему позволяет.

— Нельзя просто поклониться, выпятить губы, поцеловать его в жопу и свалить в туман? — ворчу я себе под нос.

— Это их шанс произвести впечатление. Твой шанс, — шепчет Бродерик с таким видом, будто делится коммерческой тайной. — Правильное впечатление может повлиять на всю твою оставшуюся жизнь.

Для этого уже немного поздновато. Подозреваю, что точно так же может повлиять и неправильное впечатление.

Бродерик откашливается, когда мы продвигаемся на несколько шагов вперед.

— Насчет того, что было раньше. Мне не стоило…

— Да, не стоило.

Мне не нужны его извинения. Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты не можешь заставить Кирена присоединиться к ордену Мариуса. Его место с нами. Он наша семья.

У Бродерика на скуле дергается желвак.

— Я никогда не позволю ему жениться на Исидоре, — тихо говорит он. И поднимает руку, когда я хочу возразить. — Не только ради нее. Ради него самого. Исидора…

Ему не нужно объяснять, почему из этого, скорее всего, ничего бы не вышло. Я делаю глубокий вдох и киваю.

— Кирен тоже это знает. Он никогда не предпринимал никаких шагов. Он даже со мной о ней никогда не говорил. Тебе правда не о чем беспокоиться.

Бродерик не выглядит убежденным, но молча продолжает продвигаться вперед.

Когда мы доходим до начала очереди, Бродерик низко кланяется и берет меня за руку.

— Ваше Величество. Разрешите представить вам мою старшую сестру? Для нас большая честь, что вы пригласили нас получить ее право по рождению перед Вечным Троном.

Я читала книги покороче, чем эта его речь. Но я заставляю себя сделать реверанс, который мать заставляла учить меня до своей смерти. Прямая спина, голова наклонена под нужным углом, одна нога за другой в изящном движении, от которого мое шелковое платье разливается вокруг меня, словно рябь на воде.

Когда я выпрямляюсь, король улыбается мне во весь рот.

— Та самая леди Икарос, о которой я так наслышан? — говорит он, и я краснею.

Даже его голос звучит молодо, в нем все еще проскальзывает беззаботный юмор человека, который не до конца осознает масштабы своей власти. Он бросает взгляд на Инквизитора, и тот кивает в знак подтверждения. Ублюдок.

— Значит, это вы та единственная, кто потерял мою птицу.

Потеряла? Он разве не знает, почему вообще там была эта птица?

Члены королевской семьи не проходят церемонию Прошения/Мольбу. Они с самого рождения уже связаны со Звездами.

Рука Бродерика сжимает мою так сильно, что становится больно. Все вокруг нас замолкают. Никто не оборачивается, но я знаю, что все подслушивают. Кажется, прислушиваются даже те, кто сидит за соседними столиками. С таким же успехом Инквизитор мог бы пригвоздить меня к столу кинжалом.

— О чем именно… — Произносит шепотом Бродерик сквозь едва шевелящиеся губы, — Он говорит?

Куда делось то самое «ритуал — это не проверка»? Потому что я, блядь, чувствую себя так, словно с треском его провалила. Я нервно натягиваю на лицо улыбку и встречаюсь взглядом с королем. За его смехом кроется что-то более темное, от чего у меня чуть не подкашиваются колени.

— Вы ошибаетесь, Ваше Величество. Я спасла вашу птицу.

Я не могу удержаться и смотрю на Инквизитора. Сегодня он не прячется под капюшоном, но выражение его лица настолько нечитаемо, как будто он в маске.

— От меня ожидали, что я убью ее.

Веселье короля только усиливается.

— Тогда, полагаю, я буду у вас в долгу… если мы когда-нибудь найдем это создание.

Надеюсь, они его никогда не найдут. Я сглатываю и склоняю голову, стараясь удержать рот на замке.

— Мы всегда можем поймать другую, — произносит Инквизитор мрачным голосом, от которого по моей шее пробегает дрожь.

Король Офелиан сияет, глядя на самого опасного человека в этом зале. Сейчас он похож на маленького ребенка, который собирается погладить бешеную собаку.

Мой взгляд возвращается к Инквизитору. Он совсем ненамного старше короля, но держится с бдительностью воина. Даже сейчас кажется, что Инквизитор готовится к схватке. Король же, напротив, выглядит так, будто никогда в жизни не видел боя. В его сияющих глазах есть что-то настолько наивное, что я не могу сдержаться.

— Простите мне мою дерзость, но на вашем месте я была бы осторожнее со своим следующим питомцем.

Предупреждение само срывается с моих губ.

— И впрямь. — Его лицо озаряется, будто я выдала очередную шутку, и он почти смеется, но вовремя берет себя в руки. — С нетерпением жду возможности посетить ваш ритуал сегодня вечером, леди Икарос. И еще раз спасибо за то, что спасли мою птицу.

Он склоняет голову, давая понять, что разговор окончен.

Бродерик стремительно уводит меня прочь. Он все еще до боли крепко сжимает мою руку. За нашей спиной со стороны королевского стола раздается смех, и мои щеки вспыхивают еще сильнее. Мы проходим мимо первого стола аристократов; они наклоняются друг к другу, перешептываясь вполголоса. Но глаза каждого из них прикованы ко мне. То же самое происходит у следующего стола, и у того, что за ним. Похоже, церемонии Прошения не такие уж и приватные. И вообще, все это не про ответственность. И не про то прочее дерьмо, которое они тут схавали, оправдывая эту церемонию обмена жестокости на власть.

Я вздергиваю подбородок и смотрю прямо перед собой, пытаясь игнорировать шепотки. Какая-то часть меня хочет просто убраться из этого бального зала, послать на хер сегодняшний ритуал и послать их всех, а особенно Инквизитора.

За последние несколько поколений магия нашей семьи настолько ослабла, что, честно говоря, в поле я делаю для снабжения королевства едой больше, чем мой брат со своей ноктиметрией.

Я держу голову высоко поднятой, отказываясь смотреть на кого-либо из них. Для короля все это было лишь игрой, и почему бы и нет? Легко сидеть на троне и приносить в жертву то, что, как ты утверждаешь, любишь, когда весь мир из кожи вон лезет, чтобы дать тебе все, что пожелаешь. Что значит одна мертвая птица, когда можно поймать другую?

Бродерик оттаскивает меня подальше от толпы, а затем наклоняется и тихо, но резко бросает:

— Ты ее отпустила? У церемонии Прошения всего одна задача, и ты с ней не справилась?

До сих пор я не позволяла себе верить, что Бродерик знал о жертвоприношении и, уж тем более, о том, что он сам тоже совершил его. Я пялюсь на брата, боясь, что больше никогда не смогу смотреть на него по-прежнему. Качаю головой, вглядываясь в его лицо.

— Зачем убивать кого-то только потому, что в твоих руках нож?

— Чтобы доказать, что ты умеешь подчиняться приказам, Арден! — он щиплет переносицу, словно у него начинается мигрень.

Наверное, так оно и есть. Обычно причиной его головной боли являемся мы с братом и сестрой.

— Мне сказали сделать то, что должно.

Возможно, наши инструкции различались. Может, все это просто огромное недоразумение.

— Убийство птицы не показало бы Звездам, что я готова к своей магии.

Лицо Бродерика смягчается.

— Иногда приходится делать неприятные вещи ради всеобщего блага.

— Ты ведь действительно принес жертву, да? — тихо спрашиваю я, не уверенная, что хочу услышать его ответ.

Он делает глубокий вдох.

— Да, Арден. — Его взгляд окидывает зал. — Мы все это сделали. Никто не хочет разгневать Звезды.

Мне требуется секунда, чтобы понять: печаль в его голосе вызвана не тем, что он совершил. Она из-за меня. Из-за моего провала.

Мои нервы натягиваются еще сильнее: мы оба молчим, пока, наконец, не возвращаемся к своему столу, но за нашей спиной продолжает тянуться шлейф шепотков.

— Что ты сказала королю Офелиану? — спрашивает Исидора, когда я сажусь.

Бродерик обрывает ее одним резким взглядом.

Подают первое блюдо — изысканные композиции из чего-то, что я не могу опознать. Краем сознания я замечаю, как Андри застонал, а Исидора отчитывает его. Но мои мысли витают далеко отсюда, кружа где-то вдали, как та птица в ночном небе. Наконец, когда я заставляю себя вернуться в настоящее, заставляю себя улыбнуться, заставляю себя есть, несмотря на тошноту в животе, я не могу удержаться от взгляда на королевский стол и вижу, что сам король и его гости беспечно пируют, будто все это в порядке вещей. Все, кроме одного человека.

Инквизитор Мариус наблюдает за мной.

ГЛАВА 6

Новости разлетаются быстро, но сплетни еще быстрее, и ужин, съеденный два часа назад, теперь переворачивается у меня в желудке. Я сглатываю подступившую желчь, улавливая обрывки разговоров, пока мы ждем, когда нас проводят в тронный зал.

Каждый посвящаемый говорит обо мне. О том, что я отпустила свою жертву. Что отказалась проходить церемонию Прошения. О том, что я считаю себя лучше всех остальных.

Сбившись в небольшие кучки и прикрыв рты ладонями, они перешептываются и бросают на меня такие взгляды, будто у меня вот-вот вырастут крылья, и я упорхну.

Я уже в шаге от того, чтобы попробовать это сделать, когда появляется веспер в белой мантии, расшитой королевским созвездием. Он прочищает горло.

— Прошу внимания.

Разговоры стихают, все посвящаемые поворачиваются к нему. Я просто благодарна за минутную передышку.

— Вы можете приготовиться. — Он сцепляет руки в замок и ждет.

Я делаю глубокий вдох и тянусь к золотым звездам на плечах. Нажимаю на них, цепь на груди ослабевает, позволяя сбросить изящную накидку. Прохладный воздух касается голой кожи на спине и щекочет обнаженные руки. Без дополнительного слоя ткани вырез платья кажется еще глубже, а длинные разрезы на мерцающей юбке открывают ноги.

Ближайшая ко мне девушка скидывает меховой жакет. Под ним оказывается укороченный топ, плотно облегающий грудь, но оставляющий живот голым. Стоящий рядом с ней парень раздевается до просторной жилетки. По сути, она состоит из двух кусков ткани, стянутых кожаным шнурком, выставляя напоказ жилистые руки и рельефные кубики пресса.

Остальные посвящаемые тоже раздеваются, сбрасывая плащи и куртки, чтобы обнажить побольше плоти, на которой Звезды выжгут свою метку.

Я обхватываю себя руками за плечи, гадая, где на мне Звезды оставят свое клеймо. Если вообще оставят.

— Когда двери откроются, выстройтесь в одну линию по направлению к колодцу в центре. Пожалуйста, ждите, пока не назовут ваше имя. — Он оттарабанивает инструкции. Мои ровесники ловят каждое его слово, но я слушаю лишь вполуха.

Стой здесь. Иди туда. Поклонись этому. Пусти кровь вот туда. И не забудь улыбнуться. От всей этой показухи аж зубы сводит.

Когда он наконец затыкается, стоящая рядом девушка шепчет:

— Ты правда отпустила свою жертву?

Если бы она не держалась на расстоянии, словно мой бунт мог оказаться заразным, я бы даже впечатлилась тем, что она осмелилась спросить.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Нет, я научила ее танцевать.

Она отодвигается еще дальше, сморщив нос. Несколько других придвигаются ближе к ней, подстегнутые ее бравадой, и я стискиваю зубы.

Двери распахиваются, спасая меня от их любопытства. Мы заходим внутрь с театральной медлительностью. Я плетусь почти в самом хвосте, и когда, наконец, оказываюсь внутри, понимаю, почему все это заняло столько времени.

Здесь время словно остановилось века назад.

Вечный Трон доминирует над залом. Высеченный из обсидиана, он вздымается зубчатыми, угловатыми линиями с постамента у дальней стены. Весь постамент это физическое воплощение созвездия из черных звезд. В его поверхность, должно быть, вплетены мили ноктиметрических узоров. Каждая линия вытравлена и залита мерцающей смолой, которая словно светится в темном зале. Этот трон и эта комната — самая старая часть дворца, единственное, что уцелело в Последней Войне. Все остальное вокруг было отстроено заново.

Здесь нет ни оштукатуренных стен, ни полов из полированного мрамора. Но пространство не выглядит пустым, как та комната на вершине Королевской Астролатории, и, к счастью, нас не ждет никакая жертвенная птица. Единственное подношение, которое мы сделаем сегодня ночью — это капля нашей крови в дар Звездам.

Куполообразный потолок взмывает на немыслимую высоту, стекло настолько прозрачное, что его можно было бы принять за открытое небо, если бы не поразительно тонкое покрытие из медной фольги. Над нами раскинулась ночь, созвездия окружают черную пустоту Ночного Шрама. Каждая звезда горит так ярко, словно они тоже собрались здесь, чтобы наблюдать. Прямо как зрители-аристократы, сидящие на почтительном расстоянии позади трона в галерее, огибающей его с обеих сторон.

Люди, отчаянно желавшие верить, что их власть тоже может быть вечной, пролили во имя обладания этим троном слишком много крови. Клянусь, я слышу их: призраки тысячелетий взывают ко мне, кричат, отчаянно пытаясь быть услышанными. Но я заставляю себя следовать за процессией и занять свое место.

Веспер начинает распевать молитву, и я опускаю взгляд в пол. В камне вырезаны глубокие желоба, образующие лабиринт связанных узоров, которые повторяют очертания каждого созвездия покровителей. Я ищу пегаса ордена Икароса с его широко раскинутыми в вечном полете крыльями. Но вместо него натыкаюсь на остатки другой пары крыльев. Как и везде, их вытравленные линии залиты строительным раствором в качестве предупреждения.

Павшее созвездие.

Внезапно, я как будто снова очутилась в том книжном магазинчике. Ком в горле сжимается так, что становится трудно дышать. Скорей бы уже все это закончилось.

Я ищу глазами свою семью среди многоярусных рядов зрителей. Андри встал коленями на стул и вытянул шею, чтобы лучше видеть. Сестра придерживает его за тунику одной рукой, чтобы он не свалился. Андри машет мне, улыбаясь до ушей, и я машу в ответ, радуясь, что хотя бы одному человеку плевать на то, что обо мне все шепчутся. Потому что, судя по напряженной позе Бродерика, он-то это заметил и ему далеко не плевать.

Сидящая рядом с ним женщина наклоняется ближе. Ее рука касается его предплечья, пока она что-то шепчет ему на ухо. Она красива какой-то расчетливой красотой: каштановые волосы уложены в идеальные локоны, платье намекает на все, но ничего не открывает, а драгоценностей достаточно, чтобы предположить, что она соответствует единственному критерию моего брата для будущей жены.

Орден Велезонта? Орден Каликса? Отсюда я не могу разобрать. Но то, как она держится, это ее небрежное собственничество в прикосновении, заставляет мое сердце екнуть, а потом тут же рухнуть в пятки.

Еще одна жертва во имя ответственности.

Гнетущее чувство только усиливается, когда двери тронного зала снова открываются, и входят Инквизитор Мариус и король в сопровождении отряда гвардейцев в черной парадной форме. Его рыцари занимают свои позиции перед выходом. Раз уж здесь присутствуют королевская семья и большая часть знати, рыцари явно пришли не просто поглазеть. Они здесь для охраны.

Инквизитор сканирует послушников тем же холодным, оценивающим взглядом, что и в переулке. Когда его глаза встречаются с моими, взгляд задерживается на мне на мгновение дольше, чем на остальных. Затем он занимает место у главных дверей, заложив руки за спину, и следит за тем, как король Офелиан направляется к трону.

За ним следует веспер из Астролатории, неся кроваво-красную подушечку с богато украшенной шкатулкой, стоящей на ней.

Король останавливается перед троном, и в зале повисает тишина.

— Пятьсот лет назад, — начинает он, и его голос разносится по залу, — Наши предки встали перед выбором: покориться тьме, грозившей поглотить наш мир, или вместе дать ей отпор.

Некоторые аристократы ерзают на своих местах. Кое-кто из старшего поколения бормочет что-то друг другу. Многие бросают взгляды на зачерненную метку павшего созвездия, словно она уродливым пятном запачкала пол.

— Они выбрали единство, — продолжает король. — Пять родословных объединились с моей, чтобы положить конец кровопролитию. Эти Пять стояли здесь после того, как пролилась последняя капля крови. Эти Пять поклялись, что подобное никогда больше не повторится. И эти пять родословных — ваших родословных — доверили моей семье вести нас в новую эру, где магия даровалась не по воле слепой удачи или случая, а тем, кто был ее достоин. Тем, кто был готов взять на себя ответственность управлять ею во благо всего Антареса.

В горле клокочет смешок, но я подавляю его. И пятьсот лет спустя мы выдаем лицензии на магию любому, у кого счет в банке достаточно «большой». Мы заключаем браки, чтобы выведывать секреты других орденов и обеспечивать благосостояние собственных семей. Мы сплетничаем друг у друга за спиной. Не очень-то похоже на тот сплоченный фронт, который он тут расписывает.

Полагаю, «втайне мы все друг друга ненавидим, но притворяемся союзниками ради политической выгоды» звучит не столь воодушевляюще.

— Сегодня ночью, — говорит король, обводя нас взглядом, — Вы приобщаетесь к этому священному союзу. Сегодня ночью вы делаете первый шаг к тому, чтобы разделить великую ответственность по защите нашего королевства. Сегодня ночью вы становитесь стражами будущего Антареса.

Ноги ноют, пока его речь тянется и тянется. Ремешки туфель впиваются в кожу. Я осторожно переминаюсь с ноги на ногу, пока он бубнит про долг и будущее, пытаясь ослабить давление на сведенные пальцы.

Наконец он закругляется, слава Звездам, и кивает весперу. Она делает шаг вперед, склонив голову, и поднимает подушечку, поднося шкатулку ближе к нему. Король запускает в нее руку и достает вчерашний кинжал. Его усыпанная драгоценными камнями рукоять поблескивает в свете звезд.

Драматичным жестом он вскидывает нож и провозглашает:

— Выйдите вперед и примите свое право по рождению.

Обычно эта часть проходит быстро. По крайней мере, у Бродерика так и было, четыре года назад в Дамалисе. Сама церемония была короткой и по существу. Скучный нож и крошечная чаша на алтаре. Хорошо, что сегодня вся эта помпезность и размах дают людям повод поглазеть на что-то еще, кроме меня.

Бродерик безропотно принял свою метку, и мы отпраздновали это тортом, который в тот же день испекла Исидора. Что-то подсказывает мне, что моя собственная Инициация не будет такой простой, раз уж сегодня целая очередь посвящаемых ждет своего часа, чтобы выйти вперед и принести подношение Звездам.

Но я это переживу, и через несколько дней мы вернемся в Дамалис, где меня ни разу не грабили и не пытались убить, Где нет нужды в мрачных вояках, а люди слишком заняты, чтобы забивать себе голову запрещенными книгами.

Распорядитель называет первое имя: Люсьен Каррера. Выпятив грудь, он шагает вперед, всем своим видом излучая уверенность человека, который ни разу в жизни не усомнился в своем месте в этом мире. Его семья наверняка оплатила первое место в очереди, чтобы доказать его значимость. Он подходит к колодцу, берет церемониальный кинжал и без колебаний прокалывает себе палец.

Одинокая капля крови падает в чашу.

На секунду повисает тишина: все затаили дыхание. Ничего не происходит. Словно Звезды отказываются отвечать. Словно магия застряла. По залу прокатывается шепоток, и даже мою грудь сдавливает от напряжения.

Но затем серебристый свет проносится по желобам в полу, устремляясь по ним, как вода, нашедшая свое русло. Зал оглашается вздохами облегчения, когда над нашими головами звезды созвездия гидры разгораются так ярко, что почти ослепляют. Люсьен ахает и отшатывается на шаг, словно от удара. Его рука прижимается к запястью. Я подаюсь вперед, затаив дыхание.

Когда он поднимает запястье, на нем мерцает его метка — миниатюрная гидра, вырезанная на коже линиями сияющего света. Магия еще свежая, она все еще укореняется, но на наших глазах свет тускнеет, превращаясь в серебристый шрам, как свидетельство, что он член ордена Велезонта.

Взрываются аплодисменты, и я вздрагиваю от испуга, перед лицом настоящей магии совсем забыв о зрителях. Люсьен ухмыляется и возвращается в наш строй с еще большим гонором, чем раньше.

Продолжают называть имена. Каждый ритуал проходит по одному и тому же сценарию: кровь, свет, созвездие, разная степень гримас боли, а затем — метка, разнятся только места ее появления. Звезды клеймят девушку по имени Эллена на задней стороне шеи. Символ скрыт под волосами, пока она не приподнимает их, чтобы показать всем очертания чаши. Тот, самый первый, посвящаемый с церемонии Прошения, получает свою на ладони — символ львицы беззвучно рычит каждый раз, когда он ее сгибает. Единственная посвящаемая из ордена Мариуса получает свою на верхней части бедра. Один из рыцарей громко присвистывает под общие аплодисменты. Я не могу удержаться, чтобы не стрельнуть глазами в сторону Инквизитора и посмотреть на его реакцию. Но он лишь угрюмо пялится прямо перед собой, словно само пребывание здесь является для него тяжкой повинностью.

К седьмому посвящаемому мое былое благоговение улетучивается. К десятому я уже активно борюсь с зевотой. Мистическая церемония превращается в рутину. Даже вздохи зрителей становятся более дежурными. Несколько престарелых аристократов и вовсе задремали, уронив подбородки на грудь и приоткрыв рты. Я пересчитываю оставшихся послушников — пять, четыре… Похоже, меня оставили напоследок. Какая неожиданность.

Ноги гудят. Бретельки платья натирают кожу. Я как раз мечтаю о том, как бы содрать его с себя, когда распорядитель объявляет:

— Арден Икарос.

По толпе пробегает ропот, интерес публики к происходящему мгновенно возвращается. Я не могу заставить себя посмотреть на Бродерика, чтобы убедиться, заметил ли это он. Только не тогда, когда сотни глаз смотрят на меня так пристально, будто вонзают ножи в спину.

Напряжение тяжелым грузом давит на плечи, я делаю первый шаг к колодцу и чуть не падаю из-за боли в онемевших ногах. Я удерживаю равновесие, но каблук моей туфли резко стучит о камень, и я сжимаюсь, когда этот звук эхом разносится по залу. Я не могу облажаться. Всего-то капля крови, световое шоу, какая-то метка на коже, а потом я смогу сбросить эти проклятые туфли навсегда.

На толстом краю чаши меня ожидает церемониальный кинжал. Лезвие усеяно пятнышками засохшей крови других посвящаемых. Никто не захотел портить свои роскошные шмотки, чтобы вытереть его. Я беру его в руки. Его вес в моей вспотевшей ладони кажется до боли знакомым. Рукоять теплая от множества рук, державших ее сегодня. Использование одного и того же ножа для остальных — символ, доказательство принесенной ими жертвы. Для меня же это весьма недвусмысленное напоминание. С другой стороны, сколько вообще церемониальных кинжалов может у них валяться без дела?

Я прокалываю палец кончиком лезвия. Быстро и резко, я едва замечаю укол. От шипов я получала раны и похуже. На кончике пальца выступает идеальная красная жемчужина. Одна капля крови в обмен на пожизненную власть. Звучит не слишком справедливо. Но я заношу руку над колодцем.

Капля падает.

И ничего не происходит.

Сердце отчаянно колотится в груди. Неужели я и правда так жестко проебалась прошлой ночью?

Я поступила так, как должно. Убивать осцена не было никакой необходимости. Веспер сама сказала, что это не проверка. Мои руки дрожат, когда я кладу нож обратно на край колодца.

Почему Звезды не связывают меня? Зрители начинают перешептываться, разрушая некомфортную тишину и заполняя ее чем-то, куда более мерзким. Все остальные прошли Инициацию. Я буду единственной, кто остался ни с чем.

И все они знают почему.

Животный ужас скапливается в животе, мои глаза судорожно мечутся по залу и натыкаются на Инквизитора. Его поза все еще кричит о скуке, но его взгляд пронизывает меня насквозь.

Я расправляю плечи, отказываясь отворачиваться, словно совершила какое-то преступление. Да пошел он нахер. Пошли они все нахер.

Если бессмысленное убийство невинного существа — единственный способ заслужить привилегию магии, то я ее не достойна.

Никто из них не достоин.

Слегка прищурившись, Инквизитор подается вперед. Наверное, прикидывает, не вышвырнуть ли меня из дворца. Если Звезды отвергли меня…

Земля начинает дрожать у меня под ногами, и я ахаю.

Пол подо мной начинает сотрясаться в буквальном смысле слова, как будто глубоко внизу пробудилось нечто древнее, и я хватаюсь за край чаши. Внезапно я улавливаю движение краем глаза. Среди зрителей по залу прокатывается гул — серебряный свет мечется по каждому вырезанному желобу, словно магия не может решить, какой путь ей выбрать.

Мою кожу обжигает болью, такой резко и внезапной, что я едва не теряю сознание. Крик рвется из горла, но я намертво стискиваю зубы. Если это наказание Звезд, я не доставлю им удовольствия услышать, как я сломалась.

Я сильнее вцепляюсь в чашу. Мои глаза лихорадочно мечутся по залу так быстро, что все расплывается, но потом я поднимаю взгляд и смотрю на ночное небо в поисках своего созвездия. В поисках звездочек, венчающих кончики его крыльев, и тех, что очерчивают линию его тела. Но пегас ордена Икароса не вспыхивает в знак признания.

Пожалуйста.

Мерцающий звездный свет тускнеет, и меня охватывает облегчение. Но не успеваю я оторвать пальцы от колодца, как небо чернеет. Словно все звезды отвергают меня одновременно.

Я закрываю глаза, надеясь, что смогу открыть их и обнаружить себя в постели. Что все это просто кошмар, вызванный волнением и лишним бокалом вина.

— Смотрите! — кричит кто-то, и я снова распахиваю глаза, чтобы увидеть единственную звезду, полыхающую над головой… в самом центре Ночного Шрама.

Неправильно. Это все совершенно неправильно. Серебристый свет подо мной отклоняется от обычных путей к невозможному. Затвердевший раствор на полу трескается, и свет пробивает себе дорогу по линиям павшего созвездия. Я отступаю назад. Инстинкт велит мне бежать, но у меня на груди вспыхивает бело-горячая агония. Не на запястье, не на ладони или шее, как у остальных. Мои руки раскидываются в стороны, поднятые какой-то невидимой силой, пока красный свет выжигает кожу над моим сердцем, прокладывая огненные линии. Это невозможно остановить. Я могу только наблюдать, как формируется новый узор.

Тот самый узор, который я видела лишь в той темной нише, теперь пробивается сквозь треснувший раствор у меня под ногами, тот самый, что был на рисунке обложки запрещенной книги в магазинчике. Узор в форме птицы — павшее созвездие, исчезнувшее пятьсот лет назад. То самое, что существует лишь, как предупреждение.

За исключением того, что прямо сейчас оно выжигается на моей коже.

Над залом повисает мертвая тишина, та, которая наступает перед бурей.

А затем воздух разрывает одно-единственное слово:

— Предвестник!

ГЛАВА 7

Боль в груди усиливается, щупальца огня укореняются под кожей — магия подчиняет меня себе. Затем боль отступает, а под ней… ничего. Нет того будоражащего чувства, которое все описывают. Нет даже легкого трепета. В тронном зале воцаряется хаос, а я по-прежнему не могу дышать, не могу думать, не могу делать ничего, кроме как сжимать грудь руками.

Стулья с противным звуком скребут по камню — люди вскакивают на ноги. Одни бросаются вперед, другие пятятся, разрываясь между желанием напасть и инстинктом бежать. Все кричат, и мне хочется закрыть уши руками.

— Невозможно…

— Это пылающий ворон…

— Убейте ее, пока…

— Позовите верховного веспера!

Сильные руки опускаются на мои предплечья, я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Инквизитором, смотрящим на меня сверху вниз. Как, ради всех семи кругов ада, он может прямо сейчас выглядеть таким, блядь, спокойным? Группа рыцарей берет меня в кольцо, и паника сжимает меня еще крепче, чем мужчина, который меня держит. Я пытаюсь освободиться — из его хватки, и от этого страха — но меня не отпускает ни то, ни другое.

— Я ничего не сделала. — Я дергаюсь сильнее. — Отпусти меня.

Он игнорирует меня, рявкая приказы своим людям и одновременно таща меня к выходу.

— Охранять королевскую семью. Проследите, чтобы никто не покинул зал без моего приказа.

Я не могу позволить ему увести меня. Сопротивляясь его хватке, я отчаянно ищу взглядом Бродерика в этой суматохе. Он не допустит этого. Но моего старшего брата нигде нет. Я замечаю Андри, который проталкивается ко мне. Прямо за ним следует Исидора с расширенными от ужаса глазами и залитыми слезами щеками. Я кричу их имена, протягивая к ним руки.

Инквизитор удерживает меня, перехватывая мои запястья и заламывая руки мне за спину. Он наклоняется, его горячее дыхание обжигает мне ухо.

— Если хочешь выйти из этого зала живой, то дай мне увести тебя отсюда.

У меня нет никаких причин ему доверять. Фактически, у меня есть масса причин не доверять ему. Но я замечаю группу мужчин, которые быстро переговариваются, склонив головы друг к другу и сжав кулаки. Один из них поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Его губы кривятся в презрительной ухмылке, рука ложится на эфес меча в ножнах на боку.

Я прижимаюсь к Инквизитору, позволяя его мощному телу стать щитом между мной и тем насилием, что я увидела в глазах того человека.

— Умница, — бормочет Инквизитор, и я тут же жалею о своем решении.

Но у меня нет выбора, особенно когда все больше аристократов начинают собираться в группы, некоторые из них уже подбираются ближе, словно готовы рискнуть и броситься на Инквизитора и его рыцарей. Мы уже почти у дверей, когда нам преграждает дорогу молодой человек в тонкой рубашке. Его круглое лицо кажется мне знакомым, и тут до меня доходит. Он не из зрителей-аристократов. Он посвящаемый из ордена Каликса. Кажется, его зовут Димитрий. В его левой руке что-то блестит. Меня окатывает ледяным ужасом, когда я понимаю, что он держит церемониальный кинжал.

Инквизитор заслоняет меня, выставляя свою руку передо мной.

— Попробуй!

В этом единственном слове кроется такая угроза, что Димитрий колеблется. Костяшки его пальцев белеют от того, как сильно он сжимает нож. Секунду спустя оружие со звоном падает на пол. Димитрий пятится от двери.

— Ты и ночи не продержишься, ведьма! — кричит он, когда мы добираемся до выхода.

Палец Инквизитора замирает на ручке двери. Вспышка движения, блеск стали — и секунду спустя рубашка Димитрия распахивается: ткань разрезана надвое.

— Если с ней хоть что-нибудь случится, — произносит Инквизитор низким, размеренным голосом, — Я точно так же вспорю и тебя и посмотрю, сколько продержишься ты.

Он толкает дверь и проталкивает меня в коридор. Двое рыцарей, те самые, что были с ним на моей церемонии Прошения, следуют за нами.

— Оставайтесь здесь, — приказывает он им. — Когда она будет в безопасности, я дам вам знать.

В безопасности. Красивое слово, скорее всего, означающее тюремную камеру.

Но Инквизитор больше не удерживает меня. Вместо этого он кивает вглубь коридора.

— Я пойду прямо за тобой.

Я успеваю сделать несколько шагов, прежде чем меня накрывают слезы. Бороться с ними бессмысленно. Я просто позволяю им горячим потоком катиться по щекам. Делаю еще несколько шагов и замираю как вкопанная.

— Нет времени, — рычит Инквизитор, когда я наклоняюсь. — Что ты делаешь?

— Ускоряюсь, — цежу я сквозь зубы.

Я срываю с ног туфли. На секунду задерживаю взгляд на красивых каблуках, пока мои пальцы утопают в мягком ковре, устилающем коридор. Их выбирала Исидора. Мне было плевать. Неудивительно, что они мне малы. Это ее размер. Не задумываясь, я просто поворачиваюсь и швыряю их так далеко, как только могу. Они приземляются к ногам рыцаря со шрамом. Он опускает на них взгляд, затем моргает и смотрит на меня.

— Передай их моей сестре.

Голос срывается. Сердце уже знает, что я больше ее не увижу. Я больше не увижу никого из них.

А затем я срываюсь на бег.

Подошвы ног протестуют против такого изменения высоты и обстоятельств, но я игнорирую их, подгоняя себя все быстрее и быстрее, пока мышцы не начинают гореть, пока я не начинаю задыхаться, жадно глотая воздух. Я не останавливаюсь, пока коридор не разветвляется.

Согнувшись пополам и тяжело дыша, я смотрю в направлении покоев, отведенных моей семье. Но перед глазами стоит тот посвящаемый с ножом. Для моих родных будет небезопасно, если я вернусь в свою комнату.

Инквизитор догоняет меня, хотя он даже не ускорял шага. Секунду он хмуро сверлит меня взглядом.

— Ты куда-то направлялась?

— Подальше отсюда.

Я не утруждаю себя лишними объяснениями. Он не поймет. У него здесь есть свое место. Место внутри собственного ордена. Он знает, кто он такой.

Час назад я тоже думала, что знаю.

Но я выпрямляюсь и встречаюсь с ним взглядом. Я не настолько глупа, чтобы верить, будто смогу с ним справиться. Только не с тем, кто вдвое крупнее меня и обучен убивать. Но что бы он ни планировал со мной сделать, я не опущу голову от стыда. Я не буду умолять о пощаде. Я не сдамся без боя.

Тишина затягивается, пока мы оцениваем друг друга.

— Снова попытаешься сбежать? — наконец спрашивает он.

Я склоняю голову.

— Это зависит от того, собираешься ли ты причинить мне боль.

Его губы слегка дергаются. Это и есть та самая его фирменная улыбка, которая никогда не материализуется до конца, но его серебристо-голубые глаза остаются скрытыми в тени.

— Если бы я планировал причинить тебе боль, ты бы уже была мертва.

Что ж, это обнадеживает.

Он может заявлять что угодно, но мы оба знаем, что это не совсем правда. Он бы не стал со мной возиться, если бы не видел угрозы.

— Ты слышал, что они сказали. — Я сглатываю, пытаясь унять першение в горле. Я не сорвусь в его присутствии. Может, он мне и не враг, но он смертельно опасен. — Они назвали меня Предвестник.

Герой сказок и легенд. Многие до сих пор верят в знамения, до сих пор вглядываются в ночь в их поисках. Даже в Астролатории тратят ресурсы на поиск признаков судьбы и удачи, несмотря на нашу способность выкачивать силу Звезд и подчинять ее нашим нуждам и капризам.

— И ты веришь в эту чушь? — он пожимает плечами, но что-то в его голосе выдает его.

Смертоносный, безжалостный и, судя по всему, суеверный Инквизитор Мариус.

— Не имеет значения, во что верю я. — Скрываться от правды бессмысленно. — Многие из них верят.

— Именно поэтому я веду тебя в безопасное место, чтобы мы могли разобраться с этим дерьмом.

Из меня вырывается пустой смех. Слово «дерьмо» даже близко не описывает масштаб пиздеца. Мне конец, и мы оба это знаем

— В камеру, я полагаю?

Мы во дворце. Тут обязана быть темница.

— Я сказал, в безопасное место. — Он жестом указывает в противоположном направлении. — Не туда, где они будут искать тебя в первую очередь.

А они бы стали, учитывая, что из тронного зала меня увел сам Инквизитор.

— Что ты задумал?

— Если я сейчас расскажу, потом тебе будет неинтересно. — Его тон суше, чем Пылающее Море Ардермара, в нем нет ни малейшего намека на веселье.

— Полагаю, до тех пор, пока ты не планируешь меня убить, сойдет.

Я прячу дрожащие руки в складках юбки и направляюсь по коридору. Мне кажется, что каждый шаг уносит меня все дальше, на мили отсюда. Даже если бы я повернулась, смогла бы я когда-нибудь найти дорогу обратно в тронный зал? Обратно к самой себе?

Мы идем мимо парадных залов и гостиных: все они пусты. Столько пустого пространства. Вдали от толпы приезжей знати во дворце так мало жизни. Кажется, за всей этой красотой и богатством скрывается лишь одиночество.

Инквизитор ведет меня дальше от всего этого, к узкой лестнице на верхний этаж. Мое сердце сжимается. Может, он солгал. Может, в башне меня все-таки ждет камера. Но не то чтобы у меня был богатый выбор. Решетки камеры работают в обе стороны, и я предпочла бы, чтобы от тех людей внизу, готовых меня убить, меня отделяли бы несколько штук.

Я собираюсь спросить, почему он помогает мне, но что-то удерживает мой язык за зубами. Судя по каждому нашему взаимодействию, ответ мне не понравится.

Лестница выходит в коридор, лишенный каких-либо украшений. Оштукатуренные стены не покрашены. На потертых дубовых полах нет ковров. Ни единого намека на дворцовое великолепие.

Инквизитор останавливается у двери без таблички. В животе все обрывается, когда он отпирает ее.

Комната за ней почти такая же пустая, как и коридор, ведущий к ней. Возле окна стоит кровать. Простыни заправлены строгими, натянутыми линиями. В изножье кровати массивный сундук. В углу ютятся маленький столик и стул, а у стены стоит простой платяной шкаф.

Вот и все.

— Чья это комната? — я пялюсь на кровать.

Он медлит, что никак не вяжется с тем, что я знаю о Инквизиторе.

— Моя.

Я резко разворачиваюсь к нему.

— Это твоя комната?

Теперь я понимаю его нерешительность. Какого хера ему вообще взбрело в голову притащить меня в свою комнату?

Я начинаю пятиться к двери, но он преграждает мне путь. Паника вспыхивает в груди. Мои глаза лихорадочно мечутся в поисках другого выхода.

— Здесь ты будешь в безопасности. — Он поднимает руку, словно я лошадь, которую он пытается успокоить. — Это последнее место, где кто-либо станет тебя искать.

Выражение его лица умоляет меня понять.

Он прав. Никто в здравом уме не станет искать меня в личных покоях Инквизитора.

— Не уверена, что это хорошая идея.

На самом деле я абсолютно уверена, что идея просто хреновая.

Он скрещивает руки на широкой груди, все так же тщательно загораживая дверь.

— Боишься, что люди подумают о твоей добродетели?

Это вообще не входит в список того, что меня сейчас волнует.

— Какой сейчас, по-твоему, век? — я закатываю глаза. Паника уступает место уколам раздражения. — Это о твоей репутации я беспокоюсь.

Тот самый фирменный призрак улыбки мелькает на его губах, прежде чем смениться хмурым выражением.

— Я могу послать за кем-нибудь, чтобы осмотреть твою метку. — Его глаза не опускаются ниже моего подбородка. Он даже не смотрит на дикое право по рождению, выжженное на моей коже.

Я сглатываю.

— Мне не больно.

Больше не больно. По крайней мере, физически.

— Очень хорошо. — Он слегка наклоняет голову, словно понимает, о чем я умолчала. — Я поставлю у дверей Вессику.

— Мне можно выходить? — спрашиваю я.

Его желваки секунду ходят ходуном.

— Ты не пленница, леди Икарос. Ты можешь выйти, но я бы не советовал.

— Не называй меня так, — бормочу я. — Звезды отметили меня, как…

Я не могу заставить себя произнести это.

Он делает это за меня.

— Равенелл.

Название ордена повисает между нами. Я впервые слышу, как его произносят вслух.

Тени, словно дурные предзнаменования, мелькают в его глазах.

— Звезды могут ошибаться.

Он действительно так думает, или пытается спровоцировать меня на слова, которые станут мне приговором?

— Это звучит почти, как гребаная ересь.

— Это реальность. — Что-то нечитаемое проносится по его лицу.

Тем не менее, он пожимает плечами и направляется к платяному шкафу.

Наконец-то оставляя входную дверь без охраны.

Я бросаю на нее взгляд. Шансы обогнать его ничтожно малы, если я вообще доберусь до коридора. Только Звезды знают, что меня там ждет, если мне это удастся. Но доверять ему…

— Я бы не стал, — произносит он низким голосом.

Я резко поворачиваюсь: он пристегивает к бедру кинжал в ножнах. Затем снова лезет в шкаф. Я готовлюсь к появлению нового оружия, но он достает только красный плащ. Его глаза не отрываются от моих.

— Я и не собиралась.

Он приподнимает бровь, но не развивает тему. Накинув плащ на плечи, направляется к двери.

— Хочу предупредить, — говорит он, взявшись за ручку. — Вессика менее милосердна, чем я.

Менее? Я подавляю ответ, уже почти готовый сорваться, и лишь коротко киваю, прежде чем он уходит.

Проходит всего десять секунд с его ухода, и я понимаю, что он оставил меня наедине с настоящей опасностью: моими собственными мыслями.

В данный момент это кажется чертовски плохой идеей.

Лучше отвлечь себя чем-нибудь. Чем угодно. Учитывая, что его комната, как комната покровителя ордена Мариус, очень аскетична, я не нахожу в ней ровным счетом ничего. Ничего, что могло бы рассказать мне хоть что-то о человеке, который спит в этой кровати. Никаких картин или писем на столе. Нет даже скомканной рубашки на полу.

Тело берет верх: я начинаю мерить комнату шагами, пытаясь убежать от своих мыслей. Но от них не скрыться. Мой разум и я это единый комплект.

Что он вообще здесь делает? Кажется, на этом тонком, узком матрасе невозможно даже спать.

Сердце сжимается. С тех пор, как мы с Киреном гуляли по столице, прошли считанные часы. Наверное, он еще даже не знает, что произошло, и я не уверена, что Бродерик ему расскажет.

Я отгоняю эту мысль. Конечно, брат ему расскажет. И даже если отношения между ними останутся натянутыми, Кирен в любом случае скоро все узнает.

Вместе со всем остальным Антаресом.

Вот тебе и попытка не думать.

— Скажи мне, что тут припрятана бутылка вина. — Я роюсь в его шкафу, затем в столе. Никакой фляги. Ни единого пера или клочка бумаги. Прямо сейчас я согласилась бы и на книгу. Впрочем, ее у него тоже нет.

Но у Инквизитора есть книга. Я видела, как он ее украл. И, возможно, я не хочу отвечать на вопросы о своей собственной судьбе, но накопать немного грязи на него я была бы не прочь.

Мест, где он мог бы ее спрятать, раз-два и обчелся. Она точно не с ним, учитывая, как сшита его парадная форма, подчеркивающая грубые, мускулистые линии его тела и напоминающая, что он убийца. Нет, книга должна быть здесь. По крайней мере, поиск не займет много времени.

Я убедилась, что стол пуст, но, на всякий случай, еще раз проверяю шкаф. Там висит второй плащ. Вблизи на нем видны бледные пятна, от которых желудок делает кульбит. Это тот самый плащ, который был на нем сегодня днем. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и ощупываю его руками. Внутри нет карманов. Книгу спрятать негде.

Я уныло осматриваю остальные вещи, но все они свежевыстиранные, хлопок отутюжен, кожа смазана. Большинство выглядит настолько нетронутыми, что я не уверена, надевали ли их вообще. Сколько у него комплектов формы? Глупый вопрос. Если от тебя ожидают, что ты будешь одеваться для устрашения, тебе по любому случаю нужен угрожающий гардероб.

Остается обыскать только сундук. Самое очевидное место, но в то же время, место, которое, как я уже знаю, является тупиком, судя по ноктиметрическому узору, вытравленному на замке.

Я все равно опускаюсь перед ним на пол. Запертый сундук идеальное место, чтобы спрятать запрещенную книгу. Секунду я изучаю узор, потом быстро провожу пальцем по нескольким линиям. Металл обжигает кончик пальца, и я отдергиваю руку. Однозначно не та комбинация. Пробую другую и на этот раз тоже получаю жгучий разряд. Тоже мимо.

Я откидываюсь назад, опираясь на руки, и сверлю замок взглядом.

— Я могу заниматься этим всю ночь. Мне некуда спешить.

А теперь я разговариваю с неодушевленными предметами. Мне просто нужно чем-то заняться. На чем-то сфокусироваться. На чем-то, что поможет забыть о том, что я заперта в комнате незнакомца в ожидании. Но чего именно? Неизвестность сводит меня с ума.

Снова встав на колени, я еще раз пробую открыть замок. На этот раз мне плевать на ожоги.

Я уже сбиваюсь со счета, сколько я сделала попыток, когда линии на замке начинают светиться. Я пододвигаюсь ближе. Сердце подпрыгивает в груди. Секунду линии продолжают светиться, а затем сливаются в пустой металлический квадрат, защитный механизм, срабатывающий после слишком большого количества попыток взлома.

— Ладно. Такова жизнь.

Я отталкиваюсь руками от пола. Затекшие ноги подсказывают, что я провозилась дольше, чем думала.

И никто за мной так и не пришел.

Меня колет укол разочарования, но я его игнорирую.

Кого я надеялась увидеть? Обезумевшую толпу, желающую содрать с меня кожу заживо? Своего спасителя, который сегодня днем на моих глазах небрежно убил человека? Моего брата, который, сейчас скорее всего притворяется, что понятия не имеет, кто я такая, чтобы спасти собственную репутацию? Бродерик достаточно умен, чтобы держать остальную семью подальше. Это не должно причинять боль, но причиняет. Может, мне просто остаться запертой здесь, пока все делают вид, что ничего этого не было.

Я подхожу к окну и смотрю на небо. Звезды появились снова. Я изучаю каждое созвездие, старательно избегая той новой звезды, что ярко полыхает в темной полосе Ночного Шрама. Мой взгляд опускается во внутренний двор, и я замечаю шестерых стражников в форме, дежурящих прямо под окном. Двое из них смотрят прямо на меня, и я, оступившись, делаю шаг назад. На окне нет решеток, но с тем же успехом это могла бы быть клетка.

Опустив глаза, я впервые с тех пор, как покинула тронный зал, смотрю на свою кожу. Метка Равенелла начинает приживаться на моей плоти. Но и сейчас она не светится серебристым светом, как метки других посвящаемых. Каждая пересекающаяся линия, каждое острие звезды имеют огненно-красный оттенок, из-за чего кажется, что крылья ворона пылают. Весьма символично, учитывая то, как был уничтожен Равенелл.

Я не знаю, почему Звезды выбрали для меня это. Не знаю, за что они меня прокляли. Но мои руки тянутся к метке, и ладони пытаются приглушить этот пылающий свет. Метка не болит, когда я до нее дотрагиваюсь. Во время ритуала мне было не просто больно, это была настоящая агония, которая казалась куда более сильной, чем у остальных посвящаемых, но теперь она исчезла. Несмотря на огненные линии, теперь это просто часть меня.

И я ее не хочу. Я яростно тру кожу.

— Я Арден Икарос. Я живу в Дамалисе. Моя семья занимается фермерством. Мы занимаемся этим пятьсот лет. — Мой голос срывается, когда я шепчу: — Простите.

За то, что отпустила ту птицу. За то, что считала чем-то бессмысленным свое право по рождению. За все те резкие слова, что я наговорила Бродерику сегодня вечером, а Исидоре и Андри— за все эти годы.

Но как бы сильно я ни старалась стереть ее, сколько бы слез ни пролила и сколько бы раз ни извинялась, чувство вины не уходит.

Тихий стук в дверь прерывает мои молитвы.

— Войдите, — отзываюсь я настолько ровным голосом, насколько это возможно.

Внутрь входит та самая женщина-рыцарь, только теперь ее темные косички собраны сзади лентой, она быстро окидывает меня взглядом. Оценка узницы. Ее внимание на мгновение задерживается на моих покрасневших глазах, но она ничего не говорит.

— Я подумала, вам не помешает перекусить. — В ее тоне нет ни капли дружелюбия. Каждое слово отрывисто и имеет четкую цель. Как будто все в ней подчинено строгим военным порядкам. Она подходит к столу, ставит на него тарелку с едой и кладет сложенное платье. — И во что-нибудь переодеться.

— Спасибо, — выдавливаю я, несмотря на саднящее горло.

Моя благодарность ее не особо трогает.

— Что там происходит? — я киваю в сторону окна.

— Часовые, которых Инквизитор приказал выставить в караул? — она скрещивает руки на груди. — По-моему, это очевидно. Никто не хочет, чтобы ты сбежала.

— Они что, серьезно думают, что я выпрыгну из окна?

Тяжелая выдалась ночка. Кошмарная. Я была бы так рада проснуться и обнаружить, что это был всего лишь дурной сон. Но они что, серьезно, могли так подумать?

— Нет. Они думают, что вы улетите. — Она даже не моргает, произнося это.

Но у меня отвисает челюсть. Прыжок — это хотя бы рациональное предположение.

— Они не могут в это верить. Это невозможно.

— И тем не менее, сотня людей стала свидетелями невозможного сегодня вечером. — Она сверлит меня взглядом и дотрагивается до места у себя на груди, напоминая о том, что находится на моей. — Король приказал Инквизитору разместить их по всему двору и периметру дворца.

Еда, одежда, быстрое уничтожение любых надежд на побег. Что еще у нее по плану? С другой стороны, может, она из тех, кто действительно верит, что теперь у меня есть доступ к утерянной магии Равенелла.

— Вы же знаете, что это всего лишь суеверия, так? — холодно спрашиваю я.

Уголок ее губ изгибается в ухмылке.

— Суеверия убивают больше людей, чем магия.

— Это угроза? — спрашиваю я.

— Это предупреждение. — Теперь на ее лице нет ни следа веселья, темные глаза сужаются. — Сиди тихо.

— Ну, я как раз собралась устроиться поудобнее. — Я падаю на кровать и хлопаю по подушке Инквизитора. — Думаете, он будет против?

Она фыркает и отворачивается.

— На твоем месте я бы переоделась. Будет лучше, если ты прикроешь эту метку.

Она хватает платье со стола и швыряет его в меня так резко, что оно прилетает мне прямо в лицо. Я слишком ошарашена, чтобы ответить, и она выходит, запирая за собой дверь.

Мне снится жидкое пламя и падающие черные перья. Люди, вопящие под багровым небом. Я чувствую приближение конца, и это жарче, чем огонь всех семи кругов ада. Кожа покрывается волдырями. Дым забивает горло, пока я не начинаю задыхаться. Я просыпаюсь, жадно хватая ртом воздух. Руки комкают чистые белые простыни, крики все еще эхом звенят в ушах.

Всего лишь сон, но клянусь, я чувствую на языке вкус пепла.

Крики становятся громче. Но я больше не сплю. Я вскакиваю с кровати, выглядываю в окно и вижу стражников, орущих друг на друга. Несколько человек срываются с места и исчезают из вида, когда во внутреннем дворе внизу вспыхивают огни.

Приглушенный крик из-за двери заставляет меня резко развернуться к ней.

Что-то происходит внутри дворца.

Страх пробирается внутрь и затягивается на шее, как петля. Я снова поворачиваюсь к окну и вижу осцена, устроившегося на ближайшей башенке. Его массивное черное тело почти сливается с ночью. Он вытягивается и взлетает, но только затем, чтобы приземлиться на стену, соединяющую это крыло дворца с той башней.

— За окном сейчас никто не следит, — бормочу я, словно он может меня услышать.

Игнорируя тошноту, я отпираю окно и оцениваю зубчатую стену. Она достаточно широкая, чтобы я могла по ней пройти, — или сорваться и разбиться насмерть. Но если они идут за мной, я лучше сдохну, пытаясь сбежать, чем буду сидеть и ждать, пока они придут и убьют меня.

Я опираюсь руками на подоконник, жалея о том, что Вессика не принесла мне штаны. В них было бы куда проще. Ставлю на подоконник колено, заставляя себя не смотреть вниз, и цепляюсь за раму, чтобы подтянуться. В лицо бьет порыв ветра, хлеща волосами по глазам, но до стены совсем невысоко. Нужно просто отпустить руки и спрыгнуть. Это казалось куда проще до того, как я повисла за окном.

Осцен издает хриплый крик, какой-то слишком нетерпеливый для гребаной птицы.

— У меня нет крыльев, — огрызаюсь я.

Но тут дверь в комнату распахивается, мои пальцы разжимаются, я опасно раскачиваюсь, а моя нога запутывается в подоле платья. Я едва успеваю снова схватиться за раму, как чья-то рука хватает меня за спину, за мою одолженную одежду, и втаскивает меня обратно в комнату, заодно прихватив приличный клок волос.

Инквизитор впечатывает меня в стену. Его щеки теперь покрыты красными пятнами. Я не ожидала, что именно он будет охотиться на меня, но сейчас он выглядит так, будто вполне способен меня убить.

Я целюсь локтем ему в горло. Он этого не ожидает и отшатывается на шаг, давясь воздухом, пока я выкручиваюсь из его хватки.

Но он стоит между мной и дверью. Я бросаюсь к окну.

— Даже, блядь, не думай, — рычит он, двигаясь с неестественной скоростью, чтобы преградить мне путь. — Ты что, ведьма?

— Ты, правда, думаешь, что я ведьма? — последнее слово я выплевываю ему в лицо. — Может, твоя подружка права. Может, суеверия убивают больше людей, чем магия.

Он сужает глаза, словно не верит мне.

— Зачем ты пыталась вылезти в окно?

— Я лучше встречу смерть с распростертыми объятиями, чем буду сидеть здесь и ждать ее, — говорю я сквозь частое, рваное дыхание, бросаясь то в одну, то в другую сторону, и пытаясь найти способ его обойти.

Но он просто замирает.

— Ты собиралась прыгнуть? — спрашивает он так тихо, что я тоже останавливаюсь.

— Будто тебя это волнует.

Но я качаю головой.

Это отрицание выводит его из секундного оцепенения.

— Сегодня ночью больше никто не умрет. — Он поворачивается и запирает окно. — Только не в мою смену.

Лед струится по моим венам. Больше никто.

— Что ты имеешь в виду? Кто умер?

Я не могу заставить себя спросить его о большем. Мои братья, моя сестра и мой лучший друг — они все тут, в этом дворце. Если кто-то искал меня… если кто-то нашел одного из них…

Но он молчит, и это звучит, как самый исчерпывающий ответ.

ГЛАВА 8

— Кто? — повторяю я дрожащим голосом, пока Инквизитор отпирает сундук.

Он откидывает крышку, а затем бросает мне пару сапог.

— Надевай.

На этот раз я не спрашиваю, куда мы направляемся. Натягиваю сапоги, даже не утруждаясь их застегнуть. Они все равно слишком велики. Я одергиваю высокий воротник платья, которое мне дала Вессика. Вряд ли мы с ней в ближайшее время станем лучшими подругами, но я у нее в долгу за то, что она об этом подумала.

Инквизитор ждет у открытой двери.

— После тебя.

В его голосе звучит такое же раздражение, как у Бродерика в детстве, когда тот оставался со мной в роли няньки.

Я не доставляю Инквизитору удовольствия и не бросаю на него даже мимолетного взгляда, быстро выходя из его комнаты.

Он догоняет меня в коридоре.

— Не собираешься спросить, что произошло?

— Стоит ли мне это знать? — огрызаюсь я, хотя сердце бешено колотится. — Ты бы мне вообще рассказал?

В ответ он лишь фыркает. Как познавательно.

— Кто-то умер? — все же спрашиваю я. — Поэтому люди кричат?

— Да. — он бросает на меня недоверчивый взгляд. — Король убит.

Король. Убит. Каждое последующее слово труднее осознать, чем предыдущее. Мои шаги замедляются, пока я не останавливаюсь окончательно.

— Кто-то убил короля?

Предвестник.

Я отгоняю эту мысль.

— И вырезал ему сердце, — мрачно добавляет он.

Земля уходит из-под ног. Чудом я удерживаюсь на ногах.

— Собиратель сердец, — выдыхаю я.

Персонаж из сказок, которые рассказывала нам мать. Страшилка, придуманная, чтобы мы вели себя хорошо. Или, по крайней мере, я так думала.

— И кто из нас теперь суеверный? — спрашивает он.

В его тоне сквозит что-то пренебрежительное и слегка высокомерное, что разрушает мой шок, и я шагаю дальше.

— Говорит человек, который позволил убийце спокойно зайти во дворец и прикончить короля.

Разумеется, он выше этих старых детских страхов, вбитых в каждое поколение. Его выковали во что-то, что должно внушать страх, а не поддаваться ему.

Его руки в перчатках сжимаются в кулаки, но взгляд остается устремленным прямо перед нами.

— Напомни-ка, почему я продолжаю спасать твою жизнь?

Как и он, я тоже понятия не имею, почему.

— Как кто-то мог просто проникнуть во дворец и сделать такое? — спрашиваю я, не подумав. Секунду спустя до меня доходит, и я снова замираю как вкопанная. Желудок делает кульбит. — Ты думаешь, что к этому причастна я.

Вот почему он спросил меня, не ведьма ли я. Хотела бы я уметь менять облик, раствориться в ночи и оставить все это дерьмо позади.

— Нет, я так не думаю, потому что весь вечер не спускал с тебя глаз, — произносит он низким голосом.

Это напоминание, как удар в грудь ножом. Король мертв, а я жива. Почему-то кажется, что все должно быть наоборот. В основном потому, что теперь я подозреваю: человек, который должен был защищать его, защищал меня.

Тревога прокатывается по мне то огненными, то ледяными волнами, и я покрываюсь холодным потом.

Все стражники следили за мной. Все были сосредоточены на мне. Невинный человек мертв и это моя вина.

Колени подкашиваются, я опираюсь рукой о стену, почти уверенная, что меня сейчас стошнит.

— Сейчас не время. — Инквизитор хватает меня за рукав и рывком ставит на ноги. — Будь я на твоем месте, я бы призвал на помощь немного того самого самоуверенного безрассудства.

— Самоуверенного?

Я всерьез подумываю спустить его с лестницы. Раз уж на меня все равно повесят убийство короля, какая разница, одним больше, одним меньше?

— Ох, блядь, ради всего святого. — Он закатывает глаза, словно умоляя сами небеса даровать ему терпение. — Я не знаю, ты смелая или просто пиздец какая безрассудная, но что бы это ни было, из-за чего ты вечно влипаешь в неприятности, сейчас тебе понадобится дохрена этой херни.

Дыра в моем животе разрастается.

— Куда ты меня ведешь?

— Уверена, что хочешь это знать? — спрашивает он.

Я сглатываю и киваю.

— Сегодняшняя ночь и так не баловала приятными сюрпризами.

Наконец он улыбается, но улыбка тут же исчезает.

— Тебя хочет видеть королева. Она созвала совет покровителей.

Женщина, сидевшая за ужином через несколько кресел от короля Офелиана, больше не просто его сестра. Теперь она королева, и, скорее всего, моя судьба в ее руках. Но вот покровители это то, что меня действительно беспокоит.

Потому что это означает, что Бродерик будет там.

Мне точно нужно проблеваться.

— Что они со мной сделают? — спрашиваю я надломленным голосом.

Инквизитор мне еще не лгал. Он не станет смягчать удары. Нет, какая бы жуткая участь меня ни ожидала, он изложит все простым, сухим языком фактов, как целитель, раскладывающий свои инструменты.

Он делает глубокий вдох, прежде чем ответить:

— Это будет во многом зависеть от тебя.

Почему-то кажется — и это поражает даже меня, — что это самые хреновые новости за всю ночь.

— Я думала, ты велел мне быть безрассудной, — ворчу я. — И как мне это поможет?

— Нет. — Его голос понижается, когда мы приближаемся к коридору, кишащему аристократами. Половина из них пьяны, а другая половина в ночных рубашках. — Я велел тебе быть смелой.

— Это не совсем одно и то же, тебе не кажется?

Он фыркает.

— Поверь мне, разница невелика.

Нас замечает аристократ в конце коридора и толкает своего спутника локтем. Паника сжимает грудь, как тиски, пока мы продолжаем идти навстречу пялящимся на нас людям.

— Что мне нужно делать? — спрашиваю я.

— Убедить их, что ты не имеешь к этому никакого отношения.

— Половина из них считает меня ведьмой, — напоминаю я.

Семь кругов ада, даже Инквизитор обвинил меня. Я отрываю взгляд от мужчин и перевожу его на него.

— Они не поверят ни единому моему слову.

У него на скуле дергается мускул.

— Тебе и не придется убеждать их всех.

Значит ли это, что он на моей стороне?

Я уже собираюсь спросить его об этом, когда сзади кто-то прикасается к моему плечу. Крик срывается с моих губ прежде, чем я понимаю, что это Бродерик.

— Ты в порядке? — руки моего брата обнимают меня еще до того, как я до конца осознаю, что он здесь.

Я буквально растворяюсь в его объятиях.

— Да.

Нихера подобного.

Бродерик отстраняется ровно настолько, чтобы изучить мое лицо.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — обещает он, и меня охватывает тепло. — Не успеешь ты и глазом моргнуть, как мы вернемся в Дамалис.

Я ловлю себя на том, что киваю. Бродерик отступает, опуская руки вдоль тела, и я подавляю желание броситься к нему, как будто мне снова десять. Словно он поймает меня, поднимет, заставит лететь. Словно он всегда сможет меня защитить.

— Увидимся внутри. — Прежде, чем пойти дальше по коридору, он коротко кивает Инквизитору и между ними проскальзывает какое-то молчаливое понимание.

Вот что имел в виду Инквизитор. У меня там есть, как минимум, один союзник. Если Бродерик сможет склонить хотя бы нескольких покровителей на свою сторону… Надежда трепещет в груди, щекоча ребра своими хрупкими крыльями.

Мой брат не даст меня в обиду. Одного этого факта достаточно, чтобы помочь мне встретить все это лицом к лицу.

Инквизитор сопровождает меня оставшуюся часть пути, и на одно ужасающее мгновение мне кажется, что мы идем к тронному залу. Но мы проходим мимо, через коридор сворачивая в другую большую комнату. Бродерик уже занял место за круглым столом вместе с остальными покровителями. Он бросает взгляд на остальных, каждый из которых на несколько десятков лет старше его. В животе все снова ухает вниз. Икарос — наименее влиятельный орден. Будь здесь мой отец, у нас, возможно, был бы шанс. Будь у нас деньги, мы могли бы купить немного влияния. Но торговаться нам нечем.

Инквизитор указывает мне на свободный стул рядом с братом, а сам усаживается на тот, что ближе всего к двери.

К нему наклоняется какой-то старик, его лицо и руки испещрены морщинами.

— Надеюсь, дворец в безопасности.

Даже не удосуживаясь посмотреть на него, Инквизитор отвечает:

— У меня все под контролем, покровитель ордена Велезонта.

— Разве? Мне вот интересно, стоит ли тебе вообще здесь находиться после… — Он затыкается, когда Инквизитор наконец пронзает его взглядом.

У меня тот же вопрос. Не уверена, что присутствие Инквизитора играет мне на руку. Хотя за последние сутки у него была масса возможностей прикончить меня, так что, может быть, он и встанет на мою сторону.

Прежде чем кто-либо еще успевает поставить под сомнение методы Инквизитора, в комнату, маршируя, входит отряд стражи. Они расступаются, открывая взглядам новоиспеченную королеву.

Она кажется меньше, чем за ужином, словно на нее уже начала давить тяжесть всего произошедшего. Тусклый свет комнаты играет на глубоком коричневом оттенке ее кожи; тугие кудри гладко зачесаны назад. Несколько прядей выбились, пушась у висков, ее лицо не выражает ничего, кроме мрачной решимости.

У сопровождающего ее мужчины нос почти такой же длинный, как его мертвенно-бледное лицо, а каштановые волосы коротко острижены, словно ему лень с ними возиться. В уголках его глаз залегло несколько морщинок, но в остальном он кажется слишком молодым, чтобы сопровождать королеву. Лента, накинутая на его плечи, расшита звездами. Его мантия выдает в нем веспера. Большинство покровителей ахают, склоняя головы, словно он в каком-то смысле важнее самой королевы. Я бросаю озадаченный взгляд на Бродерика, но он слишком занят тем, что пялится на него.

Покровитель ордена Велезонта вскакивает на ноги и низко кланяется.

— Для нас это большая честь, Верховный Веспер.

Он совсем не такой, как я ожидала. Впрочем, в Уинтуре ничего не оправдывает моих ожиданий.

— Что происходит? — я толкаю Бродерика под столом.

Мой брат наклоняется ближе и шепчет себе под нос:

— Верховный Веспер покидает Королевскую Астролаторию только по требованию Звезд. Должно быть, он увидел знамение.

Полагаю, то, что королю вырезали, блядь, сердце, вполне попадает под эту категорию.

Не может же он быть здесь из-за меня.

Верховный Веспер одаряет нас мягкой улыбкой, а затем кладет руку на плечо королевы.

— Я здесь лишь для того, чтобы в это трудное время поддержать Селестину.

Она сглатывает, но сохраняет самообладание. Верховный Веспер подводит ее к большому креслу на другой стороне стола и остается стоять за ее спиной, когда она садится.

— Благодарю, что пришли. — расправив плечи, она поочередно окидывает взглядом каждого из нас. Задерживается на мне, и я покорно опускаю голову.

Лучше поберечь безрассудство на потом.

— Виновник пойман? — обращаясь словно к ребенку, требовательно спрашивает мужчина с волосами с проседью, но гладкой, светло-коричневой кожей. На тыльной стороне его ладони поблескивает серебряная чаша. Орден Каликса. Естественно. Стоит только начать контролировать достаточно вещей, от которых зависят люди, и ты начинаешь думать, что контролируешь и их тоже.

Королева Селестина качает головой.

— Территорию проверили вдоль и поперек. У каждого входа стоит стража. Неясно, как убийца сбежал и как он вообще проник внутрь.

Прищурившись, покровитель ордена Каликса бросает взгляд в мою сторону.

— Правда неясно?

— Что вы хотите этим сказать? — спрашивает Бродерик, упираясь руками в полированную столешницу.

Тонкие губы покровителя ордена Каликса кривятся в злобной усмешке, обнажая крупные неровные передние зубы.

— Вы собираетесь защищать ведьму?

— Если вы имеете в виду мою сестру… — Бродерик осекается. Он делает глубокий вдох, прежде чем продолжить более размеренным голосом. — Какое отношение к убийству короля имеет моя сестра?

— Он был убит кинжалом с Инициации. — Покровитель ордена Велезонта растягивает каждое слово, сузив глаза и глядя на меня. Ужас тугим узлом сворачивается под моими ребрами. — Последней им пользовалась ваша сестра.

— А еще он пропал, — добавляет покровитель ордена Каликса, словно кража оружия может быть еще более тяжким преступлением.

— Серьезно, блядь? — выпаливаю я, и брат пинает меня под столом.

— Вы обвиняете мою семью в краже церемониального кинжала? Серьезно? — Бродерик усмехается, но бросает на меня косой взгляд.

— Нахрен он нам сдался? Землю им пахать? — спрашиваю я, и Бродерик снова пинает меня. На этот раз сильнее.

Покровитель ордена Каликса подается вперед.

— Он усыпан драгоценными камнями.

— И? — спрашивает Бродерик, не понимающий что они имеют ввиду.

Он еще не понял, но я поняла. Потому что это всегда витает в воздухе, маячит на заднем плане. С таким же успехом мы могли бы повесить себе на шею табличку.

Мы нищие.

— Поговорите со своей семьей, — выплевываю я в лицо покровителю ордена Каликса. — Ваш посвящаемый, Димитрий, пытался им меня убить. — Я в ярости перевожу взгляд на Инквизитора. — Скажи ему.

Но лицо Инквизитора остается каменной маской, пока покровитель ордена Каликса рычит:

— Никто из моей семьи не стал бы…

— Да как вы смеете, — обрывает его мой брат, ударяя кулаком по столу, словно до него наконец дошло оскорбление. Мило с его стороны, что в кои-то веки он вовремя подсуетился. — Вы обвиняете мою семью в убийстве нашего короля из-за каких-то сраных побрякушек, вы… вы…

— Джентльмены, — вмешивается королева Селестина. — Сегодня уже случилось достаточно мерзости. Мы здесь равны. Давайте вести себя соответственно.

Рядом с ней покровители орденов Леонтии и Велезонта обмениваются многозначительными взглядами, но молчат.

— Я лишь констатирую очевидное. — Покровитель ордена Каликса переключает свое внимание на королеву. — Звезды пытались предупредить нас. — Он тычет костлявым пальцем в мою сторону. — Мы наблюдаем рост числа набегов на нашу южную границу. Вы видели отчеты. Звезды отметили ее, как Предвестника, чтобы предупредить нас о грядущей войне.

— Они отметили ее как Равенелл, — поправляет Инквизитор.

На мгновение покровитель ордена Каликса замолкает, словно не уверен, стоит ли рисковать и возражать ему, несмотря на то, что Инквизитор вдвое моложе его.

— Да, ну независимо от того, из ордена Равенелл она, или нет, — произносит королева, — Инквизитор прав. Орден Икарос не стал бы красть кинжал.

Я прикусываю губу. Не воры. Про убийц она ничего не сказала.

— Но они прокляли ее, моя королева. Никто не получал метку ордена Равенелла уже больше пятисот лет. — Он качает головой, поглядывая на остальных в поисках поддержки. — Мы все знаем историю. А теперь король мертв?

Остальные начинают перешептываться, и Бродерик нервно ерзает на стуле.

Но королева Селестина поднимает руку, призывая зал к тишине.

— Не нам подвергать сомнению волю Звезд.

— Разумеется, вы правы, Ваше Величество. — Покровитель ордена Велезонта склоняет седую голову, пытаясь скользкой змеей втереться к ней в доверие. Догадываюсь, что такие, как он, доживают до преклонных лет только точно зная, чью задницу нужно вылизать.

— Почему именно сейчас? — спрашивает покровительница ордена Леонтии. Ее каштановые волосы все еще заплетены в длинную шелковистую косу, словно она только что встала с постели. Она бросает на меня сочувственный взгляд — целительница до мозга костей. — Поймите меня правильно, я не отрицаю, что это странно. Но то, что все это произошло за одну ночь, кажется слишком уж… удобным.

Честно говоря, я с ней согласна.

Но, конечно, вслух я этого не скажу.

— Единственное объяснение — это знак возвращения… — Начинает покровитель ордена Велезонта.

— Это вряд ли единственное объяснение. — Инквизитор обрывает его. — И я напомню вам, не все из нас здесь покровители.

Он имеет в виду меня. Я не покровитель. Я выпрямляюсь, гадая, о чем таком чуть не проболтался покровитель ордена Велезонта.

— Это мог быть кто-то с Затерянного Континента, — предполагает Бродерик. — Может, до них дошли слухи, что Антарес планирует строить там поселения.

— Если это так, — говорит покровитель ордена Каликса с презрительной усмешкой, — То это акт войны. И это все еще делает ее Предвестником. — Он снова тычет в меня пальцем, и мой самоконтроль дает трещину.

— Показывать пальцем невежливо, — чеканю я сквозь стиснутые зубы, чем привлекаю к себе всеобщее внимание. Бродерик откашливается, но я игнорирую его предупреждение. — С чего вы так распереживались из-за какого-то знамения? Люди часто воображают, что видят их.

Но покровитель ордена Каликса остается невозмутимым; его глазки-бусинки прищуриваются, разглядывая меня.

— Видимо, в Дамалисе не преподают историю.

— Видимо, я прогуляла тот день, когда мы изучали древние суеверия. — Может мне и суждено быть осужденной, но я точно не стану такой сукой, как он.

Инквизитор медлит, затем произносит:

— Предвестник предрек начало Последней Войны.

— И их не было уже пятьсот лет, — спокойно замечает покровительница ордена Леонтии. Она тянется и похлопывает королеву по руке. — Слухи можно пресечь в зародыше, пока дело не дошло до крайности. То, что произошло сегодня ночью — трагедия, но мы не должны допускать нового насилия.

— Казнь вряд ли можно назвать насилием, — произносит покровитель ордена Велезонта, поглаживая большим пальцем округлый набалдашник своей трости.

Казнь. Во рту пересыхает, когда я внезапно понимаю, что мы обсуждаем на самом деле.

Покровитель ордена Каликса кивает в знак согласия. В его темных глазах вспыхивает фанатичный блеск:

— Если мы ничего не сделаем, это послужит сигналом.

Они оба хотят моей смерти. Я вцепляюсь в подлокотники, чтобы удержаться на стуле. Двое покровителей проголосуют за казнь. Даже если Инквизитор встанет на сторону Бродерика… Я отгоняю эту мысль. Я не стану бояться двух жадных старикашек, страдающих от приступа маразма.

— И каким же сигналом послужит ее казнь? — Инквизитор откидывается на спинку стула, скрестив руки на широкой груди. Его синие глаза остаются каменными.

На этот раз покровитель ордена Велезонта не съеживается под его взглядом. Вместо этого он с размаху бьет набалдашником трости по столу.

— Что мы серьезно относимся к безопасности! Я бы подумал, что первым отправить такой сигнал захотите вы.

Уверенность, за которую я так цеплялась, дает трещину, и что-то внутри меня трепещет. Всего на секунду, но этого достаточно.

— На что вы намекаете? — Инквизитор выгибает бровь.

— Возможно, быть покровителем и Инквизитором одновременно — слишком большая ответственность. Если уж орден Мариуса не справляется с задачей по защите нашего короля, даже… — он снова стучит тростью, улыбаясь так, будто уже победил.

Мелкий змееныш выждал момент для удара, но Инквизитор лишь пожимает плечами.

— Ваша озабоченность принята к сведению. Пожалуй, мы могли бы снять часть нагрузки с моих войск, отозвав тех, что рассосредоточены в Изольдоро.

Старый покровитель замирает. Удар достиг цели. Провинция ордена Велезонта это скопление богатых островов, контролирующее всю торговлю в Антаресе. Если нападут враги с Затерянного Континента или из-за его пределов, скорее всего, они примут первый удар на себя.

— Только не сейчас, когда вот-вот начнется война, если она уже не началась, — дает заднюю покровитель ордена Велезонт, явно осознав то же самое.

Он смотрит на королеву, вцепившись в свою трость побелевшими пальцами, его взгляд скользит мимо нее к Верховному Весперу:

— Что говорят Звезды?

Верховный Веспер кладет руки на спинку кресла королевы и встречается со мной взглядом. Мой пульс сбивается, когда он оценивает меня. Мудрость, древняя и терпеливая, несмотря на его молодость, отражается в его глазах — словно годы, проведенные в той спиральной башне наедине со Звездами, готовили его именно к этому моменту.

— Не было запущено ни одного цикла.

— Но она отмечена как Равенелл. Из-за нее начнется новая война, — заявляет покровитель ордена Каликса, вскидывая кустистые брови.

Верховный Веспер смотрит на него сверху вниз через свой длинный нос.

— Это нам еще предстоит увидеть.

— А разве не этим вы занимаетесь там, наверху? — подкалывает его покровитель ордена Каликса. — Предвидите всякое? Хотите сказать, вы не видели ту звезду в Ночном Шраме?

Королева Селестина вздрагивает, слегка сморщившись, словно эти слова жалят ее.

— Хватит. — Ее подбородок дрожит. — Верховный Веспер все сказал.

Меня накрывает волна облегчения.

Кажется, что на этом все. До тех пор, пока покровитель ордена Велезонта не стучит громко своей тростью об пол. Я реально ненавижу эту ебаную трость.

— Ее магия еще не проявилась. Именно поэтому мы должны действовать уже сейчас. Член ордена Равенелла с полностью пробужденной магией… — Он делает паузу, словно давая нам время вспомнить каждую леденящую кровь историю о ведьмах, которую мы когда-либо слышали. — Ее казнь может быть единственным способом не дать циклу начаться. Вы готовы так рисковать?

Эти слова прилетают мне, как удар под дых. Я должна была знать, что все не ограничится вердиктом одного человека. Я окидываю взглядом сидящих за столом покровителей орденов Каликса и Леонтии, даже королеву, и впервые все они выглядят обеспокоенными.

Страх затапливает меня, и я поворачиваюсь к Бродерику.

Паника в его глазах почему-то пугает больше, чем все, что написано на их лицах. Как будто он смотрит, как перед его носом захлопывается дверь, до которой он не успевает добежать.

Что-то внутри меня обрывается, грозя утащить за собой все тело. Плечи опускаются, когда до меня доходит.

Я не уеду из Уинтура со своей семьей.

По крайней мере, живой.

— Предвестник или нет, ее выбрали Звезды, — парирует Инквизитор, а затем, чуть помедлив, он добавляет: — А ее казнь может как раз и запустить этот цикл.

Что еще за проклятый Звездами цикл? Я поворачиваюсь, чтобы спросить, но покровитель ордена Велезонта кряхтит:

— Я готов пойти на этот риск.

— Никто не казнит мою сестру, — с тихой твердостью произносит Бродерик.

— Это будет решаться голосованием, — говорит покровитель ордена Каликса, жестоко скривив уголок рта. — Ее магия не будет спать вечно. Мы не знаем, чем она станет. Я предпочел бы покончить с этим, пока у нас еще есть такая возможность.

Я должна была бы бежать, или драться, или швырнуть свой стул в окно. Но тело отказывается повиноваться, пока я слушаю, как они обсуждают плюсы моего убийства после моего участия в их идиотском ритуале. Я просто пялюсь на свои руки, лежащие на столе. После сегодняшнего дня под ногтями все еще грязь. Тот переулок и вор кажутся событиями из прошлой жизни — там я дала отпор. Почему же сейчас я просто продолжаю здесь сидеть? Почему мне кажется, будто все небесные силы привязали меня к этому стулу и отрезали язык? Говори. Но я не знаю, что сказать.

Эй, я обещаю не сойти с ума от власти и не пытаться уничтожить мир? Не думаю, что они просто поверят мне на слово.

Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что смотрю прямо на королеву Селестину.

Она одаривает меня едва заметной улыбкой и стирает ее с лица прежде, чем кто-либо успевает это заметить:

— На сегодня было достаточно смертей. — Категоричность в ее тоне дает понять, что она знает: здесь не все равны. Она — королева, а мы — ниже нее. Верховный Веспер наклоняется, чтобы прошептать ей что-то на ухо, и она кивает: — Мы не станем самонадеянно заявлять, что понимаем замысел Звезд. Не раньше, чем изучим их. А пока леди… Арден останется под защитой.

— Завтра, с первыми лучами солнца, мы уезжаем в Дамалис, — говорит Бродерик, поднимаясь на ноги.

— Вы же не думаете, что ей позволят уехать с вами. — Покровитель ордена Каликса качает головой. — Она останется здесь, под стражей, где за ней можно будет приглядывать.

Бродерик обрушивает кулак на стол с такой силой, что дерево жалобно скрипит.

— Она не сделала ничего дурного.

— Тогда ей нечего бояться, — отвечает покровитель ордена Каликса с улыбкой, которая не затрагивает его глаз. — Можете ли вы быть уверены, что она не ведьма? Она отмечена их орденом.

— Вы забываете, что когда-то ведьмы сражались бок о бок с нами, — тихо произносит покровительница ордена Леонтии. — Без них никого из нас здесь бы не было.

— Вы не хуже меня знаете, что они…

— Мы очень мало знаем о том, что с ними произошло, — перебивает королева Селестина. — Возможно, нам стоит спросить саму Арден, чего хочет она. — Она едва заметно кивает мне.

Я хочу, чтобы этот кошмар закончился. Рядом со мной Бродерик слегка расслабляется. Покровитель ордена Леонтия. Королева. Они на нашей стороне. Но покровители орденов Каликса и Велезонта? Они больше не смотрят на меня. Они смотрят на моего брата.

— Я хочу… — Чего я хочу? Я бросаю панический взгляд на Инквизитора. — То, чего я хочу, это…

— Очевидно, что она хочет вернуться домой, — нетерпеливо говорит Бродерик.

— Ты правда думаешь, что это хорошая идея? — спрашивает его Инквизитор, не сводя глаз с меня.

Он спрашивает не моего брата. Этот вопрос адресован мне. Это его работа — видеть в людях жестокость, предвидеть ее. А может, это просто говорит о том, что течет в его собственных венах. Он слегка кивает, словно знает, о чем я думаю. Он мне не друг и не союзник. Он орудие правосудия. Он волк с острыми клыками, который будет защищать меня до тех пор, пока ему не прикажут укусить.

— Арден? — подгоняет королева.

И вдруг я понимаю, что должна сделать. Это решение вонзается мне в сердце, как нож. Каким бы ни было будущее, о котором я мечтала, в тот момент, когда отпустила осцена, я изменила его. Но я не позволю лишить будущего кого-то еще.

Я не могу поехать домой, даже если Дамалис все еще мой дом. У нас нет никакой защиты. Кирен толком даже не обучен. Он может махать своим мечом, но лишь потому, что тот острый. А у таких людей, как покровители орденов Велезонта и Каликса, есть средства. Им плевать на какое-то там голосование. Они решили мою судьбу еще в тронном зале.

У меня нет выбора. Действительно, нет. Не в том случае, если я хочу защитить свою семью.

— Арден, — шепчет Бродерик. — Все будет хорошо. В деревне всем будет плевать.

Какое красивое, полное надежд, заблуждение.

Я ненавижу других покровителей за то, что они вынуждают меня так поступить. Я ненавижу Инквизитора за то, что он заставил меня увидеть правду. Я ненавижу Звезды за то, что они прокляли меня. Но больше всего я ненавижу себя, за то, что собираюсь сейчас сказать. Однако если я не сожгу этот мост, упрямая гордость Бродерика может погубить нас всех.

Я опускаю веки и делаю глубокий вдох.

— Я не Икарос. Больше нет. — Эти слова рвут меня на части. Это больнее, чем тот момент, когда Звезды обрекли меня на все это. Но я беру эту боль и трансформирую ее. Тянусь к ее тьме и в этих тенях нахожу кое-что полезное. Ярость. Я позволяю ей влиться в мой голос, позволяю ее огню превратить меня во что-то жестокое и непреклонное. — Мое место не в Дамалисе. Вы все видели правду. Звезды вынесли свой вердикт.

— Арден, разумеется, твое место с нами. Мы твоя семья. — Бродерик тянется ко мне.

Я стряхиваю его руку и обрушиваю на него свой гнев. Скручиваю его во что-то жестокое и надменное, молясь, чтобы голос не дрогнул.

— Я никогда не просила рождаться в ордене Икароса. — Нет, это был дар, которого я больше не заслуживаю. — Я никогда не просила приковывать себя к ферме, выгребать свиное дерьмо и ковыряться в грязи.

Заставлять растения цвести. Проводить дни, чувствуя, как солнце пригревает спину. Гоняться за скотом вместе с Киреном, а потом отчитывать Андри за незапертую калитку.

Бродерик качает головой:

— Ты ведь не серьезно.

Нет. Нет. Нет. Забери меня домой, в Дамалис. Сотри эту метку с моей кожи. Позволь мне притвориться, что ничего этого не было. Вот чего я хочу.

Но это также то, чего у меня никогда не будет, если я собираюсь уберечь их. Ради него, ради них всех, я обязана это сделать. Если не сделаю, мой брат будет сражаться за мою безопасность — до последнего вздоха.

— Я не хочу быть нищим ничтожеством. — Я озвучиваю то, что видела на его лице перед празднованием. Отражаю всю ту обиду, которую слышала в его голосе. — Езжай домой, Бродерик. Уверена, у Звезд на меня куда более грандиозные планы.

— Ты не можешь в это верить…

— Конечно, я верю. — Перестань отговаривать меня. — Ты сам сказал это раньше. Я вела себя так, будто право по рождению это наказание, потому что так я и думала. Я думала, что оно заставит меня остаться там, прожить жизнь, застряв в забытой богом глуши.

Бродерик вздрагивает и слабо качает головой. Он открывает рот.

И тогда я наношу последний удар.

— И теперь мне не придется выходить замуж по расчету, из-за чужих денег.

Выражение его лица… оно такое же, как в день смерти папы. Я заставляю себя продолжать смотреть на него, пока он не отворачивается.

— Что ж, — тихо произносит королева Селестина, — Полагаю, все решено.

— Правда? — спрашивает покровитель ордена Велезонта, опираясь на трость и подаваясь вперед, но в его глазах поблескивает что-то новое. Что-то такое же злобное, как и прежде, но от этого по коже бегут мурашки совсем по-другому, как будто я прошла сквозь паутину, и паутина все еще липнет к телу. — Куда же она пойдет?

— Планируете ее удочерить? — грубо бросает Инквизитор. — Какое милосердие. — Но он переводит взгляд на королеву.

Она мешкает ровно столько, чтобы я заметила, как дрогнула ее решимость.

— Какое-то время она останется здесь, — добавляет она, словно эта мысль нервирует ее. Затем она встает, и все покровители поспешно следуют ее примеру. — С вашего позволения, я бы хотела отдохнуть. Завтра утром мне предстоит организовывать похороны.

Верховный Веспер идет рядом с ней, шепча что-то с ободряющей улыбкой, пока они покидают комнату.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но мои ноги подкашиваются, я не могу удержаться и смотрю на Бродерика. Он смотрит в пол, как будто я сломила его. Что-то трескается в моей груди, грозя выплеснуться наружу, и я делаю быстрый шаг прочь от стола.

Инквизитор возникает рядом со мной и крепко берет за локоть, направляя к двери. Я жду, что мой брат последует за мной.

Но он этого не делает.

— Он тебе поверил, — шепчет Инквизитор, когда мы выходим из комнаты.

— Может быть, потому что я сказала правду.

Эту ложь можно продать, только если я готова продолжать притворяться. Это цена моего права по рождению. Может, я и есть Предвестник.

Может, меня послали, чтобы уничтожить всех, начиная с меня самой.

ГЛАВА 9

Этим утром на территории дворца оживленнее, чем обычно. Как и все последние три дня, флаги все еще приспущены.

Три дня, которые я отсчитывала по восходам и закатам, с тех пор как после совета Инквизитор бросил меня в своей комнате и исчез. Вессика — единственная, кто удосуживался заходить, но лишь за тем, чтобы принести еду, и мое присутствие она удостаивала разве что невнятным кряхтением.

Меня это вполне устраивало. После моих последних слов Бродерику я была не в настроении с кем-либо разговаривать.

Пружины скрипят, когда я встаю с кровати и подхожу к окну, чтобы посмотреть наружу.

Серые тучи нависли так низко, словно небеса тоже знают, что пришло время похорон. Я держусь достаточно далеко от подоконника, чтобы никто не заметил, как я наблюдаю за бесконечным потоком поставок. Только этот чертов осцен продолжает прилетать и усаживаться на зубчатой стене. Кажется, лишь ему одному есть дело до того, что я здесь.

То, что я наговорила Бродерику в ту ночь, постоянно крутится в моей голове снова и снова. Мне не сбежать от этих слов, так же как и из этого дворца.

К полудню начинают прибывать экипажи с городской знатью, которая пользуется ими либо ради показухи, либо из-за чрезмерной изнеженности. В самом деле, зачем же идти целую пару шагов по королевской подъездной аллее, рискуя испортить в снегу обувь?

Стук в дверь вырывает меня из раздумий. Я бросаю взгляд на часы на столе. Одно из немногих удобств, которые может предложить моя новая комната. Я уже позавтракала, а до ужина еще несколько часов. Больше ни у кого нет никакого повода вспоминать о моем существовании.

Такое изменение в расписании заставляет меня помедлить у двери, прежде чем ее открыть. По крайней мере, покушение на убийство развеяло бы эту скуку.

По ту сторону стоит Вессика. Она протягивает мне свежий комплект одежды.

— Это для тебя.

Со дня смерти короля она заговаривает со мной впервые, и выражение ее лица красноречиво дает понять, что она не в восторге от необходимости нарушить молчание.

Я встряхиваю рубашку, и на пол падает пара облегающих штанов. Я ожидала еще одно платье. У черной рубашки, которую я держу в руках, высокий ворот и плотно прилегающий лиф. Материал дорогой, мягкий и плотный, но практичный, с едва заметной серебряной вышивкой, выдающей в ней военную экипировку. Это, безусловно, будет самая удобная вещь, которую я надевала с момента прибытия в Уинтур.

— Для чего это?

— Носить, — Вессика скучающе моргает; ее темно-карие глаза ничего не выражают, когда она протягивает мне пару сапог. Эти сапоги явный шаг вперед по сравнению с теми огромными сапожищами, что дал мне Инквизитор. Возможно, это ее своеобразный жест примирения.

— Слушай, мне кажется, мы начали не с той ноги, — начинаю я, но она уже выходит за дверь.

Ладно, видимо, нет.

Никто не знает, что со мной делать. Может, они просто надеются, что во мне начнут развиваться силы Равенелла, и это даст им повод отрубить мне голову?

Да уж, мысли становятся все мрачнее.

Возможно, потому что я не могу выкинуть из головы выражения лиц покровителей в зале совета. Со дня ритуала Инициации я не почувствовала даже намека на магию, но слишком многие уже видят во мне угрозу.

Я наклоняюсь, чтобы поднять с пола штаны с пола, и бросаю новые вещи на кровать. Сняв одежду, я переодеваюсь, радуясь возможности избавиться от платья впервые почти за неделю. Тем более, что эта неделя показалась мне целой вечностью. Я как раз застегиваю последнюю пряжку на сапогах, а они жестче тех, что я купила в Дамалисе, когда дверь распахивается. Входит Инквизитор с привычным хмурым выражением лица.

Сегодня он не в форме, если не считать одинокого меча в ножнах. Никаких следов фирменного красного плаща, а черный шерстяной китель застегнут наглухо, под горло, и лишен каких-либо знаков отличия. Длиной он доходит до колен, оставляя владельцу достаточно места, чтобы спрятать оружие, украденные книги и все то, что он обычно прячет под плащом.

— Стучаться не пробовал? — я вскакиваю с кровати, с удовольствием отмечая, что сапоги на удивление удобны, несмотря на свою новизну. — Я вообще-то могла быть голой.

— Но ты не голая, — отвечает он, словно это исчерпывает тему.

— Если собираешься и дальше держать меня здесь взаперти, пожалуй, нам пора кое-что прояснить.

Я долго репетировала эту речь, просто дожидаясь подходящего момента, чтобы ее выдать.

Но Инквизитор отмахивается от меня.

— Сегодня у тебя удачный день. Ты наконец-то выберешься отсюда, так что давай пропустим нотации.

— Выберусь? — повторяю я, и сердце сбивается с ритма. — Почему именно сейчас?

— Обстоятельства изменились, — говорит он, поправляя перчатки.

Позвоночник обдает льдом, сковывая мышцы.

— Изменились в хорошую сторону?

Его молчание — самый исчерпывающий ответ. Мне пиздец.

Я делаю глубокий вдох.

— И куда я пойду?

— Уверен, ты заметила, что сегодня днем похороны. — Инквизитор бросает взгляд в сторону окна.

Желудок ухает вниз с такой скоростью, что у меня кружится голова. Он же не всерьез. Я делаю медленный шаг назад, качая головой. Черная рубашка с высоким воротом, скрывающим метку Равенелла. Этот ублюдок хочет, чтобы я пошла на похороны короля.

— Ты же не ждешь, что я пойду…

— На похороны? — он приподнимает брови. — Все остальные ожидают твоего присутствия. Ты благородная дочь из линии покровителей.

— Это хреновая идея. — Я продолжаю так сильно трясти головой, что она вот-вот отвалится. — Это будет представление.

Это привлечет внимание не только ко мне, но и к моей семье. Возможно, Бродерик и не приходил меня навестить, но я не сомневаюсь, что он все еще в городе. Он пойдет на похороны из чувства долга, несмотря на унижение, которое я навлекла на нашу семью. Он слишком горд, чтобы поступить иначе.

— Я лучше останусь взаперти. — Если можно, и большое вам за это спасибо.

— Тебе не повезло. Как я уже сказал, обстоятельства изменились. — Он театрально взмахивает рукой в сторону двери. — Милости прошу.

Он реально заставляет меня это сделать. Может, Инквизитор и правда желает мне смерти.

Я плетусь в коридор, ворча себе под нос:

— Так и будешь таскаться за мной до конца моих дней?

— Твоя жизнь будет куда длиннее, если я буду это делать.

Пока мы спускаемся по лестнице, внутри все скручивается. С кажлым шагом нарастает тревога. Может, все дело в этой одежде. Это вряд ли можно назвать писком моды. Я просто сольюсь с толпой. Возможно, люди примут меня за одного из его новобранцев. Но что изменилось, и почему Инквизитору понадобилось тащить меня на похороны короля?

Мы добираемся до лестничной площадки первого этажа, и лампы на стене гаснут, вспыхивая и затухая, совсем как звезды в ту ночь.

Я замираю, воспринимая это как дурной знак, но Инквизитор жестом велит мне спускаться дальше.

Я бросаю взгляд в сторону, откуда доносятся приглушенные разговоры.

— Куда мы идем? Разве похороны не здесь, наверху?

— Они начнутся только через час, — объясняет он. — Но если хочешь пойти и поболтать ни о чем с теми, кто прибыл пораньше, пожалуйста, я тебя не держу.

— Обойдусь, — быстро отвечаю я.

Он кивает, словно одобряет мою позицию по этому вопросу.

— Тогда иди за мной.

Мы спускаемся в подвалы замка, полные суетящейся прислуги и персонала. Они заняты последними приготовлениями к роскошному поминальному обеду, который последует за погребением. Инквизитор прокладывает путь сквозь этот хаос с легкостью человека, знающего во дворце каждый закоулок. Завидев его, несколько человек останавливаются и делают реверанс. Большинство тут же меняют направление, не смея путаться у него под ногами. Они настолько сосредоточены на моем мрачном страже, что меня совершенно не замечают, и это немного успокаивает мои нервы.

В отличие от верхних этажей, у нижних предназначение сугубо практичное, они соединены лабиринтом тесных коридоров и низких дверных проемов. В воздухе стоит звон посуды, витают запахи жареного мяса и свежеиспеченного хлеба. Инквизитор открывает черный ход и выводит меня в небольшой внутренний дворик. Этот дворик не такой вычурный, как тот двор, который виден из моего окна, и заснеженные сады за ним. Вдоль приземистых кирпичных стен, ограждающих пространство, выстроились бочки для мусора, а рядом с отходами свалены ящики с пустыми винными бутылками. Инквизитор не сбавляет шага, направляясь к конюшням.

— Остановись! — я замираю как вкопанная, дергая его за рукав. — Серьезно. Куда мы идем?

— Продолжай спрашивать, — сухо отзывается он, не сбавляя шага. — Это так умиляет.

Я отказываюсь сдвинуться с места и бросаю ему в спину:

— Я думала, мы идем на похороны.

Инквизитор не замедляет шаг.

— Ты же сама сказала, что это хреновая идея.

— Да, но ты со мной не согласился.

Я бросаюсь вслед за ним, когда становится ясно, что останавливаться он не намерен.

— О, я с тобой абсолютно согласен. — Он направляется в каретный сарай. — Как я уже сказал, на похоронах будут все.

Прежде чем я успеваю спросить, что за хуйня тут происходит, откуда-то из глубины здания доносится смешок, за которым следуют отдаленные шаги.

— Отличный способ развязать войну, — насмешливо тянет мужской голос.

Сердце уходит в пятки, но Инквизитор уже отступает, ближе ко мне, вытягивая перед собой руку, чтобы закрыть меня.

Другой голос отвечает:

— Я просто рад, что это не какая-то важная птица. По ордену Икароса никто скучать не будет.

— Ты имеешь в виду по ордену Равенелла? — последовавший за этим смех звучит ближе. Как и шаги. — Надеюсь только, что королева амбициознее своего братца.

— Сомнительно, иначе нас бы наняла она.

Тихий вздох срывается с моих губ, и секунду спустя Инквизитор прижимает меня к стене. Прежде чем я успеваю сделать следующий вдох, одна его ладонь зажимает мне рот, другая упирается в стену рядом с моей головой. Мне некуда деваться.

— Ни слова, — выдыхает он.

Наклонившись ближе, он склоняет свое лицо над моим, его серебристо-светлые волосы падают как завеса, чтобы скрыть меня. Разговор продолжается, но я больше не слушаю. Инквизитор скользит рукой от моего рта к затылку, ложась ладонью на него так, словно привязывает меня к себе. Держит меня ровно там, где хочет. Его взгляд опускается к моим губам и даже в тусклом свете каретного сарая серебро, окаймляющее его синие глаза, искрится. Его намерения яснее некуда. От него пахнет кожей, дымом и легким ароматом мыла после утренней ванны. Я закрываю глаза со смешанным чувством ужаса и предвкушения.

Его лоб касается моего, дыхание согревает мне губы, а наши тела почти соприкасаются. Он замирает, так и не приблизив свои губы к моим.

Голоса приближаются, и мое сердце начинает бешено колотиться. И это никак не связано с ним. Даже если он так близко, что я почти чувствую вкус мяты в его дыхании. Моя кожа горит, задыхаясь под его массивным телом.

Кто-то присвистывает у нас за спиной, и я понимаю: нас застукали.

— Извиняюсь, что прерываю, — говорит один из незнакомцев.

Инквизитор отрывает руку от стены и показывает им средний палец.

— Проходите мимо. Это зрелище не для вас, — рычит он.

Несмотря на эти слова, он опускает голову еще ниже. Я машинально выгибаюсь, и его губы случайно задевают мою шею, оставляя за собой огненный след. Дернувшись, я утыкаюсь лицом ему в плечо. Надеюсь, наши зрители подумают, что я просто стесняюсь.

— Развлекайтесь, — бросает мужчина, и я слышу ухмылку в его голосе. Я задерживаю дыхание, мысленно отсчитывая их шаги, пока не слышу скрип открывающейся двери.

Как только она захлопывается, Инквизитор отстраняется, подняв ладони вверх. Но даже с образовавшимся между нами расстоянием моя кожа все еще пылает.

— И что это было? — требовательно спрашиваю я, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение от произошедшего.

— По-моему, все очевидно. Эти люди планируют тебя убить.

Сегодня он явно не смягчает удары.

Я хмуро смотрю на него.

— Да. Это я уже поняла. Но чем был занят ты?

— Снова спасал тебя, — цедит он. — Некоторые в таких случаях говорят спасибо.

— Спасал меня? Ты ведешь меня прямо к ним. Если они планируют убить меня на похоронах…

— Да, все эти дни я сохранял тебе жизнь только потому, что ждал возможности сдать тебя в руки подходящего убийцы, — невозмутимо отвечает он.

— Ты мудак, — говорю я, оглядываясь по сторонам. — А как же то, что я под защитой королевы?

Он делает паузу, искоса поглядывая на меня.

— Она молода. А вот некоторые покровители… нет. Они видят угрозу в метке на твоей коже. Не хочу портить тебе день, но в Уинтуре ты не в безопасности, даже под защитой королевы.

День официально испорчен. Не то чтобы он был прекрасным и до этого.

— Тогда скажи мне, какого хера мы делаем.

— Ну, на похороны мы явно не идем, — говорит он, и у меня расширяются глаза.

Мой взгляд скользит по коллекции экипажей. Некоторые принадлежат приезжим аристократам, отчаянно желающим добавить немного эпатажа в сегодняшнюю скорбную церемонию. Другие выглядят так, будто уже пылятся здесь большую часть столетия.

— Мы уезжаем.

— Наконец-то до нее дошло, — хмыкает он и направляется к карете из королевской коллекции. Похоже, ее недавно почистили. — Люди будут сновать по замку весь день.

Приезжая и уезжая. Все будут слишком заняты демонстрацией своей скорби, чтобы заметить, что нас двоих здесь нет.

Открыв дверцу, он отодвигает бархатную шторку и подает мне руку.

— Пойду посмотрю, почему Талиесин так долго возится с лошадьми. Жди здесь.

Я не двигаюсь с места. Сердце все еще бешено бьется в груди.

— Я не могу уехать, — выпаливаю я. — Моя семья…

Мне нужно попрощаться. Даже несмотря на то, что я не могу рассказать им правду и не могу взять свои слова, сказанные в ту ночь, назад. Они должны знать, что, возможно, я никогда больше их не увижу.

— Твоя семья в курсе. — Его тон сдержан, но в нем звучит нескрываемая жалость.

Это даже хуже, чем если бы он меня поцеловал.

— Откуда? — мой голос дрожит.

Он приподнимает бровь. Разумеется, Инквизитор им рассказал. Это ранит едва ли не сильнее.

Моя семья знает, что я уезжаю, возможно, навсегда, и только Звезды знают, куда. И им плевать. Они не придут попрощаться. И я даже не могу их винить.

Я хватаюсь за ручку кареты, игнорируя протянутую им руку, и забираюсь внутрь, моргая, чтобы сдержать слезы. Я отказываюсь плакать у него на глазах. Снова. Последнее, что мне сейчас нужно, это чтобы Инквизитор Мариус чувствовал себя обязанным меня утешать. Он всего лишь средство выбраться из этого дерьма, чтобы я смогла придумать, что делать дальше. Не более того.

Инквизитор закрывает дверцу и кивает на шторки.

— Задерни их. И не высовывайся, пока я не вернусь.

Я поспешно задергиваю шторы, а потом все же льются слезы. Горячие и злые. Крупные и горькие. Каждая слезинка, как обвинение мне самой. Это все устроила я. Это был мой выбор. Понимание того, что мне пришлось это сделать, ничуть не унимает тупую, ноющую боль внутри. Да, я сделала это, чтобы защитить их, но теперь я думаю о том, что Бродерик сказал Исидоре. Что сказал Андри. Наверно, Кирену он вообще ничего не сказал, учитывая, какими натянутыми были отношения между ними в нашу последнюю встречу. Я сделала это ради них, но выживать в этой яме отчаяния придется мне, а ведь я все еще продолжаю в нее падать.

Дверца кареты снова открывается, и я поспешно вытираю глаза, отворачиваясь, чтобы скрыть от Инквизитора следы своей слабости.

Но раздается полный облегчения голос Кирена:

— Слава Звездам.

Он плюхается на сиденье рядом со мной.

— Ох. — Это слово не может вместить всего, что я чувствую, поэтому я просто бросаюсь к нему на шею, не пытаясь сдержать новую волну рыданий и утыкаясь лицом в его широкое плечо.

Кирен обнимает меня, и он такой крепкий, теплый и настоящий, что на мгновение я почти верю: все будет хорошо.

— Что ты здесь делаешь? — выдавливаю я через мгновение, мой голос ломается в саднящем горле.

— Все эти три дня я пытался к тебе прорваться. — Он прижимает меня к себе еще крепче, словно боясь, что я могу ускользнуть. — Бродерик отказывался рассказывать, что они с тобой сделали. Исидора расспрашивала всех. И Андри тоже.

От этого я плачу только сильнее. Они не бросили меня. Они искали меня. Я отстраняюсь и делаю судорожный вдох, чтобы вернуть себе способность говорить.

— Бродерик сказал вам, что я наговорила?

— Я знаю, что ты сказала и что ты решила, — тихо произносит Кирен. — Но Исидоре и Андри он солгал, он сказал им, что королева не разрешает тебе вернуться домой.

Бродерик защищал их. Я защищала их. Так было всегда. Мы защищаем друг друга.

— Я не имела всего этого в виду. — Это признание я могу сделать только своему лучшему другу.

Кирен выдавливает из себя кривую усмешку.

— Я так ему и сказал, что ты несешь херню, но он же никогда мне не верит.

В этих словах скользит напряжение, подсказывающее мне, что между ними еще далеко не все обиды забыты.

И меня не будет рядом, чтобы все исправить, чтобы помочь им склеить осколки их отношений.

— В итоге Бродерик признался, что ты покидаешь Уинтур. Я не мог позволить тебе уехать, не… — Он умолкает, словно тоже не в силах произнести эти слова. — Это правда? То, что говорят о твоей метке? И о короле?

— Отчасти. — Я не могу выдавить из себя большего, чтобы снова не расплакаться. Но Кирен, кажется, все понимает. Как и всегда.

Я прикусываю губу. Что вообще стряслось за время, прошедшее между обещанием защиты от королевы несколько ночей назад и тем, когда в городе появились убийцы? Я провела слишком много времени сама с собой наедине, в голове роилась тысяча вопросов о том, что означает иметь метку ордена Равенелла. О том, правдивы ли старые сказки. И о том, что произойдет, когда моя магия наконец проявится.

— Куда они тебя увозят?

Я сглатываю ком в горле.

— Понятия не имею, — признаюсь я. — Мне сказали, что мы уезжаем, всего пару минут назад. Инквизитор тайно вывозит меня из города. Говорит, люди будут отвлечены похоронами.

Я не упоминаю о том, что необходимость бежать из столицы возникла так внезапно. Главным образом потому, что Инквизитор не потрудился уточнить, что за «обстоятельства изменились», кроме самого очевидного, что я — угроза, которую нужно нейтрализовать.

— Я тоже подумал, что на похоронах соберется много народа. — Он переводит взгляд на мои штаны. — Отлично. Ты уже одета для верховой езды.

У меня перехватывает дыхание. Вот зачем он здесь. Не для того, чтобы попрощаться…

— У нас мало времени. — Он хватает меня за руку и пытается стащить с сиденья. — Валим отсюда, пока можем. Мы доберемся до побережья меньше чем за два дня.

Что-то с треском ломается в моем сердце. Что-то, что, как я знаю, никогда не заживет до конца. Та моя часть, которая хочет уехать с ним и которая верит, что это нам по силам. Которая была достаточно глупа, чтобы надеяться убежать от последствий.

Той девочки больше нет. Я принесла ее в жертву, вместо осцена.

— Нам некуда бежать, — тихо отвечаю я.

— Затерянный Континент, — выпаливает он без колебаний. — Мы сможем продать лошадей, когда доберемся до ближайшего порта. Этого должно хватить, чтобы купить билеты на корабль…

— Я хочу, Кирен. Правда хочу. — Я качаю головой, торопливо продолжая, когда он открывает рот, чтобы возразить. — Но мне жаль, я не могу поехать на Затерянный Континент. — Не тогда, когда на меня охотятся.

— Согласен, — перебивает меня хриплый голос Инквизитора. Он раздвигает шторки, прищурив глаза и глядя на меня. — Покровитель ордена Велезонта именно этого и будет ждать.

А они контролируют порты. Мы бы даже не попали на корабль.

Я снова перевожу взгляд на Кирена и беру его за другую руку, сжимая обе так, как будто теперь им предстоит выдержать еще большую тяжесть.

— Ты единственная защита нашей семьи, — шепчу я.

Он усмехается.

— Какая из меня защита. Я даже не обучен. — В его глазах появляется мольба. — Арден, я…

— Ты сильный и умеешь обращаться с мечом. Это уже больше, что может Исидора. Больше, чем может Андри. — Каждый осколок моего разбитого сердца заостряется, превращаясь в решимость. — Ты должен защитить их. Они больше не в безопасности.

Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Бродерик справится.

— А кто присмотрит за ним?

Почему это должно быть так тяжело?

— Мне нужно, чтобы ты приглядывал за ним, пока…

У меня не хватает духу закончить фразу.

— Она права. — Тени скрывают лицо Инквизитора. — Когда они поймут, что она покинула Уинтур, они придут в Дамалис.

Мне хочется блевать.

— Кто придет? — спрашивает Кирен. — До ордена Икароса никому никогда не было дела. Они просто считают Арден каким-то дурацким знамением.

Он так многого не знает.

— И они придут искать ее в Дамалисе. Я уже отдал приказ разместить в провинции войска. Им понадобится несколько дней, чтобы прибыть на место. — Инквизитор кивает Кирену. — Будет лучше, если кто-то будет сопровождать вашу семью.

Я крепко сжимаю руки Кирена.

— Останься с ними, — умоляю я. — Останься с ней.

Его губы сжимаются в жесткую линию: я ударила по самому больному месту. Наконец он склоняет голову.

— Если это то, чего ты хочешь.

Но я этого не хочу. Я хочу, чтобы он поехал со мной. Я хочу поехать с ним. Я душу в себе это желание вместе с остатками слез.

— Да, хочу. — Я киваю. — Обещаю, я дам тебе знать, когда устроюсь.

Губы Инквизитора кривятся, давая понять, что в ближайшем будущем это обещание станет предметом обсуждения.

— Я дам вам минуту, — произносит Инквизитор и полностью отступает в тень.

— Так будет лучше, — бормочу я, заставляя себя в это поверить. — Останься с ними. Оберегай их.

Кирен не произносит ни слова.

— И скажи Исидоре о своих чувствах. — На этот раз мой голос срывается.

Он тяжело вздыхает.

— И тогда Бродерик меня прикончит.

— Сожаления прикончат тебя быстрее. — Я выдавливаю из себя улыбку. — К тому же, ее брачные перспективы только что значительно сократились.

Никто из нас не смеется.

— Я сделаю это, — говорит он, а затем понижает голос: — Но как только прибудут войска и я смогу подкопить денег, я приду за тобой.

И в этом случае он никогда не будет в безопасности.

— Кирен, твое место в Дамалисе, с твоей семьей.

— Ты моя семья, — поправляет он меня.

— Но остальные…

— Я для них никто. Пустое место. — Он откидывается на сиденье, опустив голову под тяжестью собственного признания. — Ты единственная, кто когда-либо по-настоящему считал меня членом семьи.

Я не знаю, что ответить. Не знаю, как убедить его в обратном. Особенно когда очевидно, что он искренне в это верит.

— Это неправда, — слабо возражаю я.

— Мы оба знаем, что это так. — Его ответная мягкая улыбка полна смирения. Но он расправляет плечи и тянется к дверце. — Дай о себе знать.

Он выпрыгивает из кареты, и меня заполняет пустота. Он исчезает раньше, чем я успеваю осознать, что мы так и не попрощались.

Мои руки дрожат, когда я скрещиваю их на коленях, борясь с желанием обхватить себя за талию. Теперь я знаю, что больше никогда не вернусь домой. Не по-настоящему. Что бы ни случилось. Потому что дом уже не будет прежним. Я буду видеть обиду Бродерика. Вспоминать признание Кирена. И они оба будут смотреть на меня как на ту, что их бросила.

Я не могу заставить себя сдвинуться с места. Даже когда карета вздрагивает и запрягают лошадей. Даже когда Инквизитор тихо переговаривается с кем-то снаружи.

Я все еще сижу в оцепенелом молчании, когда он снова появляется у дверцы кареты.

— Пора ехать.

Я смотрю в другое окно.

Инквизитор стонет.

— Давай же. У нас мало времени.

— Я нас не задерживаю, — огрызаюсь я, все так же отказываясь на него смотреть.

— Но мы поедем не в карете. — Он держит дверцу открытой.

Это привлекает мое внимание.

— Что?

— Мало. Времени, — чеканит он, будто это как-то все объясняет.

Я заставляю себя подняться на ноги. Не то чтобы у меня был большой выбор.

— Какой у тебя план? Или ты и сам не в курсе?

— Твоя уверенность воодушевляет. — Он не утруждает себя тем, чтобы снова подать мне руку, пока я спускаюсь по ступенькам. — Я бы рассказал тебе, но ты была занята.

Он реально раздражен. Как будто дать мне несколько мгоновений, чтобы попрощаться со своей прошлой жизнью — это какая-то колоссальная жертва. Бессердечный ублюдок.

Тот, второй, рыцарь, со шрамами на шее и лице, скалится, глядя на меня с козел.

— Прости, это моя вина, — говорит Талиесин, накидывая на голову капюшон и подмигивая мне. Его грязно-русые волосы коротко подстрижены, но на макушке они достаточно длинные и спадают набок. — Я сказал какому-то мудаку из ордена Каликса, что мы с тобой уезжаем около полудня.

Карета это просто еще одна отвлекающая уловка.

Глядя на Инквизитора, я понимаю: у него есть план, но он пока не собирается делиться им со мной.

Инквизитор проверяет упряжь лошадей, прежде чем повернуться к нему.

— Пока ты не покинешь пределы города, они не нападут. Будь готов…

— К драке? — улыбка Талиесина становится шире. — Жду не дождусь. — Он щелкает поводьями и понукает лошадей вперед. Поравнявшись с выходом, поднимает руку на прощание: — Увидимся в аду.

Очаровательно.

Инквизитор идет к дверям каретного сарая и закрывает их.

— Прежде чем ты снова спросишь, куда мы направляемся, — произносит он, поднимая с земли дорожный мешок. Он роется в одном из боковых карманов, а затем что-то достает. — Должен предупредить, что я не привык отвечать на вопросы.

Наверное, потому что обычно он отдает приказы, которые никто не смеет оспаривать.

Может, мне все-таки стоило поехать с его рыцарем.

— Ты правда отправишь в Дамалис войска? — спрашиваю я.

Он отрывает взгляд от небольшого предмета, который вертит в руках, и хмурится.

— Даю слово.

— И этого достаточно? — я скрещиваю руки на груди.

Его лицо мрачнеет.

— Ты ставишь под сомнение слово Инквизитора?

— Может быть, если бы ты хотя бы намекнул, что ты вообще планируешь, я бы этого не делала.

Это вызывает очередной стон. Я явно становлюсь его любимицей.

— Я веду тебя туда, где никто не осмелится тебя искать.

Что ж, звучит знакомо.

— Ты уже говорил это. — Я пожимаю плечами. — Если в этом заключается твой гениальный план, почему бы мне просто не остаться в твоей комнате?

— Никто не додумался бы искать тебя там, — поправляет он меня. — Вот что я тебе сказал. Сейчас же я говорю, что никто не осмелится искать тебя там, куда мы направляемся. — Он перестает вертеть в руках какой-то предмет и пронзает меня взглядом. — Но если хочешь попытать счастья, да будет так. Пока что в городе всего трое наемных убийц, которым заказали твою смерть. Вполне приличные шансы, если ты хороша в фехтовании.

Поняла, блядь. Намек предельно ясен.

Меня слегка пошатывает от мысли, что в Уинтуре три человека рыщут в поисках моей головы. Сколько еще желают мне смерти?

— Не торопись с решением, — тянет он. — Жизнь-то твоя, а не моя.

Я стискиваю зубы.

— И как же мы доберемся до этого недоступного места, если карета уже уехала?

Он поднимает руку и бросает то, что держал. Это обсидиановый диск с выгравированными линиями, которые улавливают малейший свет и разбивают его на сотни звездных вспышек. Устройство со стуком падает на землю и издает треск, а потом вокруг него растекается ударная волна света, образуя светящуюся синюю лужу.

— Что это? — медленно спрашиваю я.

— Потерна. — Отвечает он.

Я отшатываюсь от нее, внезапно испугавшись, что могу случайно провалиться и приземлиться Звезды-хер-знают-где. Эта потерна не похожа ни на одну из тех, что я видела раньше, но проблема не в этом.

— Потерны контролирует Орден Велезонта, — говорю я.

Если я даже не могу отплыть из порта на корабле, то отследить перемещение через потерну для них будет еще проще.

— Только не эту. — Он протягивает руку в перчатке. — Эта особенная.

Другими словами, это рискованно.

— Это безопасно? — спрашиваю я.

Но он лишь смеется надо мной.

— Вся хитрость в том, чтобы знать, что находится на той стороне.

ГЛАВА 11

Когда я просыпаюсь от того, что Инквизитор собирает свою сумку, еще темно. Я сразу же понимаю, что мои пальцы на ногах вот-вот отвалятся от холода. Вчерашний костер превратился в почерневшее кольцо на земле, струйки дыма ползут вверх и растворяются в темноте. Даже угли выглядят уставшими.

Я сажусь и разминаюсь, морщась от того, как тысячи иголок впиваются в подошвы.

— Ты выбрал самое холодное место для ночлега во всем Антаресе?

Инквизитор даже не оборачивается.

— Ты же жива, не так ли?

— Спорный вопрос, — бормочу я, заставляя себя подняться.

Мои волосы буквально хрустят, когда я к ним прикасаюсь. Воздух кусает за все места, где есть обнаженная кожа, и я плотнее кутаюсь в одеяло. Я бы убила за кружку чего-нибудь горячего. Даже за тот домашний травяной чай, который на вкус, как вареные сорняки и сожаление.

Инквизитор лезет в карман кителя и достает астролябию, ее латунные кольца тихо гудят. Он крутит ее, пока она не замолкает.

— Не сейчас. — Он бормочет пару ругательств, дающих ясно понять, что именно он думает об этом устройстве, и бросает его в сумку. С минуту он копается в вещах, затем встает и кидает мне последний кусок кролика, который мы оставили на костре на ночь. — Ешь.

Теперь это практически вяленое мясо, сухое и пропахшее дымом, но я слишком голодна, чтобы жаловаться. Ненавижу то, как быстро его съедаю.

Линии потерны тускло светятся, когда Инквизитор поднимает и изучает ее.

— Энергии едва хватит. Нам нужно действовать быстро.

— Прекрасно, — говорю я.

Ужас сворачивается в животе, когда я понимаю, что есть кое-что, что я ненавижу больше, чем потерны. Это полузаряженные потерны.

Инквизитор чертит узор над диском пальцем в перчатке. Линии вспыхивают под его прикосновением, образуя созвездие.

— А как же Велезонт? — спрашиваю я более тихим голосом. — Они же узнают, если я пройду через это?

— Да, но в этом-то и смысл. — Он чертит еще один, узор поменьше, и потерна мерцает мягким синим светом. — Они будут точно знать, где ты. Ни один другой орден не осмелится вторгнуться в Веннаро. Сиди тихо, и будешь в безопасности.

— Это угроза или обещание?

Он действительно задумывается.

— Возможно и то, и другое?

Я буду в безопасности до тех пор, пока остаюсь там, где хочет он. Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть дрожь в ладонях.

— Ладно. После тебя.

Но быть в безопасности также означает, что я смогу выяснить, что вообще за херня происходит.

Он исчезает в кольце синего света, как только его сапоги касаются порога потерны. Я стискиваю зубы и готовлюсь к этому выворачивающему наизнанку холоду, но на этот раз мне удается не споткнуться. Я вытягиваю руку, чтобы опереться о ближайшую стену. Мы перенеслись в комнату. Я делаю один-единственный шаг внутрь, и кружащийся свет меркнет, стирая все следы потерны, за исключением едва заметного контура арки. Она так хорошо сливается со стеной, что теперь я едва ли могу сказать, где она находится.

Воздух внутри теплый, под ногами толстый ковер, а прямо передо мной очаг — такой массивный, что если бы я вошла в огонь, то не задела бы ни одну из его сторон. Повсюду расставлены разномастные кресла: одни такие высокие, что похожи на троны, другие — приземистые и манящие. Длинный дубовый стол выглядит удобным, но он огромный. Потолочные балки над головой изгибаются, словно деревянные ребра, а окна забраны железными решетками, так что внутрь проникает лишь тусклый сумеречный свет. Эта комната больше, чем все поместье моей семьи. Здесь повсюду изображение рогатого волка: в резьбе по дереву, на знаменах, даже высечено на каминной полке. Несмотря на размеры, комната кажется обжитой, не подавляющей. Нас встречают только запах древесного дыма и шипение огня.

Инквизитор снимает зимний китель, затем подбирает диск размером с монету, и его плечи расслабляются. Он оглядывается, и я замечаю, как по его лицу пробегает тень облегчения.

Он шагает к очагу и бросает в огонь еще одно полено, пока я стою с отвисшей челюстью.

— Это твой дом?

Он пожимает плечами.

— Моей семьи.

— Ты просто… притащил меня в свой настоящий дом?

Сначала его покои. Теперь это? У Инквизитора вообще нет никаких личных границ.

— С этим какие-то проблемы? — он выгибает бровь, словно я уже должна была все понять. — Здесь ты в большей безопасности, чем где-либо еще.

— Я удивлена, что ты мне доверяешь, — признаюсь я.

— Доверяю? — он усмехается, слегка покачав головой. — Давай не будем заходить так далеко. Мне стоит переживать, что ты тут на хрен все сожжешь?

Я сердито смотрю на него, но адреналин уже спадает, уступая место сильной усталости и чему-то, пугающе близкому к благодарности.

Я в самом сердце его мира, и он — единственный, кто стоит между мной и всеми, кто желает мне смерти.

Это пугающая форма безопасности.

Как стихийное бедствие, в огромную комнату врывается женщина. Она пухлая, со щеками, круглыми, как яблоки, и почти такими же красными. Ее волосы с проседью стянуты назад синим платком, а фартук так перепачкан мукой, что кажется, будто она боролась с мешком муки и проиграла.

Ее глаза останавливаются на мне, а рот округляется в идеальную букву «О». Она бросает на Инквизитора обвиняющий взгляд.

— Ох, ради всех Звезд, почему ты не сказал, что приведешь гостью? — говорит она, уперев руки в бока. — У меня не готов ужин.

Он сует руки в карманы.

— У тебя всегда еды на целый батальон, Ленора. Не думал, что ты будешь против. — Он смотрит на меня. — Ленора не дает этому месту развалиться на части.

— Я всего лишь экономка, — отзывается она, закатывая глаза, но я вижу, что ей льстит его похвала. Она грозит ему пальцем. — Что сделано, то сделано. Но когда-нибудь…

Инквизитору хватает ума выглядеть виноватым.

Ленора поворачивается ко мне; ее оценивающий взгляд быстрый, но цепкий.

— Ты выглядишь так, будто прошла через врата всех семи кругов ада. Пойдем, пойдем, давай-ка мы тебя устроим. Уверена, я смогу сообразить для тебя что-нибудь поесть.

Она ведет меня к креслу у очага, по пути прихватив толстое шерстяное одеяло. Накинув его мне на плечи, она подтыкает его под моим подбородком, словно я ребенок. Я позволяю ей суетиться, слишком уставшая, чтобы сопротивляться.

Инквизитор прислоняется к каминной полке, наблюдая за этой сценой с непроницаемым выражением лица.

Она резко оборачивается и указывает на него пальцем.

— А ты не стой столбом. Иди вымой руки и помоги мне принести еду.

Он издает тихий звук, почти стон, но затем отталкивается от камина и исчезает в боковой двери.

Глаза Леноры собираются в морщинки, когда она улыбается мне.

— Он все понимает. Просто иногда ему нужен хороший пинок под… ну, ты поняла. Как твое имя, милая?

Я медлю.

— Арден, — отвечаю я. — Арден Икарос.

Имя повисает в воздухе, словно ложь, но Ленора лишь щурится, будто пытаясь получше меня разглядеть.

— Икарос, значит? Раньше он не приводил домой никого из ордена Икароса. Что ж, добро пожаловать в Мирадорес. Единственное, о чем тебе стоит беспокоиться в этом доме, — так это о том, чтобы не переесть.

— Не думаю, что это возможно.

Мой желудок уже урчит от обещания еды.

Она ободряюще сжимает мою руку и уходит на кухню, напевая себе под нос:

— Черное крыло, черное крыло, не бейся так быстро…

Мелодия кажется знакомой, словно это то, что часто напевала моя мама, и в груди нарастает тупая боль.

— Ночь длинна, и жребий брошен…

Может, песни всех нянечек и матерей звучат одинаково, когда они наводят в мире порядок.

Я устраиваюсь в кресле, убаюканная этой успокаивающей песней. Но, неся большой поднос, возвращается Инквизитор, и он не один.

ГЛАВА 12

Вот тебе и минутка покоя. Рыцари Инквизитора из Уинтура уже здесь. Явно воспользовались более эффективным способом передвижения, а я еще даже дух не перевела. Я порываюсь скинуть одеяло, в которое меня укутала Ленора, но передумываю. Это ведь не они час назад жались друг к другу в лесу, отмораживая себе задницы.

Инквизитор ставит на стол поднос. Все еще кутаясь в одеяло, я плетусь к нему, чтобы изучить небольшое пиршество, который собрала Ленора: несколько видов сыра, немного фруктов, миска с оливками и корзинка булочек, надрезанных сверху, рядом с ними тарелка со свежевзбитым маслом. Учитывая мой нынешний уровень тревоги, мой первый порыв наброситься на эти булочки и поедать их, пока не лопнет живот. Я падаю на стул и тянусь за хлебом.

Ленора появляется снова, с двумя кружками дымящегося кофе. Она ставит одну передо мной.

— Сливки добавить?

Но я уже жадно глотаю кофе, не обращая внимания на то, что он обжигает горло. Ленора бросает взгляд на Инквизитора, но тот лишь пожимает плечами. К херам манеры. Один день в глуши, и я веду себя, как животное.

— Можно мне тоже кофе? — спрашивает ее Талиесин, не сводя с меня глаз.

— Сам возьми, — огрызается Вессика и перебрасывает свои длинные косички через плечо.

Но Ленора отмахивается.

— Конечно. Сейчас принесу.

Я опускаю кружку и оглядываюсь, понимая, что в поместье подозрительно тихо.

— Больше никакой прислуги?

Инквизитор пожимает плечами.

— Меньше людей — меньше проблем. Мне не нужно, чтобы со мной нянчились.

— Не слушай его. Ему бы не помешало, чтобы с ним понянчились, — произносит Талиесин, закидывая оливку в рот и говоря с набитым ртом. — Из-за того, что он всегда один, он становится все ворчливее.

— И тем не менее, чем больше вокруг людей, тем в большее дерьмо ты влипаешь. — Инквизитор выхватывает у него миску с оливками.

Вессика настороженно наблюдает за ними, словно следит за двумя волками, кружащими над свежей добычей. Но Талиесин ухмыляется, а затем с поразительной точностью выплевывает косточку от оливки в маленькое серебряное блюдце у своего локтя.

— Мы еще не были представлены должным образом.

Как будто я могла забыть того, кто уводил за собой убийц ради меня с улыбкой на лице.

— Талиесин, верно?

— Ты запомнила. — Его улыбка становится шире. — Но все зовут меня Син.

Вессика качает головой.

— Никто не зовет его Син, — говорит она мне, а затем поворачивается к нему. — Прекращай уже пытаться сделать так, чтобы это прижилось.

— Я не из тех, кто сдается. — Талиесин подмигивает мне.

Я не могу удержаться от смеха, хотя это и кажется безрассудным, когда полмира жаждет моей смерти.

— И прекращай флиртовать, — бросает Инквизитор. Лезвие его столового ножа блестит в свете костра, когда он отрезает ломоть сыра. — Ты не так уж очарователен, как тебе кажется.

Талиесин прижимает руку к сердцу.

— Я просто пытаюсь поднять ей настроение. — Он спускает ноги со стула, убирает густые светлые волосы с глаз и наклоняется вперед, поставив локти на стол. — Как вы себя чувствуете, леди Икарос? Нужна компания? Меня могут помыть, напудрить и доставить прямо к вам в спальню.

Я чуть не давлюсь булочкой.

— Ловелас херов. — Вессика закатывает глаза и усаживается в высокое кресло напротив меня. — Инквизитор прав насчет твоего очарования.

Талиесин игнорирует их. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне. Он игриво дергает бровями, словно действительно ждет ответа. Не знаю, чего он ожидает. Что я изолью ему душу? Расплачусь? Отшучусь? Реально задумаюсь, а не переспать ли с ним?

Он определенно хорош собой, и прекрасно это знает. Шрамы на его лице лишь добавляют разбойничьего налета его сомнительному шарму. Он даже, кажется, примерно такого же крупного телосложения, как Инквизитор, что тоже впечатляет. Но я предпочла бы сосредоточиться на том, чтобы не сдохнуть, а не на нем, как бы сильно он ни флиртовал.

— Оставь ее в покое, — тихо произносит Инквизитор. — Она только что прибыла. Хватит клевать ее, как стервятник падаль.

Дожевывая булочку, я заставляю себя делать это как можно медленнее и изящнее. Затем накладываю на тарелку сыр и фрукты. Проглотив очередной кусок, я улыбаюсь Леноре, когда она приносит кофейник и еще кружки.

— Спасибо за еду, Ленора. Из Инквизитора хреновый охотник.

Талиесин ржет, хлопает себя по колену и снова откидывается на спинку стула.

— Вот что я получаю в благодарность за то, что поделился кроликом, — бормочет Инквизитор, ковыряясь в нашем импровизированном обеде. Учитывая, что он в два раза больше меня, я ожидала, что он будет более голодным.

Ленора, должно быть, прочитала мои мысли, потому что начинает его отчитывать.

— Тебе нужно поесть.

— Я в порядке. — Он указывает на сыр, все еще лежащий на его тарелке.

Ленора качает головой.

— Потом, когда проголодаешься, не вздумай тайком прокрадываться на мою кухню.

— Не буду, — обещает он. — Сегодня вечером я отправляюсь по делам в Ардермар. Твоя кухня в безопасности.

Она хмурится от этой новости, подливая кофе в наши кружки.

Инквизитор уезжает так скоро? Любопытство вспыхивает во мне:

— Куда ты направляешься?

— Убийца короля должен предстать перед правосудием. — Он скрещивает руки на груди, так и не притронувшись к еде.

— Мы поймаем ублюдка, — мрачно добавляет Вессика.

Но Талиесин лишь морщится.

— Поймаем ли? Кем бы ни был этот убийца, он вошел и вышел из дворца незамеченным.

Я намазываю маслом еще одну булочку, надеясь, что они забудут о моем присутствии и продолжат болтать. Может, я действительно узнаю что-нибудь полезное. Если убийцу короля поймают, и убийство короля не окажется предзнаменованием войны, то утихнут и слухи о том, что я какой-то там предвестник, и люди оставят меня в покое. Или перестанут нанимать убийц.

— Большинство солдат считают, что это Собиратель сердец, — произносит Вессика.

Я роняю булочку. Она шлепается на стол маслом вниз.

Окружающие смотрят на меня. Инквизитор моргает и возвращает внимание к своим друзьям.

— Большинство солдат — суеверные идиоты.

— То есть Собирателя сердец на самом деле не существует? — спрашиваю я вопреки здравому смыслу. Свое мнение он ясно высказал еще во дворце.

Но Инквизитор все равно встречается со мной взглядом.

— Нет.

Лжец. Это ощущение, которое я не могу объяснить, но взгляды, которыми обмениваются Талиесин и Вессика, подтверждают это.

Я пялюсь на свою булочку. Весь мой зверский аппетит вдруг пропал. Что ему дает эта ложь? В этом нет никакого смысла. Впрочем, в поведении Инквизитора вообще мало логики.

— А остальные думают, что это дело рук твоей почетной гостьи, — продолжает Вессика, обращаясь к Инквизитору.

Она говорит обо мне. Если новости уже дошли сюда…

Я снова смотрю на Инквизитора, но когда наши взгляды встречаются, в его глазах мелькает что-то темное и он отворачивается.

— Хватит об этом, — заявляет Ленора и жестом велит мне встать. — Давай я покажу тебе твою комнату. Тебе нужно отдохнуть. Я принесу нормальную одежду, пока ты будешь принимать ванну. — Она качает головой, глядя на Инквизитора. — Заставил леди надеть солдатскую форму.

Он откидывается в кресле, и в уголках его губ играет веселье.

— Моя мать тоже ее носила.

— Я не против, — говорю я. Хотя мысль о чем-то чистом очень заманчива. — Я не хочу доставлять проблем.

— С каких это пор? — усмехается Инквизитор, за что получает подзатыльник от Леноры.

— Уверена, если она и доставила тебе проблемы, ты сам напросился, — говорит Ленора, но ее глаза блестят, когда она ведет меня к коридору.

— Только не западное крыло, — бросает нам вслед Инквизитор.

Ленора вздыхает, ворча себе под нос:

— Запретная территория.

Мы только выходим из гостиной, когда я слышу голос Талиесина:

— Она с характером. Может, ты ошибаешься.

— Без него она бы сдохла через неделю, — ровным тоном отзывается Вессика. — Не удивлюсь, если покровитель ордена Каликса пошлет за ней людей даже сюда.

— Это развяжет войну, — отвечает Талиесин, ничуть не обеспокоенный этой перспективой. — Может, она и правда Предвестник.

Он говорит это так, словно я уже подожженный фитиль.

— Пойдем, леди Икарос. — Ленора уводит меня прежде, чем я успеваю услышать ответ Инквизитора.

— Арден, — поправляю я ее. Слышать свою фамилию слишком больно, хотя лучше бы уж я была Арден Икарос, чем той, кем меня выбрали Звезды. — Если ты не против.

— Конечно, Арден, — мягко соглашается она.

Ленора с нескрываемой гордостью показывает каждую комнату, мимо которой мы проходим.

— Тут библиотека. Только не попадись ему там после наступления темноты: он очень трепетно относится к своим книгам. Я туда вообще больше не суюсь.

Я беру на заметку двустворчатые двери. В библиотеках хранятся ответы. Туда стоит наведаться.

— Оружейная вон там. — Она кивает на дверь с железной решеткой. — Если понадобится что-нибудь поострее кухонного ножа, просто спроси.

Я искренне сомневаюсь, что Инквизитор планирует меня вооружать, но киваю. Никогда не помешает знать, где можно раздобыть меч.

Ленора бодро продолжает:

— О, еще возле парадного входа у нас есть музыкальная комната, хотя никто не садился за пианино с тех пор, как… Ну, уже слишком давно. Вы играете?

— Нет. На уроки никогда не было времени.

Мы поднимаемся по парадной лестнице, которая ведет в длинную узкую галерею. Здесь витражные окна сменяются другими. Стекло прозрачное, но на его поверхности вытравлены линии. Сначала я думаю, что это просто декор, но затем замечаю узоры. Ноктиметрия.

Проходя мимо, я провожу пальцем по подоконнику.

— Это обереги.

— В Мирадоресе их полно. — Она кивает. — Этот дом построен так, чтобы выдержать осаду. Или что похуже.

Что может быть хуже осады? Я не собираюсь спрашивать.

Она идет дальше, но я задерживаюсь, чтобы изучить линии. Все поместье красиво, но при этом пугающе. От здешней ноктиметрии возникает такое чувство, будто она здесь в равной степени для того, чтобы не только не пускать людей внутрь, но и не выпускать наружу. Я не уверена, касается ли это и меня.

Когда я догоняю ее, Ленора ждет возле массивной деревянной двери. Она открывает ее и приглашает меня внутрь.

Комната как минимум вдвое больше моей спальни в Дамалисе. Сердце сжимается при мысли о моем старом доме, но я игнорирую это. Выкрашенные в бледно-голубой цвет, эти покои довольны женственны, что резко отличается от остальных помещений поместья. Балдахин кровати оторочен кружевом. На туалетном столике расставлены флаконы с духами, а у камина ждет низкая кушетка.

Ленора направляется прямо к ванне, стоящей на львиных лапах в соседней купальной комнате, и пускает воду. Латунный кран сделан в форме волчьей головы, на его рогах выгравировано «горячая» и «холодная». На табуретке рядом лежат стопки полотенец и стоит корзинка с мылом, завернутым в бумагу и перевязанным шелковыми лентами. Пол выложен лунным камнем, отражающим свет позолоченной люстры.

— Это очень… приятная комната, — говорю я, не сумев подобрать слова получше.

— Ее обустроили, когда сюда десятилетия назад приезжала одна из принцесс.

Она хмурится, словно пытается вспомнить, какая именно, и начинает наводить порядок в и без того идеально убранной комнате.

— Раньше мы постоянно принимали гостей. Теперь же мы устраиваем приемы только на Двенадцатидневье, но я стараюсь поддерживать все в порядке. На всякий случай.

— На случай, если Инквизитор заявится с женщиной? — спрашиваю я, проводя руками по одному из гладких столбиков кровати.

— На случай, если кому-то понадобится комната. — Она расправляет слегка помятый угол одеяла. — С момента той трагедии здесь было тихо.

— О? — Я стараюсь звучать непринужденно, хотя Ленора разжигает во мне все большее любопытство.

Но она выдавливает из себя улыбку.

— Мне и в голову не могло прийти, что Инквизитор появится здесь с леди. Но, полагаю, в жизни бывает всякое.

Уж это точно.

— Отсюда открывается вид на сады. — Она взбивает одну из многочисленных подушек на кровати.

Я подхожу к окну и отодвигаю штору, чтобы посмотреть. Света еще достаточно, чтобы увидеть, что сад представляет собой дикие заросли переплетенных веток и мертвых листьев. Власть захватили вьющиеся растения: они ползут через дорожку и обвивают покрытый мхом фонтан.

— Сад немного заброшен. — Ленора подходит ко мне и вздыхает. — За ним давно никто не ухаживал. Мои колени уже не в восторге от постоянных наклонов.

— То есть, садовника тоже нет? — Поместье такого размера и с таким богатством, как у ордена Мариуса, должно иметь целый штат садовников.

— Инквизитор предпочитает уединение.

Отсутствие прислуги не имеет смысла, ну разве что, если только моя семья не единственная среди линий покровителей, которая испытывает трудности. Трудно представить, что король не вознаградил щедро орден Мариуса за их службу. Впрочем, наши проблемы он тоже игнорировал годами.

— К тому же Инквизитор Мариус половину времени в разъездах. Вечно мотается в какой-нибудь дальний уголок мира и только Звезды-знают-по-какой-причине. — Ленора качает головой, словно сама мысль о путешествиях не укладывается у нее в голове. Она упирает руки в бока и окидывает комнату взглядом, проверяя, не упустила ли она чего-нибудь.

— Я принесу чистую одежду. В столе есть бумага, на случай если ты захочешь написать домой. — Она замолкает. — Ты надолго к нам?

Я прикусываю губу.

— Я пока не знаю.

Она кивает, словно этого ответа вполне достаточно.

— Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони в колокольчик, — говорит она, указывая на старинный шнур у камина. — Я найду для тебя какую-нибудь одежду и оставлю ее в шкафу. Боюсь, она будет немодной. За всем остальным тебе придется отправиться в Волчью Крепость.

— Волчья Крепость? — От одного только названия по спине пробегает дрожь.

— Деревня. — Она кивает в сторону ванной, где все еще набирается вода. — Наслаждайся купанием. Я оставлю одежду здесь.

Однако после ее ухода я прижимаюсь лбом к оконному стеклу. Оно запотевает от моего дыхания. Сад красив какой-то разрушенной красотой, которая отчаянно цепляется за жизнь даже посреди всеобщего запустения.

Это место полно тайн. Я чувствую, как они давят на меня, вытесняя тишину. Но больше всего этот дом кажется одиноким, словно даже эти стены с радостью променяли бы своих призраков на живую компанию. Раньше я только преполагала, что у Инквизитора есть тайна. Теперь я в этом уверена. Я не знаю почему, но у меня нет ни малейших сомнений, что этот секрет как-то связан с тем, почему он меня защищает. Он прячет его именно здесь, и я собираюсь выяснить, что это такое.

От этого зависит моя жизнь.

ГЛАВА 13

В полночь меня будит буря, оконные стекла трясутся, по потолку пляшут вспышки света. Из-за ветра и хлещущего по дому дождя, уснуть кажется невозможным. Я натягиваю стеганое одеяло до самого подбородка и лежу, пытаясь заставить себя вернуться в блаженное бессознательное состояние, но каждый раскат грома отдаляет меня от него все дальше. В конце концов я сдаюсь и отбрасываю одеяло в сторону. Огонь в камине угас до тлеющих углей, и я, дрожа от холода, хватаю из стопки своей новой одежды вязаную шаль.

За дверью, в коридоре, еще холоднее, и старые каменные полы обжигают льдом сквозь тонкие подошвы моих одолженных тапочек. Я прислушиваюсь, не проснулся ли кто-нибудь еще, но не слышу ничего, кроме завывания ветра.

Мои пальцы скользят по деревянным перилам, пока я на цыпочках спускаюсь по лестнице, не сводя глаз с головы рогатого волка, висящей над лестничной площадкой.

В темноте Мирадорес кажется лабиринтом. Каждый неверный поворот ведет или в какой-нибудь холодный коридор без окон, или в тупик, или на узкую лестницу вниз, которая, клянусь, просто назло мне, поворачивает обратно. Наконец, я нахожу дорогу в главный зал.

Кухня за распашной дверью пуста, но в фонаре горит огарок свечи, у основания которого натек воск. Этого света как раз достаточно, чтобы поискать что-нибудь пожрать. Я выбираю горбушку хлеба и кусок бледного сыра, боясь разрушить планы Леноры на завтрак. Я жую и наблюдаю, как небо разрывают молнии, отбрасывая в заросшем саду чудовищные тени.

Очередная вспышка озаряет территорию, и на долю секунды я вижу две фигуры. Сердце замирает, и я пячусь назад, чуть не выронив остатки сыра. Я вжимаюсь в темный угол, не сводя глаз с окна в ожидании следующего удара молнии. Не уверена, что хочу знать, кто — или что — там снаружи. Но когда молния сверкает снова, сад оказывается пуст.

Теперь у меня еще и галлюцинации. Потому что эта неделька, блядь, выдалась просто лучше некуда.

Задняя дверь со скрипом открывается.

— …все не так просто, как ты думаешь, — произносит Инквизитор, стряхивая капли дождя с волос.

Талиесин заходит следом.

— Если она Предвестник, то все именно так просто.

Я сильнее вжимаюсь в стену. Я могла бы им показаться, в конце концов, жрать сыр в полночь — это не преступление. Но они говорят обо мне, поэтому я остаюсь на месте, чтобы послушать дальше.

Этим людям что, больше не о чем, блядь, поговорить, кроме как обо мне?

Они замолкают на достаточно долгое время, чтобы я успела понять, что они меня услышали. Мое сердце бешено бьется в груди, но, наконец, раздается влажное чавканье стягиваемых грязных сапог.

— Ненавижу это говорить, но если то, что написано — правда… — Продолжает Талиесин.

— Не заканчивай эту мысль. — Голос Инквизитора теперь звучит тише, словно он не хочет, чтобы его кто-то услышал, даже сами стены.

Но Талиесин вздыхает.

— Это ты притащил ее сюда. Лгал ради нее.

— Я не лгал, — возражает Инквизитор. — Я сохранил ей жизнь.

— И это был самый мудрый поступок? Потому что теперь она здесь.

— Это уже моя гребаная проблема.

Что-то тяжелое с глухим стуком падает на разделочный стол, затем раздается скрежет ножек стула по камню.

Просто охуенно. Они устраиваются поудобнее. И сколько еще раз я буду застревать в темных углах, прячась от Инквизитора Мариуса?

— Тебе нужно перевязать это? — спрашивает Талиесин.

— И так сойдет.

Сейчас середина гребаной ночи, и один из них истекает кровью. И почему я не удивлена?

— Ты всегда так говоришь. — Судя по голосу, Талиесин готов его как следует встряхнуть. — Если бы ты просто носил свою астролябию…

— Ненавижу эти штуковины. — Он раздражен, еще больше, чем обычно.

Талиесин вздыхает так, словно проигрывал в этом споре слишком часто, чтобы снова напрягаться.

— И что ты собираешься делать со своей гостьей?

— Пока не знаю, — признается Инквизитор.

— Ты притащил ее в такую даль и до сих пор понятия не имеешь?

Инквизитор не отвечает, и между ними повисает молчание, прерываемое лишь завываниями ветра.

— Она опасна, — произносит Талиесин тише, чем я когда-либо от него слышала. — Если она действительно…

Если она действительно… Даже Талиесин не решается закончить эту мысль. Как будто одно только произнесенное вслух название ордена Равенелла может пробудить те ужасные силы, что все еще дремлют внутри меня.

— Если это так, то в опасности только те, кто пытается ее прикончить.

Талиесин фыркает.

— Ты сам-то в это веришь?

— У меня нет выбора, — отвечает Инквизитор. — Пока я не узнаю больше.

Меня пробирает озноб, такой же хрупкий и ломкий, как страх в моих венах. Мне нужно узнать, о чем они говорят.

Наконец Талиесин откашливается.

— А если она попытается сбежать?

— Не попытается, — говорит Инквизитор. — Она ненавидит потерны, и ей ни за что не выжить в горах.

— Отчаяние заставляет творить безрассудную херню, — предупреждает его Талиесин. — Теперь, когда она может выходить из комнаты, я буду за ней приглядывать.

Я внутренне ощетиниваюсь от этих слов, но не смею пошевелиться. Как будто я действительно сделала что-то, заслуживающее такого внимания. Как будто я совершила преступление, а не Звезды заклеймили меня.

— Кажется, она очень интересуется Собирателями сердец, — продолжает он.

— А кто не интересуется? — в голосе Инквизитора сквозит усталость.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что они скажут что-то еще, надеясь, что он признает, что этих монстров не существует.

— Пошли. Я хочу показать тебе кое-что из того, что вычитал о потомках.

Мои брови ползут вверх. Какого хрена? Что значит «потомок»? И почему это нужно изучать непременно ночью?

— Сейчас? — стонет Талиесин. — Уже почти час ночи.

— Не знал, что тебе уже пора баиньки. — Стул со скрипом отодвигается. — Пошли. Это в библиотеке. Мне нужно твое мнение. Возможно, это и есть то, что творит всю эту херню с магией во Флорентии.

— У нас умная Вессика, — отзывается Талиесин.

— Настолько умная, что сейчас спит в своей постели. Мне просто нужно…

Голос Инквизитора затихает в коридоре. Я борюсь с желанием последовать за ними, потому что теперь я слишком напугана тем, что только что услышала. Поэтому я поднимаюсь по узкой лестнице у черного хода, вздрагивая каждый раз, когда она скрипит.

Инквизитор не знает, что со мной делать.

И они оба считают меня опасной.

***

Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока Инквизитор меня приrкончит.

У моей двери стоит поднос с завтраком, и я почти весь его съедаю, пока переодеваюсь в одну из старых униформ, оставленных Ленорой, игнорируя платья, которые она тоже где-то откопала. Я выбрала униформу в основном потому, что у рубашки высокий воротник со шнуровкой, скрывающий то место, где выглядывают кончики крыльев моей метки. Рубашка расшита пересекающимися линиями из тончайшей серебряной нити, такой искусной, что создаваемые ею узоры то ловят свет, то исчезают. Похоже, это какая-то защитная магия, вплетенная прямо в ткань. В сочетании с плотными военными штанами и сапогами, это идеальная одежда для исследования поместья, как внутри, так и снаружи.

Наверняка, Инквизитор встал с первыми лучами солнца. Это то немногое, что объединяет воинов и фермеров. Моя семья уже несколько часов как оделась и ушла работать.

Проигнорировав укол совести, я вооружаюсь письмами, которые написала им в одну из прошлых ночью, когда не могла уснуть. Я крадусь в коридор. Если кто-нибудь поймает меня за тем, что я сую нос не в свои дела, скажу, что ищу, как их можно отправить.

Как только я выхожу из спальни, то замираю, прислушиваясь к звукам активности поблизости. Но в доме тихо, если не считать отдаленного боя астрономических часов, которые, кажется, сдаются на полпути, так и не отбив час до конца.

Моя первая остановка: запретное западное крыло. Места запрещают посещать только в том случае, если внутри есть что-то, что стоит прятать.

От отведенной мне комнаты, оно расположено на противоположной стороне поместья, и меры безопасности здесь бросаются в глаза. Двустворчатые двери заперты на черный железный замок. Замочной скважины нет, лишь тусклые ноктиметрические линии узоров вроде тех, что я пыталась взломать на сундуке Инквизитора во дворце. Я все равно дергаю за ручку, на случай если удача на моей стороне.

Нихера она не на моей стороне.

Наклонившись, я прижимаюсь ухом к гладкому дереву.

Зачем вообще было упоминать при мне, что это крыло под запретом, если Инквизитор запер его так, будто это темница?

Я могла бы попытаться угадать узор — ведь с его сундуком это так «отлично» сработало — но я не хочу, чтобы меня поймали еще даже до того, как я пойму, что именно ищу.

Время для плана «Б».

Благодаря моей ночной вылазке теперь я знаю, что в библиотеке могут найтись кое-какие ответы. Или же появится еще больше вопросов. Но на данном этапе меня устроит и то, и другое.

Ленора предупреждала меня не соваться туда после наступления темноты. К счастью, сейчас светит солнце. Но, подходя к лестнице, я вижу, как двери библиотеки закрываются за кем-то. Это должен быть Инквизитор.

Когда я приближаюсь к ним, меня охватывает страх. Как почти на каждой поверхности в этом доме, на дверных створках вырезан рогатый волк, и обе твари скалятся, словно точно знают, зачем я здесь. Я сглатываю, жалея, что не прихватила в карман булочку, чтобы пожевать от нервов.

Может, Инквизитор коллекционирует запрещенные книги. Может, он украл половину из тех, что лежат внутри. Даже если я не найду ответов, у меня может появиться рычаг давления на него. Если там кто-то есть, я смогу придумать какое-нибудь оправдание, но мои пальцы все равно дрожат, когда я тянусь к дверной ручке.

Звук приближающихся шагов заставляет меня отскочить на несколько шагов назад.

— Чем это ты тут занимаешься? — спрашивает Инквизитор.

Рядом с ним идет Талиесин.

Если они здесь, то кто же только что вошел в библиотеку?

— Заблудилась, — вру я.

Инквизитор склоняет голову, изучая меня, но Талиесин ухмыляется и жестом указывает на мой наряд.

— Мне нравится, как на тебе сидит униформа, — говорит он. — Выглядишь так, будто можешь уебать мужику в кадык, и никто даже не пикнет.

Подозрения скручиваются внутри меня. Я не доверяю этой улыбке. Больше не доверяю. Но я не могу вывести их на чистую воду, не признавшись, что подслушивала их разговор на кухне. Я бросаю взгляд на Инквизитора, затем натягиваю на лицо самое безмятежное выражение.

— Я учту это.

Талиесин наклоняется ближе к нему, но даже не трудится понизить голос.

— Кажется, она хочет уебать тебе. — Он выпрямляется. — Все, о чем я прошу, это позволить мне стать свидетелем, когда ты это сделаешь.

Я заставляю себя рассмеяться. Он может и дальше пытаться очаровать меня, но после прошлой ночи мы никогда не станем друзьями.

— Талиесин проведет для тебя экскурсию, — сообщает мне Инквизитор, направляясь по коридору.

— Что? — я иду за ним, качая головой. — Мне не нужна…

— Я не против, — встревает Талиесин. — Я более чем свободен.

Будто меня это как-то ебет.

Инквизитор смотрит на него, и на его губах мелькает тень улыбки.

— Можешь постараться вести себя приличнее, чем в прошлый раз?

— В какой именно прошлый раз? — уточняет Талиесин. — В тот, когда ты в последний раз просил меня кому-то все тут показать, или когда мне в последний раз заехали в кадык?

— А почему ты сам не можешь провести экскурсию? — спрашиваю я Инквизитора, не желая оставаться на попечении его двуличного дружка. Дела мои явно херовы, раз уж я предпочитаю компанию угрюмого Инквизитора.

— У меня встреча во Флорентии.

— Но ты же только вернулся.

Паника обжигает мою кровь.

— Издержки титула, — напоминает он мне. — Не переживай. Талиесин о тебе позаботится.

Еще бы, блядь, он не позаботился.

— И я кусаюсь в ответ, только если укусят меня, — обещает Талиесин, когда мы заходим в главный зал.

Инквизитор кривится.

— Надо было попросить Вессику.

Мой взгляд метнулся в сторону библиотеки. Может, входящим туда человеком, которого я видела, была она.

— Мы могли бы найти ее.

— Она уже во Флорентии. — Инквизитор внимательно изучает меня. — Ленора ушла за покупками в деревню, но если ты предпочтешь остаться здесь в одиночестве…

Значит, здесь больше никого нет, так кто же тогда, мать его, зашел в эту проклятую Звездами библиотеку? На смену панике приходит другое, леденящее, ощущение.

— Нет! — Если в Мирадорес водятся ебучие призраки, я не пойду туда одна. Это последнее, что я способна сегодня вынести. — Может, мне поехать с тобой?

Искать ответы в библиотеке с привидениями я точно не собираюсь.

— Это невозможно. У меня встреча с покровительницей ордена Леонтии. — Он делает паузу и понижает голос. — Что-то не так?

Я могла бы рассказать ему о том, что видела. Семь кругов ада, наверное, стоило бы рассказать. Но что-то меня останавливает. Скорее всего, мое абсолютное отсутствие доверия к нему.

— Я в порядке.

Он кивает, но в его глазах затаилось подозрение.

— Вернусь через несколько часов. Постарайся не влипнуть в неприятности.

В его голосе сквозит такая усталость, которая ясно дает понять: он и сам не верит, что я прислушаюсь к этому приказу.

И он прав. Неприятности могут стать моим единственным билетом отсюда.

Инквизитор останавливается, чтобы дать Талиесину еще пару инструкций, а затем подходит к секретной потерне и активирует ее.

— Давай, вали уже, — бросает Талиесин, когда Инквизитор медлит на пороге. — Я пригляжу за ней.

Из его уст это звучит еще менее убедительно.

Инквизитор шагает в портал, оставляя нас вдвоем пялиться друг на друга.

— Мне жаль, что тебе приходится со мной возиться, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Он пожимает плечами.

— Могло быть и хуже. Ты лучшая компания, чем Вессика, не пытаешься всадить мне нож в спину, как только я отвернусь.

— Она бьет тебя ножом в спину?

Я не могу скрыть своего удивления. Вессика кажется такой прямолинейной, в отличие от стоящего рядом со мной парня.

— Только в буквальном смысле. Она называет это тренировкой. Просто подкрадывается сзади и…

Качая головой, он изображает удар ножом, а потом предлагает мне руку.

— Думаю, ей просто нравится сама мысль о том, чтобы пустить мне кровь.

В этом мы с ней солидарны.

— А меня ты не боишься?

— С чего бы? — он ведет меня в коридор. — Из-за метки ордена Равенелла, которую ты прячешь под этой рубашкой?

Да, я определенно хочу увидеть, как он истекает кровью.

Я не ведусь на этот спектакль. Не после прошлой ночи. Но я знаю, что он задумал, а знание — это оружие.

Самое время использовать это против него.

ГЛАВА 14

Талиесин шагает с такой скоростью, что становится понятно: он точно знает, куда направляется. Так как мы идем к парадной двери, я бы предпочла, чтобы он поделился этой информацией.

— Я думала, ты собирался провести мне экскурсию. — Я начинаю сбавлять шаг, но он идет дальше, таща меня за собой. — Или ты просто будешь флиртовать со мной, пока не вернется Инквизитор?

— Не знаю. А это работает? — спрашивает он. — Давай. Мы идем на вылазку.

— Куда? — я остаюсь неподвижной, когда он тянется к дверной ручке.

— Я обещал грандиозную экскурсию. — Его улыбка становится шире, когда он открывает дверь. — У тебя была пара часов, чтобы все тут разнюхать. Я подумал, что теперь покажу тебе остальную часть твоего нового дома.

В голове звенят тревожные колокола. То, как он произносит слово «дом», больше похоже на «тюрьма», но возмутило меня не это.

— Разнюхать?

Возможно, мне следовало быть осторожнее, когда я пыталась пробраться в западное крыло. Меня видел Инквизитор? Поэтому он спихнул меня на рыцаря? Я расправляю плечи и надеюсь, что мой голос не дрожит.

— Я едва…

— Расслабься, — обрывает он меня. — На твоем месте так поступил бы любой уважающий себя человек. Ты что-то нашла?

Я скрещиваю руки на груди и сверлю его злым взглядом.

— Пусть это будет «нет». — Он кивает в сторону двери, которую все еще держит открытой. — Я подумал, ты захочешь взглянуть на Беллаторум и прилегающую территорию.

— Чтобы и там все разнюхать? — огрызаюсь я.

— Именно. — Талиесин подмигивает мне. — Это облегчит твою неизбежную попытку побега.

У меня отвисает челюсть.

— Да зачем мне пытаться сбежать?

— Ну, давай посмотрим. Любопытство. Безрассудство. Скука. — Он загибает пальцы на каждую причину. — О чувстве собственного достоинства я уже упоминал. Ну и, конечно, всегда есть еще простое, благонамеренное, но в конечном итоге, обреченное, чувство самосохранения.

Талиесин думает, что раскусил меня на основании того, что ему наплел Инквизитор. Ладно. Может, нам и впрямь стоит узнать друг друга получше.

Не смотря на него, я прохожу в дверь.

— И куда бы я пошла?

— В этом-то и вопрос, не так ли?

Он выходит за мной на улицу. На этот раз он не предлагает мне руку:

— Тут недалеко. — Он принюхивается. — Но, кажется, собирается дождь. Мы могли бы воспользоваться потерной у ворот.

Несмотря на тучи, светит солнце.

— Никаких потерн, — быстро говорю я. От одной только мысли о них мой желудок делает кульбит. Я лучше попаду под ливень.

Талиесин кивает.

— Заодно изучишь местность, пока будешь разбираться что к чему.

Возможно, он не хочет меня убивать. Возможно, он хочет, чтобы я сбежала.

Или этого хочет Инквизитор.

Как бы то ни было, в одном они правы: мне нужно придумать, что делать дальше. Я не могу вечно прятаться в доме Инквизитора.

Я почесываю метку на груди и перевожу разговор на более безопасную тему. Пока что.

— Часто здесь идут дожди?

— Здесь собирается большая часть штормов с моря. Видимо, дождевые тучи не могут одолеть горы, поэтому все выливается на нас. Летом и осенью бывает солнце, но как только наступает зима…

— Похоже, что в Веннаро постоянно сплошная грязь.

По опыту знаю, что, хотя дождь это благословение, но, когда его слишком много, он превращается в проклятие.

— И туман. Иногда туман сгущается настолько, что можно заблудиться, даже просто выйдя в сад. — Он бросает на меня взгляд, в его глазах пляшут искорки. — Но полагаю, ты найдешь дорогу.

Он совершенно точно хочет, чтобы я сбежала.

— Осторожно, — советует Талиесин, когда мы направляемся к воротам поместья. Сквозь трещины на дорожке пробивается дикая трава, под ногами хрустят опавшие листья, усеявшие разбитый камень. — Некоторые камни пора заменить.

Довольно много, вообще-то. Почти половина камней потрескались так, что ремонту не подлежат, а несколько шатаются так сильно, что я чуть не спотыкаюсь. Но когда я пытаюсь их обойти, мои сапоги вязнут в полных грязи зазорах между камнями.

Территория между домом и воротами находится в таком же состоянии, как и сад. Вдоль подъездной аллеи стоят на страже высокие вечнозеленые деревья, некоторые из которых разрослись так сильно, что их ветви поникли под тяжестью собственных амбиций. На других заметны следы болезни: ломкие бурые иголки цепляются за корявые ветки или осыпаются к подножию стволов. Между деревьями разрослись кусты ежевики и подступают к дорожке так близко, что рвут мои рукава, когда мы проходим мимо.

Поместье моей семьи в Дамалисе находится почти в таком же состоянии, может быть чуть хуже. Хотя в самом доме Ленора справляется с поддержанием порядка лучше, чем мы.

— Здесь действительно некому ухаживать за территорией?

— Хочешь стать добровольцем? — Талиесин убирает с нашей дороги низко висящую ветку.

— Я и еще какая-нибудь армия воинов? — я качаю головой. Для одного человека здесь слишком много работы. — Или могу одолжить вашу?

— Инквизитора никогда особо не волновали сады. — Он пожимает плечами, перешагивая через огромную лужу. — Его отца — да. Но теперь, когда его нет, это не в приоритете.

Мне хочется расспросить его о семье Инквизитора поподробнее, но я останавливаю себя. Люди умирают. Это прискорбный жизненный факт, который я знаю слишком хорошо. Но, в отличие от моей семьи, у ордена Мариуса должны быть деньги и средства.

За садами, высоко на скалистом возвышении, разрезая туман, стоит узкая башня, ее куполообразная вершина ловит свет, словно бдительное око.

— Эта башня, — говорю я, кивая в ее сторону. — Это Беллаторум?

Талиесин фыркает.

— Это местная астролатория. До нее пара миль пешком вверх от Беллаторума.

— Кажется, туда трудновато добраться. — Столь отдаленное местоположение больше подошло бы военной крепости. — И как люди ее посещают?

— Здесь никто особо не заморачивается ритуалами или высматриванием знамений. — В его голосе звучит нотка осуждения. — Инквизитор считает, что любая реальная угроза придет с моря, а не от Звезд.

Большинство людей строят свою жизнь вокруг Звезд. Инквизитор же пытается их игнорировать. Клянусь, метка на моей груди дергается, словно ей не терпится доказать его неправоту.

Я прижимаю к ней руку, чтобы подавить это чувство. Это не более чем фантомная боль, укол страха, за которым следует тошнотворный прилив облегчения.

Мы подходим к деревянному мосту, соединяющему косу, на которой стоит поместье, с материком. Я с облегчением замечаю, что он в хорошем состоянии, учитывая неспокойную воду внизу. Увенчанные белыми гребнями волны перекатываются, вздымаются и разбиваются о скалистый берег, порывы ветра сбивают нас с ног, пока мы переходим мост. Но на другой стороне даже твердая земля под ногами кажется шаткой.

Пока мы идем, Талиесин рассказывает мне байки, одна неправдоподобнее другой.

— Я уж подумывал остепениться, пока она не попыталась меня отравить, — говорит он, посвящая меня в детали своего последнего неудачного романа.

— Ты это заслужил? — спрашиваю я.

— О, абсолютно. — Он ухмыляется. — Но она все равно того стоила. Лучшие три недели в моей жизни.

— Похоже, очень многие хотят причинить тебе боль.

Его улыбка становится только шире.

— Инквизитор говорит, что я пробуждаю в людях жестокость.

В кои-то веки я согласна с Инквизитором.

Мы идем по материку пару минут и добираемся до развилки, отмеченной колонной с высеченными на ней указателями. К сожалению, все надписи на древнем языке. Талиесин сворачивает на правую тропу, которая идет под таким крутым углом, что я задаюсь вопросом, насколько близко мы к горам. Я отстаю от него на несколько шагов, вглядываясь в другую сторону.

— Та дорога ведет в Волчью Крепость, — говорит он, замечая мой интерес.

Я вспоминаю, что Ленора вскользь упоминала ее.

— Это деревня, верно?

Он кивает.

— Вероятно, твой лучший шанс найти отсюда выход.

— Я начинаю думать, что ты хочешь, чтобы я сбежала.

— Честно? Я буду чуточку разочарован, если ты не попытаешься.

Наверное, потому что это лучший повод меня прикончить. И все же я не могу удержаться от вопроса:

— Зачем?

— Ты отпустила осцена. — Его голос падает так низко, что почти теряется на ветру. — Этого не делает никто.

Никто, кроме девчонки, которую Инквизитор протащил через половину Антареса и бросил на него.

— Мой брат сказал то же самое, — ворчу я, и Талиесин смеется. Но мысль о Бродерике, даже вскользь, заставляет сердце в груди сжаться. — Если бы я знала, сколько проблем это вызовет…

— Ты бы не стала его отпускать?

На секунду я чувствую тяжесть кинжала в своей руке. Пальцы рефлекторно сжимаются, но находят лишь воздух. В них нет ни ножа, ни птицы. Второго шанса не существует.

Я пожимаю плечами.

— Теперь это не имеет значения.

Талиесин останавливается, на его лбу собираются морщины.

— Нет, имеет. Ты бы снова отпустила его?

Я борюсь с желанием закатить глаза. Не ожидала, что сегодняшний день будет включать упражнения по личной морали, особенно учитывая, кто мой компаньон. Но, идя дальше, я обдумываю этот вопрос. Я могла бы сделать все быстро и безболезненно. Могу лишь вообразить, как другие посвящаемые запороли свои жертвоприношения. Возможно, если бы я убила осцена, меня бы здесь не было, и мы бы не вели этот бессмысленный разговор. Может быть, на моей коже, где-нибудь в куда менее заметном месте, был бы выжжен символ ордена Икарос, а не та метка, которую я ношу сейчас. Возможно, даже король Офелиан был бы жив.

Проблема в том, что зацикливание на правильности собственного выборе ничего не изменит.

Но я абсолютно точно уверена в том, что мои руки больше никогда не казались бы мне чистыми. Я провела бы всю жизнь, как тот посвящаемый из Леонтии, пытаясь стереть кровь, которую не видит никто, кроме меня.

— Да, — отвечаю я наконец.

Талиесин не развивает тему, но в его глазах блестит что-то подозрительно похожее на одобрение.

Мы продолжаем путь в тишине, каждый погружен в свои мысли, но когда мы достигаем гребня дороги, в поле зрения появляется Беллаторум.

Никаких крепостных стен. Никаких голов на железных кольях. Он на самом деле… элегантен.

Каким-то образом Беллаторум оказывается больше королевского дворца в Уинтуре. Он раскинулся у подножия гор Стигии причудливой смесью старого и нового, наполовину отстроенный из руин чего-то, что кажется древним.

Ворота открыты, их никто не охраняет, если не считать пары огромных каменных волков, тронутых временем и покрытых пятнами мха. На роге одного из них сидит черная птица, плотно прижав крылья к телу. Ее черные глазки-бусинки даже не моргают, когда мы приближаемся.

Талиесин, кажется, ничего не замечает, но, когда мы проходим через ворота, я опускаю глаза. Это не может быть та же самая птица. Я просто вижу знаки там, где их нет. Очередная жертва глубоко укоренившихся суеверий Антареса.

Стены казарм и различных построек душит плющ. Местами он настолько густой, что кажется, будто здание затягивает под землю. Некоторые здания расположены вокруг травянистого холма, хотя большинство выстроено на окраинах комплекса каменных арен, которые выглядят намного старше всего остального. Мы останавливаемся у почтового ящика, чтобы я могла опустить свои письма, и Талиесин ведет меня к ближайшему зданию.

— Дом, милый дом, — говорит он.

— Ты не скучаешь по своему настоящему дому? — спрашиваю я, разглядывая статую у двери. Она настолько побита временем, что ее лицо превратилось в несколько невнятных вмятин.

— Меня бросили на ступенях Беллаторума, когда мне было около четырех.

Он говорит это так жизнерадостно, что смысл его слов доходит до меня с опозданием.

— Бросили?

— Так большинство новобранцев сюда и попадает. — Он толкает дверь и едва не врезается в стайку детей, облаченных в самые разные непарные доспехи.

Сердце екает. Сколько брошенных среди них?

Талиесин дергает меня ближе к стене, пока деревянные мечи продолжают рассекать воздух. Мы явно что-то прервали.

— Стой здесь, — приказывает он мне, прежде чем шагнуть в гущу схватки.

Его присутствие оказывает мгновенный эффект. Деревянное оружие с глухим стуком падает на коврики у входа. Дети вытягиваются по стойке смирно. Лишь горстка продолжает сражаться, слишком увлекшись игрой, чтобы заметить его появление. Талиесин подносит два пальца к губам и издает оглушительный свист. Я морщусь, но это срабатывает.

— Что я вам говорил о драках в вестибюле? — он прокладывает себе путь сквозь толпу детей, приподняв одну бровь.

Один из самых маленьких задирает подбородок и кричит:

— Что, если мы что-нибудь сломаем, нам придется топать пешком в Мирадорес и объяснить это Инквизитору. — Он сглатывает, словно эта мысль приводит его в ужас, и пищит: — Сэр.

Только упоминание этого имени вызывает такую реакцию, но на лице мальчика написан не страх. Это уважение.

— По крайней мере, это вы помните, раз уж никак не можете запомнить правила. — Талиесин делает глубокий вдох, его лицо — само разочарование. Он кивает в сторону двери. — Идите на улицу.

Хор голосов «да, сэр» разносится эхом. Они хватают свои мечи и выбегают прочь. Их сражение возобновляется, как только они ступают на первую ступеньку, и я подавляю улыбку. Талиесин идет за ними, качая головой и выкрикивая еще несколько команд, прежде чем закрыть дверь.

— Значит, вот откуда началась твоя любовь к дракам.

Все начинает обретать смысл. Хотя опасно представлять его мальчишкой с деревянным кинжалом, особенно учитывая, что я почти уверена в его желании меня прикончить.

— И сколько же раз тебе самому пришлось топать в Мирадорес, чтобы объясняться за сломанные вещи?

— Рекорд все еще за мной, — с ухмылкой отвечает он. — Чудо, что там вообще осталось что ломать.

В это я охотно верю.

— Это Общий корпус, — говорит он, когда мы проходим мимо дюжины открытых дверей.

Каждая комната полна людей всех возрастов. Одни в униформе, другие в повседневной одежде. Все место гудит от энергии. Мальчишка возрастом не старше Андри несется по коридору, преследуемый девочкой такого же возраста, с каминной кочергой в руках. В одной из комнат люди толпятся вокруг столов, раскинув перед собой карты. В другой группы новобранцев корпят над книгами.

— Я думала, это военная база.

— Так и есть, — отвечает Талиесин. — Но никто не сражается круглыми сутками.

В его голосе звучит легкая грусть по этому поводу.

Это совсем не то, чего я ожидала. Как и сам Талиесин, если быть честной. Но я не теряю бдительности. Парочка забавных историй и прогулка не могут перечеркнуть то, что он наговорил Инквизитору прошлой ночью.

Через черный ход он выводит меня в большой внутренний двор, откуда открывается вид на остальную часть комплекса и указывает на казарму, заросшую плющом.

— Там живут самые младшие.

— Сколько же им? — спрашиваю я, вспоминая его рассказ о том, как он сам сюда попал.

— Вроде как младше пяти никого нет, по крайней мере, в последний раз, когда я проверял.

— Пять лет? Для призыва это слишком рано.

Я знаю, что он мне рассказывал, но видеть это своими глазами… Осознавать, что семьи обрекали собственных детей на жизнь, полную битв — это совсем другое дело.

— На самом деле это не призыв. Занятия начинаются с шести лет. К тренировкам никто не приступает до двенадцати. До этого — только книги, игры и обучение тому, как не быть конченым мудаком.

Видимо, парочку таких уроков он прогулял.

Здесь есть еще три казармы, несколько зданий для обучения, спортивный зал и различные тренировочные площадки, как крытые, так и под открытым небом, и повсюду кипит жизнь. Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть спарринг на одной из отдаленных арен, высеченных в каменных руинах. Но Талиесин ведет меня в обеденный зал. Ряды столов и стульев выстроены в строгом порядке. Со стропил свисают знамена, на каждом из которых красуется символ ордена Мариуса.

В это время едят лишь немногие. Когда мы проходим мимо, все поворачивают головы. Кто-то пялится, другие перешептываются.

— Твоя репутация бежит впереди тебя, — говорит Талиесин. Не могу понять, дразнит он меня или предупреждает.

Он машет рукой женщине на кухне, которая в ответ швыряет ему булочку. Он ловит ее одной рукой, разламывает надвое и протягивает мне большую половину.

— Лучший хлеб в Антаресе.

Я беру ее, но жду, пока он откусит первым.

— Она не отравлена, — говорит он, впиваясь в нее зубами. — Я бы никогда не стал использовать хороший хлеб для покушения.

Тут мы с ним похожи. На самом деле, мы могли бы поладить, если бы не было так невозможно доверять друг другу. Я пробую булочку. Он прав. Она идеальна: мягкая, теплая и сладкая. Я не останавливаю его, когда он просит дать нам еще по одной.

Дальше мы заглядываем в несколько учебных классов, один впечатляющее другого. Стены увешаны картами и схемами, а полки прогибаются под тяжестью книг.

— Все посещают занятия? — спрашиваю я, заглядывая в аудиторию, где молодые люди неистово строчат конспекты, пока мужчина в униформе читает лекцию с кафедры.

Талиесин кивает.

— Математика, чтение, обучение, как не подорвать себя к ебеням, когда тебе впервые доверят магию ордена Мариуса, — шепчет он. — Чем раньше ты сюда попадаешь, тем больше образования получаешь, но от каждого требуется уметь читать и писать, прежде чем он вступит в ряды.

В следующем классе девочка читает вслух группке малышей. Ее голос тихий, но ясный, и все глаза прикованы к ней.

— Не удивляйся так, — говорит Талиесин, поймав мой взгляд. — Мы не можем просить их сражаться, не убедившись, что они знают, за что сражаются.

— Наверно, это проще делать, когда войны не было пятьсот лет, — замечаю я.

По его лицу пробегает тень.

— В Антаресе хватает опасностей и без войны. — Он делает паузу, его глаза снова смотрят на комнату, полную детей. — Но когда война придет, они будут готовы.

В его голосе я слышу обреченность, словно война неизбежна. Интересно, чувствовал ли он то же самое месяц назад? Год назад? Или же именно мое присутствие и есть причина этого обеспокоенного выражения в его глазах? Я отгоняю эту мысль. Как только убийцу короля поймают, как только люди узнают правду, эти разговоры о войне утихнут. Должны утихнуть.

Я возвращаюсь к любимой теме Талиесина: к нему самому.

— Я думала, ты сражаешься, потому что тебе это нравится.

— Нравится. — он подмигивает. — Но между нами: я ненавижу саму мысль о том, что им придется сражаться.

Какая-то часть меня хочет ему верить. Какая-то часть меня жаждет этого. Но вера ведет к доверию, а доверие — это последнее, что я могу оказать любому, кто носит символ ордена Мариуса.

Последняя остановка: казарма для старших новобранцев, тех, кто скоро получит звание. Здесь тише, словно в доказательство того, что годы тренировок и дисциплины действительно работают. Несколько человек останавливаются, чтобы отдать Талиесину честь, прежде чем поспешить дальше, с любопытством оглядываясь на меня через плечо. Может, это и экскурсия, но у меня складывается стойкое впечатление, что в этом здании главный экспонат — это я.

Талиесин ведет меня в еще одну общую комнату, где группа новобранцев неистово режется в карты, швыряя их рубашками вверх и выхватывая из колоды новые. И все это под перекрестные крики. В центре стола рассыпаны серебряные кроны. Мы задерживаемся в дверях, наблюдая за этим хаосом.

— Тут вечно играют в Руку Лжеца, — говорит он.

— Мои родители часто играли с друзьями, но я так и не научилась, — признаюсь я, чувствуя легкий укол грусти.

Кто-то бьет ладонью по столу, смеясь.

— Вскрываем. Рука Лжеца или нет?

Это вызывает бурные споры.

— Тут побеждают не за счет лучших карт, — шепчет Талиесин, пока они переругиваются. — Побеждают те, кто убедит всех остальных, что они у них есть.

Он жестом приглашает меня внутрь. Но как только мы переступаем порог, разговоры стихают.

Высокая женщина примерно моего возраста, с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост, осматривает меня с ног до головы, а затем хмурится:

— Это еще кто?

— Подруга, — без запинки отвечает Талиесин.

Пожалуй, ему действительно стоит сыграть с ними партейку.

Бородатый новобранец поднимает веер карт.

— Не желаете присоединиться?

— Вам не по карману играть со мной. — Талиесин улыбается, сверкая зубами.

— Ну, ты же дашь мне шанс отыграться. — Новобранец переводит взгляд на меня. — А что насчет вас?

— У меня нет с собой денег. — Последнее, что мне нужно, это рисковать завести здесь реальных друзей.

— Талиесин поставит за тебя, — заявляет та, что с хвостом. Она бросает на него такой взгляд, будто знает его достаточно хорошо, чтобы ожидать именно этого.

Талиесин слегка бледнеет, но качает головой.

— Извините, мы не можем остаться. — Он хватает меня за руку и тащит за собой.

— Ну-у-у, — тяну я, как только мы отходим на достаточное расстояние от двери, — Это она пыталась тебя отравить?

— Я лучше промолчу.

Он оглядывается через плечо, словно ожидая увидеть ее прямо за спиной.

Я делаю вид, что собираюсь развернуться.

— Знаешь, я тут подумала… может, я действительно хочу поиграть.

— Умоляю… нет.

Я смеюсь, но иду следом за ним.

Мы возвращаемся по главному коридору, и на мгновение я забываю, что должна ждать, когда захлопнется ловушка. На мгновение мне почти кажется, будто я провела день с другом. Пока я не вспоминаю, что он желает мне смерти.

Но затем мы выходим на улицу, проходим мимо бани, попадаем на тренировочную арену — и иллюзия разбивается вдребезги.

Это не более чем яма, окруженная расколотыми постаментами, деревянными скамьями и останками нескольких поваленных статуй. Каменный пол, избитый веками дождей и соленого воздуха, местами стерся до проплешин из грязного гравия и песка. Густые тучи над головой отбрасывают мрачную тень на почти пустую стойку с мечами. Большинство клинков уже в деле.

Дюжина новобранцев выстроилась в два ряда на дальнем конце, наблюдая за поединком двоих. Мечи пары скрещиваются, рассекая воздух, металл лязгает и звенит, пока они наступают и отступают.

Талиесин указывает на ближайшую скамью на безопасном расстоянии от спарринга.

— Хочешь посмотреть?

Что-то подсказывает мне, что именно за этим Инквизитор и отправил меня с ним.

Бойцы двигаются так быстро, что за ними трудно уследить. Каждое движение грациозно, точно, но жестоко. Брызжет кровь, когда один из них наносит удар в плечо другому. Раненая женщина даже не вздрагивает, лишь стискивает зубы и продолжает атаковать. У нее короткие рыжие волосы, завивающиеся на концах и обрамляющие высокие скулы, а веснушчатая кожа блестит от пота и грязи. Это кажется чем-то большим, чем просто тренировка. Это похоже на бой на выживание.

Я морщусь, пальцы инстинктивно тянутся к собственному плечу.

— А куда делись деревянные мечи?

— Это полигон для испытаний. Здесь солдаты тренируются, чтобы стать рыцарями. Это Ши, — говорит он, указывая на ту, что с кровоточащим плечом. — До конца года она станет одной из нас.

Рыцарь — это высшая должность, до которой может дослужиться новобранец, все остальные звания предназначены для тех, в чьих жилах течет кровь ордена Мариуса. Я изучаю ее, то, как она двигается, как продолжает сражаться, несмотря на боль. Интересно, смогла бы я так же.

Внезапно мне в голову приходит мысль. Учитывая, что только люди с кровью ордена Мариуса проходят Инициацию и наследуют магию…

— Ты родственник Инквизитора? — спрашиваю я.

В кои-то веки Талиесин выглядит серьезным.

— Не по крови.

— Но я думала, что рыцари изучают магию?

Если он не родственник, почему он обладает магией?

— Изучаем. После того как проявим себя. — Он кивает на арену. — Если они выберутся с испытательного полигона, Инквизитор посвятит их в рыцари и дарует им часть силы своей семьи, и тол ко тогда они смогут начать обучение.

Мои глаза расширяются.

— Я думала, только орден Каликса обладает даром наделения магией.

Талиесин смеется:

— Они хотят, чтобы вы в это верили. Но если кто-то готов отдать магию, то ею можно одарить другого.

Чтобы кто-то добровольно отказался от власти? Это еще труднее осознать, чем наделение магией.

Я оглядываюсь по сторонам, глядя на солдат, сражающихся за частицу того, чем обладает Инквизитор — его права по рождению.

— Они получают доступ к магии, если они становятся лучшими бойцами?

Не похоже на слишком уж высокую планку.

— Мы получаем доступ к магии, — многозначительно поправляет он, — Если доказываем свою верность. Спарринги — это лишь часть испытания.

Преданность. Вот в чем истинный смысл всего этого. Не только здесь, но и в Уинтуре тоже.

Истекая кровью, Ши удается парировать удар и не потерять равновесия. Потому что у нее нет выбора. Она не родилась с властью. Никто из них не родился. Это все, что у них есть — шанс сражаться, выжить, выбить себе место в мире с мечом в руках. Мне же всего лишь вручили церемониальный нож, и я дрогнула. Сомневаюсь, что продержалась бы здесь хотя бы день.

Талиесин наблюдает, изучая бойцов так, будто ему следующему выходить на арену.

Кровь пропитывает униформу Ши, но она не сбавляет темпа. Лишь когда оружие ее противника со звоном падает на землю, она прижимает ладонь к ране, чтобы замедлить кровотечение, а потом наклоняется и поднимает упавший меч. Ее противник склоняет голову, и она бросает ему клинок, ее губы изгибаются в улыбке. Парочка, пошатываясь, возвращается к своему отряду, подкалывая и дразня друг друга. Они замолкают, как только начинается новый поединок. Талиесин все это время не сводит с них глаз.

— Ты скучаешь по этому, — тихо произношу я.

Он склоняет голову, в его глазах светится что-то отстраненное и задумчивое.

— Иногда. В Беллаторуме все проще. Сражайся. Побеждай. Постарайся случайно не сдохнуть. — Его усмешка выходит кривой. — Остальная часть жизни куда запутаннее.

— И не говори, — бормочу я.

— Лучше показать тебе. — Он встает и протягивает мне руку.

Я вкладываю свою руку в его ладонь и в груди нарастает паника, когда он рывком ставит меня на ноги.

— Показать что?

Но он подходит к стойке с мечами и берет один. Крутит его в руке.

— На что это похоже.

Я медлю, но вызов в его голосе очевиден. Жидкий страх скручивает желудок. Сейчас мне нужно доказать, чего я стою. Вот почему он привел меня сюда и теперь вооружен. Я могла бы попробовать сбежать, но он меня догонит. С мечом в руках у меня больше шансов.

— Ладно, — говорю я, подходя к стойке с оружием. — Покажи, но если собираешься меня прикончить, сделай это быстро.

И это шутка только наполовину.

— Люблю девушек, с которыми не соскучишься.

Он отступает в сторону, позволяя мне выбрать меч. Все они выглядят примерно одинаково. Простые, без каких-либо украшений, если не считать волчьей головы, вырезанной на эфесе. На некоторых лезвиях засохшей крови чуть больше, чем на других. Я хватаю ближайший. Он тяжелее, чем у Кирена. То был единственный меч, который я когда-либо держала. Но рукоять этого оружия идеально ложится в ладонь. Я пробую его на вес, делая взмах. Меч вихляет в моей правой руке, поэтому, чтобы удерживать его ровно, я добавляю левую. Это немного помогает. Но я почти уверена, что дрожь в руках больше связана с перспективой скорой смерти, чем с недостатком физической силы.

Пр щурившись, Талиесин начинает кружить вокруг меня.

— Ты раньше когда-нибудь сражалась?

— Пару раз. — Не уверена, что махание палками с моим лучшим другом или парочка уроков самообороны считаются. Но последнее, чего я хочу — это оказаться легкой мишенью. Даже, если так оно и есть.

Он ухмыляется, будто мы играем в Руку Лжеца, и он только что подглядел мои карты.

— Отлично. Посмотрим, на что ты способна.

Я сжимаю рукоять так крепко, как только могу, каждая мышца на руках напрягается от усилий.

— Ослабь хватку, — советует он. — Тебе нечего бояться.

Кроме тебя.

Он нападает быстро, клинок со свистом рассекает воздух. Но замах небрежный, почти ленивый. Я с трудом блокирую его. Сердце бьется о ребра. Он смеется и отскакивает назад.

— Хорошо, — говорит он. — Еще раз.

На этот раз он не шутит. Удары сыплются быстрее, жестче. Я блокирую первые два, но третий полосует меня по руке. Я вскрикиваю, когда рану обжигает воздух, и Талиесин отступает, опуская меч.

— А ты неплоха, — говорит он, даже не запыхавшись. — Лучше большинства первогодок.

Когда ссышься от страха за свою жизнь, и не такое выдашь.

— Это был комплимент?

Он пожимает плечами.

— Только не зазнавайся.

Я роняю меч на землю и опускаю взгляд на порез.

— И есть одно «но».

Его движение — как вспышка, и секунду спустя он уже у меня за спиной, его лезвие замирает у моего горла.

— Никогда не думай, что бой окончен. Никогда не бросай свое оружие.

Я не смею говорить. Дышать. Двигаться. Исчез тот ухмыляющийся парень, каким он был сегодня утром. На его месте оказался кто-то жесткий. Решительный. Опасный. Рыцарь, доказавший свою преданность и готовый защищать королевство от… меня.

— Очень многие хотят твоей смерти, — шепчет он мне на ухо.

Что ж, это заслуживает ответа.

— Вроде тебя? — бормочу я сквозь стиснутые зубы.

— Это зависит…

Вот тебе и обещание сделать все быстро.

— От чего?

— От тебя. — Лезвие сильнее вжимается в мою кожу. — А теперь назови мне хоть одну вескую причину, почему я не должен тебя убивать.

ГЛАВА 17

Арден,

Спасибо, что дала знать о своем прибытии.

Твоя семья в безопасности.

— Кирен

Две строчки. Четыре, если считать и наши имена.

Никакого «Я скучаю». Никакого «Возвращайся домой». Даже завалящего «Не сдохни».

Мое тело бессильно валится на кровать. Пружины скрипят под тяжестью, которую вдруг стало невыносимо нести. Не знаю, что я надеялась услышать, но ничего в этом списке точно не было.

Слезы застилают зрение, и я вытираю глаза предплечьем, не давая им скатиться по щекам. Словно это может стереть жгучую обиду до того, как она проникнет еще глубже. От Бродерика я ответа и не ждала. Он слишком упрям. Но от Кирена?

Мы провели вместе почти всю жизнь. У нас свой собственный язык переглядываний и общих шуток. И теперь все это свелось к двум строчкам, таким же пустым и отстраненным, как кивки случайных прохожих на дороге.

Я читаю это снова. И снова. Каждый раз надеясь, что слова изменятся, смягчатся, раскроют что-то, что я упустила в первые десять раз. Но нет. Они просто остаются на месте, равнодушные к свежей ране, которую только что во мне вырезали.

На этот раз я складываю записку бережно, разглаживая сгиб большим пальцем, словно нежность может вытянуть из этого послания что-то более доброе. Бросаю ее на кровать рядом с посылкой, содержимое которой, как ни странно, делает мне еще больнее.

Старая пара туфель, несколько поношенных рубашек, мой гребень. Набор вещей из жизни, которая мне больше не принадлежит. Просто брошены в коробку. Тот, кто ее собирал, даже не потрудился сложить одежду.

Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок и позволяю своим чувствам перейти от оцепенения к чему-то совершенно иному. Это не грусть. Даже не гнев. Это тяжелая, все более знакомая ноющая боль от осознания собственной ненужности.

Я лежу так долго. Пока свет не меркнет, а тени не удлиняются. Пока не убеждаюсь, что Ленора не придет сюда и не станет насильно тащить меня к столу ужинать. Пока не убеждаю себя, что в моем сердце больше не осталось ни единого кусочка, который можно было бы разбить.

Сунув письмо в карман, я спускаюсь вниз, чтобы найти какую-нибудь еду, которая поможет мне собрать себя заново.

Все нормально. Все заебись. Мне никто не нужен.

Но я не могу избавиться от желания сжечь эту коробку с ее вгоняющим в тоску содержимым в камине. Просто чтобы посмотреть, оставит ли и это тоже какой-нибудь след.

Стулья в главном зале пустуют, а кухня безлюдна. На столе дожидается тарелка с едой, но, в кои-то веки, я не голодна. Наверное, потому, что письмо в кармане ощущается, как занозы под кожей. Из тех, что забираются только глубже, когда пытаешься от них избавиться. Видимо, есть такая боль, которую не заесть даже едой.

Поэтому вместо нее я беру вино.

Вытащив пробку, наливаю вино в кружку со сколом и залпом выпиваю. Оно обжигает все внутри, но вкус темный и насыщенный, почти сладкий. Наливаю еще раз, затем беру всю бутылку и бреду обратно в коридор.

Я как раз допиваю вторую кружку, когда слышу пение Леноры.

— Беги, серый волк, звезды падают с небес…

Ее грустный мотив становится громче, пока она идет через главный зал.

— О, влюбленные плачут, война зовет.

Песенка не особо поднимает настроение. Но то, что сейчас может последовать ворчание Леноры, пусть даже из лучших побуждений, заставляет меня юркнуть в небольшую гостиную у парадной двери. Комната, в которой я никогда не была и не видела, чтобы туда кто-либо входил. Голос Леноры затихает в противоположном направлении, но я задерживаюсь в своем новом укрытии.

Мебель здесь вычурная, сплошь позолоченное дерево и богато украшенная шелковая обивка. Кажется, ничто из этого не вписывается в остальную обстановку поместья, особенно полированное черное пианино, маячащее в углу, как призрак. Но здесь нет ни пылинки, это единственное доказательство того, что здесь кто-то бывал за последние годы. Я устраиваюсь на встроенной под эрекером скамье, надежно скрытая от посторонних глаз благодаря тяжелым шторам по обеим сторонам. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира.

Свернувшись калачиком на подушке и подтянув колени к груди, я потягиваю вино. Сначала медленно, потом быстрее. В конце концов, мне надоедает возиться я с кружкой и я пью прямо из бутылки, наблюдая, как по волнистому оконному стеклу бегут капли дождя. Мир снаружи окрашивается в глубокие синие и черные тона. Ночной Шрам над головой пуст, если не считать одной яркой точки. Я откидываюсь назад и зарываюсь в подушки, словно эта новая звезда может меня увидеть.

Я успеваю выпивать полбутылки, и тут тяжелые шаги, явно принадлежащие не Леноре, прерывают мою хандру. Инквизитор вернулся. Наверное, вчера я бы обрадовалась, надеясь, что у него есть новости. Но у меня больше нет дома, куда можно было бы вернуться, поэтому я делаю еще глоток.

Он подходит прямо ко мне, скрестив руки на груди, его губы сжаты в тонкую линию.

— Что-то празднуешь? — спрашивает он.

Я со злостью смотрю на него снизу вверх, баюкая бутылку, словно драгоценное дитя.

— Твое триумфальное возвращение. А я уж думала, ты свалил насовсем.

Он игнорирует колкость по поводу своего отсутствия и изучает этикетку.

— Ты же знаешь, Ленора с тебя шкуру заживо спустит, если ты все это выпьешь.

— Она мне не мать.

У него дергается уголок рта, но он не улыбается.

— Нет. Она гораздо хуже.

— Нашел что-нибудь в Уинтуре? — осмеливаюсь спросить я.

Он медлит, и мое сердце екает, чтобы тут же рухнуть вниз, когда он качает головой.

— Тупик.

Я больше не уверена, что то, поймает ли он убийцу короля, имеет хоть какое-то значение. Моя семья явно отреклась от меня, а это куда эффективнее, чем очистить наше доброе имя.

— Королева надолго задержала тебя там, — говорю я, меняя тему, пока не впала в еще большую тоску.

Он мнется, словно не желает называть истинную причину своего долгого отсутствия. Наверняка это как-то связано с его нежеланной гостьей.

Поэтому я делаю еще один большой глоток, практически бросая ему вызов забрать у меня бутылку. Он так и делает, но вместо того, чтобы отчитывать, подносит к губам, делает долгий глоток и отдает мне.

— Тебе не стоит пить в одиночестве.

В комнате не горит ни один светильник, и в темноте он больше похож на тень, чем на человека. Если в этом доме водятся привидения, то, вероятно, Инквизитор здесь главный призрак.

— Заняться все равно особо нечем, — пожимаю я плечами.

Он садится на подоконник, и дерево скрипит под его весом.

— Занятие можно найти всегда, — возражает он.

Я фыркаю.

— Например? Мне тут и пальцем пошевелить не дают.

— Это неправда. — Он качает головой. — Ты могла бы тренироваться. Учиться сражаться.

— Для чего? — спрашиваю я. Мой голос острее любого меча, который он мог бы мне дать. — Ах, погоди-ка, я вспомнила. Ради тех регулярных случаев, когда люди пытаются меня убить, включая твоих приятелей.

Он даже не моргает.

— В Беллаторуме есть поговорка: Волки всегда кусаются.

— Да? Вот это нихуя себе новость. — Я снова делаю глоток. Вино согревает желудок, и я передаю ему бутылку. — А что еще вы там говорите? Небо голубое?

— Это значит… — На его лбу залегает складка, пока он обдумывает, как это объяснить. — …никто не охотится на того, кто может дать сдачи.

Почему-то не верится, что все так просто.

— А если все-таки охотятся?

Его взгляд не отрывается от моего.

— Тогда волк выбирает выживание.

— Глубокомысленно. — отвечаю я, но он продолжает пялиться. Я вздыхаю и забираю вино обратно. Для этого разговора мне нужно быть чуть более пьяной. — Ты, правда, хочешь, чтобы я научилась драться?

— Вессика рассказала мне, что произошло в Волчьей Крепости. Носить с собой меч — не самая плохая идея.

Я ставлю бутылку на пол. Никакое количество вина не убедит меня, что это хорошая идея.

— Помнишь, как я в последний раз использовала нож?

Как будто он мог забыть.

— Именно поэтому тебе и стоит научиться обращаться с клинком, — произносит он размеренным тоном, как будто медленная речь поможет мне понять, что поставлено на карту. — Единственное, что может быть опаснее меча, направленного на тебя — это меч в твоих руках, которым ты не умеешь пользоваться.

— Ну, моей смерти желают практически все. По логике вероятности, у кого-нибудь да получится. — Это говорит вино? Наверное. Правым ли оказалось вино? К сожалению. — Так что не уверена, что обучение сильно что-то изменит.

Он смотрит на меня, смотрит внимательно, и на секунду я замечаю на его лице что-то, до боли похожее на жалость.

— Изменит, — говорит он. — Больше, чем ты думаешь. Большинство людей цепенеет. Ты даешь отпор. Тебе бы просто помогло, если бы ты понимала, что делаешь.

Я тереблю нитку на подушке, не зная, что сказать.

Он встает и протягивает руку.

— Пойдем со мной.

Он без перчаток, и я колеблюсь. Мой взгляд цепляется за его обнаженную кожу, за серебристые линии, образующие символы, совершенно не похожие ни на одну метку права по рождению, что я видела. Любопытство берет верх, и я вкладываю свою ладонь в его, просто чтобы проверить, случится ли что-нибудь, если я коснусь этих линий. Его пальцы смыкаются вокруг моих, посылая сквозь меня сильный удар, не имееющий ничего общего с этими странными знаками. От его прикосновения становится горячо, по моей коже растекается тепло. Хочется притвориться, что это тоже от вина, но я слишком пьяна, чтобы врать. Даже самой себе.

Инквизитор рывком ставит меня на ноги, отпуская, как только я обретаю равновесие, и засовывает обе руки в карманы. Я наклоняюсь, чтобы подхватить бутылку с вином, делаю еще один долгий глоток и иду следом за ним.

В доме тихо, если не считать слабого тиканья часов и случайного скрипа половиц. Надо бы спросить, куда мы идем, но мой мозг слишком затуманен коктейлем из вина и его прикосновения, чтобы об этом волноваться. Широким шагом он минует библиотеку и идет по лестнице, перемахивая по две ступеньки за раз и вынуждая меня догонять его. Но, когда он направляется прямиком к западному крылу, я застываю как вкопанная.

Он вычерчивает на замке узор, толкает дверь и жестом приглашает меня войти.

Переступая порог, я задерживаю дыхание, почти ожидая увидеть камеру пыток, но это всего лишь гостиная. Большая, не сказать, чтобы чересчур роскошная, с рядом стеклянных дверей, выходящих на восток, и уютной мягкой мебелью, усыпанной разномастными подушками. Снаружи о скалы бьется море, заставляя пол вздрагивать, словно он дышит. Камин не разожжен, отчего в помещении холодно. Инквизитор поворачивает рукоятку на стене, и над ним вспыхивает пара светильников, освещая над каминной полкой большое, более темное пятно краски. Обернувшись, я обнаруживаю еще несколько темных пятен, как будто сняты все портреты и картины, некогда висевшие в этой части дома.

Но в этом, запретном, крыле безошибочно угадываются признаки жизни: разбросанные книги на столике у дивана, пара сапог, брошенных возле стеганого пуфика, протертые дыры на изношенном ковре. Низкий потолок с толстыми, открытыми балками скошен под крутым углом крыши, но гостиная не вызывает приступов клаустрофобии. Она ощущается, как убежище. Словно ты вернулся домой.

— А что там? — я указываю на коридор, тянущийся только в одну сторону. Там виден ряд закрытых дверей.

— Уверена, что не хочешь попробовать взломать их сама? — спрашивает он, собирая несколько бумаг с ближайшего стола и сваливая их в стопку на другой. — Может, на этот раз получится.

У меня отвисает челюсть.

— Откуда ты…

— Все мои замки закодированы так, что, если кто-то пытается войти или что-то взломать, я получаю известие об этом.

Ну естественно. Потому что это место защищено лучше, чем ебаная тюрьма.

— Мог бы и предупредить. — И тут до меня доходит. — Ты проверял меня.

— Может быть, — пожимает он плечами.

— И я провалилась, — констатирую я ровным тоном.

— Ничего удивительного. — Но он кивает на другие комнаты. — В этом крыле жила моя семья. Я так и не переехал.

Не знаю, что я ожидала найти. Я провожу указательным пальцем по обложке книги, обводя ее название. Медленно очерчиваю плавные изгибы и завитки букв S, а затем C, пока в голове бьется мысль о том, что мы находимся наедине в запретной части его дома.

Оставаться с ним наедине здесь ощущается иначе. Наверное, поэтому я вдруг слишком остро ощущаю его присутствие. Осознаю размах его широких плеч в тусклом свете. То, как он, кажется, заполняет собой все пространство — заполняет мои мысли.

— Я слегка разочарована, — признаюсь я, пытаясь проигнорировать это опасное озарение. — Скажи, что там, дальше по коридору, есть темница.

— Мой кабинет, спальня. Остальные были… — Инквизитор забирает книгу и кладет ее в и без того шаткую стопку.

Я приподнимаю бровь. Кое-кто терпеть не может, когда трогают его вещи.

— Я освободил Ленору от обязанности здесь убирать. У нее и так забот хватает, — объясняет он, уже направляясь дальше. — Хочу тебе кое-что показать.

Он пересекает комнату, подходит к стеклянным дверям и распахивает их, открывая вид на просторную каменную террасу. Океанский бриз треплет мою одежду, когда я выхожу следом за ним. Благодаря уровню алкоголя в крови, я этого почти не замечаю. Балкон нависает над обрывом, его перила скользкие от мха и морских брызг. Инквизитор вцепляется в них, вглядываясь в дикую, черную воду.

— Я прихожу сюда, когда хочу побыть один, — говорит он. Его голос почти тонет в реве волн внизу.

Я ежусь, становясь рядом с ним.

— Ты приводишь сюда всех своих гостей?

Он смеется, но в этом смехе сквозит горечь.

— Ты первая.

Небо над головой чистое, дождь наконец-то прекратился, и, кроме пустоты Ночного Шрама, в темноте мерцают тысячи звезд. С моря поднимается и клубится по балкону густой туман. Инквизитор снимает свой китель и накидывает мне на плечи. Я хочу вернуть его и заявить, что мне от него ничего не нужно, но он теплый, а я выпила слишком много, чтобы притворяться. Нравится мне это или нет, я жива лишь по прихоти Инквизитора Мариуса. Но прямо сейчас? Меня это не бесит.

Мы долго стоим так, наблюдая, как внизу море бьется о скалы. Мои собственные мысли бурлят так же яростно. Пропитанный вином мозг один за другим рождает вопросы, которые лучше ему не задавать.

Когда он наконец забирает у меня бутылку, то хмурится.

— Ты ее допила. — Он переворачивает ее вверх дном, словно надеясь, что там осталась пара капель.

— Издержки распития в компании, — подмечаю я. — Вино уходит быстрее.

Он фыркает.

— Точно. Подожди.

Он скрывается внутри и возвращается уже с другой бутылкой.

— Я думала, ты не пьешь в одиночестве, — говорю я, когда он передает ее мне.

— Я лучше раздаю советы, чем следую им.

— Ты не привык к компании, — догадываюсь я.

— Талиесин и Вессика…

— Не считаются, — останавливаю я его.

— Они будут в восторге это услышать.

Я отмахиваюсь.

— Люди, которым платят за выполнение твоих приказов, не в счет.

— Полагаю, тогда хорошо, что ты здесь. Ты бы не стала выполнять мои приказы, даже если бы я тебе платил. — Он вздыхает, но клянусь, он еле сдерживает улыбку. — Но именно поэтому я и привел тебя сюда, в место, где я никогда не чувствую себя одиноким.

— Потому что это крыло твоей семьи? — спрашиваю я его.

— Мой отец почти всегда был в отъезде, даже когда находился дома, — признается он. — А мама любила море. Раньше это крыло предназначалось для гостей, но она захотела просыпаться с видом на океан.

— И твоего отца не было рядом, чтобы помешать ей занять западное крыло, — догадываюсь я.

— Он любил ее слишком сильно, чтобы отказать. — Он делает паузу, глядя в бесконечную бездну ночи и океана перед нами. — Я думал, он сделал это, чтобы задобрить ее, раз уж вечно пропадал по делам и никогда не бывал дома, с нами. Раньше я злился на него за это.

— Что изменилось? — спрашиваю я.

— Я стал покровителем. — В его голосе звучит печаль. — Теперь я понимаю.

— Кому ты рассказываешь — я обижалась, что родители заставляли нас делать все дела по дому и земельным угодьям, но когда их обоих не стало… — Я качаю головой. — Это огромная ответственность.

Он бросает на меня взгляд.

— Но ты скучаешь по всему этому?

— По работе? — мой смех отдает горечью. — Нет. А по семье? По нашей земле? — По знанию того, где мое место? По ощущению своего угла в этом мире? Я сглатываю и киваю: — Скучаю. Но по большей части я чувствую себя последней сукой из-за того, что оставила Бродерика разгребать все это дерьмо в одиночку.

— Он разберется, — говорит Инквизитор, поднимая бутылку и делая глоток. — Мы все это делаем.

— Это отличные новости, потому что лично я пока ни хера не разобралась. Если у тебя есть идеи, не стесняйся поделиться, — сухо произношу я.

— Большую часть своих внутренних проблем я решаю на полигоне, — говорит он, и я тут же жалею, что попросила совета. — Тебе бы это тоже не помешало. Если только ты не собираешься обходить стороной Беллаторум после того, что произошло в Волчьей Крепости.

— Я вернусь в Беллаторум. Я обещала.

Я не могу позволить страху навечно запереть меня в этом доме, хотя и не собираюсь вступать в его армию.

— К тому же у тебя и так хватает новобранцев для тренировок, особенно со всеми этими разговорами о надвигающейся войне и вторжении из Затерянного Континента.

— Никакого вторжения не будет. — Его голос звучит так тихо, что я почти уверена: мне послышалось.

— Ты уверен в этом? — я постукиваю себя по груди. — Кажется, все остальные думают…

— Никто не думает, — резко обрывает он меня, слегка скривив губы. — В этом-то и проблема. Кто-то один решил, что это знамение, и все потеряли головы.

— Согласна.

Я приподнимаю бутылку.

— И я не стану нападать. — Тихая решимость в его голосе заставляет меня поверить ему.

К сожалению, у выпитого мною вина все еще есть вопросы.

— А если тебе прикажут?

— Долг имеет значение, только если у тебя все еще есть выбор, — отвечает он. — Как только выбора не остается, это превращается в слепое подчинение.

— Поэтому ты не заставляешь детей вступать в армию?

— У людей, пытающихся выжить, нет выбора. Они подчиняются. Они терпят. Они становятся кем угодно, лишь бы продолжать дышать. — Он смотрит на море. — Невинные заслуживают большего. Они заслуживают права самим решать, кем им стать.

Я отковыриваю от перил кусок мха, замечая, что несколько балясин уже начинают крошиться.

— Не уверена, что корона с этим согласна.

— Корона об этом не знает.

Похоже, вино развязывает язык и ему, поэтому я задаю очевидный вопрос.

— Как? Вы же должны отчитываться перед ними о численности для финансирования и поставок.

Он поворачивается и окидывает Мирадорес таким пристальным взглядом, как будто способен разглядеть в темноте каждый камень. Потом вздыхает и делает глоток из бутылки.

— Я нашел способы компенсировать это.

Я бросаю взгляд на дом. Мне не нужен свет, чтобы знать, что он видит: парочка кое-как залатанных окон, требующая ремонта штукатурка, места, где деревянный каркас почти совсем прогнил. В горле встает ком.

— Вот почему столько всего здесь требует ремонта, — тихо произношу я. — Почему у тебя нет прислуги. Почему сад мертв.

Он тратит собственные деньги, чтобы заботиться об этих детях.

— Я позволил саду умереть вместе со своей семьей. — Но он кивает и передает мне бутылку, словно мы скрепляем какой-то договор. — Все остальное — это мой секрет.

— Я никому не скажу, — искренне обещаю я.

Каких бы сомнений насчет Инквизитора у меня ни было, но это заслуживает уважения.

— Рано или поздно они поймут. — Он кривится, словно от кислого привкуса этих слов. — Орден Каликса вечно все вынюхивает, напрашиваясь с инспекциями наших зданий и организации всего, они что-то подозревают. Ордены Велезонта и Леонтии тоже.

Бутылка едва не выскальзывает из моей руки, и я ставлю ее, пока не разбила. Дело не только в финансировании. Наверняка, Беллаторум тоже потребляет больше ресурсов и продовольствия.

— Ваша семья единственная, кто не задает вопросов. — Он бросает на меня многозначительный взгляд.

Теперь моя очередь выкладывать карты на стол, но я не могу сдержать фырканья.

— Мой папа всегда говорил, что нам плевать, сколько там голодных ртов, главное, чтобы они были накормлены. Да и вообще, мы никогда не были сильны ни в деньгах, ни в политике.

А так, возможно, кто-то из нас и заметил бы.

— Может быть, именно поэтому Звезды выбрали тебя.

От его слов желудок скручивается узлом. Не зная, что ответить, я просто стою рядом с ним, позволяя морским брызгам медленно пропитывать мои волосы.

Инквизитор вцепляется в перила. Его глаза темнее моря внизу.

— Иногда мне кажется, что проблема не в том, что поместье разваливается на части или что оно пустует. Проблема в том, что оно не полностью пустое. В каждой комнате словно водятся привидения.

Его слова дергают за саднящую боль внутри меня, взывая к той моей части, которая знает, каково это: жить если не с призраками, то с сожалениями. Мои пальцы задевают одну из бледных линий на его руке, машинально очерчивая ее контур.

Инквизитор с шумом втягивает воздух, и его рука крепче сжимает перила, словно он привязывает себя к ним. Он смотрит на меня, и впервые я вижу страх, который он обычно скрывает за своей броней.

— Ты мог бы мне рассказать, — бормочу я. — Что это за знаки, я имею в виду. Я не стану осуждать.

Он снова смеется, но на этот раз мягче.

— Ты бы мне не поверила.

Я вспоминаю метку на своей груди, то, как люди шарахаются, когда видят меня, то, как мир, кажется, ускоряется каждый раз, когда я пытаюсь остановиться.

— Рискни, — говорю я.

Но он выпрямляется и отпускает перила.

— Поздно. Нам пора вернуться внутрь.

В этом вся проблема с Инквизитором. Если он пускает тебя за одну стену, то лишь потому, что уже вовсю возводит новую. Возможно, единственный способ заставить его остановиться — это пустить его за одну из своих.

— Я им не нужна. — Я лезу в карман и достаю уже скомканное письмо. Разворачиваю его и протягиваю ему. — Я знаю, что сама выбрала это, но…

Мне слишком стыдно рассказывать ему о прилагавшейся к нему посылке.

Во время чтения его губы сжимаются в тонкую линию. Затем он комкает его и швыряет вниз, в океан. Я резко оборачиваюсь, словно могу поймать его на лету.

— Оставь прошлое в прошлом, — говорит он тихо, но твердо.

Я разворачиваюсь к нему.

— Тебе легко говорить.

У него все еще есть поместье, титул, репутация. А у меня теперь даже нет ебучего письма от человека, которого я считала своим лучшим другом.

— Нет, не легко. — Его голос звучит напряженно.

Он тянется рукой ко мне и замирает, словно готов одернуть себя, а затем заправляет прядь моих волос за ухо. У меня перехватывает дыхание, когда подушечка его пальца очерчивает ушную раковину, и мне приходится бороться с желанием прижаться щекой к его ладони.

— Иди спать. Утром все будет выглядеть иначе.

Но прямо сейчас я вижу все кристально ясно. Или, может быть, я просто ясно вижу его. Мы оба одиноки из-за сделанного нами выбора, и признались лишь в части этого. Но, возможно, мы храним секреты не друг от друга. Возможно, мы просто прячем их от самих себя. Наверное, поэтому мы оба торчим здесь посреди ночи — чтобы эти секреты не донимали нас в темноте.

Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.

— А что, если я не хочу ложиться спать?

Это снова говорит вино, но в этом есть смысл.

Инквизитор на секунду закрывает глаза, а когда открывает снова, синева его радужек мерцает, как звездный свет.

— Иди спать.

Это не приказ. Это мольба.

Но все равно удар по моему пьяному эго.

— Потому что ты Инквизитор? Потому что ты выше… всех нас?

— Инквизитор — это все еще мужчина. Мы не выше. Мы в стороне, — тихо объясняет он, но его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, раздувая пламя, медленно разгорающееся внутри меня. — Этот титул напоминает нам о нашем долге, даже когда мы окружены соблазном забыть о нем.

— Значит, вот кто я для тебя — твой долг. — Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает.

— Нет, — шепчет он, наконец отпуская мою руку, — Ты мой соблазн.

Это признание вышибает почти весь воздух из моих легких. Мой пульс запинается, а затем срывается в галоп, стуча где-то в горле. Не могу отрицать, что я фантазировала о нем. О том, на что он способен с этим телом воина. О том, какими бы ощущались эти серебристо-светлые волосы между моими пальцами. Или, что еще лучше, между моими бедрами.

— Иди спать, Арден, — снова шепчет он.

Меня окатывает унижением, вырывая из винного дурмана, и я судорожно вдыхаю. Услышав этот звук, он смотрит на мои губы. Его взгляд задерживается там на один удар сердца и это длится, пока там не появляется тупая боль. Он не благородный. Он просто, блядь, до усрачки напуган. Напуган мной. Или тем, что происходит между нами.

Это делает выбор за меня. Пора ложиться спать.

— Ты не имеешь права называть меня соблазном и притворяться, что это благородно, — тихо говорю я, сбрасывая с себя и швыряя в него его китель. — Это просто попытка спрятать свой страх, назвав его добродетелью.

— Арден…

Но я уже ухожу. Он сделал свой выбор. Нет времени ставить под сомнение мой.

— Сладких снов, Инквизитор, — бросаю я, показывая ему средний палец через плечо и добавляя: — И твоим призракам тоже.

ГЛАВА 18

Я просыпаюсь с отчетливой головной болью, будто кто-то просверлил дыру в моем черепе.

Громче моего пульса только стук дождя по карнизам и подоконникам. С минуту я просто лежу, пытаясь понять, жива ли я еще или меня уже пытают на пятом круге ада. Именно на том, который для чревоугодников. А может, на третьем, потому что я почти уверена, что прошлой ночью хотела трахнуть Инквизитора.

Не лучший мой момент.

Это воспоминание выгоняет меня из постели. Я одеваюсь, избегая смотреть на часы и в зеркало. Я не хочу знать, который час, и слишком зла, чтобы посмотреть на себя. Но к тому моменту, как я захожу на кухню, на столе уже остывает кружка кофе. Первого глотка достаточно, чтобы убедить меня в том, что я жива. Второго — чтобы пожалеть об этом.

Леноры нет, но ее присутствие ощущается во всем: под полотенцем поднимается тесто, на решетке остывает буханка свежего хлеба, а из романтической книжки вместо закладки торчит бумажка со списком дел.

Я беру ее в руки, и ко мне возвращается еще одно смутное воспоминание о прошлой ночи: Инквизитор выхватывает у меня книгу, потому что я дотронулась до обложки. Потому что я, блядь, провела пальцем по ее названию.

Нет, потому что это была та самая ебаная книга, которую он взял в тот день в Уинтуре и сунул под свой плащ. Скорее всего, та самая, о которой он рассказывал Талиесину на кухне в ту ночь, когда его дружок предложил меня прикончить.

Прошлой ночью я нащупала буквы S и C… scions, потомки. Книга все это время находилась в его крыле. Вот что бывает, когда выпьешь столько проклятого Звездами вина. Что бы он ни скрывал, я не могу отделаться от чувства, что это как-то связано с тем, почему Звезды прокляли меня магией Равенелла. Вот почему он отобрал у меня книгу.

Может, он вообще не пытается мне помочь.

Может, поэтому он назвал меня соблазном и спрятался за своим титулом и обетом.

А может, он просто в таком же охуевозе, как и я, и слишком занят борьбой с собственными демонами.

В любом случае, доверять ему нельзя. Каким бы добрым он ни был и чем бы ни пожертвовал ради своих подопечных.

Он Мариус, а я… нет. Я не должна об этом забывать.

Я крадусь к западному крылу. Теперь головная боль кажется заслуженным наказанием за мои многочисленные проебы в суждениях. Но там заперто. Видимо, Инквизитор тоже сожалеет о своих решениях.

Поэтому я перехожу к запасному варианту. Библиотека, которую я трусливо избегала с тех пор, как мне почудился призрак. Теперь эта мысль кажется почти смешной. У Инквизитора есть запрещенная книга. Наверняка, есть и другие. Книги о тех секретах, что он хранит, и, скорее всего, масса всего об ордене Равенелла. Ленора либо не знала, где искать, либо просто не стала бы их трогать.

Вот почему меня отпугнули от посещения библиотеки, но я не могу и дальше позволять страху делать за меня выбор.

Мне нужны ответы о метке, которой меня наградили Звезды, пока не стало слишком поздно. Даже если пока я еще не почувствовала ни малейшего покалывания пробуждающейся в крови магии. По ночам я лежу без сна, сканируя собственное тело, до смерти боясь ее обнаружить. Магия никогда не обходила стороной ни одного человека линии Икароса. Я была бы первой. Раньше эта мысль пугала меня, но с меткой ордена Равенелла на груди…

Я должна знать, с чем имею дело. Я толкаю дверь сильнее, чем необходимо. Она распахивается настежь, и я замираю как вкопанная.

С таким же успехом эта библиотека могла бы быть храмом. Только не тем, что посвящен поклонению Звездам. Нет, здесь все поклоняется книгам. К витражному куполу поднимаются три этажа, каждый из них заставлен стеллажами, а каждый дюйм стеллажей и полок забит книгами в кожаных и тканевых переплетах. Верхние этажи опоясывают широкие балконы, соединенные винтовой лестницей из красного дерева. Окна тоже витражные, на каждой панели изображено отдельное созвездие. Через них льется свет, раскрашивая читальные столы и скамьи на первом этаже синими, золотыми и багровыми бликами. По периметру расставлены кожаные кресла, их высокие спинки с «ушками» идеально подходят для того, чтобы устроиться с книгой. В дальнем конце, в еще одном гигантском камине едва тлеют поленья. Даже воздух здесь пахнет чернилами и старой бумагой.

Я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Тишина кажется священной. Я почти ожидаю, что Звезды поразят меня гневом просто за то, что я осмелилась здесь дышать.

Обходя первый уровень, я разглядываю корешки. В основном это летописи, военные трактаты и сборники законов и судебных решений. Вроде тех книг, что приносила мне Ленора. Следующая секция отмечена гравированными латунными табличками. Есть философия, география, даже ноктиметрия. Я начинаю с этого раздела. Полки организованы с маниакальной тщательностью, каждая книга стоит, как дисциплинированный маленький солдат, строго по алфавиту и на своем месте. Я провожу по ним пальцем, выискивая хоть что-то, выбивающееся из порядка. В Уинтуре я лишь мельком видела книгу, которую он украл, успев заметить только две буквы из названия: S и C. Теперь я знаю все слово и надеюсь, что библиотека подскажет мне, что оно означает.

Я наугад вытаскиваю один том. Обложка черная, с тисненым узором из скрещенных мечей и звезд. Название на древнем языке, которого я не знаю. К счастью, остальной текст и дарственная надпись внутри написаны на современном языке:

Дому Мариус — дабы прошлое не было забыто и не повторилось.

Не самый сентиментальный подарок.

Я листаю страницы, сплошь усеянные схемами и сносками. Текст в основном посвящен этике использования ноктиметрии в военном деле. Зевнув, я ставлю книгу на место и иду дальше.

Следующая полка выглядит страннее. Книги здесь меньше размером, некоторые всего лишь с мою ладонь. У одних обложки простые, без надписей. На других названия небрежно нацарапаны неразборчивым почерком. Я открываю одну и нахожу узоры и расчеты, некоторые еще не закончены, и все они нарисованы от руки. Это какие-то дневники. Текста минимум, скорее заметки, чем предложения. И, к сожалению, большая часть действительно написана на древнем языке.

Я настолько поглощена изучением, что, услышав за спиной тихие шаги, чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

Я замираю с полуоткрытой книгой в руках и оглядываюсь через плечо. Зал пуст, но воздух кажется наэлектризованным. Здесь кто-то есть. Быстро сунув книгу на место, я окидываю взглядом верхние этажи в поисках движения.

Но, если не считать пылинок, выстраивающихся в созвездия в утреннем свете, я здесь одна. С облегчением я продолжаю поиски, пока меня не прерывает резкий хлопок закрывающейся книги.

Я резко оборачиваюсь и вскрикиваю. Прямо за мной, слишком близко, стоит мужчина. Я тут же прикрываю рот ладонью.

— Не та полка, — произносит он.

Мое сердце пропускает удар и застревает в горле, прежде чем до меня доходит, что он говорит о книге. Он выхватывает ее у меня из рук и ставит на место вместе со своей, а я могу только таращиться на него.

Он старше Инквизитора, может, лет на десять. Хотя сложно сказать наверняка, потому что его коротко остриженные, каштановые, волосы все еще без единого намека на седину. И хотя на его светло-коричневой коже нет морщин, в темных глазах кроется тяжесть, говорящая либо о мудрости, либо о вечном разочаровании. Мантия на нем не скрывает ширину его плеч, телосложение выдает в нем человека, в прошлом привыкшего к действиям. Вероятно, рыцаря.

Но по какой-то причине он находится именно здесь. Он поправляет на носу очки в проволочной оправе и смотрит на меня так, будто обнаружил крысу в амбаре с зерном.

— Заблудились?

В его вопросе сквозит упрек, словно книги предназначены для того, чтобы на них смотрели, а не трогали. Или, упаси Звезды, читали.

Никакой это, блядь, не призрак.

Я краснею, чувствуя себя пойманной с поличным, хотя мои руки пусты. Понятия не имею, как долго он за мной наблюдал.

— Я искала книгу.

Только, пожалуйста, не спрашивай, какую.

Он подходит ближе; его шаги беззвучны на толстом ковре.

— Да, обычно именно этим в библиотеках и занимаются. Только не нарушайте порядок. — Он отрывисто кивает на книги. — Они расставлены по темам и авторам. Если берете какую-то, ставьте ее потом на место. Если загнете страницу, то я замечу.

Он морщится, словно эта мысль причиняет ему физическую боль.

Я киваю, борясь с желанием извиниться. Не то чтобы он злился, скорее, смирился с неизбежностью хаоса в своих владениях.

— Ленора предупредила, что Инквизитор трепетно относится к своим книгам, — говорю я вместо извинений. — Я ничего не испортила. — Но почему она не предупредила меня об этом типе?

Он секунду раздумывает.

— Я Эдриан. Я друг семьи.

Который привидением бродит по библиотеке?

— Арден, — отвечаю я, заставляя себя добавить: — Икарос.

Его брови ползут чуть выше.

— Посвящаемая из Дамалиса. Инквизитор упоминал, что вы у нас гостите.

Я жду, что он назовет меня Предвестником, или Равенеллом, или монстром. Но он просто подходит проверить, действительно ли я оставила книги в надлежащем порядке.

— Если ищете что-то конкретное, — говорит Эдриан, уже отворачиваясь обратно к стеллажам, словно наш разговор его утомляет, — спрашивайте.

Я бросаю взгляд на полки, обдумывая его предложение.

— Здесь есть книги о том, что случилось с орденом Равенелла во время Последней Войны? — Это немного опасная просьба, но это может оказаться достаточно полезным лично для меня, стоит рискнуть. — Или о первых семьях покровителей?

— Предостаточно. — Но вдаваться в подробности он не спешит.

Я медлю.

— Я надеялась, найдется что-то… не знаю. — Я цепляюсь за самую убедительную причину из всех. — Может, способ разрушить проклятие Предвестника?

Раз уж я не могу выяснить, что скрывает Инквизитор, то будет неплохо избавиться от этой ебаной метки.

Он прищуривается.

— Вы считаете это проклятием?

Неделями я вспоминала лица людей в тронном зале и прокручивала в голове разговор тех мужчин, что между делом планировали меня прикончить.

— Если бы это было проклятие, вы бы уже были мертвы, — добавляет он. — Предвестник это всего лишь то, на чем люди основывают свои страхи и надежды. В этом нет никакой реальной силы.

— То есть это не проклятие? — Ощущается-то именно так.

Его губы сжимаются.

— Это вызов. Возможно, напоминание.

— Напоминание кому?

— Всем, — мрачно произносит он, но затем пожимает плечами. — Или никому. Иногда Звездам просто нравится подливать масла в огонь.

Я хмурюсь.

— Лучше бы они подлили масла в чей-то чужой огонь.

— Да. — Он издает усталый смешок. — Вы думаете, как большинство людей.

— Я пока не почувствовала никакой магии, — признаюсь я. — Может, она обошла меня стороной.

Может, это все просто ошибка.

Он смотрит на меня поверх очков.

— Инициации требуется время, даже чтобы проявить одну-единственную магию. Если Звезды выбрали вас, как члена ордена Равенелла, у вас будет доступ ко всей магии. Полагаю, на это может уйти куда больше времени.

Вот тебе и размечталась.

— Значит, они обрекли меня на эту участь просто по прихоти? — Это утешает куда меньше, чем мысль о том, что у них была на то причина.

Он бормочет что-то на древнем языке, а затем переводит, заметив мое замешательство:

— Звезды направляют нас, а не связывают.

Когда я выгибаю бровь, он пожимает плечами и добавляет:

— Сами поймете.

Ну охренеть, как полезно.

— Если найду правильную книгу, — тяжело вздыхаю я, а книг здесь просто дохрена.

Эдриан фыркает.

— Знание — опасное оружие. Владейте им с умом. — Он бросает на меня взгляд поверх оправы очков. — И постарайтесь не обратить его против себя.

Я пришла за книгой. А в итоге выслушиваю нотации. Лучше бы я нашла в библиотеке призрака.

Да пошло оно все. Я не могу вечно прятаться от ответов, даже если для этого придется расспрашивать этого ворчливого хрыча, и осталась еще одна тема, которая могла бы все это объяснить.

— У вас есть книги о потомках?

Эдриан замирает.

— Что вы знаете о потомках?

— Ничего, — признаюсь я.

Он пронзает меня взглядом.

— Это не то слово, на которое можно наткнуться случайно.

Я сглатываю так тяжело, что кажется, будто глаза вот-вот лопнут от напряжения.

Надо будет пить меньше вина во время будущих приступов жалости к себе.

— Кто-то упомянул потомков. Это прозвучало… важно.

Он моргает, а затем пожимает плечами.

— Никто не писал о потомках со времен Последней Войны.

— Половина этих книг должна быть старше. — Я держала в руках как минимум шесть на древнем языке, а на этом мертвом языке сейчас никто не пишет.

Он замолкает на секунду.

— Эта тема под запретом. Этого тебе должно быть достаточно.

Под более строгим запретом, чем орден Равенелл? Мне не хватает смелости спросить об этом.

Он снимает очки и протирает их о мантию.

— Кто об этом упомянул?

— Не помню, — лгу я. — Наверное, просто сплетни в деревне. Люди мешают факты с выдумками.

— И вы им поверили, — усмехается он, слегка покачав головой. — В этом и есть вся история: сплетни и ложь вперемешку с фактами. А мы просто застряли, пытаясь разобраться, что есть что.

Если это вообще кому-то нужно. И зачем, когда сплетни — это валюта в Антаресе, ведь лгать проще, чем смотреть правде в глаза.

— Мне кажется, всем плевать на факты.

— Мы все еще говорим об истории? — ровным тоном спрашивает он.

— Наверное, нет, — признаюсь я. — Просто я хотела бы знать, каково мое место во всем этом.

— Думаете, книга расскажет вам, кто вы такая? — спрашивает он.

— Я просто не знаю, где еще искать.

— Вы ищете не в том…

Эдриан осекается, когда двери библиотеки распахиваются и внутрь уверенным шагом входит Инквизитор. Его сапоги тяжело ступают по мрамору, китель застегнут наглухо, как броня, волосы зачесаны назад, но влажные, словно он только что попал под ливень. Его челюсть покрывает щетина, будто после поздней ночи он не стал утруждать себя бритьем. Мое сердце бьется о ребра, когда я вспоминаю, почему он лег спать поздно. Аж бесит, как охеренно он выглядит, даже будучи слегка растрепанным.

Инквизитор как вкопанный замирает при виде меня с Эдрианом. На секунду я замечаю что-то на его лице: удивление, или неодобрение, или, может, это просто его особый талант всегда оставаться невозмутимым. После прошлой ночи это немного задевает.

Хотя, возможно, это просто моя уязвленная гордость.

— Для информации: твоя гостья не испортила сегодня ни одного экземпляра из коллекции, — подает голос Эдриан, бросая на меня многозначительный взгляд. — Это большее, что я могу сказать о том, кто рылся в секции Флорентии.

— Я не гостья, — бормочу я, но меня никто не слушает.

— Мне нужно просить разрешения, чтобы войти в собственную библиотеку? — Инквизитор приподнимает одну бровь.

— Придется, если ты зальешь кровью еще хотя бы одну книгу.

Похоже, это случилось той самой ночь, когда я подслушала их с Талиесином на кухне.

— Я исправлюсь.

Обещание звучит так натянуто, что мне требуется мгновение, чтобы понять: Инквизитор говорит искренне.

— В следующий раз используй повязку, — бормочу я.

Взгляд Инквизитора сужается, впиваясь в меня, и я жалею, что не могу заползти под стол. Но, прежде чем я успеваю выкрутиться из этого ситуации с помощью лжи, он произносит:

— Через десять минут я уезжаю.

Снова сбегает? Какой сюрприз.

— И куда ты направляешься на этот раз?

— Беллаторум, — ровно отвечает он. — Можешь поехать со мной.

Я моргаю. Он приглашает меня?

— Это экскурсия, или меня призывают в армию?

Или ты просто в настроении помучить нас обоих?

— Считай это образовательной поездкой. — Он тщательно подбирает слова.

Я фыркаю.

— То есть ты хочешь всучить мне в руки меч?

— Только если ты хочешь потренироваться, — пожимает плечами Инквизитор. — Ты сама говорила, что хочешь вернуться.

Что-то в груди сжимается. Он запомнил.

— Хорошо, — говорю я. — Мне нужно взять с собой письменные принадлежности для Бреккана. Бумагу и перья. Он пытается выучить алфавит.

Инквизитор кивает.

— Принадлежности в моем кабинете, первая дверь направо. Посмотри в верхнем ящике моего стола. Сейчас там не заперто, — говорит он.

И до меня доходит: он знает, что я снова пыталась пробраться в западное крыло. Щеки заливает румянец. Ебучие Звезды, он, наверное, думает, что я поперлась туда, чтобы вешаться ему на шею.

— Десять минут, — повторяет он, — Или я уезжаю без тебя.

Пять минут нужно только, чтобы добраться до той части дома. Я пулей вылетаю из библиотеки и несусь в крыло его семьи.

Несмотря на спешку, я не могу удержаться, чтобы не поискать ту книгу, которую видела прошлой ночью. Но ее нет нигде в гостиной, поэтому я иду дальше по коридору.

Его кабинет преподносит сюрприз. Я ожидала, что он будет холодным и суровым, совершенно деловым, как мужчина, который им пользуется, забитым оружием и секретными досье. И все это здесь присутствует: мечи на стойке над каминной полкой, тройка потрепанных гроссбухов на подоконнике, даже кинжал, воткнутый острием прямо в стол. Но тут также есть и признаки жизни. Недоеденное яблоко на тарелке, кружка с кофейным кольцом на дне, шахматная доска, застывшая на середине партии.

Включив настольную лампу, я заглядываю в верхний ящик и нахожу стопку папок с каким-то путевым журналом поверх них. Даты. Места. Короткие записи, сделанные тем же убористым почерком, что и заметки, которые я видела прошлой ночью. Но никаких письменных принадлежностей там нет. Я тянусь к стопке, когда в дверях появляется Инквизитор.

— Не тот ящик.

Испугавшись, я захлопываю его и открываю другой, обнаруживая там несколько тетрадей, стопку листов бумаги, перья и чернила.

— Извини. — Я сгребаю все, что могу унести. — Не хотела, чтобы ты уехал без меня.

Его губы кривятся. Не совсем улыбка, но и не угроза тоже.

— Готова?

Мы уже на полпути вниз по лестнице, когда до меня доходит, что именно я увидела в этой недоулыбке. Инквизитор был доволен. И это раздражает меня сильнее, чем следовало бы. Видимо, только мне одной неловко из-за прошлой ночи.

— Почему ты не рассказал мне об Эдриане? — спрашиваю я, когда мы доходим до лестничной площадки.

Он медлит.

— Мой дядя предпочитает не вылезать из библиотеки, когда приезжает погостить.

От его лжи у меня все обрывается внутри. Эдриан сказал мне, что он друг семьи. Но я ничего не говорю. Очевидно, он не скажет мне правду.

— Приезжает только ради книг?

— Он помогает мне с кое-какими… исследованиями. — Он направляет нас к главному залу. — Мы воспользуемся потерной.

Ублюдок отлично знает, как меня отвлечь.

— Я пойду пешком. — Он бросает на меня недоверчивый взгляд, но я пожимаю плечами. — Дорогу я знаю. Через сад с привидениями, по мосту-смертельной ловушке и прямиком в самое сердце твоих детских травм.

Он фыркает, что, вероятно, ближе всего к смеху, которого я добьюсь сегодня от него.

— Если мы пойдем пешком, мы вымокнем до нитки, и бумага будет испорчена.

А еще нам придется терпеть присутствие друг друга после неловкого финала вчерашних попыток сблизиться. Почему-то эта идея кажется даже хуже, чем потерна.

— Ладно, — говорю я, засовывая письменные принадлежности под куртку, чтобы уберечь их. — Пытай меня.

— Твоя жертва принята к сведению, — отзывается он, ведя меня в главный зал.

— Значит, сегодня нам можно воспользоваться этой? — спрашиваю я, пока он идет к стене, через которую мы прошли в первый день нашего прибытия.

Он набрасывает узор, и арка мерцает, оживая.

— Считай это бонусом за то, что проводишь время со мной.

— Так ты меня не подкупишь, — предупреждаю я, подходя ближе.

Он закатывает глаза, хватает меня за руку и втаскивает внутрь. Когда он не отпускает мою ладонь, дрожь, прокатывающаяся по всему телу, не имеет ничего общего с холодом.

Потерна переносит нас прямо в коридор Общего корпуса, который кишит людьми в жесткой накрахмаленной форме. Большинство из них выглядят встревоженными или, по крайней мере, заинтригованными. Инквизитор отпускает мою руку и быстро отодвигается от меня подальше, натягивая перчатки.

— Новые призывники прибыли на инструктаж, — объясняет он, потирая шею сзади. — Мне нужно, э-э…

— Не беспокойся обо мне. — Я скрещиваю руки на груди и выдавливаю улыбку, несмотря на все еще пульсирующую боль в висках. По крайней мере, похмелье это отличное напоминание о том, почему мне стоит игнорировать любые телесные реакции, которые вызывает во мне этот мужчина.

Складка пролегает у него на лбу, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Арден. — Он колеблется, а потом хрипло продолжает: — На обратном пути можем пройтись пешком… раз уж тебе больше не нужно будет беречь бумагу от дождя.

Но я усвоила свой урок. Теперь мне просто нужно сдать проверочный тест.

— Похер. — Я отмахиваюсь от него. — Иди поиграй в солдатики.

Он выглядит так, словно хочет сказать что-то еще. Но я ухожу прежде, чем он успевает это сделать.

Бреккан сидит в одной из учебных комнат, сжавшись на краю стола, слишком большого для его маленького тельца. Он окружен детьми постарше, большинство из которых не обращают на него внимания, но его взгляд прикован к потрепанной тетради, настолько исписанной каракулями, что он уже рисует на полях. В ту же секунду, как он замечает меня, он вскакивает и бросается ко мне, роняя тетрадь на пол.

— Ты вернулась, — говорит он шепотом, как будто мой приход большой секрет.

Я не могу сдержать улыбку.

— Я же обещала.

— Ты принесла…? — он мнется, словно стесняется спросить.

Я протягиваю ему письменные принадлежности. Он берет их с благоговением.

— Святые Звезды. — Его глаза округляются, когда он прижимает их к груди. — Их так много. Я смогу писать целую вечность.

Хотела бы я иметь хоть половину его оптимизма.

— Пользуйся. Я всегда смогу принести еще.

Он расплывается в улыбке.

— Спасибо, леди Икарос.

Я вздрагиваю.

— Просто Арден, — напоминаю я ему, когда к нам присоединяется Ши.

— Я сказала ему использовать ваш титул. — она морщит нос, глядя на него. — Пытаюсь научить его манерам.

Бреккан протягивает ей чернильницу.

— Можешь открыть?

Когда она тянется к ней, ее рукав задирается, открывая тонкую серебряную линию на запястье. Она поспешно одергивает его и ломает восковую печать. Значит, эти метки — какой-то профессиональный секрет ордена Мариуса.

И просто еще одно напоминание, что мне здесь не место.

— Он испишет каждую страницу, — говорит она, отдавая ему чернила. — Но он и с другими поделится. Он всегда так делает.

Бреккан уже раскрывает тетрадь, его глаза горят от предвкушения открывающихся возможностей.

— Иди уже. — Она отгоняет его, чтобы он мог опробовать свой приз. Ши понижает голос так, чтобы слышала только я: — Спасибо. Когда я стану рыцарем, я смогу сама позволить себе покупать ему принадлежности.

— Забей на это. Я стащила их у Инквизитора. — Краска отхлынула от ее лица, и я поспешно добавляю: — Это он сам предложил.

— Я ему все верну, — яростно шепчет она. — Я уже решила. Как только мы переберемся в наши собственные покои, я верну Инквизитору все, что он потратил на заботу о моем брате, до последнего серебряного.

Гордость в ее голосе бьет меня, как под дых.

— Ты не обязана…

— Обязана. — Она обрывает меня, качая головой. — У большинства из этих детей нет семей, которые могли бы их содержать. У моего брата — есть. И это моя обязанность.

Я хочу поспорить, но не могу. Только не тогда, когда правда смотрит на меня в образе девчонки с мечом и ее брата, который цепляется за надежду, словно это единственное хорошее, что у них осталось. Будь это мы с Андри, я бы чувствовала то же самое.

— Хотела бы я, чтобы у других детей… — Она замолкает, глядя на сидящих рядом с нами ребятишек. Они совсем ненамного старше ее брата.

— Инквизитор о них позаботится.

В нем все еще есть что-то, чего я не понимаю, но, после прошлой ночи, хотя бы в это я верю.

— Покажешь мне еще раз, как пишется твое имя? — окликает нас Бреккан. Он уже исписал половину второй страницы.

— Конечно. — И тут я вспоминаю, что его сестра тоже здесь. — Если ты не против.

Ши кивает:

— Я как раз собиралась на испытательный полигон. — Она бросает взгляд в коридор. — Если смогу пробиться сквозь эту толпу новых призывников.

— У них еще нет мечей, — напоминаю я, и она улыбается.

Она ободряюще сжимает плечо Бреккана и одними губами благодарит меня, прежде чем выскользнуть из комнаты.

Я теряю счет времени, увлекшись попытками Бреккана довести до идеала букву S почти так же сильно, как и он сам. Когда я наконец смотрю в окно, дождь уже с силой барабанит по стеклу.

— Мне пора, — говорю я, вскакивая на ноги. — Продолжай тренироваться. Я скоро вернусь.

Бреккан сияет так, словно я пообещала ему луну с неба.

В Общем корпусе больше нет новых призывников, и я спешу по коридору, переходя на легкий бег, потому что не вижу поблизости Инквизитора. Я добираюсь до парадных дверей как раз вовремя, чтобы застать Инквизитора, открывающего их. В кулаке у него зажат сложенный список.

Его плечи настолько напряжены, что я физически ощущаю это напряжение даже отсюда.

Что-то случилось.

— Что это? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза, пораженный тем, что я стою рядом с ним.

— Что?

— Это. — Я указываю на бумагу. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

— Список новых призывников, — отвечает он, не давая больше никаких объяснений своему растерянному виду, и шагает прямо на улицу к толпе, собравшейся во дворе. Теперь их стало больше. Они стоят неровными рядами, их плащи потемнели от дождя, а сапоги вязнут в мокром гравии.

Инквизитор окидывает толпу взглядом, его челюсти крепко сжаты, словно он ждет, что кто-то выскочит и добьет его последние нервные клетки. Наконец, его глаза останавливаются на ком-то в толпе, и он тихо матерится себе под нос.

Я прослеживаю за его взглядом к источнику раздражения и ахаю, прижимая ладонь ко рту.

Одетый в новую униформу, он стоит вместе со всеми. Она сидит так идеально, что я понимаю, что ее выдали лично ему. Его волосы подстрижены короче, чем в последний раз, когда я его видела, но на лице застыло то самое упрямое, ослиное выражение, которое появляется у него, когда он настроен решительно. Пробивающаяся борода окаймляет рот, делая его старше. А может он постарел от решений, которые он был вынужден принять.

Вода стекает по его волосам и затекает за воротник, но он даже не смахивает ее. Он ни с кем не разговаривает. Все остальные выглядят так, будто предпочли бы оказаться в любом другом месте. А он нет. Он здесь с определенной целью.

Бродерик это сделал. Он на самом деле заставил Кирена пойти в армию.

Потому что меня не было рядом, чтобы остановить брата.

Наверно, когда мы прибыли, я прошла в коридоре мимо него; так сильно поглощенная собственным дерьмом, что даже не заметила, что он там стоит.

Мне хочется броситься к нему, наорать на него за то, что он позволил Бродерику сделать это. Или разрыдаться. Или и то, и другое сразу.

Но сердце бьется где-то в горле, и я не могу пошевелиться.

Кулак Инквизитора сминает список. Костяшки его пальцев белеют от ярости из-за его последнего призывника. Он даже не смотрит на меня, когда выкрикивает одно-единственное имя.

Мой лучший друг смотрит прямо на него. На меня. И его лицо остается бесстрастным. В нем нет ни единого проблеска узнавания. Но я вижу его, а он видит меня. И я уже знаю, чем все это кончится.

Кому-то будет очень больно.

ГЛАВА 19

При звуке своего имени Кирен не шевелится, лишь не мигая смотрит на Инквизитора посреди грязного двора. Другим призывникам требуется секунда, чтобы понять, что назвали именно его. Они расступаются, на их лицах читается смесь замешательства, зависти и того настороженного уважения, которое приберегают для тех, кто сумел выбраться со дна.

Инквизитор снова что-то говорит, но я уже шагаю сквозь строй, хлюпая сапогами по грязи, туннельное зрение размывает все, кроме этого идиота в форме новобранца.

На щеке Кирена красуется уродливый синяк, которого не было, когда мы прощались. Но его глаза находят меня, они все те же теплые, карие. И весь мир сужается до пространства между нами.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — шиплю я, хватая его за руку и оттаскивая в сторону. — Мой брат что…

Я даже не могу закончить фразу. Если Бродерик выгнал его и заставил записаться в армию, то моему брату стоит порадоваться, что мне небезопасно покидать Веннаро.

Он не вырывается. Скорее, он выглядит… почувствовавшим облегчение. Как будто самое сложное было добраться сюда, и теперь он, наконец, может выдохнуть.

— Арден. — Он качает головой. — Никто меня не заставлял. Это долгая история, но я сам решил сюда прийти.

Ложь. Если только… он не пришел сюда из-за меня. От этой мысли сводит желудок.

— Ты здесь, потому что не смог оставить все, как есть. — Мне хочется трясти его, пока у него не застучат зубы. — Ты должен быть в Дамалисе, приглядывать за Андри и Исидорой. О чем ты, блядь, думаешь?

Хоть кто-то из нас двоих должен быть там.

— Дома мне особо нечего было делать. Не после… всего этого.

— Не после чего? — требую я ответа.

Мне хочется кому-нибудь врезать. Желательно Бродерику, за то, что позволил ему уйти. Хотя Кирену тоже не помешало бы вбить в башку немного мозгов.

Его губы кривятся, словно он пережевывает слова, прежде чем их выплюнуть.

— Твой брат сказал, что, как только в Дамалис прибудут войска, все будет в порядке. Зачем нужна охрана, если у тебя есть личная армия, верно? Я решил, что здесь от меня будет больше пользы.

— Здесь? — повторяю я. — Тебе не место в ордене Мариуса.

— У меня нигде нет своего места, — с горечью отвечает он.

Боль в груди становится сильнее, потому что я точно знаю, каково это. Я хочу сказать что-нибудь. Да что угодно, главное все поправить. Чтобы он понял, что это не так.

— У меня тоже.

— Поэтому я здесь. Я не мог бросить тебя тут одну.

Какая-то часть меня хочет отослать его прочь. Сказать Инквизитору вычеркнуть его имя из списка. Приказать Кирену уйти и жить нормальной жизнью где-нибудь в другом месте. Потому что он не один из сирот Беллаторума. Он записался взрослым. От него будут ждать, что он будет сражаться, и если Инквизитор ошибается, если мы не сможем предотвратить войну, если другие ордены добьются своего и проголосуют за вторжение на Затерянный Континент…

Есть масса причин, почему это худшее решение в его жизни. Но я знаю, почему он его принял, поэтому сжимаю его в объятиях так крепко, что могу сломать ему ребро.

Он удивленно кряхтит, но не сопротивляется. Его теплые и надежные руки обнимают меня, и на секунду я снова чувствую себя дома. Мы стоим так, забыв о зрителях и медленно промокая под дождем насквозь.

Когда я, наконец, отпускаю его, у меня дрожат руки.

— Ты дурак, но ты мой самый любимый, глупый, глупый мужчина.

Он ухмыляется, и эта ухмылка мне так знакома, что меня чуть не выворачивает наизнанку от тоски.

— Я тоже по тебе скучал.

Позади нас откашливается Инквизитор. Грубое напоминание о том, что мы не одни. Я резко оборачиваюсь к нему, все еще вцепившись в рукав Кирена, словно он может ускользнуть.

— Ты знал об этом?

Лицо Инквизитора остается каменным.

— Нет, пока не увидел его имя в списке.

Мужчины обмениваются настороженными взглядами, оценивая друг друга в новой обстановке. Инквизитор на полфута выше, и в своей идеально сидящей офицерской форме он выглядит так, будто ему ничего не стоит пережевать и выплюнуть Кирена. Но мой лучший друг не отступает. Старая добрая мерялка херами, и ни один не хочет проигрывать.

— Что ж, — говорю я, не желая спускать с крючка ни одного из них, — Кирен придет сегодня на ужин.

Инквизитор моргает, желваки на его скулах приходят в движение.

— У него инструктаж.

— Очевидно, он придет после того, как его закончит.

Он делает паузу, и, если бы я не знала его лучше, решила бы, что он ищет пути к отступлению.

— Ленора не ждет гостей.

— Она будет в восторге, — парирую я. — За столом Кирен ведет себя приличнее, чем твои друзья. Он придет на ужин.

Кирен переводит взгляд с него на меня. Словно только что осознал, что то, на что он своим согласием подписался, может оказаться хуже настоящего сражения.

— В этом нет необходимости…

— Есть, — обрываю я его. — Тебе не отвертеться только потому, что у Инквизитора аллергия на компанию.

Я все еще обдумываю, как это устроить, когда позади нас раздается звук плеска луж под сапогами, и появляется Талиесин. Его глаза горят так, будто он выиграл пари.

— Это личная драма, или можно посмотреть?

— Мы просто обсуждаем планы на ужин, — сухо отвечает Инквизитор. — Передай Вессике, что мы ужинаем со старым другом леди Арден. — Он бросает на меня взгляд. — Если ты не против.

Инквизитору нужно подкрепление? Прекрасно.

— Чем больше народу, тем веселее будет.

— Значит, старый друг? — Талиесин хлопает Кирена по плечу, оценивая его, как свежий кусок мяса на рынке. — Выглядишь так, будто сможешь пережить с нами ужин. Ставлю пятьдесят на пятьдесят.

— Я принимаю ставку, — невозмутимо отвечает Кирен, и Талиесин ржет.

Инквизитор выглядит так, будто готов прикончить их обоих.

— Инструктаж! — кричит он, привлекая внимание всех новых рекрутов во дворе. — Всем строиться и следовать за сэром Прокраксом. — он кивает Кирену. — Увидимся вечером.

Звучит так, будто он просто без ума от радости.

Кирен ободряюще сжимает мою руку.

— Вечером наверстаем упущенное, — обещает он. — Не волнуйся.

Шансов на это практически нет, но я все равно киваю.

Несмотря на то, что они сильно промокли, остальные новобранцы выстраиваются в шеренгу и расправляют плечи. Кирен занимает свое место в хвосте, игнорируя любопытные взгляды, которые на него бросает большинство остальных. Видеть, как он встает с ними в строй ощущается неправильным, как будто я отпускаю что-то, что больше не смогу вернуть. Талиесин ведет их к казармам, на ходу уже выкрикивая информацию.

Инквизитор молчит. Он просто уходит, ожидая, что я последую за ним.

И я следую, но на этот раз мои шаги легки. Впервые за несколько недель я не чувствую себя брошенной на произвол судьбы. Не чувствую, что медленно иду ко дну. Кирен здесь, и хотя я не одобряю обстоятельства, это все, что имеет значение.

Мы возвращаемся в Мирадорес в тишине. Инквизитор не пытается ее заполнить, что поначалу кажется милосердием. Но к тому времени, как мы доходим до ворот, его молчание становится мучительным.

Он ждет, пока за нами не закроется задняя дверь, и, наконец, говорит.

— В письме этого не было? — спрашивает Инквизитор.

Вопрос звучит особенно горько после предшествовавшей ему тишины.

— Ты же его прочитал, — напоминаю я ему. И он выбросил письмо в океан. Не то чтобы теперь это имело значение. — Я удивлена не меньше твоего.

— Но тебя это больше радует.

Значит, вот как он оценивает ситуацию.

Он проводит языком по нижней губе, и что-то сжимается глубоко внутри меня.

— Я не могу делать ему поблажки.

Я снова поднимаю на него взгляд.

— Почему нет? Сиротам ты же позволяешь решать…

— Он не ребенок. Он взрослый мужчина. У него была причина записаться. — Он замолкает и выжидающе смотрит на меня.

— Дома напряженная ситуация, — говорю я, но он выгибает бровь. — Что? Я его не записывала.

Инквизитор закрывает глаза и делает глубокий вдох.

— Ну да.

— На что ты намекаешь?

— Послушай, очевидно же, что вы влюблены…

— Что? — вырывается у меня вопрос, больше похожий на смех.

— И вы планируете вместе сбежать, — продолжает он, игнорируя меня. — Тебе стоит знать: если он дезертирует, это будет считаться государственной изменой.

В мои вены проникает лед. Государственная измена карается смертью. Это единственное преступление, которое по своей тяжести почти равно применению запрещенной магии.

— Во-первых, нет никакого плана. Во-вторых, он мой лучший друг. Не больше. Я не позволю ему сделать ничего, что могло бы стоить ему жизни. — Я тычу пальцем ему в грудь. — А ты проследишь за тем, чтобы он был в безопасности.

— Не больше? — повторяет он, словно именно это стало для него камнем преткновения.

— В это так сложно поверить?

— Возможно. Большинство женщин растрогал бы такой самоотверженный жест.

— Ну ты-то меня прекрасно знаешь, — говорю я. — Я просто вся в надежде, что любой обладатель хуя вскружит мне голову.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но медлит.

— Что-нибудь еще? — рявкаю я, устав защищаться.

Его ноздри слегка раздуваются.

— Я скажу Леноре, что он придет на ужин.

— Спасибо, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Инквизитор кивает, как будто проблема решена, и исчезает в доме. А в моей голове неприятным эхом отдается слово «измена».

Исидора оставила себе все мои платья, так что мне приходится довольствоваться тем, что откопала Ленора. Оно, как минимум, на размер меньше нужного, и я никогда не считала синий своим цветом, но сегодняшний вечер кажется мне достаточно важным, чтобы постараться. Особенно учитывая, что Ленора всю вторую половину дня носилась по дому, готовясь к приходу Кирена.

Задержавшись у зеркала, я прохожусь гребнем по растрепанным ветром волосам, а затем наношу немного румян на щеки и губы. Полученный эффект можно описать не более, как «прилично». Если все пройдет хорошо, этот ужин может стать первым из многих. Если же все пойдет наперекосяк, то могу я на наш прощальный ужин хотя бы красиво одеться.

Бросив беглый взгляд на часы на каминной полке, я поняла, что уже опаздываю на пять минут, поэтому на этом я и останавливаюсь. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, произношу безмолвную молитву Звездам о том, чтобы нам удалось избежать кровопролития, и направляюсь на первый этаж.

Я подхожу до лестницы и обнаруживаю у ее подножия стоящего спиной ко мне Инквизитора. Он оборачивается на звук моих шагов, его взгляд поднимается медленно, как будто он все еще погружен в свои мысли. Но когда он видит меня, то напрягается. Его ноздри слегка раздуваются, а мускул на скуле дергается. Словно он сдерживает комментарии по поводу моего опоздания.

Я разглаживаю на талии тугую ткань своего одолженного платья. Оно явно было сшито для кого-то, кто не так сильно любит хлеб, как я. Он следит за этим движением, его губы сжимаются в мрачную линию.

— Мне переодеться? — спрашиваю я, хватаясь за перила и уже собираясь тащиться обратно в комнату.

Он качает головой, сглатывая.

— Нет. — Это звучит так тихо, что он откашливается, прежде чем добавить: — Я не ожидал, что ты… приоденешься.

Что-то в его голосе заставляет меня покраснеть, но я пожимаю плечами.

И это хорошо, что я принарядилась, потому что он сменил униформу на нечто более простое, что — в кои-то веки — не включает в себя меч. Темный, приталенный, длинный мундир застегнут наглухо. Он облегает его тело, подчеркивая мускулистую фигуру, как тонкое напоминание о том, что ему не нужно носить оружие, чтобы быть смертоносным. Сегодня он меньше похож на Инквизитора и больше на мужчину, которого носит этот титул.

Нигде не видно его перчаток. Странные отметины на его руках выставлены напоказ, без тени стеснения. И осознание того, что он перестал прятать их от меня, вызывает опасный трепет в груди.

Это ничего не значит, твердо говорю я себе и цепляюсь за эту мысль, как за правило, которое не могу позволить себе нарушить.

Инквизитор встречает меня у подножия лестницы и предлагает руку. Когда я ее не принимаю, по его лицу пробегает странная эмоция, и он отворачивается. А чего он ожидал после прошлой ночи?

— Иди за мной. — Он шагает вперед, не дожидаясь меня.

Он ведет меня мимо главного зала прямо в парадную столовую. Длинный стол сервирован начищенными столовыми приборами из серебра и покрыт накрахмаленной скатертью, в настенных светильниках, которые не использовали уже много лет, мерцают свечи.

Кирен уже там, в компании Талиесина и Вессики. И в каком бы настроении ни пребывал Инквизитор до сих пор, оно становится еще мрачнее в тот момент, когда он их видит.

— Спасибо за приглашение, — говорит нам Кирен. Он смыл грязь с сапог и зачесал волосы назад, но в присутствии Инквизитора выглядит нервным.

Тот хмуро смотрит в ответ, и я бросаю на него укоризненный взгляд. Вздохнув, он выдавливает из себя мрачное:

— Пожалуйста. — А затем хмурится еще сильнее: — Почему вы все стоите? Стулья сломаны?

Талиесин и Вессика переглядываются и занимают свои места по другую сторону стола.

Я направляюсь к своему стулу, но Кирен опережает меня, а Инквизитор, подходя с другой стороны, тоже тянется к спинке стула, и они сталкиваются руками.

— Все в порядке, — быстро говорит Кирен, отодвигая стул. — Я поухаживаю.

Стиснув зубы, Инквизитор выпрямляется и молча занимает свое место во главе стола. Воздух уже настолько пропитан напряжением, что я готовлюсь, что люстра сорвется от лишнего веса и раздавит нас всех.

Ленора вплывает в столовую с основным блюдом, сияя так, будто здесь королевский пир, а не несанкционированная дуэль. Запеченное каре ягненка и соус, аромат которого такой насыщенный, что у меня сводит желудок. Или, может, дело просто в атмосфере.

— Сейчас вернусь с остальным, — объявляет она, ставя блюдо на стол.

— Тебе нужна помощь? — спрашиваю я ее, подыскивая повод сбежать хотя бы на минуту.

— Я вполне в состоянии подать ужин сама, — отчитывает она меня. — Просто наслаждайтесь обществом своего гостя.

Она снова исчезает на кухне, и Кирен первым тянется к блюду с мясом. Он немного медлит, а потом берет себе скромную порцию.

Инквизитор ждет, пока он закончит, а затем тоже берет блюдо. Он выбирает кусок почти в два раза больше и кладет на свою тарелку. Его взгляд не отрывается от моего лучшего друга, который слишком занят разрезанием своего мяса, чтобы это заметить.

Но Талиесин все подмечает. Он фыркает, явно пребывая в восторге от этой забавы, и накладывает себе кусок еще больше, чем у них обоих.

Я тихо матерюсь сквозь зубы.

— Оставь немного и нам, — бормочет Вессика.

— Кто-нибудь передаст мне вино? — быстро прошу я, отчаянно пытаясь смягчить ситуацию.

Инквизитор берет красное.

— Она предпочитает белое, — легко роняет Кирен и берет другую бутылку.

Инквизитор наливает себе вина, с тяжелым стуком опуская бутылку на стол.

— Прошлой ночью она пила красное.

По столу прокатывается молчаливая волна.

Вессика смотрит в свою тарелку с таким видом, будто жалеет, что приняла приглашение Инквизитора на ужин. А вот Талиесин, кажется, готов поаплодировать.

— Любое подойдет, — вмешиваюсь я, наклоняясь, чтобы выхватить бутылку у моего лучшего друга.

Лишь бы его было много.

Ленора возвращается с мисками овощей и корзинкой хлеба как раз в тот момент, когда я почти уверена, что дело дойдет до драки.

Я накладываю еду в тарелку, твердо решив вести себя так, будто все в порядке. Будто это нормально, или когда-нибудь станет нормальным: если мы все переживем этот первый ужин.

Стол погружается в тишину, когда мы начинаем есть, но эта тишина кажется натянутой, словно каждый ждет, когда кто-то другой совершит первую ошибку.

Талиесин сдается первым, явно не в силах держать рот на замке. Он поднимает бокал в насмешливом салюте.

— За новых друзей, — говорит он, — И за Звезды, которые свели нас вместе.

Вессика закатывает глаза. Инквизитор вздыхает. Никто из нас не поднимает бокал.

Не смущаясь тем, что продолжает творить хуйню, Талиесин все равно выпивает.

— Итак, Кирен, чем ты занимался до этого? Выращивал цыплят вместе с Арден?

Кирен пережевывает кусок мяса и медленно глотает.

— На ферме полно дел.

— Кирен вырос вместе с нами, — вмешиваюсь я. — Когда мой брат стал покровителем, Кирен сопровождал его в качестве личного стража.

Талиесин улыбается так, как улыбаются люди, когда уже решили, что кто-то им нравится. Или когда намерены испытывать этого человека до тех пор, пока он не разонравится.

— Ты когда-нибудь убивал?

Я чуть не давлюсь вином.

— Талиесин…

— Что? — он разводит руками, словно это совершенно нормальная застольная беседа. Для него, вероятно, так и есть. — Ты сама сказала, что он был стражем. Это справедливый вопрос.

Но Кирен качает головой.

— На самом деле я не был стражем. Никто толком не знал, как меня называть после смерти отца Арден. Думаю, «страж» звучало лучше, чем назвать меня их «обязанностью».

Слово повисает в воздухе. Обязанность. Я никогда не думала о нем так, но каким-то образом упустила тот факт, что так воспринимал себя он сам. Оценивающий взгляд Инквизитора скользит по мне, прежде чем он снова опускает глаза в тарелку.

Мы доживаем до десерта исключительно усилием воли, разговор безопасно вертится о погоде и о пайках, избегая всего, что могло бы пустить кровь.

— Я тебя провожу, — говорю я Кирену, когда мы заканчиваем, и отодвигаюсь от стола прежде, чем кто-либо успевает возразить.

Он тут же встает, и по его лицу пробегает облегчение.

Не смотря ни на кого из нас, Инквизитор тоже поднимается.

— Тренировка начинается на рассвете, — бросает он Кирену. — Не опаздывай.

Пока Инквизитор не успел выдать еще парочку тонко завуалированных угроз, мы с Киреном выходим в коридор и проходим через кухню, где Ленора чистит сковороду.

— Спасибо за ужин, — искренне благодарит ее Кирен.

Она удивленно поднимает голову и широко улыбается.

— Приятно, когда в доме снова появился джентльмен.

Кирен краснеет, бормоча что-то вежливое, а я подталкиваю его дальше.

Она машет мне мокрой тряпкой.

— Пусть заходит в любое время.

Я натягиваю улыбку и выпихиваю его за заднюю дверь.

Она захлопывается со щелчком, который звучит чересчур решительно. Позади нас светятся окна, золотое свечение разливается по сорнякам и битому камню, а над головой холодным и бдительным огнем горят звезды.

Мы оба молчим. Правда в том, что произошло слишком многое. Теперь нам нужно сказать слишком много вещей, и нет простого способа начать разговор.

Когда мы доходим до сада, Кирен оборачивается и медленно осматривает все вокруг.

— Такого я не ожидал. — Он пинает выбитый камень брусчатки на место и втаптывает его сапогом в грязь. — Покровителю Мариусу не помешал бы садовник.

— Инквизитор забросил это место, когда умерли его родители. — Не знаю, зачем я оправдываю хозяина поместья, особенно после того, как он вел себя за ужином.

Но Кирен с пониманием кивает.

— Наверное, мы тоже на многое забили, когда умер твой папа.

Мы останавливаемся у полуразрушенного фонтана, полного дождевой воды, мертвых листьев и, только Звезды знают, чего еще. Что-то шуршит в ветвях дерева над нами, потом ночь снова успокаивается. Я постукиваю по камню, наблюдая, как осыпается мох.

— Может быть, нам удастся возродить сад. До прихода зимы еще есть время кое-что посадить.

Кирен трет шею сзади.

— Не уверен, что мне здесь рады, даже в качестве садовника.

Значит, он это заметил. Но я отказываюсь позволить одному неловкому вечеру все испортить.

— Тебе здесь рады, пока я здесь. Не позволяй Инквизитору тебя отпугнуть.

— Арден, я не такой, как ты. У меня нет права по рождению. У меня нет магии. У меня нет даже фамилии. Здесь мне не место. — Его слова бьют как удары, один за другим.

— Мне тоже здесь не место, — говорю я, впервые вслух признавая правду о своей магии, но он не выглядит убежденным.

Я пытаюсь отмахнуться от этого, твердо решив спасти остаток этого вечера, прежде чем он вернется в Беллаторум.

— Ты правда записался только ради того, чтобы увидеть меня?

— Я бы пошел за тобой куда угодно, — говорит он, подмигивая.

— Но ты прислал мне дерьмовое письмо, от которого я расплакалась. — Я бью его по плечу.

Кирен опускает голову.

— Прости. Когда мы получили твои письма, я уже решил, что приеду сюда. Я был так зол, когда Бродерик сжег свое, потому что просто не мог ясно мыслить, чтобы нормально написать тебе.

От этого знания то его письмо причиняет боль уже по совершенно новым причинам. Когда-нибудь мой брат меня простит. Мне просто нужно дать ему время.

— Он удивился, когда ты сказал ему?

— Нет, — твердо отвечает он. — Но он не казался расстроенным из-за моего отъезда. С другой стороны, Андри сказал, что больше со мной не заговорит, пока не подрастет достаточно, чтобы тоже приехать сюда.

Похоже на моего младшего брата. Я мешкаю, но лишь секунду.

— А Исидора? Она не пыталась тебя остановить?

— Нет. — От его улыбки у меня щемит сердце. — Думаю, она была рада, что я уехал.

— Я в это не верю. — И не поверю. — Ты сказал ей, что чувствуешь?

— В этом не было смысла. Она едва могла на меня смотреть после той ночи.

— Но если бы ты сказал ей…

Мне нужно верить, что это могло бы что-то изменить хотя бы потому, что мне нестерпима мысль о том, что кто-то разбивает ему сердце.

— Ты все же безнадежный романтик, — говорит он со смехом, когда я возмущенно фыркаю.

Мне хочется поспорить, но слова иссякают, и я протягиваю руку и сжимаю его ладонь.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже по тебе скучал. — Он сжимает мою руку в ответ. — И именно поэтому я не позволю тебе гнить в этом месте.

Я отстраняюсь и хмурюсь.

— О чем ты говоришь?

Он оглядывается на дом, понижая голос до шепота.

— Я пришел сюда не для того, чтобы стать новобранцем. Я приехал в Беллаторум только для того, чтобы узнать, как мне найти тебя. Зачисление было единственным способом попасть в Веннаро. Я просто не мог бросить тебя. Мне нужно вытащить тебя из всего этого. — Его глаза загораются. — Мы можем уехать. Отправиться в то приключение, о котором мы всегда говорили. Только мы вдвоем.

Приключение, о котором всегда говорил он. Вот почему он здесь?

— Я не могу. Моя семья… — Я отрицательно качаю головой.

Но он продолжает настаивать.

— Твоя семья в безопасности, теперь, когда там размещены войска.

— А если я исчезну, Инквизитор их отзовет.

В случае, если он это сделает, я не могу рисковать тем, что может случиться. У Инквизитора есть куда более насущные проблемы, чем забота о безопасности моей семьи.

Кирен качает головой.

— Они опять открыли заставу у восточной границы. Ту, что у Синдервальда.

Я моргаю, пытаясь переварить услышанное. Застава у древнего леса была заброшена задолго до моего рождения. Сейчас мы используем эти земли под кукурузные поля, почва там все еще богаче благодаря пеплу, выпавшему во время извержения вулкана Равенелла.

— Нам нужны эти поля.

— Бродерик согласился только после того, как Инквизитор пообещал, что мы сможем продолжать их использовать, — успокаивает меня Кирен. — И он сказал, что солдаты помогут с весенними посевами.

Постоянная застава. Не могу решить, чувствую ли я облегчение или ужас. В Дамалисе было мирно. По крайней мере, до убийства на прошлой неделе. Может, так оно и к лучшему.

Но кое-что все равно не сходится.

— Когда Инквизитор об этом договорился?

— Во время своего визита на прошлой неделе, — отвечает Кирен. — Его инспекция длилась целую вечность. Я думал, они там друг друга поубивают, но каким-то чудом все выжили.

Инквизитор не был в Уинтуре. Он мне солгал. Почему бы просто не сказать, что он едет в мой родной регион? Зачем врать, что все это время он был в королевском городе?

Кирен внимательно смотрит на меня.

— Ты ему доверяешь?

Раньше я бы ответила «да». А сейчас? Почему он мне не рассказал?

— Я бы хотела.

— Это значит, что нет, — замечает он, словно прочитав мои мысли. Он по-прежнему понимает меня лучше всех.

Я медлю, пытаясь облечь хаос в своей голове в слова.

— Он не…

Я не знаю, что сказать, потому что Инквизитор лгал. И не только о поездке в Уинтур. Он сказал, что Эдриан его дядя, хотя до этого вообще о нем не упоминал. И он изучает запрещенные книги.

— Он опасен, — тихо произносит Кирен, оглядываясь на дом, словно опасаясь, что Инквизитор нас услышит.

Я это знаю. Но это он выпил со мной две бутылки вина прошлой ночью и признался, почему его поместье в таком упадке. Рассказал, что не хочет нападать, вторгаться. Пусть он и отверг меня, но при этом открылся. Немного.

— Он… сложный.

— Это не значит, что он не опасен. — Его пальцы сжимаются крепче, словно он борется с желанием встряхнуть меня и вправить мне мозги. — Когда до нас дошли новости об убийстве, я думал, он сожжет весь регион дотла.

Меня пробирает холод. Инквизитор ничего мне об этом не рассказывал, даже когда я спрашивала о его поездке.

— Он был там после убийства?

— И до него тоже. — Кирен отпускает меня с усталым вздохом. — Он прервал переговоры с Бродериком об обустройстве заставы, чтобы провести собственное расследование. Полагаю, в этом есть смысл. Я бы тоже был на взводе, если бы два убийства произошли прямо у меня под носом.

Возможно, Кирен бы и был на взводе, но Инквизитор? Перед глазами проносится ночь Пятисотлетия. Он был бдителен, но спокоен. После церемонии Прошения он точно знал, что делать, куда меня вести, как спрятать. Еще одна причина, почему мы с Инквизитором никогда не поймем друг друга. Смерть его совсем не волнует, он даже не посчитал нужным о ней упомянуть.

— И именно поэтому нам нужно уходить, — говорит он, вырывая меня из раздумий. На секунду он замолкает, словно собираясь с духом. — В полночь. Мы можем отправиться на Затерянный Континент. У меня уже есть контакт. Он ждет в таверне «Последняя капля», в деревне. К рассвету мы уже можем быть в открытом море. Прежде чем он вообще поймет, что мы исчезли.

— Ты правда хочешь сбежать? — медленно спрашиваю я. — Со мной?

Государственная измена. Я сглатываю, и это слово начинает ворочаться у меня внутри.

Кирен одаривает меня грустной улыбкой, от которой сводит живот.

— Эта метка ворона никуда не денется, а когда проснется твоя магия… Ты не можешь вернуться в Дамалис. Мы оба это знаем. Но ты не можешь и остаться здесь.

Слова так близки к правде, как будто он сорвал с меня кожу и ткнул меня в это носом. Я не хочу, чтобы он был прав, но боюсь, что так оно и есть. Это мне предстоит жить с этой меткой и с тем, кем я могу стать. Я измеряю небольшое пространство шагами, обхватив себя руками и внезапно осознав, насколько холоден здесь воздух.

Но узел страха внутри меня затягивается туже. Прямо сейчас метка Равенелла у меня на груди — наименьшая из наших проблем. Он так сосредоточен, так беспокоится обо мне, что не понимает, какую ошибку совершил.

— Если ты дезертируешь, — говорю я, с трудом проталкивая слова сквозь ком в горле, — то тебя обвинят в государственной измене.

Я не могу позволить ему пойти на такой риск, но чем это лучше его вступления в армию?

— Завтра я приношу присягу ордену Мариус. Когда они поставят на мне свою метку, мне повезет, если я смогу поссать так, чтобы об этом никто не узнал, — бросает он, и тяжесть на моей груди становится такой невыносимой, что я едва могу дышать.

Кирен пожимает плечами, будто это просто какой-то скучный факт. Я хочу схватить его и встряхнуть, заставить понять, что он натворил, придя сюда, но я просто тупо смотрю на него, пока он продолжает.

— До этого момента они не могут меня отследить. Вот почему я должен уйти сегодня ночью. Я уже договорился о переправе.

У меня почти подкашиваются колени. Он пришел в Беллаторум, чтобы найти меня. Это единственная причина, иначе он бы уже плыл на лодке к Затерянному Континенту навстречу своим приключениям. А не готовился совершить государственную измену.

— Кирен… — Я ищу нужные слова сквозь головокружительный приступ паники. Все происходит так быстро. Слишком быстро.

Он сглатывает и делает шаг назад.

— Я пойму, если ты захочешь остаться. Но у меня нет выбора. Меня здесь больше ничего не держит. Я думал…

Он замолкает, и я не уверена, что хочу знать, какое еще глупое убеждение подтолкнуло его к этому безрассудству.

Что-то шуршит в ближайших кустах ежевики, и я вздрагиваю, резко оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что мы все еще одни. Сердце в груди подпрыгивает. Если нас кто-то подслушал…

Там никого нет. Но пульс все равно отказывается замедляться.

Он подходит ближе и нежно берет меня за руку, возвращая в реальность.

— У нас могла бы быть нормальная жизнь. Не как у Икарос или Равенелл, без всего этого дерьма. Просто мы. Где-нибудь, где людям плевать на Звезды, магию или право по рождению.

Эта мысль опускается на плечи, как теплое одеяло, успокаивая ровно настолько, чтобы я поняла его правоту. Но есть и кое-что еще. Дело не только в том, что тем людям плевать. Над Затерянным Континентом горят другие звезды. Там не будет магии, которая могла бы пробудиться. Я закрываю глаза, и у меня чуть не кружится голова от этой возможности.

Но когда я открываю их, звезды все еще здесь: холодные, далекие, равнодушные к таким пустякам, как надежды и мечты. И меня снова охватывает паника.

Я борюсь с ней. Мне нужна ясная голова.

— Кирен, — медленно произношу я, — Может быть, тебе стоит остаться.

Я могу поговорить с Инквизитором. Заставить его пообещать, что мой лучший друг останется здесь. Несмотря ни на что.

Но Кирен качает головой.

— Я здесь только ради тебя. Если ты не хочешь поехать со мной, я пойму.

Прищурившись, он бросает взгляд на Мирадорес, как будто именно в нем причина моих колебаний. У меня нет сил спорить. Пытаться заставить его увидеть, в какую глубокую жопу мы вляпались.

— Но до полуночи я буду ждать тебя на перекрестке, ведущем в Волчью Крепость. Если ты не появишься, я буду считать, что ты сделала свой выбор.

Для него все так черно-бело, но весь мир вокруг меня кажется серым. Что же мне делать?

— Я подумаю об этом, — шепчу я.

Кажется, его это удовлетворяет.

— Я буду ждать. — Он делает один шаг, но снова останавливается. — Встречаемся в полночь.

Затем он разворачивается и ускользает, бесшумно исчезая за задними воротами.

Я долго смотрю на пустую тропинку. Мое сердце грохочет громче, чем волны внизу.

Я запуталась сильнее, чем когда-либо.

Спотыкаясь, я возвращаюсь в дом. Из главного зала доносится проницательный голос Вессики, за которым следует веселый взрыв смеха Талиесина. Они звучат… нормально. Потому что они принадлежат этому месту так, как никогда не буду принадлежать я. Как никогда не будет принадлежать Кирен. Окна сотрясает порыв ветра, как будто у него имеются счеты ко мне, резко возвращая меня в реальность. На жалость к себе у меня нет времени. У меня есть время только до полуночи.

Я направляюсь от этого смеха прочь, к лестнице для прислуги на кухне, надеясь по пути придумать выход из этой передряги. Но когда я наступаю на первую ступеньку, я ни на йоту не приближаюсь к решению.

— Ты долго пробыла на улице. — Хриплый голос Инквизитора застает меня врасплох, и я хватаюсь за перила, чтобы не споткнуться.

Вцепившись в поручень, я оборачиваюсь к нему, в ушах стучит кровь. Он стоит у подножия лестницы, хмурясь точно так же, как мой отец, когда ловил меня на том, что я возвращаюсь поздно ночью. Вопрос за вопросом обрушивается на меня, пока я смотрю на него. Если Кирена поймают на дезертирстве, будет ли Инквизитор тем, кто казнит его за измену? Он убьет его так же безжалостно, как того вора в переулке за использование запрещенной магии?

Я немного трясу головой, пытаясь прояснить голову.

— Нам нужно многое обсудить. — Я стараюсь, чтобы голос звучал легко, надеясь, что он не услышит скрытую в каждом слове дрожь.

На скуле Инквизитора дергается мускул.

— Например?

Он направляется к лестнице, сжав руки в кулаки, словно уже что-то подозревает. Паника бьется в груди, и я лихорадочно ищу ответ, который не включал бы в себя безрассудный план Кирена сбежать на Затерянный Континент.

— Например, то, что ты был в Дамалисе. — Я сглатываю и вскидываю подбородок. — Почему ты солгал, что был в Уинтуре?

Это заставляет его остановиться.

— Я не лгал. Я останавливался в Уинтуре по пути.

— Но большую часть времени ты провел в Дамалисе, — обвиняю я.

— Я выполнял свою работу, — огрызается он в ответ. — Думаешь, мне нравится вечно быть вдали от… отсюда? Некоторые из нас не могут позволить себе роскошь оставаться дома.

— Это не мой дом.

Он вздрагивает, но под влиянием охватывающего меня гнева, прозносить каждое последующее слово, мне все легче.

— Тебе следовало рассказать мне, чем ты занимался.

Его глаза сужаются еще больше.

— Когда я вернулся, ты была убита горем из-за письма твоего лучшего друга. Мне показалось, это не лучшее время для подобных новостей.

Как же меня, блядь, достали люди, решающие за меня, с чем я могу справиться.

— Не тебе было это решать!

— Он сказал тебе, что я был там, чтобы организовать новую заставу на восточной границе? — требует он ответа. — Чтобы защитить твою семью?

Именно это он и обещал. Напоминание об этом заставляет пульс подскочить еще выше. Возможно, я смогу воззвать к тому благородству или чувству долга, что заставили его это сделать.

— Вычеркни имя Кирена из списка призывников. Он не должен быть здесь. Не должен быть новобранцем.

В его глазах разгорается битва. Грудь сжимается, пока я наблюдаю за ним.

— Пожалуйста.

Он отводит взгляд.

— Это не так просто сделать, просто вычеркнуть его имя из списка.

— Для тебя это просто, — мой голос срывается. — Ты делаешь это для всех этих детей.

Но он качает головой.

— Кирен уже достиг совершеннолетия. Он мужчина. Не ребенок. И он записался на восточную заставу добровольно. Его имя уже передано короне.

Воздух со свистом покидает легкие, и я чуть ли не падаю на перила. Та самая застава, что защищает мою семью, поставила под удар моего лучшего друга, моего брата.

Инквизитор делает шаг ближе; его лицо искажается от беспокойства.

— Здесь он будет в безопасности. Я об этом позабочусь.

Слишком поздно, но я не могу сказать ему об этом.

— Спасибо.

Я заставляю себя произнести это. Заставляю себя притворяться, что прямо сейчас я не разбиваюсь на куски. Кирен все равно уедет, и если его имя в списках короны…

— И я постараюсь быть более гостеприимным. — Он сглатывает, словно это обещание дается ему с трудом.

Я киваю. Осознание ситуации медленно и пугающе расползается по телу. Мой голос дрожит, когда я спрашиваю:

— Потому что чувствуешь ответственность за мою семью?

— Я чувствую ответственность за тебя, — говорит он, и мою грудь сдавливают тиски.

Инквизитор считает своим долгом защищать меня. Он ясно дал это понять прошлой ночью. А не Кирена. И если Кирен сбежит… А значит, теперь есть только один способ его защитить. Я знаю, что должна сделать.

— Мне пора спать, — бормочу я, не в силах смотреть Инквизитору в глаза.

Он заслуживает лучшего, чем все это.

— Арден. — Мое имя мягко слетает с его губ, и что-то в моей груди трещит по швам, грозя разорваться. — Я хочу…

Нас прерывает новый взрыв смеха Талиесина, и я использую это, как предлог, чтобы взлететь вверх по лестнице, не доверяя сама себе продолжать этот разговор. Что-то останавливает меня, когда я добираюсь до верхней площадки, и я оборачиваюсь, но Инквизитор уже выходит через заднюю дверь. Она с грохотом захлопывается за ним.

Я с минуту смотрю ему вслед. Знание того, что я должна сделать, не облегчает задачу, поэтому я иду в свою спальню.

У меня чуть больше часа до встречи с Киреном. Я бросаю в сумку несколько вещей, стараясь игнорировать предательскую боль в сердце. Инквизитору будет только лучше, если я исчезну. Моя семья будет в безопасности благодаря восточной заставе, а как только разнесутся слухи, что предвестник сбежал, все вернется на круги своя для них всех.

А если нас с Киреном поймают, возможно, я стану его единственной защитой, когда его обвинят в измене. Я не могу остановить Кирена, но могу сказать, что это была моя идея. Этого может оказаться достаточно, чтобы склонить Инквизитора к милосердию.

Если же нас не поймают, мы начнем все сначала. Построим новую жизнь вместе, как и говорил Кирен.

Я подхожу к туалетному столику, чтобы забрать некоторые предметы. Ленора аккуратно выложила в ряд щетку и зеркало, которые она дала мне, когда я переодевалась к ужину. Она часто здесь крутится, наводя порядок и оставляя какую-нибудь мелочь, которая, по ее мнению, может мне понадобиться, стараясь, чтобы мне было уютно. Стараясь сделать так, чтобы я чувствовала себяю как дома.

А я даже не попрощаюсь с ней. И ни с кем другим.

С Инквизитором тоже не смогу попрощаться.

Сердце скручивает.

Придется обойтись письмом, но открыв ящик, я нахожу его пустым. Я потратила всю бумагу на письма домой.

Я не могу уйти, не оставив ни словечка. Они заслуживают. Он этого заслуживает.

Помня, что у Инквизитора в столе есть бумага, я пробираюсь к западному крылу, молясь, чтобы он все еще был на улице.

И надеясь, что это не так.

Я подавляю в себе это противоречивое чувство. Мне нельзя рисковать, встречаясь с ним.

Сегодня западное крыло не заперто. Еще одна маленькая, пусть и сбивающая с толку деталь, как то, что он перестал носить перчатки. Словно секреты больше не имеют значения. Я останавливаюсь у двери с бьющимся в горле сердцем, но внутри тихо. Я на цыпочках вхожу внутрь и обнаруживаю, что там пусто. Он еще не вернулся.

Я спешу по коридору. Ночью его кабинет выглядит еще более зловеще. Светильники выключены, свет падает только из коридора.

Возле его стола я замираю, пальцы зависают над ручкой ящика, словно дерево может укусить, и я прислушиваюсь, нет ли шагов. Осторожно выдвинув ящик, я нахожу там его путевой журнал. Не тот ящик. Но я все равно беру его. Если бы я заглянула сюда раньше, то знала бы, что он был в Дамалисе. Не то чтобы теперь это имело значение. Но когда я собираюсь положить его обратно, из него выпадает листок бумаги. Какой-то отчет об убийстве в Изольдоро. Я наклоняюсь и хватаю его. Глаза цепляются за информацию. Это тот самый отчет, который я видела на Цивикусе в тот день в Гранд Аркаде. Я открываю журнал, чтобы сунуть листок обратно, и обнаруживаю, что смотрю на список поездок Инквизитора.

Дамалис.

Уинтур.

Я пробегаю глазами по журналу, впервые узнавая обо всех местах, где он побывал с тех пор, как привез меня из королевского города.

Мой взгляд падает на даты моего визита в Уинтур, и в груди начинает колоть. Именно тогда все изменилось. Но мое внимание привлекает дата над ними. Или, по крайней мере, город. Изольдоро. Мои глаза мечутся от отчета к журналу и обратно.

Инквизитор там был.

Не после убийства. А во время. Я тяжело опускаюсь на стул, руки дрожат.

Это просто совпадение, что произошло убийство.

Такое же совпадение, как и убийство в Дамалисе во время его визита туда?

Или убийство во дворце, в ночь моей Инициации?

Меня пробивает дрожь, тело бросает то в жар, то в холод. Этого не может быть. Он бы не стал.

Он защищает людей. Но где-то на задворках сознания я слышу влажный звук ножа, пронзающего тело той крысы. Может, я вообще его не знаю.

Но, после времени, проведенного в Веннаро, я уверена в одном: у него должна была быть причина.

И, блядь, я очень надеюсь, что она была веской.

На ватных ногах я покидаю западное крыло, все еще сжимая в руке журнал и немного бумаги, и надеясь, что дойду по коридору до своей комнаты прежде, чем упаду. Или меня поймают. Или я узнаю еще какую-нибудь новость, переворачивающую мир с ног на голову.

На этот раз, когда я вхожу, в моей комнате царит ледяной холод, огонь в камине прогорел до углей. Я бросаю журнал на кровать и пялюсь на него. Три места. Три убийства. Это еще не доказательство, но это больше, чем простая случайность. Может, Кирен прав. Может, Инквизитор опасен. Возможно, именно он стоит за убийством короля.

Я переодеваюсь из платья во что-то более теплое, но это не помогает прогнать озноб. Я должна уехать с Киреном, даже если какая-то часть меня отчаянно нуждается в том, чтобы узнать правду. Узнать, виновен ли Инквизитор в убийстве короля и, если да, то почему.

Я меряю комнату шагами и подхожу к окну. Сад превратился в месиво из серебра и теней. Луна висит низко, а на стене мелькает силуэт — мерцающая тень крыльев по ту сторону стекла.

Может быть, питомец короля все это время следил вовсе не за мной. Может, он следил за ним.

— Если ты и правда ведьма, — шепчу я в ночь, — Сейчас самое время подать голос.

Но осцен не появляется. Сейчас нужно сделать выбор мне.

Я достаю перо из ящика стола. Руки дрожат так сильно, что я чуть не роняю его. Я пишу всего пару строк и оставляю записку на подушке. Затем хватаю сумку, сажусь на край кровати и пялюсь на часы… ожидая, пока дом затихнет. Есть только один путь, в котором есть смысл.

Я сама выбираю свою судьбу. Я по горло сыта тем, что позволяла Звездам решать за меня.

ГЛАВА 20

Обветренный каменный столб на перекрестке кажется старше самой дороги, он стоит тут, дожидаясь подобных решений дольше, чем я живу на свете. Я подхожу к древнему дорожному столбу с сердцем, бьющимся так сильно, как будто кто-то пытается меня догнать. Над головой светятся созвездия, как будто все в мире остается на своих местах. Кроме одной звезды, полыхающей в Ночном Шраме — и меня.

Я плотнее запахиваю плащ и стараюсь не думать о том, как Инквизитор стоит у окна и читает оставленную мной записку. До утра он ее не найдет. Я надеюсь, что к тому времени я уже буду далеко. К счастью, сейчас у меня появилась другая проблема: перекресток пуст. Острый укол паники пробивается сквозь, и так уже мучительную, тревогу.

— Мне как раз не хватало еще больше поводов для беспокойства, — ворчу я, пока в голове проносятся мысли обо всех возможных катастрофах, которые могли задержать Кирена.

Но не успеваю я обернуться, как из темноты появляется запыхавшийся Кирен с перекинутым через плечо вещмешком. При виде меня его лицо озаряется облегчением и он ухмыляется, будто это не побег, а приключение, но в его темных глазах кроется усталость.

— Ты пришла. — Он искренне удивлен и быстро обнимает меня.

— Я не могла позволить тебе вляпаться во все это дерьмо без меня. — Словно внезапный луч солнца в пасмурный день, радость пробивается сквозь страх, который не покидал меня с момента ухода из Мирадореса.

— Пора идти. — Он хватает мою сумку и перекидывает ее через другое плечо, словно она весит не больше мешка с мукой, не давая мне шанса возразить.

Бок о бок, мы идем в сторону Волчьей Крепости. Звук наших шагов — единственное, что нарушает тишину пустой дороги. Кирен заполняет эту тишину так, как делает всегда, когда чувствует, что я ухожу в себя. Он говорит о кораблях и местах, где никто не знает наших имен.

Этого почти достаточно, чтобы мои мысли не возвращались к разрушающемуся поместью, которое я оставила позади, или к пугающей неизвестности впереди. Впервые я замечаю, что на нем нет меча, и мое сердце ухает вниз.

— Чем мы за это заплатим? — спрашиваю я.

— Я кое-что продал. Астролябию. Еще кое-какие вещи. — Он виновато усмехается. — Знаю, она мне не принадлежала.

Я лишь пожимаю плечами. Наверное, оно и к лучшему, что у моего брата больше нет возможности с ним связаться. Сейчас гнев Бродерика наименьшая из наших проблем.

— Вряд ли тебе за нее много дали.

— Так и есть, — мрачно отвечает он, — Но этого хватит, чтобы оплатить нам переправу.

— И что именно мы собираемся делать, когда доберемся туда?

— Не знаю. — Но в его голосе не слышно беспокойства.

Я рада, что хоть один из нас настроен оптимистично, особенно учитывая, что я то и дело прислушиваюсь: не идут ли за нами, чтобы вернуть обратно дезертира и предвестника.

— Думаю, смогу работать на корабле, к тому же я слышал, моряки обожают «Руку Лжеца». Может быть, так получится подзаработать.

Я сомневаюсь в его источниках.

— От кого ты это слышал?

— От парней, которые сегодня днем учили меня играть в Общем корпусе.

Я борюсь с желанием поморщиться.

— Не уверена, что азартные игры — это надежный план.

Особенно ставки в игре, которую он освоил всего пару часов назад.

— Жизнь это тоже азартная игра. — Он толкает меня своим широким плечом. — Верный способ проиграть — это вообще не играть.

— Есть и другие способы проиграть, — замечаю я, но его воодушевление заразительно.

Тем не менее, мои пальцы то и дело проверяют застежку плаща, как будто, если я перестану трогать метку под ним, то она прожгет ткань и выдаст нас.

— И кто знает, может, я смогу чего-то добиться на континенте, — легкомысленно бросает он. — Может, вернусь с таким количеством монет, что Исидора перестанет делать вид, что меня не существует.

У меня не хватает духу напомнить ему, что если он вернется, его обвинят в государственной измене. Это уже неважно, ведь он уже весь в мечтах, сколько времени мы проведем в море.

Я позволяю его голосу обволакивать меня. После недель разлуки этот звук приносит утешение. Это звук моего детства. Мы проводили дни в поле, слушая его болтовню и кидаясь друг в друга комьями земли в жару, когда работать было невозможно. Ну и пока Бродерик не видел.

Технически он стражник, но этот титул ему никогда не подходил. В тех полях он всегда был рядом со мной, в перепачканных грязью сапогах, пока мы продирались через каждый мучительно неловкий момент взросления. Например, когда он застукал, как Коэн Хоторн впервые поцеловал меня в сарае, и потом неделями, за спиной у остальных, корчил мне рожи с вытянутыми губами. Или, когда два лета спустя я поймала его с Ханной Астер у сарая с плугами и скорчила такую же рожу у нее за спиной. Кирен тогда покраснел, как рак, и гнался за мной через полсада. Наверное, боялся, что я расскажу Исидоре.

Он оставался со мной в ту ночь, когда умерла моя мать, когда я больше не верила, что утром снова взойдет солнце. Держал меня за руку, когда мы потеряли отца. Он был рядом со мной на каждом шагу. Может, поэтому переезд в Веннаро казался мне неправильным. Здесь не было его. И как бы я ни боялась оставить позади все, что знала, — с ним это будет настоящим приключением.

— Ты снова затихла, — произносит он после того, как несколько минут тянул разговор в одиночку. — Тебе страшно?

— Да, — признаюсь я.

Только идиот бы не боялся.

— Отправляться на Затерянный Континент? — мягко спрашивает он.

Я знаю, что он поймет. Проблема в том, что я сама не до конца это понимаю.

— Меня пугает не сам отъезд. — Я ищу слова, чтобы объяснить этот гнетущий, скручивающий внутренности ужас, от которого не могу избавиться. — А то, что я оставляю позади.

Нашу семью и все, что я когда-либо знала. Возможно, даже то, что я оставляю Инквизитора. Что, если война все-таки начнется? Или нашим брату и сестре придется расплачиваться за то, что мы сбежали?

Кирен задумывается, а затем кивает, и я знаю, что он думает об Исидоре.

Когда я умолкаю, он снова берет разговор на себя. Он говорит о Затерянном Континенте, как об обещании. Как о месте, где нет орденов, нет меток и нет Звезд, оценивающих каждый твой шаг. Я напоминаю ему, что там не будет и магии. В ответ он лишь смеется.

— В этом-то и заключается приключение.

К тому времени, как мы добираемся до Волчьей Крепости, ему удается меня отвлечь. Но пересекая границу города, я не могу не оглянуться на дорогу.

— Он до самого утра не узнает, что ты ушла, — напоминает мне Кирен, перехватив мой нервный взгляд.

— Если только не найдет мою записку раньше, — рассеянно бормочу я.

Кирен останавливается как вкопанный.

— Ты оставила записку. — Это звучит не как вопрос, но его голос взлетает так, как будто он задает вопрос. — Хочешь, чтобы он погнался за тобой?

Я закатываю глаза, но он ждет, словно реально надеется услышать ответ.

— Конечно, нет, — говорю я, натягивая капюшон глубже, когда мимо нас проходит группа воинов. — Поэтому я и оставила ему записку, чтобы он знал, что я покинула Антарес.

У моего лучшего друга отвисает челюсть.

— Ты сказала ему, куда мы направляемся?

— Нет, — быстро отвечаю я.

— Из королевства есть только один путь. — Кирен проводит рукой по волосам, оглядываясь, словно ожидает, что на нас вот-вот нападут из засады.

— Но к рассвету мы уже будем плыть по Баронскому морю, верно?

Он кивает, но его лицо остается напряженным.

— Поверь мне, он будет только рад от меня избавиться. Инквизитор точно не станет тратить свои тающие ресурсы на погоню за нами.

Кирен недовольно ворчит, словно сомневается в этом, но больше ничего не говорит.

Мысль о том, что Инквизитор найдет мою записку, с кажлым шагом заставляет узел в животе затягиваться все сильнее. Я опускаю глаза в землю. Кажется, если не буду смотреть вверх, то мне не придется сталкиваться с собственными чувствами. Или с тем, что, возможно, я узнала о нем.

Инквизитор — Собиратель сердец. Он присутствовал при всех трех убийствах. Я не могла понять это, пока он был рядом, но отъезд помог мне ясно это увидеть. Вот почему он приютил меня. Когда остальные покровители спорили о том, виновна ли я в смерти короля Офелиана, он забрал меня к себе домой. Он никогда меня не боялся. Ни на секунду.

И был только один способ, которым он мог точно знать, что я не убийца.

Все кусочки сходятся. Почти все. Но картина и так достаточно ясна.

Проблема в том, что я никогда не узнаю почему.

Далеко за полночь, и большая часть жителей Волчьей Крепости спит. Окна закрыты ставнями, двери заперты на засовы, но огни в «Последней капле» все еще горят, как будто таверна бросает вызов любому, кто осмелится посмотреть на нее слишком пристально. Как только мы переступаем порор, в нос бьет запах кислого эля и дыма, а при виде человека за барной стойкой у меня встают дыбом волоски на затылке.

— Кухня закрыта, но есть пиво, — кричит он нам, сверкая золотым зубом. Тем самым, который я видела, когда он вчера плюнул мне под ноги, прямо перед тем, как Вессика приставила меч к его носу.

Кирен машет ему, показывая, что услышал, и я позволяю ему вести. Над очагом висит волчья голова, тот, кто ее повесил, отполировал рога на ней до блеска, ее стеклянные глаза тусклы и бдительны.

Я натягиваю капюшон пониже, мой пульс скачет каждый раз, когда кто-то ерзает на стуле. Я изо всех сил стараюсь избегать зрительного контакта с кем бы то ни было, разглядывая половицы, испещренные следами от бесчисленных сапог.

Мы пробираемся к столику в дальнем углу. Сидящий там мужчина выглядит, как неприятности, завернутые в обаяние: заразительная улыбка и настороженные глаза. У него обветренная, загорелая кожа и темные волосы, тронутые сединой на висках. По мере нашего приближения он ухмыляется все шире, тонкий шрам оттягивает уголок рта, словно этот рот получил свою форму не самым приятным способом. Он откидывает голову назад, заложив руки за шею.

— Ты вернулся, — приветствует он Кирена, но, как для расслабленного человека, его взгляд слишком быстро фокусируется на мне.

— Я же говорил, что вернусь.

— И она пришла с тобой.

— Не делай такой удивленный вид. — Кирен выдвигает для меня табурет, прежде чем сесть самому. — Джуд, — обращается он к нему по имени, — Это…

— Исидора.

Я называю имя сестры прежде, чем кто-нибудь услышит мое настоящее. Слишком многие здесь прочитали мое имя на доске Цивикус.

Брови Кирена сходятся на переносице, но Джуд с пониманием кивает.

— Рад знакомству, Исидора. — Он подмигивает мне.

Не спрашивая нас, Джуд заказывает еще по кружке, словно решил, что мы тут задержимся. Таверна, кажется, стала громче, наполнившись криками и смехом. Этот шум действует мне на нервы. Я не снимаю капюшон, чувствуя, как по нам скользят и тут же отворачиваются чужие взгляды.

— Ты выглядишь, как человек, ожидающий удара в спину, — говорит мне Джуд. — Расслабься. Если бы я хотел вас сдать, то уже был бы богаче.

— Это не особо успокаивает, — отвечаю я.

Он смеется.

— А должно бы.

— И как все пройдет? — спрашиваю я.

Джуд производит впечатление человека, который любит попиздеть, и я бы предпочла выяснить это до того, как ступлю на борт его корабля.

Он описывает маршрут так, будто это игра: неспокойные воды, забытые морские пути, места, где патрульным кораблям Инквизитора даже в голову не придет искать.

— Отплываем на рассвете.

Грудь сжимается, время смыкается вокруг меня, как кулак. Мы так не договаривались. Мы не можем оставаться здесь до утра.

— На рассвете? — повторяет Кирен, перекатывая пальцами свою маленькую костяную фишку. Он наклоняется над исцарапанным столом и понижает голос: — Нам нужно уйти до…

Он умолкает, когда бармен ставит в центр стола три полных до краев кружки.

Мужчина щурится на Джуда.

— Перед уходом оплатишь счет, — предупреждает он, его золотой зуб поблескивает с каждым словом.

Джуд одаривает его своей непринужденной улыбкой.

— Как раз сейчас улаживаю свои финансовые дела.

— Оплатишь до того, как твои сапоги переступят порог, — уточняет бармен. Он медленно отворачивается, слегка наклонив голову, словно пытаясь заглянуть мне под капюшон.

Кирен пододвигается ко мне, и мужчина, хмыкнув, уходит. Мой лучший друг провожает его взглядом, прежде чем снова повернуться к Джуду. Он подается вперед, и его голос вновь становится низким.

— Мы уходим сегодня ночью, или будешь оплачивать свой счет сам.

Джуд замирает. Оба мужчины оценивающе смотрят друг на друга. Кирен легко превосходит Джуда на целый фут, и у него те самые мускулы, которые появляются после многих лет работы на ферме, но капитан корабля выглядит, как человек, способный на грязные приемы. Я сжимаю губы, пытаясь проигнорировать сосущее чувство в животе. Можем ли мы действительно довериться ему и выбраться отсюда вовремя?

— Жестко торгуешься. — Джуд посмеивается и поднимает кружку. — По последней на дорожку. — Он кивает мне. — Пей до дна. В море эль будет не таким свежим.

Я делаю пару глотков, пока они утрясают последние детали. К тому моменту, как Кирен пододвигает к нему несколько золотых монет, их кружки уже давно пусты.

— Остальное получишь, когда наши ноги коснутся Затерянного Континента, — предупреждает его Кирен.

Но Джуд сгребает монеты, его глаза бегают по залу, а затем он стремительно встает.

— Пойду оплачу счет. Встречаемся снаружи через пять минут.

Когда мы направляемся к двери, взгляд бармена снова цепляется за меня. На этот раз он даже не пытается скрыть свой интерес. Его золотой зуб сверкает в улыбке, и у меня внутри все обрывается. Я ускоряю шаг, и Кирен не отстает, бросая на меня озадаченный взгляд, когда я толкаю дверь.

Снаружи ночь кажется холоднее, чем должна быть, но я жадно глотаю свежий воздух.

— Как только поднимемся на борт, — говорит Кирен, поудобнее перекидывая один из наших вещмешков через плечо, пока второй болтается у него сбоку, — ты ляжешь спать. А я посторожу дверь.

— В этом нет необходимости. И кто тут теперь лжет?

Но он поднимает руку.

— Тебе надо отдохнуть. — Он оглядывается по сторонам. — Все наладится, когда мы оставим это место позади.

Не уверена, что перестану оглядываться через плечо, пока мы не окажемся на Затерянном Континенте.

— Ты доверяешь Джуду? — спрашиваю я его, понижая голос, когда несколько мужчин, пошатываясь, вываливаются из таверны.

— Наверное, назвать это доверием будет преувеличением, — признает он. Он смотрит на вывеску таверны, затем снова на меня. — Но он не стал спрашивать, кто ты такая. Мы заплатили, так что теперь мы его груз. Он нас защитит. Думаю, мы в надежных руках.

«Надежные» тоже кажется преувеличением, но я не спорю. Нам и так есть о чем беспокоиться, зачем искать новые проблемы. Но когда у нас за спиной с грохотом хлопает дверь таверны, я чуть не теряю сознание.

Насвистывая, к нам подходит Джуд.

— Пора выдвигаться. Прилив никого ждать не станет.

По мере того, как мы приближаемся к воде, улицы пустеют. Каменная брусчатка сменяется утоптанной землей и узкими улочками, которые неуклонно спускаются вниз. Домов становится все меньше, огней — тоже, и, наконец, темнота расступается, и тяжелой волной соли и гнили накатывает запах Баронского моря.

Доки огибают Волчью Крепость по краю, и, я иду и считаю шаги, опустив голову и прислушиваясь к малейшим подозрительным звукам. Так близко к воде от ветра поднимается туман, который проглатывает звезды. Между рядами складов деревянные пирсы уходят далеко в черную воду, скрипят канаты, и корабли беспокойно раскачиваются у своих причалов. Фонари мерцают тускло и редко, их свет размыт туманом и брызгами, а за их слабым свечением — лишь бесконечная бездна. За последним пирсом рваной линией деревьев земля снова поднимается, ветви царапают небо.

Джуд движется с непринужденной уверенностью, насвистывая себе под нос, словно это самая обычная ночь.

Кирен наклоняется ко мне.

— Видишь? Мы почти на месте.

Мы всего в нескольких футах от доков, когда Джуд останавливается так резко, что я чуть не врезаюсь в него.

Он резко поворачивает голову к темноте между складами, наклонив ее так, словно уловил звук, который мы не слышим.

По коже пробегает холодок тревоги.

— Проблемы? — спрашивает Кирен.

Но Джуд не отвечает. Он поднимает руку, не оборачиваясь.

— Держитесь рядом.

Его рука исчезает под плащом и появляется уже с ножом.

Что-то не так.

Эти слова вертятся у меня на языке, но уже слишком поздно.

— Бегите! — кричит Джуд, когда ночь вокруг нас взрывается.

От складов отрываются тени и бросаются к нам. Но мои ноги не слушаются, даже когда между двумя ящиками выныривает какая-то фигура и врезается Джуду в спину.

Сверкает металл. Джуд орет на нападавшего и пригибается, как раз в тот момент, когда меч со свистом рассекает воздух там, где секунду назад было его горло.

Он отталкивает меня назад так сильно, что я спотыкаюсь, каблук цепляется за кривую доску. Наши сумки с глухим стуком падают на деревянный пирс, и Кирен ловит меня.

— Бегите к деревьям! — рявкает Джуд, и его нож снова сверкает, когда он вонзает его в первого мужчину, который тянется ко мне. Его крик разрывает тишину доков.

В одно паническое мгновение я задаюсь вопросом, не Инквизитор ли это.

Он нашел записку? Он пришел остановить нас, запереть меня в Мирадоресе, притащить Кирена обратно и отдать под суд?

Слева кто-то кричит:

— Вон там! Это ведьма!

При этом слове мой желудок делает кульбит. Это не Инквизитор.

И кто бы это ни был, он не один. Из темноты вываливается все больше фигур.

Их слишком много.

Хватка Кирена усиливается, он пытается оттащить меня.

— Арден.

— Не называй ее по имени! — рычит Джуд, словно это наживка. Он делает еще один выпад, выигрывая нам мгновение. — Убирайтесь отсюда!

Кирен рывком тянет меня вперед, стаскивая с пирса на твердую землю. Мы несемся к темной линии деревьев. Мои ноги молят о пощаде, когда земля начинает идти под уклон, переходя в заросли кустарника и ежевики. Джуд все еще изрыгает проклятия позади нас. Нас преследуют звуки драки, скрежет сапог и лязг стали о сталь.

Я замедляю шаг. Мы должны вернуться. Мы заплатили ему за переправу на Затерянный Континент. А не за то, чтобы умереть.

— Нам нужно бежать, — задыхаясь, говорит Кирен, хватая меня за плащ и подгоняя.

Я все-таки оглядываюсь, когда мы достигаем деревьев, как раз вовремя, чтобы увидеть, как грудь Джуда пронзает меч. Он пошатывается, одна рука тянется к боку. Между его пальцами блестит что-то темное. Кровь. Это больше, чем просто порез. Крови слишком много.

На одну короткую секунду он встречается со мной взглядом. Лицо у него мрачное, почти извиняющееся.

Словно он понимает, что это конец.

Затем его колени ударяются о доски.

— Джуд! — Его имя вырывается у меня в удушливой панике.

— Слишком поздно. Он…

Кирену не нужно договаривать. И так все ясно.

Слышится топот сапог, бегущих в нашу сторону, и он хватает меня за руку. Мы бежим, пока огни доков не исчезают позади. Ветки цепляются за мой плащ. Шипы царапают запястья. Но мы не останавливаемся. Спотыкаемся о корни и наполовину зарытые в землю бревна, пока не добираемся до поваленного вечнозеленого дерева; его гниющего ствола достаточно, чтобы скрыть нас.

Тяжело дыша, Кирен толкает меня вниз, чтобы я спряталась за ним, и падает рядом.

Я оседаю на землю. Легкие горят огнем, как и каждая мышца в моем теле. Ноги дрожат так сильно, что я не могу понять, от истощения это или от ужаса.

— Это моя вина, — шепчу я. Нас преследуют не солдаты. — Если бы я не…

Кирен сжимает мою руку.

— Нет.

— Да, — настаиваю я. Слезы размывают темные очертания леса. — Им нужна я. Плевать им и на тебя, и на Джуда, и на кого-либо еще. — Мое горло сжимает спазм. — Тебе нужно идти дальше без меня.

— Ни за какие, блядь, коврижки.

— Брось меня. — Мой голос срывается на мольбу. — Беги. Им нужна ведьма, а не ты.

Он фыркает и закатывает глаза.

— Нихера подобного.

Он сжимает мою руку так сильно, что становится больно, пока эта боль не привязывает меня к реальности.

— Послушай меня. — Его лицо скрыто в тени, но я чувствую в нем эту твердость, это упрямое тепло, которое никогда по-настоящему меня не покидало. — Ты моя сестра.

Эти слова бьют меня под дых.

Не потому, что это ложь. А потому, что это правда, за которую я никогда его не благодарила, никогда ее не заслуживала и никогда по-настоящему не оправдывала.

— Я не оставлю свою единственную семью, — произносит он с такой непоколебимой уверенностью, что у меня ноет в груди.

— Кирен, я…

Мне так много нужно ему сказать, за столькое нужно извиниться, пока не стало слишком поздно.

Я ищу слова, когда сквозь ночь прорезается свист, на который отвечает низкий вой. За ним следует еще один вой. И еще.

Кирен напрягается.

— Нам нужно уходить, — шепчет он.

Мы вскакиваем и снова бросаемся бежать, углубляясь в лес. Подальше от доков. Подальше от Волчьей Крепости.

Но с каждым шагом вой становится все ближе.

Легкие горят, не в силах вдохнуть достаточно воздуха, но я не сбавляю скорость.

— Они нас догоняют, — выдавливаю я.

— Я знаю.

Он оглядывается через плечо, и его глаза расширяются. Он толкает меня вперед и начинает оборачиваться.

— Беги!

Я спотыкаюсь и чуть не падаю, но умудряюсь удержаться на ногах.

— Только с тобой.

— Я прямо за тобой, — тяжело дыша, отвечает он.

Я несусь к поляне впереди. Его шаги грохочут у меня за спиной. Дорога не должна быть далеко.

Гончие подбираются ближе. Слишком близко.

Я продолжаю бежать, даже когда ноги готовы подкоситься. Но этого недостаточно.

Рычание раскалывает темноту так близко, что я чувствую его костями. Что-то бьет меня сбоку. Горячее дыхание. Зубы щелкают у самых ребер. Я кричу и отбиваюсь ногами, и внезапно появляется Кирен, размахивая своей сумкой, как оружием. Он отбрасывает зверя и успевает оттолкнуть меня в сторону леса на другом краю поляны.

— Не останавливайся! — кричит он.

Я ковыляю вперед, по щекам катятся слезы, горло саднит. Я едва могу заставить свои ноги двигаться дальше.

Я добираюсь до деревьев, вваливаясь в их укрытие. Но когда оборачиваюсь к Кирену, его нет. Я резко поворачиваюсь, сердце стучит в горле, я чуть не поскальзываюсь в грязи и, наконец, вижу его.

Кирен лежит на земле посреди поляны.

Гончая вцепилась ему в руку и тащит назад, словно он ничего не весит. Он сопротивляется, отбиваясь от животного ногами и цепляясь руками за землю, пытаясь найти опору. Но темнота теперь полна движения. Остальные псы берут его в кольцо.

— Вставай! — кричу я.

Один из псов настороженно оглядывается. Заинтересованно. Я могу увести их за собой. Дать Кирену шанс снова начать двигаться. Мои глаза лихорадочно рыщут по лесу вокруг, выискивая хоть какой-то намек на тропу, хоть какую-то зацепку, насколько близко мы к главной дороге. Если мы сможем до нее добраться, то пойдем в направлении Мирадореса. Они не посмеют последовать за нами туда.

Я облизываю нижнюю губу, складывая губы в трубочку, чтобы свистнуть, чтобы подозвать гончих к себе.

Но на другом конце поляны между деревьями вспыхивает свет фонаря, и из леса выходят мужчины. Их полдюжины, а тот, кто держит фонарь…

— Куда это вы собрались? — кричит бармен голосом, полным восторженной жестокости. — Неужели и этого бросишь, чтобы мы прикончили его тоже?

Мое сердце останавливается.

Они не могут меня видеть. Только не под покровом леса. Я отступаю на один шаг в эти тени.

— Мы пришли за тобой, ведьма. Не за ним.

Бармен приседает с фонарем и приставляет нож к горлу Кирена. Но мой лучший друг поднимает взгляд, уставившись в темноту впереди, словно знает, что я могу его видеть, и одними губами произносит приказ, который отдавал мне уже дважды.

— Беги!

Я цепляюсь за ближайший ствол, чтобы удержаться на ногах. Еще несколько шагов назад, и лес поглотит меня, скрыв из виду. Но я не могу заставить себя бежать дальше.

Если я это сделаю, он умрет.

Если вернусь, то, скорее всего, мы погибнем оба.

Эта мысль вонзается мне в ребра так же, как лезвие в горло.

А затем я отбрасываю ее, потому что я не брошу свою семью.

Только не снова.

Ветви деревьев цепляются за плащ. Как будто лес пытается меня остановить, пока я иду к поляне. Но я продолжаю идти, выходя из тени деревьев на открытое пространство.

Я все исправлю. Я еще могу…

Вид Кирена выбивает из головы остатки мыслей. Он стоит на коленях в грязи. Двое мужчин силой удерживают его в вертикальном положении, пока он отбивается от них, как дикий зверь. Его нижняя губа разбита и кровоточит. Теперь он достаточно близко, чтобы я могла видеть, где гончие разорвали его одежду. И достаточно далеко, чтобы я все еще могла развернуться и побежать.

— Арден, остановись, — хрипло кричит он. — Беги. Не смей…

Свет фонаря покачивается впереди, как маяк.

Сделай то, что должно.

В ту ночь я не смогла принести жертву.

Но это?

Это вообще никакая не жертва.

Это то, что нужно сделать.

Остался всего один шаг. Шум стихает, остается лишь безмолвие и покой. Словно мир сузился до одного-единственного неизбежного пути. Я останавливаюсь перед барменом. Вздернув подбородок, я адресую свои слова прямо ему:

— Отпустите его.

Этого оказывается достаточно.

Они смыкаются вокруг меня. Грубые руки хватают меня за плечи, с такой силой дергая назад, что клацают зубы. Мужчина смеется и толкает меня вниз. Земля больно впивается в колени, мокрая и холодная.

— Ведьма! — шипит он свой приговор.

Слово бьет низко и жестко, выбивая воздух из легких.

Я запрокидываю голову, глядя на Звезды, и всхлипываю:

— Пожалуйста.

Если моя магия должна проснуться, пусть это случится сейчас. Пожалуйста.

— А она вежливая, правда? — глумится мужчина надо мной. Он наклоняется так близко, что я чувствую тошнотворную вонь виски и его гнилого дыхания.

— Пусть леди попросит хорошенько, — издевается другой.

— Хватит, — отрезает бармен, вдавливая сапог в спину Кирена. Его клинок все еще направлен на него. — Я хочу увидеть метку.

— Нет! — слово вырывается у меня сдавленным криком.

Я всем телом рвусь вперед, почти вырываясь из рук держащего меня мужчины. Ногти скребут по коже. Зубы щелкают, пытаясь вцепиться во все, до чего можно дотянуться. Он хватает меня за волосы. Боль взрывается на затылке, когда он резко дергает меня назад с такой силой, что перед глазами все плывет.

— Тихо, — воркует его голос возле моего уха. — Мы просто хотим посмотреть.

Его дружок встает передо мной и расстегивает мой плащ. Я извиваюсь, пытаясь ударить его коленом в пах, и он отскакивает, срывая плащ с моих плеч.

— Бешеная сука!

Я открываю рот и плюю в него.

Рука в моих волосах резко дергает меня назад.

— Стой смирно, и все закончится быстрее.

Желудок выворачивает наизнанку, к горлу подкатывает жар. Меня тошнит, тело бунтует против того, от чего мой разум не может сбежать, пока он направляет кинжал мне в сердце. Его рука обхватывает меня за талию, прижимая к себе, и каждый инстинкт кричит мне: сражаться, бежать, провалиться сквозь землю. Но бежать больше некуда. Полагаю, сегодня Звезды глухи к моим мольбам.

— Она здесь? — шепчет он, его нож скользит по моей кофте. — Так писали в Цивикусе.

— Не трогай ее! — Кирен рвется ко мне, но бармен прижимает его к земле.

Я не могу заставить себя посмотреть на него, все мое тело дрожит. Это стоит того, чтобы он вышел отсюда живым. Когда-нибудь он поймет.

— Разрежь и посмотрим, — ровным тоном приказывает бармен.

По щеке скатывается одинокая слеза, такая горячая, что почти обжигает в холоде ночи. Мужчина сжимает в кулаке ткань кофты, а остальные подбадривают его, аплодируя так, словно он какой-то ебаный герой. Я смотрю прямо перед собой, игнорируя их вопли, притворяясь, что не чувствую его тела, прижатого к моему. Даже протесты Кирена отступают на задний план.

Но я все еще чувствую кончик лезвия, острый и холодный сквозь толстую вязку. У меня перехватывает дыхание, когда нож замирает. А затем, в мгновение ока, делает один осторожный разрез. Его дружок бросается вперед и разрезает кофту вместе с бельем прямо посередине, до самой талии. Ледяной воздух обрушивается на голую кожу; я судорожно вдыхаю, легкие горят и снова катятся слезы.

Где-то вдалеке Кирен издает приглушенный стон.

Мужчина передо мной делает шаг назад, его глаза расширяются при виде вороньей метки, выжженной на моей груди.

Их взгляды блуждают по моей коже, и я закрываю глаза, потому что это единственное место, где я еще могу спрятаться. Ужас заполняет звенящую тишину, словно назревает нечто неизбежное. Прямо как в ту ночь в тронном зале. В точности как те аристократы. Эти люди ничем от них не отличаются. Звание, класс, статус — ничто из этого не имеет значения. Перед лицом страха все люди равны.

Я готовлюсь к боли. Если за это нужно заплатить, то расплачиваться буду я. Не Кирен.

На долю секунды все замирают.

Затем кто-то шепчет, в голосе сплетаются жестокость и алчность:

— Предвестник.

За ним следует голос погромче:

— Это правда. Она — Предвестник.

Слово расползается по их губам, как гниль, словно они все участники ритуала, который невозможно остановить. Готова поспорить, большинство из них даже не знает, чего именно они боятся. Просто суеверие, которое они унаследовали, передающееся из поколения в поколение. Такое, которое гниет и разрастается, как умеют только страхи, пока не начинает казаться логичным наказать одного человека за грехи целой группы. Да пошло оно все нахер.

Я дергаюсь и сквозь животный ужас прорывается ярость.

— Убери от меня свои руки!

Я извиваюсь и царапаюсь, мои ногти скребут по мокрой коже и шерсти. Кто-то толкает меня, и я снова падаю. На этот раз лицом вниз. Рот заполняет вкус земли и железа.

Их насмешки сливаются в единый хор. Они берут меня в кольцо, двигаясь так быстро, что сливаются с ночью. Гончие воют и рвутся с поводков, словно почуяв добычу. Я с трудом поднимаюсь на колени, не обращая внимания на кровь во рту и порванную рубашку. Я сама это выбрала, но я не облегчу им задачу.

Волки всегда кусаются.

Я бросаюсь вперед, хватаю одного за сапог и валю его на землю. Упираюсь руками ему в грудь и вскакиваю на ноги как раз в тот момент, когда кто-то сбивает меня с ног. Пальцы смыкаются на моем горле, пока зрение не застилает тьма.

— Мне прикончить ее? — кричит мой захватчик своим дружкам.

Я вцепляюсь в руки на моей шее.

— Нет, — отвечает холодный голос бармена. Он отступает от Кирена и делает один шаг в нашу сторону. — Сжечь ведьму!

— Не-е-ет!

Но крик вырывается не у меня. Это Кирен. Он поднялся на ноги.

Руки на моем горле смещаются и мертвой хваткой впиваются в плечи. Я жадно втягиваю воздух и стону:

— Беги.

Но Кирен уже бежит.

Только не от меня.

А ко мне.

Нет.

В свете фонаря вспыхивает лезвие, за ним следует влажный звук рвущейся плоти. Кирен замедляется, его тело выгибается дугой, дыхание покидает его с резким, сдавленным хрипом. Он спотыкается, его руки тянутся к животу, а сквозь пальцы сочится и расползается темнота.

Нет.

Это слово раскалывает меня изнутри.

Только не Кирен.

Он пытается сделать ко мне еще один шаг. Проходит полпути, прежде чем его колени подкашиваются, и он с глухим стуком падает в грязь. Его лицо искажается от боли, дыхание становится частым, поверхностным и паническим.

— Кирен! — мой голос срывается, но я не перестаю отбиваться. — Пожалуйста, позвольте мне ему помочь. Я могу ему помочь.

Кто-то бьет меня наотмашь по лицу, голова дергается в сторону так, что перед глазами все темнеет.

— Заткнись!

Сквозь хаос доносится стон Кирена, и внутри у меня все обрывается. Я бьюсь в руках, удерживающих меня на месте, пинаясь ногами. Мои ступни скользят по рыхлой земле, мышцы горят от напряжения, пока я пытаюсь вырваться. Я могу все исправить. Мне просто нужно добраться до Кирена. Еще не слишком поздно. Не может быть поздно.

Но чья-то мясистая рука обхватывает меня за талию и рывком ставит на ноги, словно тряпичную куклу.

— Что-то ты теперь не кажешься такой уж могущественной, — презрительно бросает мужчина.

Я с силой поворачиваю голову обратно к Кирену. Теперь он лежит на боку, пытаясь ползти, его пальцы впиваются в грязь и соскальзывают. Каждое движение дается медленнее предыдущего, но он отказывается сдаваться. Он поднимает голову, его безумные глаза ищут и находят меня.

Даже сейчас по его лицу пробегает тень облегчения.

— Я здесь, — всхлипываю я. — Я прямо здесь.

Я рвусь к нему, но рука на талии дергает меня назад. Мой пленитель перехватывает мою руку и заламывает ее за спину под мучительным углом.

— Оставьте его, — небрежно взмахивает рукой бармен. — Пусть смотрит.

— Нет! — кричу я, ноги подкашиваются. Я оседаю на колени, голос срывается от пронзительной боли в руке. — Помогите ему. Вам нужна я. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» на вкус, как яд на языке.

Кирен подтягивает себя еще на дюйм ближе. Его локоть подворачивается. Он вскрикивает, и этот звук настолько беспомощен, что что-то внутри моей груди с треском рвется.

Один из мужчин пинает его сапогом.

На этот раз Кирен не шевелится.

— Надо было слушать, когда он велел тебе бежать, — глумится мужчина.

Я едва слышу его, глядя на Кирена. Его грудь приподнимается, и воздух со свистом возвращается в мои собственные легкие. Он жив. Дышит. Еще есть время.

Я рычу, но рука на моем запястье сжимается сильнее, прежде чем я успеваю броситься к нему.

— Поднимите ее, — приказывает другой.

Бармен наклоняется и спускает гончих. Собаки бросаются к Кирену и обнюхивают его.

— Домой, — командует им бармен. Они пятятся, поджав хвосты, а затем скрываются в лесу.

Мужчина отпускает мою руку и рывком поднимает меня на ноги, таща к мертвому дереву на краю поляны. Веревка грубо дерет кожу, впиваясь в запястья, пока один из них затягивает ее в тугую петлю. Другой мужчина наклоняется, чтобы собрать опавшие ветви, ломая их о колено и складывая у основания ствола с медленной, нарочитой тщательностью. Ветки зеленые и мокрые; они не сгорят быстро. Огонь не будет спешить.

Мое сердце колотится о ребра. У нас нет времени. Если Кирену не помочь сейчас, если они будут ждать, пока разгорится огонь, будет слишком поздно.

Я смотрю на мужчину, который меня связывает, пытаясь унять дрожь нижней губы, но безуспешно.

— Пожалуйста. Он ничего не сделал. Я вам сдалась. Вы должны помочь ему.

Он даже не смотрит мне в глаза.

— Привяжи ее как следует, — говорит его дружок. — У нас только один шанс.

Я моргаю, глядя на мужчину, стоящего ко мне ближе всех.

— Зачем вы это делаете?

Он ухмыляется, его белые зубы сверкают в темноте.

— Сжигаем Предвестника, чтобы задобрить Звезды.

— И начать войну, — с радостью добавляет другой.

Я давлюсь воздухом, когда до меня доходит.

— Так вот чего вы хотите?

Дело совсем не в метке с вороном или суеверной паранойе.

Его ухмылка становится шире:

— Война — это деньги.

Они прекрасно понимают, что делают.

Я все равно должна была умереть — так или иначе.

И теперь Кирену придется за это расплачиваться.

Я оседаю под тяжестью этой правды. Мне следовало позволить им казнить меня в ту ночь.

Двое мужчин прижимают меня к дереву. Веревка впивается еще глубже, когда они поднимают мои запястья над головой и обвязывают ее вокруг ствола. Я сопротивляюсь, тщетно извиваясь. Кора стирает мою кожу до крови.

— Кирен! — снова кричу я. — Пожалуйста… пожалуйста, не оставляйте его.

Но они даже не смотрят в его сторону.

Кирен пытается поднять голову в последний раз. Его рот шевелится, губы пытаются сформировать слово и сбиваются.

Подо мной вспыхивает огонь. Ветки трещат, рассыпая искры, и разгораются.

Пламя подбирается ближе, облизывая подол моего плаща, дым поднимается вверх, разъедая глаза и забиваясь в горло.

— Кирен, — всхлипываю я, закашлявшись, когда легкие наполняются дымом. — Прости. Мне так жаль.

Я больше его не вижу, но хочу, чтобы он знал: я здесь.

Пламя лижет мои сапоги, а затем…

Звенит сталь.

Тело обрушивается на землю с такой силой, что подо мной содрогается земля.

Очередной крик обрывается на полуслове.

Сквозь дымовую завесу вперед бросается темная фигура. Пламя отбрасывает от него длинную тень, вытягивая и искажая ее так, что она кажется нечеловеческой. В свете костра вспыхивает металл, и надежда бьет меня в грудь с такой силой, что становится больно.

— Инквизитор… — хриплю я, но остаток слова сгорает у меня в горле.

Он двигается так, словно огня не существует. Словно этих людей не существует. Будто единственное, что сейчас существует — это я.

Один из них бросается на него с занесенным мечом. Инквизитор делает шаг в сторону и вгоняет клинок прямо ему в грудь. Никаких театральных жестов. Никаких колебаний. Лишь тошнотворная уверенность удара. Тело оседает к ногам Инквизитора.

Его взгляд падает на языки пламени, лижущие мои ноги. Огонь уже добрался до икр. В тот же миг выражение его лица каменеет. Он поднимает глаза на меня, и на секунду все исчезает. Я не чувствую ледяного укуса пламени сквозь одежду. Не чувствую тошнотворной вони горящей плоти. Есть только непреклонный блеск в глазах Инквизитора.

Мое сердце просто падает вниз, когда на него бросается еще один мужчина. Отвлекшись на меня, Инквизитор оборачивается слишком поздно, и сталь врезается в его плечо. Он кряхтит; кровь пропитывает рукав.

— Взять его!

Инквизитор отвечает тем, что выдергивает меч и сокрушительным ударом эфеса бьет нападавшего в лицо. Слышится хруст кости, мужчина пошатывается, и Инквизитор перерезает ему горло. Он отпихивает тело в сторону и продолжает идти ко мне.

Бармен пятится назад, его глаза расширяются от ужаса.

— Ты опоздал, — кричит он, пытаясь звучать храбро, хотя голос его дрожит.

Инквизитор не сбавляет шага.

Бармен поднимает руки. — Она уже…

Инквизитор разрубает его на полуслове.

Последний из них не выдерживает и пускается бежать.

Инквизитор не останавливает его.

Тишина обрушивается так же внезапно, как вспыхнуло насилие. Ее нарушает лишь треск костра и мои судорожные, отчаянные глотки воздуха. На глаза наворачиваются слезы от едкой вони горящей ткани, забивающей ноздри. Обжигающий жар ползет вверх по ногам. Я дергаю за веревки, но они держат крепко.

— Арден. — Инквизитор бросается ко мне.

Я не могу ответить. Я едва вижу его сквозь дым.

Приближаясь, он скидывает тунику. Свет от костра озаряет его обнаженную грудь и узоры, вычерченные на его плоти. Они тускло светятся: линии пересекаются и ветвятся.

Он шагает в костер.

Пламя клубится вокруг его сапог и лижет ноги, жадно впиваясь в кожу, но он даже не вздрагивает. Он просто расшвыривает горящие поленья ногами, расталкивая их в стороны, как незваных гостей.

— Инквизитор… я… — Я кашляю и что-то дикое вспыхивает у меня в груди.

Он тянется вверх и одним точным ударом рассекает веревку, связывающую мои запястья. Мои руки бессильно падают вдоль тела, и я заваливаюсь вперед. Инквизитор ловит меня прежде, чем я успеваю упасть в огонь.

— Все хорошо, — шепчет он, срывая с меня плащ и отбрасывая его в сторону.

Он направляет мои руки в рукава своей туники, натягивая ее на меня через голову, чтобы прикрыть тело под порванной кофтой.

— Я держу тебя.

Он берет меня на руки, и я обхватываю его за шею, утыкаясь лицом ему в грудь, цепляясь изо всех сил.

— Кирен, — шепчу я. — Пожалуйста. Кирен.

Инквизитор напрягается.

— Через минуту.

Он выносит меня из костра, подальше от дерева, подальше от смерти. Мое зрение проясняется ровно настолько, чтобы увидеть Кирена, распластавшегося в грязи там, где они его бросили.

Он лежит на спине, его глаза открыты и смотрят в никуда.

— Нет, нет, нет…

Мы должны были плыть на корабле. Это должно было быть приключение.

Инквизитор молча опускает меня рядом с ним и отступает на шаг. Но всего на один шаг.

Я бросаюсь к Кирену, прижимая ладони к его груди, к шее, ко всем местам, где только могу придумать, чтобы нащупать пульс жизни.

— Останься со мной, — шепчу я. — Пожалуйста. Я здесь. Я не ушла.

Его кожа уже начинает остывать.

Дыхания нет. Пульса нет.

Всего час назад он говорил об Исидоре так, словно будущее — это то, о чем можно договориться. Он не может просто… исчезнуть.

Я склоняюсь над ним, и из меня вырывается звук, идущий откуда-то из таких глубин, что я чувствую его костями. Я не могу дышать.

Я убежала.

Я вернулась.

Но я его не спасла.

— Кирен. — Я беру его лицо обеими руками и плачу. — Мне так жаль.

Этих слов недостаточно. Но это все, что я могу выдавить из себя, пока мое горло сжимается спазмом. Эти люди пришли за мной, а он оказался на их пути. Зрение расплывается, слезы смешиваются с пеплом.

Он никогда не увидит Затерянный Континент. Никогда не будет мухлевать, играя с моряками в «Руку Лжеца». Для больше не будет никаких приключений. Никакой новой жизни в новом мире. И он никогда не вернется домой в Дамалис с нажитым богатством.

Все не может закончиться так.

За моей спиной раздается тяжелый стук, и я резко оборачиваюсь на звук, ожидая новой засады. Но это Инквизитор. Он стоит на одном колене, моргая и глядя на свою руку, прижатую к животу. Но все, что я вижу — это кровь, хлещущую сквозь его пальцы. Я видела только тот порез на плече. Эта рана куда, куда серьезнее.

— Инквизитор? — хриплю я.

Он пошатывается и падает передо мной на оба колена.

Паника с головой накрывает меня, и я бросаюсь к нему, накрывая своими руками его окровавленные ладони. Я не знаю, что делать, где нужно зажать рану. Я просто давлю с такой силой, словно могу запихнуть рану обратно в него.

— Я пойду в Волчью Крепость.

Мне страшно оставлять его, но какой у меня выбор?

— Найду целителя…

— Нет… Это слишком опасно. — Его голос хрипит, каждое слово дается с трудом.

— У нас есть время. — Я качаю головой, хотя что-то внутри подсказывает мне обратное. — Я приведу помощь.

Я не могу позволить умереть и ему.

Его пальцы смыкаются на моем запястье.

— Арден. — Он сглатывает. Это стоит ему огромных усилий. — Послушай.

Я сильнее давлю на рану.

— Не говори этого.

Я не могу потерять еще и его.

Мне плевать, что он собиратель сердец. Плевать, что он натворил. Все, что я вижу — это мужчину, который пришел за мной и спас меня. И сейчас он у меня на глазах истекает кровью.

Он пытается сказать что-то еще, но вынужден остановиться. Судорожно втянув воздух, он выдавливает из себя слова.

— У нас нет времени. — Он делает паузу, его грудь содрогается. — Я не позволю им забрать тебя.

Его вторая рука неуклюже тянется к клинку на бедре. Промахивается мимо ремня. Пробует снова.

Я выхватываю кинжал и вкладываю ему в ладонь.

— Вот. Просто… просто держись.

Его пальцы смыкаются поверх моих, удерживая нож между нами. Они теплые и твердые, что совершенно лишено смысла.

— Это единственный выход, — говорит он.

— Нет, — шепчу я, отчаянно мотая головой. — Нет. Только не так. Только не ты тоже.

Он улыбается мне остекленевшим взглядом, и моя грудь сжимается от боли.

— Ты сделала все, что могла, — бормочет он. — А теперь доверься мне.

Он перехватывает кинжал, направляя мою руку прежде, чем я успеваю понять, что он делает.

И вонзает лезвие себе в горло.

Хрящ хрустит, когда сталь входит внутрь. Теплая кровь заливает мои руки.

Его хватка слабеет, и я отшвыриваю клинок в грязь.

Звук, вырвавшийся из меня, не принадлежит моему телу. Он пронзает лес, достигая звезд, пока вся тяжесть его тела наваливается на меня.

И Инквизитор Мариус умирает у меня на руках.

ГЛАВА 21

Ноги немеют, но я не двигаюсь. Костер прогорает до углей. Дым редеет, и в лесу воцаряется тревожная тишина, нарушаемая только далеким рокотом моря да тихим потрескиванием тлеющих веток.

Инквизитор лежит в моих руках. Его тело слишком тяжелое. Бледные узоры, вычерченные на его коже, темнеют, словно магия отравлена и умерла вместе с ним.

Я сбежала. Я думала, что так нужно — ради Кирена, и ради меня самой. Думала, что поступаю правильно. Думала, что Инквизитор — монстр.

А вместо этого он пришел за мной. Он спас меня.

Он нашел то письмо…

И теперь он мертв.

Они оба мертвы.

Когда Кирен сжал мою ладонь на перекрестке, его рука была теплой. Теперь она окровавлена и неподвижно лежит в грязи рядом со мной.

Мои слезы иссякают еще до того, как гаснет костер. Как я ни стараюсь, я не могу выдавить из себя ни единого всхлипа, как будто мое тело решило: это предел того, что оно способно пережить.

Я не могу больше на них смотреть. Если продолжу, то снова начну кричать. Поэтому я запрокидываю голову. По небу бледными лентами плывет дым, на мгновение размазывая созвездия, потом ветер разрывает его в клочья. Звезды выглядят так же, как и всегда, если не считать Ночного Шрама, зияющего надо мной, и той единственной звезды, что полыхает в нем, словно обвинение.

Все, к чему я прикасаюсь, умирает.

Эта мысль давит и не отступает. Мои родители. Мой дом. Кирен. Инквизитор.

Я крепко зажмуриваюсь, но правда никуда не денется. Так же, как и эта гребаная звезда.

Слабая вибрация гудит в ладони, резко возвращая мое внимание к Инквизитору. Жужжание становится настойчивее. Я сую руку в карман его штанов и нахожу астролябию. Ее тусклый свет слабо пульсирует, словно вторя сердцебиению, которого больше нет, а затем гаснет.

Инквизитор это спланировал.

Ну, конечно. Он планировал все. Кроме того, чтобы умереть и оставить меня разгребать последствия.

Это осознание меня почти не трогает. У меня нет сил задумываться о том, с кем он связывался и зачем, так что я позволяю астролябии выскользнуть из пальцев и упасть в грязь рядом с нами.

Теперь ничто не имеет значения.

Мой взгляд скользит к кинжалу, лежащему возле моего колена. Лезвие потемнело от крови, и в голове зарождается тихая, ясная мысль: конец совсем близко. Я беру кинжал и медленно переворачиваю его, наблюдая, как свет скользит по испачканному лезвию. Моя хватка сжимается, затем слабеет. В линиях моей ладони засохла кровь, когда я сгибаю пальцы, она трескается. Кирен доверял мне. Инквизитор спас меня. Их больше нет, но кинжал все еще здесь.

Где-то за спиной хрустят ветки. Слишком громко, слишком неожиданно в этой тишине. И инстинкт вспыхивает с новой силой.

Если еще кто-то пришел убить Предвестника, да будет так.

Но ночь разрывает голос Талиесина:

— Арден.

Талиесин влетает на поляну так, словно ожидает застать тут кульминацию драки, но резко останавливается. Рука на эфесе меча слабеет и падает вдоль тела. Он поворачивается и окидывает взглядом всю сцену. Его взгляд останавливается на мне, на теле в моих руках и на том, кто лежит рядом. Его кадык дергается. Не говоря ни слова, он наклоняется, поднимает с земли мой упавший плащ и бережно укрывает им тело Кирена.

Это должна была сделать я.

Я оставила его неукрытым, так же как оставила его умирать.

— Пусть Звезды примут тебя, — шепчет он над моим лучшим другом, — И пусть ночь будет к тебе добрее, чем был этот мир.

Он замирает на мгновение, словно добавляя еще одну личную молитву, прежде чем повернуться ко мне, но я не поднимаю глаз.

Такое ощущение, будто я не в силах это сделать. Будто что-то тяжелое пригвождает мой взгляд к грязной земле, которая все еще впитывает кровь Инквизитора.

Я не могу посмотреть на Инквизитора.

Я не могу посмотреть на Кирена. Только не тогда, когда взгляд означал бы признание того, что его больше нет.

Талиесин опускается передо мной на колени и тянется к ножу. Мои пальцы смыкаются на рукояти так, словно это единственная неизменная вещь, оставшаяся в мире.

— Тише, — произносит он низким голосом. — Тебе это не нужно.

Он медленно высвобождает кинжал из моей руки, словно боясь, что я разобьюсь вдребезги, если он будет слишком груб.

В деревьях пляшет свет, и секунду спустя появляется Вессика, уже с мечом в руке. Ее глаза окидывают поляну, фиксируя масштабы потерь.

— Какого хера здесь произошло? — требует она ответа.

Талиесин бросает на нее взгляд.

— Не сейчас.

Она следит за его взглядом, смотрит на меня, потом на тело Инквизитора, и воздух покидает ее легкие в одном резком, свистящем выдохе.

— Звезды всемогущие, — бормочет она. — Ну конечно.

Ее глаза скользят по телам, словно составляя отчет с поля боя.

Но когда они останавливаются на мне, затем на Инквизиторе — ее челюсти жестко сжимаются. Она ничего не говорит.

И почему-то от этого только хуже.

Талиесин выпрямляется, расправляя плечи.

— Уведи ее обратно в Мирадорес.

Мне не следует туда возвращаться. Не после того, как я оттуда сбежала.

Но Вессика не двигается с места, спрашивая:

— А как же… ты?

— Я с этим разберусь, — говорит он так серьезно, как я никогда раньше от него не слышала. Любая маска, которую он обычно носит, сменилась мрачной решимостью.

Возможно, как солдаты, они к этому привыкли, привыкли смотреть, как их друзья падают и больше не встают. Возможно, смерть — это факт, с которым они научились жить.

Она кивает и прячет меч в ножны. Шагнув вперед, она приседает так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Тебе нужно встать.

Я крепче сжимаю тело Инквизитора в объятиях.

— Я не могу уйти, — шепчу я. — Мне вообще не следовало уходить.

С этого все началось. Я не могу позволить, чтобы этим все и закончилось. Потому что, если я отпущу Инквизитора, это станет реальностью. А если это реально, значит, и Кирена тоже больше нет.

Ее челюсти сжимаются.

— Мы уходим. Сейчас же.

Я оседаю ближе к земле.

— Мое место здесь. С ними. — Слова звучат глухо и отстраненно, словно принадлежат кому-то другому.

Вессика смотрит на тело под плащом рядом со мной и прищуривается, узнавая. Ее лицо слегка меняется. Это не совсем жалость, но резкость ее раздражения притупляется.

— Им уже не поможешь. А теперь вставай.

Я долго смотрю на нее, ища хоть что-то: каплю милосердия или утешения, за которые можно было бы ухватиться.

Их нет.

Дюйм за дюймом мои руки разжимаются, словно я отпускаю не просто что-то, а что-то очень хрупкое. Холод проникает внутрь, стирая последние следы его тепла на моей коже. Вессика протягивает руку, и я сжимаю ее, позволяя ей рывком поставить меня на ноги. В то же мгновение, когда я, пошатнувшись, делаю шаг, ноги пронизывает боль.

Вессика ловит меня прежде, чем я падаю.

— Осторожнее. Ты обожжена, — говорит она, глядя на мои сапоги и почерневший подол.

Ее взгляд поднимается к моей разорванной одежде и голой коже над глубоким вырезом туники Инквизитора, и на ее лице вспыхивает гнев. Ее хватка каменеет, словно она представляет себе глотки под своим клинком.

— С этим мы разберемся позже.

Я опускаю глаза и обнаруживаю, что мои штаны обгорели и почти расплавились, а кожа под ними содрана до мяса и сочится сукровицей.

— Я в порядке, — бормочу я, пытаясь отстраниться от нее.

Но Вессика меня не отпускает.

— Просто позволь мне помочь тебе, — произносит она слишком ровно.

Даже сейчас, она — ярость, но упакованная в строгую, дисциплинированную форму.

Одной рукой она продолжает крепко держать меня за талию, а другой тянется, чтобы запахнуть тунику Инквизитора на моей груди. Мы пробираемся сквозь деревья, но ее хватка остается железной, словно она боится, что я растворюсь в воздухе, если она ее ослабит.

Я скорее спотыкаюсь, чем иду. Каждый шаг мучительнее предыдущего.

Вессика замечает это.

— Мы можем сбавить шаг, — предлагает она, — Или передохнуть.

Я не заслуживаю отдыха. Я заслуживаю того, чтобы лежать мертвой там, на той поляне.

— Нет. — Я стискиваю зубы и заставляю себя идти дальше. — Что он собирается сделать с…

Я не могу заставить себя произнести слово «телами», но оно эхом отдается в мозгу, словно тот крик тех людей. Еще одна неизбежная реальность, от которой мне не сбежать — так же, как и от метки ворона у меня на груди.

— Он обо всем позаботится. — Она перехватывает меня поудобнее, стараясь взять на себя большую часть моего веса.

— Кирен. — Сердце разбивается, когда я произношу его имя. — Мы сможем его похоронить?

— Мы не бросаем своих мертвецов в грязи. Я поговорю с Инквизитором… — Она вздрагивает, осознав свою ошибку. — Уверена, что-нибудь придумаем.

Больше я ни о чем не прошу. Ей нужно справляться со своим собственным горем — похоронить ее собственное тело.

Деревья расступаются, открывая дорогу. Мы срезали путь через лес по диагонали, и впереди вырисовывается мост, ведущий к поместью, укутанный густым туманом. За ним из мглы, словно надгробие, вырастает Мирадорес.

Дверь распахивается еще до того, как мы до нее доходим. На пороге в ночной рубашке стоит Ленора, и ее лицо искажается в ту же секунду, как она меня видит.

— Звезды храни нас, — шепчет она. — Что…

— Позови Эдриана, — приказывает Вессика, уже затаскивая меня внутрь. — Живо.

Ленора не спорит. Она бросает на меня еще один полный ужаса взгляд и исчезает, чтобы привести его из покоев рядом с библиотекой.

Вессика ведет меня наверх и усаживает на край кровати. Я делаю глубокий вдох, испытывая облегчение от того, что больше не стою на ногах. Прямо сейчас даже мои кости ноют от попыток удержать себя от того, чтобы не рассыпаться на куски. Она осторожно приподнимает мою левую ногу, и я морщусь.

— Прости, — бормочет она, осматривая ожоги. — Тебе повезло. Это заживет, но нужно лечение.

Везение тут ни при чем. Я проклята.

— Я пошлю за целителем. — Она направляется к двери.

Я хватаю ее за руку и останавливаю.

— Нет.

— Нет? — повторяет она, словно ослышалась.

— Я не хочу, чтобы кто-то чужой… — Слова застревают в горле и отказываются выходить наружу. Я не могу вынести даже саму мысль о том, что кто-то будет прикасаться ко мне, осматривать, кто-то узнает о том, что произошло.

Вессика с шипением выдыхает сквозь зубы, явно борясь с желанием поспорить.

— Ладно. В Беллаторуме должно что-то быть, хотя бы на сегодня, — многозначительно добавляет она. — Я сама все принесу. Не двигайся.

Как будто я могу.

Она закрывает за собой дверь, а я сижу неподвижно, уставившись на свои руки, где засохла кровь Инквизитора. Мои пальцы сжимаются и разжимаются, словно все еще ищут, за кого бы уцепиться.

Когда возвращается Ленора, она несет таз с водой, тряпки и свежую одежду, перекинутую через руку. Она двигается осторожно, с беспокойством наблюдая за мной.

— Давай мы тебя вымоем, — предлагает она, ставя таз возле кровати и опуская остальные вещи на матрас.

Я не отвечаю.

Она стягивает с моих плеч тунику Инквизитора и замирает, увидев под ней мою порванную одежду. Ее губы сжимаются в тонкую линию, когда она осматривает остальную часть моего тела.

— Давай переоденем тебя во что-нибудь чистое, — говорит она, стягивая с меня разорванную кофту. Она натягивает мне через голову ночную рубашку, затем медлит. — Нам нужно снять с тебя и эти штаны тоже.

Я киваю, забираясь руками под подол рубашки, чтобы расстегнуть их. Схватившись за пояс, я стягиваю их, морщась от каждого движения. Ленора забирает обгоревшие штаны и бросает их на пол.

Я опускаю взгляд и меня пробирает дрожь.

На моих икрах воспаленные, красные раны. Одни сморщились в сгустках опаленной кожи, другие покрылись волдырями. Ленора сглатывает и начинает смывать грязь и кровь с моей кожи так, словно делала это уже сотню раз.

Наверное, она делала это, для Инквизитора и его семьи. Но после сегодняшней ночи…

— Что ты теперь будешь делать? — внезапно спрашиваю я. Слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их остановить.

Ленора замирает, нахмурив брови. Возможно, в этой суматохе Вессика ничего ей не сказала. Она снова начинает промакивать сажу с моей кожи влажной тряпкой.

— Мы позаботимся о тебе.

Она не знает. Я должна ей сказать. Не только о том, что произошло, но и о том, что я натворила.

— Инквизитор мертв. — Эти слова почти невозможно выговорить, как будто я говорю на наречии, которого не существует. — Я пыталась сбежать. Они убили моего друга Кирена. Инквизитор погиб, пытаясь меня спасти.

Вся эта огромная потеря свелась к простым фактам. Сказанные вслух, эти слова звучат неправильно, будто я перечисляю события из чужой жизни.

Она застывает, с тряпки в ее руке на пол капает вода.

— Иногда, — бормочет она, — Звезды просят от нас больше, чем мы готовы отдать. Ты поймешь…

— Нет. — Я качаю головой. — Не говори так. Не говори мне, что так и должно было случиться.

Она секунду раздумывает, вглядываясь в мое лицо, словно ища правильные слова. Но останавливается на:

— Хорошо. Как скажешь.

Ничего больше не говоря, Ленора помогает мне снять испорченную одежду, тщательно и осторожно отодвигая ткань от обожженной кожи. Она накидывает мне на плечи одеяло, плотно укутывая, словно это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части.

— Он все объяснит, когда придет.

— Эдриан? — я качаю головой. — Я не хочу его видеть.

Сегодня я не вынесу встречи еще с кем-нибудь.

Но, игнорируя мой протест, она встает и бросает грязную одежду в таз.

— Я принесу тебе попить. Столько дыма и гари… У тебя, наверное, все горло дерет.

Я с трудом киваю, и она оставляет меня наедине с моими мыслями. Сама не знаю как, я бреду к окну; мое отражение в стекле кажется бледным призраком. Саднящие ожоги на коже — единственное доказательство того, что я еще не мертва.

Сад залит лунным светом, и на ветвях ближайшей ивы видна темная фигура, едва различимая в ночи. Я прижимаю ладонь к стеклу, словно могу позвать ее. Осцен вытягивает шею и смотрит в сторону дома. Но он не улетает. Он начинает петь.

Песня грустная и странная. Это не похоже ни на одно птичье пение, что я слышала раньше. Тонкая, щемящая мелодия то взмывает, то падает, и в конце концов оседает глубоко в моих костях.

Я все еще прижимаюсь лбом к стеклу, когда дверь за моей спиной снова открывается.

— Вы тоже пришли сказать мне, что это не моя вина, Эдриан? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Но отвечает не Эдриан.

— Нет, не за этим. Потому что мы оба знаем, что это неправда.

Я резко оборачиваюсь на знакомый голос, и мир кренится у меня под ногами.

Он в чистой рубашке, но штаны обгорели и перепачканы кровью. В одной руке он держит банку с мазью, а в другой — книгу.

Инквизитор.

Стоит в дверях.

Разговаривает со мной.

Живой.

ГЛАВА 22

Мир все еще разбит вдребезги, а Инквизитор прислоняется к дверному косяку и заставляет себя слегка улыбнуться, но улыбка не доходит до его измученных глаз.

— Ты не закричала. Талиесин будет разочарован.

Я пялюсь на него. Моя кожа стягивается, словно она мне не по размеру.

Мертв. Он не может здесь стоять. Он умер у меня на руках.

Мои мысли буксуют, пытаясь найти подвох, доказательство того, что у меня галлюцинации. Но в очаге все еще потрескивает огонь, а перед ним валяются мои грязные сапоги и его окровавленная туника.

Это нереально. Он нереален.

— Скажи что-нибудь, — бормочет призрак, словно я какой-то дикий зверь, к которому нужно подбираться с осторожностью. — Ты начинаешь меня пугать.

Из меня вырывается сдавленный смех, тонкий, надломленный, неправильный и раздирающий горло. Оно сейчас похоже на пересохший колодец, со дна которого что-то вытащили.

Сузив от беспокойства глаза, он делает шаг в комнату, и бросает банку с мазью и книгу на кровать. Они приземляются с мягким стуком и по стеганому одеялу пробегает рябь от их веса. Как будто они настоящие. Но он не может…

Нет.

Я сплю. Я отворачиваюсь и, чтобы устоять на ногах, прижимаю ладонь к оконному стеклу. Но прохладное стекло только вызывает дрожь во всем теле, которая совсем не помогает мне проснуться. Это не сон. Он не может быть…

Во всем этом нет никакого смысла.

— Ты мертв.

Мне нужно сказать это вслух. Даже, если это кажется одновременно и неоспоримым, и сомнительным.

На один удар сердца слова повисают между нами.

И потом то-существо-которое-не-может-быть-Инквизитором-но-ебать-как-жутко-его-изображает поднимает голову и встречается со мной взглядом.

— Я был мертв.

В моем животе разверзается бездна. Вернее, мой живот просто проваливается куда-то внутрь, и это ощущение такое резкое, что у меня перехватывает дыхание, а все остальное вокруг расплывается, оставляя лишь этот короткий ответ.

Был.

Но я все еще вижу его смерть. Его тело, бьющееся в конвульсиях. Скользкое и теплое лезвие в моей ладони. Кровь, такая темная, что кажется почти черной, впитывающуюся в грязь под моими коленями. Ее медный привкус, смешивающийся с дымом, и тошноту, скручивающую желудок. Его тяжесть в моих руках.

Я все еще чувствую ноющую боль в мышцах.

А теперь он стоит передо мной.

Я так много потеряла сегодня. Неудивительно, что меня покидает заодно и рассудок.

Не в силах вынести это, я отвожу взгляд и смотрю на кровать, на то место, где на безупречно гладких простынях книга оставила вмятину. Если это реально…

Я снова заставляю себя посмотреть на него. Волосы, стянутые на затылке, все еще влажные, словно вымыты в спешке. Лицо и руки оттерты докрасна, но на пальцах кое-где все еще темнеет сажа, а под ухом виднеется темный, багровый след. Узоры на его коже смягчились, снова превратившись в серебристо-белые шрамы. На нем чистая белая рубашка, воротник расстегнут так, как никогда не позволяла униформа. Но плотные штаны затвердели от засохшей крови и изъедены рваными подпалинами по краям.

Я делаю медленный шаг от окна, затем, пока не растеряла смелость — еще один. Продолжаю идти, хотя внутри все сжимается, словно я иду к краю пропасти, а не к живому мужчине.

Инквизитор напрягается, когда я протягиваю дрожащую руку и замираю, меньше чем в дюйме от его груди.

Если я прикоснусь к нему, он исчезнет.

Так уж это устроено. Призраки растворяются от прикосновения. Галлюцинации не выдерживают столкновения с реальностью. Я не вынесу, если все это окажется лишь жестокой шуткой моего разума. Только не после всего остального.

Его лицо остается непроницаемым, пока он наблюдает за мной, но это его лицо.

Его глаза, того же зимне-синего цвета под темными ресницами. Его нос, все еще слегка искривленный. Его губы — сжаты в ту самую нетерпеливую линию, которая появляется, когда он пытается сдержаться.

— Если ты призрак… — бормочу я. Мои пальцы зависают так близко, что, клянусь, я чувствую жар его тела. Я не могу заставить себя преодолеть последнюю долю дюйма.

Инквизитор вздыхает и этот хриплый звук прошивает меня насквозь, а он хватает мою руку, чтобы самому сократить дистанцию.

У него теплые и мозолистые пальцы. Я ахаю и инстинктивно дергаюсь назад, но он меня не отпускает. Он плотно прижимает мою ладонь к своей груди. Тело под ней не растворяется. Большим пальцем он проводит один раз по тыльной стороне моей руки. Очень медленно и осторожно.

Бросая мне вызов почувствовать это. Почувствовать его.

Его тепло проникает под мою кожу, а под ладонью бьется сердце.

Сильно. Размеренно. Оно живое.

Мое собственное сердце запинается, а затем дико ускоряется, чуть не выскакивая из груди. Этого не может быть. Это нечестно.

Я выдергиваю руку, но только для того, чтобы впиться пальцами в его предплечье и ущипнуть.

— Блядь. — Подавляя вскрик, Инквизитор фыркает, но не останавливает меня.

Я задираю его рукав, ища ожоги от костра, волдыри, которые уже начали вздуваться, когда он умер.

Теперь там ничего нет.

Ни ожогов. Ни шрамов. Просто нормальная, здоровая кожа, если не считать еще одного скопления тех странных узоров, что он прячет.

Что-то хрупкое вспыхивает у меня в груди. Глупая, предательская искра надежды, которой я не заслуживаю. На языке вертится тысяча отчаянных, нелепых и страшных вопросов. Но я их не задаю. Вместо этого мой голос ломается, произнося одно-единственное имя:

— Кирен?

Инквизитор напрягается. Сожаление мелькает на его лице и мгновенно исчезает, гася искру надежды. Фатальность этого взгляда тяжелым грузом оседает в моих костях.

Кирен мертв.

Мне не следовало даже спрашивать.

И уж точно, блядь, не следовало надеяться.

Инквизитор переминается с ноги на ногу, словно собирается подойти ближе, потянуться ко мне. Пространство между нами сжимается, пронизанное обещанием утешения.

Но его руки остаются опущенными вдоль тела.

— Он не был таким, как я.

Не был.

Странно, как одно-единственное слово может звучать так бесповоротно.

Пошатываясь, я отступаю на шаг, отчаянно нуждаясь в дистанции между нами, но тут у меня подкашиваются колени. Ноги пронзает боль, разрывая ткани и мышцы, как будто огонь все еще не закончил со мной. Комната кренится набок.

Он ловит меня прежде, чем я падаю на пол.

— Я держу тебя, — бормочет он, его губы слишком близко к моему уху.

Возвращает меня в реальность. Снова спасает. За это мне хочется его возненавидеть.

— Я в порядке, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он не утруждает себя спорами. Он просто подхватывает меня на руки, с бесящей легкостью, прямо как тогда, на поляне.

Но я не собираюсь убегать от этого. Чем бы это ни было.

Инквизитор опускает меня на край кровати и тянется к стеклянной банке с мазью.

— Нужно обработать твои ожоги.

Я издаю слабый звук протеста, который умирает у меня в горле, когда он опускается передо мной на колени.

Он откручивает крышку. Горький лекарственный запах настолько едкий, что я чувствую его на вкус, но его пальцы замирают над моей кожей. Выжидая.

— Вессика сказала, ты не хочешь, чтобы тебя трогал чужой человек, — тихо произносит он.

От того, как он это говорит, у меня щемит в груди. В его словах звучит понимание. А под ним — что-то яростное. Возможно, гнев. Или страх. Или та жестокость, которую лучше держать на коротком поводке.

— Не после… — шепчу я.

Я не договариваю.

Но он кивает.

— Скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Когда он, стоя на коленях, мягко втирает бальзам в мою кожу, мои мышцы напрягаются, и это не имеет никакого отношения к прохладе мази. Боль притупляется до терпимого уровня, и вместо нее остается только его прикосновение.

Его самообладание на долю секунды дает сбой. Ровно на столько, чтобы на поверхность вырвалось что-то беззащитное, прежде чем он снова берет себя в руки. Его движения размеренные. Контролируемые. Не задерживающиеся на коже дольше необходимого. Но в его лице, в глазах, в этом нежном, терпеливом прикосновении горит что-то трепетное, почти благоговейное.

Он сдерживает себя.

Я касаюсь его лба, наши взгляды встречаются и между нами возникает что-то удивительно откровенное и волнующее. Его дыхание меняется. Мое тоже. Прикрыв глаза, он прижимается головой к моей ладони. И на одну безрассудную секунду мне хочется прижаться к нему. Но только до тех пор, пока горе, свернувшееся у меня в груди, не наносит новый удар. А за ним следует чувство вины. Облегчение. Гнев. Желание.

Все это сплетается в такой клубок, что разделить эти чувства невозможно.

Я давлю всхлип, но он его слышит.

На его скуле дергается мускул, и он снова отодвигается. Я опускаю руку, но ни один из нас не отводит взгляд. Пространство между нами гудит от всего, о чем мы молчим.

Пока я не нарушаю тишину, признаваясь:

— Я не думала, что ты пойдешь за мной.

— Ты сбежала, — отвечает он, даже не поднимая глаз.

— Почему? — Мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Он открывает рот, почти произнося слово, но оно так и не срывается с его губ, а потом опускает взгляд на мои раны и с убийственной сосредоточенностью возвращается к своему занятию. Как будто это то единственное, что удерживает его от ответа.

Какая-то часть меня не хочет, чтобы это было так. Та моя часть, которая жаждет почувствовать доказательство того, что я жива.

Но я никогда себе этого не прощу.

Только чтобы не потянуться снова к нему, я тянусь за книгой и прижимаю ее к груди, как спасательный круг.

Как будто если я отпущу ее, то разобьюсь вдребезги и уже никогда не стану снова целой. Или, что еще хуже, приму еще одно безрассудное решение, которое невозможно будет отыграть назад. Потому что — чем бы это ни было, или кем бы ни был он — пути назад уже нет.

Инквизитор заканчивает перевязку, но не встает.

— Я ожидал большего количества вопросов. — Он кивает на книгу в моих руках. — Насчет этого.

Этот намек прорезает туман в моей голове, и я бросаю взгляд на название, вытисненное на обложке.

Scions — Потомки.

Я чуть не роняю ее.

— Это… — Я прочищаю внезапно осипшее горло. — Это та самая книга, которую ты спиздил в том магазинчике.

Его лицо мрачнеет, губы сжимаются в тонкую линию, а взгляд мечется от книги к моему лицу.

— Я так и знал, что там кто-то был, — наконец произносит он.

Из меня вырывается хрупкий смешок.

— Зачем ты ее украл?

— Я ее не крал.

Я приподнимаю бровь.

— У нас с хозяйкой уговор, — объясняет он. — Она позволяет мне брать то, что я хочу, а я не арестовываю ее за хранение контрабанды.

Я пялюсь на него.

— Это не уговор, — сухо отрезаю я. — Это шантаж.

Уголок его губ дергается.

— Не придирайся к словам.

Рана в моей груди саднит немного меньше. Это не облегчение. Ничего настолько великодушного. Скорее, это знакомый ему и мне ритм — огрызаться и все равно обнаруживать друг друга рядом.

Это ощущается почти… нормально.

Но от этого ощущения у меня на душе становится тяжело и тошно. Это неправильно. Хочется это выплюнуть.

Этому ощущению нет места, когда Кирен мертв и лежит в грязи, а я здесь. Живая, согретая, и обо мне заботится мужчина, который продолжает меня спасать, даже когда я этого не заслуживаю.

Я снова опускаю глаза на книгу, внезапно не в силах вынести взгляд Инквизитора, и сглатываю.

— Что означает это слово?

— Потомок означает… — Он чуть отступает назад, словно небольшая дистанция поможет ему собраться с мыслями. — Это то, кем я являюсь.

После этого загадочного заявления он замолкает. Я жду, но он не продолжает.

— И все? — Я жду, считая его вдохи. Но он больше ничего не произносит. — Это все, что ты скажешь?

Потирая указательным пальцем губы, он снова раздумывает и как будто намеренно тянет с ответом, чтобы вывести меня из равновесия.

— Да.

Я моргаю, переваривая это, а затем взрываюсь:

— И это все, что я получу? Ты восстал, блядь, из мертвых, и все твое объяснение — одно-единственное слово?

Помешанный на контроле ублюдок.

— Ты правда веришь, что меня это устроит?

Он фыркает.

— Нет.

Он сейчас сдохнет во второй раз за эту ночь.

— Ты не собираешься отвечать на мои вопросы? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

Главное не убить его. У Леноры и так полно стирки.

Он поднимается на ноги.

— Не сегодня.

— Ну разумеется. — После всего этого, после всего, он по-прежнему хранит свои ебучие секреты.

Но все остальные… они знали. Спокойствие Талиесина, оговорка Вессики о том, что она поговорит с Инквизитором… В лесу я ничего не поняла. Не поняла слов Леноры. Он все объяснит…

Они все знают, а я не получаю даже простого объяснения.

Ты не закричала. Талиесин будет разочарован.

— Все остальные в курсе, не так ли?

Инквизитор ставит банку с мазью на мою прикроватную тумбочку.

— Да.

Это не подтверждение. Это пощечина.

— Все?

Мышцы на его шее вздуваются, словно он проглатывает то, что хочет ответить.

— Все, у кого есть доступ в этот дом. — Он скрещивает руки на груди, и тонкая ткань рубашки натягивается на мышцах, словно даже она отчаянно хочет сбежать от этого разговора. — Талиесин. Вессика. Эдриан. Ленора.

Я крепче сжимаю книгу: теперь ее главная функция не мой якорь, а что-то занимающее мои руки, чтобы сейчас я его не задушила.

— Но не я.

Он встречает мой взгляд, не дрогнув. В его глазах нет ни капли извинения.

— Ты мне не доверяешь. — Это не обвинение. Это факт. И от этого почему-то становится еще паршивее.

В его глазах вспыхивает гнев.

— А ты мне доверяешь?

Он лезет в карман своих обгорелых штанов и достает скомканный лист пергамента. Мое письмо. Его края почернели от дыма.

Он протягивает письмо мне.

Мне не нужно читать его снова. Слова выжжены в моей памяти.

Инквизитор,

Не ищи нас. Всем в Антаресе будет лучше без меня, особенно тебе.

P.S. Твой секрет умрет вместе со мной.

— А.

Там, где просочилась кровь, чернила размазались, искажая слова до тех пор, пока они не начинают означать нечто совершенно иное. Доказательство сделанного мной выбора. И того, чего он стоил.

— И что это за секрет? — спрашивает он, переводя взгляд на книгу.

— Ты хочешь сказать, какой из? Их ведь так много. — Это дети, которых он не принуждает к службе. Причина, по которой его поместье разваливается. То, что он потомок. Но я не могу заставить себя спросить, убил ли он короля. — Тайные поездки. Пиздеж о своем местонахождении.

— Я был в Уинтуре, — обрывает он меня. — Я виделся с королевой.

Возможно, это и не было ложью, но это не было всей правдой. И это не единственное, что он от меня утаил.

— Не хочешь объяснить все остальное?

— Мы поговорим об этом утром, — чеканит он сквозь стиснутые зубы.

Но я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться.

— Ты скрывал все это. Позволил мне поверить… — Злые слезы встают поперек горла. Я проглатываю их и продолжаю: — Ты позволил мне поверить, что помогаешь мне.

— Я помогаю тебе, — рычит он.

— Нихера, ты помогаешь только себе.

Плотная тишина повисает в комнате после того, как обвинение срывается с моих губ.

Инквизитор не двигается. Поэтому я понимаю, что я права. Когда он наконец заговаривает, слова даются ему с трудом.

— Но есть вещи, которых ты не понимаешь.

В этих словах кроется что-то острое, словно он все еще сдерживается. Он бросает взгляд на дверь. Я жду, что он попытается помочь мне понять. Но он этого не делает.

— Это не объяснение, — говорю я дрожащим голосом.

— Нет, — соглашается он. — Не объяснение.

Я швыряю письмо обратно в него.

— Ты просто невыносим.

Он сверлит меня взглядом, пока пергамент порхает к его ногам.

— Отлично. Я скажу это. Я хочу, чтобы ты была жива.

Я не знаю, что ответить.

Он снова опускается передо мной на колени, так близко, что я не могу отвести взгляд.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

В его словах есть нечто, что я не могу проигнорировать.

— И я хочу, чтобы ты перестала сбегать, пока это не будет стоить тебе всего. — Он крепко сжимает мои колени, как будто сам готов удерживать меня на месте, лишь бы не позволить этому случиться.

— Ты спрашивала, почему я не рассказал тебе о Дамалисе.

Сердце бешено колотится в груди, и я киваю.

— Ты рвалась поехать со мной.

Я моргаю.

— Я хотела помочь.

— Я не хотел, чтобы ты там была, — прямо отвечает он.

Его прямолинейность выбивает воздух из моих легких.

— Почему?

Он медлит.

— Потому что это был твой дом.

Дом.

Слово бьет больнее, чем я ожидала.

Дамалис проносится в мыслях нежеланными фрагментами. Поля и обветренные каменные стены. Смех Андри, эхом отдающийся от холмов. Кирен, гоняющийся вместе со мной за отбившейся коровой. Уверенность в том, что, как бы мало мы ни имели, тепло домашнего очага и моя семья будут всегда.

Потому что это был твой дом.

Будто больше этого места для меня не существует.

Будто я никогда не смогу туда вернуться.

— Не тебе это решать, — шепчу я, но уже знаю, что он прав.

Я не смогу вернуться. Только не после сегодняшней ночи.

— Не мне, — соглашается он. — Но я поклялся защищать тебя.

Я отворачиваюсь, часто моргая.

— Ты говоришь мне это сейчас, — произношу я, — Потому что… что? Чувствуешь себя виноватым?

— Потому что, если мы хотим выжить, — говорит он, и слово выжить неуютно оседает в моей груди, — Нам нужно научиться доверять друг другу.

— Если бы я доверяла тебе, может, я рассказала бы тебе о плане Кирена. Может, ты бы действительно мне помог. — Я позволяю правде повиснуть в воздухе, и он не перебивает. — Кирен был бы все еще жив. Я бы хотела…

Я замолкаю, но это признание кровоточит между нами.

Я жду, что он станет спорить. Будет говорить мне, что это не моя вина. Убеждать меня, что я не могла знать, как херово все закончится. Что мир жесток и несправедлив.

Вместо этого он чуть улыбается, и скользящая в этой улыбке печаль сокрушает меня.

— Ты всегда будешь жалеть, что не поступила иначе, — тихо говорит он. — Я жалею.

Уверенность в его голосе пробирает меня до костей.

И впервые я вижу его настоящего. За властностью, за броней, за тщательно выверенной сдержанностью. Там есть что-то древнее. Шрам, который вскрывали слишком часто, чтобы он когда-нибудь мог зажить нормально.

— Сколько? — я едва заставляю себя спросить.

На его лбу пролегает морщина.

— Сколько чего?

Я делаю глубокий вдох и выдавливаю из себя вопрос:

— Сколько людей ты потерял, прежде чем перестал жалеть?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит сквозь меня, словно этот вопрос перенес его куда-то еще. В другую жизнь. В очаге мягко трескается полено, и он вздрагивает.

— Слишком многих.

Не самый исчерпывающий ответ. И не самый полный.

Зато честный.

Я медленно киваю.

— Если я тебя о чем-то спрошу, — говорю я, тщательно подбирая слова, — Ты скажешь мне правду?

Он склоняет голову и медлит секунду.

— Смотря какой вопрос.

— Ну естественно, — ворчу я.

У него на все есть свои условия.

— Один вопрос. — Он поднимает руку, прежде чем я успеваю его задать, и добавляет: — Выбирай с умом. Больше на сегодня никаких ответов.

Я не могу его винить. Теперь, когда адреналин окончательно выгорел, в висках пульсирует боль, а ноги ноют. Эта ночь и так забрала слишком многое. Усталость давит со всех сторон, но я обдумываю его слова.

— Почему ты пошел за мной?

Вопрос, который крутится у меня в голове с тех пор, как я увидела его на той поляне.

Он бросает взгляд в окно, словно ищет ответ там.

— Ты оставила записку, — произносит он спустя мгновение.

Опять за свое.

— Это…

— …не ответ, — заканчивает он за меня. Он склоняет голову, словно соглашаясь. — Потому что я знаю, каково это — убегать.

Мысль о том, что Инквизитор от чего-то бежит, настолько немыслима, что я почти смеюсь.

— Потому что, — добавляет он, понизив голос так, будто делится секретом, — Я знаю, какова цена побега.

Эта цена уже выжжена внутри меня.

Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, он выпрямляется.

— Тебе нужен отдых.

Время откровений подошло к концу.

Я откидываюсь на подушки; разочарование борется с облегчением. В конце концов побеждает усталость.

Я протягиваю ему книгу.

Но он ее не берет.

— Оставь себе, — говорит он. — Ты заслужила ответы, которые в ней скрыты.

Инквизитор поворачивается к двери и хочет приглушить свет.

— Подожди. — Слово срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. — Оставь свет. Я не хочу оставаться в темноте.

Он кивает, не оглядываясь на меня. Но его рука вцепляется в дверной косяк, костяшки пальцев белеют. Он переминается с ноги на ногу, и мне кажется, что он сейчас обернется. Но он этого не делает.

— Постарайся уснуть, — произносит он. — Твоим ранам нужно время, чтобы зажить.

После его ухода еще долго я пялюсь на закрытую дверь. Без него комната кажется слишком пустой, а сон слишком далеким.

Мой взгляд падает на книгу, лежащую возле моего бедра. Не знаю, хочу ли я получить спрятанные в ней ответы, но я не могу продолжать убегать. От правды. От самой себя.

От него.

Но когда я раскрываю ее, то обнаруживаю, что чернила выцвели от времени, а на всех полях теснятся плотные пометки. Но проблема не в этом. Я перелистываю страницу. Затем еще одну.

Вся книга написана на древнем языке.

Ну просто охеренно.

Вот они, ответы, которые я заслужила.

Прямо как его доверие.

Он не даст мне ни того, ни другого, пока я не докажу, чего стою.

Даже если я уже держу в руках его самую страшную тайну.

Это тяжелое понимание обрывает последнюю хрупкую нить, на которой я еще держалась. Слезы льются тяжело. Быстро. Они вырываются из меня так, словно мое горе просрочено, и они явились забрать те жалкие остатки меня, что еще сохранились. Я сворачиваюсь калачиком, позволяя книге упасть на пол. Я не в силах ее поднять. Не в силах встретиться с правдой, которую даже книга, похоже, твердо намерена мне показать.

Я позволила этому случиться.

Не только сегодня ночью.

В Уинтуре. Во дворце. Каждый раз, когда кто-то другой заслонял меня собой, потому что сама я не могла постоять за себя.

Кирен поплатился за это.

Как и Инквизитор.

Я больше этого не допущу.

Больше никто не прольет за меня кровь.

Слезы не останавливаются. Может быть, я этого и не хочу. Может быть, они ключ к моему воскрешению. Поэтому я отдаюсь им, пока не подкрадывается истощение, размывая ночь, делая её очертания мягче и утягивая меня в пространство между явью и снами. Я позволяю ему забрать меня. Но вопрос, который мне следовало задать Инквизитору, преследует меня и там.

Когда он нашел мою записку, зачем он заходил ко мне в спальню после полуночи?

ГЛАВА 23

Я выхожу из своей комнаты только для того, чтобы похоронить тело Кирена и начать Интерстис — традиционный период перед тем, как его душа окончательно обретет покой.

Но похороны — еще не окончательный уход. У меня ощущение, что я бреду в тумане. Чьи-то руки на моих плечах, чтобы я не упала. Ленора бормочет какие-то указания. Глухой стук гроба о плотную землю. Неправильность свежевырытой земли, которую заставили освободить место для чего-то, чему там не место. Для кого-то, кого там быть не должно.

А затем я снова прячусь в комнате. Возле окна.

Дожидаясь пения птицы, которое раздается только иногда, а потом на несколько дней исчезает. Все это время я молчу, потому что если закричу, то уже не остановлюсь никогда.

Я ковыряюсь в еде, которую Ленора трижды в день молча оставляет на подносе. И так продолжается до сегодняшнего полудня, спустя почти неделю мой желудок объявляет бунт и урчит так громко, что даже я сама не могу этого вынести. Но, когда я, наконец, заставляю себя выйти из комнаты, возле лестницы меня останавливает Талиесин, протягивая большую коробку.

— Это вещи Кирена, — говорит он, избегая смотреть мне в глаза. — Ты была указана, как ближайшая родственница.

Слова ближайшая родственница тяжелым грузом ложатся мне на плечи. Они звучат слишком официально. Слишком бесповоротно.

— Я могу с этим разобраться, если хочешь, — тихо предлагает Талиесин, когда я молчу. — Раздать его вещи. Сюда приходит полно новобранцев, у которых вообще ничего нет. Все в Беллаторуме знают, что означает стопка одежды, оставленная в Общем корпусе.

Потому что убирать за мертвыми — это просто образ жизни в Веннаро.

Внутри все обрывается от ужаса. Освободиться от мирских пожитков умершего — это обязанность живых во время Интерстиса.

— Я сама, — говорю я ему, крепче прижимая коробку к груди. Я еще не готова расстаться с последним, что от него осталось.

Талиесин кивает, словно понимает.

— Если передумаешь…

Я ухожу прежде, чем это предложение полностью слетает с его губ.

Я не решаюсь заглянуть внутрь, пока не оказываюсь в своей комнате. В коробке не так уж много вещей. Вещмешок Кирена, найденный в доках. Мой молча вернули мне в комнату несколько дней назад. Еще в коробке сложенная одежда и почти новые сапоги. Зачитанный до дыр экземпляр пиратских приключений, который он получил десять Двенадцатидневьев назад. Тот самый маленький амулет с вырезанным пегасом, местами стершимся до гладкой кости. Кожаный мешочек, который оказывается тяжелее, чем я ожидала, хотя я не утруждаю себя пересчетом монет. И два письма. Одно — мое. Сгибы бумаги стали мягкими и тонкими от прикосновений его рук. Теперь на нем темнеет пятно, там, где его кровь пропитала бумагу.

Второе — запечатано, еще больше крови забрызгало имя Исидоры и адрес на конверте. На нем нет марок, и это осознание отдается такой болью, что отбивает остатки аппетита.

Я ставлю коробку рядом с той, что прислала мне семья из Дамалиса. Может, эти вещи я тоже отдам.

Я пытаюсь игнорировать обе коробки, пытаюсь притворяться, что мое сердце не замирает каждый раз, когда я бросаю на них взгляд. Но их присутствие подобно притаившимся в тени монстрам. Я не могу делать вид, что их там нет. Через несколько дней я уже не могу на них смотреть. Они почти так же ужасны, как книга, которую дал мне Инквизитор, как ответы, запертые внутри нее.

Меня, блядь, достало ждать, пока кто-то другой даст мне ответы. Достало ждать, пока проявится моя магия. Достало сидеть и ждать, пока кто-нибудь еще не придет по мою душу до того, как это случится. Единственное, к чему привело это ожидание — мертвый лучший друг.

Я хватаю том в кожаном переплете, полная решимости найти ответы самой. Но я не иду искать Инквизитора. По мрачным коридорам я направляюсь в другую сторону, к библиотеке. У дверей меня встречает запах старого пергамента и угасающего древесного дыма от почти потухшего камина. Эдриан работает за одним из столов, его лицо наполовину скрыто в тени. В груди немного отпускает.

Поиск ответов — это явно дело всей его жизни. А мне бы не помешала парочка ответов.

Я хлопаю перед ним книгой сильнее, чем собиралась, и Эдриан резко вскидывает голову. Его взгляд сужается на названии.

— А я все гадал, куда она подевалась.

— Инквизитор дал ее мне. — Я придерживаюсь фактов, боясь, что если выдам что-то еще, например, упаси Звезды, свое мнение, то снова сломаюсь. — Он сказал, там есть ответы о потомках. О… нем.

Потому что именно это мне и нужно понять. Человека, который меня спас. Который поведал мне свой самый глубокий, самый темный секрет.

И который, по сути, с тех самых пор избегает меня.

Эдриан берет книгу, пролистывает ее и снова закрывает.

— Это не то, с чего бы я начал, если бы хотел понять, кто мы такие.

— Мы? — повторяю я, моргая, глядя на него в тусклом свете библиотеки. — Вы…

Он хмурится.

— Он тебе не рассказал. — В его голосе нет удивления.

Он засучивает рукав и показывает такие же странные отметины, какие скрывает на своем теле Инквизитор.

Эдриан тоже потомок.

Гнев затапливает вены.

— Нет, не рассказал.

Ну конечно, Инквизитор мне не рассказал. Потому что он всегда сам решает, с чем я могу справиться. Что я заслуживаю знать.

Насколько я, блядь, понимаю, все в этом доме, кроме меня, могут оказаться этими проклятыми Звездами бессмертными потомками. Я могла бы так никогда и не узнать об этом, пока Инквизитор…

Я закрываю глаза, пытаясь заблокировать воспоминание о том, как я держала его в своих руках. Разорванное горло и сплошной поток черной крови, растекающийся теплой лужей на моих коленях, пока шок пригвоздил меня к месту, давая прорасти всходам мучительного горя и вины. Как потом он вошел в мою спальню и вырвал их, как сорняки. Как будто так же легко можно вырвать саму смерть.

Но я все еще чувствую то, что он оставил тогда, после своего прихода, это въедается в меня все глубже и глубже. Я никогда от этого не избавлюсь, а Инквизитор просто двинулся дальше.

Он вернулся к жизни, как будто нихера не случилось.

Эдриан склоняет голову, словно видит, как закипает моя кровь.

— Будь с ним помягче, — тихо произносит он, хотя в библиотеке мы одни.

Я фыркаю.

— С какой стати?

Он поправляет очки.

— Потому что ты не понимаешь, чего от него требуешь.

Вот тебе и ответы.

Но достаточно одного взгляда на листы бумаги под его рукой, чтобы понять: Инквизитор не единственный, кто находит убежище в книгах. Листы испещрены убористым почерком и странными схемами, нити мыслей пересекаются и зацикливаются сами на себе, словно он пытается поймать ответ в ловушку, пока тот не ускользнул.

— Так вот почему ты здесь? — Я указываю на его записи. — Ты тоже ищешь ответы о потомках?

По ночам, когда мне не спится и я просыпаюсь от снов, где я все еще спотыкаюсь в том лесу, я обнаруживаю, что на меня пялятся стены спальни. И тогда я думаю об этом. Об Инквизиторе в том книжном магазинчике и о книге, которую он украл.

О том, что он на самом деле ищет.

— Разве не все мы этим занимаемся? — спрашивает Эдриан. — Пытаемся понять, для чего мы здесь?

— Этим занимается и Инквизитор? Пытается понять, кто он на самом деле такой? Поэтому он разыскивает эти древние тексты?

Я не могу объяснить, почему это так важно. Это скорее как зуд, до места которого никак не дотянуться, чтобы почесать.

Он не поднимает глаз.

— У него есть свои причины.

— И вы мне их не объясните.

Это не вопрос.

Но он смотрит на меня поверх очков.

— Нет.

Я вздыхаю и пододвигаю принесенную книгу ближе к нему.

— Вы хотя бы можете прочитать мне это?

— Нет.

Я пялюсь на него.

— Нет?

Он стучит по обложке.

— Учись.

Я свирепо смотрю на него.

— Я не знаю древнего языка, потому что я не… Сколько вам вообще лет?

— Примерно пятьсот тридцать четыре. Но, возможно, на пару лет я сбился со счета.

Этот ответ выбивает у меня воздух из легких, и мне требуется минута, чтобы перевести дух.

— Вы жили во время Последней Войны.

По его лицу пробегает тень.

— Да.

Пятьсот лет спустя, а это все еще преследует его. Это не сулит мне ничего хорошего в плане того, как дальше двигаться мне.

— И уже тогда вы были потомком?

Что-то неприятное закипает в груди. Любопытство меня до добра не доведет.

— Нет. — Он сдвигает свои записи в стопку. — Это случилось позже.

Я хочу понять. Мне нужно понять. Пока все это не смыло меня, как волной, так, что я не смогу найти дорогу назад. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

— Полагаю, поэтому вы и знаете древний язык.

— Пятьсот лет это вряд ли древность. — Кажется, он даже оскорбился от этой мысли, но, в конце концов, он тянется к книге. Прищурившись, он изучает страницы, а затем чертыхается. — В комплекте с бессмертием должно идти зрение получше.

— Я думала, она даст мне ответы о… обо всем этом. — Я неопределенно машу рукой в сторону груди, где под колючим поношенным свитером спрятана моя метка ворона. Между простым совпадением и ситуацией, когда Звезды бьют тебя по лицу, чтобы заставить обратить внимание, есть разница. Не может быть такого, чтобы только по простой случайности я оказалась здесь — с Инквизитором, с этой тайной, с этой меткой.

— Я могу научить тебя ее читать. — Он откладывает книгу и вздыхает. — Всегда лучше уметь находить ответы самостоятельно. Но в этом тексте нет тех ответов, которые ты ищешь.

Он встает и направляется к стеллажам, чтобы убрать книгу на место, словно вопрос уже решен.

Я сжимаю кулаки. Меня тошнит от того, что правду мне выдают дозированно, будто я могу подавиться, если проглочу ее слишком быстро.

— Я просто хочу знать, почему Звезды выбрали тебя и Инквизитора.

А не Кирена.

— Все непросто, — отзывается он, роясь на полке. Найдя то, что искал, он выдергивает книгу. — Звезды не объясняют свой выбор. Ты это знаешь. Для тебя они выбрали другой орден.

— Лучше бы они этого не делали.

Он возвращается и бросает на стол другую книгу.

— Это не имеет значения. Решать, что с этим делать, все равно придется тебе.

— Я что, должна переписать свою судьбу? — этим здесь и занимается Эдриан? Прячется среди старых книг, надеясь наткнуться на инструкцию, как вернуть себе прежнюю жизнь? — Мне, что, притвориться, что они меня не пометили? Притвориться… — мой голос срывается. — …что эта метка его не убила.

— Нет, — ровно отвечает он, — Ты должна решить, кем ты хочешь быть.

Я смотрю на обложку, на пегаса, нарисованного на ней. И отодвигаю ее от себя.

— Я больше не та девушка.

Эдриан кивает на книгу.

— Но ты жива.

— Я не Икарос. — Я сглатываю. — Это не мое право по рождению.

Спасибо Звездам за это.

— Значит, ты Равенелл, и по этому праву тебе принадлежит вся магия. — Он пододвигает книгу ко мне. — И что ты собираешься с этим делать?

— Заведу ферму? — равнодушно отвечаю я.

— Решать тебе. — Он протирает очки и опускается на стул, уже возвращаясь к своим записям и загадкам, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я хочу магию моей семьи. Магию, которая помогает всему расти. А не ту силу, которую сулит мне моя метка. Я хочу знать, почему Звезды выбрали для этого именно меня.

Он ищет ответы пятьсот лет. Какие шансы найти их у меня?

— Сад выглядит отвратительно, — произносит он, не отрывая взгляда от бумаг. — Начни с него.

Я хмуро смотрю на него, но беру его дурацкую книгу.

Дойдя до главного холла, я не поворачиваю к лестнице. Я иду дальше, через задний коридор к кухне. Миную главный зал, где в массивном очаге потрескивает огонь. Игнорирую пустое пианино в гостиной. Я не останавливаюсь, пока не выхожу за парадную дверь, не утруждая себя раздумьями о том, куда иду. Ноги сами несут меня туда, куда до сих пор не осмеливались забрести мои разум и сердце.

И на этот раз, добравшись до сада, я рассматриваю его. Действительно рассматриваю.

Лианы вцепились друг в друга в безумном клубке, переплетаясь и душа друг друга, как враги. Повсюду кучи листьев, они такие разные по размеру, что их явно сгреб, а потом оставил гнить, сильный океанский ветер, Звезды знают, как давно. Медленно поглощаемый мхом фонтан все так же полон стоячей солоноватой воды. По краям сада торчат мертвые деревья. Их покореженные ветви тянутся к небу, все еще дожидаясь того, кто так и не вернулся.

Ну и пиздец.

Над головой проносится осцен, он приземляется на узловатые ветви мертвого дерева.

Я бросаю на него взгляд.

— Не знаю, смогу ли я это исправить.

Я снова разговариваю с птицей.

Он склоняет свою эбеново-черную голову и кивает клювом, словно сочувствуя мне.

Но я направляюсь к небольшому сарайчику в самом дальнем углу. Он в таком же плачевном состоянии, как и весь остальной сад. Я пытаюсь его открыть, но дверные петли намертво заржавели, так что мне приходится выбивать дверь плечом. Внутри нет почти ничего, кроме старых цветочных луковиц в потертой корзине да парочки ручных садовых инструментов, таких же ржавых, как и петли.

Да ну нахер. Даже Икарос не смог бы работать с этим. Я делаю несколько шагов обратно в сад, когда осцен хрипло каркает мне вслед.

Как будто знает, что я сдаюсь.

— И что прикажешь мне делать? — огрызаюсь я, но не продолжаю свой путь к дому.

Мне нужно чем-то заняться, пока моя собственная комната не превратилась из спальни в клетку.

Раскрыв книгу, я бегло просматриваю объяснения и схемы в поисках того, что поможет мне расчистить старые заросли. Но затем я нахожу нужный узор. Тот, что вспахивает и обогащает почву. Но я понятия не имею, как его применить. Этим занимался отец. Потом Бродерик. Линии должны быть начертаны в правильном порядке, пересекаясь и сходясь в нужной последовательности, иначе есть большой риск устроить катастрофу. В прошлом году мой брат пропустил всего один шаг и спалил целое поле кукурузы. Огонь удалось остановить, но земля там до сих пор непригодна. Не то чтобы кто-то вообще заметил, если бы я спалила этот сад дотла. Разве что блудная королевская птица.

А значит, придется вернуться к единственному проверенному методу: мои собственные гребаные руки.

Самое сложное — выбрать, с чего начать. С мертвых деревьев и лиан, расползающихся по любой поверхности, или со скелетов старых розовых кустов? Все это должно исчезнуть, чтобы освободить место для новой жизни.

Опустившись на колени, я вонзаю пальцы в пропитанную дождем землю. Когда прохладная грязь обволакивает руки, напряжение в груди немного отпускает. Даже без инструментов, перчаток или книги с бесполезными схемами мои руки помнят эту работу благодаря годам, которые я провела бок о бок с Киреном, выполняя ее. Я вспоминаю, как мы болтали обо всем и ни о чем, передавая друг другу инструменты.

Это воспоминание грозит поглотить меня, поэтому я сосредотачиваюсь на том, что передо мной, пытаясь забыть о том, что потеряно навсегда.

Некоторые участки даются легко, почва отдает сорняки так, словно благодарна за внимание. Но затем я добираюсь до ебучих лиан. Может, когда-то они и плодоносили, но сейчас превратились в колючие заросли.

Их корни уходят глубоко. У них было слишком много времени, чтобы вцепиться в землю мертвой хваткой. Я выдираю их с корнем, шипы впиваются в кожу. Пока я борюсь с ними, мои руки и одежда покрываются грязью, а жжение в ладонях перерастает в саднящую пульсацию. Колючки наказывают меня за то, что я выселяю их.

Но таков цикл жизни. Так устроен мир. Как и те вещи, что лежат в коробке в моей комнате.

Кто-то резко свистит у меня за спиной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

— Черт возьми, что эти сорняки тебе сделали? — спрашивает Талиесин, подходя, чтобы понаблюдать за моей работой.

— Осмелились существовать, — кряхчу я, выдергивая очередной сорняк. Грязь летит мне на колени. Я стряхиваю ее и продолжаю.

Талиесин бормочет что-то еще, прежде чем уйти, но я его не слышу.

Потому что шум в голове исчез. Я продолжаю работать, пока руки не сводит судорога, а плечи не начинают гореть огнем, пока солнце не скрывается за горизонтом, а луна не погружает все в тени. И когда я плетусь в дом: с грязью под ногтями, с кровью вперемешку с грязью на изодранных ладонях, злая и снова живая. Лишь тогда наконец-то я чувствую, что нашла место, которое когда-нибудь смогу назвать домом.

Мне просто нужно за него побороться.

К концу следующего дня ничего еще не исправлено, но я разделила задачи, разбив сад на зоны, которые могу приводить в порядок по очереди. Первая уже почти расчищена.

Как и моя голова.

Как будто каждый сорняк, вырванный из земли, освобождает место для новых вопросов, планов и мыслей, но все возвращается к одной и той же проблеме.

Инквизитор избегает меня.

Я ищу его и нахожу скрывающимся в своем кабинете.

— Что? — бурчит он, не удостаивая меня взглядом, не отрываясь от очередного кризиса, который он сегодня ставит выше общения с живыми людьми.

— Я хочу тренироваться. — Слова вылетают на одном дыхании.

Я не могу позволить себе передумать. Не после того, что случилось в лесу. Не после…

Его плечи напрягаются, он медлит, прежде чем наконец поднять глаза. Но он просто смотрит на меня. Изучает меня так, словно я тоже какой-то ебаный пиздец, и он не знает, с чего начать.

— Это была твоя идея. — Может, ему нужно напоминание, или, может быть, он хочет увидеть, что я, наконец, готова сдаться и сделать все, как он хочет.

Его взгляд скользит к моим рукам и фокусируется на коже, виднеющейся из-под закатанных рукавов рубашки.

— Нет, — коротко бросает он и возвращается к своим бумагам.

Мой мозг спотыкается об это одно-единственное слово, и мне приходится потрясти головой, чтобы перезагрузиться.

— В смысле? Почему нет?

— Твои ожоги еще не до конца зажили. — Он откидывается в кресле и скрещивает руки на груди, челюсть сжата, идеальные губы готовы нанести следующий удар.

Ублюдок.

Я упираюсь руками в его стол и свирепо смотрю в ответ.

— Я в порядке.

Я пользуюсь мазью. Мне больше даже не нужны повязки. Да, кожа все еще тонкая и розовая, и осталось несколько волдырей, но нет ничего такого, что мешало бы мне поднять меч.

— Они не в порядке. — Он кивает на мои руки, затем возвращается к работе. — И я не вложу клинок в твои руки, пока они не заживут.

К щекам приливает жар.

— Ты сказал мне заслужить ответы, — говорю я. — И как мне это сделать, если ты даже не смотришь на меня дольше минуты?

Инквизитор поднимает голову и нарочито внимательно рассматривает меня. Его лицо — маска того самого раздражающего самообладания. Но когда его взгляд доходит до моих рук, он прищуривает глаза и хмурится.

Я опускаю взгляд на кровавые порезы и царапины, покрывающие тыльную сторону ладоней, на грязь, въевшуюся между пальцами. Немного грязи упало и на его Очень Важный Стол. Я отстраняюсь и прячу руки за спиной, но не извиняюсь.

Некоторое время он молчит, а когда, наконец, заговаривает, в его словах проскальзывает тихое рычание:

— Что ты с собой сделала?

— Я просто копала себе могилу, — бормочу я, и тут же жалею об этом, когда на его лбу появляется складка. — Семь кругов ада, я была в саду. Это что, запрещено? Неужели он наконец-то превратился в ту кучу дерьма, которую ты себе и представлял?

— В саду? — переспрашивает он, словно ослышался. Как будто это занятие ему в диковинку. Учитывая, в каком состоянии сад находится, возможно, так оно и есть.

Я закатываю глаза и киваю.

Между его бровями пролегает слабая морщинка.

— И почему ты не используешь перчатки?

— Не смогла найти.

Не то чтобы я сильно старалась. Но его внимание задерживается на моих руках, все еще спрятанных за спиной, дольше положенного, и я вздыхаю.

— Это просто грязь. Я отмою их, а пока ничего трогать не стану.

Наконец, он поднимает глаза на меня.

— Спросишь еще раз, когда будешь целой и невредимой.

Я давлю в себе крик и даже подумываю его придушить, но потом резко разворачиваюсь и ухожу. Потому что удушение не принесет мне никакой пользы. Инквизитор всегда будет где-то поблизости, чтобы превращать мою жизнь в ад… даже если я его прикончу.

Но на следующее утро у подножия фонтана меня ждет чистый набор инструментов, а рядом — несколько пар аккуратно сложенных перчаток, сшитых из разных материалов.

Я стою там дольше, чем собиралась. В горле встает ком. Затем я сглатываю, натягиваю одну пару и принимаюсь за работу. Но я прислушиваюсь к шагам, и часть меня боится, что он вернется в сад.

А другая часть надеется, что так оно и будет.

ГЛАВА 24

Зимний дождь в Веннаро показывает свои зубы. Он злобно впивается мне в щеки, его холодные капли стекают по шее сзади и пропитывают воротник толстого свитера. Он не прекращался все те три дня, что я возилась в саду. Неудивительно, что все забили на уход за ним.

Но после нескольких дней добросовестного труда заросли в самой восточной части сада почти исчезли. Там снова стала видна земля. Темная почва теперь готова к посадке луковиц, кустов и всего остального, у чего есть хоть какой-то шанс выжить, если земля промерзнет. Трудно сказать, принесет ли зима сильные холода, или просто продолжит плеваться в нас дождем. К полному раздражению осцена, мертвое дерево на краю сада теперь превратилось в пень.

В знак протеста моя тень повадилась сидеть в ветвях соседнего дерева и наблюдать за мной. На этом дереве тоже видны следы той же гнили, что убила то, другое. Но в книге Икароса я ни хрена не нашла о том, что могло бы его спасти. Впрочем, я не поняла и половины из того, что прочитала. К тому же, до сих пор я не почувствовала ни малейшего проблеска магии, пробуждающейся в моей крови.

Пока я тащу лопату к пню, прямо у меня над головой пикирует осцен, а затем приземляется на соседнее дерево с жалобным карканьем.

— Я посажу новое, — обещаю я, вгоняя лопату под почти сгнивший корень.

Я наваливаюсь на черенок всем весом, и корень неохотно поддается. Мокрая земля с чавканьем засасывает лезвие. Налегая на лопату, я давлю сильнее, пока плечо не пронзает боль, а поясница не начинает ныть. Пока не начинает болеть все тело.

Но эта боль кажется меньшим злом, чем мысли, так что я продолжаю.

Корень с треском лопается, и я отшатываюсь на шаг назад. Дыхание на холоде клубится паром, и я опираюсь на лопату, чтобы отдышаться. Осцен надо мной топорщит перья, словно давая понять, что он думает о продолжении этого занятия.

— Я постараюсь спасти то дерево, — я киваю на дерево, на котором он сидит.

Его клюв открывается, издавая такое пронзительное карканье, что у меня сводит челюсти. Затем он скачет по ветке, подбираясь ближе, чтобы руководить работой, словно он здесь хозяин.

Веду переговоры с птицей. Вот до чего я докатилась, но это лучше, чем сидеть в своей комнате в ожидании следующего раза, когда меня наебут Звезды. Или тащить вещи Кирена в Беллаторум. Заставлять себя отдавать их незнакомым людям. Лучше, чем отпускать те его частички, которые я еще могу удержать в руках. И раз уж Инквизитор отказывается меня тренировать…

Хотя мои ожоги почти зажили и остались лишь крошечные волдыри.

Чтоб его пустота поглотила.

Я заношу лопату, представляя, что следующий корень — это его прекрасное лицо, когда на меня падает тень.

— Вы так и не пришли ни на один урок, — говорит Эдриан.

— Не уверена… — Кряхчу я, вонзая лезвие в разбухший корень. — … почему вас это удивляет. — Эта ебаная штуковина никак не поддается. — Тяжело дыша, я отступаю на шаг и бросаю на мужчину взгляд. — Честно говоря, я не уверена, что хочу знать ответы.

Что толку? Потомки будут жить. А такие, как я, такие, как Кирен — нет. Это лишь очередное доказательство того, что жизнь несправедлива. Что Звезды выбирают любимчиков, а на остальных кладут хер. Не то чтобы мне нужны были дополнительные доказательства этого.

— Я так и подумал, когда вы оставили книгу. — Он прячет руки в рукава мантии, озираясь с недовольной лицом, как будто только сейчас понял, что на дворе уже почти двенадцатый месяц и ему стоило бы надеть теплый плащ.

— Дайте угадаю, вы притащились сюда только ради того, чтобы дать мне пару уроков древнего языка? — От него вполне можно было такого ожидать.

— Я пришел убедиться, что вы живы.

Грудь сжимается, но я игнорирую это.

— Возможно, вы единственный человек, которого это волнует.

— Вас искали. Ленора проверяла в библиотеке, — говорит он мне.

Я закатываю глаза так сильно, что становится почти больно.

— Я все это время была здесь. Видимо, она не очень-то старалась.

— Она сказала, что вы не спускаетесь есть со всеми за общим столом.

Я возвращаюсь к корню.

— Я была занята. И уверена, у всех вас есть дела поважнее, чем нянчиться со мной. — Я снова кряхчу, мысленно умоляя осцена спикировать вниз и прогнать его. Эдриан кажется мне суеверным типом, но птица, наконец, притихла, словно соглашаясь с причиной его визита.

Предатель.

— Она беспокоится, — говорит Эдриан.

Сейчас он звучит точь-в-точь, как Инквизитор.

— Я в порядке.

Я не отрываю взгляда от земли, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Но лопата соскальзывает, цепляясь за корень, и я лечу вперед, едва успев выставить руки, чтобы не впечататься лицом в грязь.

— Это заметно, — безразлично замечает он.

— Я думала, вы хотели от меня именно этого.

Я бросаю проклятый Звездами пень, и возвращаюсь к другому своему проекту: неглубокой траншее, выкопанной для луковиц, которые я нашла в сарае. Им нужна холодная зимняя земля, чтобы пустить корни, прежде чем они смогут зацвести весной. Если от них вообще будет какой-то толк.

Как только я меняю направление, осцен опускается на пень, всем своим видом показывая, что собирается там поселиться, чтобы я не смогла продолжать его рубить.

— Да подавись ты этой хреновиной! — ору я на него.

Я опускаюсь на колени и тянусь к корзине с луковицами.

Но Эдриан поворачивается к птице и замирает.

— Всемогущая Пустота, неужели это…

Я чуть поворачиваюсь, наблюдая, как он ее изучает.

— Это просто птица.

— Я не видел их целую вечность.

— Птиц? — я качаю головой и бросаю еще одну луковицу в траншею. — Вам надо бы почаще выходить на улицу.

Но он не слушает. Капли дождя собираются на перьях птицы, но она не улетает со своего поста, оставаясь абсолютно невозмутимой, пока Эдриан подходит ближе, не сводя с осцена глаз, словно увидел привидение.

— Со времен войны, — продолжает он, скорее обращаясь к самому себе.

По спине пробегает дрожь, и я выпрямляюсь, стряхивая грязь с перчаток на землю. Больше пятисот лет. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Но это все равно, что иметь под рукой живой учебник истории, и я не могу удержаться.

— На них охотились уже тогда?

Люди всегда были такими суеверными?

Он молчит так долго, что я начинаю жалеть о своем вопросе.

— Нет, пока не пал орден Равенелла, — наконец произносит он.

Я сглатываю. Это неудивительно, но почему-то все равно грустно.

— Я никогда этого не понимала, — признаюсь я. — Мы ведь все еще используем ноктиметрию.

Эдриан пожимает плечами.

— Люди всегда выбирают из истории те куски, которые им выгодны, и пытаются переписать все остальное.

— И поэтому они обвинили во всем птиц?

Я смотрю в проницательные, умные глаза осцена. Это просто животное. Но я слишком хорошо знаю, как легко страх превращает простую истину в угрозу.

— Это же глупо.

Эдриан меня не поправляет. Он делает еще шаг к пню, и я съеживаюсь, ожидая, что птица испугается и улетит.

Но она сидит на месте.

— Орден Равенелла никогда не был хорошим или плохим. Люди забыли об этом, — тихо говорит он. — Власть ненавидит то, что не может контролировать. Другие покровители видели в ордене Равенелла угрозу своей собственной магии, поэтому позволили всем поверить в худшее. Вот почему даже сейчас некоторые из них хотят твоей смерти.

Прямо как у осценов.

Неприятное покалывание ползет по коже.

— А где были вы во время войны? — спрашиваю я.

Я вообще хочу это знать?

Его взгляд не отрывается от осцена.

— Пытался ее остановить.

Не совсем тот ответ, которого я ожидала, но с ним всегда так. Со всеми людьми, которых Инквизитор собрал в этом доме. Только Ленора — та, кем кажется. А значит, в любую минуту я могу узнать, что на самом деле она наемная убийца.

— Полагаю, вам это удалось.

Пятьсот лет мира без малейшего намека на угрозу, пока я не уронила каплю своей крови в дурацкий колодец и не пустила все по пизде.

Но он качает головой.

— Я потерпел неудачу.

Я открываю рот, чтобы спросить, что это, блядь, значит, но не успеваю. Эдриан опускается на корточки, уставившись прямо на осцена. У меня перехватывает дыхание, когда птица смотрит на него в ответ. Она не двигается. Не хлопает крыльями. Просто склоняет голову и не уступает позиций.

— Я был там, когда пал орден Равенелла, — бормочет он.

Я опускаюсь на корточки, не смея его перебивать.

— Я пытался до них добраться. — Его слова звучат так отстраненно, что почти отдаются эхом, словно он снова перенесся туда. — Но не смог.

Осцен скачет вперед и издает тихое щелканье, и я понимаю, что затаила дыхание. Эдриан протягивает руку, птица легонько щиплет его за палец и взлетает, растворяясь в низкой пелене облаков над нами.

Эдриан выходит из оцепенения и поворачивается ко мне, но в его карих глазах остается что-то обнаженно-болезненное.

— Иногда мне кажется, что я вернулся к жизни в качестве наказания.

— Вы правда в это верите? — Но кто я такая, чтобы его судить. Если бы не я, Кирен сейчас был бы здесь.

Его губы кривятся во что-то, не очень похожее на улыбку.

— После такого начнешь верить во что угодно. — Он поднимает глаза к небу, как будто надеясь еще раз увидеть осцена, парящего среди туч. — Особенно когда ты прыгаешь со скалы, а Звезды возвращают тебя прямо в твое тело.

Это признание выбивает все мысли из моей головы. Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать, но не могу даже открыть рот. Я видела, как такой призрак терзает Инквизитора, а теперь он заметен и во взгляде Эдриана. Как будто на их шеях все еще висит тяжесть их смертей, как невидимые цепи.

Эдриан потирает челюсть рукой.

— Можешь ничего не говорить. Это было очень давно. — Он делает паузу, продолжая вглядываться в облака. — Давай. Спрашивай.

Я делаю такой глубокий вдох, что становится больно, и выдавливаю из себя вопрос:

— Было страшно? Когда вы… вернулись?

Было ли страшно Инквизитору? В ту ночь его руки были такими уверенными, но каково ему было в самый первый раз…

Эдриан наконец смотрит на меня.

— Я боялся того, кем я мог стать.

— Почему? Что вы знали о потомках до этого? — спрашиваю я.

Он переминается с ноги на ногу и расправляет широкие плечи, позволяя мне разглядеть в нем того воина, которым, скорее всего, он был тогда.

— Я пережил Последнюю Войну, — говорит он. — И был ребенком во время той, что ей предшествовала. Но я знал, на что способны потомки.

Я моргаю и поднимаюсь на ноги.

— И на что же они способны?

— Потомки начали циклы войн, сражаясь за право занять Вечный Трон. — Он усаживается на брошенный пень. — Смертные просто путались под ногами.

Мои брови ползут вверх. Ничего из этого не имеет смысла.

— На Вечном Троне сидит король. Ну, или сидел.

До своей смерти. А затем меня осеняет:

— Погодите. Король тоже был потомком?

В груди начинает зарождаться слабая надежда. Если король все еще жив, может, я смогу вернуться домой. Может, все это наконец закончится.

— Я постоянно забываю, как мало люди сегодня знают о собственной истории. — Эдриан качает головой. — И нет, король не был потомком.

Не был. Трепет затихает. Он действительно мертв.

— Тогда почему вы не сражаетесь за трон прямо сейчас? — спрашиваю я.

— Потому что цикл еще не начался. Пока, — добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Я прикусываю губу и опираюсь на лопату.

— Звучит зловеще.

— В самом начале Звезды создали Вечный Трон, выбрав некоторых из нас и сделав нас потомками, чтобы мы правили с Вечного Трона. Но в каждом цикле внутри каждого из нас пробуждается ярость, и мы вынуждены сражаться. Чтобы доказать, кто из нас достоин занять этот трон.

— Но почему? — прежде чем он успевает ответить, во мне возникает вопрос поважнее. — И как?

— Каждый из потомков наделен уникальным правом по рождению. — Он постукивает по одному из узоров на своей руке. — Большинство из них сильнее любой магии, которую сейчас контролируют линии покровителей орденов. В древних хрониках приводятся разные причины, почему это так.

Те самые хроники, которые теперь под запретом.

— И что это за причины?

Он поднимает глаза, глядя на осцена, кружащего над нашими головами.

— Одни говорят, что наши души связаны с рождением новых звезд. Другие — что мы сами звезды, упавшие на землю. В любом случае, мы воскресаем и в наших венах уже течет магия.

— Значит, это не ноктиметрия… — Мой голос звучит слишком шокировано.

— Нет. — Он переводит взгляд на меня. — Ноктиметрия появилась позже. Равенелл создал ее, изучая нас.

— «Нас» — вы имеете в виду потомков?

— Да. — Он кивает, и у меня во рту пересыхает.

— Эти метки, — выдыхаю я, стремясь понять все то, что он мне рассказывает, чтобы, наконец, вставить еще один кусочек этого пазла на нужное место.

Эдриан поднимает руку и засучивает влажную ткань рукава, чтобы показать мне слабо мерцающие линии, похожие на замысловатые полупрозрачные вены, вытравленные на его коже. Но, если руки Инквизитора покрыты серебристыми узорами почти полностью, то у Эдриана есть лишь небольшое скопление линий на одной стороне предплечья. — Наши силы.

— И что они делают? — спрашиваю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть получше.

Он поднимает палец, встает и подходит к дереву, пораженному гнилью. Потом кладет ладони на мертвую кору, и метки на его предплечье начинают светиться. Сначала слабо, потом все ярче, превращаясь в мягкую пульсацию, которая расходится по всему узору на его коже.

Земля содрогается. Я напрягаю ноги, готовясь к толчку. Память подкидывает мне воспоминание о том, когда в последний раз мир трясся подо мной. Но через несколько секунд все заканчивается, а затем…

На ветвях дерева набухают почки, из них разворачиваются крошечные листочки, похожие на дрожащие крылышки. Черная плесень исчезает со ствола. На дворе глухая зима, а оно цветет, как весной, чуть позже на ветвях появляются роскошные осенние листья.

— Как? — шепчу я.

Он смотрит на свои руки.

— Это целительная сила.

Что-то в его голосе превращает эти слова в издевку над самим собой. Словно он не может этого понять и никогда не поймет.

— А что еще вы умеете? — спрашиваю я.

Эта магия совсем не похожа на то право по рождению, которое Инициация пробуждает в аристократах из линий покровителей. К тому же, нам еще приходится годами изучать ту силу, которой нас наделяют Звезды, заучивать узоры, которые смогли обуздать орден Равенелла. Узоры, которые намного проще пустить по пизде, чем довести до совершенства.

Но это… То, к чему есть доступ у Эдриана…

Он опускает руку, и светящиеся узоры тускнеют.

— Я не знаю всего, на что способен, не знаю природу каждой силы, которую забрал у других, — говорит он. — Неподходящая сила может стать ядом.

— Подождите, — медленно произношу я. — Вы забираете силу?

— Когда мы возвращаемся к жизни в первый раз, у нас есть только одна сила — наше право по рождению. — Он делает паузу, как будто уверен, что мне нужно время, чтобы осознать разницу между магией, которую Звезды даруют покровителям, и той, которой они наделяют потомков. — Когда мы убиваем другого потомка, — он обводит пальцем изящное сплетение дуг и линий на своем предплечье, — мы забираем их силу в виде рудиментов⁸. Некоторые силы совпадают с нашим правом по рождению. Некоторые — нет. Если рудименты не совпадают, то нашему телу требуется больше времени на то, чтобы усвоить их, и только потом мы можем использовать их магию. Иногда на это уходят годы.

Мой мозг цепляется за слово «годы» и отказывается его отпускать. Неудивительно, что они живут вечно. Я вспоминаю руки Инквизитора. Инквизитор вечно прячет свои шрамы под перчатками. Он всегда следит за тем, чтобы рукава не задирались. Он всегда носит эту униформу с высоким воротником. Вот что он скрывает.

Власть. Силу.

Я даже не могу себе представить, сколько ее у него.

— Вот почему Инквизитор прячет свои метки, — говорю я. — Они бы выдали, кто он такой.

— Потомки обычно скрывают их, — мрачно объясняет он. — Это отображение наших способностей.

Теперь я понимаю, зачем их прятать, но…

— Разве это не должно было отпугивать других потомков в те времена? — спрашиваю я. — Зачем их прятать?

Но он лишь смеется, и в этом сухом звуке нет ни капли веселья.

— Никогда не открывай свои карты другим игрокам.

Мой пульс под ребрами запинается, как тихое предупреждение.

— А как именно потомок побеждает и забирает рудименты другого?

— Убивая его. — Он даже не моргает, глядя на меня.

— Но вы же бессмертны.

— Всему когда-то приходит конец, — говорит он, глядя куда-то вдаль, словно выискивая там свой собственный. — Таков естественный порядок вещей.

Но мой разум снова отбрасывает меня в тот лес. Воспоминание настолько свежо, что я чувствую в легких дым. Чувствую тяжесть тела Инквизитора, рухнувшего мне на руки, его теплую кровь на своих ладонях.

А потом он вошел в мою комнату и вдребезги разбил весь мой мир. В этом не было ничего естественного.

— Но потомки не могут умереть, — тихо говорю я.

Я все еще не определилась, как к этому относиться.

— Еще как могут, — поправляет он меня. — Если вырезать сердце потомка в бою, то можно не только покончить с его бессмертием, но и забрать все его силы. Все до единой, включая те рудименты, которые он уже забрал у других.

Я пялюсь на него, пока в голове все встает на свои места. Отметины на его коже… и на коже Инквизитора. Холодок ползет по моей шее. Инквизитор убивал других бессмертных. Он Собиратель сердец. Все они. Вот в чем он не признался мне в ту ночь. А я так и не решилась спросить.

Я фокусирую взгляд на тонких линиях на руках Эдриана.

— Вы тоже убивали других потомков.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Да, — отвечает он. — Но это было давно. Сейчас я с этим смирился.

Не знаю, как на это реагировать. Мир с самим собой, как осознанное решение. Не отпущение грехов.

Описав круг, осцен приземляется на фонтан, пару раз щелкнув клювом.

Я качаю головой.

— Почему я об этом не знала?

— Если королевская монархия заподозрит, что ты потомок, тебя казнят.

Вот почему Инквизитор вечно прячется за перчатками и униформой.

— Корона знает?

Он кивает, поджав губы.

— Кроме короны, знают покровители всех орденов. Весперы. Рыцари, которым поручено выслеживать тех, о ком ходят слухи, будто они потомки…

То есть, знают буквально все, кроме меня.

— Но если бессмертные все еще существуют, — медленно произношу я, словно пытаясь нащупать ответ до того, как закончу вопрос, — Почему цикл все-таки прервался?

— Никто не знает. Последний цикл был пятьсот лет назад. — Его взгляд скользит к вырытой мной траншее. — Перед Последней Войной, когда потомков еще было достаточно много, начался цикл. Потом был знак — предзнаменование, и тогда началась одержимость.

Предвестник. От этого слова у меня в груди такое ощущение, как будто с грохотом захлопывается дверь тюремной камеры. Вот почему Инквизитор привез меня сюда. Потому что, если я и есть Предвестник…

— А что значит одержимость? — выпаливаю я вопрос.

— Это жажда стать последним потомком и занять трон. Любой ценой. Даже ценой войны.

Я сглатываю.

— Последним потомком? Но это значит…

Инквизитор и Эдриан встанут друг против друга. Он кивает, словно видя, что до меня, наконец, дошло.

— Если цикл начнется, — тихо спрашиваю я, — Вы будете с ним сражаться?

Эдриан закрывает глаза и тяжело вздыхает.

— Я верю, что мы сможем этому противостоять. Но большинство не может.

Как благородно. И так, блядь, наивно.

— Но вы все еще ищете способ остановить этот цикл.

Когда он открывает глаза, на меня смотрит нечто опустошенное.

— Я должен верить, что смогу.

— А если кто-нибудь нападет на вас? — спрашиваю я. Если цикл начнется, если я Предвестник…

— Я буду защищаться. Но сначала попытаюсь воззвать к голосу разума.

Здравый смысл и меч редко совместимы, если судить по моему скудному опыту попыток их скомбинировать. Но, думаю, это отвечает на другой вопрос.

— Это и произошло, когда вы встретили Инквизитора?

Уголки губ Эдриана приподнимаются, словно от нахлынувших воспоминаний, но он качает головой.

— Эту историю должен рассказать он сам.

Тяжесть нашего разговора давит на меня. На мои плечи словно обрушивается целый мир. Вот почему Эдриан безвылазно сидит в библиотеке, а книги заменили ему друзей. Вот почему Инквизитор вытащил меня из Уинтура до того, как до меня добрались наемные убийцы. Вот почему он привез меня в единственное место, где они меня не достанут. Потому что, возможно, я еще не Предвестник. Он сказал об этом в зале совета.

Что, если настоящий Предвестник — моя смерть? Холодный ком падает в желудок. Неужели именно поэтому Инквизитор так меня опекает?

Эдриан одергивает свой рукав, и мой взгляд цепляется за краешек выглядывающей метки рудимента. Какая сила течет в этой тонкой магической вене? Какая магия стоит того, чтобы вырвать чужое сердце и забрать ее себе?

— А как считаете вы? Я Предвестник? Я, правда, принесу войну? — я прикусываю губу, уже заранее пугаясь его ответа.

Эдриан наклоняется и достает луковицу из корзины, стоящей между нами.

— Некоторые вещи появляются на свет только в свое время. — Он опускается на колени на мокрую траву, кладет луковицу в траншею, присыпает землей и утрамбовывает почву ладонями. — Всему свое время.

Горло перехватывает.

— То есть мы должны просто сидеть и ждать?

— Нет, — отвечает Эдриан, наблюдая за тем, как осцен приземляется на недавно исцеленное дерево. — Мы должны готовиться.

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

— Может, перейдем сразу к убийствам? — говорю я, еще сильнее хмурясь.

Слухи о том, что случилось с теми людьми на поляне, должно быть, уже разлетелись. Не то чтобы я об этом жалела. Но, вероятно, половина Волчьей Крепости хочет моей смерти. Так что умение обращаться с мечом в списке тренировок явно должно подняться в самый верх.

Но Инквизитор уже шагает к внутреннему двору, и я вынуждена бежать за ним, чтобы поспевать за его широким шагом. Он останавливается на участке, частично укрытом от ветра подпорной стеной астролатории, и снимает свой китель. Несмотря на погоду, его туника без рукавов, поэтому я могу видеть его мускулистые бицепсы вместе с метками его силы — рудиментами. Доказательствами того, что он убил других потомков. И, судя по их количеству, убил их дохрена. Серебристые линии тянутся по всей длине его левой руки, сплетаясь в жестокий, но, по-своему, красивый узор, спускающийся до самых пальцев. Ими покрыта половина правой руки, от кисти и чуть выше локтя.

— А ты…

Я успеваю произнести лишь пару слов, прежде чем он обрывает меня.

— Больше никаких ответов, которых ты не заслужила.

Эти слова падают к моим ногам, как красная тряпка.

Инквизитор думает, что знает, как я упряма. Но сейчас он, блядь, откроет для себя новое определение этого слова. Решимость в моей груди твердеет, как сталь.

Но тут он кивает в мою сторону.

— Наверное, тебе захочется снять верхнюю одежду.

— Чего? — я вскидываю брови от удивления.

Я оглядываюсь по сторонам, словно мне прилетело по голове и как будто мы больше не стоим на склоне горы в начале зимы. Но нет. Мы все еще здесь.

— Тут же гребаный дубак.

— Как хочешь.

И он срывается с места, пересекая двор и продолжая бежать по узкой тропе, уходящей вверх по склону за астролаторией.

— Видимо, мы начали, — ворчу я.

Сделав глубокий вдох, я бросаюсь следом. По мере подъема тропа сужается, под ногами шуршат осыпающиеся камни, сапоги скользят при каждом шаге. Икры почти моментально начинает жечь — верный признак того, что худшее еще впереди.

Я почти догоняю его, когда он разворачивается и мчится обратно вниз, так грациозно, что я подумываю догнать его только для того, чтобы столкнуть нахуй с горы. Я заставляю себя добежать до того же места, где он развернулся. К тому моменту, как я добираюсь туда, мои легкие горят огнем.

— Путь вниз будет легче, — бормочу я себе под нос и бегу за ним.

Но он уже снова поднимается наверх. Лоб покрывается потом. Вот почему он снял китель. Я замираю ровно на миг, достаточный чтобы скинуть с плеч свой плащ и швырнуть его примерно в сторону двора. Начинаю снова подниматься — как раз в тот момент, когда этот ублюдок снова пролетает мимо меня вниз. Добравшись до вершины, я тяжело дышу, но холодный воздух приятно холодит пылающую кожу.

Если это его способ показать, в какой я херовой форме, то… что ж, отлично сыграно.

Воздух на горе слишком разреженный, и к четвертой ходке я останавливаюсь внизу и сгибаюсь пополам. Секунду спустя рядом оказывается Инквизитор. Несколько прилипших ко лбу прядей единственное доказательство того, что он вообще напрягался. Он изучает меня, слегка нахмурившись, словно я провалила первое испытание.

— Не торопись. Это не гонка. Если…

Но я уже снова начинаю подъем. Раз он это делает, я тоже буду. Это единственный способ не ударить в грязь лицом.

К седьмому кругу мои ноги подкашиваются. Затем в них начинается покалывание. Когда я добираюсь до вершины в восьмой раз, я вообще не уверена, что это мои ноги. У меня вообще есть ноги?

Инквизитор, который опережает меня где-то на от четырех до миллиона кругов, снова останавливается.

— Сядь, — приказывает он.

На этот раз я слушаюсь, но только потому, что в любом случае мои ноги вот-вот откажут. По крайней мере, когда я оседаю на каменистую почву, это выглядит так, будто я делаю это намеренно.

— Ты притащил меня в такую даль, чтобы просто бегать? Ты серьезно? — отрывисто спрашиваю я, грудь тяжело вздымается в такт бешено колотящемуся сердцу. — Когда мы начнем тренироваться?

Он нависает надо мной, его серебристо-светлые волосы окружены ореолом позднего утреннего солнца. У него даже не сбилось дыхание.

— Я привел тебя в такую даль, чтобы посмотреть, сколько ты будешь еще огрызаться, прежде чем начнешь слушать.

Я пялюсь на него.

— Ты сказал, что научишь меня драться.

А не попытаешься убить кислородным голоданием.

— Я сказал, что буду тебя тренировать, — поправляет он. — Спарринги будут позже. Если не сдашься.

Ему хватает совести подождать, пока я отдышусь, прежде чем помочь мне встать.

Я отряхиваю штаны от каменистой грязи, не решаясь посмотреть на тропу, ведущую обратно во двор. Потому что теперь даже спуск кажется невыполнимой задачей. Инквизитор начинает спускаться с холма, двигаясь немного медленнее, и я уверена, это связано исключительно со мной, потому что он даже не вспотел.

— И что это доказывает? — кричу я ему вслед, пытаясь проигнорировать ужас, собирающийся в животе от мысли, что это продлится хотя бы еще минуту.

— Что ты жива, — кричит он через плечо, не сбавляя шага.

Жива. Это слово бьет меня как под дых. Я могу бежать, потому что жива.

Кирен больше никогда не побежит.

Я отгоняю эту мысль, но ее было достаточно, чтобы разжечь во мне новый пожар. Поэтому я бегу, пока легкие не начинают гореть, заставляя свои мышцы работать за гранью их возможностей. Недавно зажившая кожа болит, но я больше не останавливаюсь. Потому что при следующей остановке боль в груди грозит поглотить меня целиком.

Небо кажется слишком низким, оно давит на меня и ложится тяжестью на грудь. Давит так, что зрение слегка размывается по краям, а голова начинает идти кругом.

Инквизитор останавливается внизу, бросает на меня один взгляд, будучи уже готовым начать новый подъем, но милосердно этого не делает.

Когда я туда добегаю, он достает из своей сумки фляжку с водой и сначала протягивает ее мне. Я выпиваю большую часть, жадно глотая, словно вода может потушить пожар в моих мышцах, и только потом вспоминаю, что он здесь, со мной.

— Ты ведь кайфуешь от этого, — обвиняю я, возвращая ему флягу.

Но он лишь пожимает плечами.

— Это просто бег.

Просто бег? Ну да, а в аду просто семь кругов. И я почти уверена, что сейчас нахожусь в одном из них.

Я качаю головой, все еще пытаясь сделать достаточно глубокий вдох.

— Это что, какое-то испытание?

— А разве не все вокруг испытание? — он убирает фляжку обратно в рюкзак.

Солнце плывет высоко в небе, пробиваясь сквозь дождевые тучи, оно уже клонится к западному горизонту. Понятия не имею, как долго мы бегали, потом останавливались ровно на столько, чтобы я пришла в себя, а потом, да помогут мне Звезды, бегали опять. Если уже полдень, то это длилось часы. Кажется, прошло несколько жизней.

Я готовлюсь к тому, что он снова рванет в гору, но он крутит шеей, разминая ее, словно готовясь, наконец, сдвинуться с мертвой точки.

— Теперь уже пришло время тренировок на мечах? — спрашиваю я и вокруг моего сердца возникает хрупкий пузырь надежды.

— Пока нет. — Инквизитор безжалостно протыкает его, и он лопается, а он скрещивает руки на своей широкой груди. Его размеренный тон ни хрена не успокаивает. — Теперь ты будешь отрабатывать перемещение боком.

— Не-е-ет. — слово вырывается почти как неслышный стон.

— Другие группы мышц, — говорит он, и клянусь, на его лице мелькает призрак очередной ухмылки.

Этот мудак точно кайфует.

Перемещаться боком по мокрому камню оказывается еще сложнее, чем бегать вперед-назад. Ветер и дождь продолжают хлестать меня, пока солнце не начинает опускаться.

Я отрываю взгляд от своего почти непрерывного шарканья влево-вправо, вправо-влево, и обнаруживаю, что Инквизитор исчез. Я могла бы остановиться, теперь мои ступни могут определять, на чем они стоят: на мокром камне или скале, даже без зрительного контроля. И это хорошо, потому что, кажется, мой мозг замерз в черепе еще в полдень. И я не остановлюсь, пока Инквизитор не поймет, что я не сдамся.

Он появляется снова и бросает мне наполненную фляжку.

— Сделай перерыв.

Откручивая крышку, я борюсь с желанием разрыдаться. Его взгляд задерживается на мне, пока я жадно хлещу воду.

— Ты уже все? — спрашивает он, когда я наконец возвращаю ее.

Я расправляю плечи, игнорируя адское пламя, с каждой секундой все сильнее разгорающееся в моих икрах и плечах. Да семь кругов ада — в каждой ебучей мышце моего тела.

— Ты насчет воды? — я выдавливаю кривую улыбку. — Остальное твое.

Мы оба знаем, что он имел в виду не это.

Его ноздри слегка раздуваются, и он допивает то, что осталось во фляжке. Мое внимание цепляется за движение его кадыка, когда он глотает, и на одну предательскую, восхитительную секунду я забываю, как сильно я его сейчас ненавижу. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и бросает фляжку к своей сумке.

— Тогда вернемся к нашему занятию.

Я давлю в себе всхлип. Он меня не сломает. Он не может. Ломать больше нечего.

Но когда он поднимает отломившийся кусок брусчатки и протягивает его мне, я начинаю сомневаться в своей правоте. Я беру его, едва не уронив себе на ноги, когда он отпускает камень. Воздух со свистом вырывается из моих легких, но я перехватываю его поудобнее, грубые края камня впиваются в кончики пальцев.

— Это еще нахера?

Я пялюсь на камень, словно он и впрямь может мне ответить.

— Мечи тяжелые.

— Да неужели, блядь. — я закатываю глаза.

Его брови ползут вверх, но он не читает мне нотаций.

— Держи над головой, нахалка.

Вот что бывает, когда задаешь простой вопрос. Я проглатываю желание захныкать и поднимаю камень над головой. Спасибо работе в саду. Я продержалась около двадцати секунд, прежде чем руки начали дрожать — как раз столько, чтобы успеть нацепить самодовольную улыбку.

— Что теперь? — цежу я сквозь зубы.

Он моргает в ответ, словно это очевидно.

— Продолжай.

Минуту спустя я уже жалею, что потратила энергию на улыбку, слова или даже дыхание.

— Хорошо, — говорит он, но прежде чем я успеваю опустить руки, продолжает: — А теперь иди, ставя одну ногу перед другой, до двери и обратно.

К тому времени, как я дохожу до двери и поворачиваюсь, дрожат даже кончики пальцев на ногах. Гербы с рогатыми волками нависают надо мной, по одному с каждой стороны. Делаю еще два шага, и он кричит:

— Закрой глаза.

Я проглатываю язвительный ответ, но только потому, что у меня нет сил. Каждая унция моего тела сосредоточена на том, чтобы камень не упал и не разъебал мне лицо. Плотно зажмурившись, я фокусируюсь на двух вещах: стараюсь уверенно ставить ноги и представляю, как швыряю в него этот булыжник. Если я вообще смогла бы метнуть его так далеко.

— Ты задерживаешь дыхание, — замечает он, когда я, наконец, добираюсь до него.

— Я все еще это делаю, — кряхчу я. Руки трясутся так сильно, что все тело начинает покачиваться. — Разве не в этом заключается смысл?

Садистский ты ублюдок.

Инквизитор забирает у меня камень.

— Нет, в этом заключается проблема.

Мои руки мгновенно падают вниз, как мертвый груз, прикрепленный к моему телу лишь по стечению обстоятельств.

— Думаешь, я слабая, да?

Вот почему он это делает. Чтобы показать мне, что я на это не способна. Чтобы заставить меня поверить, что мне для защиты нужны другие люди.

Но он качает головой.

— Нет. Я думаю, ты напугана. Когда твоя магия наконец проявится, она не будет ни хорошей, ни плохой. Она будет твоей. Клинок не становится злом только из-за того, что кто-то творит зло с его помощью. Как и метка на твоей груди или магия ордена Равенелла. Единственное, что имеет значение — это то, что ты решишь с ней делать.

Его слова обрывают ту тонкую нить, на которой еще держалось мое здравомыслие.

— Конечно я, блядь, напугана! Они пытались меня убить.

Люди в лесу. Другие покровители. Даже Талиесин приставил меч к моему горлу. Мои ноги начинают дрожать, колени грозят подкоситься, но эта дрожь не из-за перенапряженных мышц. Она исходит откуда-то из самой глубины меня, из места вне моих костей, крови и колотящегося сердца. Оттуда, к чему нельзя прикоснуться, но что я все равно чувствую везде в себе.

— Пытались, — подтверждает он с чисто деловым кивком.

— Полагаю, для тебя это вообще нихера не значит. — Я выплевываю эти слова ему в лицо. — Тебя-то постоянно убивают.

Он даже не вздрагивает. Вообще-то, он выглядит так, будто ему скучно.

— Они пытаются меня убить, и хочешь знать, как я выживаю?

Я упираюсь ладонями в колени, все еще пытаясь отдышаться, и яростно смотрю на него снизу вверх.

— Просвети.

Он указывает на крутую тропу.

— Я продолжаю идти.

Ублюдок ебучий.

Солнце уже висит низко над горизонтом, когда Инквизитор объявляет об окончании тренировки и говорит мне идти в целебные бани в Беллаторуме. Не дожидаясь его, и даже не думая останавливаться, я шагаю обратно в Мирадорес.

После сегодняшнего дня последнее, что мне нужно — это чтобы на меня пялилась куча народа. Но когда я, насквозь промокшая от пота и дождя, добираюсь до поместья, то вижу на кухне суетящуюся Ленору. Похоже, она готовит ужин. Весь дом пропах хлебом. Мой желудок урчит, когда я слышу запах масла и дрожжей, но я его игнорирую. Я слишком взвинчена, чтобы встречаться с ней и вообще с кем-либо еще. Она начнет задавать вопросы. Безобидные, вроде того, как все прошло и когда я вернусь туда.

Я знаю, она хочет как лучше. Они все хотят, кроме, может быть, Инквизитора. Всего один день, и я уверена, что он больше меня не защищает. Он, наконец-то, решил сжить меня со свету.

Все тело болит. Я должна бы хотеть принять в уединении ванну или рухнуть в кровать, но в одном Инквизитор был прав.

Я чувствую себя живой.

Не то чтобы я собиралась говорить ему, что он был в чем-то прав. После сегодняшнего я даже представить боюсь, как он вывернет это против меня.

Но я не хочу и упустить это ощущение, поэтому я направляюсь в сад. Тащусь в самый его центр и смотрю на свои успехи. Мертвые свисающие лианы наконец-то исчезли из всех зон, и я уже убрала большую часть опавших листьев, хотя из-за этого проклятого ветра их снова наносит все больше и больше. И еще полно зарослей ежевики и мертвых розовых кустов.

И, конечно же, еще этот чертов фонтан, на чистку которого в моем нынешнем измотанном состоянии у меня просто нет сил. Я решаю ограничиться прополкой того участка, который не закончила вчера.

Я опускаюсь на землю, скрестив ноги, и запускаю пальцы в мягкую землю, чтобы сжать корни крупного сорняка. Выдергиваю его и отбрасываю в сторону. Затем еще один. И еще.

Мои мысли возвращаются к разговору с Эдрианом в саду. Кажется, это было в прошлой жизни. Затем я думаю о книге магии Икароса, которую читаю по ночам тайком.

Со дня Инициации я не чувствовала ни малейшего всплеска силы. Ничего похожего на то, как Бродерик описывал свое пробуждение магии.

Но, может, это потому, что я слишком боюсь даже попытаться?

Моя рука замирает над следующим сорняком. И, пока я не струсила, я начинаю вычерчивать ноктиметрический узор Роста. Что такого может произойти, даже в самом худшем случае? Магия реально сработает, и мне придется прополоть весь этот ебучий сад заново? Я согласна на это, если это будет означать, что у меня появился еще один способ быть полезной.

Вниз. Влево. Полукруг, загибающийся вверх. Горизонтальная линия.

Я опускаю руку на колени и сверлю взглядом сорняк передо мной, приказывая ему расти.

Не происходит абсолютно нихера.

Как это всегда бывает в последнее время, облегчение и ужас накатывают на меня одновременно. Я стискиваю зубы и вырываю сорняк с силой, граничащей с местью.

Да пошли эти Звезды нахуй.

Передвинувшись вправо, я атакую следующую порцию сорняков.

Я теряю счет времени. Солнце уже растекается в лужу розово-оранжевого цвета, когда на меня падает тень Инквизитора.

Я не утруждаю себя тем, чтобы взглянуть на него. В основном потому, что мне больно поднимать подбородок выше, чем на дюйм.

— Ты не забыл, что я заслужила ответы?

Это было частью нашего уговора. Я была так рада, что пытка закончилась, что напрочь об этом забыла.

Но он фыркает.

— Я ответил на твои вопросы.

Мои глаза взметаются к нему, острая боль простреливает от основания черепа до… повсюду. Но я почти не замечаю этого, потому что он мрачно улыбается, глядя на меня сверху вниз.

— Что?! Я вообще ни о чем не спрашивала!

— Ты допрашивала меня по поводу бега. Спрашивала, пора ли начинать тренировку на мечах. Ты ставила под сомнение все, что я велел тебе делать. — Он загибает пальцы, перечисляя каждый из моих проебов.

— Ты издеваешься?

Его губы изгибаются, но глаза остаются скрытыми в тени.

— Это один из твоих вопросов?

Теперь он абсолютно серьезен.

У меня отвисает челюсть:

— Это были не те вопросы!

Его улыбка далека от веселой.

— Они вылетели из твоего рта. Их задала ты.

Просто невыносимый пиздец.

Конечно же, он будет припоминать мне каждую мелочь. Кажется, он наслаждается, упиваясь своей властью.

Но завтра я не совершу эту ошибку.

Он задерживается, словно ожидая, что я извинюсь или начну с ним пререкаться. Я не доставлю ему такого удовольствия ни в том, ни в другом случае. Я отворачиваюсь к сорнякам и деру их с такой яростью, будто это его идеальное лицо.

Но он еще не закончил меня наказывать.

— Ты не пошла в бани. — В его голосе столько разочарования, что я и без того точно знаю, какое у него выражение лица, но все равно бросаю на него взгляд.

Настоящие кинжалы не могли бы быть более смертоносными, чем его взгляд прямо сейчас.

— Нет, не пошла. — Я вздергиваю подбородок, встречая осуждающий взгляд. — У меня в комнате есть прекрасно работающая ванна, спасибо большое.

— Блядь, — рычит он, прикрывая глаза, прежде чем вздохнуть. — Твоим мышцам нужна минеральная вода источника. Если бы ты только…

Я поднимаю руку. Я не собираюсь проходить через это с ним сегодня. Да и вообще когда-либо.

— Я реально не в настроении оправдываться перед тобой за мои гребаные предпочтения, Инквизитор, — говорю я, уверенная, что это заставит его заткнуться. — Если ты надеялся увидеть меня голой, то упустил свой шанс в ту ночь на балконе.

Потрясенное молчание Инквизитора почти компенсирует мне все мои сегодняшние страдания.

Его глаза расширяются, губы шевелятся. Секунду он не может подобрать слова, глотая то, что собирался сказать. Он уходит прочь, что-то бормоча себе под нос, и это включает мое имя, слово «невыносима» и еще парочку отборных ругательств.

Но я не могу заставить себя оторвать от него взгляд, а в груди шевелится новая, незнакомая боль.

ГЛАВА 27

В течение следующих нескольких дней, каждое утро я достаю его за завтраком. Сама я помалкиваю. Я заслужила ответы. Столько, что у меня начинают заканчиваться вопросы. По крайней мере те, которые я могу заставить себя ему задать.

Я спрашиваю его о его ордене. О Мирадоресе. О Талиесине и Вессике. О Беллаторуме.

Он отвечает коротко, короче, чем мне бы хотелось, но сдерживает свое обещание после каждой изматывающей мышцы тренировки.

Я не спрашиваю о потомках или Предвестниках. И даже об ордене Равенелла. Эти вопросы тяжелым грузом лежат на языке… и там они и остаются. Кажется, что задав их, я могу лишиться этих тренировок. Я не стану так рисковать. Инквизитор был прав. Прямо сейчас эти тренировки единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой.

Судя по количеству новых способов пыток, которые он изобретает, я уверена, что он все еще ждет, когда я сдамся.

Я не сдаюсь.

Но горе превратило мое тело в нечто странное. Каждый дюйм меня кажется слишком натянутым. Слишком напряженным. Словно все внутри сплелось в один тугой узел, и я понятия не имею, как его ослабить. Тренировки кажутся единственным способом распутать его, не срываясь на крик, но с каждым днем этот узел запутывается все сильнее.

Он все еще не дал мне меч. Ни хера. Но сегодня он заставляет меня стоять на стене астролатории, балансируя, блядь, на одной ноге.

Мой сапог слегка скользит по мху, и я отчаянно машу руками, чтобы не упасть.

— Ты ведь понимаешь, — медленно цежу я сквозь стиснутые зубы, — Что если я свалюсь с этого края, то, скорее всего, докачусь кубарем до самого Беллаторума.

— Зато это будет быстрее, чем пешком.

Он меряет шагами площадку, словно это конкретное упражнение наскучило ему не меньше, чем мне.

— И чему именно это должно меня научить?

Дрожь прокатывается по моему бедру, становясь все заметнее, пока мне не приходится сменить ногу.

Инквизитор прищуривается.

— Это и есть тот вопрос, который ты сейчас пытаешься заслужить?

— Засунь свои вопросы себе в… — Ворчу я себе под нос.

— Что ты там бормочешь? — откликается он, и в его голосе слышится смех.

— Это был не вопрос, — говорю я громче. — Просто пытаюсь постичь твою мудрость. — Я понижаю голос и добавляю: — Мудак.

Он только смеется над этим. Но, вместо ответа, он подходит к длинному чехлу, который притащил с собой сегодня утром. Я кошу глазами, пытаясь разглядеть, что он там достает, но нормально посмотреть не могу, иначе рискую потерять равновесие. Поэтому, когда он возвращается и поднимает что-то вверх, в моей груди сначала вспыхивает удивление — чтобы тут же сдуться.

Это деревянный меч.

— Это что, игрушка? — мне уже плевать, посчитает ли он это за вопрос.

— Ты хотела меч, — говорит он, поднимая его повыше.

— И чему меня должен научить деревянный меч? — Но я осторожно опускаю ногу и ставлю ее перед носком другой. Забираю у него меч, едва удерживая равновесие на стене.

Как только он оказывается в моих руках, я замахиваюсь им над головой, как это делают рыцари-новобранцы на полигоне.

Большая ошибка.

Я лечу вниз, больно ударяясь коленями о каменную стену. Куски камня осыпаются, меч падает на землю, а я чудом удерживаюсь от того, чтобы не свалиться по другую сторону и не покатиться вниз по склону горы. Мои ногти скребут по камню, пальцы впиваются в щели между блоками. Скатившись на пару футов, я приземляюсь на этот дурацкий меч и оседаю у стены; на голову и плечи сыплется мох и пыль.

Инквизитор подходит и встает передо мной.

— Вот поэтому он деревянный.

Весьма веская причина.

В первый раз он дает мне меч, и я едва на него не натыкаюсь. В горле встает ком, за которым стоят слезы. Это невозможно.

— Арден! — мое имя мягко слетает с его губ, словно ему не все равно.

Но сейчас мне наплевать.

— Если хочешь, чтобы я сдалась, — шиплю я, и мой голос срывается на крик, — Просто, блядь, так и скажи.

Он делает ко мне один шаг, останавливаясь, когда я бросаю на него убийственный взгляд.

— Я не хочу, чтобы ты сдалась. Я хочу, чтобы ты понимала, зачем ты здесь.

— Ты просто хочешь, чтобы я сломалась.

— Только так ты сможешь собрать себя заново.

Я все еще дрожу, когда он протягивает мне воду и отворачивается, словно давая мне шанс сохранить хоть каплю достоинства. Я не знаю, как собрать все остальное — остальные части себя.

Слишком многие из этих частей меня больше не подходят друг другу. А одна часть исчезла навсегда. Я сжимаюсь вокруг этой дыры в груди. Рыдания сотрясают меня, печаль затягивает в яму, из которой я не могу выбраться — с этим разбитым телом, когда я так устала.

И без Кирена.

Глубоко под скорбью, в самом костном мозге, вспыхивает уголек, словно он только и ждал моего горя, чтобы разгореться.

— Он мертв… — Задыхаюсь я, пока этот странный жар продолжает нарастать, пронизывая меня насквозь, словно я вот-вот вспыхну. Не сейчас. Только не так. Но я не могу это остановить, так же как не могу спрятаться от правды. — Он пытался меня спасти, и теперь он мертв.

Инквизитор садится на корточки, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд.

— Правда в том, что хорошему бойцу нужна причина, чтобы сражаться. — Он смотрит мне прямо в глаза и не отводит взгляд, даже когда мое дыхание прерывается. Пламя внутри меня сжимается под его взглядом, словно боясь быть замеченным. — Теперь у тебя есть причина.

— Это то, что я доказывала тебе? — выдавливаю я сквозь слезы.

— Нет. — Между его бровями пролегает морщина, в глазах мелькает отголосок бури. Он поднимает руку, словно хочет дотронуться до меня, но вместо этого сжимает ее в кулак. — Это то, что ты доказывала самой себе.

— Потому что тебе я этого никогда не докажу.

Он качает головой.

— Я понял, что ты боец, еще тогда, когда ты отпустила осцена.

Он улыбается мне. Первая настоящая улыбка, которую он мне когда-либо дарил. Это зрелище гасит тлеющие угли в моей крови, и я снова могу дышать.

Что-то ослабевает в груди и вырывается на свободу, освобождая место для того единственного вопроса, который засел во мне, как нож.

— Ты тот самый Собиратель сердец, убивающий всех подряд?

Слова вылетают скороговоркой. Вопрос, который стоял между нами с той самой ночи, когда я сбежала. Ночи, когда умер Кирен.

Он медлит, словно ответ может меня сломать.

— Нет.

Он был прав.

И я ломаюсь.

Потому что я сбежала напрасно. И на той поляне я сопротивлялась недостаточно сильно. Я предложила себя в качестве жертвы, вместо того чтобы схватить меч. Я сделала выбор, но, как и тогда в Королевской Астролатории, он оказался неправильным. Снова. После всего, что случилось, я больше не знаю, как доверять самой себе.

А Инквизитор знал это с самого начала. Он просто ждал, когда я признаюсь в этом сама себе.

Я смотрю на него затуманенными слезами глазами, но почему-то все еще четко вижу его прямо передо мной, как и всегда.

— Как мне с этим справиться?

Я говорю не о тренировках. Как мне собрать себя по кусочкам? Я даже не уверена, что заслужила право задавать этот вопрос. Может, я никогда его не заслужу.

Но он все равно дает мне ответ.

— Шаг за шагом. День за днем. — Он протягивает мне руку.

Я секунду сомневаюсь, прежде чем позволить ему помочь мне встать.

Когда я оказываюсь на ногах, он убирает с моего лица прядь волос и это прикосновение настолько нежное после дней, проведенных в клетке из боли и вины, что я слегка подаюсь к нему.

— Начиная с завтрашнего дня.

С приближением конца года дни становятся короче. Долгие вечерние часы я разбиваю на части. Часть времени провожу в библиотеке, корпя вместе с Эдрианом над старыми книгами и пытаясь узнать больше о магии ордена Икароса перед наступлением весны. Эдриан уверяет, что мои дары рано или поздно проявятся. И когда это случится… если это будет магия только ордена Икароса, тогда, возможно, все это прекратится. Возможно, я смогу вернуться домой.

Так что я учусь. А еще помогаю Леноре с массой выпечки, которой она занята, готовясь к грядущему празднованию Двенадцатидневья.

Но днем я всегда здесь, тренируюсь с Инквизитором.

То есть, я делаю это, когда он находится в Мирадоресе, что в последнее время случается все реже.

И каждый раз, когда он уезжает, я борюсь с желанием умолять его остаться, не покидать безопасные границы Веннаро, особенно сейчас, когда нападения собирателей сердец участились.

— Неужели нет другого способа убить потомка? — я стискиваю челюсти, вкладывая всю силу в защитный блок. Наши клинки сцепляются с металлическим лязгом, от которого у меня сводит зубы, но я наваливаюсь на него, плечи горят, пока я с силой пытаюсь оттеснить его меч.

Инквизитор чертовски легко возвращает себе равновесие. Он снова поднимает меч, свободной рукой подзывая меня атаковать.

— Это был вопрос? — спрашивает он, легкая улыбка играет на его губах.

— Я же отбила удар, верно? — я кидаю на него ответную ухмылку.

— Ищешь другие способы меня прикончить? — Его нога отступает назад, и мое сердце подпрыгивает в ожидании его следующей атаки.

Он может ударить сверху, зайти из-за плеча. Или просто сделать выпад. Или выкинуть еще какую-нибудь хуйню.

Сделай выбор.

Звезды знают, что он будет неверным. Спустя несколько недель я так и не научилась предугадывать его следующий удар. Но я крепко сжимаю рукоять обеими руками и перевожу меч в первую позицию.

Он приподнимает бровь, оценив мое решение.

— Интересно.

Блядь.

Но он уже летит на меня, меч описывает дугу над головой и рубит по диагонали, целясь в противоположную сторону моего тела. Адреналин захлестывает меня, и я опускаю клинок ниже для контратаки. Но, как обычно, он слишком, блядь, быстр. Кончик моего меча чудом не успевает на блок, а его лезвие останавливается в доле дюйма от моих кожаных доспехов. Я смотрю на него, сердце все еще бешено колотится.

Он отступает, опуская меч.

— Ты открылась.

Но я не могу перестать пялиться на то, как близко прошел его клинок. Будь это настоящий бой, я была бы мертва.

Снова.

Еще ни разу я не смогла себя защитить.

Он жестом показывает, что нужно вернуться на исходную, и я стряхиваю с себя оцепенение. Именно для этого мы здесь.

— Ты не ответил на мой вопрос, — настаиваю я, слегка пружиня на носках, ожидая, что он даст мне хоть какую-то подсказку о своей следующей попытке, прежде чем я начну защищаться. — А что, если ты взорвешься?

— Взорвусь? — повторяет он, моргая. — Таков твой план? Взорвать меня?

Он звучит реально обеспокоенным.

— Да, — сухо отвечаю я, сдаваясь и переходя во вторую позицию. Затем я закатываю глаза, но держу меч ровно между нами. — Ты раскусил мой коварный замысел. Осталось всего несколько шагов до его осуществления. Мне нужно только выучить запрещенную магию и решить, кого я попрошу соскребать твои ошметки с пола.

Инквизитор фыркает.

— Взрыв сработает. Нет грудной клетки… нет сердца, — признает он, подмигнув. — Добавь в свой список.

Где-то внизу живота вспыхивает совершенно неуместный трепет. Я сглатываю и наклоняю голову, стараясь удержать равновесие.

— Обязательно.

Он делает выпад без предупреждения. Наши клинки снова со звоном сталкиваются, взлетая между нами так близко, что в стали его меча я вижу свое искаженное отражение.

— Ты начнешь придумывать вопросы получше? — серебро в его радужках ловит свет, его взгляд такой же острый, как и его клинок — и полностью прикован ко мне. Его дыхание касается моей щеки, ровное, в отличие от моего.

Я сжимаю меч еще сильнее и едва заметно пожимаю плечом, не смея ослабить нажим на свое оружие.

— Думаю, я уже все поняла.

— Правда? — он удивленно смотрит на меня, и уголок рта чуть дергается. Но именно то, как слегка светлеют его глаза, заставляет мое сердце зайтись в бешеном ритме. — Передам Эдриану, что он может сворачивать свои исследования.

Я поднимаю руку для следующего удара, но он одним плавным движением оказывается у меня за спиной.

Меч у моего горла. Как, ради всех семи кругов ада, он это сделал?

Его тело так близко, что, откинься я назад, я бы практически оказалась в его объятиях. Но его лезвие не шевелится, поэтому я тоже не двигаюсь.

— Отвлечешься — и тебя убьют, — шепчет он мне на ухо, и мне стоит нечеловеческих усилий не прижаться к его губам. — Не позволяй противнику забраться тебе в голову.

Впрочем, никто другой не сможет подобраться так близко. И сомневаюсь, что другой нападающий окажет на меня такой же эффект.

Только Инквизитор.

Никак не решу, делает ли это его худшим кандидатом, чтобы тренировать меня, или лучшим.

Столкнуться с кем-то, кто хочет меня убить, должно быть проще, чем это.

А это? Это опасно. Чем бы это ни было.

— Сомневаюсь, что мой противник заставит меня защищаться шесть часов подряд.

Он едва заметно смещается, и его грудь прижимается к моим лопаткам, как раз там, где на моих доспехах вырез. От этого контакта по телу пробегает дрожь, не имеющая ничего общего с холодом или с мечом у моего горла.

Я собираю те крохи самообладания, которыми, видимо, одарили меня Звезды, и игнорирую жар, расцветающий там, где он чуть касается меня.

— Жалуешься? — в его голосе звучит порочный подтекст, пускающий этот восхитительный трепет еще ниже.

— Я? — притворяюсь я невинной. — Да разве я посмею.

Его тихий смешок щекочет мне мочку уха, и блядь, я снова отвлеклась.

Наконец он опускает меч, но еще секунду не отстраняется, словно ему тоже не хочется увеличивать дистанцию между нами. Я начинаю оборачиваться как раз в тот момент, когда он делает шаг в сторону.

Вот тебе и теория.

Прежде чем я успеваю хотя бы снова встать в стойку, он опять бросается на меня.

Я отбиваю удар, расставляя ноги шире, чтобы лучше погасить силу его мощного замаха, но брусчатка подо мной очень скользкая: с падением температуры утренний дождь превращается в лед. И как только клинок Инквизитора встречается с моим, мои ноги разъезжаются в разные стороны.

Я жестко приземляюсь на задницу, зубы лязгают.

Я должна была это предвидеть.

Он прячет меч в ножны и наклоняется, предлагая мне руку.

— Теперь готова отправиться в бани? — спрашивает он со своей фирменной полуухмылкой на лице, в его глазах полыхает что-то порочное.

Мое тело мгновенно согревается, словно, несмотря на жуткий холод, оно ценит то, насколько он горяч.

Это как-то не вовремя.

Только не сейчас, когда мои плечи и задница ведут яростную борьбу за звание той части тела, которая доконает меня быстрее.

Но то, как он на меня смотрит…, поглоти меня Пустота.

Хотя я почти уверена, что все это только в моей голове. Ну, еще кое-какие части меня тоже вовлечены. Но Инквизитор? Что бы он ни говорил о том, что его обеты это фальшь, он продолжает вести себя как святой.

Как только я оказываюсь на ногах, он отпускает мою руку, словно доказывая это.

— Это нормально — паниковать, когда не ожидаешь атаки, — пожимает он плечами, словно я бы не умерла на месте, будь он моим настоящим врагом.

— Тебе легко говорить. — Фыркаю я.

Сложно представить, что он хоть когда-нибудь паниковал.

— Почему? — его губы кривятся от искреннего любопытства.

— Не знаю… — Уклоняюсь я, жалея, что вообще заикнулась об этом. Каким-то образом, все это время нам удавалось задавать вопросы и отвечать на них, о ком угодно, кроме нас самих. Так казалось безопаснее. — Просто не могу представить, чтобы ты потерял голову. — Я морщусь. — Плохой выбор слов.

Он издает короткий смешок, но улыбка сползает с его лица.

— Поверь мне, я уже терял голову раньше.

— Да неужели? И когда же? — а вот это уже вопрос получше. Хотя бы потому, что мысль о том, что Инквизитор, несмотря на свое бессмертие, всего лишь человек, слишком соблазнительна, чтобы от нее отказаться.

Он останавливается, его плечи каменеют, словно он готовится принять удар от собственных слов.

— Когда я умирал, — признается он.

Не знаю, что на это ответить. Поэтому, на секунду заколебавшись, я протягиваю руку и мягко касаюсь его плеча. Просто, чтобы дать ему понять, что он все еще здесь. В этом моменте. Со мной.

— Ты не знал, что произошло? — предполагаю я.

Он пытается выдавить улыбку, но безуспешно.

— Все было еще хуже, — признается он. — Я прекрасно понимал, что произошло.

Я моргаю от этого откровения.

— Ты знал? Но ты ведь еще даже не был покровителем.

Эдриан сказал, что о потомках знают только покровители.

Мускул играет на его скуле, словно он борется сам с собой. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит напряженно.

— Орден Мариуса контролирует количество потомков.

— Я не понимаю… — Начинаю я качать головой, но тут до меня доходит. — Правящая монархия видит в потомках угрозу.

Вот почему он так тщательно скрывает свою тайну.

Он смотрит в землю.

— Я совершал поступки, которыми не горжусь.

Он не предлагает других подробностей, и я не настаиваю.

— Ты боишься, что потеряешь контроль, когда цикл…

Я замолкаю.

Знаю, что этот ответ я не «заслужила» или типа того, но Инквизитор сегодня явно настроен пооткровенничать.

Он медлит чуть дольше обычного, выглядит более неуверенным, чем когда-либо на моей памяти, столкнувшись с моим вопросом.

— Надеюсь, что нет. — Его кадык дергается, словно он пытается проглотить собственный ответ, как горькое лекарство. Он трет щетину на челюсти. — На сегодня хватит. Я не спал.

К тому времени, как мы собираем наши вещи, солнце уже отбрасывает теплые отблески, умирая на горизонте, и птицы собираются спеть ему колыбельную.

— Не хочешь зайти в Беллаторум? — спрашивает он, делая так каждый день.

С того раза, как я обвинила его в желании увидеть меня голой, он перестал говорить мне сходить в бани после тренировки.

Начинаю об этом жалеть.

— Я обещала Эдриану посмотреть с ним несколько книг. — Это не ложь, но это отговорка. Я взяла за привычку всегда иметь одну наготове.

Инквизитор фыркает, и я бросаю на него вопросительный взгляд.

— Что? Смеешься над моими научными изысканиями? Я женщина со множеством интересов.

— Мне просто интересно, когда же ты сдашься, пойдешь в бани и признаешь, что я прав насчет того, что тебе нужен отдых, — говорит он таким мягким голосом, что я могла бы уплыть, слушая его.

Что-то сжимается внизу живота. Мы что… флиртуем?

Это абсолютно нелепая мысль, поэтому я закатываю глаза: на саму себя не меньше, чем на него.

— Наверное, никогда.

Он толкает меня плечом, но задерживается на долю секунды дольше, чем нужно для простого дружеского жеста.

— Звучит похоже на правду.

Мне бы отодвинуться, но я этого не делаю.

— А когда ты сдашься и перестанешь спрашивать?

— Наверное, никогда. — Он сдерживает усмешку.

— Что смешного? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, позволяя улыбке прорваться. В ней нет ничего порочного. Он так смотрит на меня, что у меня щемит сердце.

— Ничего… Просто приятно, когда есть что-то постоянное, на что можно положиться.

В этой улыбке кроется нечто такое надежное, что все мое тело забывает о том, как я неделями разрушала его, и по-настоящему расслабляется. Но где-то глубоко внутри, именно в том месте, вокруг которого я начинаю возводить стену, я осознаю, что чувствовать себя с ним в безопасности может стать моей следующей ошибкой.

***

— Ты вообще спишь? — бодро интересуется следующим утром чей-то голос.

Я отрываюсь от куста роз, который аккуратно выкорчевываю, и обнаруживаю в саду Талиесина и Вессику. Свирепо смотрю на осцена. Обычно он предупреждает меня о появлении незваных гостей.

Вессика плавно подходит к фонтану, немного округляя глаза, как будто она не может поверить, что он действительно работает.

Талиесин сует руки в карманы.

— Приятно видеть, что ты нашла себе еще какое-то хобби, кроме как выносить мозг Инквизитору.

Я борюсь со вздохом и проигрываю. И как ему это удается, чтобы все звучало, как флирт? Этот мужик мог бы просто читать вслух текст с Цивикуса в баре и все равно уйти с кем-нибудь домой. К счастью, я невосприимчива к его очарованию.

— Чего тебе надо, Талиесин?

Я почти уверена, что этот визит как-то связан с запиской от Инквизитора, которую я нашла сегодня утром, где он сообщил, что у него срочные дела во Флорентии.

Если он попросил этих двоих заменить его… Я только-только начала привыкать к мечу. Инквизитор не высмеивает меня. Не уверена, что смогу рассчитывать на то же самое от Талиесина или Вессики.

Талиесин прислоняется к фонтану, который я, наконец, заставила работать, прочистив его небольшой насос.

— Я подумал, что мог бы составить тебе компанию в банях.

Ладно, дело принимает неожиданный поворот.

Я сажусь на корточки, отряхиваю с перчаток землю и поочередно смотрю на них обоих.

— Это он вас надоумил?

— А ты как думаешь? — кисло отзывается Вессика.

Но Талиесин качает головой.

— Это была моя идея, — говорит он, разводя руками и расширяя глаза, пытаясь совершенно неубедительно показать мне свою невиновность.

Вессика покорно вздыхает и возвращается к вылавливанию опавших листьев из фонтана.

— Я решил, что тебе захочется взять с собой друга, — продолжает Талиесин.

Я избегаю бань не потому, что мне нужно будет идти туда одной. Не то чтобы я собиралась ему это объяснять.

— Я не собираюсь делать ничего, что подразумевает нахождение рядом с тобой раздетой.

— Ауч! — театрально вздыхает он, хватаясь за грудь. — Ты ранишь меня. В самое сердце.

Над головой проносится осцен, словно пытаясь понять, почему у нас в саду снова гости. Он приземляется на ближайшую ветку, его глазки-бусинки впиваются в Талиесина, словно птица ему не доверяет.

Он смотрит на него в ответ.

— Кажется, твой питомец меня ненавидит.

— Это не мой питомец.

Я просто та, кто выпустил его из клетки. Видимо, поэтому мы и связаны.

— Это… мой компаньон.

— Фамильяр что-ли? — он смеется, качая головой. — Это ни капельки не делает тебя похожей на ведьму.

Я замираю от этих слов, а секунду спустя Талиесин вскрикивает:

— Какого хера, Весс?

Он поворачивается, выгибаясь в попытке заглянуть себе за плечо, куда примерно на дюйм вонзился кинжал Вессики. Вытаскивая его, он смотрит на нее с яростью.

Она забирает его у него, на ее лице нет ни капли беспокойства.

— Почему бы тебе не пойти в лазарет?

Его глаза сужаются, но он отмахивается от нее. Опустив взгляд на меня, он ухмыляется.

— Если передумаешь…

Я киваю, стараясь сдержать рвущийся наружу смех.

— Конечно. Я просто пойду по кровавому следу.

Талиесин уходит, тихо ворча себе под нос и прижимая руку к свежей ране.

— Спасибо, — легко говорю я Вессике.

Но она не отрывается от протирания кончика лезвия.

— Он не станет делать ничего такого.

— Сомневаюсь. — Фыркаю я.

— Он бы не посмел. — Она недоверчиво изгибает бровь.

Я не спрашиваю ее, почему.

Она и не предлагает объяснений.

— А теперь твоя очередь говорить, что пойдешь со мной? — это становится почти таким же утомительным, как и сами тренировки.

Но она качает головой.

— Тебе не нужна нянька.

Именно. Я уже собираюсь это сказать, когда она удивляет меня:

— Тебе нужно просто забить на эту ебаную метку у тебя на груди.

У меня отвисает челюсть, резкость ее ответа лишает меня дара речи.

— У всех нас есть шрамы, — объясняет она, кивая в ту сторону, куда только что ушел Талиесин. — У всех.

Я сглатываю; земля под коленями вдруг кажется очень холодной.

— Это не шрам.

— Я-то это знаю, — говорит она, и впервые за все время улыбается мне. Выглядит это, блядь, устрашающе. — Вопрос в том, знаешь ли это ты?

***

Я снова промахиваюсь.

Хватка на секунду ослабевает. Ровно на столько, что я чуть не выронила меч. Каждая мышца на руке горит, и я хватаюсь за рукоять еще и левой рукой. Но этого недостаточно. Даже держась двумя руками, у меня не хватает сил, и следующий удар получается еще слабее. Меч направлен так низко, что я чуть не отрубаю Инквизитору его самый важный отросток, но он отскакивает и без труда отбивает мой меч.

— Пожалуй… на сегодня все. — Он тяжело вздыхает и бросает на меня взгляд, от которого моя, и без того крошечная уверенность, летит в пропасть.

Мы здесь всего час. Это едва ли стоит времени, потраченного на то, чтобы добраться до астролатории. Я плотно сжимаю губы, словно если я удержу боль внутри, то смогу использовать ее, чтобы снова поднять меч.

Но Инквизитор убирает свой клинок в ножны за спиной. После нескольких недель я уже усвоила: это его сигнал к окончанию урока.

— Тебя трясет. Ты едва можешь поднять меч.

— Я в порядке. — Но, покачиваясь в дрожащих пальцах, лезвие моего меча опускается, и хватка снова ослабевает, а меч втыкается в клочок травы между камнями брусчатки.

Его взгляд фокусируется на этом.

— Я знаю. Плохая готовность. Правильное обращение с оружием, — ворчу я, удерживаясь от цитирования одной из его многочисленных нотаций. — В следующий раз я постараюсь лучше. А сейчас я готова.

— Ты лжешь. — Он ждет, словно бросая мне вызов отрицать это.

Я вскидываю подбородок, пытаясь превратить гордость в оружие. Потому что он прав, чтоб его. Я не могу больше поднять этот ебаный меч ни на минуту.

— Все равно тренируй меня.

— Нет. — Он не смягчается, не выказывает ни капли жалости. Почему-то это немного утешает, когда он добавляет: — На сегодня все.

Не то чтобы я собиралась признать поражение.

— Если ты не хочешь тренировать меня, то я найду кого-нибудь другого. — Я демонстративно отворачиваюсь, чтобы привести угрозу в исполнение.

Я приходила сюда каждый день неделями. Независимо от того, как сильно лил дождь или каким ледяным был ветер. Даже в тот день, когда гора засыпала нас снегом, словно тоже проверяя мою решимость.

Я не остановлюсь сейчас.

Но губы Инквизитора растягиваются в улыбке. Той самой, от которой мое сердце замирает по совершенно неправильным причинам. Той самой, которая заставляет меня желать, чтобы он отвел меня внутрь и преподал мне совсем другой урок…

— Только попробуй, — произносит он тоном человека, вычеркивающего имена из списка, — И я снизойду до того, чтобы лично объяснить им их варианты.

Это мигом выводит меня из секундного оцепенения.

— Их варианты? — мой голос повышается.

Как он умудряется каждый день находить новые уникальные способы выводить меня из себя?

— Ты правда думаешь, что Талиесин или Вессика…

— Да, думаю, — обрывает он меня.

— Ты даже не дал мне закончить вопрос. — Я стискиваю зубы, пытаясь найти силы поднять меч, чтобы доказать его неправоту.

— Потому что в этом не было необходимости, — говорит он. Его челюсти сжимаются, как всегда, когда он раздражен.

В частности, раздражен мной.

Но когда он наконец продолжает, его тон становится мягче.

— Ты не можешь выкладываться так каждый день. Возьми пару дней на отдых…

— Дней? — слово вырывается из меня.

Я не могу позволить себе столько времени ничего не делать, не тогда, когда я должна была начать все это месяцы назад, не тогда, когда каждый мой вздох напоминает мне о том, что я этого не сделала.

— Дней, — твердо повторяет он. — Отдохни. Сходи в бани.

— Абсолютно, блядь, исключено! — что-то дрожит в моем голосе, что-то, готовое треснуть. Сломаться.

— Всем будет плевать, — бормочет он, делая шаг ближе.

Он тянется к моему мечу, но я мертвой хваткой вцепляюсь в него, отказываясь отпускать. Его ладонь накрывает мою, и на этот раз именно он не собирается отпускать. Не то чтобы я пыталась вырваться.

— Они ничего не скажут о метке ворона.

— Им и не нужно ничего говорить.

Правда с трудом проталкивается сквозь ком в горле. Я моргаю, сдерживая подступающие слезы. Я не буду плакать перед ним. Он и так считает меня сломленной.

— Дело в том, как они будут на меня смотреть.

— И что? — он приподнимает бровь, и делает еще один шаг ко мне.

Еще один, и между нами вообще не останется свободного места.

— Почему бы тебе самому не пойти в бани? — спрашиваю я, не в силах отвести от него взгляд, несмотря ни на что.

— Это другое. — Мускул играет на его скуле, и мой взгляд скользит туда, к легкой щетине, оттеняющей сильную линию его челюсти.

Сегодня он не брился. Обычно это означает, что он не спал.

— Для меня нет. — Это звучит чуть громче шепота. Часть меня все еще стыдится того, что меня это волнует. Что я не научилась жить со своим правом по рождению. Я даже не пыталась. — В прошлый раз, когда кто-то увидел метку… все закончилось не очень хорошо.

Он слегка морщится, словно мои слова вонзились в него и застряли, как кончик моего меча в земле.

— Арден…

Но я качаю головой, и одинокая слеза скатывается по моей щеке. Я такая, блядь, слабая.

— Когда они… В ту ночь… — я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать остальные слезы. — Я вижу их лица, когда закрываю глаза. Я не могу… Пока не могу.

Может быть, когда-нибудь я перестану прятаться. Я должна в это верить. Должна верить, что вся моя жизнь не сведется к непостоянным прихотям Звезд. Потому что если я перестану в это верить, то, боюсь, больше никогда ни во что не поверю.

Пальцы Инквизитора обхватывают мои, его тело смещается ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание. Он замирает, и я открываю глаза, обнаружив, что он ведет безмолвную войну с самим собой. Из тех, что не оставляют после себя выжженной земли.

Битва, бушующая в его глазах, заставляет все внутри меня сжаться от чувства, которое я отказываюсь назвать. Он открывает рот, и из него вырывается рваный вздох, его пухлые губы приоткрываются, словно он уже проигрывает спор с самим собой.

И я не могу отвести взгляд… даже если следовало бы.

Потому что он смотрит на меня так, словно ему не все равно. Не как на свою ответственность. Или свой долг. А как на кого-то, кто имеет для него значение. Жар скручивается где-то внизу, предательски и низко, и я ненавижу себя еще больше за то, как отчаянно мне хочется поддаться его хватке, и посмотреть, что будет, если один из нас уступит.

Если я уступлю.

Соблазн. Вот как он это назвал. В ту ночь я этого не поняла. А теперь?

Теперь понимаю. Понимаю, каково это — желать чего-то, даже несмотря на то, что твоя каждая частичка знает, что это неправильно. Бороться с собой, чтобы сдержаться, когда мои пальцы так и рвутся переплестись с его.

Его свободная рука тянется к моему бедру, но он медлит. Рука замирает так близко, что, клянусь, я почти чувствую его прикосновение. И так далеко, что мне хочется умолять его снова доказать, что он реален. Прямо как в ту ночь, когда он вошел в мою комнату и собрал крошечную часть меня воедино. Даже если тогда я не могла ему в этом признаться.

Даже если не признаюсь и сейчас.

И я почему-то знаю, что мы будем продолжать это делать. Продолжать осторожно ходить у самой черты. Продолжать ждать, что ее переступит другой. Мы оба застряли в бесконечном цикле вожделения и самоотречения. Не в силах контролировать то, что тянет нас друг к другу.

Но я должна контролировать хоть что-то в своей жизни, пока все то, кем я была до него, не исчезло без следа.

Поэтому я отстраняюсь первой, отпуская меч в его руки.

Инквизитор судорожно вдыхает, его ноздри раздуваются, а в синих глазах вспыхивает что-то немного дикое. Но он забирает мое оружие и коротко кивает, словно все понимает.

И за это я его ненавижу. Ну, самую малость. Ровно столько, чтобы сохранить эту новую дистанцию, которую я установила между нами. Потому что он никогда не сорвется. Никогда не уступит. Никогда не переступит эту черту.

И блядь, как же мне хочется, чтобы он это сделал. После недель ежедневных тренировок, когда его тело прижималось к моему, чтобы поправить стойку, напоминая мне, что я жива, самым правильным образом. Когда его грубоватая дружба заставляла меня радоваться этому.

— Мне пора. — Его голос звучит тихо, напряженно, словно это тоже дается ему с трудом. — Есть дела.

Грусть изгибает мои губы в едва заметной улыбке.

— Ну разумеется, — мягко отвечаю я, мысленно добавляя «снова». От меня не укрылось, что каждый раз, когда мы подходим слишком близко, случается какой-то кризис. — Когда вернешься?

— Не знаю. — Он отворачивается, когда я хмурюсь в ответ на его слова, и берет свой китель, который он набросил на одного из каменных волков у входа. — Было еще одно.

Я замираю.

— Еще одно что?

Хотя он и отвернулся, я вижу часть его лица, и что-то в его лице подсказывает мне ответ еще до того, как он произносит это вслух.

— Очередное убийство.

Новость окатывает меня как ведро ледяной воды, гася тлеющие угли внутри.

— Где?

Только не снова Дамалис. Пожалуйста, только не Дамалис.

Его грудь тяжело вздымается.

— В Ардермаре.

Такое чувство, что трупы появляются везде, кроме Веннаро. Как будто собиратели сердец боятся ступить на территорию ордена Мариуса и встретиться с его волками. Или, может, они боятся самого Инквизитора.

— Как думаешь, убийца — потомок?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты разговаривала с Эдрианом.

— Я просто сложила два и два, потому что я не такая слепая, как вы оба думаете. — Я скрещиваю руки на груди, слегка морщись от натяжения бицепсов. Ненавижу признавать, что он был прав насчет боли в мышцах. — Но да, я разговаривала с Эдрианом. С этим какие-то проблемы?

Инквизитор хмурится.

— Я не считаю тебя слепой. — Он делает паузу. — И я ничего от тебя не скрываю.

Я приподнимаю бровь. Если не считать этого рта. Этих рук. Звезды, мне нужно выкинуть его из головы, пока он меня не уничтожил.

— Я больше ничего от тебя не скрываю, — поправляется он, неверно истолковав мой застывший взгляд. — У тебя и так хватало забот. Собиратели сердец не казались главным приоритетом с тех пор, как ты…

Он не договаривает, но ему и не нужно.

С тех пор как я решила остаться.

С тех пор как все стало намного сложнее и продолжает усложняться с каждым днем.

С тех пор как Кирен…

Одного его имени достаточно, чтобы напомнить мне, почему мне все еще не все равно. Почему я продолжаю приходить сюда, когда мое тело готово сдаться. Почему я не могу переступить черту. Почему я больше никогда не позволю себе быть слабой.

— Мне все еще небезразлично, кто убил короля, — бормочу я, даже если я не настолько глупа, чтобы верить, что поимка убийцы восстановит мою репутацию. Мысль о том, что он считал, будто мне стало наплевать, будто я просто сдалась, тяжелым грузом ложится на грудь. — Даже если я не вернусь домой.

Он проводит языком по нижней губе; его взгляд устремлен куда-то в себя.

— Разве ты не хочешь попросить меня взять тебя со мной? — наконец произносит он так, словно в этот раз ему бы этого хотелось.

Внутри меня начинает пульсировать напряжение.

Слишком рано.

Я хочу проигнорировать тихий голосок, твердящий, что он предлагает мне переступить ту самую черту. Хочу верить, что готова отдаться тому, чем бы это ни было, тому, что, как мы оба знаем, происходит между нами.

Вместо этого я опускаю глаза вниз, боясь, что он увидит меня насквозь.

— Земля скоро промерзнет. Я почти закончила в саду, но если я до этого не успею высадить остальные новые растения в землю…

Инквизитор склоняет голову, его кадык дергается. Мой взгляд следит за этим движением.

— Только не перетруждай себя там, — говорит он. — Тебе нужен отдых.

Он меня точно доконает.

— Ты со всеми своими новобранцами так нянчишься?

Он почти улыбается.

— Нет, но они лучше умеют подчиняться приказам.

Я сверлю его взглядом.

— Ладно. — Он закатывает глаза. — Наверное, весь секрет в том, что я могу им приказывать в принципе. А вот как заставить тебя выполнить хоть что-то из того, о чем я прошу, я все еще не придумал.

Я подавляю смешок, готовый вырваться из ниоткуда.

— Мог бы начинать со слова «пожалуйста».

— Пожалуйста? — он фыркает, качая головой. — Ты никогда не дашь мне так легко отделаться.

Я пожимаю плечами и тянусь к мечу, но он не отдает.

— Я могу сама положить его на место, — говорю я. — Разве это не одно из твоих очень важных правил? Класть всякое дерьмо на место?

— Я уберу. — Наши взгляды встречаются, и что-то скручивается в груди. Блядь, этот мужик видит меня насквозь. Но он отворачивается с ухмылкой, невидимая броня снова на месте. — Не хочу, чтобы у тебя руки отвалились.

Я подыгрываю ему, показывая средний палец, прежде чем наклониться за сумкой, которую принесла с собой. Может, лучше придерживаться этого. Продолжать отступать от черты назад, каждый в свою сторону. Обмениваться этими насмешливыми подколками.

В конце концов, я пытаюсь выжить.

Несмотря на настойчивые рекомендации Инквизитора сходить в баню, все, чего я хочу, спускаясь с горы — это холодный душ. Чтобы смыть грязь… ну, и по другим причинам.

Но я останавливаюсь в Беллаторуме. Сумка на плечах кажется тяжелее, когда я вхожу в Общий корпус, но я заставляю себя зайти в ближайшую общую комнату. Это часть процесса. Часть того, чтобы отпустить его. Поставив сумку на стол, я достаю вещи, тянущие меня вниз. Когда я поднимаю стопку одежды, мое тело кричит от боли, но это не та боль, от которой может избавить принятие ванны.

— Ему они больше не понадобятся, — бормочу я себе под нос, но это напоминание не помогает.

Я все равно кладу сложенную одежду Кирена на стол, оставив рядом его сапоги. Мальчишка ненамного старше Андри косится на них, пока я поспешно отворачиваюсь.

Я не остаюсь посмотреть, возьмет ли он что-нибудь.

Уходя, я настолько погружена в свои мысли, что не слышу, как меня окликают, пока Ши не хватает меня за плечо. Я машинально напрягаюсь, руки сжимаются в кулаки, и она отшатывается.

— Прости! — она нервно улыбается. Сегодня она не в форме, но между бровями залегла слабая морщинка, словно она слишком долго вынашивала какую-то мысль. — Просто хотела поймать тебя и сказать спасибо за книги, которые ты дала моему брату. — Она заглядывает мне через плечо. — Ты сегодня тренируешься?

— Э-э, нет. — Я не могу скрыть своего удивления.

Откуда она знает об этом? Разве весь смысл того, что он таскает мою задницу на гору, не в том, чтобы уединиться?

— О. — Ее лицо слегка вытягивается. — Ну, если тебе когда-нибудь понадобится напарник для спарринга…

Я почти готова принять ее предложение, но тут вспоминаю угрозу Инквизитора.

— Я тренировалась, но всего час, — признаюсь я. — Лорд Ворчун приказал мне отдыхать.

— Все было так плохо, да? — ее смех заразителен.

— Думаю, мой последний взмах мечом чуть не отрубил ему член, так что…

— Это была бы трагедия. — Ши ржет, а затем морщится, словно стараясь не смеяться слишком громко. — Но я буду держать свои соболезнования наготове.

Судя по тому, что он все равно никогда не пользуется этой штукой, не такая уж это будет и трагедия.

Я улыбаюсь ей в ответ, но когда переминаюсь с ноги на ногу, движение отзывается предостерегающей болью в икре.

Ши замечает это.

— Ты в порядке?

— Знаю, что должна строить из себя крутую, — вздыхаю я, оглядываясь, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. — Но у меня все болит, и мне кажется, что я умираю.

Она смеется.

— Ты могла бы сходить в…

Я поднимаю руку, останавливая ее прежде, чем она произносит «бани».

— Я просто собираюсь лечь в кровать, отключиться, потом проснуться и, наверное, помочь Леноре с подготовкой к Двенадцатидневью.

Ну, и, может быть, еще продолжить выкорчевывать тот упрямый пень в саду, пока через несколько дней не начали съезжаться гости.

Но даже произнося это, я чувствую вспышку паники. Отдых. Готовка. Мне нужно заниматься более важными делами.

— Ты ведь придешь на праздник, да? — спрашиваю я, вспоминая слова Инквизитора о том, что рыцари тоже приглашены, даже те, кто только собирается ими стать.

Взгляд Ши скользит мимо меня к воротам Беллаторума.

— Меня пригласили, но я не уверена, смогу ли взять с собой брата. — Ее плечи слегка опускаются, словно после проблеска чего-то более легкого она только что вспомнила о лежащей на ней ответственности.

Еще один рот, который Леноре придется кормить и баловать маленькими подарочками? Тот, кто не ел нормальной домашней еды уже, наверное, Звезды знают сколько времени? Если я откажу Ши, Ленора меня прикончит.

— Думаю, ему будут более чем рады.

Она расцветает, тихонько вздыхая.

— Я уже так давно не была на празднике Двенадцатидневья. Конечно, новобранцы играют в карты и напиваются, — поспешно добавляет она, — Но это совсем не то.

— Моя сестра его обожала. Мы каждый год готовились к нему вместе.

Я позволяла Исидоре все выбирать, позволяла делать мне прическу и наряжать себя, как куклу. Для нее это так много значило, а мне было все равно.

— Моя мама тоже. — Ее улыбка становится такой широкой, что у глаз собираются морщинки, но затем меркнет. — Я бы отдала все, чтобы провести с ней еще одно Двенадцатидневье.

Знакомое чувство. Такое же я испытала вчера, когда обнаружила на своей кровати после тренировки несколько платьев. Тех, которые заказала в Волчьей Крепости. И сразу же поймала себя на мысли, что хочу, чтобы здесь была Исидора, помогая мне выбрать одно из них.

— Приходи пораньше, будем готовиться вместе, — выпаливаю я.

Она немного мнется, глядя на свои бриджи.

— Я, наверное, просто надену униформу. Я не…

— Экономка Инквизитора заставила меня заказать три платья. — Я беру ее за руку. У меня было три наряда, каждый из них лежал в отдельной коробке и бережно завернут в папиросную бумагу, почти такую же нежную, как и сами платья. Три это на два больше, чем мне нужно. Учитывая, что мой повседневный гардероб состоит из одолженной униформы и садовой грязи, я еще не набралась смелости примерить хотя бы одно. — Можешь одолжить одно из них.

Она прикусывает нижнюю губу, а затем кивает.

— Если только Бреккан не будет мешаться…

— Мы закинем его в библиотеку.

Эдриан будет в восторге.

— Договорились. — Она ухмыляется. — Заметано.

То, с каким облегчением она улыбнулась, не выходит у меня из головы большую часть пути обратно в дом. В этом было что-то невероятно теплое по сравнению с холодом остального, одинокого дня. Но как только я дохожу до моста, мои мысли снова возвращаются к Инквизитору. Его рука на моей. Взгляд, которым он окинул меня перед уходом. То, что он заметил, что мое тело сдает… и не позволил этому случиться.

А теперь он отправился расследовать очередное убийство, покинув безопасные границы Веннаро. Единственного региона, который за последние месяцы не затронули собиратели сердец. От этого осознания внутри все обрывается, пуская по телу волны тревоги.

Ленора встречает меня у дверей, хлопоча и помогая снять верхнюю одежду. Я не сопротивляюсь, мои руки слишком устали и даже не могут справиться с пуговицами. Когда я предупреждаю ее о появлении еще одного, не слишком крупного, гостя на Двенадцатидневье, она цокает языком, заявляя, что мне не нужно было даже спрашивать, а затем впихивает в мои ледяные пальцы тарелку печенья, щедро смазанного маслом и вареньем, и отправляет отдыхать.

Но я иду в библиотеку.

Как только я переступаю ее порог, над перилами верхнего яруса появляется голова Эдриана.

— Надеюсь, на этом печенье нет джема.

— И вам доброе утро.

Я уплетаю половину печенья, проглатывая его в два укуса, пока он спускается по винтовой лестнице. К тому моменту, как он доходит до первого этажа, я уже ставлю тарелку на стол, на безопасном расстоянии от его драгоценных книг.

Он хмыкает, но не приказывает мне тут же уйти.

— Нам сегодня доставили Цивикус? — спрашиваю я.

— Он вон там… — он машет рукой в сторону кресел у камина, затем оглядывается и хмурится. — Скорее всего, Талиесин его где-то стащил.

По тону его голоса ясно: если бы мы все жили по его воле, это считалось бы преступлением, караемым смертной казнью.

Он садится за стол, придвигая к себе гигантскую стопку бумаг и дневников в кожаных переплетах.

— А зачем он тебе нужен? — спрашивает он, зарываясь в работу.

— Инквизитор уехал в Ардермар. — От этих слов у меня сжимается сердце.

Я пытаюсь стряхнуть это чувство, но оно остается, хотя я знаю, что он может за себя постоять. Он доказывает это каждый день, надирая мне задницу на тренировках.

— Паршивое дело, — бормочет Эдриан. — Такое же скверное, как и в Дамалисе.

Вот тебе и стряхнула.

Я хмурюсь.

— И почему же?

Эдриан пробегает глазами свои записи, отвечая рассеянно:

— Они не забрали рудименты потомка.

Это совсем не то, что я ожидала услышать.

— Что?

Это нелогично: зачем собирателю сердец оставлять их?

— Разве потомок может убить другого потомка и при этом не забрать его рудименты? — удивленно спрашиваю я.

— Так не должно быть. Сила обычно просто… переходит. Узоры исчезают с побежденного и сами собой проступают на коже победителя. У последнего тела все рудименты остались при нем.

Что-то подсказывает мне, что он пытается оградить меня от подробностей того, как происходит этот процесс. Учитывая, что это связано с вырезанием сердец, я не требую деталей.

Он откидывается на спинку стула, стягивает очки и трет переносицу.

— Но это уже второй раз, когда рудименты остаются нетронутыми.

— Второй? — мой голос подскакивает.

— В Дамалисе было то же самое, — мрачно говорит он. — Мы думали, может, это случайность. Может, совпадение. Просто…

— Какой-то ублюдок вырезает людям сердца ради забавы? — это кажется маловероятным. — Или вы думаете, что на потомков охотится смертный? Может, кто-то из ордена Мариус?

Эдриан выглядывает из-под руки, которой массирует лоб.

— Ты совершенно не помогаешь моей головной боли.

— А ты моей, — кисло отзываюсь я. Вот только у меня болит не голова.

— Да, но я пытаюсь понять, почему это происходит. — он тычет указательным пальцем в ближайший из своих исследовательских листов. — Потому что, если бы это был просто потомок-отступник или даже смертный, в этой схеме был бы смысл. Но его нет. О потомках знают только рыцари и те, кто выше по рангу или титулу. Поэтому Инквизитор уверен, что это не кто-то из его людей. — Он снова стучит по странице, словно зная, что ответы скрыты где-то там. — Вот почему я вернулся к этому.

— А это у нас что? — спрашиваю я, разглядывая бардак на столе.

— Арс Астра. — Он произносит это так, словно называет имя старого врага. — Искаженная ноктиметрия ордена Равенелла. Их темные труды. Незавершенные, но все равно та еще заноза в заднице.

Кожа над моей меткой покрывается мурашками.

— Темные труды?

Он коротко кивает.

— Тут есть один отрывок, который постоянно повторяется. — он перелистывает страницу и читает усталым голосом: — «Наше темное творение, выкованное в пламени, дабы бросить вызов самим Звездам. Огненный сосуд, дабы освободить неугасимое пламя и создать корону исконной магии».

Я жду, что он продолжит, объяснит, что это значит, но он молчит.

— Ну, это вообще ничего не объясняет.

Его губы кривятся.

— Нет. Не объясняет.

— Освободить от чего?

Неудивительно, что он не в духе, если все, чем он занимался — это пытался найти ответы на дерьмовые загадки.

— В том-то и проблема. Понятия не имею. — Он откидывается на спинку стула, чтобы протереть очки, и опять тянется к одному из дневников в толстом переплете. — Но этот текст называет этот сосуд ревелло.

— Ревелло, — повторяю я, скорее ради моральной поддержки, в которой он явно нуждается больше, чем в понимании мной текста. — И что это?

С шумом выдохнув, он пожимает плечами.

— Это может быть предмет. Ритуал. Возможно, даже человек. — Он проводит рукой по подбородку. — В ордене Равенелла обожали загадки и ненавидели разгадки. — Он снова шепотом проклинает это имя, прежде чем спохватывается и морщится. — Прости.

— Это я должна просить у тебя прощения. — Я вздыхаю. — Хотела бы я быть более полезной.

Он отмахивается.

— Приятно уже то, что есть с кем это обсудить. Пока Инквизитор мотается в поисках этой проклятой штуковины, чем бы она ни была. Это уже полезно.

Мой желудок делает кульбит.

— Он пытается найти ее?

— Разумеется. — Эдриан поднимает взгляд. — Это может оказаться тем, что положит конец циклу. Полагаю, это был инструмент, предназначенный для предотвращения ярости, для освобождения потомков от этой ярости.

Инквизитор верит, что это ревелло может остановить цикл… и он пытается его найти. В груди раздувается шар надежды. Если есть способ остановить цикл, то какая разница, что я какой-то там мифический предвестник? Может, я смогу вернуться домой? Но тут мне в голову приходит другая мысль…

Я прищуриваюсь.

— Если орден Равенелл занимался именно этим, зачем Звездам их за это уничтожать?

— Я не знаю, — признается он. — Думаю, мы все поймем, когда найдем ревелло.

— Но вы не знаете, что это такое?

— Нет, — мрачно отвечает он, указывая на иллюстрацию в одной из открытых книг. — Я все надеюсь найти его изображение.

Вот почему Инквизитор в тот день в Уинтуре просматривал запрещенные книги.

— А когда найдете?

— Если орден Равенелла был близок к цели, когда их… — На его лице мелькает болезненное выражение, но он продолжает: — Все, что мы нашли, указывает на то, что ключ к их трудам — это ревелло. Если мы сможем найти его или воссоздать…

Он замолкает, но его взгляд обращается к моему воротнику, словно он видит ворона, выжженного под ним на моей коже.

— Я не из ордена Равенелла, — напоминаю я ему.

— Звезды наделили тебя этой меткой. Возможно, ты сможешь помочь. — Он вздыхает и тянется за очередным листом бумаги. — Но не раньше, чем эта проклятая штука окажется у нас в руках.

Я беру тарелку с печеньем. Откровения Эдриана вызывают у меня желание сожрать их сразу все.

А потом умолять Ленору принести еще одну полную тарелку.

Эдриан указывает пальцем на дверь.

— Никакого. Джема. В. Библиотеке.

Я пячусь к выходу.

— Удачи, — говорю я.

Потому что, даже если эта штука сможет избавить меня от проклятия, последняя вещь, которая нам нужна в этом доме — это темный артефакт, который мог стать причиной исчезновения с лица земли целого королевства.

У нас тут хватает своих проблем.

ГЛАВА 28

Я наношу Инквизитору удар, и это мой первый точный удар, он попадает в цель, этим я заслужила ответ на один вопрос и улыбку, от которой мое сердце подпрыгивает.

Рука все еще гудит от отдачи и, на один удар сердца, взрыв восторга делает мир ярче. Мне бы радоваться. После недель синяков и унизительно медленного прогресса один-единственный чистый удар должен ощущаться, как победа.

Но все, что я вижу — это как изгибаются его губы.

Улыбка Инквизитора кажется опасной, как будто он медленно стирает какую-то важную границу между нами.

Но он склоняет голову, молча признавая мое попадание, и прячет меч в ножны. Его сигнал, что на сегодня мы закончили.

Солнце уже опускается за горизонт, и температура падает. Холод пробирается под кожу, пока мы идем к астролатории. Жар от напряжения рассеивается и мышцы деревенеют. Каждый шаг напоминает о том, что я снова перестаралась с нагрузкой.

— Давай, — говорит он, когда мы заходим внутрь. — Спрашивай то, от чего тебя трясло весь день.

Меня и правда трясло, потому что я, наконец-то, придумала идеальный вопрос. Я вешаю эфес на стойку, стараясь не обращать внимание на внезапно запорхавших в животе бабочек, и поворачиваюсь к нему.

— Как твое настоящее имя?

Я могла бы выяснить это, как только мне пришло это в голову. Он не всегда был Инквизитором. Уверена, где-то есть записи. Наверняка, Ленора знает. Но, по причинам, которые я сама не понимаю до конца, мне хочется услышать это от него.

Может, дело в том, как тщательно Инквизитор охраняет свое прошлое. Или в том, что каждый его ответ кажется продуманным, словно он решает, какую именно часть правды мне позволено услышать. Но если я и собираюсь узнать о нем что-то настоящее, то точно не из архивов.

Это случится в тот момент, когда он, наконец, сам доверит это мне.

Но Инквизитор напрягается, резко втягивает воздух и качает головой.

— Это не имеет значения. — Он выдавливает из себя фирменную полуулыбку, которая исчезает слишком быстро. — Та часть меня мертва.

Ну вот, вляпалась так вляпалась.

— Я…

Мне и в голову не приходило, что его это заденет. Не после того, как он сказал, что оставаться Инквизитором было лишь уловкой, чтобы люди не задавали вопросов, почему он не женится и не заводит наследника.

— Прости. Это не мое дело.

На его лице играют желваки, и он на мгновение смотрит сквозь меня, словно это задело его намного глубже, чем он обычно позволяет кому-либо добраться.

— Не извиняйся. Тот человек умер в ночь, когда я стал бессмертным, — тихо отвечает он. — Я никогда не смогу к нему вернуться.

Я хочу спросить его «почему», но это опасно граничит с другим вопросом, вокруг которого я постоянно кружу, но никак не решусь задать. О том, как он умер в первый раз.

Слишком личное.

Но если честно, не думаю, что выдержу эту правду. Сама мысль о его смерти…

Однажды я уже пережила это. И этого одного раза было достаточно.

К тому моменту, как мы покидаем астролаторию, мои руки дрожат той глубокой, отложенной дрожью, которая обещает последствия на завтра. Холод пробрался даже в суставы, а под плащом скапливается липкий пот, несмотря на зимний воздух. Я откашливаюсь и подтягиваю сумку повыше, игнорируя прострел в спине.

— Полагаю, в следующие два дня мы не будем особо тренироваться.

На предстоящий праздник уже начали прибывать гости: некоторые из самого Веннаро, другие приехали из разных застав Мариуса по всему королевству. Обязанность Инквизитора приветствовать их всех уже ограничивает время наших тренировок. Хотя я подозреваю, что он делает это только для того, чтобы напомнить им: он следит за каждым их шагом.

Меня даже предупредили, что он предпочел бы переселить меня в более безопасную часть поместья. У меня не хватило смелости спросить, где именно в Мирадоресе, по его мнению, достаточно безопасно.

Но Инквизитор чуть сбавляет шаг и хмурит брови, словно он все еще застрял в собственных мыслях, он вообще не следит за разговором.

— Двенадцатидневье, — напоминаю я ему.

Он фыркает:

— Я воспользуюсь любым предлогом, чтобы избежать общения с родственниками.

В моей груди образуется пустота. Тихое крушение, остановить которое у меня нет сил в конце долгого дня. Впервые в жизни я не проведу Двенадцатидневье со своей семьей.

И, скорее всего, до конца своих дней, а один из них…

Я проглатываю эту мысль, как и всегда.

— Можешь пригласить их сюда, — бормочет он, догадавшись, почему я вдруг замолчала.

Иногда мне кажется, что этот мужик вырезал себе место в моем мозгу и сидит там, подслушивая все, о чем я думаю.

Я качаю головой.

— В этом нет необходимости. И так приедет много народу.

Да и Бродерик все равно бы не согласился. Он так и не ответил на мое сообщение о смерти Кирена.

Полагаю, теперь для него мертвы мы оба.

— Кстати о Двенадцатидневье, — произносит он, вновь привлекая мое внимание к себе, — Сегодня вечером я вручу тебе один из твоих подарков. Знаю, что еще рано.

— Один из? — вырывается у меня. Я даже не думала о подарках, а Инквизитор приготовил их несколько? — Я тебе ничего не купила.

И теперь он об этом знает.

Почему мне стало так сложно держать рот на замке в его присутствии?

— Расслабься.

Он тянется и забирает мою сумку, пока мы протискиваемся через узкий проход в подпорной стене. Но, когда мы проходим дальше, он не возвращает ее, а закидывает себе на плечо, и мы начинаем спуск по крутому склону к Беллаторуму.

С недавних пор он вообще не позволяет мне ее носить.

— Это небольшой подарок, — продолжает он, пока мы прыгаем по большим камням через ступенчатый ручей водопада.

Оказавшись на другой стороне, я останавливаюсь, чтобы размять сведенную судорогой икру.

Инквизитор со вздохом наблюдает за мной.

— На самом деле, это скорее подарок мне.

— Ну, в таком случае, ладно, — сухо отзываюсь я, морщась при выпрямлении.

— Спина или плечи? — спрашивает он, не пытаясь скрыть свое раздражение.

Это стало нашей маленькой игрой. Он выражает свою обеспокоенность и разочарование тем, что я отказываюсь признать боль и то, что мне пошли бы на пользу паровые бани, а я его игнорирую.

— Я в порядке.

Он бормочет:

— Вот упрямая.

На этом наша игра заканчивается до следующего раунда.

Но, когда мы добираемся до мощеных дорожек Беллаторума, он идет дальше, через полигон, вместо того чтобы направиться к дому. Я замираю на месте.

— Куда мы идем? — Хотя совершенно очевидно, куда он направляется.

Инквизитор делает новый ход.

— Пошли, — зовет он меня. — Я же сказал, что у меня для тебя сюрприз.

Вот же ублюдок. Я делаю шаг в направлении Мирадореса, но он добавляет:

— Можешь ты просто довериться мне?

Это меня останавливает, потому что именно это мы теперь и должны делать. Доверять друг другу. Я делаю глубокий вдох и заставляю себя пойти за ним.

— Я знаю, что ты задумал, — говорю я, поравнявшись с ним.

— В таком случае буду считать, что у тебя нет возражений. — Он ухмыляется, увидев мое ошеломленное лицо.

— О, у меня дохера возражений. — Но с чего, блядь, мне начать? — Я же говорила тебе…

— Что ты не чувствуешь себя в безопасности в банях, — перебивает он меня.

— Я этого не говорила! — говорила, но не совсем так.

Он издает усталый вздох, который звучит так же тяжело, как начинают ощущаться мои шаги, когда в поле зрения появляется вход в бани.

— Я читаю между строк. — Он останавливается у двери и поворачивается ко мне. — Внутри никого нет.

Я пялюсь на него так, будто он заговорил на древнем языке.

— Чего?

— Я закрыл бани на Двенадцатидневье, — объясняет он. Его глаза горят так ярко, что почти светятся. В сумерках даже синева его радужек кажется серебряной. — Ты единственная, кому разрешено ими пользоваться до нового года. Даже недолгое купание пойдет на пользу, так что просто…

Он отводит от меня взгляд и хрипловато добавляет:

— Счастливого Двенадцатидневья.

— У меня для тебя ничего нет, никакого подарка, — повторяю я, почти бормоча. Он закрыл целый комплекс. Так нечестно. Я качаю головой, открывая рот, чтобы именно это и сказать.

Но Инквизитор продолжает:

— И они останутся закрытыми независимо от того, будешь ты ими пользоваться или нет. Так что для меня будет подарком, если ты, хотя бы один раз, позволишь мне сделать что-то для тебя.

Я прикусываю губу, не в силах сдержать улыбку. Она подкрадывается незаметно, прежде чем я успеваю ее подавить, растягивая уголок рта, как секрет, который я не смогла сохранить. Губу саднит там, где ее прикусили зубы, но эта легкая боль — ничто по сравнению с теплом, разливающимся по телу. Он сделал это для меня. Но закрыть весь комплекс? Это слишком эгоистично. Жест слишком экстравагантный для простого подарка. Но в одном я уверена точно: он упрям не меньше моего. Он действительно оставит их закрытыми.

Горят лишь несколько светильников, но Инквизитор включает дополнительный свет, освещая абсолютно пустую раздевалку. Теперь, когда мы внутри, меня охватывает другая тревога. Она сворачивается клубком внизу живота, затягиваясь все туже с каждым моим шагом вглубь купален. Я отгоняю ее и медленно плетусь за ним.

Проходя мимо стены, я провожу по ней пальцами, находя опору в гладком камне. Тупая боль в плечах напоминает, зачем мы вообще сюда пришли, но она больше не в центре моего внимания.

Мой взгляд скользит по широкой спине Инквизитора, идущего впереди. Он чувствует себя абсолютно комфортно в этом пустом пространстве, которое он освободил ради меня.

Я не знаю, хочу ли я, чтобы он ушел… или чтобы остался.

Но, прежде чем я успеваю это решить, он останавливается у небольшого лазарета и указывает на арочный проем впереди.

— Бассейны полностью в твоем распоряжении.

— Спасибо. — Я настолько поглощена тем фактом, что мы здесь вдвоем, наедине, что чуть не забываю это произнести.

Он кивает, включает лампу в лазарете и снимает китель. Повесив его, он тянется к жестянке на верхней полке, ткань его униформы натягивается на сильных плечах.

Пялиться неприлично. Я заставляю себя отвести от него взгляд и делаю шаг к одной из отполированных деревянных скамеек, стоящих между рядами шкафчиков, выстроившихся вдоль раздевалки. Помещение абсолютно пустое, дверца каждого шкафчика приоткрыта и готова к использованию. На крючках не видно ни одного полотенца, но ряд аккуратно сложенных полотенец лежит на длинном нагревательном камне у входа в бассейны.

Дверной проем дышит на меня. Пар клубится и рассеивается тонкими струйками, похожими на призрачные пальцы, которые зовут и манят, прежде чем растаять. Но кое-что, более сильное, пытается утянуть мое внимание в противоположную сторону. К свету, горящему в лазарете. Я хватаю чистое полотенце и сбрасываю тренировочную одежду так быстро, как только позволяет мое тело, каждые пару секунд оглядываясь через плечо, чтобы проверить, не смотрит ли Инквизитор.

Не смотрит.

И хорошо. Мне не нужно его внимание.

Но я проверяю еще разок, просто чтобы убедиться.

Он по-прежнему не смотрит, и я прогоняю укол разочарования.

Истощение въелось в кости, они как будто налились свинцом под кожей, мышцы дергаются при малейшем движении, будто они глубоко разочарованы моим жизненным выбором. Я уже должна была бы раздеться и помчаться навстречу обещанному облегчению.

Проблема в том, что я не уверена, хочу ли идти туда одна.

Нельзя усидеть на двух стульях.

Я заворачиваюсь в полотенце, и ноги несут меня обратно к лазарету, а не к пару. Я стучу в открытую дверь и сразу же отступаю на пару шагов назад, словно расстояние может уберечь меня от ошибки.

Мне бы просто развернуться и уйти, но Инквизитор поворачивается ко мне, его внимание приковано к открытой папке в руках. Его глаза поднимаются и замирают на моем полотенце. Я судорожно прижимаю его к себе, стараясь держать достаточно высоко, чтобы скрыть метку ворона на груди, пока его взгляд медленно скользит по моим ключицам, вверх по шее, чтобы наконец встретиться с моим.

Беги.

Так безопаснее.

Но я не хочу. Не в этот раз.

В этот раз я именно там, где хочу быть.

Но в груди все сжимается, а потом она приподнимается, чтобы вместить тупую, медленно нарастающую в ней боль.

Так я не выживу.

Именно так совершаются прекрасные, отчаянные ошибки. Те, которые нельзя исправить.

А может, я ошибаюсь. Может, переступить черту — это не слабость. Потому что для этого мне требуется больше сил, чем у меня есть.

Вопрос все равно царапает горло. Я выпаливаю его, пока он не разорвал меня на куски:

— Не составишь мне компанию?

Он так сосредоточен, что ему трудно дышать. Его грудь тяжело вздымается и опускается в раздумьях, словно он приказывает своему сердцу замедлиться. Но затем что-то меняется, черты его лица каменеют, взгляд становится отстраненным — он запирает все свои чувства на замок.

Но я успела это заметить. Это было, пусть всего мгновение.

— Когда ты в последний раз был в банях? — быстро спрашиваю я, давая заднюю со своим приглашением до того, как он решит, что я снова на него вешаюсь.

Именно это ты, блядь, и делала.

Я заталкиваю эту мысль в яму смущения, которая с каждой секундой становится все глубже.

— Полагаю, ты туда не ходишь из-за своих рудиментов…

Теперь я просто несу хуйню.

К счастью, он сжалился надо мной.

— Давно, — признается он.

— Когда ты только стал бессмертным? — предполагаю я.

Мускул играет на его заросшей щетиной челюсти. Мне невыносима мысль о том, что он будет здесь один, когда мог бы расслабиться. А он никогда не расслабляется. Ему это нужно не меньше, чем мне, но он качает головой, захлопывая папку, которую держит в руках и показывая, что тема закрыта.

— Я сделал это для тебя, чтобы ты могла чувствовать себя в безопасности.

Что-то екает глубоко внутри и оседает в том месте, которого тренировки никогда не касались.

— Мы оба взрослые люди, — мягко произношу я, — И ты уже видел… мою метку.

Он бросает взгляд на стол, закрывает глаза на долю секунды, а затем отмахивается от приглашения.

— Я буду здесь, если понадоблюсь. Прослежу, чтобы тебя никто не потревожил.

Одна. Но под присмотром. Довериться Инквизитору, чтобы он обеспечил мне и то, и другое. Он будет охранять дверь, но сам этот порог никогда не переступит. Вечно проводит одну и ту же черту.

И вдруг дистанция между нами становится невыносимо болезненной.

Я собираюсь уйти, но не могу удержаться, чтобы не прошептать:

— С тобой я всегда чувствую себя в безопасности.

Как только эти слова слетают с моих губ, я сразу жалею, что не могу забрать их обратно. Я даже не уверена, услышал ли он меня, и мне слишком страшно это проверить. Я краснею, и это признание гонит меня к купальням, где теперь мне придется бороться с желанием утопиться к херам, лишь бы больше никогда не посмотреть ему в глаза.

Зачем, ради всех семи кругов ада, я ему это ляпнула?

Надо было просто промолчать. Или отшутиться. Сделать хоть что-то, что сохранило бы неприкосновенным хрупкий баланс между нами. Что напомнило бы нам обоим: мы только партнеры по тренировкам и вынужденные союзники, и ничего больше.

Клянусь, я слышу, как за моей спиной тишина растягивается. Он молчит и не идет за мной.

Не могу решить, милосердие это или жестокость.

Внутри ленивыми волнами поднимается пар, размывая жесткие линии каменной плитки, он застилает стеклянный потолок и, кажется, что звезды в ночи то мерцают, то пропадают, словно заглядывая сквозь облака. В полу располагаются шесть бассейнов, каждый из них обрамлен мозаикой из плитки с изображением созвездий покровителей. Мгновение я стою, прислушиваясь и ожидая, что все-таки услышу шаги Инквизитора, следующего за мной в облако пара, чтобы доказать: мне не мерещится эта хрупкая нить, натянутая между нами.

Но в купальнях царит упрямая тишина. В воздухе висит легкий запах минеральный воды, словно комната тоже затаила дыхание. Я заставляю себя перестать ждать и иду к бассейну в центре, притянутая тем, как его темные каменные ступени словно растворяются во тьме.

С долгим вздохом я выпускаю воздух из легких и делаю первый шаг вниз. Вода имеет бледный, молочный оттенок, поглощающий свет в нескольких дюймах под поверхностью. Камень внутри бассейна слегка шероховатый. Это просто спасение, учитывая, что я не доверяю своим перенапряженным мышцам: без этой шершавости я бы точно поскользнулась. Я медленно опускаюсь на встроенную скамью, теперь вода доходит мне до самых плеч. Из моего рта вырывается стон, когда меня обволакивает шелковистый жар. Этот звук слишком интимный для места, которое обычно является общественным — и внезапно я очень рада, что Инквизитора здесь нет и он этого не слышит.

Я замираю, позволяя жару стать моим коконом. С каждой проходящей секундой тело расслабляется все больше, тепло проникает даже туда, где я даже не подозревала о зажимах. Минералы в воде оседают на коже, лаская ее.

Поглоти его Пустота. Он был прав.

Но есть напряжение, от которого даже вода не может помочь мне избавиться.

Это приглашение ничего не значило. Инквизитор наверняка это понимает. Бани огромные и пустые. Не спросить было бы просто невежливо. Мне плевать, что он отказался.

Хорошо, что я одна.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь этим. Наслаждаюсь тихим плеском воды о плитку. Легким шипением, доносящимся из сауны. В том месте, где вода поступает прямо из горного горячего источника, на моей коже лопаются воздушными пузырьки.

Я рада, что я одна.

Скорость моего пульса говорит об обратном.

Я погружаюсь в бассейн глубже, пока вода не касается подбородка. Жар накатывает на меня медленными, настойчивыми волнами. Пар клубится вокруг моего лица, когда я откидываю голову на бортик и закрываю глаза.

Этого драгоценного мгновения достаточно. Это все, что мне нужно.

И он это знал. Все организовал. Выгнал всех нахрен.

Ради меня.

Меня не должно это, блядь, волновать, но одна лишь мысль об этом выдает меня с головой. Жар высвобождает нечто разрушительное, стирая острые углы, которые я отточила дисциплиной и рутиной, гневом и горем, и оставляет после себя нечто хрупкое.

Я абсолютно точно не жду его. Не надеюсь, что он ко мне присоединится. Нет, ни капли. Я расслабляюсь. Очень агрессивно расслабляюсь.

Но если бы он вошел сюда…

Я зависаю в пространстве, не думая ни о чем, удерживаемая водой и балансирующая на грани чего-то, чему отказываюсь давать имя.

Потому что какой в этом смысл?

Инквизитор, вероятно, с головой ушел в свои важные бумажки, которые хранит в лазарете.

Возможно, завтра я его накажу. Буду настаивать на том, чтобы мы не тренировались, пока он снова всех не выгонит и сам в полной мере не насладится этим восхитительным жаром. Возможно, при свете дня я смогу лучше вспомнить о границах между нами и понять, что этого достаточно. Более чем достаточно.

Я уже почти убедила себя в этом, когда эхо шагов по плитке дает понять, что я не одна.

Этого не может быть. Он не присоединится ко мне.

Пожалуйста, Звезды, пусть это, блядь, будет правдой.

Когда я открываю глаза, Инквизитор стоит на краю бассейна, и на нем нет ничего, кроме полотенца, небрежно обернутого вокруг бедер. Я погружаюсь глубже. Мое тело скрыто опаловой минеральной водой.

На нем каплями оседает пар, тонкая пленка пота уже прилипла к нему, как вторая кожа. Низкий прилив жара, не имеющий ничего общего с водой, окатывает меня с ног до головы. Одна его рука полностью исчерчена замысловатыми серебряными линиями. Мышцы и кости покрыты метками, похожими на прекрасные шрамы. Вторая рука покрыта ими только наполовину: рисунок внезапно обрывается, незаконченный и ждущий своего часа. Новые линии изгибаются на плечах, переходя на жесткий рельеф груди, исчезают под полотенцем, а затем появляются на бедрах и оплетают икры. Его смертоносное прошлое написано на нем языком, который мое тело жаждет изучить.

Это вина, которую он несет. Это сила, которую он держит в ножнах под броней, дисциплиной и этой сводящей с ума выдержкой.

Я хочу содрать все это, пока не доберусь до мужчины, скрытого под ними.

Желание скручивается в животе тугим узлом. Оно такое острое, что мои пальцы впиваются в камень, держась за край скамьи, чтобы не броситься к нему. Недели тренировок, чтобы приучить тело терпеть страх, боль и истощение. И достаточно всего одного взгляда на него, чтобы пустить все это по пизде.

Он смотрит на меня хищным взглядом. Мое сердце пропускает удар. Затем еще один. Каждое мгновение отдается пульсацией между ног. Затем еще одной. В его глазах с каждой секундой нарастает буря, в них, как молния, запертая в грозовых тучах, вспыхивает голод.

— Если твое предложение все еще в силе…

От хрипоты в его голосе мой мозг напрочь отключается. Все слова, что я знала, разлетаются в стороны. Я могу только таращиться.

Он переминается, обводя комнату взглядом.

— Прости, — бормочет он. — Я воспользуюсь другим бассейном.

Его извинение ощущается, как клинок, заботливо положенный к моим ногам. И только мне решать, что с ним делать.

Я открываю рот… и закрываю его. Одно слово — и это наконец начнется. Одно слово — и на этом все закончится.

Я все еще пытаюсь собрать мысли в кучу, когда Инквизитор поворачивается, ровно настолько, чтобы я могла мельком увидеть узоры, оплетающие его спину и спускающиеся вдоль позвоночника. Еще больше силы, забранной человеком, который защищает меня от всех.

Особенно от себя самого.

— Подожди. — Одно-единственное слово слетает с моих губ, но за ним следует куда более опасное: — Останься.

Долгую, бесконечную секунду он колеблется, а потом его руки ложатся на узел полотенца. Он развязывает его нарочито медленно, приподняв бровь, когда махровая ткань начинает соскальзывать.

Я отворачиваюсь, щеки пылают. Упираюсь взглядом в дальнюю стену. Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его стук в горле.

Мне требуется вся моя выдержка, которой я обладаю, до последней капли, чтобы не посмотреть. Наконец, я слышу приглушенный звук упавшего на плитку полотенца.

То, что я не посмотрела на него, на самом деле, это самый выдержанный поступок за всю мою жизнь. А я, на минуточку, только что шесть часов рубилась на мечах под зимним дождем.

Его нога опускается на первую ступеньку. Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, как дышать.

Потому что я хочу Инквизитора Мариуса.

Когда он так близко, я не могу этого отрицать. Я хотела его дольше, чем следовало бы. И не уверена, что когда-нибудь перестану.

И, когда он стоял на краю бассейна, в его глазах было что-то такое…

Что-то, что вселяет в меня уверенность: он хочет меня ничуть не меньше.

Самонадеянно? Возможно.

Но иногда ты просто больше не можешь продолжать лгать самой себе.

Потому что теперь, когда он здесь, я больше не могу притворяться, что не хочу прижаться к его коже или узнать, каково это — почувствовать внутри себя ту силу, что скрыта в нем. Я пыталась это игнорировать, пыталась бороться с этим притяжением, которое влекло меня к нему с первого дня нашего знакомства. Но сопротивляться этому — все равно что сопротивляться гравитации.

Вода приходит в движение, когда он устраивается напротив меня. По ее поверхности разбегается рябь, ласкающая мою кожу. Случайный контакт. Но эффект?

Охеренно воспламеняющий.

Словно вода тоже пытается сократить ту осторожную дистанцию, которую он все еще удерживает между нами.

Вокруг нас поднимается пар, размывая линию его плеч, бледная геометрия его рудиментов то исчезает, то появляется, когда он двигается. Он кладет руки на бортики бассейна, свободно откидывается назад и стонет. Этот звук пронизывает меня насквозь, оседая глубоко внизу живота, а затем растекаясь настойчивой пульсацией.

Я в глубокой, глубокой заднице.

Его голова откидывается назад, плечи опускаются на дюйм, словно вода сняла с него часть той тяжести, которую он всегда носит на себе.

Тем временем, только напряжение удерживает меня в целостности. Каждая клеточка моего тела готова рассыпаться на куски.

— Я скучал по этому… годами.

Это признание застает меня врасплох. Я слегка поворачиваю голову, чтобы найти бреши в его контроле, который он носит как броню, и замечаю, что его пристальный взгляд устремлен на звезды над головой.

— Почему ты не делал этого? — спрашиваю я. — Ты же покровитель. Мог бы закрыть их, когда захотел.

Он фыркает:

— Это было бы злоупотреблением властью.

Я выгибаю бровь.

— Но для меня ты это сделал.

— Потому что тебе это было нужно. — Его хриплый голос пронизан чем-то, что цепляет мои истрепанные нервы и грозит раскрошить меня еще сильнее.

Жар ползет вверх по шее: мое смущение сплетается с напряжением.

— Я не хотела доставлять тебе проблем. Я просто… стеснялась. Не стоило так утруждаться ради меня.

Инквизитор подается вперед. Мокрые кончики его серебристо-светлых волос роняют капли ему на плечи. Он впивается в меня взглядом.

— Остановись!

Властность в этом одном-единственном слове заставляет мой пульс грохотать так сильно, что я уверена: он это слышит. Я не могу пошевелиться, не могу отвести от него взгляд, не вижу ничего, кроме него.

— Моя работа защищать тебя. — В его глаза возвращается буря. — Но я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

Исключительно усилием воли я заставляю себя оставаться неподвижной, потому что внезапно остро осознаю, как близко мы находимся сейчас один от другого, как мало между нами преград, и как отчаянно мне хочется приблизиться к нему и позволить той безопасности, которую он мне дал, поглотить меня целиком.

Дыши.

Только я не уверена, что еще помню как.

— Так значит, — говорю я, пытаясь сменить тему, и вычерчиваю узор на поверхности воды, — Если ты избегал приходить сюда из-за рудиментов…

Мне не стоит этого делать. Не нужно спрашивать его об этом.

— Я имею в виду, если тебя беспокоило, что люди их увидят, то, наверное…

Я спотыкаюсь на словах, так и не приблизившись к самому вопросу.

Секунду он внимательно изучает меня, и на его лице мелькает понимающая усмешка.

— Ты спрашиваешь, позволял ли я вообще кому-нибудь их увидеть. — Он поднимает испещренную метками руку.

Я сглатываю.

— Позволял?

Он делает паузу, и я уже ожидаю, что он заставит меня «заслужить» ответ. Но сейчас мы не тренируемся. Мы…

Я не совсем уверена, что мы делаем. В чем-то это и правда напоминает тренировку. Словно мы кружим вокруг друг друга, пытаясь предугадать следующий ход противника, но, на самом деле, только надеясь, что готовы к любому удару.

— Только тем, кому доверяю.

Его слова, как простой, но неожиданный удар.

Я облизываю нижнюю губу.

— Значит… ты мне доверяешь?

Он недолго молчит, он осторожен, словно он взвешивает любые возможные последствия своего признания.

— Думаю, да, — говорит он наконец, задерживая взгляд, но не на моих глазах, а на моих губах.

Я замечаю это и по коже бегут мурашки.

— А кому еще ты… доверял? — я стараюсь звучать непринужденно, хотя мой пульс сбивается. Но мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Инквизитор отворачивается, проводя рукой по колючей челюсти, словно решая: ответить или уйти от разговора.

— Вессике, — наконец говорит он.

— О. — Это вырывается так резко, что, клянусь, протыкает напряжение, нарастающее между нами.

Но он продолжает, все так же глядя куда-то вдаль:

— Талиесину.

Я моргаю.

— Да?

— Леноре. Эдриану, — говорит он, оборачиваясь, чтобы ухмыльнуться моему замешательству, а затем добавляет с притворной невинностью: — Еще парочке друзей. Ты ведь об этом спрашиваешь, верно?

Я закатываю глаза, но игривость в его голосе снимает часть тяжести с моей груди.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— С тех пор, как я умер в первый раз, я не был ни с кем.

Ну что ж, полагаю, он закончил ходить вокруг да около.

И есть только одна причина, по которой он мог бы мне это сказать… если только…

На мгновение единственным звуком в комнате становится тихий плеск воды о камень. Я не осознаю, что пялюсь, пока он не брызгает на меня с другого конца бассейна.

— Только не надо смотреть на меня с такой жалостью. У меня есть руки.

— Я…

Я трясу головой, пытаясь думать о чем угодно, только не о его руках.

Я заставляю себя сглотнуть, во рту внезапно пересохло.

— Ты мог бы даже не раздеваться с женщинами. — Я пожимаю плечами, пытаясь изобразить небрежность, хотя чувствую себя, как угодно, только не так. — По-быстрому и грязно.

— Когда я сплю с женщинами, — произносит он низким голосом, полным обещаний, — я хочу, чтобы это что-то значило. — Его губы едва заметно изгибаются. Так бывает на тренировочном ринге, когда я все еще кружу вокруг и жду, когда он сделает первый шаг.

Он не собирается сокращать эту дистанцию. Если только я сама не попрошу об этом. Если только я сама это не выберу. Острый трепет пробегает по позвоночнику, и внезапно расстояние между нами становится невыносимым, как слишком долгая задержка дыхания под водой. Не давая себе времени передумать, я начинаю двигаться. Вода мягко плещется, когда я поднимаюсь из бассейна. Она стекает с плеч, прокладывает дорожку по метке, а затем лениво щекочет мои груди.

Я не пытаюсь скрыть свое тело. Не от него.

Я ожидаю, что меня охватит страх. Страх, что он увидит мое тело. Страх переступить эту черту.

Но страх не приходит.

Есть только глубокая, надежная уверенность и под ней что-то нежное — что-то, что жаждет почувствовать на себе его руки.

Что-то, чему просто нужен… он.

Его ноздри раздуваются, когда я медленно преодолеваю последние метры, разделяющие нас. Он выпрямляется. Одна его рука опускается под воду, другая скользит по поверхности, пальцы слегка сжимаются и разжимаются.

Этот близкий жар его тела безошибочно ощущается даже в дымящейся воде.

Я поднимаю руку, меня влекут к себе бледные, затейливые линии на его плече, но останавливаюсь в дюйме от них, задавая вопрос без слов. Мое сердце бешено колотится, когда у него перехватывает дыхание.

Но он меня не останавливает.

Его молчаливое согласие медленно оседает внутри меня, скорее успокаивая, чем лишая рассудка.

— Это преступление, — тихо говорю я, — что ты прячешь свою силу. Она прекрасна.

Я провожу пальцем по рудименту на его ключице, прослеживая его до следующего, того, что находится прямо над его сердцем. Там, где наша кожа соприкасается, вспыхивают заряженные искры, и с моих губ срывается тихий стон.

— Если хочешь, чтобы я остановилась, так и скажи, — шепчу я, молясь, чтобы он этого не сделал, и встаю между его ног.

Он судорожно вдыхает, его грудь вздымается под тяжестью той брони, которая на нем даже сейчас. Его кадык медленно, тяжело дергается.

— Арден. — Его голос ломается, когда он произносит мое имя, рука резко вскидывается, чтобы перехватить мое запястье. — Я хочу этого. Я хочу тебя.

Он пытается встать, но я упираюсь свободной рукой ему в плечо и толкаю обратно. Высвободившись из его хватки, я обхватываю его за шею и медленно опускаюсь на его колени. Мои колени впиваются в каменную скамью, когда я сажусь на него верхом.

Мы лицом к лицу, но Инквизитор не шевелится, словно ждет меня. Он открывает рот и на мгновение колеблется.

— Ты уверена? — спрашивает он. Тоска в его глазах настолько глубока, что мне кажется, я могу в ней утонуть. Какая прекрасная смерть. — Потому что для меня это кое-что значит, так что, если ты не…

И каким-то образом, посреди всего этого хаоса, боли и неопределенности, это единственное решение, в котором я не могу усомниться. Ни на секунду.

Я провожу ладонью по его затылку, и он медленно выдыхает. Его беззащитные глаза служат доказательством того, что он наконец-то снял последнюю часть брони.

— Раньше, — говорит он, — Я не мог. До того, как ты узнала правду. А потом тебе было так больно…

Понимание с резким щелчком встает на место. Он защищал меня. Не себя. Не те секреты, что он носит в себе. Меня. Он всегда защищал меня.

И я думаю, так будет всегда.

И, возможно, я готова ему это позволить.

Сердце ноет от глубокого влечения, от которого захватывает дух, которое пугающе похоже на надежду. Я больше не могу отгораживаться от него. Не уверена, что когда-либо вообще могла.

Запустив пальцы в его волосы, я притягиваю его к себе. Возможно, я больше никогда его не отпущу.

— Заткнись уже, блядь, и поцелуй меня.

Эти слова обрывают последнюю нить сдержанности между нами, и его губы врезаются в мои. Это не тихое, неуверенное прикосновение первого поцелуя.

Блядь! Он целует меня так, как будто долго задерживал дыхание, и теперь я его кислород. В этом есть какая-то агония, но это самая сладкая боль из всех возможных. Она пульсирует в коже, в костях и жилах.

Инквизитор подается вперед. Его сильные руки обнимают меня сильнее, требовательно, но нежно, и я идеально вписываюсь в его объятие.

Страсть пускает корни, разрастается, затрагивая в моем теле каждый нерв. Сначала она движется медленно, раскрываясь терпеливо, как нечто, что так долго пряталось под поверхностью, что теперь никуда не спешит. Затем она несется сквозь меня, и везде, где он прикасается, вспыхивает огонь. А в местах, до которых он не дотрагивается, ноет от пустоты. Его язык проникает внутрь моего рта и хозяйничает там так, будто я принадлежу ему, будто я принадлежала ему с тех самых пор, как…

Этот всего лишь один момент, но он вмещает в себя тяжесть сотни моментов нашей сдержанности.

Все это не появилось за пару недель наших тренировок. Он ждал. Готовый выдержать любые испытания. Каждый шаг, который так и не сделал. Сдерживал себя во время каждого прикосновения, которое длилось слишком долго. Я отрываюсь, тяжело дыша прямо ему в губы.

— Как долго? — спрашиваю я, пока мои глаза ищут в его ответ.

— С той самой гребаной птицы, — хрипит он, проводя губами по моей челюсти, а затем впиваясь поцелуем за ухом.

От этого признания я перестаю дышать. Воспоминание переписывается, показывая то, чего я не увидела в ту ночь… хотя меня тоже тянуло к нему. За тем алтарем я видела его. А не жертву.

Только его.

И его взгляд тоже был прикован к моему через алтарь, словно мы оба одновременно вдохнули и почувствовали нечто опасное и неизбежное, даже если тогда ни один из нас этого не понял.

Его губы спускаются ниже, руки на моих бедрах скользят подо мной, пальцы слегка впиваются в кожу, словно ему нужно убедиться, что сегодня ночью я — настоящая. Подавшись вперед, он обвивает моими ногами свою талию и притягивает ближе. Я ахаю, когда мое тело смыкается вокруг него, словно я падаю.

Падаю жестко, распадаясь на части и проваливаясь прямо в него — все одновременно.

Его член трется об меня, и из горла вырывается тихий стон, похожий на признание. Все оставшееся притворство разбивается вдребезги, и я растворяюсь в нем. Инквизитор поддерживает меня за спину, слегка приподнимая из воды.

— Я держу тебя.

Но не успевают его слова осесть, как он наклоняется и целует метку на моей груди. Я напрягаюсь, когда он шепчет в мою покрытую шрамами кожу:

— Это настоящая трагедия, что ты прячешь ее. Что кто-то заставил тебя думать, что ты должна это делать.

Мой пульс учащается, и на одно чудесное мгновение я вижу себя такой, какой видит меня он. Мое отражение в темном зеркале его глаз не сломлено и не проклято. Я не та девчонка, которую он увез, и не то знамение, о котором вполголоса шепчутся люди. Все это сейчас похоже на историю чей-то другой жизни. Потому что женщина, смотрящая на меня из его глаз, не прячется.

Она яростная, ослепительная, она желанная.

Инквизитор опускается ниже. Его губы захватывает мою грудь, жадно втягивая сосок между зубами. Я вскрикиваю от облегчения, и сквозь эйфорию проскальзывает оттенок боли.

Он проводит губами по нежной верхушке и отпускает его, бормоча:

— Ты понятия не имеешь, как тяжело заставить себя не пялиться на них во время тренировок. — Его язык выписывает круги, дразня, пока сосок не затвердевает до предела. — Как вообще тяжело соображать, когда все, чего я хочу — это делать вот это.

Его руки скользят вниз по моей спине, нежно прижимая меня к себе.

Но мне не нужна нежность. Я хочу большего. Мне нужно больше.

Я стону, когда его зубы снова прикусывают мой сосок.

— Тебе не обязательно быть таким нежным.

Я слишком долго себе отказывала, чтобы довольствоваться малым.

Он чуть отстраняется. На его лицо падает тень.

— Я не хочу причинить тебе боль.

Я бы сказала ему перестать обо мне беспокоиться, но с таким же успехом могла бы попросить его перестать дышать. Поэтому я опускаю руку в воду, протягиваю ее через небольшое пространство между нами и обнаруживаю, что его тяжелый член уже готов. Мои пальцы смыкаются на нем, и все мысли в голове разлетаются вдребезги.

А я-то думала, что самое впечатляющее в нем это рудименты.

Инквизитор глухо стонет, когда я провожу рукой по всей его длине. От этого шелковистого ощущения его члена в моей ладони, от этого звука я едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться прямо сейчас.

Я запрокидываю голову, наслаждаясь этим последним моментом предвкушения. Как безмолвные свидетели, над нами в темноте сквозь пелену пара видны горящие созвездия: будто ночь тоже ждет, когда наступит этот момент.

Я не знаю, что ждет нас на той стороне всего этого.

Надеюсь, стена. Кровать. И все доступные горизонтальные поверхности.

Но меня саму пугает, как сильно я его хочу.

Какой живой я чувствую себя в его объятиях. Как он заставляет меня чувствовать себя в безопасности, даже медленно выворачивая меня наизнанку.

Его рот зарывается мне в шею, посасывая кожу, словно он готов дать мне столько времени, сколько потребуется.

Каждая мышца в моем теле напрягается, скручиваясь от моего собственного желания. Неделями я сопротивлялась этому притяжению между нами. Но теперь мне нигде не спрятаться. Я подаюсь бедрами на дюйм вперед, и вода вокруг нас приходит в движение. Он без колебаний принимает приглашение, перехватывая меня поудобнее, чтобы потереться о мой клитор своей головкой. В то время как моя собственная рука опасно плотно прижимает ее, пока он водит меня вдоль своего члена. Снова и снова, пока вся моя реальность не сужается до той точки, где встречаются наши тела, и до той сладкой, мучительной жажды, которую он во мне разжигает.

— Если ты не готова… — его слова скрежещут, выдавленные из последних крох самообладания. — Если это слишком…

— Больше, — выдыхаю я. — Всего тебя.

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Забери меня Пустота, — рычит он. Его пальцы впиваются в мои ягодицы. — Мне нужно войти в тебя.

Наконец-то он выдвинул требование, которое я готова удовлетворить.

— Тогда сделай уже это, — шепчу я. — Хватит сдерживаться.

Его руки на мгновение жестко сжимают мне в бедра, и я скулю. Мое тело выдает ту тоску, которую я держала в секрете от нас обоих.

Я никогда никого так не хотела. Так, словно сдохну, если он перестанет меня трогать. Каждая клеточка моего тела отчаянно жаждет, чтобы он потерял контроль.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Этого оказывается достаточно.

Инквизитор подается вверх, подхватывая меня снизу и вытаскивая нас из воды. На этот раз его пальцы впиваются в мягкие изгибы моей задницы еще жестче. Настолько, что кожа горит от восхитительной боли. Я обвиваю руками его шею, и с моих губ срывается одобрительное шипение. Его глаза вспыхивают от этого звука, и что-то внутри него ломается.

Он входит в меня одним резким, глубоким толчком. Вся эта его хваленая самодисциплина испаряется в одно мгновение.

Слава, блядь, Звездам.

Из его груди вырывается рычание, когда он погружается в меня до самого основания. Он крепко держит меня за бедра, вколачиваясь в меня так неистово, что я начинаю задыхаться. Я цепляюсь за него, зажмурившись, ошеломленная тем, как Инквизитор выпускает на волю свою первобытную сущность. Бассейн вокруг нас бурно вздымается, вода бурлит и выплескивается за плиточные края, унося с собой последние остатки моей собственной сдержанности.

— Еще, — требую я.

И я говорю серьезно.

Больше его. Больше того, как он выворачивает меня наизнанку с каждым толчком.

Я больше не помню, почему так долго сопротивлялась этому. Теперь сломана каждая стена, которую я возвела. Охранять больше нечего.

Инквизитор неутомимо вбивается в меня, снова и снова. Каждый толчок жестче и глубже предыдущего, срывая с моих губ все больше стонов.

Я приоткрываю глаза, дыхание замирает, когда я вижу, что он тоже смотрит на меня. Его синие глаза неистово горят, а железный контроль стерт в порошок. Его член безжалостно вдалбливается в меня, с каждым толчком его челюсть сжимается все крепче от решимости, словно он не успокоится, пока не выбьет из меня последний звук наслаждения. На несколько украденных ударов сердца исчезают и будущее, и прошлое. Только жар, дыхание и освобождение.

— Да. Кончай для меня, — рычит он, подталкивая меня к краю.

И я охотно шагаю в бездну, разбиваясь вдребезги в его руках.

Рассыпаясь на части так, как могу только с ним.

Инквизитор захватывает мой рот, словно ему нужно попробовать мой оргазм на вкус, словно он не согласен ни на что меньшее, кроме как присвоить себе каждую мою частичку. Он проводит меня через это, его собственное тело каменеет, когда мои мышцы судорожно сжимаются вокруг его члена. Он вбивается глубже, жестче, пока со стоном в мои губы не погружается в меня до самого основания и не изливается внутрь.

А когда наше дыхание наконец выравнивается, он оставляет последний поцелуй на моих губах.

— Я держу тебя. — На этот раз это звучит иначе, и мое сердце спотыкается. — И всегда буду держать.

Его уверенность проникает в те уголки души, которые я еще не успела укрепить, и внезапно я слишком остро осознаю все то, за что никогда себя не прощу.

Кровь на грязной земле. Последние вздохи и тихое, ужасное знание того, что выживание всегда имеет свою цену.

Я слегка отстраняюсь, ровно настолько, чтобы холод мог просочиться по краям банного жара. Ровно настолько, чтобы увидеть линии метки ворона на своей груди — напоминание о том, кто я есть на самом деле.

Инквизитор смотрит на меня так, будто я — это начало.

Почему он не видит того, что видят все остальные?

Я — это конец.

Под пристальным взором Звезд я не могу от этого спрятаться. Даже в его объятиях.

И особенно в его объятиях.

Потому что, если начнется война…

Страх тисками сжимает грудь, и это так больно, что я не могу дышать, как будто мое тело уже ощущает грядущую цену.

Он замирает, на его лице мелькает тревога от того, что он видит на моем.

— Арден. — Мое имя звучит на его губах как молитва.

На которую я не могу ответить.

— Я… Я…

Дело не в нем. Я хочу сказать ему это. Мне нужно сказать ему это. Но я не могу подобрать правильных слов. Не после этого. Не после того, как сказала, что уверена.

— Останься со мной. — Эти слова даются ему с трудом, сквозь них просачивается что-то скрытое. Что-то, что причиняет боль. Что-то, что отчаянно хочет все исправить. Что хочет удержать меня здесь, рядом с ним.

Часть меня хочет, чтобы он потянулся ко мне, но он остается на месте, предоставляя выбор мне.

Именно это меня и ломает.

Я убираю руки с его шеи и упираюсь ладонями ему в грудь. Еще миг он крепко держит меня, его хватка напрягается, словно он готов настоять на своем. Но потом его руки разжимаются, и он плавно опускает меня в воду, пока мои ноги не касаются дна.

Он понимает просьбу без слов. Ну разумеется.

Его ладони остаются на моих бедрах даже после того, как я нахожу равновесие, и соскальзывают, только когда я делаю шаг назад. В груди начинает вибрировать паника, и я бреду к ступеням бассейна. Подавляя всхлип, я встаю на нижнюю ступеньку и поспешно выбираюсь наружу. Вода ручьями стекает по коже, мои руки дрожат, хватая одно из полотенец.

— Останься, — говорит он. Его приказ обнажает во мне что-то кровоточащее, пронзающее меня насквозь.

Но я не оборачиваюсь.

Если я обернусь, я уже не уйду. Я знаю это с уверенностью, которая приводит меня в ужас. Плотно запахиваясь полотенцем, я действую на одних инстинктах, из стремлении выжить, из необходимости отдалиться от той версии себя, которая отчаянно хочет остаться.

Я закрываю глаза, пытаясь разорвать эту связь между нами. Эту нить, которую мы оба чувствовали с той самой первой ночи. Ту самую, которая, как я внезапно поняла, его погубит. Если я не сдвинусь с места прямо сейчас, если не оторву себя от него, то я не сделаю этого уже никогда.

То, что между нами, началось с крови. Кровью оно и закончится.

Когда моя магия проснется, он сам все увидит.

— Прости.

Я не могу заставить себя посмотреть на него.

Я почти дохожу до двери, когда он зовет еще раз: — Арден.

Но все равно не приказывает мне остановиться.

Я натягиваю одежду, не заморачиваясь со шнуровкой и завязками, боясь, что обернусь и увижу его, стоящего там.

Но он не идет за мной.

Я выскакиваю в ночь, ноги горят огнем, пока я бегу по темной тропинке обратно в Мирадорес. Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до кладбища на задворках поместья, рухнув на том месте, где еще не успела осесть земля.

Тут я больше не могу притворяться, что когда-нибудь могу стать кем-то иным, кроме как Предвестником. Тут я даю обещание тому, кого не смогла спасти.

Обещание, что я защищу того единственного человека, которого мне еще под силу спасти.

ГЛАВА 29

Двенадцатидневье приходит словно спаситель, избавляя меня от очередной заварушки, которую я сама же и устроила.

Или, по крайней мере, откладывая на пару дней последствия всего этого — достаточный срок, чтобы я успела вновь нащупать твердую землю под ногами. Когда дом полон гостей, вокруг полно отвлекающих моментов, чтобы не пересекаться с Инквизитором.

На кухне от горячих печей исходят густые волны, полные запахов масла, сахара и каких-то пряностей, от которых першит в горле. Занята каждая поверхность. Медовые пирожные в форме звезд остывают на решетках рядом с мисками присыпанного мукой теста, ожидающего своей очереди превратиться в новую выпечку. Остальное пространство стола заставлено бисквитами, кексами и печеньем. Повсюду свалены пучки трав и сосновые ветки, перевязанные лентами и бечевкой. У раковины стоит коробка с прочими необходимыми припасами, только что доставленная из Волчьей Крепости, а ящики с вином втиснуты под рабочий стол.

Сегодняшний праздник обещает быть… незабываемым, что, как я усвоила за этот год, вовсе не равнозначно веселью.

Но как бы там ни было, сначала нам нужно пережить финальные приготовления. Особенно Леноре, которая копается в одном из нижних шкафчиков, что-то недовольно ворча себе под нос.

Я сажусь рядом с ней на корточки.

— Я могу помочь?

Она отшатывается от неожиданности и ударяется головой о верхнюю полку шкафа. Я ловлю ее, прежде чем она успевает упасть, и помогаю подняться на ноги. Но она хмуро смотрит на меня.

— У меня все под контролем, и помощников предостаточно.

Я проглатываю ответ, который вряд ли добавил бы мне очков в ее глазах, слишком хорошо узнавая это упрямое выражение на ее лице. Именно с таким видом моя мать обычно решала, что какая-то задача — исключительно ее зона ответственности. Эта черта передалась нам с Бродериком.

Грудь сдавливает, но, прежде чем это чувство успевает оформиться, я тянусь помочь Леноре с подносом засахаренных орехов, который она пытается втиснуть на последнее свободное место на столе. В ответ она недовольно кряхтит.

Справедливости ради, помощь ей и правда не нужна. В Мирадоресе сейчас много слуг: половина нанята из деревни, а вторая половина одолжена у многочисленных гостей, которые уже прибыли, чтобы перевернуть поместье вверх дном.

Она звонко бросает через плечо одному из них, с копной черных волос, который потихоньку подбирался к выпечке:

— Не трогай это печенье! У меня все под контролем.

Он пятится так быстро, что едва не сваливается в кухонный очаг у себя за спиной, а затем и вовсе бочком выбирается из комнаты.

— Вы уверены, что я не могу помочь? — переспрашиваю я, отступая в сторону как раз вовремя, чтобы пропустить двух мальчишек, пронесшихся через кухню.

Судя по одинаковым лицам и светлым кудряшкам, они близнецы. Они с визгом и смехом огибают центральный стол и едва не врезаются в женщину в зимнем плаще с меховой оторочкой, которому явно не место среди такого количества масла и муки.

— Мальчики! — кричит она, уже задыхаясь, устремляясь за ними. — Если вы что-нибудь разобьете, клянусь…

Троица исчезает в главном зале, впуская в кухню еще больше звуков хаоса. Низкие, важные голоса ведут глубокомысленные, важные беседы. Ну, или то, что они таковыми считают. Кто-то роняет ложку, звенит бутылка, и поверх всего этого вспыхивает спор.

С момента прибытия последних гостей не было ни минуты покоя: они заполнили коридоры, заняли свободные спальни и затопили каждый тихий уголок сплетнями и разговорами о политике. Не то чтобы я видела большую разницу между этими двумя темами. Каждый из них смотрит на меня так, будто верит тем слухам, которые слышны повсюду. Никто не посмел бы тронуть меня под крышей Инквизитора. Но это не останавливает их от пристальных взглядов и перешептываний. Я избегала всего этого.

Вплоть до случая в банях.

Поскольку тишина имеет свойство позволять опасным мыслям всплывать на поверхность, но шум притупляет их острые края. В такой толпе легко затеряться.

Легко избегать его. Проще, чем признать, что молчание между нами ощущается тяжелее, чем моя вина.

Но, учитывая, что я не видела его с тех пор, как оставила в купальнях, похоже, Инквизитор тоже избегает меня.

Так даже лучше.

Ленора фыркает, качая головой и глядя на медленно закрывающуюся дверь.

— Неугомонные мальчишки это проклятие рода Мариуса. — Она бросает на меня взгляд, ее губы едва заметно изгибаются. — Просто чтобы ты знала.

— Ладно, — отвечаю я, не совсем понимая, зачем мне это предупреждение.

— Чего бы я только не отдала, чтобы по поместью на Двенадцатидневье бегала хотя бы одна маленькая девочка, — добавляет она и подмигивает мне.

Осознание обрушивается на меня, и я проглатываю смешок. Это не предупреждение, а намек. И не то чтобы очень тонкий. Значит, она не знает того, что Инквизитор рассказал мне… о том, что потомки не могут иметь детей. Я не могу не посочувствовать ей, но эта эмоция задерживается только на долю секунды дольше положенного, прежде чем я отгоняю ее прочь.

Я отступаю на край комнаты, бесполезно свесив руки вдоль тела. Здесь негде встать, чтобы не путаться под ногами, нечем дышать, чтобы не вдыхать корицу, сосну, древесный дым и что-то настолько сладкое, что аж зубы сводит. Но, несмотря на мою благодарность за дом, полный гостей, у меня нет ни малейшего желания вести светские беседы, пока дальние родственники Инквизитора пялятся на Предвестника.

Ленора разворачивается к только что доставленной коробке и откровенно матерится. Звук настолько неожиданный, что двое одолженных слуг пулей вылетают в главный зал, пока их не припахали к этому делу. Она бросает им вслед свирепый взгляд, стягивая фартук.

— Они вечно что-нибудь забывают положить в доставку в это время года. Придется послать кого-нибудь в деревню.

Я сглатываю. Идти в Волчью Крепость это последнее, чего мне хочется, но я сама вызвалась помочь, да и не могу же я вечно прятаться в Мирадоресе.

— Я могла бы… — слабо отзываюсь я.

Грустный взгляд, которым она меня одаривает, обрывает мою фразу на полуслове.

— Ты не пойдешь туда без сопровождения. Инквизитор шляется Звезды знают где. — Она качает головой, расстилает чистое полотенце и начинает складывать на него выпечку. — Попрошайки просто невыносимы в это время года, — объясняет она, бледнея, словно уже содрогается от их протянутых рук с надеждой. — Сердце кровью обливается.

Но с этим я могу кое-что сделать.

— Подождите. Сделаете мне одолжение, пока будете там?

— Конечно, — медленно отвечает она, словно боясь, что только что добавила еще один пункт в свой и без того бесконечный список дел.

— Одну секунду.

Я взбегаю по узкой лестнице, скрытой за задней дверью, пока не успела слишком сильно задуматься над этой идеей. Хватаю кожаный мешочек из вещей Кирена, стараясь не обращать внимания на острую боль от того, какой пустой кажется его коробка без одежды, которую я раздала несколько дней назад.

Ленора ждет меня у двери, и ее брови ползут вверх, когда я протягиваю ей мешочек с деньгами.

— Раздайте это всем, кто в этом нуждается.

— Золотце, ты не обязана…

— Пожалуйста, — обрываю я ее. В горле встает ком.

Я могу провести Интерстис Кирена, как положено. Мне нужно это сделать. Раз уж я проебываю все остальное.

— Это не… мое.

В ее глазах появляется понимание. Она поджимает губы, а затем снова протягивает мешочек мне.

— Забери!

Я делаю шаг назад.

— Я не хочу.

Черты ее лица обретают решимость.

— У женщины должны быть припрятаны кое-какие средства. Твой друг согласился бы с этим. Он бы хотел, чтобы ты оставила их себе… на всякий случай.

— Не могу. — Я качаю головой.

Это так не работает, а даже если бы и работало, одно только знание того, что его вещи все еще в моей комнате…

— Мне слишком больно на них смотреть.

— Я понимаю, золотце. Но это не проблема.

Она достает банку для чая с самой верхней полки, и когда она ее открывает, с крышки слетает облачко пыли, а внутри звенят монеты.

Я подхожу ближе, любопытство берет верх над горем.

— Можешь хранить их вместе с моими. Пятьдесят лет, и мне ни разу не пришлось к ним притронуться. — Она вскидывает подбородок, словно гордится этим фактом.

— У вас есть заначка?

Ленора полна сюрпризов.

— Когда я приехала сюда, я не знала ни единой души, — признается она. — Никто в моей семье никогда не забирался так далеко на запад. Мой брат дал мне их перед отъездом. Велел спрятать, чтобы у меня были деньги на дорогу домой, если когда-нибудь понадобится.

Что-то сжимает мое сердце, когда она говорит о своей семье.

— И вы так ими и не воспользовались?

— Не было нужды. — Она фыркает, словно сама мысль об этом теперь кажется ей глупой. — Но одно осознание того, что они там есть, успокаивало меня, пока я здесь обустраивалась. Мне до сих пор нравится знать, что они там. Но теперь мне нравится думать о том, на что я могла бы их потратить, — говорит она, понижая голос, словно это какое-то порочное признание. — Может, отправлюсь в путешествие. Раньше я не решалась оставить Инквизитора без присмотра, но в последнее время он очень занят.

Я с трудом проглатываю ком, вставший в горле от многозначительного тона ее голоса. У нее разорвется сердце, когда она поймет, что между нами ничего не будет.

Или можем организовать женский клуб.

Не то чтобы я имела право на разбитое сердце.

И все же…

— Тебе нужно что-нибудь из Волчьей Крепости? — спрашивает она, надевая теплый плащ.

В Мирадоресе у меня есть все необходимое, и этот факт меня слегка беспокоит.

— Ничего. — Я делаю паузу. — Разве что там в пекарне найдутся булочки-полумесяцы.

Несмотря на нескончаемый пир, который она готовит, это то единственное лакомство, с которым она наотрез отказалась «возиться», как она сама выразилась.

— За ними тебе придется ехать в Уинтур. — она качает головой, добавляя с этой понимающей, полной надежды улыбкой: — Пусть Инквизитор тебя отвезет.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Незачем портить ей Двенадцатидневье правдой.

Я и так уже натворила достаточно бед.

День проходит, а я все еще успешно избегаю Инквизитора. Его дальние родственники — это уже другая история, и от праздника мне не отвертеться. К тому моменту, как появляется Ши, чтобы подготовиться вместе со мной, притащив с собой Бреккана, я уже солгала одному, почти придушила другого и, возможно, продала себя в брак по расчету какому-то престарелому дядюшке, который, похоже, считает, что меня зовут Лизабетта.

— Выглядишь уставшей. — Ши оценивающе смотрит на меня, сжимая плечи Бреккана, чтобы его не затоптали снующие по кухне запыхавшиеся слуги.

— Долгий был день, — отвечаю я со вздохом.

Она обводит взглядом суматоху, маскирующуюся под подготовку к празднику.

— Понимаю. — Она прикусывает губу. — Если мне лучше забрать его…

Не успевает она договорить, как Ленора резко разворачивается и вручает Бреккану тарелку, полную такой горы печенья, что он из-за него ничего не видит.

— Это тебе. — Она гладит его по голове, заслужив в ответ щербатую улыбку. — Но боюсь, что на кухне…

— Не волнуйтесь, — обращаюсь я столько же к ней, сколько и к Ши. — Я знаю, куда его отвести.

Ши утаскивает два печенья с тарелки Бреккана, пока мы ведем его через главный зал, заслужив возмущенное «Эй!».

— Ты даже не видишь, куда идешь. — Она кивает мне, чтобы я помогла ему, и я с радостью это делаю.

— Тебе повезло, — говорю я Бреккану с набитым ртом. — Если мы пытаемся стащить хотя бы одно печенье, Ленора сразу на нас орет.

От этих слов он улыбается еще шире, но когда я завожу его в библиотеку, улыбка сползает с его лица, уступая место благоговейному трепету и отвисшей челюсти.

Я присаживаюсь рядом с ним на корточки; в глазах щиплет от слез при виде неподдельной радости на его лице. Это стоит того, даже если позже Эдриан надерет мне за это задницу.

— Я подумала, тебе захочется подождать нас здесь.

Он несколько раз кивает головой, чуть не выронив тарелку.

Я забираю ее у него и ставлю на один из столов.

— Давай поставим это сюда.

— Отличная идея, — говорит он, расправляя плечи, словно понимая свою ответственность перед этим местом.

Эдриан, возможно, будет не в восторге. Но я не сомневаюсь, что Бреккан позаботится о здешних книгах лучше, чем любой взрослый, живущий в этом доме, кроме самого Эдриана.

— Так, тут есть правила, — говорю я, сдерживая улыбку, когда он вытягивается по струнке, как маленький солдат в ожидании приказа. — В книгах не писать. Печенье держи подальше от книг. — Я пытаюсь придумать, что еще может довести Эдриана до апоплексического удара. — Не загибай уголки страниц.

Бреккан съеживается, словно одно только это предположение приводит его в ужас.

Они с Эдрианом отлично поладят.

Я отхожу на шаг, высматривая Эдриана на верхних ярусах, но его не видно, поэтому я кричу:

— У нас в библиотеке гость! Он знает правила!

Ши бросает на меня полный опасения взгляд, когда я беру ее под руку, но улыбается брату.

— Веди себя хорошо. Соблюдай правила Арден.

— Я все так и сделаю, — обещает он с серьезным кивком.

По винтовой лестнице грохочут шаги, и мы все оборачиваемся, чтобы увидеть спускающегося Эдриана, его мантия развевается за спиной. Добравшись до низа, он замирает как вкопанный.

— В моей библиотеке ребенок.

— Точно подмечено. — Я киваю, подталкивая Ши на шаг назад. — Этот ребенок любит книги больше, чем вы.

Но Эдриан все еще пялится на него, когда мы с Ши добираемся до двери библиотеки. Я мягко выталкиваю ее наружу и успеваю сделать один шаг за порог, когда Эдриан ревет:

— Арден, в моей библиотеке ребенок!

Я поворачиваюсь к нему как раз в тот момент, когда Бреккан прикладывает палец к губам, качает головой и шепчет:

— В библиотеке нужно соблюдать тишину.

Брови Эдриана сходятся на переносице, когда он смотрит сверху вниз на странное создание, которое я подбросила в его священное пространство. Но затем он поднимает взгляд, его губы кривятся в забавной гримасе, и он машет в мою сторону.

— Проваливайте уже.

Я трясусь от едва сдерживаемого смеха, тихо закрывая за нами дверь. Но Ши задерживается рядом с ней.

— Ты уверена, что нам можно уйти?

— Ему это пойдет на пользу. Эдриан проводит слишком много времени с книгами.

Мы почти доходим до лестницы, когда путь нам преграждает один из кузенов Инквизитора с тарелкой маринованного сахарного корня и лука. Запах настолько резкий, что я начинаю кашлять. Он наклоняет голову, разглядывая нас, подцепляет рубиново-красную полоску лука и закидывает в рот.

— Значит, ты Предвестник.

Я вздрагиваю, а он щурится, словно пытаясь разглядеть, какую зловещую тайну я скрываю. Он пожимает плечами и переводит взгляд на Ши.

— А ты кто? Еще одно прелестное знамение?

А я-то думала, что от уксуса тошнит.

Ши моргает, глядя на него, и заикается:

— Я-я тренируюсь, чтобы стать рыцарем, — а затем добавляет натянутое: — Сэр.

— Рыцарь! — его глаза загораются, пока он облизывает указательный и большой пальцы дочиста. — Как очаровательно! Я командую гарнизоном в Изольдоро. Возможно, мы могли бы обсудить, куда вас может привести ваше будущее назначение… если вас интересует место более культурное.

Ведь ничто так не говорит об утонченности, как обсасывание маринада с пальцев.

Я хватаю Ши за локоть и направляю ее к лестнице, натянув улыбку.

— Нам нужно готовиться. Если вы нас извините…

— Начинаю понимать, почему в моем приглашении было приказано оставить оружие в Беллаторуме, — бормочет Ши себе под нос, пока мы взлетаем по ступенькам.

— Я тоже.

Полагаю, по той же самой причине Инквизитор запер здешнюю оружейную еще до того, как первый гость переступил порог потерны поместья.

Но когда мы добираемся до моей двери, там стоит Вессика, и мое сердце обрывается.

— Что случилось? — спрашиваю я, уже рисуя в воображении несколько худших сценариев.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, когда она смотрит на Ши.

— Ты ей не сказала.

— Блядь, — чертыхается Ши, поворачиваясь ко мне. — Я собиралась сказать. Я пригласила ее присоединиться к нам, но там внизу было так шумно, и…

— Да ничего страшного, — обрываю я ее, и мои плечи облегченно опускаются.

Я-то думала, она здесь от Инквизитора. Что он послал ее.

Или, что еще хуже, что…

Я душу эту мысль и заставляю себя улыбнуться. Парочка союзников мне здесь не помешает, особенно учитывая разношерстную компанию на Двенадцатидневье. Я подхожу ближе и быстро вычерчиваю ноктиметрический узор на замке, который Инквизитор установил на прошлой неделе. Уступка с моей стороны, чтобы я могла остаться в своей спальне, пока здесь гости.

— Хочешь что-нибудь одолжить? — спрашиваю я Вессику, как только мы оказываемся внутри. Сделав паузу, стягиваю сапоги и бросаю их у камина.

— Я обойдусь. — говоря это, она разглаживает свою сшитую на заказ парадную форму, но ее глаза слегка сужаются.

— Уверена? — я распахиваю шкаф, демонстрируя висящие внутри новые платья и зеркало. — Потому что Ленора скупила полмагазина после той примерки, а ты же знаешь, что большую часть из этого я никогда не надену.

Это просто непрактично, учитывая, что поместье требует столько работы…

— Да брось. — Ши подталкивает Вессику к шкафу. — Мы делаем ей одолжение.

— Вы бы и, правда, меня выручили, — настаиваю я.

Я раздвигаю платья в шкафу и показываю ей край платья цвета полуночной синевы, такого глубокого, что он кажется почти черным. Это не совсем то платье, которым она любовалась в витрине. Вырез здесь выше, а рукава подбиты золотой тканью, но скроено оно под тем же строгим, потрясающим углом.

— Вот это, — шепчу я.

Она пытается покачать головой, но ее глаза прикованы к платью.

— Мне не нужно…

— Согласна, роскошное платье — это не то, что нужно каждому. Вопреки убеждениям большинства людей, которые сейчас толпятся в поместье. Но иногда ты заслуживаешь его надеть.

— Ты уверена? — она проводит рукой по шелковистой ткани.

— Да. — Я вытаскиваю его из шкафа и впихиваю ей в руки. — И можешь оставить его себе. Я правда не знаю, что буду делать со всеми этими платьями. Мне все равно некуда в них ходить.

Ши делает шаг вперед и начинает рассматривать остальные.

— Могла бы носить их для Инквизитора, — невзначай роняет она.

Я чуть не давлюсь собственной слюной.

— Чего?

— Вы двое постоянно тренируетесь вместе. — Ши пожимает плечом, ее внимание останавливается на платье без рукавов из мягкого золотистого шелка со струящейся юбкой и бессовестно глубоким вырезом. К нему прилагается пелерина из белого меха — портниха пошла мне навстречу, и согласилась сделать метку прикрытой. — Весь Беллаторум только об этом и говорит.

Вот тебе и уединение тренировок в астролатории. Я бросаю взгляд на Вессику, которая превосходно делает вид, что ей все равно.

— Ты не могла об этом не думать. — Ши прижимает платье к груди и мечтательно вздыхает. — Он ведь…

— Он кто? — медленно спрашиваю я.

— Охуенно красив, — добавляет Вессика с фырканьем, словно это совершенно очевидно.

Мы с Ши обе пялимся на нее.

В смысле, она не то чтобы не права.

— Что? У меня вообще-то есть глаза. — Она поднимает ладонь, словно считает меня какой-то бешеной собакой, которую нужно держать в узде. — Расслабься. Он не в моем вкусе.

— А я и не ревную, — слишком быстро отзываюсь я, начиная тянуться к последнему платью. Они оставили мне самый дерзкий вариант. Естественно. — И это не то чтобы… Я имею в виду, мы не…

Но ложь застревает у меня в горле. Не после бань. Не тогда, когда память о его теле, прижимающемся к моему, все еще так свежа. Одна лишь мысль об этом запускает низкую пульсацию в самом низу живота.

Ши склоняет голову, закусывая губу, но не может скрыть ухмылку.

— Не то чтобы что? Потому что выглядит это именно так, как будто…

Стук в дверь спасает меня от дальнейшего смущения. Понятия не имею, кто еще решил присоединиться к нашей маленькой вечеринке. Наверное, Талиесин почуял, что в одной комнате собрались три женщины, и примчался сюда со всех ног.

— Между мной и Инквизитором ничего нет, — ровным тоном говорю я. Лгать легче, стоя к ним спиной.

Но когда я открываю дверь, по ту сторону оказывается именно он.

— Извини.

Его голос звучит так низко, что я сразу вспоминаю тот звук, который он издал в тот момент, когда его член вошел в меня, и что-то жестко сжимается у меня между ног. Он прислоняется к дверному косяку, уже одетый для вечера. На нем не униформа, а темный камзол с высоким воротником, облегающий его так, чтобы подчеркнуть мощные линии его тела. Это выглядит греховно брутально несмотря на то, что кожа закрыта и рудименты не видны.

Он выглядит так, словно друг с другом столкнулись искушение и спасение, и он стал их великолепным результатом. Он делает один шаг ко мне, как будто точно знает, как близки мои колени к тому, чтобы подкоситься. И как сильно у меня чешутся руки дотронуться до него.

Возьми себя в руки. У тебя зрители.

Я судорожно вдыхаю, чтобы успокоиться.

— Инквизитор, я…

Я осекаюсь, оглядываясь назад: Ши аккуратно раскладывает свое платье на кровати. Вессика рассматривает свое у окна. Обе слишком поглощены своими нарядами, чтобы в это можно было поверить.

Увидев их, Инквизитор медлит. Он не просто останавливается. Он буквально запинается, выглядя более растерянным, чем я когда-либо его видела.

Хотя растерянным я его не видела никогда.

Разве что в тот момент, когда под водой я потянулась и…

Я заставляю заткнуться этот тоненький, бесполезный голосок, который, кажется, твердо намерен заставить меня принять еще одно безрассудное решение.

Он упирается руками в дверной косяк, словно решая, как бы отступить.

— Извини, — повторяет он, но на этот раз добавляет: — Я думал, ты одна.

Синева в его глазах горит так же ярко, как синева на кончике пламени, ее жар согревает мою кожу. И я точно знаю, что бы случилось, будь я одна.

Его взгляд скользит мимо меня к зеркалу, брошенным сапогам, распахнутому шкафу, а затем возвращается, чтобы пробежаться по разномастной поношенной униформе, которая на мне надета. На его шее вздувается жила.

— Ты придешь на праздник?

Внезапно я больше не уверена, что мне стоит идти. Не знаю, как я это переживу: находиться в одной комнате с ним и делать вид, что между нами ничего нет.

Как я сдержу обещание, данное на могиле Кирена.

Я проглатываю это саднящее чувство.

— Да. Мы как раз собираемся одеваться.

Он коротко кивает. Затем кивает еще раз. Открывает рот, словно собирается сказать что-то еще, но наклоняется ближе, все еще так сильно цепляясь за дверной косяк, что белеют пальцы. Так близко, что я вспоминаю вкус его губ.

— Сегодня вечером… я… — Он запинается, выдыхает через нос и пробует снова: — Переступи со мной Рубеж⁹.

Я забываю, как дышать. Забываю, как говорить. Все слова, которые я знаю, вытесняются одной этой просьбой начать новый год. Вместе.

— Как друзья. Или как ты захочешь, — говорит он, уже отступая назад, словно не может задержаться ни на секунду дольше. — Я буду ждать тебя.

Его взгляд задерживается на мне на долю секунды дольше, чем нужно, чтобы притворяться, будто он говорит только о сегодняшнем вечере. Жар скапливается внизу живота, и когда Инквизитор тихо закрывает дверь, я пялюсь на нее так долго, что Ши откашливается. Этот звук пугает меня, освобождая от чар, которые он только что наложил.

Когда я наконец поворачиваюсь, темные брови Вессики приподнимаются на долю дюйма, но она ничего не говорит.

Ши, напротив, со всего размаху плюхается на кровать, подпрыгивая на ней, и расплывается в широченной улыбке.

— Ну-у-у, — бодро тянет она, скрещивая руки на груди. — И как продвигаются тренировки?

— Нормально.

Я шагаю к туалетному столику, пытаясь вспомнить, что делала до того, как Инквизитор перевернул мой мир с ног на голову.

Снова.

Сажусь и тянусь к баночке с румянами, но потом останавливаюсь и смотрю в зеркало: мое лицо сейчас примерно такого же цвета, как спелый помидор. Поэтому я хватаю пудру и похлопываю ею по щекам, словно это может исправить нанесенный урон.

Ши щурится на мое отражение.

— Не делай вид, что этого только что не было. — Она подается вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота: — Вы целовались?

Я издаю неопределенный звук и наношу второй слой пудры. Это все равно не спасает ситуацию с моими щеками.

Ее это только сильнее раззадоривает.

— Семь кругов ада, — выдыхает она. — Правда?

— Они переспали, — невозмутимо заявляет Вессика, стягивая с себя униформу. — И Арден разбила ему сердце.

— Чего? — визжит Ши, и я кричу ровно в ту же секунду.

Я резко кручусь на табурете к Вессике.

— Откуда ты… Ты что…? — мой мозг лихорадочно перебирает все возможные объяснения и останавливается на единственном логичном: — Он что-то сказал?

Она снимает штаны.

— Нет.

Облегчение сталкивается с негодованием, и я брызжу слюной:

— Тогда откуда ты знаешь?

— Я не знала, — признается она.

Поглоти меня Пустота. От нее ничто не укроется. Я же, с другой стороны…

— Ты блефовала.

— Не совсем. — Она снимает платье с вешалки, на мгновение залюбовавшись им. — С тех пор, как ты приехала, он был в хорошем настроении. Более легким. Менее… самим собой. — Она смотрит прямо на меня. — Но пару дней назад это прекратилось.

Желудок ухает вниз.

— К тому же, это было написано у него на лбу, когда ты открыла дверь, — добавляет она настолько будничным тоном, что я не могу найти в себе ни капли злости.

Ши откидывается на кровать, прижимая руку к груди.

— Ты встретишь с ним Рубеж?

Ну разумеется, они слышали, как он спрашивал. Похоже, они вообще ничего не упускают — даже того, что не было сказано вслух.

Но переступить с ним Рубеж? Пойти на этот шаг, пусть даже как друзья?

— Не уверена, что это хорошая идея.

Ши разочарованно стонет, но Вессика снова встречается со мной взглядом и говорит низким голосом:

— Если не уверена, не делай этого. Дверь все помнит.

Потому что, переступив определенные рубежи, пути назад уже нет.

Вессика надевает платье, но мне кажется, будто она вонзила кинжал мне в спину.

Только для меня это не тренировка.

Это предупреждение.

ГЛАВА 30

К тому моменту, когда Ши помогает мне влезть в платье, до моей спальни уже доносятся звуки праздника. Стоя перед зеркалом, я спрашиваю себя, безопасно ли вообще Инквизитору видеть меня такой после…

По задней стороне шеи пробегает дрожь, напоминая мне, что в этом-то и заключается весь смысл подобного платья.

Его винно-красный цвет вытворяет с моей кожей что-то опасное. Цвет слишком насыщенный. Платье слишком живое, оно привлекает внимание вместо того, чтобы скрывать. Особенно когда мои волосы собраны темными локонами наверх, открывая высокий воротник, поднимающийся до самого горла. Кружевные рукава натянуты и аккуратно застегнуты на средних пальцах с помощью маленьких петелек, позволяя рукам свободно двигаться, при этом впереди все ощущается под контролем. Чего нельзя сказать о спине. Потому что, хотя высокий ворот намеренно прикрывает грудь, стоит мне повернуться, как ткань на спине ниспадает единым, непрерывным потоком ткани и обнажает меня от самого затылка до небольшой ямочки между бедрами. Юбка скользит по бедрам и ногам, струясь по коже и оставляя разрез, обнажающий линию ноги ровно настолько, что становится понятно — именно так и задумано.

— Не думай об этом, — шепчет Ши, поправляя меховую накидку. — Он не сможет оторвать от тебя глаз.

Этого я и боюсь.

Мы выходим из комнаты, на нас накатывают звуки музыки и смеха, а потом мы видим Талиесина, вальяжно устроившегося возле подножия лестницы. Он одет в костюм из темно-фиолетовой шерсти с едва заметной серебряной нитью, которая ловит свет при каждом его движении. Он поднимает глаза, когда мы начинаем спускаться, и издает тихий присвист.

Вессика показывает ему средний палец.

Он лишь ухмыляется и предлагает ей согнутую в локте руку, когда она спускается. Вторую руку он предлагает Ши, но та качает головой, густо краснея и бормоча что-то про «библиотеку».

— Мы найдем тебя через минуту, — говорю я ему, цепляясь пальцами за локоть Ши. Как только мы оказываемся на безопасном расстоянии, я бросаю на нее многозначительный взгляд. — Ты на него запала.

Ши вздыхает, но не отрицает.

— Он мой командир.

Этого достаточно. Я не собираюсь давить на нее после того, как меня саму только что распекали за мои романтические терзания.

Но когда мы доходим до библиотеки, Ши прижимает ладонь к двери, не давая мне ее открыть.

— Ты же понимаешь, что все нормально, да?

Мой первый порыв — возразить, хотя я даже не уверена, о чем мы говорим.

— Что нормально?

— Хотеть вернуть Инквизитора, — тихо произносит она. И вовсе не потому, что нас хоть кто-то мог услышать.

Она смягчает удар.

Прежде чем я успеваю сказать ей, что она ошибается, она один раз сжимает мою руку и подталкивает вперед.

— Давай убедимся, что мой брат не разнес библиотеку.

— Думаю, если бы разнес, мы бы уже об этом услышали, — говорю я. Успокаивать ее намного проще, чем успокаивать саму себя.

Но когда мы заходим внутрь, мы обе замираем. Мой мозг зависает, пытаясь — и безуспешно — примириться с открывшейся мне картиной.

Эдриан и Бреккан сидят плечом к плечу, пока библиотекарь объясняет что-то, что звучит слишком сложно для моего понимания, не говоря уже о маленьком мальчике. Но Бреккан ловит каждое его слово, словно Эдриан бог.

И они оба едят печенье.

В библиотеке.

Я пялюсь на них секунду.

— Ну, все семь кругов ада точно к херам замерзли.

Ши прижимает руку ко рту, чтобы заглушить смешок, но это заставляет смеяться и меня. Эдриан резко поднимает глаза, в уголках его рта крошки. Он сглатывает лишь для того, чтобы нахмуриться.

— У нас вообще-то урок, — сообщает он нам. — Кое-кто захотел выучить древний язык.

— Вечеринка по случаю праздника уже началась, — говорю я. Сквозь толстые стены библиотеки суматоху почти не слышно.

Но Эдриан отмахивается от нас, не отрывая глаз от книги.

— Мы присоединимся позже. Когда он закончит урок.

Бреккан сияет так, будто его только что посвятили в рыцари.

— Я же говорила, — бормочу я Ши, когда мы выскальзываем в коридор. — Эти двое созданы Звездами друг для друга.

У нее словно груз упал с плеч.

— Я у тебя в долгу.

Я задумываюсь, не сказать ли ей, что она может отплатить мне, прекратив разговоры о Инквизиторе, но какая-то часть меня не хочет этого. Какая-то часть меня нуждается в подталкивании.

Потому что тот его взгляд, когда я открыла дверь…

Это сложнее, чем просто держаться на расстоянии. И как, блядь, мне это делать, если мы живем в одном доме?

Когда мы входим, я так и не приближаюсь к ответу ни на шаг. Из главного зала вынесли всю обычную мебель, превратив пространство во что-то вроде бального зала. Пол пуст, музыканты расположились вдоль одной стены, длинные банкетные столы отодвинуты назад, чтобы освободить место для движения. Камин окаймлен сосновыми ветками и темными лентами, в темных ветвях мерцают свечи.

Через спинки стульев переброшены отороченные мехом плащи, их владельцы выглядят как размытое пятно из темного бархата и шерсти с серебряной и звездно-синей нитью, изредка вспыхивающей золотом — и на всем этом играют отсветы огня из камина.

Впервые с тех пор, как Инквизитор привез меня сюда, дом не кажется полным призраков. Он брызжет жизнью.

А я не могу насладиться ничем из этого.

Потому что от меня ждут бесконечной светской болтовни, со мной жаждет пообщаться каждый гребаный член большой семьи Инквизитора. И всем им удается швырнуть в меня какую-нибудь колкость, варьируя комментарии от откровенно грубых до комично бесчувственных. Все это время Ши неотступно следует за мной, одаривая всех вежливыми улыбками и любезностями, и уводя меня от тех, кто пытается запустить в меня когти поглубже.

Мы сделали по залу полный круг, но, прежде чем мы успеваем уединиться, чтобы затолкать в себя выпечку, нам преграждает путь женщина, стройная, как ива. Тонкие морщинки залегли в уголках ее глаз, губы искривлены во что-то среднее между гримасой и улыбкой.

— Мы слышали, наш кузен привел тебя сюда, — произносит она, и в ее голосе сквозит ледяной холодок. Но отступить на шаг меня заставляет молодая женщина рядом с ней. У них одинаковые расчетливые глаза.

— Леди Перран, — представляется она, но руку не предлагает. — Полагаю, вы встречались с моей дочерью, Ливией, на Пятисотлетии.

«Встречались» это громко сказано, одинокая посвящаемая ордена Мариуса держалась особняком. Но я заставляю себя улыбнуться.

— Приятно снова тебя увидеть.

Ливия фыркает, ее темный взгляд рыщет по залу, словно ей уже скучно.

— Ужасно бодренькая для пленницы.

— И хорошо одетая, — бормочет ее мать.

— Пленницы? — переспрашиваю я, и Ши делает шаг вперед, словно чувствуя неладное.

— Ты же Предвестник, — фыркает леди Перран. — Не представляю никакой другой причины, по которой Инквизитор позволил бы тебе заявиться в Веннаро. Разумеется, все мы думали, что к этому моменту он тебя уже прикончил.

У меня отвисает челюсть. Что там Ши говорила насчет того, чтобы не приносить оружие?

Моя подруга заслоняет меня собой.

— Возможно, вам стоит спросить об этом покровителя ордена Мариуса. Уверена, он умирает от желания узнать ваше мнение. — Ши уводит меня прочь, прежде чем кто-то из них успевает вставить еще одну шпильку.

— Спасибо, — говорю я, когда мы, наконец, пробираемся к банкетным столам, стонущим под тяжестью роскошных угощений Леноры.

Все столы заставлены тарелками, их края накладываются друг на друга из-за нехватки места, а полированное дерево стола едва заметно под этим размашистым пиршеством. С подогреваемых подносов ленивыми спиралями поднимается пар, разнося в воздухе смешанные ароматы жареной птицы, растопленного масла и специй, достаточно теплых, чтобы смягчить зимний холод, просачивающийся в комнату из постоянно открывающейся входной двери.

Я хватаю тарелку и начинаю наваливать на нее все подряд.

— Здесь что, конкурс, о котором я не знаю? — ворчу я ей. — Кто сможет швырнуть мне в лицо самое хуевое оскорбление?

Она фыркает.

— Думаешь, за это дают приз? — она забрасывает в рот виноградину и с каменным лицом добавляет: — Я бы не отказалась от денег.

— А я-то думала, мы становимся подругами.

В два укуса я уплетаю медовое пирожное, внезапно зверски проголодавшись. Что, конечно же, абсолютно не связано с постоянными ухмылками и пялящимися на меня людьми.

Дело в том, что по залу продолжает перемещаться он. Ни разу не оказавшись достаточно близко, чтобы пересечься. И ни разу не оказавшись достаточно далеко, чтобы я его упустила из виду. Всегда где-то на границе моего зрения.

Каждый раз это ощущается, как смещение гравитации. Словно я чувствую его прежде, чем успеваю увидеть.

Он даже ни разу не взглянул на меня, видимо ему удалось выработать иммунитет к той невидимой нити, что продолжает притягивать мое внимание обратно к нему.

Наверно, мне почудилось то его выражение лица раньше, у двери моей спальни. Четыре медовых пирожных спустя я все еще в этом не уверена.

Чем ближе стрелка часов подбирается к полуночи, тем чаще я ловлю себя на том, что высматриваю, где находится Инквизитор.

За час до Рубежа я замечаю его у дверей, в компании богато одетого мужчины с кольцами на каждом пальце и голосом, который разносится так, будто он хочет, чтобы его услышал весь зал.

Через всю комнату глаза Инквизитора поднимаются и встречаются с моими. Наши взгляды соединяются, а затем… он отворачивается, продолжая разговор так, будто вообще меня не видел.

Это мимолетное пренебрежение ощущается так, словно мне под ребра вогнали нож.

После этого я перестаю на него смотреть.

Когда до полуночи остается меньше получаса, толпа перемещается в холл. Появляются приглашенные официанты, несущие на серебряных подносах кубки с игристым вином. Предвкушение и ужас завязываются ебучим узлом в моем желудке.

К нам кто-то протискивается сквозь толпу гостей, и мгновение спустя появляется Ленора в темно-зеленом платье, рукава которого закатаны, хотя это и не скрывает до конца привычную присыпку из муки. В ее волосах безжизненно висит веточка остролиста, и я не совсем понимаю: застряла ли она там случайно во время украшения, или она приколола ее пару часов назад, и та уже сдалась в попытке не отставать от своей хозяйки.

В тот же момент появляется прислуга и протягивает поднос.

— Последние два.

Мы с Ши одновременно хватаем бокалы с игристым вином.

— Держи. — Я протягиваю его Леноре.

Если кто-то и заслуживает выпить сегодня вечером, так это она.

Но она отмахивается.

— Мне еще предстоит убираться после того, как все разойдутся спать.

— Ни хера подобного. — Я хмурюсь на нее. — Ты и пальцем не шевельнешь.

Но она отказывается брать напиток. Прежде чем я успеваю зайти с другой стороны, мы слышим, как по полу с громким скрипом двигают стул.

— Звезды храните нас, — бормочет Ленора, когда мужчина, с которым Инквизитор только что разговаривал у двери, взбирается на стул и жестом просит толпу замолчать.

— Кто это?

Мой вопрос заслуживает неодобрительного фырканья.

— Лорд Перран. — Она произносит это имя так, будто оно отдает дерьмом. Учитывая, что я только что познакомилась с его женой и дочерью, я ее понимаю. — Он первый в очереди на роль покровителя, если у Инквизитора не будет наследника.

Сама мысль о том, что в Беллаторуме будет управлять семья этого человека, превращает еду в моем желудке в свинец.

Лорд Перран стучит вилкой о хрустальный кубок.

— Пришло время обычая переступить Рубеж, — объявляет он над затихающими шепотками, и в толпе воцаряется тишина. Его подбородок приподнят, словно он уже ждет аплодисментов, он подается вперед, ожидая внимания публики, так, будто репетировал этот момент. — Это был… интересный год. Давайте на этот раз выберем правильную дверь.

По толпе прокатывается смешок, и, если мне это не мерещится, довольно много голов поворачивается в мою сторону.

Я не смеюсь.

Если этот год меня чему-то и научил, так это тому, что крутить носом насчет традиций опасно, и еще тому, что может случиться, когда ты принимаешь неверное решение по правильным причинам.

Я не знаю, чего я боюсь больше: сделать неправильный выбор или просто выбрать его.

Перран получает свои аплодисменты, с тостами поднимаются бокалы, а я снова начинаю высматривать Инквизитора. На этот раз чтобы узнать, что он думает о своем кузене. Может быть, этот мужчина так же невыносимо раздражает его, как и меня.

Мои пальцы сжимают ножку бокала, окружающие меня люди осушают свои напитки. Но Инквизитора я не нахожу.

Может, он передумал.

Может, он забыл.

Может, мне не помешает выпить. Я рассеянно поднимаю бокал и делаю единственный глоток, как раз перед тем, как маленькие ручки хватают нас с Ши за платья.

— Пора! — кричит Бреккан, подпрыгивая на месте и выбивая мой бокал из рук.

Очевидно, он съел на одно печенье больше положенного. Или на десяток больше, судя по тому, насколько он перевозбужден.

Я смотрю на вино, впитывающееся в ткань, и жар подступает к моей шее.

— Полагаю, это плата за то, что отвлеклась.

Я наклоняюсь, чтобы собрать осколки, но Ленора отгоняет меня и заставляет присоединяться к толпе.

— Иди. Я сама все уберу.

Бреккан цепляется за наши руки, пока нас увлекает за собой поток тел, устремляющийся к парадному входу. Колокола слабо звенят, когда их снимают с крючков, ледяной воздух врывается в холл, когда двери распахиваются.

Ночь достаточно ясна, чтобы разглядеть каждое созвездие, но температура упала почти до нуля. Мороз белит камни, и мое дыхание распускается бледными облачками. Поместье усыпано светящимися фонарями, их свет дрожит на парадной лестнице, ведущей к пешеходной дорожке, которая вьется вокруг территории.

Бреккан тянет нас к группе мальчишек постарше, которые звонят в колокольчики куда ближе к чужим ушам, чем следовало бы.

Но Ши останавливает его и шепчет мне:

— Удачи.

Они растворяются в толпе, направляющейся на лужайку внизу, оставляя меня один на один с обрядом Рубежа. И с Инквизитором.

И когда ступеньки пустеют, он там. Он не шагает взад-вперед. Не ищет никого в гигантской массе хихикающих, суетящихся людей, спешащих первыми встретить новый год на пороге задней двери. Он просто ждет, положив одну руку на каменную балюстраду и глядя на черное море вдали.

Это мой Рубеж. Не прогулка вокруг дома. И не дверь, ждущая по ту сторону. Это он.

Я могу развернуться и вернуться в дом. Наверное, так и стоило бы поступить.

Наверное, это безопаснее, чем пытаться вернуться к дружбе, чем говорить ему, что я больше не могу рисковать.

Наверное, это причинило бы меньше боли.

Я не знаю, сколько времени я колеблюсь, перебирая в голове варианты, прежде чем понимаю, что он повернулся ко мне.

В его глазах есть что-то очень искреннее и беззащитное. Челюсть напряжена, словно он сдерживает слова, и мой собственный пульс сбивается. На одно украденное мгновение вокруг не остается никого. Никаких гостей, никакого праздника. Никаких глупых традиций и давления, сопровождающего их. Только этот мужчина, смотрящий на меня так, будто я — сон, который может растаять, если он посмеет шевельнуться.

Колокола звенят в темноте, за ними следует смех. Звук проносится сквозь ночь и оседает в моих костях.

До полуночи двенадцать минут.

Это мой последний шанс повернуть назад. Сбежать в теплую безопасность дома. Если я это сделаю, он меня не остановит.

Освободить его из этого чистилища, которое я для нас построила. Возможно, это стало бы самым милосердным поступком с моей стороны.

Камень подо мной внезапно кажется ненадежным, словно он может качнуться в любую сторону, если я скоро не сделаю выбор.

Колокола звонят снова.

Одиннадцать минут.

Я не оборачиваюсь.

Я делаю шаг вниз, сердце колотится, когда я прохожу мимо него и шагаю на дорожку, огибающую боковую часть дома. Но я замираю, и он бесшумно шагает рядом со мной.

Десять.

Поместье простирается в ночи, его окна светятся, как полные надежды глаза, пока мы обхолим дом вокруг. Дорожка теперь кажется длиннее, чем днем, давая холоду шанс проскользнуть под мои рукава и уколоть кожу.

Девять.

Я ежусь от подбирающегося холода, нащупывающего дыры в моей решимости. Я скрещиваю руки на груди, боясь посмотреть на него, боясь, что замру на месте и так и не решу: вернуться назад или двигаться дальше.

Он набрасывает мне на плечи свой мундир.

Ничего не говорит. Не дает повода отказаться, потому что мы оба знаем: да, я, блядь, замерзну насмерть, прежде чем попрошу о помощи.

Его тепло окружает меня, возвращая в бани. Я не могу побороть желание прижаться к нему ближе. Его запах повсюду. Во рту. В моих легких. Я вдыхаю следы древесного дыма, кожи и чего-то более темного, что скрывается под всем этим. Чего-то, что принадлежит только ему.

Восемь.

Совершить обряд переступания Рубежа означает отпустить. Оставить позади старый год и сделать шаг в новый.

Я ничего не отпустила, когда сбежала от него. Я говорила себе, что вырезать гниль — это вырезать саму себя. Защищая его.

Что побег — это сила. Что пытка расстоянием может быть милосердием.

Что желать его было опасностью, а не выбором.

Но гниль не ноет, когда ее вырезаешь. После того, как ты ее вырезал и убедил себя, что она исчезла, она не остается в груди долго.

Семь.

Наши руки соприкасаются, и я слегка отодвигаюсь, тело реагирует на легкое прикосновение раньше, чем успевает осознать разум.

Потому что, чем ближе мы друг к другу, тем труднее не протянуть к нему руку.

А в этом случае это будет уже не решение. Это просто гребаный инстинкт.

И я боюсь, что не выдержу и сорвусь.

Инквизитор делает шаг в сторону без единого слова, движение настолько плавное, что от этого больно.

Шесть.

Время отсчитывается звонками. Каждый удар сдирает ложь, которую я больше не хочу себе рассказывать.

Пять.

Близок ли он к тому, чтобы сорваться? Думает ли о моих губах на своей коже? Или о том, как меня трясло после этого?

Потому что мои мысли постоянно возвращаются к тому, как его руки удерживали меня, когда я разваливалась на куски.

Четыре.

Из двери перед нами льется свет. Дверь открыта, изнутри доносится запах вина и еды, словно друг, зовущий вперед.

Было бы так прекрасно легко переступить порог вместе.

Дверь всегда помнит.

Три.

Традиция гласит: на последний удар колокола надо загадать желание и дотронуться до того, что хочешь пронести в новый год.

Но мои руки пусты, и я опустила их.

Два.

Я пытаюсь придумать желание. Но в голове кружатся только мысли о нем, и от этого загадывать желания становится слишком опасно.

Один.

Колокол звенит последний раз, и мое дыхание замирает, когда все рушится одновременно. Тишина ночи растворяется в ликовании. Пробки вылетают, праздник продолжается.

Приближаясь к порогу, я замедляю шаг, тянусь к двери… и его пальцы смыкаются на моих. Моя рука идеально ложится в его ладонь, как будто она помнит то, чего не помню я.

Он без перчаток, его секреты в безопасности в темноте, и его теплая кожа ощущается, как молчаливая клятва. Он держит мою руку мягко, но вместе с тем и твердо, напоминая, что он здесь.

Здесь, без каких-либо ожиданий.

Все, что тебе нужно.

Думаю, это он и есть.

Я буду ждать тебя.

Он останавливается, оставляя мне пространство.

Он не преследует. Ему и не нужно.

Я могла бы отстраниться.

Надо бы.

Но я этого не делаю.

Его пальцы переплетаются с моими, и он тянет меня прочь от двери. Прочь от незнакомцев с их назойливыми вопросами и оценивающими взглядами. Прочь от решения, принимать которое я до усрачки боюсь. Прочь от страницы, которую я не могу перевернуть.

Но моя рука в его, его мундир на моих плечах, и, даже спустя дни, на моих губах его вкус.

И я понимаю, что все, что я, как мне казалось, оставила позади в ту ночь, находится прямо здесь.

Что я не могу убежать от этого так же, как не могу убежать от собственного сердца.

Инквизитор ведет меня в сад, где сегодня сильно слышно дикий шум моря, волны разбиваются о скалы внизу. Порывы океанского ветра треплют ветки деревьев. Все они голые, за исключением одного, того, которое Эдриан исцелил своей магией.

Он останавливается под этим деревом и поворачивается ко мне. Лунный свет проливается на него, освещая резкие черты его лица и углубляя тени вокруг глаз.

— Кажется, это отличное место для нового начала.

— А как же Рубеж? — я бросаю взгляд на дом.

— Рубеж подождет. — Его рука крепче сжимает мою и сквозь меня проносится желание, этого легкого прикосновения достаточно, чтобы вспомнить все те места, где его кожа соприкасалась с моей в ту ночь. Под звездами я не могу вспомнить, почему оттолкнула его. Не тогда, когда он смотрит на меня так, будто готов ждать вечно.

И он мог бы. Потому что он никогда не постареет. Никогда не станет хрупким или неузнаваемым.

Никогда не умрет.

Эта мысль пронзает меня, словно искра, как будто я стою на краю чего-то необъятного и бездонного, и все равно решаю сделать шаг вперед.

Может быть, это все, что мне было нужно: притянуть его ближе вместо того, чтобы отталкивать. Поэтому я делаю один нерешительный шаг.

Позади меня прибой бьется о скалистый утес, и что-то в нем словно отвечает этому грохоту, его грудь вздымается, будто это его затягивает под воду.

Я открываю рот, не до конца уверенная, что собираюсь сказать, но он опережает меня.

— У меня есть для тебя подарок.

— Еще один?

Мой пульс подскакивает при воспоминании о последнем подарке, который он мне преподнес, и о том, чем это закончилось.

— Весь день я хотел отдать его тебе. — Он поднимает глаза, улыбка на его лице настолько мягкая, мальчишеская и полная надежды, что у меня перехватывает дыхание. — Но никак не получалось остаться с тобой наедине. Я уж думал, что придется подкинуть его в твой сапог.

В его словах нет обвинения, лишь мягкое признание того, что я от него бегала. Я не знаю, как объяснить, почему я пряталась, почему сбежала, почему часть меня до сих пор истошно вопит о бегстве, в то время как сердце остается целым.

Инквизитор неверно истолковывает мое молчание, и улыбка сползает с его лица.

— Если ты хочешь вернуться на праздник…

Смех вырывается из меня наружу. Осцен срывается с гнезда, крылья шуршат, когда он взмывает в ночное небо, словно зная, что этот момент требует уединения.

Он склоняет голову, уголки его губ снова изгибаются.

— Полагаю, ты не в восторге.

— Твоя семья… интересная. — Это самое милое, что я могу сказать о большинстве из них, но я тут же беру слова назад. — Не то чтобы я успела пообщаться со всеми.

Его большой палец выписывает круги на тыльной стороне моей ладони, и становится просто невозможно думать практически ни о чем другом, кроме этого прикосновения.

— Давай избавим тебя от лишних хлопот. Они все одинаковые. Волки, кружащие в ожидании падали.

— В таком случае им придется долго ждать, — говорю я, стараясь говорить легко, даже когда мое тело тяжелеет. С каждой секундой все труднее стоять неподвижно, когда хочется лишь рухнуть в его объятия.

— Пожалуй, ты права. — Он убирает руку, и я тут же начинаю скучать по его теплу.

Но ведь это я сбежала. Я оставила его там.

Этот момент заслуживает того, чтобы пройти на его условиях.

Его пальцы нащупывают край кителя, все еще согревающего меня, и на мгновение мне кажется, что он притянет меня для поцелуя. Но он достает из кармана маленькую коробочку и вкладывает ее мне в руку. Она завернута в белую бумагу и перевязана золотой лентой.

Я смотрю на нее, чувствуя легкий укол вины.

— Я ведь так ничего тебе и не подарила.

Инквизитор прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь сдержаться. И проигрывает бой.

— Думаю, бани было более, чем достаточно.

Я краснею, глядя в землю. Между нами осталось так мало пространства, но мы оба все острожно приближаемся к этой черте.

— Прости, — добавляет он. — Мне не стоило…

— Стоп! — обрываю я его и откашливаюсь, пытаясь найти правильные слова для признания. В конце концов я выпаливаю: — Я бы ничего не изменила. Я рада, что это случилось.

Вот она, правда.

Прямо перед нами, как будто подарок в моей руке.

— Открой подарок, — говорит он, и в его словах ощущается скрытая тревога. — Не уверен, что могу еще ждать.

Хрипота в его голосе говорит о том, что речь идет совсем не о подарке в моих руках или наших отношениях, а о жажде, которая куда острее. Это отчаянная, острая связь между нами, которая умоляет возгореться с новой силой. Держать ее в узде становится все труднее, даже в морозном саду, а внутри дома сотня людей ждет нашего внимания.

Мои пальцы дрожат, когда я развязываю ленту, не совсем понимая, чего ожидать. Под бумагой оказывается простая коробочка, и, когда я поднимаю крышку, я ахаю.

Я смотрю на частичку себя, которую, как мне казалось, я потеряла навсегда, и на глаза наворачиваются слезы.

Медальон моей матери.

Кто-то с умелыми руками его восстановил. Я вижу тонкую работу. Часы. Терпение. И все ради того, что не имело никакой ценности ни для кого, кроме меня.

Мои глаза взлетают вверх и находят его наблюдающего за мной.

— Как? Я ведь его выбросила.

Еще до всего этого. До того, как Звезды меня пометили. До того, как он решил меня спасти.

— Похоже, он был для тебя важен, — мягко произносит он.

Моя тоска переплавляется в голод, но не тот, который грозит поглотить, а в тот, который несет вперед.

Потому что он — мое безопасное убежище.

Он всегда им был и, кажется, всегда будет.

— Позволь мне.

Он достает его из коробки, и я поворачиваюсь, прерывисто втягивая воздух. Инквизитор заправляет выбившийся локон мне за ухо, его палец на мгновение замирает на затылке, прежде чем он надевает медальон мне на шею. Застежка мягко щелкает, но его рука задерживается чуть дольше, чем необходимо.

— Это платье…

Два слова. Этого достаточно, чтобы представить это платье, валяющимся на полу возле его постели.

Я сглатываю и поворачиваюсь обратно, касаясь металла на горле.

Инквизитор забирает пустую коробку, пряча ее в карман так, будто она что-то значит, и кивает.

— Загляни внутрь.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю защелку. Она тоже исправлена, а внутри притаилось… маленькое изображение Кирена.

— О. — Только и вырывается из меня с прерывистым вздохом.

— Чтобы он всегда был с тобой, — бормочет он.

Инквизитор не пытается заменить то, что я потеряла. Он защищает то, что осталось.

А я все это время сохраняла черту между нами, пытаясь притвориться, что могу контролировать происходящее.

Только я не могу.

— Прости. — Шепот почти тонет в ночном воздухе, но он напрягается. Мое горло сжимается, пока слова ищут выход. — Я испугалась. Испугалась, что Звезды пометили меня, что я стану тем, что тебя уничтожит.

Я хочу, чтобы это звучало глупо. Хочу, чтобы он рассмеялся, но он этого не делает.

— Никогда не объясняй мне поступков, идущих из твоего сердца. — Он берет меня за подбородок, впившись в меня взглядом, словно ему было так же необходимо заставить меня это услышать, как и высказаться самому. — Я вижу тебя. Я всегда видел тебя, Арден. Думаю, я знаю твою душу лучше, чем свою собственную.

Эти слова раздевают меня, и правда становится такой явной и обнаженной, что ее больше невозможно отрицать. Слезинка скатывается из уголка моего глаза.

Он стирает ее большим пальцем.

— Это от счастья или от грусти?

— И то, и другое, — признаюсь я.

Потому что на пороге этого Рубежа я больше не хочу воздвигать между нами стены. Я хочу их разрушить. Я накрываю его руку своей, сжимая ее и притягивая его ближе.

Я делаю шаг, потом еще один, увлекая его за собой к дому.

— Я думал, ты не хочешь возвращаться на праздник, — говорит он, но не пытается меня остановить.

— Не хочу.

— Тогда у меня для тебя плохие новости, потому что ты направляешься именно туда. — В его голосе слышится смех, и от этого уголки моих собственных губ тоже приподнимаются.

Как бы мне хотелось, чтобы все всегда было вот так. Легко, непринужденно и… просто.

Но то, за что стоит бороться, никогда не бывает простым.

Инквизитор стоит того, чтобы за него бороться.

Когда мы доходим до кухонной двери, внутри горит тусклый свет. Празднование продолжается уже в другой части дома. Гости переступили Рубеж без нас.

— Я рада, что мы дождались, пока пройдут все остальные, — бормочу я. Инквизитор настороженно смотрит на меня, пока я тяжело сглатываю и продолжаю. — Но больше я ждать не хочу.

Я беру его за обе руки и тяну к себе, к двери. Инквизитор поддается мне, мягко прижимая к ней.

— Ты уверена?

— Ты заткнешься уже, блядь, и поцелуешь меня? — говорю я с мягкой улыбкой.

Но он медлит и всматривается в мое лицо, словно надеясь найти подсказку, которая поможет ему понять меня лучше.

— Я серьезно насчет того, что сказал раньше. Я подожду. Нет никакой спешки.

Но она есть. Потому что у меня всего одна жизнь, и мне нужно начать жить, даже если это больно, даже если я все еще немного надломлена.

Я освобождаю одну руку из его хватки, завожу ее себе за спину, поворачиваю ручку и толкаю дверь спиной, другой рукой все еще держась за его.

И мы вместе переступаем порог.

Когда мы вваливаемся в темную кухню, ноздри Инквизитора раздуваются, и он толкает меня спиной к стене возле узкой лестницы для прислуги. Он упирается ладонями в стену по обе стороны от меня, создавая клетку, покидать которую мне не хочется никогда.

— Приглашение поцеловать тебя все еще в силе?

— Думаю, я сдохну, если ты этого не сделаешь, — выдыхаю я.

Инквизитор впивается в мои губы поцелуем.

В этом поцелуе нет ничего нежного. Только голод, облегчение и сладостное предвкушение того, что я вот-вот сдамся. Его руки хватают меня за бедра, задирая юбку и отрывая меня от пола. Его китель падает на пол позади нас, и внезапно я остро осознаю, сколько же на нас еще одежды.

Мои руки скользят к пуговицам его туники, спеша расстегнуть их, я жажду почувствовать его кожу на своей, я нуждаюсь в том, чтобы между нашими телами, между нашими душами ничего не осталось.

Он ухмыляется мне в губы.

— Могу я отвести тебя в спальню, прежде чем ты начнешь сдирать с меня одежду?

— Только побыстрее. — Я прикусываю его нижнюю губу зубами, заставляя его рычать.

Инквизитор подхватывает меня, я обвиваю ногами его талию, наши рты снова сливаются в поцелуе, и он начинает подниматься по задней лестнице. Каждый шаг делает дыхание все более прерывистым. Словно мое тело знает, что приближается, и уже умоляет об этом. Мы делаем еще пару шагов, но тут он разворачивается, и мы врезаемся в стену. Раздвигая своим коленом мои бедра, он фиксирует меня на месте, а его язык проникает глубже в мой рот.

Его руки везде. Скользят по груди, задирают еще выше платье, и, наконец, отводят в сторону клочок кружева, служащий барьером для того, к чему он действительно стремится. Он проводит пальцем по моей набухшей киске, рыча от одобрения, когда он обнаруживает там влагу.

— Это… — Он проталкивает палец внутрь меня, и я выгибаюсь возле стены, когда удовольствие насквозь пронзает меня. — Это все, чего я хочу на Двенадцатидневье.

Я с радостью выполню эту просьбу.

Я подавляю стон, а он продолжает двигать внутри меня этим единственным пальцем.

— А как же подняться наверх перед тем, как сдирать друг с друга одежду? — дразню я, задыхаясь.

Инквизитор начинает отстраняться, словно собираясь подчиниться. Но кому нужна ебучая кровать? Я обнимаю его за шею и снова притягиваю к себе, больле не в силах ждать ни минуты.

— Мне нужно, чтобы ты вошел в меня. Сейчас же!

Он не колеблется. Умный мужик.

Он опускает руку между нами, быстро расстегивая ремень и брюки, и крошечный стон срывается с моих губ, когда он начинает поглаживать свой, только что освобожденный, член. Одной рукой он крепче обнимает меня за талию, приподнимая ровно настолько, чтобы соединить нас. Он скользит внутрь меня, и все остальное исчезает. Его бедра двигаются жестко и быстро. Я скрещиваю ноги у него за спиной и просто наслаждаюсь процессом.

— В следующий раз, — хрипит он, — Мы не будем никуда спешить.

Не знаю, обещание ли это мне или самому себе, но одна лишь мысль о том, что Инквизитор может никуда не спешить, заставляет мои мышцы сжаться вокруг него.

— Пустота, Арден, — цедит он. — Предупреждай, когда пытаешься меня прикончить.

Видеть его таким диким? Знать, что я могу довести его до потери контроля?

Мне нужно больше.

Уголки моих губ изгибаются в улыбке.

— Тогда будет не так весело.

Я снова сжимаю мышцы, и из его горла вырывается низкое рычание. Мурашки танцуют по моей коже, когда он ускоряет темп, каждый толчок становится все более настойчивым, словно это последнее, что он делает в жизни. Словно он испустит свой последний вздох прямо здесь, во мне.

Моя спина бьется о стену, и на нас сыплется штукатурка. Инквизитор переносит руку, чтобы поддержать мою голову сзади.

— Не смей. Блядь. Останавливаться. — Он разжигает жар внутри меня, и я уже приближаюсь к краю, выдыхая каждое слово.

— Никогда, — обещает он, вбиваясь сильнее.

И мне никогда не будет этого достаточно. Его.

Мои руки отпускают его плечи, и я сильно бью ладонями о стену позади, используя твердую поверхность для упора, встречая каждый его толчок с неудержимым неистовством.

— Больше, — умоляю я, когда в крови вспыхивает огонь.

Он сжимает мой затылок, пальцы другой руки впиваются в мою задницу, пока он наконец не теряет последние крохи самообладания.

Его челюсти сжимаются, на лице нет и следа от его обычной маски, его зрачки расширены от неутолимого голода — вокруг не остается ничего, кроме темноты. Это зрелище выбивает воздух из моих легких и увлекает меня на дно вместе с ним, и, когда мы оба падаем в бездну, что-то распускается глубоко в груди в ответ на это.

Последние судороги оргазма проносятся сквозь меня, когда я роняю голову ему на плечо и тихо смеюсь.

— Однажды мы действительно доберемся до спальни.

Он усмехается и осторожно опускает меня на лестницу.

— Обожаю трудности, — предупреждает он, и его улыбка становится шире так, что у меня щемит в груди. Он поправляет одежду, бросая взгляд на темную площадку внизу. — На очереди кухонный стол и…

— Инквизитор! — нас прерывают крики с другой стороны стены, и мы испуганно отскакиваем друг от друга. — Ты здесь, чувак?

Инквизитор бросает на меня извиняющийся взгляд, а затем с неохотой начинает спускаться по ступенькам. Мое сердце бьется в груди так, как будто заявляет протест, и я быстро приглаживаю платье, прежде чем последовать за ним. Но, когда краем глаза замечаю что-то темное на стене, я замираю.

Я поворачиваюсь к стене и по спине пробегает холодок.

На штукатурке видны два обугленных отпечатка ладоней, тусклые, но ошибиться невозможно. Они как раз там, где находились мои.

Нет. Этого не может быть.

Я хватаю край платья и начинаю их оттирать. Они сходят, как будто я стряхиваю пепел с очага, и тут из-за угла вылетает Талиесин, его глаза расширяются при виде нашего нынешнего состояния.

— Это может подождать? — рявкает Инквизитор, и в его голосе звучит нотка тревоги.

Но Талиесин морщится и качает головой.

— Нет, не может, — произносит он, и что-то в его голосе заставляет мое сердце на миг замереть. — Кажется, Ши отравили.

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

— Доброе утро. Рад видеть, что ты еще дышишь.

Две недели спустя ставшее уже стандартным утреннее приветствие Талиесина звучит бодрее обычного. Потому что всем хочется, чтобы им напоминали: половина мира жаждет твоей смерти на случай, если еще до завтрака ты превратишься в злую ведьму.

— О покушениях доложить нечего, — подтверждаю я, падая в кресло напротив него.

— Ну, уверен, они очень стараются, — произносит он чересчур жизнерадостно.

Ленора ставит перед ним тарелку пышных булочек с густыми сливками и джемом. Задержавшись, она похлопывает его по плечу.

— Эта шутка не становится смешнее, дорогой.

Но все равно, это почему-то успокаивает.

Не только то, что я пережила еще одну ночь, но и то, что кто-то это заметил. Инквизитор этим явно не утруждается. Последние пару недель он был слишком занят: то допрашивал каждого родственника, присутствовавшего на Двенадцатидневье, то гонялся за зацепками о Собирателе сердец, который снова нанес удар во время праздников. На этот раз во Флорентии.

По крайней мере, мне так сказали.

В перерывах между поездками Инквизитор бывает дома едва ли больше пары минут, и каждый раз, когда я его вижу, он уже направляется к выходу.

Заставляю себя положить еду на тарелку. После отравления белланотте мой аппетит так и не восстановился, словно яд все еще блуждает в крови даже спустя недели. Иногда, когда я подношу бокал к губам, у меня начинают трястись руки. В другие дни в животе скручивается тугой узел от первого же куска еды. С каждым днем становится немного лучше, хотя я не уверена, что когда-нибудь снова смогу пить игристое вино.

Хотя, возможно, отсутствие аппетита больше связано с постоянным отсутствием Инквизитора.

— Я подумал, может пусть сегодня, Ши нанесет тебе пару ударов, — говорит Талиесин с набитым ртом.

Он восхитительно делает вид, будто ему плевать на то, что отсутствие Инквизитора свалило на него ответственность за мои тренировки. После Двенадцатидневья каждое занятие все меньше походит на практику и все больше на подготовку к сражению с тем, что может наброситься на меня в следующий раз.

В ответ на его предложение я хмурюсь и гоняю вилкой жареную картошку по тарелке.

— Не уверена, что хочу тренироваться с Ши. Что, если я не смогу драться с подругой?

Талиесин фыркает.

— Ну, теперь ты точно будешь тренироваться с ней. — Он берет свою кружку и осушает ее одним глотком. — Ты должна быть готова сойтись в бою с другом.

— Почему? — возражаю я. Я так и не съела ни кусочка. — Не то чтобы Ши собиралась причинить мне боль.

— Доверять людям вот так — опасно, — предупреждает он.

— Внезапно я поняла, почему ты до сих пор одинок.

Он смеется, убирая светлые волосы с глаз, но не поправляет меня. Вместо этого он кивает на мою тарелку.

— Лучше съешь это. Ши не будет с тобой церемониться.

Я запихиваю булочку в рот, глядя на стул, где обычно сидит Инквизитор. За вторым блюдом я даже не тянусь. Ши может уложить меня на лопатки, но это все равно звучит лучше, чем слоняться, как призрак, по Мирадоресу и гадать, куда на этот раз свалил Инквизитор.

Отодвинув стул, я встаю.

— Давай покончим с этим.

Талиесин со вздохом поднимается, не в силах скрыть своего разочарования.

Мы выходим через кухонную дверь. Небо затянуто серой пеленой, в воздухе висит знакомая сырость. Осцен выглядывает из своего гнезда, но не вылетает нас поприветствовать. Что-то подсказывает мне, что меня наказывают за мое отсутствие. Но земля кое-где промерзла, и я больше не провожу в саду так много времени, как раньше, приходя сюда только для того, чтобы выместить свое разочарование на пне, который все еще пытаюсь выкорчевать.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Талиесин, когда мы доходим до моста.

— О чем?

Талиесин отвечает:

— О том, почему ты не ешь.

— Я плохо сплю.

— Он тоже, — говорит Талиесин, вскрывая мой блеф.

— Вот и отлично, — говорю я, и на этом все заканчивается. Остаток пути мы идем в тишине.

Вдоль дорожек тускло горят несколько фонарей, но в такую рань седьмого дня в Беллаторуме еще тихо. Большинство новобранцев, должно быть, предпочли провести свой выходной от занятий и тренировок в постели.

Мы почти доходим до полигона, когда Талиесин матерится.

Подняв глаза, я обнаруживаю, что мы идем прямо на Инквизитора. Несмотря на холод, его китель расстегнут, а тени под глазами темнее обычного.

— Пойду найду Ши, — бормочет Талиесин и сворачивает вперед.

Он не ждет моего ответа, просто проскальзывает в боковой вход, оставляя меня наедине с Инквизитором в пустом дворе.