<p>Майкл Бишоп. Смерть и посвящение у Асади</p>

Неполные этнографические заметки об Асади, живущих на БоскВелде, четвёртой планете в системе звезды Денеболы, составленные на основе дневниковых записей (как личного характера, так и научных), а также официальных отчётов, личной корреспонденции и лент, записанных ксенологом Иганом Чейни, его другом и коллегой Томасом Бенедиктом.

Вступление: размышление и отбытие

Из личных дневников Игана Чейни: Пигмеев больше нет. Я имею в виду – не в интеллектуальном отношении. Нет больше тех маленьких, проворных, с изогнутыми спинами чернокожих людей, отличавшихся дружелюбным характером и проживавших в исчезнувших дождевых лесах Итури – народа, к которому я не хочу относиться сентиментально (хотя и могу). Пигмеев больше нет – они мертвы уже не одно тысячелетие. Но накануне того вечера, когда Бенедикт высадит меня в поющих Диких Лесах Синестезии под тремя горькими лунами, они вновь ожили для меня. Последний вечер в базовом лагере я провёл, перечитывая Лесных людей Тёрнбулла. В мечтах я жил среди людей Итури. Я подвёргся обряду обрезания нкумби. Я смог проскочить под брюхом слона и пронзить копьём плоть этого чудовищного существа. Наконец, я принял участие в фестивале молимо вместе с древнейшим и умнейшим БаМБути. В общем, чтение стало для меня сентиментальным переживанием. Книга Тёрнбулла была первым и самым ярким этнографическим трудом, с которым я ознакомился за время обучения в бакалавриате. И даже в эту последнюю ночь в базовом лагере на враждебном мире БоскВелда – планете, вращающейся вокруг звезды Денеболы, – эта книга пела в моей голове, словно запрещённые стихи лирики пигмеев молимо, словно пронзительные мелодии лун БоскВелда.

Сентиментальные переживания.

Я понятия не имел, насколько полезными окажутся для меня сведения, почерпнутые из этого труда, когда я окажусь среди обитателей Диких Лесов Синестезии. Скорее всего, нисколько. Но, собираясь туда, вечером накануне своего отбытия, за день до погружения в те леса, я погрузился в дремучие леса другого времени, имея в виду, что в течение последующих нескольких месяцев мне придётся быть бдительным – бдительным пленником у гоминидов, которые станут объектом моего исследования. Мы уничтожили все примитивные народы Земли, но на парадоксальном БоскВелде для меня всё ещё остаётся работа. И когда Бенедикт развернул вертолёт, напоминавший трепещущуюся стрекозу, под этими тремя лунами цвета античного золота и направился к базовому лагерю, я понял, что мне не остаётся ничего иного, как выполнить эту работу. Окружавшие меня джунгли были мрачными, непонятно-кошмарными, и всё, что я тогда подумал, это было: «Пигмеев больше нет… пигмеев больше нет… пигмеев больше нет…».

Методы: диалог

Из научной тетради Игана Чейни: я был не первым землянином, отправлявшимся к Асади, но я был первым, кому выпало жить среди них довольно большой период времени. Первым, кто повстречался с Асади, был Оливер Бов Орм Фрэйзер. Он и дал этим гоминидам такое имя – возможно, по аналогии с Асанти, названием народа, продолжавшего жить в Африке, но, скорее всего, отталкиваясь от старого арабского слова «асад», означавшего «лев».

Оливер Бов Орм Фрэйзер сообщил, что Асади на БоскВелде не разговаривают в нашем понимании этого слова, но в то же время у них есть «письменный язык». Уверен, он слишком расплывчато представлял себе эти понятия, и я надеялся, что выясню, как может существовать «письменный язык» при отсутствии «устного». Фрэйзер ещё добавил, что отважный этнограф мог бы добиться признания у Асади с помощи специальной неортодоксальной стратегии. Я сейчас опишу эту стратегию с помощью воображаемого диалога, который мог бы состояться у меня с Бенедиктом (но такого диалога не было).

БЕНЕДИКТ: Послушай, Чейни (кстати, меня зовут Иган Чейни), что ты планируешь делать сразу после того, как я оставлю тебя одного посреди Диких Лесов Синестезии? Ты же не думаешь прибегнуть к стандартному антропологическому приёму? Ну, знаешь, приходишь прямо в деревню Асади и восклицаешь: «Я Великий Белый Бог, о котором говорят ваши легенды».

ЧЕЙНИ: Не совсем. На самом деле в деревню Асади заходить до утра я не буду.

БЕНЕДИКТ: Тогда какого дьявола мне надо оставлять тебя посреди Дикого Леса глухой ночью?

ЧЕЙНИ: Чтобы ублажить милого чудака. Нет, нет, Бенедикт, не ругайся на меня. Здесь всё просто. Фрэйзер сказал, что деревенская поляна Асади ночью совершенно пуста – от заката и до рассвета там не бывает ни души. Члены общины выходят на неё только тогда, когда на восточном горизонте появляется распухшая красная Денебола.

БЕНЕДИКТ: И ты хочешь, чтобы тебя доставили туда ночью?

ЧЕЙНИ: Да, чтобы шум вашего вертолёта затих и успел забыться, и чтобы у меня была возможность выйти на поляну вместе с первыми появляющимися там жителями. Как будто я – один из них.

БЕНЕДИКТ: О, действительно разумно. Ты будешь совсем неотличим от них, Чейни. Тебя сразу примут за своего, – если только не считать, что Асади ходят обнажёнными, глаза у них напоминают мутное дно у старых бутылок и вокруг груди у них растёт естественный воротник из серебристого или рыжевато-коричневого меха. Да, действительно, – разумный у тебя план.

ЧЕЙНИ: Ну, Фрэйзер предложил стратегию, которой я надеюсь воспользоваться, – «принятие через социальную невидимость». Принцип опять-таки прост. Я должен изобразить Асади-изгоя. Такая тактика позволит мне получить необходимое признание, так как нравы Асади требуют полное игнорирование присутствия изгоя. Его игнорируют не в физическом смысле, а в психологическом. Следовательно, моё присутствие на поляне будет иметь негативную оценку – я это всецело признаю, но в некотором отношении такое негативное восприятие предоставит мне куда больше свободы передвижения и возможности вести наблюдения, нежели я был бы хорошим Асади.

БЕНЕДИКТ: Хитро, Чейни, очень хитро. Но у меня есть два животрепещущих вопроса. Как обеспечить статус изгоя и что будет с важнейшей функцией антрополога в собирании фольклорного материала – песен, космологических мифов, ритуальных заклинаний? Я имею в виду тот факт, что твоя «невидимость» лишит тебя ценных личных контактов с теми представителями Асади, которые могут оказаться наиболее информативными?

ЧЕЙНИ: Сначала я отвечу на твой второй вопрос. Фрэйзер сообщил нам, что Асади не общаются посредством речи. Это само по себе значительно упрощает мои обязанности по сбору материалов. Речи о песнях и ритуальных заклинаниях можно не вести. Их космологические представления мне придётся выводить из того, что я увижу. Что же касается их методов межличностного общения, то даже если я в них разберусь, у меня не будет физических возможностей использовать их в своих целях. Асади – не люди, Бен.

БЕНЕДИКТ: Понятно. Часто слушая тебя, я начинаю верить, что невозможность произносить звуки может быть генетически желательным качеством. Хорошо. По этим вопросам достаточно. А что касается приобретения статуса изгоя?

ЧЕЙНИ: Мы до сих пор мало знаем о том, какие проступки приводят к столь суровому наказанию. Однако нам известно, как Асади отличают изгоев от остальных членов общества.

БЕНЕДИКТ: И как?

ЧЕЙНИ: Они сбривают шерсть с воротника отступника. Поскольку все Асади независимо от пола и возраста носят эти гривы, такой метод распознавания изгоя является простым и очевидным.

БЕНЕДИКТ: Значит, ты, по сути, – уже изгой?

ЧЕЙНИ: Надеюсь, что так. Мне просто нужно помнить о бритье каждый день. Фрэйзер считал, что его неволосистость – он был почти лысым, – и позволила ему сделать те открытия об Асади, которыми мы теперь обладаем. Но он попал к ним в период их странного бездействия и был вынужден довольствоваться изучением артефактов древней культуры Асади – развалин огромной крылатой пагоды в Диких Лесах Синестезии. Кроме того, я слышал, что у Фрэйзера не было терпения, которое очень важно для полевой работы.

БЕНЕДИКТ: Подожди. Вернёмся назад. А не может Асади лишиться своей гривы случайно? Тогда он станет изгоем по своей собственной оплошности, разве нет? Так называемый искусственный изгой?

ЧЕЙНИ: Это крайне маловероятно. Фрэйзер рассказывал, что у Асади нет естественных врагов. Фактически, Дикие Леса Синестезии кажутся совсем лишёнными жизни – кроме самих Асади там никого нет. Так что потеря мехового воротника любым способом является основанием для изгнания. Это единственное наказание, как уверенно утверждает Фрэйзер, которому подвергают изгоев. Есть ли ещё какие, – как я сказал, мы не знаем.

БЕНЕДИКТ: Если в джунглях нет другой жизни, кроме несъедобных растений, то чем же питаются несчастные Асади, Чейни?

ЧЕЙНИ: Мы этого не знаем.

БЕНЕДИКТ: Хорошо, ну а что ты сам будешь есть, Чейни? Вон даже Малиновский вынужден был снисходить до проблем с едой. По-крайней мере, я слышал об этом.

ЧЕЙНИ: Вот тут ты и пригодишься, Бен. Я сейчас возьму с собой еды на неделю. Но каждые последующие недели в течение нескольких месяцев ты будешь сбрасывать мне еду и всё необходимое на то место, куда ты меня высадишь в самом начале. Я уже выбрал это место – я прикинул расстояние и направление до поляны Асади. Это будет дороговато, но люди в базовом лагере – в том числе, Эйзен, – признали, что моя работа очень нужна. Так что тебе не придётся пробивать эти регулярные полёты.

БЕНЕДИКТ: Почему так часто? Почему раз в неделю?

ЧЕЙНИ: Это идея Эйзена, не моя. После того, как я сказал ему, что собираюсь отказаться от прямых контактов с его людьми в течение всего времени моего пребывания у Асади, он решил, что еженедельные сбросы провизии будут хоть каким-то способом убедиться, что я ещё жив.

БЕНЕДИКТ: А оружие, Чейни?

ЧЕЙНИ: Нет, никакого оружия. Кроме еды я возьму с собой только свои тетради, диктофон, несколько печатных изданий, а также, возможно, немного чего-то, что поможет в неизбежные периоды депрессии.

БЕНЕДИКТ: А радио? На случай, если тебе потребуется немедленная помощь?

ЧЕЙНИ: Нет. Я могу заболеть один или два раза. Но если дела пойдут плохо – я буду всё время в болезненном состоянии. Плаценол и виски бурбон также нет. И понятное дело – я настаиваю на том, что после возвращения от Асади буду находиться в полной изоляции от всех в базовом лагере.

БЕНЕДИКТ: Зачем ты это делаешь? Я имею в виду, не то, что Эйзен решил тщательно изучить Асади, а почему именно ты, Иган Чейни, принял решение обречь себя на это ритуальное пребывание среди чуждых тебе гоминидов? Ведь в базовом лагере есть один или два других человека, кто готов пойти туда, если бы у них была такая возможность.

ЧЕЙНИ: Потому что, Бен, нет больше пигмеев…

Конец предполагаемого диалога о начальных методах. Думаю, я представил Бенедикта более любопытным, чем он есть на самом деле. Но это были вопросы, требующие ясного изложения. Бенедикт же, по правде говоря, слишком хитёр и молчалив. Но когда ты будешь читать эти этнографические материалы, имей в виду, Бен, я вложил в твои уста несколько безответных замечаний в мой адрес. Может ли дружба быть ещё глубже? Как человек, чья жизнь предполагает принятие нескольких точек зрения, я верю, что поступил с тобой справедливо, Бен.

Простите мне моё вторжение.

Контакт и ассимиляция

Из личных дневник Игана Чейни: Размышляя «Пигмеев больше нет… пигмеев больше нет… пигмеев больше нет…», я лёг под дерево, напоминавшее каучуковое дерево, и заснул. Я спал без сновидений – ну, или у меня были гротескные кошмары, о которых я сразу после пробуждения забыл. Меня разбудил будильник на запястье. Лучи Денеболы стали окрашивать в медный цвет кончики листьев в Диком Лесу. Но полноценный рассвет ещё не наступил. Мир был тих. Я не позволил джунглям исказить мои чувства. Я не хотел, чтобы жёлтый, с примесью цвета орхидеи, багрянец влиял на меня. У меня не было ни малейшего желания почувствовать первый лёгкий предательский ветерок или то, как в моих глазах вспыхнет рассвет. Поэтому я встряхнулся и отправился в путь. Я внимательно следил за тем, чтобы придерживаться нужного мне направления, и ни на что другое не обращал внимания. Поляна, где вскоре должны были собраться Асади, влекла меня. Я стремился к этому роковому месту. Всё остальное было вне моего сознания – палящее небо, влажная земля, поющие листья. Примут ли Асади меня к себе – исходя только из внешних признаков – и станут ли относиться как к своим изгоям? На этом положении я основывал шесть месяцев своей последующей деятельности – и ни на йоту в своей стратегии не принимал во внимание истинного отношения Асади к этому состоянию. Внешнее против сути. Было уже поздно менять конечную цель и направление движения. Прочь все сомнения. И подобрать соответствующий звук для своей ходьбы – аналогичный тому, с которым голые Асади вступают на полянку, где разбегается листва и где они собираются в толпу бесстыжих немых. И я постарался придать своим шагам нужное звуковое сопровождение. Сквозь листья мелькнула сверкающая рука Асади, а среди других теней на земле появилась тень гривастой головы Асади. Дикий Лес задрожал от утреннего движения. Меня окружали невидимые и частично видимые члены общины, и все мы сходились к одному месту. А потом листва расступилась, и мы оказались на свободном от джунглей участке – поляне Асади, святой земле, ничем не украшенной территории, где осуществляется коммуникация, центре жизни Асади. Ужасный запах этой жизни – такой кишащей жизни – обрушился на меня. Не важно. Я приспособлюсь. Огромные существа с серым телом и тяжёлыми головами, обрамлёнными густыми наростами меха, кружили вокруг меня, то приближаясь, то отходя, пытаясь установить мою истинную сущность. Что-либо предпринимать я не мог – только ждать. На моих висках стучал пульс. Денебола среди деревьев бросала кинжалами свои лучи. И так, то подходя, то отступая, один за другим, как я видел, Асади отводили свои мутные глаза и принимали решение – я добился первой столь нужной победы: меня игнорировали!

Ксенология: полевой доклад

Из профессиональных записей на магнитных лентах библиотеки Третьей Денеболанской Экспедиции: Я здесь уже две недели. Прошлой ночью я забрал вторую посылку с продуктами от Бенедикта. Она прибыла удачно вовремя и именно на то место, куда Бенедикт доставлял и первую посылку. Асади не употребляют пищу таким образом, как мы, поэтому Дикий Лес Синестезии не может обеспечить меня ни растительной пищей, ни мелкими игривыми животными. Местные растения я не могу употреблять. Как и говорили биохимики в базовом лагере, они или вызывают мгновенную рвоту, или настолько горьки, что их просто невозможно проглотить. Нет и животных. Джунгли вообще живые, но это проявляется в извивающихся листьях, жаре, паре и инфразвуковой вибрации непрерывного фотосинтеза. Дождевую воду пить я могу. Слава Богу хоть за это, хотя я и кипячу её, прежде чем убеждаюсь, что она пригодна для питья.

Я пришёл к нескольким чисто умозрительным выводам относительно Асади.

Ничего точно установленного или доказанного о них у нас нет. Их поведение, безусловно имеющее глубокую социальную обусловленность, мне кажется бессмысленным. На данном этапе их изучения, как я постоянно себя убеждаю, так и должно быть. Нужно упорно изучать их и не поддаваться унынию. Прежде всего, я экстраполировал себя на их условия. Я задал себе вопрос, если я не могу прожить на том, что предоставляет БоскВелд, как это получается у Асади? Мои наблюдения в этом направлении (из-за боязни показаться смешным в глазах Бенедикта я даже не решаюсь быть полностью откровенным) оказались небезрезультатными и дали мне интеллектуальную пищу для борьбы с отчаянием, ведь ничего другое на БоскВелде мне пока не принесло утешения.

Отвечая на вопрос, чем же питаются Асади, я могу сказать, не боясь противоречия, что тем, чего я ещё не знаю. Похоже, они являются травоядными. Фактически, они поедают не просто растения, а конкретно древесину. Да, древесину. Я видел, как они обдирают кору с каучуковых деревьев и едят её без всяких угрызений совести. Я видел, как они ели куски сердцевин молодых деревьев. Мы бы сочли их слишком твёрдыми даже для существ, способных переваривать их внутри себя.

Три дня назад я сварил три кусочка коры – той самой коры, которую ели многие из молодых Асади. Я варил их до тех пор, пока кусочки не стали мягкими и гибкими. Я разжёвывал их несколько минут, и, когда во рту стало сладко, я, наконец, проглотил их. Проверив свой стул ровно через день, я убедился, что эта еда прошла сквозь меня, нисколько не изменившись. Из чего же, в конце концов, состоит эта кора? Из целлюлозы. Неперевариваемой целлюлозы. И ещё, у Асади есть зубы, которые мало отличаются от наших, но они могут поедать ими древесину, переваривая её. Как?

Я стал снова размышлять. Мне мешает отсутствие подробных знаний о ком-нибудь, кроме людей. Сейчас, затаившись здесь на краю поляны Асади, когда сгущаются всё более и более зловещие сумерки, и, наговаривая в диктофон (проверка, раз–два–три, проверка, проверка), я предложу всем вам – придирчивому и требовательному учёному люду – аналогию. Возможно, смешную аналогию. Если вам это не понравится, я, безусловно, учту ваше мнение и отступлю. Но точно также, как первобытные шаманы стремились объяснить мир своими собственными представлениями, так и я, Иган Чейни, попробую предложить объяснения, отталкиваясь от своего понимания. Вот одно из них: я полагаю, что Асади переваривают древесину подобно земным термитам – то есть с помощью простейших бактерий в своём кишечнике, которые расщепляют целлюлозу. Симбиоз, сказал бы Эйзен. И пусть это будет уроком для всех нас. Пора людям научиться ладить друг с другом. Бактерии, китайцы, бобовые, пигмеи…

Но об этом потом. Сегодня вечером мне нужно записать сообщение в микрофон. С наступлением темноты Асади исчезают, и я снова остаюсь один.

Три первые ночи, что я провёл здесь, сразу после захода Денеболы я возвращался в Дикий Лес Синестезии на то место, где меня высадил Бенедикт, сворачивался калачиком под пальмовыми листьями и засыпал, а потом присоединялся к этому неизбежному рассветному паломничеству обратно на поляну. Сейчас я остаюсь на ночь здесь. Я сплю на краю поляны, зарывшись глубоко в листву, чтобы сделать себе некое убежище. Обратно в джунгли я хожу только за посылками с едой.

Хотя Асади и не одобряют моё поведение, но я-то ведь изгой, и они не могут заставить меня прекратить вести себя таким неподобающим образом, не нарушив свой запрет на признание изгоя. Уходя каждым вечером, несколько пожилых Асади, у которых на меховых воротниках есть серые прожилки, останавливаются вблизи меня и дышат демонстративно тяжело. Они не смотрят на меня, потому что это табу. Однако и я не смотрю на них – игнорирую, будто это они изгои. В результате мне удалось отказаться от тех бессмысленных и очень утомлявших меня путешествий с поляны и на поляну.

Однако изучение мною их поведения продолжается в течение дня с прежней силой.

Чтобы оправдать себя в том, что я не обратил на кое-что внимания, я могу сообщить, что на четвёртую или пятую ночь моего пребывания здесь я попытался проследить за двумя разными Асади, чтобы установить, где же они в джунглях спят, как они спят и что делают, во время движения с поляны. Я потерпел неудачу в этих попытках.

С наступлением вечера Асади расходятся. При этом они расходятся и друг от друга. Никто не остаётся ни с кем даже вдвоём – в том числе и детёныши с родителями. Каждый Асади занимает своё собственное место в отдалении от любого другого представителя своего вида (эта практика противоречит любой иной социальной группе из тех, которые я до этого изучал). Поэтому на четвёртую и пятую ночь меня унизительно лишили общества преследуемые мной Асади. Не могу сказать, что с другими особями я добился бы лучшего успеха, так как вначале я выбрал для преследования старую и казавшуюся дряхлой особь Асади, а в следующую – юного подростка. Обе они сбежали от меня с поразительной стремительностью – мелькнули среди деревьев, словно были древесными по своей сути, и исчезли из моего поля зрения.

Все три луны светят словно нереальные – похожи на обожжённое золото. Меня окутывают тени и моё усиливающееся одиночество. Честно говоря, полевые условия никогда ещё не были такими суровыми для меня. Я задумываюсь – а являются ли Асади разумными существами? Может, я изучаю разновидность Денеболанских павианов? Хотя, Оливер Бов Орм Фрэйзер сообщал, что у Асади есть разновидность «письменного языка» и особая система в архитектурном строительстве. Он не позаботился обосновать для нас эти свои выводы, но Дикий Лес Синестезии, думаю, содержит много секретов. Позже я буду более предприимчив. Но сейчас я должен разобраться с теми Асади, кто живёт возле меня. Они и есть ключ для изучения их прошлого.

Ну, и ещё одну-две вещи – последние, – надо рассказать, прежде чем я пойду спать.

Первое, глаза у Асади. Они похожи на то определение, которое я вложил в уста Бенедикта в диалоге, что я выдумал неделю назад. То есть, они похожи на донышки бутылок из толстого стекла. Правда я заметил, что сам по себе их глаз в реальности состоит из двух компонентов – тонкой прозрачной оболочки, которая, очевидно, тверда, как пластик, и органа с мембраной, который внешняя оболочка и защищает. Это так, как будто каждый Асади родился с защитной парой очков. Продолжая наблюдения за ними, я не совсем подтверждаю утверждение Фрэйзера, что их глаза являются мутными. То, что он понимал под «мутностью», вероятно, есть следствие того факта, что глаза Асади, находясь под другой линзой или чашкой, постоянно меняют свой цвет. Иногда быстрота, с которой тёмно-оранжевый сменяется на индиго, а зелёный на тёмно-оранжевый – делает невозможным для нормального человека определить цвет глаз. Возможно, отсюда и идёт определение Фрэйзером их глаз как «мутных». Я точно не знаю. Однако я уверен, что такое хамелеоновое расцвечивание глаз имеет социальную предопределённость.

И второе: несмотря на полное отсутствие различимого социального порядка у Асади, я сегодня, вероятно, стал свидетелем события первостепенной важности в моих пока безуспешных попытках выстроить их групповые отношения. Может, стал, а может и не стал. Раньше я вообще не фиксировал никакого порядка. Вечером – рассеивание, утром – сходка, и ничего больше. Случайные перемещения в течение дня, беспорядочные сцены еды, секса, привычная враждебная возня и случайные уходы в джунгли ночью. После захода Денеболы ни одно существо не движется дважды по одной и той же траектории.

Что может скромный землянин понять об этом? Общество, которое скрепляет установившаяся антисоциальность? То, что произошло сегодня, безвозвратно уводит меня от этой возможности.

Может быть.

Сегодня днём на поляне появился старый Асади, которого я раньше не видел. Его грива поседела, лицо было сплошь в морщинах, руки сморщились, серое тело выцвело до цвета грязных сливок. Но он был столь ловок в Диком Лесу Синестезии, что его заметили только тогда, когда он неуклюже появился на поляне. И тут все разбежались от него. Не обращая ни на что внимания, он уселся в середине поляны и скрестил свои ноги. Все его сородичи расположились по краю поляны и уставились на него. Только на закате я видел, чтобы Асади так массово уходили с поляны. Поэтому я уверен, что произошедшее сегодня имеет первостепенное значение для моей миссии здесь.

Но я ещё не всю странность визита этого старика рассказал. Понимаете, он как Моисей, пришёл с компанией. Но не с другим Асади.

Он пришёл с маленьким пурпурно-чёрным существом, которое сидело у него на плече. Оно было похожим одновременно на ворона, летучую мышь и гомункулуса. Но если у старика были большие круглые глаза, цвет которых менялся очень медленно, то у существа на его плече вообще не было никаких глазниц – оно было, очевидно, слепым. Абсолютно никаких органов зрения у него не отмечалось. Оно сидело на плече старого Асади и проводило манипуляции своими руками, то дёргая Асади за гриву, то отпуская её, то опять дёргая.

Обоих – и старика и его животного или человекоподобного компаньона – отличала вопиющая нереальность. Они существовали наравне с физическим одновременно и в каком-то духовном образе. И я заметил, что остальные Асади, которые, игнорируя, окружали меня на общинной поляне, – вели себя так, словно испытывали к ним какое-то неприятное для себя родство, но ничуть не боялись их. Их отношение трудно точно определить. Но примите то, что есть, Эйзен.

Вероятно, поможет другая аналогия.

Пожалуй, я скажу, что Асади вели себя по отношению к этим посетителям так, как щепетильный сын мог вести себя по отношению к отцу, заразившемуся венерической болезнью. В таких случаях всё дело в амбивалентности. Стыд и уважение, дистанцирование и близость, любовь и отвращение.

Но эпизод внезапно закончился, когда старик-Асади поднялся с земли, не обращая внимание на раздувание и размеренное хлопанье своего хяри (это имя я придумал только что, это слово-гибрид, означающее и ярость и гарпию), и вернулся обратно в Дикий Лес, и все Асади немедленно убрались с его пути.

Затем всё пришло в обычную норму. Поляна снова заполнилась, и возобновилась непрерывная и бессмысленная суета.

Боже, как удивительно одиноким может быть одиночество, когда на небе три зазубренные луны, напоминающие три самородка, а человеческое существо внутри тебя невольно отрекается от того, что должно управлять только твоей внешней жизнью. Заумно, не правда ли? Я имею в виду, что происходит некоторое противостояние между Иганом Чейни, культурологом-ксенологом, и Иганом Чейни, квинтэссенцией человека. Без сомнения, это результат воздействия внешней среды, а не особенности моего генетического наследия.

Это небольшой антропологический намёк, Бенедикт. Не волнуйся. Тебе не обязательно его понимать.

Но на этом хватит. Сегодняшнее нетипичное явление обострило мою тягу к наблюдению, а заодно ослабило мою внутреннюю борьбу. Я уже готов остаться здесь на целый год, а не на шесть месяцев, как планировалось изначально, – потому что невольно разделённая личность не может вести себя уверенно. Нет, не может. По крайней мере, не без страха противоречия.

Эй, ха-ха-ха, детка, я иду спать. Возможно, неделю не буду прикасаться к своему доброму микрофону Yamaga.

Бог мой, посмотрите только на эти луны!

Поляна Асади: описание

Из профессиональных дневников Игана Чейни: Моим главным недостатком в университете была неорганизованность. Она преследует меня и по сей день. Итак, делаю своего рода отступление. Просматривая эти странные записи для своей Формальной Этнографии, я увидел, что дал читателям-студентам совершенно ошибочное представление о поляне Асади, как о небольшой очищенной площадке размером, скажем, пятнадцать метров на пятнадцать. Но это не так. Насколько я могу определить, на ней ежедневно собирается около тысячи Асади – это число включает в себя и взрослых, и юных, и тех, кто находится между ними. И, конечно, за всё время моего пребывания в Диком Лесу Синестезии я никогда не был уверен, что утром на поляну возвращаются те, кто был на ней накануне. Возможно, в джунглях происходит колоссальный сдвиг – каждый день одну группу Асади сменяет другая. Но я сомневаюсь в этом. Дикий Лес всё-таки ограничен, и я научился различать несколько характерных черт Асади (об этом подробнее потом, дорогой читатель). Тысяча особ кажется мне правильным числом: тысяча серокожих существ, которые прогуливаются, стоят, наклоняются, смотрят друг на друга, едят, вступают в случайные половые связи, борются, словно борцы, и всё это не подчиняется какой-то организованной схеме, последовательности и логичному объяснению. Такая деятельность не требует много места. Поэтому читателю может показаться, что место сбора Асади представляет собой грязную площадку пять на восемь между кипарисами БоскВелда, больше напоминающую выгребную яму. Но ничуть. Поляна имеет и специфический размер и специфическую симметрию, которые Асади поддерживают от наступающих джунглей своей повседневной деятельностью. Однако, я не буду называть точные размеры. Я только сообщу, что поляна имеет прямоугольную форму, характерный уклон и приблизительно соответствует футбольному полю ХХ века. Уверен, такое сходство случайно, так как отсутствует искусственный газон и белая разметка.

Диалог самого с душой

Из личной корреспонденции Игана Чейни: Название этой зарисовки взято из Йетса, Бен. Однако содержание диалога практически не имеет отношения к одноимённому стихотворению.

Я записал этот воображаемый диалог в одном их своих блокнотов во время одной из самых долгих ночей, проведённых на поляне Асади (на уровне тридцатиярдовой воображаемой линии на юге в западном секторе футбольного поля), и я не хотел бы, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, Бен, прочитал его. Отсутствие объективности и выводы, что делают участники диалога, не позволяют использовать его на страницах Формальной Этнографии, которые мне ещё предстоит написать.*

* Хотя мы жили в базовом лагере через здание друг от друга, Чейни прислал мне это письмо по «почте» – я нашёл его в своём почтовом ящике и передал в штаб. Мы никогда не обсуждали содержание этого письма. Томас Бенедикт.

Ты, Бен, поймёшь, что учёный – то же человек, и, возможно, простишь меня. Даже футбольным фанатам XX века требовались или комментаторы, чтобы описывать происходящее, или бинокли, в которые можно было самому всё увидеть. Так что я привожу программу. Игроков без программы не узнаешь. Имена на метафорических джерси игроков будут «Сам» и «Душа».

ПРОГРАММА

САМ = Ксенолог

ДУША = Квинтэссенция человека

Координатор: Иган Чейни

САМ: Это моя восемнадцатая ночь в Диком Лесу Синестезии.

ДУША: Я была здесь всегда. Но ладно. И что ты уже узнал?

САМ: Бóльшая часть из обнаруженного мной приводит меня к категорическому выводу, что Асади нельзя рассматривать как предмет антропологического исследования. Их деятельность не является целенаправленной. Они не пользуются орудиями труда. Их социальная структура менее организована, чем та, которой отличалось большинство вымерших земных приматов. Только появление четыре дня назад старика с пугающего вида компаньоном позволило мне установить хоть какие-то зачатки разума. И как я могу продолжать свои исследования?

ДУША: Ты будешь продолжать их, хотя бы из презрения к отвращению, которое растёт у тебя день ото дня. Ведь Асади всё-таки разумны – об этом же сообщал ещё Оливер Бов Орм Фрэйзер.

САМ: Но как мне убедиться, чёрт возьми, в этом, как? Просто слепо верить Фрэйзеру на слово?

ДУША: Есть признаки, доктор Чейни. Глаза, например. Но даже если бы не было никаких признаков, ты бы всё равно подозревал, что Асади разумны. Разве не так, Иган?

САМ: Да, догадываюсь. Их неуловимый интеллект преследует меня.

ДУША: Но ты исказил факты. Ты ужасно их переврал.

САМ: Как? Что это значит?

ДУША: Ты, Иган Чейни не можешь быть тем, кого преследуют призраки – ты слишком рациональный человек, чтобы верить в них. Я являюсь тем, кого преследуют, кого можно сбить с толку, кто одержим коварными духами сомнения и отвращения.

САМ: Отвращение? Ты дважды использовал это слово. Почему? Что ты имеешь в виду?

ДУША: Потому что я ненавижу Асади. Я презираю их каждый значимый – или незначимый – поступок. Они сковывают меня своей чуждостью. И поскольку они влияют на меня, то и ты, доктор Чейни, их ненавидишь – ибо ты есть цивилизованная оболочка порождённых мной реакций на мир. Тебя преследуют не Асади, дружище, а я.

САМ: А тебя они преследуют? И как ты это воспринимаешь?

ДУША: Как есть. И хотя ты знаешь о моей ненависти к Асади, ты притворяешься, что та часть её, которая проникает в тебя, есть что-то типа обиды. Ты полагаешь, что испытываешь обиду на Асади за то, что они поколебали твою научную объективность, твою научную беспристрастность. Но правдивости ради, ничего такого нет. Ты ощущаешь такое же сильное отвращение к их чуждости, которое у меня превратилось уже даже в болезнь. И оно вызвало у тебя глубокую непреходящую ненависть. Так что, это я преследую тебя.

САМ: С ненавистью к Асади?

ДУША: Да. Признай это, Иган. Признай, как учёный, что ненавидишь их.

САМ: Нет. Нет, чёрт возьми, не признаю. Потому что мы истребили пигмеев, от первого до последнего. И как я могу сказать, что ненавижу Асади… ненавижу Асади, когда мы убили всех без исключения пигмеев? Хотя, бог мой, ты прав – я ненавижу Асади.

Повседневная жизнь: полевой доклад

Из профессиональных лент библиотеки Третьей Денеболанской Экспедиции: Снова вечер. У меня уже есть навес. Он защищает меня от дождя лучше, чем пористая крыша Дикого Леса. Я здесь уже двадцать два дня. Моя плоть покрылась плесенью. Под этой плесенью ползают мускулы, словно змеи, которых нет на БоскВелде. Я пропитан ослепительным светом Денеболы. Я как Гулливер среди йеху, и даже мой собственный голос, говорящий в этот диктофон, не успокаивает меня.

Однако это не то, что вы хотите от меня услышать.

Вам нужны факты. Вам нужны мои заключения о поведении Асади. Вам нужны доказательства того, что мы обратили внимание на форму жизни, обладающую хотя бы базовыми способностями к логическому мышлению. У Асади есть такие способности, клянусь. Я убеждён в этом. Но в первую и вторую неделю моего пребывания среди них эта убеждённость базировалась исключительно на моих догадках и предположениях, которые не имели под собой эмпирической базы.

Но постепенно доказательства наличия интеллекта у них стали накапливаться.

О’кей. Позвольте мне представить строго научный отчёт о проделанной работе, а не рассуждения, основывающиеся только на догадках моего смертного «я». От кого-то в аспирантуре я слышал подобную фразу. В любом случае, остальная часть этой записи будет посвящена описанию повседневной жизни Асади.

День из их жизни – типичный день из их жизни. Ну, за исключением того, что я завершу свой рассказ об их повседневных делах описанием необычного события, которое произошло буквально сегодня днём. Подобно Торо, я попытаюсь сжать время в угоду собственным художественным и научным целям. Так что держитесь, ребята.

На рассвете Асади вернулись на футбольное поле. Они бродили по нему, занимаясь чем угодно. Сексуальные забавы и причудливое разглядывание чего- или кого-либо – вот единственные действия, которые хоть как-то можно причислить к «социальным», если только простое нахождение в толпе вы к таковому не относите. Я называю этот их дневной образ жизни Равнодушным Единением.

Но когда Асади начинают совокупляться, их равнодушие сменяется довольно сильной враждебностью – оба партнёра ведут себя так, словно хотят убить друг друга, и зачастую это чуть и не происходит (я ещё не видел процесса рождения маленьких Асади, если вы интересуетесь – вероятнее всего, рождение молодняка происходит в Диком Лесу Синестезии, и самка пребывает в это время в изгнании, хотя я точно не знаю). Что касается разглядываний, то они длятся недолго и сопровождаются бурной жестикуляцией и сотрясением гривы. В ходе этих смотрений в глаза друг другу их цвет меняется с удивительной быстротой, пробегая весь возможный спектр (наверное, и выходя за его пределы) за считанные секунды.

Теперь я готов сказать, что эти стремительные изменения цвета глаз и есть эквивалент устной речи Асади. Я в этом уверен, Эйзен. Если бы вы были рядом со мной, я бы выдвинул эту теорию намного раньше, но меня беспокоят биологические аспекты любого исследования, поэтому я действую осмотрительно. Три недели наблюдений окончательно убедили меня в том, что противники в этих переглядываниях контролируют внутренние химические изменения, которые и вызывают изменения цвета глаз. Другими словами, закономерность и обусловленность изменений на лицо. И разум, контролирующий эту закономерность, не может быть примитивным. Я также не могу поверить, что изменения цвета глаз есть результат непроизвольного рефлекса. Изменения происходят осознанно. И они необычайно сложны.

Старый Оливер Бов Орм был прав – у Асади есть «язык».

Тем не менее, несмотря на пользу этого заключения, оно мало что нам даёт. Я всё равно провожу свои дни как натуралист-наблюдатель, следящий за жизнедеятельностью муравейника, а не как культуролог-ксенолог, пытающийся найти разумного союзника в исследовании монументальных пустот космоса. Новый день мучительно похож на предыдущий. И я не могу винить в этом свой статус изгоя среди них, потому что единственное, чем заняты Асади, – это секс и переглядывания. Меня совсем не огорчает мысль, что я отстранён от этих их действий. В какой-то мере, я не такой уже и изгой по отношении ко всем этим существам. Можно сказать, что мы все с ними лишены праздника жизни, ибо у нас нет карточных клубов, дискотек по субботам или групп по интересам выходного дня, которые могли как-то обогатить нашу жизнь.

В отличие от всех других сообществ, которые я когда-либо видел или о которых читал, у Асади нет никаких значимых социальных собраний, никаких праздников общественной солидарности, никаких уникальных ритуалов группового сознания. У них даже нет семей. Отдельный индивид является единственной ячейкой их «общества». Но в то же время процессы отчуждения у них существуют. Рассеивание Асади с наступлением сумерек фактически переводит их разобщённость в физическое состояние. И разве за многие века мы не убедились, что такая разобщённость губительно для души? Каким образом Асади продолжают жить как один народ? И зачем они это делают?

Но хватит вопросов. Как я упоминал ранее, сегодня произошло кое-что необычное. Оно произошло днём (как я понимаю, оно всё ещё происходит). И хотя это событие поставило больше вопросов, чем дало ответов, оно спасло меня от однообразия повседневной жизни с Асади. Как и прежде, это событие связано со стариком, который появился на поляне более недели назад. С ним, а также с рептилоидным существом, что сидело на его плече, словно проклятие, – с хяри.

До сегодняшнего дня я никогда не видел, чтобы двое Асади обедали вместе. Как у землянина западной культуры, у меня вызывает беспокойство привычка есть в одиночестве. Это выглядит тревожно и удручающе. В конце концов, я сам уже больше трёх недель ем в одиночестве и страстно мечтаю посидеть за общим столом вместе с Бенедиктом, Эйзеном, Моррелли, Джонатаном и со всеми остальными в базовом лагере. Моё пребывание в среде странных традиций и чуждых культурных моделей породило эту тоску. И потому я всегда с интересом и полным непониманием смотрел, как Асади уединяется от сородичей и ест – сосёт корни, жуёт листья и, как я сообщал неделю назад, грызёт кору и сердцевину деревьев. И делает это один, в отдалении, как некое обязательное упражнение по изоляции.

Сегодня это изменилось.

За час до наступления сумерек на поляну вышел старый Асади, нагруженный очень тяжёлой ношей. Как и в прошлый раз все Асади разбежались по краю поляны у стены джунглей. Я наблюдал из своего навеса. Моё сердце колотилось, как жаба в банке. Я всё задавался вопросом – вернётся ли загадочный старик? И вот он вернулся. Хяри на его плече еле шевелилось – оно казалось распухшей резиновой куклой, почти без следов жизни. В течение всего времени, за которое я наблюдал за стариком, хяри пребывал в этом коматозном вертикальном состоянии и ни разу не шелохнулся.

Старый Асади (которого я уже решил считать как бы отчуждённым и таинственным вождём) остановился в центре поляны, осмотрелся, а затем стал с трудом снимать со спины свою ношу. Она висела на ней, прикреплённая с помощью двух ремней.

Ремней, Эйзен: Р-Е-М-Н-Е-Й.

Понимаете, что я почувствовал в этот момент? Да и сама ноша вызвала мой сильный интерес. Видите ли, старик опускал на землю жирную, коричневато-красную тушу животного. Мясо блестело в заходящих лучах Денеболы и от своего внутреннего колыхания. Оно было разделано, Эйзен, и приготовлено, и старик принёс его, чтобы предложить своему народу.

Он положил тушу на пыльную землю общинной поляны и вытащил свои ремни из надрезов на мясе. Затем он отступил назад на пять-шесть шагов. Медленно несколько взрослых самцов стали возвращаться на поляну. Они приблизились к подношению старика с медлительностью воров в тёмной комнате. Я заметил, чти их глаза меняли свой цвет в яростном темпе – Асади разговаривали друг с другом с интенсивностью сотни игрушечных калейдоскопов.

Глаза менялись у всех, кроме старика, принёсшего подношение. Он стоял в стороне от мяса, и его глаза – некрашеные фарфоровые блюдца – были цвета тусклой глины.

Цвет его глаз никак не изменился и тогда, когда эти самцы Асади набросились на мясо и стали отрывать от него куски с красивыми прожилками, при этом молча толкались локтями и царапали друг друга. После этого всё больше и больше самцов Асади начали бросаться на тушу. С краёв поляны, выходя из тени, к ней стали приближаться и самки с молодёжью. Мне пришлось выйти из-под навеса, чтобы посмотреть на то, что происходит. Но вскоре я ничего не видел, кроме роя тел, грив и оживлённого раздора.

Прежде чем большинство Асади осознало это, Денебола закатилась за горизонт.

Осознание этого факта начало распространяться от самок и молодняка, находившихся с края, и далее в глубь толпы, словно степной пожар. Первые особи, осознавшие это, устремились в дикие джунгли. За ними последовали остальные. В конце концов, в течение нескольких секунд даже самые свирепые самцы подняли свои окровавленные морды к небу и почуяли, что оказываются в затруднительном положении. Затем сразу же они устремились к деревьям, исчезая в разных направлениях – вместе с умиравшим светом.

Но была и неожиданная вещь. Старик не пошёл следом за своим народом в Дикий Лес Синестезии.

Он продолжал сидеть на поляне.

Когда все Асади разбежались, он нашёл место, где оставил своё подношение, уселся там, скрестив ноги, словно утвердил собственное владение этим священным куском земли. Чёрт возьми, я хорошо видел его. От лун БоскВелда он отбрасывал тени по трём разным направлениям. Хяри на его плече начал понемногу двигаться, распрямляя свои крылья и вращая слепой головой.

Это была первая ночь, когда я оказался не один – и это мне не нравится. Да, ребята, совсем не нравится.

Личное участие: Холостяк

Из личных дневников Игана Чейни: Моя встреча с Холостяком, как я начал его называть почти с самого первого раза, как увидел, стала беспрецедентным прорывом. Она случилась на 29-й день моих полевых исследований – хотя впервые я заметил его за три дня до того, как он решительно подошёл ко мне и робко прикоснулся к моему лицу. Это прикосновение, которое я позволил только ради Матери-Науки, напугало меня сильнее, чем всё, что происходило со мной до этого в Диком Лесу. Это прикосновение – столь же далёкое от угрозы, как поцелуй женщины – напугало меня сильнее, чем появление старого вождя, чем кошмарная фигура хяри, чем даже разрывание и поедание принесённой стариком туши. Я был в полном одиночестве неделями. И вот без долгих предисловий один из Асади решил признать моё присутствие прикосновением!

Я должен немного вернуться назад. Я должен вернуться в ту ночь, когда старик-Асади против всех традиций остался на поляне. Первое, что меня охватило, когда я понял его намерение остаться, был ужас, однако научные последствия его решения остаться в конце концов перевесили. Заинтересовавшийся и предельно внимательный, я уселся, чтобы следить за каждым его движением, не упустить и записать всё, что может иметь хоть какое-то значение.

Старик не двигался. С наступлением ночи хяри становился всё беспокойнее, но плеча старого Асади не покидал. Они оба оставались на поляне и всю ночь? и весь последующий день. Они продолжали неподвижно находиться на запачканной кровью земле. Когда вечером наступили сумерки, они ушли вместе с остальными Асади.

Меня охватило отчаяние. Сколько ещё дней мне страдать, чтобы, наконец, произошло хоть что-то необычное? Неужели я проведу оставшиеся пять месяцев, наблюдая за жестоким сексом Асади и за их погляделками?

Но на 26-й день я увидел на краю поляны Холостяка. Я сразу понял, что вижу этого Асади в первый раз. Вероятно, если бы я увидел его раньше, я не обратил бы на него внимания. Случившееся тогда аномальное событие развеяло мою скуку – хотя я и не понимал в тот момент, что происходит. Я только зафиксировал, что бесцельное шатание всех Асади по поляне туда-сюда внезапно сменилось сосредоточенным взаимным общением.

Холостяк был совершенно невзрачным существом.

Я оценил его возраст на три-четыре года старше Асади-подростка. С серой кожей и тощий он обладал такой куцей гривой, что другие считали его чуть ли не изгоем. За всё то время, что он был в поле моего зрения, он ни разу не вступил ни в соитие, ни в переглядки с Асади, имевшими пышные гривы. Когда я впервые почувствовал, что он смотрит на меня, Холостяк находился на моей воображаемой двадцатиярдовой линии-параллели и смотрел на мой навес, окружённый небольшим пустым карманом, освобождённым другими Асади. Он смотрел пристально и целенаправленно. Тот факт, что он не получил наказание за нарушение негласного табу, сказал мне, что он обладает крайне низким общественным статусом в племени. Мы с ним оказывались куда более близкими братьями, чем он был с любым другим из своих генетических сородичей.

Но его выделяла одна особенность, по которой он сильно отличался от подавляющего большинства Асади – его глаза, которые демонстрировали жёсткий, скрывающий эмоции взгляд. Они были точь-в-точь как у старого вождя – полупрозрачные, пустые, словно покрытые оболочкой-эмалью, бесцветные, как обожжённая в печи материнской утробы керамика, но и хрупкие при этом, как высохшая на солнце глина. Никогда глаза Холостяка не сверкали всеми цветами радуги, как призматические глаза его соплеменников. Они всё время были глинистого оттенка и холодными – на один-два тона светлее его кожи.

И именно этими глазами Холостяк оценивающе посмотрел на меня. Полуденный зной держал нас в мерцающем мареве, и наши взгляды встретились.

– Ну, – заорал я, – чего ты там стоишь и корчишь рожи. Иди сюда и поговорим.

Мой голос не произвёл никакого эффекта на кишащих на поляне Асади. Не произвёл никакого эффекта он и на Холостяка. Его поза не изменилась, он смотрел на меня всё с тем же интересом – не усиливавшимся и не ослабевавшимся. Конечно, он не мог «поговорить» со мной. Мои же человеческие глаза не обладали виртуозностью даже трёхцветного светофора – правда, и глаза Холостяка никогда не меняли цвет, и он тоже не мог «переговариваться» со своими сородичами. Он был по всем понятиям и представлениям немым. Но когда я обратился к нему, я считал, что его глаза указывают на полное отсутствие интеллекта. Тогда мне не пришло в голову, что они могут быть следствием какого-нибудь физического недостатка, как немота у людей есть результат заболевания или паралича голосовых связок. Вместо этого я решил, что Холостяк просто глуп. И я до сих пор не совсем уверен, что это первоначальное суждение было неверным.

– Иди сюда, – проговорил я снова. – Меня совсем не волнует, что ты умственно отсталый.

Холостяк продолжал пялиться на меня. Он не двигался. Расстояние между нами составляло почти тридцать метров, и время от времени шатающиеся Асади закрывали нас друг от друга.

– Даже если у тебя куриные мозги, – промямлил я, – ты всё равно не будешь выглядеть в неприглядном свете среди этой братии, парниша. Я ещё не видел, чтобы кто-нибудь, кроме старого вождя пытался проверить их интеллект. А непроверенный интеллект, как и затворническая добродетель, не стоит и… – я употребил древнее и почитаемое непристойное слово. Поющие листья Дикого Леса Синестезии не осудили меня за это. Около сорока световых лет и полутора десятков веков придали этому слову мистическую респектабельность, и я слишком устал, чтобы выражаться ещё грубее.

Холостяк не прореагировал на мой невнятный цинизм. Он пялился на меня весь остаток дня. Я попытался занять себя записями, затем приготовлением обеда из присланных Бенедиктом запасов и, наконец, беглыми наблюдениями за другими Асади. Чем угодно, лишь бы избегать этого неумолимого взгляда. Когда стемнело, я почувствовал явное облегчение. Но в тот вечер моё волнение заметно поднялось – я был всё-таки признан.

На следующий день Холостяк почти не обращал на меня внимания. Он тоскливо бродил среди бесцельно медленно перемещавшихся толп своих сородичей – долговязый серый клоун, на которого никто не обращал ни малейшего внимания, за исключением меня. Я был разочарован тем, что Холостяк не проявил ко мне интереса, как накануне.

На 28-й день он снова бесстыже уставился на меня, и я был доволен. На этот раз он проявил другую стратегию, по сравнению с первым днём – он неутомимо двигался по поляне, пробираясь мимо других Асади, но всегда находился вблизи от западной боковой линии, чтобы всё время видеть меня. Его глаза оставались такими же мёртвыми, как и внутренности двух раковин устрицы.

На следующее утро – было утро 29-го дня – я почувствовал себя лучше. Свет от сияющей Денеболы казался мягче, а тропическая жара – не такой изнуряющей. Я вышел из-под своего навеса на поляну.

Оказавшись среди пастельной пустоты рассвета, я ждал, пока Асади сквозь побеги и листья Дикого Леса Синестезии не заполнили поляну и не начали очередной день Равнодушного Единения. Их тела вынырнули из зелёной завесы Леса на краю поляны, словно тысячи пловцов, выплывающих из зелёных глубин, и вскоре я был окружён Асади. Окружён, но по-прежнему игнорируем. Огромные уродливые головы с серебряными, голубоватыми, глиняно-белыми или рыжевато-коричневыми гривами неуклюже и несогласованно мелькали мимо меня. А над нами простиралось небо БоскВелда, растворяясь уходившее в просторы вселенной, ещё менее заботливой, чем эти танцующие головы.

Солнце зажгло утро, и я, наконец, увидел Холостяка.

Несомненно, он держал меня в поле своего зрения всё утро, но двигался так, чтобы бродящие Асади скрывали его от меня. А я-то беспокоился, что нигде его не вижу.

Затем Денебола оказалась прямо над моей головой, а Холостяк пробрался через расступавшуюся перед ним толпу тел и остановился в пяти ярдах от меня, дрожа от собственной отваги. Я также задрожал. Я боялся, что в любой момент Холостяк бросится на меня и сожрёт. Но он вместо этого собрался с духом и приступил к выполнению поставленной перед собой задачи, медленно приближаясь ко мне. Я стоял неподвижно, а его серая клочковатая голова, серебристо-голубая грива, два панциря-глаза – всё это медленно надвигалось. Затем длинная серая рука гуманоида поднялась к моей голове и прикоснулась к ямочке под моей нижней губой и до свежего пореза после бритья. В прикосновении не было ни неуклюжести, ни злобы.

И я вздрогнул.

Хронология галопом: неделя за неделей

День 29: После того, как мне удалось установить этот необычный индивидуальный контакт с уроженцем Асади (далее именуемым Холостяк), я сделал всё возможное, чтобы придумать какой-то способ осмысленного общения с ним. Ничего не работало. Никакие слова. Никакие сигналы руками. Никакие значки, нарисованные на земле. Никакие шарады. Тем не менее, Холостяк повсюду следовал за мной по пятам. Когда я отправился под навес на обед, он остановился на пороге. И я почти удивился, когда с наступлением сумерек он исчез вместе со всеми – настолько он надёжно, как преданный пёс, держался возле меня. Несмотря на это его дезертирство, я снова с энтузиазмом берусь за исследования. Мне кажется, что завтрашний день отстоит на сотни лет – и я не могу поверить, насколько болезненно воспринимал моё начальное пребывание здесь.

День 35: Ничего. Совсем ничего. Холостяк продолжает следовать за мной повсюду, не отставая от меня дальше восьми-девяти шагов – его привязанность такова, что я и помочиться не могу, чтобы он не стоял за спиной. Он, должно быть, думает, что нашёл союзника от равнодушия остальных, но что такая его преданность даёт нам обоим, я пока не могу сказать. Но что мне точно известно, это то, что я стал уставать от его внимания, как, кажется, и он от монотонной рутины, но он от неё ни за что не откажется… Ну а жизнь на поляне идёт своим чередом – все на ней игнорируют нас обоих.

День 40: Я заболел. Лекарство, которое мне доставил Бенедикт во время предыдущего приступа диареи, уже почти закончилось. Идёт дождь. Пока я пишу это, я лежу на своём тюфяке под навесом и наблюдаю за Асади, которые снуют туда-сюда по своей поляне. Запах их серой угрюмой сырости обрушиваются на меня, словно яд, и усиливают тошноту. А Асади ходят направо и налево, вперёд и назад…

Я сформулировал интересную мысль, что вся их жизнь, в которой мне приходилось с колоссальным трудом устанавливать одну или две значимые закономерности, сама по себе является единственным ритуалом, что они совершают. Раньше я пытался обнаружить несколько второстепенных ритуалов, которые помогли бы объяснить их общество, – но, возможно, оно само и есть такой ритуал. Когда-то поэт спрашивал: «Как вычленить танец от танцора?» Однако, сформулировав эту новую блестящую гипотезу об Асади, я всё равно стою перед вопросом: Какой смысл в том ритуале, который Асади проводят каждый день? Экзистенциальный вопрос, конечно. Может быть, это моя болезнь заставляет меня так думать. Может быть, это я так мелодраматически схожу с ума.

Холостяк сидит в мокрой листве под дождём, скрестив ноги, в пяти ярдах от моего навеса. Его грива прилипла к голове и плечам и производила впечатление большого количества отдельных пучков спутанной и похожей на вату плесени. Хотя он и ходит за мной как собачка уже одиннадцать дней, я так и не смог заставит его войти под моё ветхое убежище. Он всегда сидит снаружи и смотрит на меня из-под зонтика блестящих листьев – даже когда идёт дождь. Как и теперь. Его нежелание заходить под искусственно построенную крышу может иметь важное основание. Если бы мне удалось добиться такого прорыва ещё с двумя-тремя другими Асади, как у меня получилось с Холостяком.

День 46: Лёгкие отзвуки моей болезни ещё остаются. Как и Холостяк. Они оба перемешаны в моём сознании… Больше нечего сообщать. Вход-выход, вход-выход. Рассвет и закат, закат и рассвет. Великая перетасовка продолжается.

День 50: После того, как с темнотой Асади растворились в джунглях, я поплёлся к месту доставки, куда Бенедикт раз в неделю привозил мне пищу и лекарства. Дозы плаценола, которые я принимаю в последнее время, впрыскивая в себя эту дрянь, словно наркоман (фигурально говоря, конечно), становятся всё больше и больше, – но Эйзен в начале этой напоминающей фарс экспедиции уверял меня, что плаценол в любом количестве не вызывает привыкания. Однако, что меня удивляет помимо этого поразительного свойства данного лекарства, так это тот факт, что Бенедикт каждую неделю поставляет его всё больше и больше, обеспечивая меня поставками, которые соответствуют моему увеличивающемуся потреблению.

Или я потребляю больше, потому что они мне больше его поставляют?

Нет, конечно, нет. Все данные регистрируются в компьютере в базовом лагере, и программа, которую они запустили несколько недель назад, предсказала этот совершенно очевидный всплеск моей «эмоциональной» потребности в плаценоле. В любом случае я уже чувствую себя лучше. Я стал функционален опять.

Пока я пробирался на место доставки, из тени каучуковых деревьев на меня наползало навязчивое беспокойство. Я слышал какие-то шумы. Я слышал их всю дорогу до самого места доставки – слабые, непонятные, пугающие. Позвольте мне высказать догадку: я верю, что Холостяк скрывался за листьями и стелющимися лианами, и оттуда-то и доносился этот шум. В какой-то момент мне даже показалось, что за листьями в его глазах мелькнуло отражение первой взошедшей луны. Но он никогда полностью не показывался – правда, если только он действительно там был.

На посылке лежит напечатанная записка: «Послушай, Чейни, тебе не обязательно на 100% отказываться от прямых контактов с нами. Ты здесь уже почти два месяца. Беседа с двумя твоими неглупыми дружбанами-людьми не навредят твоей чистой этнографии. Позволь доставить тебе радио. Ты можешь воспользоваться им, когда стемнеет. Если ты согласен, то запусти завтра ночью до восхода всех трёх лун сигнальную ракету, и я на следующий день вертолётом доставлю тебе радио на это место. Так что на счёт этого, Иган? Твой друг, щедрый Бен». Но я не хочу иметь радио. Страдания – неотъемлемая часть моих занятий. Я знал об этом ещё до того, как оказался здесь. Я не уйду, пока всё не обретёт смысл.

День 57 (Перед рассветом): Я не спал всю ночь. Вчера вечером, шесть или семь часов назад, я пошёл в джунгли, чтобы забрать восьмую посылку с припасами, доставленную Бенедиктом. На ней лежала другая напечатанная записка: «Ченси, ты упрямый дурак. Ты даже не знаешь, как правильно склонять по падежам своё имя. Вместо Игана надо было написать «Иго». Надеюсь, ты научился говорить на языке Асади. Если нет, думаю, ты уже сошёл с ума и читаешь деревьям баптистские проповеди. Такие вот дела. Если что-то понадобится, выпусти сигнальную ракету. Бен». Я бы и не подумал, что Бен может быть таким язвительно грамотным.

Направляясь обратно к поляне, я вновь услышал шум. Дикий Лес Синестезии вторил эхом неясной серой фигуре. Я убеждён (абсолютно уверен), что это был Холостяк, который шпионил за мной, неуловимо прячась в зарослях. Даже с полным рюкзаком, забитым новыми припасами, который сильно тормозил меня, я решил прямо идти на эти звуки, на это подозрительное тиканье веток и листьев. И хотя я не смог догнать свою добычу, я и не отставал от неё. Это убегающая от меня неуловимая серость не может не быть Холостяком – никто из его собратьев не позволил бы мне рассмотреть листву, которой они касались при своём исчезновении. Я всё глубже и глубже проникал в Дикий Лес, удаляясь от места доставки. Пятна лунного света бежали вместе с нами по джунглям.

Когда, тяжело дыша, я прорвался в просвет между деревьями, я понял, что шум, привлекавший меня, прекратился. Я остался один. Заблудившийся, скорее всего. Однако, передо мной на поляне, заполняя её, что-то возвышалось, подобное восточной пагоде – что-то широкое и непроницаемое и явно построенное из чего-то.

Резонанс времени превратил меня в карлика. Ошеломлённый, я почувствовал, что паника поднимается по моему горлу как по ступенькам. Мой собственный вздох заставил меня в испуге вздрогнуть… Трудно было представить, что я это вижу наяву и что конкретное я вижу. Это пагода, храм – что угодно. И оно реально здесь существует! Старый Оливер Бов Орм изучал руины одного из таких строений – ему удалось только выяснить, что у Асади могла быть когда-то цивилизация. Однако из этой сохранившейся пагоды я узнаю такие вещи, которые затмят открытия Фрэйзера. Одному богу известно, когда я смогу выбраться сюда в следующий раз… Я рассматривал высокие крылья этого внезапно представшего передо мной артефакта, а затем я повернулся и бросился прочь в джунгли, и рюкзак сзади бился о мою спину.

И куда мне теперь? Обратно на поляну. В каком направлении двигаться? Мне не нужно было размышлять по этому поводу. Я вслепую двинулся на звук тиканья веток и листьев, который сразу возобновился, когда я вышел из пагоды. Опять Холостяк? Не знаю. Я ничего не мог разобрать перед собой, но через два часа я снова оказался под навесом.… Теперь я жду рассвета и появления Асади.

Я был в восторге, хотя и не употреблял плаценол.

День 57 (Вечер): Они снова ушли. Но я стал свидетелем чего-то тревожного и важного. Холостяк не приходил сегодня утром вместе со всеми. По крайней мере, его не было на обычном расстоянии в восемь-девять шагов от меня.

Такая бдительность не остаётся незамеченной, и сегодня утром я её пропустил. Абсолютно игнорируемый, я бродил среди Асади, разыскивая Холостяка. Его нигде не было. Мог ли он пораниться во время нашей ночной погони по Дикому Лесу?

К полудню я почувствовал себя сильно разбитым, а также озадаченным – разбитым из-за ночной гонки и оттого, что не спал, а озадаченным из-за отсутствия Холостяка. Я зашёл под свой навес и лёг. Очень скоро я заснул, хотя и не глубоко. Тиканье листьев и веток заставляли мои веки трепетать. Мне снилось, что серая фигура пришла и уселась в пяти шагах от меня. Она очень напоминала моего знакомого немого и следила за мной…

Киур-AAAAAККККККККК!

Стоны и дёрганья. Дёрганья и рывки. Подлесок возле моего навеса затрещал от нескольких тяжёлых ног. Разбуженный этими звуками, я сел и попытался вернуться в окружающий меня мир. Я увидел Холостяка. Я увидел, что три более крупных и ловких самца вынесли его на поляну и поставили на землю, силой удерживая его. Казалось, они согласовывали свои действия, чтобы усмирить Холостяка!

Я со всем вниманием следил за их действиями. То, что они сделали дальше, подтвердило мою спонтанную догадку. Они действительно сотрудничали друг с другом. Три самца, игнорировавшие меня с презрением аристократов, подняли Холостяка и перенесли его в центр поляны. Я вышел из-под навеса и пошёл за ними. Как и в двух неожиданных приходах старого вождя, все Асади толпились в стороне на некотором удалении – но в джунгли они не отступали. Они остались на футбольном поле, толкая друг друга, как те разъяренные болельщики на финальной игре Кубка. Я был единственным зрителем, оказавшимся в центре вблизи от четырёх боровшихся самцов. Я смотрел на Холостяка. Его глаза были близки к тому, чтобы поменять свой обычно глиняно-белый цвет на слабый жёлтый. Но я не мог вмешаться.

Они стали сбривать его гриву. Из восточного периметра поля вышла самка, нёсшая два плоских камня – она передала их самцам. С их помощью эти самцы соскребали с серебристо-голубого воротника Холостяка жалкие шелудивые клочья шерсти. Когда они уже почти закончили, ему удалось небрежно пнуть одного из своих мучителей. Тот принял это за стыд, отпустил его и на какое-то короткое мгновение лёг на землю, уставившись на Денеболу. Вся процедура длилась около десяти минут. По окончании эти трое самцов отошли от своей жертвы, и довольные зрители, понимая, что представление закончилось, неторопливо и с прежней хаотичностью заполнили поляну. Теперь, конечно, они игнорировали Холостяка с той же холодностью, которую демонстрировали раньше по отношению ко мне.

Я стоял в центре поляны, ожидая, когда Холостяк поднимется на ноги. Мы с ним вдвоём были размытым фокусом, вокруг которого медленно оборачивалось колесо Танца Равнодушия Асади. Очень долго он не двигался. Его узкая голова, чисто выбритая, покрытая шрамами от их парикмахерских камней (это были первые инструменты, что я увидел у них, если не считать ремней старого вождя)), выглядела неестественно хрупкой.

Я наклонился и предложил ему свою руку. Проходивший мимо Асади толкнул меняe. Случайно, решил я. Холостяк перевернулся на живот, потом опят перевернулся, чтобы на него не наступали, и сжался в комок в форме эмбриона, а затем неожиданно подскочил и продрался сквозь ряды своих беспечных сородичей. Он собирался скрыться в Диком Лесу? Мельтешащие тела закрыли его от меня, но, полагаю, он бросился в Лес и понёсся среди деревьев.

Всё это оказалось, конечно, чрезвычайно интересным. Что оно означало? Моя гипотеза о произошедшем прямо сейчас на моих глазах заключалась в том, что Асади наказали Холостяка за то, что прошлой ночью он случайно или намеренно провёл меня к древней пагоде в Диком Лесу Синестезии. Его позднее появление на поляне, очевидно, было простодушной попыткой избежать этого наказания. Я не могу придумать другую причину, по которой Асади решили сделать его ещё большим изгоем, чем он был до этого.

Амбивалентность ситуации озадачила меня. Произошедшее также убедило меня в том, что мне не следует позволять бесцельной монотонности более 90 % их повседневной жизни затуманить моё понимание глубинного смысла того, что я только что увидел. Терпение, милосердный Бог, составляет те же 90 % процентов от культурной ксенологии. И наказание усталостью (а я подразумеваю разные наказания, в том числе и очень жестокие) как раз соответствует периоду терпения культуролога-ксенолога. Вследствие этого я иду спать.

День 61: Холостяк не вернулся. Понимая, что теперь он официально изгой, он желает быть им на своих основаниях. Во время его отсутствия я думаю о двух вещах: (1) Если Асади реально наказали Холостяка из-за того, что он провёл меня к пагоде, то они осознают, что я не простой безгривный изгой. Они знают, что я генетически отличен от них, что я – существо из другого мира, и они осознанно хотят, чтобы я оставался в неведении об их прошлом. (2) Мне следует совершить экспедицию к пагоде. При определённой настойчивости большого труда найти её не составит, тем более я собираюсь пойти туда днём. Нестандартные вещи на поляне Асади случаются так редко, что я могу позволить себе отправиться туда и днём. Один день отсутствия не пробьёт не заделываемой дыры в моей этнографии. Зато, если экспедиция пройдёт хорошо, это отсутствие может дать головокружительное понимание ритуалов Асади. Мне бы только хотелось, чтобы Холостяк вернулся.

День 63: Поскольку сегодня был день девятого запланированного прилёта Бенедикта, я решил отправиться в Дикий Лес рано утром. Я собирался «убить двух зайцев», как мог бы выразиться Бен. Первое: поискать затерянную пагоду. Второе: если мне не удастся найти её, хоть сэкономлю полдня и заберу новые запасы. Итак, я отправился в путь незадолго до рассвета.

Инстинкты ориентации в пространстве у человечества умерли миллионы лет назад – я заблудился. Дикий Лес шевелился с нечеловеческим готическим спокойствием, и это разорвало тонкую ткань моей находчивости.

Ближе к вечеру меня спас вертолёт Бенедикта. Он сделал несколько кругов над джунглями – в какой-то момент я поднял глаза и увидел его шасси так низко, что любая шпионящая за ним обезьяна могла впрыгнуть в кабину. Я пошёл на шум вертолёта к месту моей первичной высадки, а оттуда уже вернулся на поляну.

Сегодня стало первым днём моего пребывания в Диком Лесу, когда я не увидел ни одного Асади. Мне не хватает Холостяка, как блудного ребёнка. Я жду каждый следующий рассвет с ожиданием. Но до него меня ждёт целая ночь и лучший способ пережить её – это уснуть.

День 68: Хотя я и не мог оправдать свой поход очередным прилётом Бенедикта (он состоится ещё только через два дня), я вновь отправился на поиски пагоды. Последние четыре дня в информационном отношении принесли ноль. Мне следовало пойти куда-нибудь, предпринять хоть какие-нибудь позитивные действия, как бы глупо они не выглядели. И всё вышло крайне глупо – к своему ужасу, я снова заблудился. Зелёные лианы обвили меня, и небо исчезло. На этот раз я понимал, что вертолёт Бенедикта не пролетит надо мной, если только я не буду ждать его два дня. И как же, дорогой дневник, наш герой попал домой? Было подозрительное тиканье веток и листьев, и я просто пошёл за ним. Так я и вернулся под свой навес, уверенный в том, что Холостяка всё ещё на поляне нет и что больше никаких экспедиций предпринимать не стану, пока мне не помогут.

День 71: Холостяк вернулся!

День 72: Вчера я ничего не записал, кроме простого факта появления Холостяка на поляне. Сегодня я отмечу только три или четыре сопутствующих события. У Холостяка ещё очень маленькая грива, и Асади принимают его как полного изгоя. За эти два дня оп продемонстрировал очень высокую степень не связанного со мной поведения. Хотя он и продолжал следовать за мной, но делал это на большом расстоянии, и часто я его не видел. Он больше не сидел возле моего навеса. Построенное искусственно жилище может вызвать у него ассоциации с пагодой, к которой он меня привёл и за открытие которой перед чужаком его подвергли публичному наказанию. Однако, я нашёл такой порядок вещей удачным, так как некоторое уединение полезно для души.

День 85: На вчерашней посылке лежала записка: «Запусти завтра ночью ракету, если хочешь остаться в Диком Лесу. Эйзен серьёзно рассматривает вариант с прекращением твоего пребывания в нём. Только запущенная ракета спасёт тебя. Эту ракету растолкуют 'Я продолжаю исследования. Дайте мне закончить работу'. Отсутствие ракеты будет означать, что твоё пребывание здесь перестало иметь смысл или ты исчерпал себя до основания. Моё личное пожелание, Иган, ничего не запускай, а просто сиди и жди нас. О’кей? Твой друг Бен». Я только что выпустил две чёртовы ракеты. 85-й день войдёт в культурную ксенологию как собственный День Независимости Игана Чейни.

День 98: Я продолжаю держаться. Ровно тридцать дней назад я совершил вторую вылазку в Дикий Лес на поиски неуловимой пагоды. Я почти месяц не покидал пределов поляны.

Большую часть времени, проводимого на поляне, я занимался определением индивидуальных отличий у Асади. Поскольку их поведение демонстрирует невероятное однообразие, я вынужден был обратиться к наблюдению за их физическими данными. Однако, даже в этой сфере большинство различий, скорее, кажущиеся, чем реальные, и я определил несколько очевидных отличительных черт.

Размер – одна из важнейших. Способность глаз мерцать разными цветами спектра – ещё одна характерная черта. Из Асади только старый вождь и Холостяк не обладали этой способностью.

Тем не менее, сейчас я могу узнать в лицо несколько Асади помимо этих двух. Я поспешил дать этим узнаваемым индивидам личные имена. Самого маленького взрослого самца на поляне я назвал Тёрнбулл, потому что его фигура напоминала мне рассказ Колина Тёрнбулла о пигмеях Итури. Нервного парня, активно размахивавшего руками, я назвал Бенджи, в честь Бенедикта. Старый вождь продолжал оказывать на моё мышление сильное влияние. Ему имя я придумал по простой аналогии – я его назвал Эйзен Другой.

Холостяк, кажется, сохранит свою анонимность – его грива почти не выросла после бритья. Я готов был поклясться, что он ночью в Диком Лесу обрывает свою гриву, чтобы она оставалась короткой. Кто знает? В последние несколько дней он избегал даже меня – утром выяснит моё местонахождение, а потом вечером убедится в нём, словно этого знания достаточно для обеспечения своей безопасности на весь день, а также на неопределённую ночь на БоскВелде. Думаю, пыл нашего романа поугас. И хорошо – нам обоим стало комфортнее.

Сегодня был очередной день доставки. Я не пошёл за посылкой. Слишком устал, слишком обескровлен. Но я отказался от приёма плаценола и психологическое удовольствие от такого моего решения облегчило физическую слабость. Мою посылку никто не заберёт.

Сегодня вечером я собираюсь почитать официальный доклад Эдегора о «Несчастных бродягах». А затем спать. Спать, спать, спать.

День 106: Эйзен Другой, старый вождь, вернулся! Пролистав свой дневник, я обнаружил, что в первый раз я увидел его на поляне ровно девяносто дней назад. Проявляется какая-то закономерность? Если да, то я не могу её объяснить. Подумать, то я даже не знаю, какова продолжительность жизни у Асади. Человеку надо провести здесь целые столетия, и то он только расстегнёт рукав от тайн их существования. Не дай Бог.

Этот визит Эйзена Другого – возвращаясь к нашему повествованию – протекал идентичному первому пришествию.

Он вышел на поляну с хяри на плече, уселся, просидел около часа, а потом ушёл обратно в Дикий Лес. Асади, конечно, шарахались от него – скорее, от отвращения, нежели от страха.

И сколько мне придётся ждать следующего появления Эйзена Другого?

День 110: Поведение Асади – всех Асади – претерпело лёгкое изменение, которое я не могу описать. Ничто из моего опыта общения с ними не позволяет определить насколько оно важно. Даже после 110 дней полевой работы я остаюсь рабом принципа причинности – поведение изменяется под действием определённых причин, а не по прихоти. Но здесь причины ускользают от меня, как ускользнула пагода Асади, о которой мне остаётся только мечтать.

Позвольте мне описать, что я заметил. В течение двух последних дней каждый представитель этого безумного вида прилагал большие усилия, чтобы не заходить на обширную площадку в центре поляны. В результате Асади разделились на две группы на противоположных концах футбольного поля. Эти «команды» не вели себя так, как вела себя предыдущая цельная группа. IИндивиды по обе стороны молчаливо признанной нейтральной зоны излучали определённую нервозность. Они вытягивали головы, прижимали руки к груди, раскачивались, начинали дёргаться, словно испытывали эпилептические припадки, продолжая непрерывно лавировать среди своих собратьев. Наблюдая за ними, я иногда думаю, что они извиваются под звуки флейты, неслышно играющей где-то в джунглях.

Иногда переглядывание устраивали представители разных «команд» через воображаемую границу. Глаза меняли цвет, тела изгибались, а конечности махали. Но ни один из них не вступал ногой на критический участок тридцати ярдов в длину, а в ширину – на всю ширину поляны. Но это не точно. Не точно потому, что по самой боковой линии имелась узкая полоска, по которой «команды» могли обмениваться игроками – но по одному за раз. Такие обмены осуществлялись нечасто. Во время него один Асади вдруг отделялся от своей группы и по узкой боковой линии устремлялся в стан «соперника». Единственная причина, которую мог предложить мой мозг землянина, состояла в том, что центр поляны являлся страшной землёй, на которой был унижен преступник, пролита кровь и съедена плоть. Но всё это было давно. Почему же такая щепетильность сейчас? Почему такое разделение?

Холостяк отреагировал на всё это, забравшись на ветви толстоствольного дерева шагах в десяти от моего навеса. От рассвета и до заката он сидел высоко над своими непостижимыми сородичами и, то наблюдал за ними, то дремал, наверное, пытаясь оценить общее настроение. Время от времени он смотрел на меня, чтобы понять моё отношение к происходящему. Мне всё равно.

День 112: Он продолжался – этот странный двусторонний вальс. Движения танцоров стали ещё более неистовыми. Тревога пульсировала в воздухе как электричество перед грозой. Холостяк взбирался всё выше и выше на своё дерево, оказавшись в ненадёжном положении среди верхних веток. Я не помню, чтобы кто-то из танцоров за два дня ел или занимался сексом. Даже их переглядывания почти прекратились, хотя те, которые случаются, оказываются очень яростными и длительными. Несуществующая флейта, что играет в моей голове, стала пронзительно-резкой, и я не могу представить, чем это безумие должно закончиться.

День 114: Сегодня события достигли кульминации в череде этих странных событий, которые ставят меня в тупик. Что случится завтра? Я никак не могу предположить, что последует за тем, что я сегодня с таким вниманием лицезрел.

Оно началось рано. Эйзен Другой появился на поляне спустя час после прихода на неё всех Асади. Как и во время своего второго визита, он нёс на плече разделанную тушу животного. Его хяри, как и раньше, располагался вертикально на плече старика, но теперь он, скорее, смахивал на работу очень неумелого таксидермиста – кривобокий, в неуклюжей позе и неживой. Народ на поляне оставил свои участки и сбежал в джунгли по её краям. Мыслей у меня никаких не было. Как странно, как иронично, что сила, мгновенно объединяющая всех Асади, – это ненависть.

Холостяк, покачивавшийся на тонких ветвях и полускрытый блестящими крупными листьями, высунулся из-под них и стал смотреть на поляну своими пустыми глиняно-белыми глазами. Я схватился за ствол дерева, окружённый любопытными, но полными отвращения Асади, которые столпились на окраине джунглей. Они не обращали на меня внимание, так же не реагируя и на Холостяка, – но все вместе мы следили за зрелищем, развёртывавшемся на Центральном Ринге.

Эйзен Другой снял свою ношу со спины и развязал ремни, державшие мясо. Но теперь вместо того, чтобы отойти и дать возможность приблизиться более смелым Асади, он снял почти бесчувственного хяри со своего плеча и поместил его на кровоточащем куске мяса. Слепая голова хяри не двигалась, но даже со своего места я видел, как медленно, но с очевидной злобой дрожали его крошечные пальчики. Затем эта гипнотическая дрожь прекратилась, и хяри остался сидеть там, раздутый и мёртвый, словно игрушка для детей злых ведьм.

Без всяких знаков и жестов Эйзен Другой повернулся и ушёл в Дикий Лес Синестезии. Там, где он уходил с поляны, ветки и листья затрещали от Асади, освобождавших ему путь.

Вновь наступила тишина.

Но никто не покидал своего безопасного места на краю поляны, чтобы оспорить у хяри право обладания этой новой и крайне заманчивой тушей – несмотря на то, что я не видел в течение последних пяти дней, чтобы кто-нибудь из Асади принимал пищу.

Толстая и дразнящая Денебола прошла небольшую дугу по небу, породив танцы своих лучей в сотнях недоступных гротов Дикого Леса.

Прошёл час и Эйзен Другой вернулся! Да он просто оставил хяри охранять этот свой первый дар. Да, первый. Ибо старый вождь вернулся с ещё одной тушей, перекинутой через его костлявые плечи, также выпотрошенной и обтянутой плотью. Он положил её рядом с первой тушей. Хяри оживился настолько, чтобы переместиться и оседлать два смежных куска мяса. И затем старый Асади вновь ушёл, как и после того, как принёс первую тушу.

Через час он вернулся с третьим куском мяса – но в этот раз он вошёл на поляну с западной границы приблизительно в двадцати ярдах от моего навеса. Я вспомнил, что вначале он вошёл с востока, а потом с юга. Я понял, что образуется явная модель. Значит, он снова уйдёт и придёт теперь с севера? В конце концов, даже отсталые народы Земли приписывали мистические свойства четырём сторонам света, и меня воодушевляла возможность провести аналогии.

Конечно, Эйзен Другой разбил мои надежды, оставшись на поляне – он решил её больше не покидать (фактически, как и в 22-ю мою ночь в Диком Лесу, когда старый вождь с хяри неподвижно сидели под треугольником зелёных лун на пропитанной кровью земле и дожидались паутины восходящих лучей Денеболы). Он сделал полный круг по поляне, не выходя за её пределы, идя против часовой стрелки от точки входа на поле. Хяри не двигался.

Сделав это, Эйзен Другой вернулся к своему отвратительному добру в центре поля.

Тут начался второй этап этого ритуала. Не снимая третью тушу со спины, Эйзен Другой нагнулся, взял хяри и посадил его на привычное место на своём плече. Опустившись на колени, он привязал ремни к каждому из двух кусков мяса, которые охранял хяри. После этого он стал медленно тащить эти мраморные красно-коричневые куски по пыли. Он оттащил первый кусок в южную часть футбольного поля и посадил на него хяри в качестве охранника. Аналогичную процедуру он совершил со вторым куском, оттащив его на северную половину, но остался возле него для охраны. Третий кусок продолжал находиться на спине вождя.

В пыли отчётливо просматривались два закручивавших следа, отмечавших путь вождя к центру поляны, где лежало мясо. Эти витки в северной части поля были одинарными, а в южной были прочерчены дважды. Все Асади напряглись.

Эйзен Другой отошёл от второго приношения. Где-то глубоко в его горле раздался звук, напоминающий всхлип взрослого человека, пытающегося сдержать рыдания. Этот донёсшийся до меня звук, надо сказать, был первым голосовым знаком коммуникации, что я здесь услышал у Асади, если не принимать во внимание постанывания и непроизвольные рычания. Хяри ответил Эйзену Другому на его жалобное «рыдание» – без всяких сомнений это был ответный сигнал – спрыгнув (а практически упав) с объекта своей охраны и поковыляв, с трудом пробираясь через пыль, к своему хозяину. Его резиновые крылья, опустившись, сложились на его спине – я уже почти пришёл к выводу, что хяри не может летать, а крылья являются анатомическим рудиментом, оставшимся от предыдущего этапа его эволюции. Когда Эйзен Другой и его несчастный хяри достигли своего священного места в центре поляны, старый Асади поднял зверька и позволил тому сомкнуть свои ручонки на его гриве.

Эти двое привлекли всеобщее внимание.

Затем сморщенный старый вождь раскинул руки, запрокинул голову и уставился прямо на солнце, сделав при этом такой душераздирающий вздох, что казалось, его лёгкие или сердце взорвутся. Поляна огласилась его рыданиями.

Асади сразу же вылезли из своих укрытий на поляну – не только взрослые самцы, но и особи всех возрастов и обоих полов. Однако, даже сейчас среди этого бушующего кавардака все обитатели поляны продолжали делиться на две группы, яростно сражаясь на собственном куске земли. Зубы сверкали, гривы торчали, тела колыхались, глаза переливались невероятными спектрами. Голод Асади, словно гроза в августе, создавал печальную музыку, что плыла над Диким Лесом.

Ни я, ни Холостяк не разделяли этот голод. Мы лишь наблюдали – он с высоты, а я из дрожащей тени.

Асади, отвешивая удары во все стороны, чуть не калеча друг друга, сожрали обе туши. Возможно, за пять минут. Подобно пираньям, быстро, ненасытно, грубо.

И тут Эйзен Другой издал пронзительный стон и смятение прекратилось. Все тощие серые морды повернулись к нему. Если кто-то был при смерти, он ушёл умирать в одиночестве. Я не видел, что бы кто-то ушёл или лежал неподвижно на земле – как странно не прозвучат мои слова. Как смерть, так и рождение Асади должны переживать в интимной тишине ночных джунглей – за все мои месяцы нахождения на поляне я не видел, чтобы кто-нибудь умер на ней. Болезнь, несчастный случай или преклонный возраст, очевидно, не имеют к смерти никакого отношения. И не поверите – эта мысль мне пришла в голову прямо сейчас. И что эта мысль означает? Что-то означает – но чтоt? Все взгляды были устремлены на вождя, тишина исходила от земли, а Эйзен Другой готовился к третьему и финальному акту сегодняшнего непредвиденного невероятного барочного ритуала.

Он опустил на землю ношу со своей спины, сел рядом с ней и под взглядами своих оцепеневших соплеменников стал поедать её. Существо на его плече наклонилась к его гриве, и я подумал, что вождь мог бы покормить его за участие в организации этого празднества. Но вождь ничего ему не давал. Инертный, но цепко сидящий на плече хяри никак не протестовал.

Прошёл час. Затем два. Три.

К этому времени я уже давно ушёл в тень своего навеса, но регулярно выходил проверить, что происходит на поляне. Ко второму часу Асади начали перемещаться на своих половинах поля. К третьему часу эти территории слились настолько, что я уже не мог различить две противостоявшие друг другу «команды» последних дней. Модель жизни на поляне, которую я фиксировал на протяжении первых 109 дней, как бы возобновилась – за исключением того, что теперь Асади двигались удивительно вяло, с подозрением относясь к своему вождю и отказываясь пересекать условные пределы довольно обширного участка вокруг него.

Я решил, что ритуал подходит к концу. Оглядывая ряды Асади, чтобы почувствовать царящее среди них настроение, я заметил, что Холостяк слез с дерева. Но на поляне я его не видел. Я видел только старого Эйзена Другого, изолированного вращающейся баррикадой из ног и жующего с выражением тупой задумчивости. В течение дня хяри раз или два взмахнул своими крыльями, но старый вождь так и не дал ему поесть.

Наконец, наступил закат.

Асади разбрелись, как они всегда делали, но Эйзен Другой, без сомнений сытый, как питон, который только что затолкал внутрь себя оленёнка, замер на своём месте и не двигался.

Три чужие луны танцевали в ночном небе, и мне осталось задать один вопрос, вопрос, который я боюсь задавать, потому что уж очень суров его очевидный ответ: каким существам принадлежат освежёванные туши, которые старый вождь преподносит в качестве ритуального дара? Когда-то я не задавал себе такого вопроса, ибо не мог его задать. Но сейчас, сжавшись под ничтожной крышей, я не в силах преодолеть осознание ужасных последствий пути Асади к смерти.

Размышления о каннибализме: импровизированное эссе

Из неотредактированных полевых записей Игана Чейни: Замечательный день. Только послушайте. Позвольте мне подержать так микрофон, чтобы вы послушали – слышите это? Шарканье тысячи ног (плюс-минус), взбивающих пыль толщиной в полсантиметра. А ещё одухотворённое дыхание Асади, и за этими едва ощутимыми звуками – тишина БоскВелда. Замечательный день, просто замечательный.

И здесь я – ваш странствующий репортёр, Иган Чейни, – прямо на месте действия готов предоставить вам новейшее и наиболее полное освещение всего того, что происходит на поляне. К несчастью, Эйзен, я всё ещё больше в состоянии ожидания, нежели описания адреналиновых событий. Прошло четыре дня с тех пор, как ваш тёзка Эйзен Другой устроил переполох своим беспорядочным банкетом из трёх блюд.

И с тех пор больше ничего не случилось.

Так что я собираюсь сменить маски – снять маску корреспондента и надеть маску редактора новостей. Я прогуливаюсь среди Асади. Они не видят меня, хотя я такой же материальный и осязаемый, как и они. Даже те, кому я дал имена, отказываются признать реальность моего существования.

Я только что прошёл мимо Вернера. Черты его лица придают ему мягкость, как у квакера, облачённого в куртку с меховым капюшоном. Его кажущаяся кротость подводит меня к теме этого репортажа – как существо с внешностью и характером Вернера могло в реальности есть плоть одного из своих сородичей? Если эти инопланетяне разумны, Боже, помоги мне, ведь я, мои дорогие буквоеды из базового лагеря, хожу среди каннибалов!

Они окружают меня. Они околдовывают меня. Они вызывают у меня внезапный страх, что-то подобное трепету ребёнка, который узнаёт секрет своего появления на свет. Да, этот страх перед Асади напоминает трепет от секретов их интимной жизни…

Тёрнбулл потерпел неудачу. Вы помните его? Я дал ему имя Тёрнбулл, потому что он маленький, словно пигмей, о которых первым написал Тёрнбулл. Сейчас я нигде не могу найти его. Со 114-го дня, когда был ритуал, я прошёл эту поляну сотни раз – от одной боковой линии до другой, от одной крайней базы до противоположной, – разыскивая его со всем тщанием отца. Маленький Тёрнбулл, коренастый и хитрый, не обнаруживается среди этих равнодушных неотёсанных существ. Я бы уже нашёл его, я уверен, – он был моим пигмеем, моим маленьким пигмеем. А теперь эти надменные ублюдки, эти Асади, что все были выше его ростом, его съели! Съели, словно он был существом низшего сорта – нулём в бесконечной цепочке нулей! Будь они прокляты!

(Длительная пауза, в которой слышно только шарканье ног Асади).

… Думаю, мой крик некоторых из них потревожил. Они явно вздрогнули. Но они, эти каннибалы не смотрят на меня, потому что они не могут признать подобного себе, ибо у них слишком неопределённое мнение о себе самом. Каннибал всегда боится, что припишет себе больше значимости, чем он заслуживает. При этом он обнаруживает – в момент ужасного откровения – откуда будет взята следующая еда. Он знает, откуда она приходит и поэтому всегда испытывает страх.

Да, да, я отнёсся к этому по-философски, но я чуть ранее вам сказал, что эта статья редактора, а не корреспондентский репортаж. В таких вещах не следует ожидать глубоких мыслей. Копать неглубоко и использовать уклончивые рассуждения. О'кей? Я не хочу никого разочаровывать.

Как результат (я продолжаю) каннибалы являются вопиющими шизофрениками в живой природе. Дихотомия между двумя самодостаточными личностями сияет таким чистым медным светом, как Денебола на рассвете. Модель ассоциативного мышления в течение дня и компульсивное расстройство ночью – так они убегают от себя – думаю, это подтверждает мою интерпретацию дихотомии их души. Кто ещё может так заблуждаться, как каннибал? Любая его попытка достичь единения с себе подобными приводит к ещё большему отчуждению от самого себя.

То же самое и с Асади, то же самое и с…

Чёрт возьми, я согласен! Я говорю одновременно и умные и глупые вещи… Но как здесь жарко, а они меня игнорируют. Они ходят и ходят мимо меня, мельтешат вокруг, словно заведённые картонные куклы… И Тёрнбулла нет среди них, его нигде здесь нет – его зарезали и съели. Зарезали и съели – вы услышали это? С тем же безразличием, с каким мы отравили Итури и изгнали проживавших там людей. Смерть Тёрнбулла, люди с базового лагеря, и… нет больше пигмеев, нет больше пигмеев, нет больше пигмеев…

Ритуал Смерти и Посвящения

Из окончательного варианта единственного законченного раздела этнографического исследования Игана Чейни:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – СМЕРТЬ. На 120-й день старый вождь, которого я назвал Эйзеном Другим, заболел. Поскольку болезнь случилась спустя несколько дней после того, как он объелся во время «пиршества», я посчитал, что она не связана с длительным его воздержанием до этого. Я по-прежнему продолжаю так считать. В течение пяти дней он ничего не ел, тогда как остальные Асади отказались соблюдать его пост и поедали листья, коренья, цветы, кору и сердцевину деревьев – всё, что могли найти и всё, что они ели до ритуального празднества. Они игнорировали старого вождя и его хяри практически так же, как они игнорировали меня и Холостяка. * *

* * К этому законченному исследованию прилагалось несколько сносок. Все они принадлежат моей руке. Томас Бенедикт.

Болезнь Эйзена Другого изменила модель поведения Асади на поляне, изменила куда сильнее, чем предыдущие его появления на ней. После полудня в первый день своей болезни он внезапно встал со своего места в центре поляны и издал ужасный гортанный всхлипывающий звук, которым шесть дней назад он позвал Асади на пиршество.

Я выбежал из своего навеса.

Асади отошли от старого вождя, перестали бесцельно волочить ноги и большими глазами, напоминавшими блюдца, уставились на него, при этом на всех застыл один и тот же цвет. Всё замерло буквально на мгновение. Затем всасывающие звуки сменились судорожным урчанием. Когда я выбежал на поляну, я увидел согнувшегося в поясе старика, который держал над головой руки и очень тяжело дышал. Мне показалось, что он сейчас извергнёт в пыль все свои внутренности. Я отвернулся, смущённый этим зрелищем, но так как все Асади продолжали пристально, как зачарованные, смотреть на старика, я обернулся, чтобы увидеть очередные проявления их культуры. Именно в этот момент, а не в какой другой, я заслужил получение Почётной Ленты Оливера Бов Орм Фрэйзера, которую и вручила мне Академия.***

*** Этого предложения не было в подготовленном варианте. Иган Чейни никогда не получал эту награду, хотя я уверен, что он её заслужил. По словам Президента Академии Айзека Уэллса, кандидатура Чейни не рассматривалась и не рассматривается на эту премию.

Хяри взлетел с плеча старого вождя и махал крыльями в сонном воздухе, словно разломанный ветром зонтик. Я никогда ещё не видел, чтобы он летал – я вообще очень удивился, что он может летать. Его неуклюжее хлопанье крыльями возбудило и без того взбудораженное население поляны и мы вместе смотрели, как хяри взлетел над деревьями, покружил над поляной, а потом угрожающе нырнул к ветвям деревьев на западном её крае. Старый вождь и сотрясающие его тело судороги, казалось, были забыты. Каждая пара тусклых глаз следила за неуверенными манипуляциями хяри в воздухе. А он стремительно падал, с шумом махая крыльями, на тот раздвоенный насест на дереве, где нередко сидел Холостяк.

Но Холостяка там не было. Где он сейчас был, я не знал.

Хяри с трудом пробился сквозь ветки, опять взлетел, выбравшись из джунглей, и подлетел в слепой преданности к своему хозяину. Я подумал в этот момент, что, наконец, он поест, и его едой станут рвотные массы Эйзена Другого. Я ожидал, что голодное животное наброситься на них, но этого не произошло. Он каким-то образом удерживался наверху, хлопая крыльями, и ждал, когда старик прекратить изрыгания.

И когда старый вождь полностью опустошил себя и упал на колени, на изрыгнутое им набросился не хяри, а бесстыжие соратники старика.

Теперь я и думать не думал возвращаться под навес. Моё любопытство подавило отвращение, и я внимательно следил за тем, как Асади уносили наполовину переваренные, но ещё твердоватые куски, словно драгоценную реликвию. Не было никаких драк, никаких размахиваний, никаких оскорбительных переглядываний. Каждый просто выбирал свою реликвию, уносил её недалеко в джунгли и прятал в укромном местечке на хранение.

В течение этого торжественного времени хяри быстро взбивал воздух тяжёлыми крыльями над Эйзеном Другим, а какой-то неизвестный мне Асади нежно поддерживал старого вождя за гриву. Когда все унесли с собой по куску изрыгнутой плоти, слуга вождя вынес его из места со священной рвотой, а хяри опустился на своего хозяина. На этом новый ритуал закончился.

Мне следует упомянуть, что Холостяк появился в траурной толпе, чтобы наравне со всеми выбрать и унести свой кусок на память о болезни Эйзена Другого. Он пришёл последним, взял кусок размером с ладонь и удалился на край поляны. Здесь он взобрался на дерево, над которым кружил хяри в своей катастрофической миссии за десять минут до этого. Холостяк оставался на нём до самого заката и наблюдал за поляной – совсем как я, культуролог-ксенолог, делаю по своей службе.

На 121-й, 122-й и 123-й дни Эйзен Другой продолжал болеть, и Асади мало обращали на него внимание, однако, два раза в день приносили воду и не наступали на него в своём движении. Хяри сидел у головы старого вождя. Он переступал с одной ноги на другую и ждал, как самодовольно подумал я, смерти своего хозяина. Хяри никогда не ест.

Ночью Асади бросили своего умирающего вождя, даже не взглянув на него и не испытывая ни малейшего сомнения, а я испугался, что он умрёт, когда их не будет. Несколько раз, глядя на его неподвижный силуэт в лунном свете, я считал, что он умер, и меня охватывала лёгкая паника. Есть ли у меня ответственность перед трупом? Только та, решил я, чтобы оставить его лежать и только проверить реакцию Асади, когда они вернуться на рассвете.

Но старый вождь не умер во все эти ночи, а на 124-й день произошло изменение. Эйзен Другой сел и стал следить за перемещением Денеболы по небу. Он смотрел на разъяренное солнце сквозь пальцы сцепленных рук – и Денебола, наверное, казалась ему размытым пятном. Хяри был неподвижен. Как всегда, он слепо сидел с самодовольным и всё знающим видом. Однако Асади заметили изменение в фигуре своего вождя и отреагировали на неё. Это изменение как будто стало подсказкой, и они скова разделились на две группы, расположившись в двух полукружиях с севера и юга от Эйзена Другого. Они наблюдали, как он бросает вызов солнцу, как он борется с его ярко-красной короной, как он скрюченными пальцами разрывает его размытые газовые потоки.

В полдень старый вождь поднялся на ноги. Он распростёр руки. Рыдая, он царапал воздух, а потом сдался и упал на колени.

Без каких либо видимых подсказок с каждой группы ему на помощь бросилось по паре Асади. Они подняли его на ноги. Другие на краю поляны оторвали большие блестящие листья и стали передавать через головы друг друга в направлении их упавшего вождя. Самцы, поддерживавшие Эйзена Другого взяли эти листья и, сложив из них ложе, опустили хрупкое тело вождя на него.

Только во второй раз, насколько я помню, Асади объединились, чтобы добиться чего-то (первый раз был тогда, когда они брили гриву у Холостяка). Но подобно очень древнему папирусу, их сотрудничество распалось, как только Эйзен Другой растянулся во весь рост на своём ложе.

Каждая из двух групп сохраняла свою видимую цельность, но бездумное обычное шатание сменило пристальное наблюдение за вождём. Денебола, освободившись от пристального взгляда старика, скатилась к горизонту.

Я беспрепятственно прошёл через всю поляну к умирающему старику и склонился над ним, стараясь не смотреть на хяри, который наблюдал за мной своим жутким лишённым глазниц лицом. Я проигнорировал буквально пустой взгляд этого существа и взглянул в настоящие глаза его хозяина.

Я испытал шок, буквально физическое отторжение.

Глаза старика были выжжены, представляли собой чёрные дыры в гуманоидной маске. Теперь уже не имело никакого значения, что его глаза до переглядывания с солнцем не могли пробегать соответствующий спектр. Сейчас выгоревшие, почерневшие, они были совершенно мертвы – две закопчённые линзы, ожидавшие, когда и тело старика примет их безжизненность.

И вот рассеянный красный свет просигнализировал о наступлении заката в этом лесистом участке БоскВелда, пронизывая Дикий Лес.

Поляна опустела.

Оставшись наедине с Эйзеном Другим и его хяри, я был убеждён, что именно этой ночью старик умрёт. Я пытался обнаружить хоть какой след жизни в его почерневших глазах, но тщетно, и отправился под защиту своего навеса. Однако я не спал.

Утром оказалось, что мои худшие опасения не оправдались – я выглянул и увидел, что Эйзен Другой сидит, скрестив ноги, на своём ложе, а хяри снова устроился на его плече.

А затем сквозь джунгли прорвался слабый жёлтый свет, означавший восход солнца и возрождение БоскВелда. Асади вернулись, заполняя поляну своими худощавыми телами, и вновь заняли свои позиции с севера и юга от умирающего вождя.

Начался 125-й день. И тут ритуал, который я думал проводят Асади, превратился в ритуал, в котором они были простыми участниками. Это была самая грандиозная, самая необычная и самая организованная церемония в их культуре. Я дал название событиям, прошедшим в этот 125-й день в их единой совокупности как Ритуал Смерти и Посвящения. Я считаю, что мы никогда не поймём узконаправленную «политическую жизнь» Асади, пока точно не интерпретируем каждый аспект этого ритуала. Где-то в контексте событий 125-го дня кроется смысл всего происходящего. И какой же ужасной оказалась встреча с неприкрытой правдой!

Цвет глаз всех Асади на поляне (за исключением Холостяка) перешёл в насыщенный оттенок меланхоличного индиго. И застыл на нём. Эффект торжественного единообразия поразил меня сразу, как только я вышел на поляну – хотя я и не собирался рассматривать скорбящих Асади, пока не изучу состояние Эйзена Другого. Глубокий индиго и абсолютная тишина. Глаза Асади были столь всё поглощающими, что даже поднявшаяся Денебола не могла отразить от них ни единого луча. Ну, или мне так казалось. Этот день парадоксально смахивал на картину импрессионистов, написанную бледными пастелями и тусклыми красками.

Затем головы, в которых так интригующе все глаза зажглись индиговым цветом, начали раскачиваться из стороны в сторону, и подбородок каждого Асади стал прочерчивать в воздухе цифру восемь. Все головы двигались в унисон. Это продолжалось в течение часа или больше, пока старый вождь, такой же слепой, как и его товарищ, сидел, скрестив ноги на своём ложе, и кивал своей головой в монументальной утренней тишине.

Затем, словно вычертив нужное число восьмёрок, Асади объединились и сформировали вокруг старика несколько концентрических кругов. При этом они не прерывали своего ритма качания головами, организованно занимая своё место в круге, и все в каждом круге продолжали раскачивающие движения. Несомненно, неслышимая, но воображаемая флейта в Диком Лесу сейчас превратилась в неслышимый фагот. Качание Асади было тяжёлым – их обширные гривы неспешно колыхались в хорошо срежиссированном танце. И Холостяк также за самым дальним кольцом покачивался в такт со всеми остальными.

Теперь я был единственным изгоем среди этого народа, так как я не участвовал в процедуре, а только наблюдал.

Ритмическое покачивание продолжалось в течение всего утра, а также и до самого наступления вечера.

Я вернулся под свой навес, но потом передумал – а не лучше ли мне забраться на дерево, где часто сидел Холостяк. Я забыл обо всём, кроме странной церемонии на поляне. Я ничего не ел. И я не покидал свой пост. Не переживал я и о своей разлуке с членами Третьей Денеболанской Экспедиции, находившихся в базовом лагере, – именно в этот момент я инстинктивно понял, что отказался от контактов с ними ради куда более тесных контактов с иными человеческими существами. Глядя на поляну, я был заворожен гипнотическими движениями лохматых игроков, которых щедрая вселенная вручила мне для изучения. Нет, слава милосердному Богу, что Иган Чейни родился не слишком поздно.

Меня клонило в сон, но я не спал.

Внезапно Эйзен Другой испустил последний безумный душераздирающий всхлип и схватил зверька, который цепко держался за его гриву. Он схватил их двумя своими руками паралитика (день как раз клонился к концу – я чувствовал, как последние лучи Денеболы уже неравномерно обогревали мою спину, как старое протёршееся одеяло). Эйзен Другой, казалось из последних сил пытался задушить хяри и, шатаясь, поднялся на ноги. Хяри махал крыльями, изгибался и смог-таки освободить одно крыло, замахав им ещё сильнее. Старый вождь усиленно сжимал руки, пытаясь выдавить всю жизнь из этого существа. Но у него не получалось. Хяри бил крыльями о воздух, царапал своими ручонками лицо вождя и в результате очистил его от мелких багровых ран, что засохли на щеках и лбу Эйзена Другого.

Во время этого противостояния Асади перестали раскачиваться и смотрели на него глазами, цвет которых менялся от индиго к бледно-голубому. Эйзен Другой сделал глубокий вздох и качнул хяри вперёд-назад и вверх-вниз, словно бармен взбивает коктейль.

Но хяри взмахнул крыльями и взмыл на высоту деревьев. Я было испугался, что он нырнёт прямо на меня, но он обогнул внутреннюю часть поляны и стал летать вокруг, делая виражи и беззвучно каркая. Его воображаемые крики сопоставились в моём сознании с воображаемым же фаготом. Тем временем Эйзен Другой обнаружив, что его руки опустели, расслабился и упал спиной вниз на своё ложе. Но его тело упало набок, а выжженные глаза повернулись – думаю, совершенно случайно – в мою сторону.

Вождь Асади умер. Он умер одновременно с заходом солнца за горизонт.

Я ожидал, что его соплеменники сбегут в Дикий Лес, оставив его тщедушное тело на попечение изумлённого землянина. Но они не сбежали. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, они остались на поляне. Притягательность смерти старика перевесила их страх оказаться на открытом пространстве вместе с тайнами тьмы.

Находясь среди веток, я понял, что я стал свидетелем двух вещей, которых раньше я у Асади не видел: Смерти и всеобщей неспособности противостоять ей. Что же принесёт ночь? Невыразительная, непредсказуемая ночь?

ЧАСТЬ ДВА – ПОСВЯЩЕНИЕ. Ритуал Смерти и Посвящения перешёл во вторую стадию прежде, чем я понял, что их будет больше одной. Я не обратил внимания на свой голод, я отбросил всякие мысли о сне.

А тем временем Асади собрались вокруг трупа старика. Самые невысокие среди них вышли в центр и подняли мёртвого вождя выше своих голов. Это были самые молодые, уродливые, слабые, худые, и они, образовав под телом старика двойную колонну, двинулись вместе с ним к северному краю поляны.

Расположившись в таком порядке, они заставили меня сделать поразительное открытие –все Асади в колонне имели одинаковую по форме и окрасу гриву цвета бежевой пены. И они безропотно несли тело Эйзена Другого. Более крупные и пропорциональные Асади (с пышной серебряной, серебристо-голубой или золотой гривами) сформировали по одной колонне с каждой стороны своих более блёклых сородичей, и все эти колонны, подобно воде в трубе, перемещались к северному краю – тому краю, через который не входил на поляну Эйзен Другой в тот день, когда он принёс три разделанные ритуальные туши.

Я вспомнил, что муравьи-погонщики использовали похожую структуру в виде колонн, когда им надо было перебраться на большие расстояния всей колонией – рабочие муравьи шли в центре колонны, а муравьи-воины снаружи. И ничто на том мрачном континенте не вызывало большего страха, чем муравьи-погонщики, за исключением, конечно, человека.

Я в самый последний момент сообразил, что они уйдут в джунгли, и я могу их там потерять, если мгновенно не слезу с дерева Холостяка. Чуть ли не падая, я соскользнул вниз. Сумерки отсвечивали в пыли уходящих колонн, и листья, сквозь которые проходили скорбящие, излучали мягкое призрачное свечение, словно пропущенное через светофильтр. Я побежал за ними. Однако оказалось, что я могу спокойно идти в одном ритме с ними, настолько размеренным был ход траурного шествия. Я пристроился сразу за их колоннами.

Самым последним, неисправимо зависшим в своём отвержении, шёл Холостяк. Когда вся траурная процессия погрузилась в Дикий Лес Синестезии, обстоятельства сложились так, что уже я оказался за Холостяком – законченный аутсайдер, Иган Чейни, который тщетно пытался подобрать ключик к двери, которая закрыла ему путь внутрь этой социальной группы.

И всё это время сумерки сгущались среди тысячи целеустремлённых участников и шелестящих листьев.

Уже уходя с поляны, я оглянулся и поискал хяри. Я увидел, что он пролетел над той частью процессии, где невысокие Асади на своих плечах несли тело его хозяина. Увернувшись от ветки, хяри непреднамеренно сделал «мёртвую петлю» и приземлился на костлявую грудь Эйзена Другого. На таком видном месте над головами Асади он совершил какой-то прихорашивающийся танец. Он смахивал на смазанного жиром петуха, красующегося перед курицей.

Затем процессия свернула влево. Дикий Лес скрыл от меня всех участников, и тьма стала стремительно приближаться, как чёрное конфетти.

Я шёл по следам Холостяка и ожидал нового откровения.

Я не знаю, как долго мы шли сквозь поющую листву, ароматные лианы и хлопья голубого воздуха. Даже стараться не буду определить.

Открылась поляна, и на ней вздымалось в небо что-то типа восточной пагоды – широкая непроницаемая масса чего-то явно построенного, сделанного искусственно. К этому времени взошли все три луны, и сплошная чёрная громада данного сооружения была освещена бордовым светом, напоминающим античное золото, который испускали эти луны. Ещё до того, как шедшие в конце процессии вышли на поляну, мы смогли увидеть высокие, похожие на драгоценные камни крылья внезапно представшего перед нами артефакта, и я был явно не одним, кто пожелал мгновенно обратно нырнуть в кошмарный лес.

По мере того, как мы приближались к строению, все члены как внутренней, так и внешних колонн, не прекращая ходьбы, стали раскачиваться из стороны в сторону. Голова Холостяка тоже двигалась по широким дугам, и всё его тело дрожало, как от приступа лихорадки. Но так как его наказали за то, что он приводил меня на это место, возможно, он дрожал от страха. С другой стороны, если бы Асади хотели, чтобы этот храм оставался в неприкосновенности, они бы уже наказали меня за моё присутствие здесь?

У меня хватило здравого смысла уйти с дороги. Я залез на дерево на краю поляны, на которой стояла пагода. И теперь я наблюдал за процессией в относительной безопасности.

Серые фигуры двигались в тени, отбрасываемой храмом Асади. Внезапно вспыхнули два яростных пламени в железных факелах, напоминавших те, что зажигают в карнавале Марди Гра. Они находились на верхней обширной площадке каменных ступеней, которые вели к богато украшенной двери храма. Два этих факела, сопровождаемые серыми фигурами, спустились по ступенькам. Никогда я раньше не видел, чтобы Асади использовали огонь, а такое глубокомысленное употребление огня и горючего материала, о котором я и помыслить не мог, напрочь разрушило большинство моих сложившихся представлений об этом народе. Тем временем четыре колонны Асади выстроились перед лестницей, ведущей в древнюю пагоду, и шесть слуг с бежевыми гривами понесли труп Эйзена Другого, окрасившийся в свете факелов в яблочно-зелёный оттенок, вверх по широким каменным ступеням к такому же каменному катафалку у двери. Они положили труп на него и выстроились позади по трое с каждой стороны лицом к своим ожидающим сородичам и суровой двусмысленности Дикого Леса. Я не привык к такому зрелищу, к такому безвкусному великолепию и стал думать, что, возможно, в моих венах течёт плаценол – плаценол или что-то ещё более зловещее.

Луны плакали своими молчаливыми ртами. Фонари из Марди Гра отбрасывали неустойчивые пятна света.

Но ритуал ещё не закончился. Опустилась ночь, луны перемещались по небу, и четыре колонны членов племени Асади продолжали двигаться в определённом порядке. Они дёрнули себя за гриву. Они посмотрели на полускрытое листьями небо. Они посмотрели себе на ноги. Некоторые распростёрли свои руки и уставились на луны, борясь с ними, как это делал Эйзен Другой в противостоянии с солнцем – Денеболой. Но никто не уходил с поляны, хотя я чувствовал, что многим очень хотелось это сделать.

Вместо этого они, преодолевая свой страх, чего-то ждали – пагода и труп их вождя управляли ими. Точно также и я, застрявший на дереве, как какой-то шип, вынужден был демонстрировать аналогичное грозное терпение. Наконец, самая последняя из лун скрылась в дальних джунглях БоскВелда. Два железных факела погасли, как догоревшие свечи. Холостяк заёрзал.

Существовали две пустоты. Одна пустота имелась в природе между окончанием ночи и наступлением дня. Другая пустота наблюдалась в особенной иерархии социальной структуры Асади, которую странным образом заполнял Эйзен Другой до своего противостояния с солнцем и последовавшей за этим смерти. Две пустоты находились в поиске субстанции, которая должна была заполнить их.

На дереве, держась за две ветки ивы, я мысленно записал эти две параллели. Когда наступит рассвет? Какого преемника Асади собираются назначить вождём?

Переполох на поляне прервал эти мои возвышенные размышления. Посмотрев вниз, я увидел, что четыре стройные колонны Асади превратились в беспорядочную массу мельтешащих тел – точно такую же, как на их повседневной поляне. Полный хаос и анархия. Всплеск необузданной иррациональности. Как может обособиться пустота «лидерства» в этом произвольном смешении разрозненных частей? Только пагода имела незыблемость – только она не двигалась.

Подняв голову наверх, я увидел, что хяри вождя продолжал летать над этим беспорядком, но он парил, словно хищный сокол, а не махал крыльями, как безобидный пеликан. Он скользил в неравномерном предрассветном бризе легко и с необычной грацией и вскоре вспыхнул крошечной искрой, уловив отражённый от центрального шпиля храма рассветный луч.

Наблюдая за ним, я почувствовал, что у меня закружилась голова.

Затем хяри сложил крылья и с головокружительной скоростью стремительно понёсся вниз с розоватого неба. Я чуть не свалился с дерева. Мои ноги соскользнули с развилки, и я повис, держась только руками за две ветки, прямо над краем двора пагоды. Охваченная тревогой толпа пребывала в такой панике, что не обращала на меня никакого внимания.

В это время хяри приблизился к земле.

Он нырнул в беспомощную толпу Асади и пролетел над их головами и плечами, касаясь их своими жестокими зазубренными крыльями. Погружаясь между телами и выныривая, хяри снова замахал крыльями, подобно рваной оконной шторе. Вся грация с него спала, и остался один грубый эксгибиционизм (я даже не могу подобрать слово для описания его вида) – что-то типа неэффектного мельтешения. Но существо делало то, что хотело сделать, и в предрассветной полутьме я увидел, как оно оставляло глубокие раны на лицах нескольких Асади.

Тем не менее, какие-то Асади пытались поймать хяри, тогда как другие – и это было более благоразумно – стремились уклониться от его пути, падали на землю, садились на корточки, прикрывали голову руками, стремились проползти между ногами. Хяри ничего не разбирал. Он оставлял раны своими острыми, как лезвия, крыльями на любом, независимо от того, пытался он схватить это существо или спрятаться от него. И глаза всех Асади переливались разными цветами – у каждого своими. Энергетика таких стремительных движений вызвала фосфоресценцию на поляне из-за выделяющегося тепла.

Я бросил взгляд на Холостяка и отметил, что цвет его глаз никак не менялся. Они всё время оставались мутными, в них не светились ни интеллект, ни сострадание. Он стоял в стороне от своих паникующих товарищей и не пытался ни поймать хяри, ни спрятаться от неё. Что касается этого злобного создания, оно, то взлетало повыше, то бросалось вниз, и, совершая неуклюжие виражи, хлестало всё живое. Наконец, оно взмыло ввысь сквозь тень пагоды, дико махая крыльями, затем перевернулось и спикировало прямо на лицо Холостяка. Оно повалил того на землю и стало наносить бесчисленное множество ударов.

Асади притихли и все до одного выстроились в беспорядочную очередь и стали наблюдать за этой непредсказуемой развязкой, предпоследним актом их дневного ритуала. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять – понять, что Холостяк был кандидатом, отобранным на занятие освободившейся должности вождя. И это почему-то воспринималось, как неизбежный выбор.

Мои пальца разжались, и я упал на поляну. Передо мной были спины двадцати или тридцати Асади, за которыми я не видел Холостяка и что с ним происходило, хотя я продолжал слышать взмахи крыльев хяри, а также отметил, что дыхание членов племени стало иным. Затем фигура, безумно размахивающая руками, нарушила гладкую поверхность спин и стремительно метнулась сквозь сужающийся промежуток между телами справа от меня. Я понял, что это Холостяк уже поднялся на ноги и пытается отбиться от хяри. Вместе с ним они с трудом поднялись по ступенькам перед храмом и оказались на площадке перед катафалком, где всё ещё покоился Эйзен Другой.

Теперь я мог хорошо видеть, как и все остальные, что там, на священном месте, Холостяк капитулировал перед неизбежным.

Он опустился на колени, склонил голову вниз и прекратил сопротивляться. Хяри, почувствовав победу, стал махать крылом над телом мёртвого вождя. С дьявольской методичностью он резал лица стоявшим в карауле Асади, колыхаясь в воздухе, словно обёрточная бумага. После этого он уселся на голову Холостяка. Помахивая крыльями для равновесия, он со слепым триумфом смотрел на толпу Асади и на меня.

Никто не двигался, никто не дышал, никто не обращал внимания на рассвет, который освещал потемневшую медь пагоды, словно покрывал её злой изморозью – изморозью на лбу древности.

Медленно, после мгновения более тяжкого, чем древность пагоды, Холостяк поднялся на ноги. Он был облачён в отрешённость и невидимую одежду изолированности, ещё более ощутимую, чем ту, которую он испытывал, будучи простым изгоем.

Он был назначен, выбран и благословлён быть вождём.

Хяри перебрался с головы Холостяка на его плечо и запустил свои крошечные пальчики в клочья его покромсанной гривы. Там он и застыл – снова безжизненный и шершавый.

Ритуал Смерти и Посвящения практически закончился, и двое из носильщиков переместились, чтобы довершить его. Они коснулись головы и ног Эйзена Другого кончиками двух факелов, и в тот же миг тело старика вспыхнуло зелёным огнём. Бушующее пламя взметнулось по фасаду храма, словно поощряя окислившуюся от времени медь пожрать здание. Холостяк стоял чуть ли не в центре этого огня, и я испугался, что и он также будет пожран. Но этого не случилось ни с ним, ни с хяри. Огонь угас, Эйзен Другой полностью исчез, и носильщики трупа спустились по ступенькам и растворились среди оживших Асади.

Ритуал Смерти и Посвящения пришёл к концу.

Преследуя цели настоящего этнографического исследования, я минимизирую значимость того, что последовало после этого, и изложу произошедшие тогда события очень кратко, как только могу.

Несколько Асади обернулись и увидели меня, стоявшего на поляне перед пагодой. Они реально уставились на меня. После того, как они игнорировали мою персону на протяжении шести месяцев, я совсем не имел понятия, как мне следует реагировать на такой очевидный знак, что меня внезапно заметили и признали. Крайне удивившись такому, я сам уставился на них. Они начали приближаться ко мне, и враждебность их помыслов была очевидной из-за резко потемневшей окраски их глаз. Позади меня открывался Дикий Лес Синестезии. Я повернулся, что броситься в её растительность. Но тут же на предполагаемом пути моего побега, перекрыв его, мгновенно образовалась небольшая группа Асади. Среди этой группы я сразу узнал индивида, которому дал имя Бенджи. Не испытывая к нему ничего, кроме смутного отеческого чувства, я предложил ему свою руку. Но его нервная рука в ответ метнулась вперёд и ударила меня по уху. Я упал. В рот попала грязь, а в глаза бросились опускавшиеся ко мне серые лица, и я понял, что мне следует очень даже испугаться. Но я спокойно выплюнул грязь, так как лица и гривы столь быстро ретировались, что я просто не успел испугаться – страх испарился, как спирт, налитый тонким слоем в широкое блюдо.

Над головой раздалось знакомое хлопанье крыльев.

Я посмотрел вверх и увидел, как хяри опускался на вытянутую руку Холостяка. Он направил это существо на своих сородичей, чтобы спасти меня. И это простое действие показало ошеломляющую сложность отношений между вождём Асади и его хяри. Кто из них главный? Каким командам подчиняется?

В тот момент мне было всё равно. Денебола вставала, и Асади просочились в Дикий Лес, бросив меня, ничтожного карлика перед их величественной разрушающейся пагодой и нерешительным вождём, который смотрел на меня с верхней площадки лестницы. Хотя Холостяк и вёл себя отчуждённо, он привёл меня обратно на нашу обычную поляну, так как я сам никогда бы не нашёл её.

По общему признанию банальный урок, который я извлёк из этого опыта, члены Академии, состоит в том, что даже для культуролога-ксенолога – а возможно, и именно для культурола-ксенолога, – крайне выгодно заводить друзей.

Рассказывает Томас Бенедикт: краткое промежуточное замечание

Я вставил эту статью просто из чувства долга. Так как я один из немногих людей, которых Иган Чейни считал близкими себе, я, вероятно, единственный, кто мог бы написать её. Раздел, который вы только что прочитали – Ритуал Смерти и Посвящения – Чейни написал в лазарете базового лагеря, где он приходил в себя после пережитого и восстанавливал свои способности существования в нормальном человеческом обществе. В одном из разговоров со мной он сравнил себя с Гулливером после его путешествия в страну Гуигнгнмов. В любом случае помимо Смерти и Посвящения Чейни больше ничего об Асади не подготовил непосредственно к публикацииt, хотя после выписки из лазарета, как я знаю, он собирался сесть за написание книги о них.

Как я уже говорил, за разбор и редактирование разрозненных записей я взялся из чувства долга – двойного долга: в первую очередь перед Иганом Чейни, моим другом, а во вторую – перед огромным числом заинтересованных людей, которые хотят понять своих инопланетных соседей, чтобы лучше понять самих себя. Личная неудача Чейни не должна быть нашей общей неудачей.

Вернувшись на поляну Асади после Ритуала Смерти и Посвящения, Чейни пробыл ещё две недели в Диком Лесу Синестезии. На 126-й и 133-й дни я доставлял посылки, но, как и просил Чейни, не делал облёта поляны, чтобы убедиться в его состоянии здоровья. Он сказал мне, что свидетельством удовлетворительности его состояния будет отсутствие на месте доставки клочков бумаги от предыдущей привезенной мной посылки. Аргумент, что он не единственное существо, которое может утащить посылку в Диком Лесу Синестезии, Чейни в рассмотрение не принимал.

«Мне следует быть активным» – написал он в одной из редких записок, оставленных в пункте нашей доставки в Диком Лесу. «У Асади наблюдается признак инициативности, как у больных малярией. Но ужаснее и ошеломляющее всего, друг Бен, это то, что в Диком Лесу больше никого нет. Совсем никого!»

Сейчас я являюсь единственным владельцем личных вещей Игана Чейни. К ним относятся его личные и профессиональные дневники, ряд неразобранных официальных отчётов, ленты с полевыми записями и небольшая часть переписки (о ней я упомянул выше в сноске). С теми записями об Асади, которые мне не принадлежат, я ознакомился благодаря участию в Третьей Денеболанской Экспедиции. Я говорю об этом, так как знаю неопровержимый факт, что за время последних четырнадцати дней своего пребывания в Диком Лесу, Чейни не сделал ни одной записи в своих дневниках, ну, или он эти сомнительные записи так тщательно потом удалил, что нет никакой уверенности, что они вообще существовали.

У нас есть только один отчёт за последние две недели. Это магнитная запись, замечательная запись, и, думаю, Чейни уничтожил бы её, если бы мы, вытаскивая Чейни из джунглей, просто не вырвали диктофон из его рук.

Я прослушивал эту запись много раз от начала и до конца и должен сказать, что совершить такое – это настоящий подвиг, пойти на который мало у кого хватило бы терпения. Однажды я попытался обсудить эту запись с Чейни (это случилось спустя несколько дней, как его отпустили из лазарета и я полагал, что он сможет с высокой степенью объективности справиться с ужасом пережитого), но он заявил, что я много выдумываю. Он сказал мне, что в диктофон не говорил ничего вообще о Холостяке

– …превращение? – спросил он. – Ты используешь это слово?

Я тут же включил ему запись. Он послушал её минут десять, а потом встал и выключил. Его лицо вдруг осунулось, взгляд стал растерянным, а руки задрожали.

– А, это – сказал он, не глядя на меня. – Это была шутка. Я придумал её, потому что ничего лучшего мне в голову не пришло.

– И звуковые эффекты тоже? – спросил я недоверчиво.

Вновь не глядя на меня, он кивнул, однако обстоятельства его обнаружения опровергали это неуклюжее разъяснение, разбивая его в пух и прах. Но Чейни продолжал молчать по этому поводу. Во всех своих записях и разговорах с нами за последние три месяца он никогда не упоминал даже намёком о своих грязных приключениях за последние две ночи в Диком Лесу. Я представляю ниже слегка отредактированную стенограмму записи этих ночей. Эту финальную часть нашего с ним совместного виртуозного сотрудничества я называю лоскутной этнографией.

Монолог Чейни: две ночи в Диких Лесах Синестезии

Привет всем! Какой сегодня день? День как день, только ТЫ ТЕПЕРЬ НАХОДИШЬСЯ ЗДЕСЬ! Здесь, то есть со мной. Я веду тебя в поход…. Но простите мою изначальную ложь – это необычный день. Ведь как часто я водил тебя в экспедицию?

Думаю, сегодня 138-й день, и вчера Холостяк вернулся на поляну – вернулся впервые с того дня, как хяри помазал его, так сказать, фекальной мазью вождя. И я почти отказался от него. Но вчера днём он вернулся на поляну, неся хяри на своём плече, и уселся в центре поляны, как это делал Эйзен Другой. Реакция Асади была точно такой, какую они демонстрировали в отношение Эйзена Другого. Все покинули поляне ПОЛНОСТЬЮ! Каждый оказался ЗА ЕЁ ПРЕДЕЛАМИ! Снова вернулись старые добрые времена, парни, только актёр, игравший центральную роль, оказался моим другом – кстати, несколько раз спасавшим мою жизнь. Да, сэр.

После жары, скуки, восьми или даже ста дней липких дождей – а мой навес протекал, как дуршлаг – я не мог быть более довольным.

Следуя заведённому ещё визитами Эйзена Другого шаблону, Холостяк провёл на поляне весь день, ночь и час или около того следующего утра, а потом встал и ушёл.

Я пошёл следом за ним. Судя по солнцу, уже полдень.

Да, Холостяк позволил мне следовать за ним. И делать это было легко. Как вы можете слышать, я даже не запыхался, и по пути веду запись. Если бы это был обычный земной лес, вы бы услышали пение птиц и стрекотание насекомых. А так вам приходиться довольствоваться только звуком моих шагов да шелестом листьев и веток… А вот ещё негромкий шорох (звук ломающейся ветки, а также лёгкий шумовой фон ветра и далёкое журчание текущей воды).

Холостяк впереди меня в нескольких ярдах, но вы не услышите его – он передвигается, как крадущееся животное. Пэт, пэт, пэт. Что-то такое, только ещё мягче. Я не стремлюсь быть поближе к нему, так как хяри едет на плече Холостяка, уцепившись за его гриву. Это не милое существо, парни, совсем не милое. Так как у него нет глаз, вы абсолютно не знаете спит оно или бодрствует, при этом замышляя тысячу злодейств.

Вот почему я счастлив вернуться сюда.

Позвольте удивить вас своей сообразительностью (тяжёлый удар). Это мой рюкзак. Я несу провизию на три или четыре дня. Понимаете, я не знаю, что мы будет делать, и как долго пробудем здесь. Но Холостяку я доверяю. По крайней мере, пока. Однако моя сообразительность заключается не в том, чтобы таскать за собой припасы. В рюкзаке я также храню свой диктофон – миниатюрную модель Моррелли, имеющую ёмкость ленты в 240 часов или, как бы сказал Бенедикт, десять непрерывных дней нескончаемой болтовни Чейни.

Я настроил его так, что мой голос автоматически будет запускать механизм записи, а отсутствие голоса в течение десяти минут – отключать его. Это нужно для экономии записи – я не собираюсь говорить десять часов подряд, – и для того, чтобы я не возился с кнопками, когда мне потребуется выполнять другую работу. Конечно, при необходимости, я всегда могу перейти на ручной режим, отменив блокировку своего голоса, но пока никто из Асади не был разговорчив, за исключением Эйзена Другого. А его голос совсем бы не привлёк к нему женщин. Эрго, только я снова ваш единственный репортёр на месте, ваш объективный наблюдатель, ваш беспристрастный взгляд на мир.

Я подумал тут. Да, точно, – чего бы я не отдал, чтобы заполучить экземпляр одной древней книги, которые уже никто не читает, например, «Братьев Карамазовых». Безусловно, Холостяк является у Асади полным эквивалентом Павла Смердякова, незаконнорожденного отпрыска, который губит себя тем, что не способен примирить внутри своего «я» духовное и интеллектуальное. Тихое страстное уныние! Он не может ни отбросить, ни принять изречение, что отдельный индивид ответствен за грехи всех…****

**** Здесь следует совершенно неуместное сравнение Холостяка с персонажем Смердякова из романа Достоевского. Чтобы избавить читателя от ненужного чтения, я удалил этот кусок. Далее идёт описание событий, последовавших спустя приблизительно шесть часов.

1 ЧЕЙНИ (шёпотом): Здесь тихо и неподвижно, как пустота. Вы можете мне не поверить, но я совершенно спокоен. За весь день я, может, только два или три раза сказал «Чёрт», когда поцарапал кожу, споткнувшись о корень. Здесь же я считаю зазорным разговаривать и даже повышать голос до громкого шёпота.

(Чейни прокашливается; слышно эхо – глухой угасающий звук).

Мы втроём находимся внутри пагоды, перед входом в которую Холостяк был выбран вождём своего народа. Я могу говорить громко, он с хяри поднялся по узкой железной лестнице, идущей внутри этого пирамидального строения, под потолок – там находится небольшой открытый купол, из которого возвышается шпиль. Я их вижу со своего места. Лестница вьётся спиралью, и Холостяк взбирается по ней. Хяри – без шуток, я не шучу – летит вверх точно по центру спирали, располагаясь постоянно на уровне головы Холостяка, и при этом я не слышу – совсем не слышу, – чтобы он махал крыльями.

Но в данном месте не только это странно. Здесь неестественно холодно – возможно, холод связан с таким полётом. А также здесь помимо холода всё мёртво, и это нехарактерно для влажных тропических лесов. И здесь даже мой шёпот даёт эхо.

Снаружи темно. По крайней мере, было темно двадцать минут назад, когда мы входили сюда через тяжёлые двери, которые две недели назад Асади даже не открывали. Сейчас луны должны уже были взойти. Похоже, наверху через купол проникает немного света… О, нет, Чейни, – свет исходит от трёх массивных сфер-шаров, расположенных в металлическом кольце, которое висит в нескольких футах ниже купола. Холостяк поднимается к этому кольцу – лестница как раз и ведёт к нему. Кольцо напоминает спартанский канделябр, а сферы – шаровидные лампы цвета дохлой рыбы… Послушайте, послушайте, как падает свет…

(Несколько минут никаких звуков не слышно, разве что слегка усиленное дыхание Чейни. После этого его голос становится заговорщически тише).

Эйзен, Эйзен, ещё один парадокс для вас, физиков. Я так думаю – точно не знаю, но мне кажется, – и свет и холод исходят от этих шаров наверху. Просто такое у меня ощущение. Зимний холодный свет. Текстура свечения сфер напоминают мне свечение сигнальных ламп ТРЕВОГА И ЭВАКУАЦИЯ на космическом зонде при смертоносном излучении. Просто послушайте. Слышите это багровое свечение, этот багровый адский блеск? Ладно, перейдём туда, где лучше видно.

(Тишина, ритмичное дыхание, шаги, отдающие эхом от полированных камней).

Я смотрю вверх прямо под лестницей. (эхо: ей… ей… ей… ей…) Давай, Иган, потише, потише… вот так лучше, намного лучше. Я вижу бесшумно машущего крыльями хяри. Ноги Холостяка взбираются по спирали. Лестница как будто выходит на стеклянную площадку чуть ниже подвешенного кольца «канделябра». Холостяк взбирается на эту площадку – а больше лестница никуда и не ведёт. Я стою и смотрю наверх, располагаясь как раз в центре на оси купола и кольца.

Снаружи от купола в небо БоскВелда устремлён шпиль. Изнутри купола с его вершины спускается своего рода отвес, похожий на трос из плетёного золота, который висит по центральной оси пагоды, достигая точки… приблизительно не доставая одного фута до плоскости кольца. Да, думаю, одного. Не могу точно определить. Я пробыл так долго в джунглях, что у меня сбилось восприятие расстояния – точно так же, как у пигмеев Итури возникли проблемы с адаптации зрения к условиям саванны.

Прошу прощение за слегка туманное описание верхних помещений храма, где сейчас находится Холостяк, но оно действительно такое. Я не могу объяснить ни архитектуру здания, ни намерения Холостяка… да у меня и шея уже затекла, так задирать голову…

2 ЧЕЙНИ (более разговорным тоном, но всё ещё ближе к шёпоту) И снова я. Холостяк взобрался на стеклянную площадку под кольцом люстры-канделябра около часа назад. С тех пор он стоит там, словно на соревнованиях по прыжкам в воду с вышки, и только смотрит – насколько я могу судить – на золотую тесьму, что свисает с купола. Он не может дотянуться до неё, стоя на площадке. А хочет он этого? Я не знаю… нет, он не может дотянуться. Нет, без трапеции он не может дотянуться до маятника. А зачем он ему?

Как говорили дикторы в телеоперах: «Давайте оставим Билли Холостяка на крыше Медицинского Центра Каллисто оплакивать утраченную Ленор, и последуем за Э. Дж. Чэнвиком, который отправился исследовать таинственные стальные пещеры спутника в своей непрекращающейся уже две недели попытке исследовать секреты Вселенной».

(Безуспешно подавляемые смешки, эхо, звуки шагов).

Я буду вашим гидом, обитатели базового лагеря. Следуйте за мной. Пагода, похоже, является музеем. А, возможно, мавзолеем. В любом случае, она представляет собой памятник умершей культуры. Три стены нижней части этого строения заняты высокими тонкими шкафами, витрины которых отличаются невероятным дизайном. Каждый шкаф состоит из веерообразных полок, которые располагаются вокруг центральной оси на разной высоте. (Чейни дует) Пыль.

Пыль повсюду. Но не очень толстого слоя. На полках – от них исходит слабое тепло перламутра – лежат образцы орудий труда и произведений искусства.

(Стук, как удар камня о камен, дыхание Чейни) Я держу статую высотой около полутора футов. Это фигура самца Асади с пышной гривой и очень мужественного. Но на статуе у него что-то типа плаща и пара крупных клыков, но у Асади, по крайней мере, теперешних, таких клыков нет. (Повторение предыдущего звука, за которым последовал металлический звон) Здесь железный нож с деревянной ручкой, на конце которой вырезан череп какого-то животного. Всё остальное в шкафу похоже на оружие или тяжёлый инструмент – статуя выглядит здесь явной аномалией.

Я иду через всё помещение к той стене, где нет шкафов. (Шаги, эхо) Летающие Братья Асади по-прежнему наверху и в позе куда более застывшей, чем статуя, которую я только что рассматривал. Я сейчас прохожу прямо под ними, куполом, железным кольцом, излучающими сферами и золотой верёвкой, свисающей с купола… Голова кружится… от сумрака и такой высоты у меня головокружение.

Не смотри на них больше, Чейни. Просто иди – иди к противоположной стене. Через проход в нижней части винтовой лестницы. К этой стене в цвет рога, на которой нет шкафов, ничего не свалено, а только сплошные ряды – будь проклят этот тусклый свет, эта пустота… позвольте мне подойти ближе. Это похоже на маленькие пластиковые пластины… ряды пластин, висящих на паре тысяч серебряных штырей, торчащих из стены в длину на пять-шесть дюймов под прямым углом. Стена представляет собой одну большую элегантную утыканную панель, светящуюся как ноготь перед спичкой. Ряды этих пластин – кассет, портсигаров, спичечных коробков, как бы вы их не назвали, – начинаются на уровне талии и идут в высоту на два или три фута выше того уровня, до которого я могу дотянуться. Думаю, до высоты роста Асади.

(Пять или шесть минут, на протяжении которых слышно только дыхание Чейни) Интересно. Я думаю, что понял, что это. Эйзен, я хочу, чтобы ты обратил на это внимание. Я только что отвинтил гайку-барашек с торца стержня и снял с него несколько этих маленьких пластин. Слово «пластина» было выбрано потому, что они напоминают кремниевые пластины, из которых делают транзисторные микросхемы – одна толщиной в две-три такие кремниевые пластины. Площадь поверхности каждой штуковины около двух квадратных дюймов. Я насчитал пятьдесят пластин, висящих на одном штыре, длиной в шесть дюймов. Этих штырей здесь, вероятно, тысячи три. Так что в этом месте пагоды хранится около 150 тысяч кассет. Оно является, скорее всего, какой-то демонстрационной зоной.

Но я сейчас опишу ту, которую держу в руке. Я расскажу вам, как она работает, и, если смогу сдержаться, вы сможете сами сделать вывод. В центре этой пластины – кажется, она сделана из какого-то вида пластика – находится стеклянный круг, диаметром меньше чем полдюйма. Его можно назвать лампочкой или «глазком». Под этим «глазком» располагается прямоугольный язычок, устроенный на одном уровне с общей поверхностью кассеты. Над лампочкой, прямо под отверстием, в которое всовывается штырь, держащий кассету, находится полоса, содержащая ряд разноцветных точек. Некоторые из них соприкасаются друг с другом, а некоторые нет. Как мне кажется, расстояние между точками имеет какое-то значение. (Смешок)

Вот как работает эта маленькая коробочка с крекером… ох, Эйзен, не хотел бы ты оказаться здесь вместо меня? А я хочу тут быть, действительно хочу… Это легко, я думаю. Всё, что нужно сделать, это приложить большой палец к язычку внизу кассеты. Затем начинается пляска огня (довольный смех с последовавшим сразу эхом).

Прямо сейчас глаз в центре пластины мигает, выдавая неразборчивую последовательность разных цветов. Красных, фиолетовых, зелёных, сапфировых, розовых. Они чередуются разной длительности паузами – многозначительными паузами, без всякого сомнения… В этом полумраке вспыхивающие цвета освещают мои руки разными узорами. Красиво, прекрасно. Это – всё. Система, очевидно, жертвует практичностью, ради красоты.

Теперь я её выключил. Для этого надо закрыть левую половину контрольной панели большим пальцем. Возможно, кассету можно прокрутить назад – переслушать интересующий момент, так сказать – но я пока не знаю, как это сделать. И не уверен, что разберусь. Я ведь не могу запомнить разноцветные последовательности, что, очевидно, не составит труда для любого Асади, которые с древнейших времён умеет производить, смешивать и прочитывать разные цветовые гаммы.

(Глухой шум) Я взял пять этих кассет и положил в рюкзак. Для вящей славы науки. Чтобы призрак старого Оливера Бов Орм Фрэйзера воспламенился от зависти. Так что Эйзену с Моррелли будет к чему применить свои отвёртки.

(Задумчиво) Посмотрите на эту стену. Можете представить, какую информацию она несёт? Какой необходим уровень технологий, чтобы разработать систему хранения и поиска информации для языка, построенного на сложных знаках светового спектра? И какой способ для их чтения вы можете предложить? Я полагаю – что-то типа полоски разноцветных точек для передачи содержания. Заголовок, так сказать. А может, я сейчас смотрю какой-нибудь «Блуд и дефлорация» маркиза де Асади. (Хихиканье) Я заметил, что пока работает программа, мои руки начали потеть.

(Снова трезвый) Нет, книга с «глазком» – давайте называть их «книги глаз» – была первым, что находилось на этом штыре. Может быть, это их «Война и мир», или «Братья Карамазовы», или «Происхождение видов», или «Золотая ветвь». И что, чёрт возьми, они с ними сделали? Засунули в полуразрушенный, богом забытый храм посреди Дикого Леса Синестезии и выкинули из головы! Какое колоссальное расточительство, какое колоссальное высокомерие!

(Кричит) КАКОГО ЧЁРТА ВЫ ТАК УНИЧТОЖАЕТЕ НАКОПЛЕННЫЕ ЗА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ЗНАНИЯ? ПОЗВОЛЯЕТЕ ИМ ЛЕЖАТЬ БЕЗ ДЕЛА И ГНИТЬ!

(Какофония эха, болезненный звон).

(Еле слышный шёпот) Правильно, вы, двое, брата-акробата из цирка-шапито, а-ну притворитесь, что меня здесь нет. Притворитесь, что не слышите меня. Забудьте про тысячелетия. Не обращайте внимания на то, что вам шепчут ваши предки после своей смерти. (Ядовито) Да пошли вы оба к дьяволу!

3 ЧЕЙНИ (безжизненно и монотонно): Я полагаю, что на какое-то время заснул. Заснул под рядами «книг глаз». Наверное, проспал около часа. Думаю, не больше. Я могу определять время подошвами своих ступней – измеряя ими тепло рюкзака, на который я положил свою голову. Меня разбудил шум – звон металла. Я сейчас нахожусь на винтовой лестнице довольно высоко над полом. Я нахожусь на изгибе лестницы напротив, но немного ниже стеклянной площадки, где стоял Холостяк. Его на ней уже нет. Буквально только что он взобрался на кольцо канделябра и, балансируя на нём, схватился за отвес, свисающий с середины купола.

Хяри? Хяри давно слез с плеча Холостяка и восседает на одной из сфер, образующих правильный треугольник в кольце – той, что указывает на фасад пагоды.

Холостяк схватил золотую тесьму, сделал из неё петлю и просунул в неё голову. А затем он спрыгнул с кольца и повис. Его ноги оказались – прямо в данную секунду – чуть пониже кольцевой люстры. И я наблюдаю за тем, что он так вот и висит, а его ноги вращаются, описывая круги вокруг этого канделябра.

И Холостяк не умер. Ничуть не умер. Петля лишь задевает его за горло, касается его гривы. За две недели, прошедшие после того, как он стал вождём, его грива значительно подросла, особенно вдоль челюстей и под горлом, так что эта шерсть смягчает натягивающуюся тесьму. И он теперь просто висит там – висящий человек.

(Вяло) Полагаю, это чертовски увлекательное развитие событий. По крайней мере, хяри ведёт себя так, как будто ему это интересно. Хяри наблюдает за всем этим с волнением или беспокойством, махая крыльями, чтобы удержаться на шаре, на котором он сидит (Удар. Неразборчивое бормотание) Попробуйте, услышите вы это. Я подержу микрофон для вас (Тишина, лёгкое статическое потрескивание) Вы должны были услышать звуки царапанья хяри своими когтями по шару и свист движения ног Холостяка, который вращает ими по очереди на север, северо-восток, восток, юго-восток, юг, юго-запад…

(После почти десятиминутной тишины) Некоторое время назад я обнаружил, что Холостяк начал пускать слюни. Тонкая ниточка чего-то молочного блестела на его нижней губе, когда он повернулся ко мне – его ноги крутятся вначале вправо, а потом влево. Я увидел, как двигается его рот – очень похоже на движение рта у насекомого. Струя слюны становится длиннее, она не отрывается и не падает вниз в пропасть к полу, а растёт и растёт, становясь всё длиннее и длиннее. Какое-то молочное продолжение золотого отвеса.

Теперь прядь опустилась по центру спирали чуть ниже того места, где я сижу. Я вижу, что это вовсе не жидкость, не слюна и не рвотная масса. Это нить, что-то выходящее изнутри Холостяка через его рот. (Без страха) Красиво и гротескно одновременно – и я думаю, что вы решили, будто я пьян или под кайфом. Так сказать, из страхов пьяницы плету шёлк. Но, парни, я не напивался бурбона и не наглотался плаценола – я бы хотел, чтобы вы вместо меня сидели тут на лестнице и наслаждались этим отвратительным шоу, ритуалом вытягивания из Холостяка его внутренностей. Нитей из кишок. Красивые и гротескные нити из кишок.

(Без всяких эмоций) Боже, моё терпение на пределе…

(Спустя несколько минут – слышно слабое хлопанье, которое длится какое-то время, а потом стихает).

Холостяк разбрасывает шёлк, словно сам из него сделан. Та нить, о которой я вам рассказывал, почти достигла пола. Теперь он начал работать руками, заставляя вращаться своё тело быстрее внутри петли. Он закручивается в эту штуку, словно египетский фараон, который перед смертью решил обратиться в мумию. А тем временем он продолжает порождать ещё более мутную нить.

Угадайте, парни, кто ввязывается в эту работу? Правильно. Хяри слетел со сферы, когда Холостяк начал разматывать выходящую из себя нить, и схватил её своими когтями. Затем, держа её когтями и пальцами и летая вокруг Холостяка, он обернул этой нитью ступни, лодыжки и голени того. Затем он уселся на забинтованные ноги парня. Теперь, распрямив крылья и, видимо вонзив в него свои когти, хяри висит, как летучая мышь, и продолжает обматывать своего хозяина выходящей из него верёвкой. Имейте в виду, это чёртово создание слепо – слепо, как пьяный ксенолог. Браво, Чейни.

Я не знаю, сколько это займёт времени, но, очевидно, Холостяка замотают – полностью замотают, – превратив его в тёмную куколку. Похоже, хяри стремится сделать эту работу, как можно скорее. Он уже привязывает руки Асади к его бёдрам, цепляясь когтями за его тело и карабкаясь вверх, словно причудливый циркач. Думаю, Холостяк станет куколкой, висящей на золотой верёвке под потолком на чердаке ветхого амбара своих предков.

(Чейни хрюкает; шаркающие звуки, возможно шум раскрываемого шкафа).

Я так думаю. Не спрашивайте меня почему. Я больше не буду смотреть на эту чушь. У меня голова кружится. Я сыт по горло этой чепухой. Если я смогу спуститься по этим ступеням в такой адской жаре, то лягу возле стены «книг глаз» и посплю. Всё – спать.

(Шаги по железным ступеням. Бессмысленное бормотание).

Интерлюдия: сразу после полудня 139-го дня*****

***** С конца предыдущего раздела и до начала этого Чейни занимался бессмысленной болтовнёй – я удалил её. Между ними в общей сложности прошло около четырнадцати часов, в течение которых Чейни также ел и спал. В этот раздел «Интерлюдия» я кое-что вставил из удалённых кусков, чтобы сохранить преемственность повествования, которой в противном случае не было. Для упрощения эти вставки я никак не пометил.

ЧЕЙНИ (обычным голосом): Привет. Я сейчас обращаюсь исключительно к Бенедикту. Бен? Бен, ты планируешь завтра доставить посылку. Двадцатую. Можешь поверить в это? Я – нет. Мне кажется, что я здесь уже лет десять-двенадцать. А всего было двадцать посылок. Ладно, последнюю я не заберу. Пока, в крайнем случае. Бог его знает, когда Холостяк поведёт меня обратно на поляну. Сейчас он занят. Давай расскажу чем.

Вначале позвольте вам рассказать, что происходит прямо сейчас. Я стою возле одного из шкафов. Все его полки сложились вокруг центрального столба, как лепестки цветка ночью. Но сейчас разгар дня, Бен, – рассеянный свет просачивается сквозь купол. И да, каждый шкаф здесь закрылся, словно бутон розы. Каждый. Это произошло, так понимаю, когда я спал. Шары над головой – все три в люстре – не светятся, мертвы, и только покрылись пятнами, словно яйца динозавров. Я не знаю точно, когда они потухли. И ещё кое-что – «книги глаз» сейчас не работают. Я повозился с двадцатью или даже с тридцатью, держа большой палец на язычке пониже «глазка», но ничего не произошло – не засветился ни один цвет, даже проблеска не было.

Сейчас днём пагода как мёртвая. И к этому нечего добавить. У меня такое чувство, что она не оживёт, пока Денебола не закатится, и на БоскВелд не ляжет тьма, словно тень от смятых крыльев хяри.

По поводу Холостяка – в коконе – вы хотите знать, что с ним случилось. Вчера. И опять я точно не знаю. В течение ночи отвес, из которого он сделал петлю и повесил себя на нём высоко над полом пагоды, а хяри обматывал его в фальшивый шёлк из собственных кишок, удлинился настолько, что прошёл через кольцо канделябра и сейчас не достаёт до пола всего несколько футов. Полагаю, он сам собой удлинился. (Смешок) Прикидываю, что между полом и нижним краешком «куколки» Холостяка едва ли можно поставить табуретку. Даже подставку для ног… и теперь этот неуклюжий кокон висит в дневном сумраке этой комнаты и медленно, медленно поворачивается – сперва направо, а потом налево, словно сбившийся с пути маятник в старинных дедовских часах. Так что теперь это, Бен, не что иное, как Биг Бен из мускулов, а всё это здание – большие часы. Вы можете услышать, как они тикают, отмечая движение БоскВелда по орбите. Послушайте…

Что касается хяри, то он присел там – на самом верхнем уголке кокона, где торчит конец тесьмы, – качается, похоже, на мумифицированной голове Холостяка, как раньше ездил на его плече. Каждый раз, когда завёрнутое тело качается в мою сторону, мне кажется, что хяри оценивающе рассматривает меня, словно примеряется. Был бы у меня пистолет, я пристрелил бы эту мерзкую тварь – клянусь, что я сделал бы это. Даже если бы в результате этот храм расползся бы по швам, обрушившись мне на голову, а каждый шкафчик вместе с «книгами глаз» распался бы на мелкие кусочки. Так что помоги мне в этом – я ведь, вероятно, и поэтому, не взял сюда с собой ни обычный пистолет, ни лазерный, ни световое ружьё. Прямо сейчас маленькая бестия нервно дёргает шёлковую мембрану, расцепляет свои крылья и трясёт их кончиками – я думаю, парни, что-то интересное тут должно произойти, дайте мне несколько минут, только несколько…

(Позже) И в самом деле произошло. Хяри двигается вниз по своей собственной не пойми какой траектории по этому кокону, укрывшему Холостяка. Спускаясь, своими ногами он отрезает кусочки мембраны, передают их в руки и поедает. Именно – поедает. Я всё задавался вопросом, чем этот маленький негодяй питается, и это, очевидно, ответ на него – он питается оболочкой метаморфозы вождя Асади, коконом его невольной трансформации. Полагаю, эта фраза звучит слишком философски, но я не могу отделаться от мысли, что хяри поедает прежнего Холостяка. Он движется словно краб по спирали, и, да, этот путь точно соответствует спирали железной лестницы пагоды, при этом яростно пожирает куски, которые оторвал.

Зверь сейчас находится в углублении груди Холостяка, и я могу видеть голову своего старого друга – точнее очертания его головы. Я говорю очертания, потому что кокон на голове съеден, и осталась только тоненькая молочная плёнка. Она облегает его лицо, словно тонкий капюшон. Она влажная и дрожит, и сквозь неё я вижу посмертную маску его лица.

Бен, Бен, ты же не будешь требовать от меня, чтобы я остался здесь и смотрел всё это до конца. Передай остальным, чтобы не ждали этого от меня. Богиня ксенологии – самая настоящая сука, и она слишком много раз надо мной издевалась. Меня тошнит от всего этого. Отвратительно, хуже, чем прошлой ночью. В храме стоит запах, напоминающий смесь гниения, экскрементов и выделений различных внутренних желез – я не знаю, что…

(Рвотный звук, а потом быстрые шаги, напоминающие бег).

4 ЧЕЙНИ (голос тонкий, но добродушный): Мы снова в Диком лесу. На открытом воздухе. Среди поющих листьев, танцующих лун, сверкающего ветерка и ужасной влажности. У меня от всего этого нос течёт. Но после проведения одной ночи в холодильном складе Асади и одного дня с выворачивающимся желудком из-за того, что склад превратился в склеп, такая влажность – сплошное удовольствие. В самом деле. Пусть мой нос течёт, как ему вздумается и столь же быстро, даже если я не знаю, куда, чёрт возьми, направляется это лицо, по которому из данного носа течёт. Правда, мы движемся совсем не так быстро, как течёт из моего носа – даже медленно. Мы – это я и Холостяк с хяри. Мы никуда не спешим.

(Оценивающе) Сейчас я чувствую себя хорошо. Ужас сегодняшнего дня испарился. Не знаю, почему мне стало плоховато. Хотя таким уж больным я не был, и мне следовало остаться и досмотреть всё до конца. Я ведь явился сюда, чтобы всё понять и увидеть. Но просто, когда запах стал невыносимым, мой организм оказался на пределе, и пришлось выскочить оттуда. Я бросился к выходу, толкнул тяжёлые двери и сбежал по ступенькам вниз. Солнечный свет усилил мою тошноту, и я не смог быстро вернуться в пагоду, Бен. Поэтому я так и не знаю, каковы были обстоятельства освобождения Холостяка из кокона. Как маленький мальчик, ждущий открытия библиотеки, я сидел на ступеньках, обхватив голову руками. Я чувствовал себя плоховато. Даже больным. Это было не просто эмоциональное потрясение. Но сейчас я чувствую себя лучше, и эта ночь с мерцающими на небе, словно колотые льдинки, звёздами воспринимается, как мой хороший друг.

(Задумчиво) Хотел бы я уметь ориентироваться по этим звёздам, но я не умею. Эти созвездия по-прежнему незнакомы для меня. Может быть, мы возвращаемся на поляну. Может быть, мне удастся завтра забрать твою посылку. Я вижу, что чувствую себя хорошо, чтобы сделать это.

Холостяк идёт впереди меня, и хяри сидит на его плече. Я знаю…

(Шум ветра и листьев подтверждает слова Чейни, что они находятся вне храма на свежем воздухе).

… я знаю, вы интересуетесь, как он сейчас выглядит, каков стал его характер, как превращение изменило его. Ну, парни, я не уверен. Знаете, он выглядит тем же самым. Как я сказал, я больше не заходил в музей. Я ждал снаружи, пока не село солнце, решив, что поднимусь по ступенькам, как только зайдёт солнце и наступит тьма. Я знал, что из пагоды мои два очаровательных друга другим путём не выберутся, и потому я не останусь один. Никаких других дверей, пока я был внутри, я не видел. Древние Асади, видимо, не испытывали нужды делать для себя много выходов. Конец, к которому они пришли, подтверждает эту гипотезу. Но прежде чем я смог собраться с духом и вновь войти в пагоду, – как раз в момент, когда сумерки утратили свою прелесть, – Холостяк появился на верхней площадке.

И спустился по ступенькам. И прошёл справа от меня. Не взглянув на меня. Хяри цеплялся за его гриву и находился в коматозном состоянии – в точно таком, в каком он был, когда Эйзен Другой во второй раз явился на поляну Асади. Теперь я знаю, почему он выглядит таким раздутым и неспособным двигаться – он ведь только что сожрал кокон старика, правда, если Эйзен Другой был способен тогда сотворить его из себя. Так что, он помог мне – сам я этого не узнал бы, никогда в жизни не узнал бы. Также я отметил для себя два маленьких изменения, когда Холостяк промаршировал мимо меня в джунгли. Во-первых, его грива сейчас представляет собой пышный воротник из меха, с влажной плёнкой после кокона. И, во-вторых, тонкий плащ из этой плёнки натягивается на голых лопатках Холостяка и спускается складками до пояса. Возможно, эта плёнка просто ещё не отвалилась.

И всё на этом. Глаза его выглядят по-прежнему немыми – такими же белыми, такими же неразговорчивыми, как и раньше.

Мы вошли во что-то типа туннеля. Мы шли, пробираясь под виноградными ложами то ли тридцать, то ли сорок минут. Некоторое время назад мы наткнулись на тропинку, по которой можно было идти выпрямившись. Тропинка была хорошо утоптана, и мы шли, словно по парку отдыха. В Диком Лесу Синестезии я впервые увидел подобного рода тропу. Холостяк шёл легко, и я, как обычно, не испытывал трудности следовать за ним.

Но я потерялся.

(Значительная пауза, во время которой слышны звуки дикой природы: шелестящие на ветру листья, журчание далёкого ручья, мягкий шорох шагов по грязи)

(Задумчиво) То время, что я провёл на поляне Асади, наблюдая, как они бесцельно бродят по ней, стачивая свои каблуки, кажется, оно было сто лет назад. Я не шучу, Бен, Эйзен. Сейчас этого времени на поляне просто не существует. Я потерял самого себя. Я чувствую себя так, словно должен просто всё время следовать за Холостяком по узкой тропе.

Но это его превращение – или отсутствие внешних проявлений этого превращения – беспокоит меня. Мне надо подумать над этим. Моё обдуманное мнение, которое вы можете не принимать во внимание, состоит в том, что он сейчас выглядит точь-в-точь, как старый вождь. По анатомическим признакам. И, возможно, то время, которое он провёл в спячке в самодельно изготовленном спальном мешке, скорее, изменило его психологически, чем физически.

(Десять минут ветра, воды и шуршащих ног).

5 ЧЕЙНИ (шёпот): Что-то виднеется впереди нас между деревьями. Сгорбленная тёмная фигура. Холостяк повернулся ко мне – он не хочет, чтобы я приближался к ней. Но если я не буду держаться поближе, я потеряюсь. Чёрт возьми, дружище, я не позволю тебе бросить меня. Мы сбились с пути, мы явно сбились с пути – деревья, лианы, переплетённые корни – всё совершенно одинаковое, и окружение тут ничем не отличается от окружения там. Я не подчиняюсь воле этого ублюдка – я стою так, чтобы постоянно держать его в поле зрения. Он где-то там, в рваном коридоре из листьев и приближается к чему-то находящемуся на дереве. Я знаю, что оно там есть, потому что он знает, что оно там есть. Это похоже на большой вырост на ветках, на уплотнение, которому лунный свет придаёт подозрительную размытость.

Видели бы вы, как он приближается к этой штуке. Он раскинул свои руки и делает очень широкие, но при этом лёгкие шаги – один за одним. Шаги эсэсовца. Перепонка на его лопатках раскрылась, образовав веерообразную драпировку на спине. Тени скользят по нему, перемежаемые лунным светом… Какой мистический парень. Вам бы следовало увидеть его сейчас. Он словно увеличенная копия пьяной хяри, что уцепилась за его гриву. И мы уже приблизились к цели. Та штуковина, что там наверху, или мертво, или неживое или загипнотизировано – думаю, загипнотизировано. Уверен, что это Асади. Характерная серая форма. Обычно вы ни за что не сможете подойти к ним так близко. Холостяк гипнотизирует его своим медленно-размеренным шагом и тонкой рябью на своих руках и спине, а также, возможно, своими пустыми глазами… а теперь мы ждём, ждём. Я настолько близко, насколько возможно, но так, чтобы не нарушать чистоту этого противостояния. Я вижу глаза того, там наверху. Глаза Асади замерли на бледно-розовом. (Громко сквозь внезапный грохот) Эта чёртова тварь только что спрыгнула с ветвей. Да, это Асади, это стройная серая самка. Холостяк швырнул её назад на землю, хяри отлетел в сторону от него, трепеща под деревом!

(Тяжёлый удар, потом удары поглуше) (Голос Чейни взлетает до неконтролируемого фальцета) Я ПОДОЗРЕВАЛ ЭТО, Я ПОДОЗРЕВАЛ, КТО ТЫ ТАКОЙ! ГОСПОДИ, Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЭТОМУ СВЕРШИТЬСЯ НА МОИХ ГЛАЗАХ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЗЛУ ПРОЦВЕТАТЬ! (Шуршание, а потом слабый голос) Оставьте меня, оставьте меня.

(Резкие шумы, потом гул статических помех и слабое дыхание).

6 ЧЕЙНИ (тяжело дыша): Моя голова раскалывается – я снова болен. Но как здесь мило. Я стою на коленях под деревом на краю поляны, где находится пагода… Я снова болен, но я сделал одну героическую вещь. Я, чёрт возьми, сделал только что героическую вещь. Вы ведь слышите меня, правда? Я же говорю громко… ОЧЕНЬ ГРОМКО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! И он не останавливает меня – он просто сидит, скрестив свои длинные ноги, и принимает всё, как оно есть… Не правда, дружок? Это так и есть, милый ублюдок… Он не может поверить в тот подвиг, что я совершил, Бен. Он не может поверить, что я освободил его от этого паршивого маленького боевого петуха. Трава залита кровью. Тёмной сладкой кровью. Слишком сладкой, Бен. Мне нужно встать…

(Чейни стонет. Шорох одежды, потом его напряжённый голос) O’кей. Всё прекрасно. Здесь есть кора, к которой можно прислониться, к дереву с колючей черепицей (Звук топота) Хорошо, хорошо. Я не позволю себе потерять контроль, Бен. Мы прошли маршем, точнее, тяжело ступая, через этот проход, этот портал мимо папоротников и цветущих фиалок… ох, чёрт, ты же не видишь, куда я показываю? Да ты бы и не увидел, если бы был здесь. Но мы с трудом пробрались оттуда, куда я показываю, и весь обратный путь я не терял голову. Кстати, у меня болит голова, потому что он ударил меня локтем в глаз. Они вечно бьют локтями, эти Асади – они думают, что локти только для того и существуют, чтобы бить других по рёбрам и лицам, в том числе и Холостяк. Он сбил меня с ног и пустил кровь, будь он проклят, когда я попробовал помешать ему убить бедную женщину – ту, что лежит сейчас на траве, вся выпотрошенная. Он отбросил меня, и я не смог остановить его. Затем он взвалил её на плечи и вытащил за ноги хяри из кустов. А потом помчался сквозь джунгли Дикого Леса, и в моей голове, в моём подбитом глазе зазвенели тысячи колокольчиков. Чтобы не потеряться, мне пришлось последовать за ним. Боже милостивый, мне пришлось ковылять следом за этой сумасшедшей компанией. Затем, когда мы добрались до этого маленького участка травы вблизи пагоды – вон она – он бросил мёртвую женщину на землю и выпотрошил её. Я смотрел, как он это делает, ещё пробираясь через джунгли… видите ли, я выбрался на поляну только спустя три-четыре минуты после него. Я просто рухнул, рухнул на землю и смотрел. Я прикрыл болевший глаз и прижмурил другой… через десять или двенадцать минут я забыл про преамбулу, так как женщина уже не напоминала Асади. Теперь вся трава усеяна её внутренностями, и Холостяку не пришлось меня бить, чтобы я не вмешивался. Но, Бен, я уже не мог что-либо с собой поделать из-за головы и усталости, и ничего не соображал. Я никак не воспринимал, что он разделывает то, что было живым существом. Однако, я смог исправить ситуацию так быстро, как только представилась возможность. Поэтому я и сейчас ещё не очень хорошо себя чувствую. Но голова моя уже прояснилась. И этот придурок меня больше не ударит. Так, тварь? Всё, что он может, это сидеть и пялиться на меня. Я его жутко напугал. Он-то думал, что я всего лишь какой-то безгривный недоносок Асади, и он никак не может примириться с моим новым образом. Бедный немой ублюдок. Мой героический поступок нанёс ему удар прямо в психологическое солнечное сплетение.

(Почти помпезно) Луны свидетели, что я убил хяри. Я убил хяри! Нет, нет, этот парниша, так и не может поверить, что я убил хяри, но клянусь небесами, что это так.

Только посмотрите на него, посмотрите, как он медленно выписывает восьмёрки своим подбородком. Боже, как я его напугал! Он считал меня просто одним из Асади, уродом-Асади, низменным псом-Асади, и когда он кончил кромсать эту жалкую несчастную женщину-Асади, эту длинноногую прелестную леди, и посадил на её тушу хяри, мне нужно было что-то сделать, и я подтянулся поближе. Но хяри сидел на её распотрошённом теле и слепо пялился на меня. Дружище-мальчуган посадил его охранять её труп, как это сделал Эйзен Другой на поляне в тот день, когда принёс туши трёх убитых родичей на общественное пиршество. Хяри уставился на меня, предупреждая, что мне нельзя двигаться, что я должен быть порядочным каннибалом и дожидаться, когда мне предложат мою долю. Но я не Асади – я был бы проклят, будь я Асади, – но я не Асади и не обратил никакого внимания на этого глупого часового парниши-мясника. Я взял и убил его. Я подбежал и ударил хяри ботинком. Он слетел с туши, а я подскочил к нему и со всей силы втоптал каблуком эту безглазую рожу в траву. Его тело треснуло, и потёк гной, как мазь из тюбика, издавая невыносимую вонь. От вида внутренностей хяри и исходившей от них вони меня затошнило. Я пошатнулся и упал на колени…

Холостяк не может двигаться. Убийство хяри дало мне власть, силу над ним. А он просто сидит и смотрит на меня. Запах травы оживил меня, убедил в моём геройстве, кровавом геройстве. И тогда я понял, что должен рассказать вам об этом, несмотря на подступавшую тошноту и приторно-сладкий запах травы.

(Насмешливо) Ты не трепещешь, парниша? Небось, тревожишься? Смогу ли я подойти к тебе и ударить по лицу? Да, конечно, смогу. Чёрт возьми, Бен, я контролирую ситуацию, я на коне!

(Смех, долгий смех, а потом тишина).

Власть – вещь мимолётная, Бен. (Задумчиво) Он встал – Холостяк – повернулся и посмотрел на меня, как на врага. Я подумал уже, что я мертвец, что мне хана. Я знаю, что это был кульминационный момент, и вам не надо требовать от меня последовательности в изложении, когда я плохо себя чувствую. Но он только смотрел на меня в течение минуты, а потом повернулся и пошагал через поляну к храму. Прямо сейчас он поднимается очень медленно по ступеням – серая фигура, ничем не отличающаяся от той серой фигуры, которую он убил. Взошли все луны. От всех троих он отбрасывает назад на ступени дрожащую тень. Я больше не пойду туда, парни, ему не нужно меня ждать, да он и не будет ждать. Прекрасно. Замечательно. Я останусь здесь в траве под виноградными лозами и огненными цветами до утра. А он пускай идёт, пускай идёт… Но, чёрт возьми, он не может оставить меня на этой поляне, заваленной кишками и с вонючей травой, чёрной от крови. Вы только посмотрите на это. Разве не ад? Вот гляньте (стон) на этот маленький шарик внутренностей, лежащий на траве, на который падает лунный свет. Три таких пульсирующих шарика покоятся на траве. Я думаю, это яйцеклетки, Бен, и все они размером с ноготь моего большого пальца. Намного больше, чем яйцеклетки у женщины-человека. Такие вот яйцеклетки. Яичники. Я так думаю. Они блестят и светятся, словно живые… Холостяк бросил их туда, в то время, когда потрошил несчастную жертву. Но он старался их не помять и разложил по траве в виде равностороннего треугольника. Их расположение очень сильно напоминает расположение сфер в кольце люстры, подвешенной в пагоде…

Но я туда не вернусь, парниша, – Я НЕ ВЕРНУСЬ ТУДА! ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЭТО? Я НЕ СОБИРАЮСЬ…

7 ЧЕЙНИ (озадаченно): Где оно? Эйзен, ты говорил, что мы сможем увидеть его из этой полусферы. Ты говорил, оно будет видно. Но я стою здесь, перед огромным храмом Асади, ни одна ветка не загораживает мне вид, но, чёрт возьми, Эйзен, я не вижу его. Я не вижу его! Только эти слепящие луны, танцующие вверх-вниз и небо, полное сверкающих лучей. Но где солнце? Где наше солнце? Эйзен, ты сказал, что мы сможем увидеть его невооружённым глазом. Я убеждён, что ты такое говорил, но я не вижу его! Оно затерялось где-то в паутине звёзд – затерялось!

(Внезапно решительным тоном) Я собираюсь вернуться в храм. Да, ей-богу, я так и сделаю. Холостяка совсем не волнует, останусь ли я здесь и сгнию вместе с бедной потрошённой женщиной, от которой он отказался.

Он отказался и от меня также. Двадцать минут я стоял здесь в одиночестве и смотрел на траву, на тёмную сладкую траву. Он хочет, чтобы я умер от этого приторного запаха. Вот чего он добивается, ведь я убил его хяри. Но человек, убивший хяри, не примет пассивно смерть. Он забыл о таком. Если мне предстоит умереть, Бен, это случится героически, а не так, как он хочет. Я слишком многое совершил, чтобы спокойно сидеть под деревом и дожидаться смерти или голода, я хотел бы выжить. Я не буду есть его подношение – эту несчастную потрошённую женщину – и не буду просто стоять здесь!

В пагоде есть прекрасная золотая верёвка, прекрасная золотая верёвка. Она должна сработать. Если парниша всё ещё потрясён своей потерей, своим ужасным горем и не захочет отвести меня на поляну – поляну Асади, – этот отвес может помочь. Я умею работать руками, и я могу сделать из отвеса петлю так же хорошо, как и этот толстокожий чувак. И потом доведу дело до конца. Не верите мне, парни, – придите и проверьте, как я справлюсь.

(Шуршание ног по грязи, тяжёлое дыхание Чейни, когда он взбирается по ступеням храма, стон открываемой тяжёлой двери).

(С этого момента каждое слово Чейни сопровождается кратким эхо, предательским отголоском, вызванным большим пустым пространством здания)******

****** Это одно из многих явно не симулируемых обстоятельств, которое убеждает меня в подлинности записей. Однако я не в состоянии определить, что из рассказываемого Чейни было наяву, а что является плодом галлюцинации.

Холодно. Ты не можешь даже представить, Бен, как тут холодно. Холодно и темно. От купола и люстры больше не идёт свет – канделябр погас! Мои глаза никак не привыкнут к темноте… (Звук удара) Это шкаф. Я расцарапал локоть. Полки опущены, и я поцарапал локоть об одну из полок. Я хочу постоять здесь минуту. Шкафы испускают свой собственный слабый свет – тёплый свет, – и я буду лучше видеть, если я постою здесь и приспособлюсь к освещению. Это тот самый шкаф, который я описывал вам вчера вечером, ну, или точно такой же. Статуэтка, нож, инструменты, оружие – всё то же самое. (Скребущий звук, слово царапают стекло) Хотя, подождите минутку. Есть отличие. Нижние полки-лепестки этого шкафа поломаны. Я стою среди обломков. И я не вандал, Бен, – обломки были здесь ещё до того, как я подошёл. Лёгкий удар, который я нанёс шкафу, к таким последствиям не мог привести – кто-то должен был энергично поработать над этими полками, чтобы так их поломать. Может Холостяк? Кроме меня и Холостяка здесь больше никого нет. Он что, хочет, чтобы меня преследовал топор? Ему понадобился один из ножей, чтобы справиться с розовокожим изгоем Асади, который убил его бедного резинового петуха? Бедный, бедный, резиновый петух – СЮДА, ДРУЖИЩЕ? ИЛИ БОИШЬСЯ МЕНЯ? (Грохочущее эхо; голос Чейни становится хриплым и доверительным) Я знаю, Бен, почему фонари лампы погасли, почему здесь так темно и почему сломан этот шкаф. Этот парниша хочет меня убить и подкрадывается ко мне в темноте. Это нормально. Это более героично, чем верёвка, отличная смерть – я с ним даже поборюсь немного. Беовульф и Грендель. Это не должно занять много времени. Женщина, которую тот убил, почти не почувствовала это, я уверен. СЮДА, ДРУЖИЩЕ! ТЫ ЗНАЕШЬ, ГДЕ Я! ДАВАЙ, ДАВАЙ! Я НЕ ДВИНУСЬ С МЕСТА!

(Сбивчивое эхо, диссонанс и отголоски. Тишина и только тяжёлое прерывистое дыхание Чейни. Оно продолжается четыре или пять напряжённых минут. Потом раздаётся треск и почти сразу слышен очень громкий звук разбивающегося стекла – словно упала на пол коробка, полная фарфора. Вскрик Чейни от неожиданности).

(Шёпот) Боже мой, пагоду заливает свет, идущий от трёх сфер, расположенных на широком железном кольце, что вчера висел под куполом. Но теперь всё иначе – это кольцо парит на высоте всего пяти футов от пола. Холостяк находится внутри кольца и бьёт по одному из шаров чем-то вроде кирки с длинной ручкой. Он уже отколол от его покрытия большой пятнистый кусок, который упал на пол и разбился. Вы слышали, как это произошло. (Во весь голос) И от всех трёх сфер исходит энергия – гневная энергия. Они наполняют храм электричеством и смертельным холодом – и своим гневом. Я уверен, что они генерируют какое-то поле, которое заставляет кольцо плавать в воздухе на уровне плеч Холостяка и удерживать того внутри себя, словно узника. Отвес мотается туда-сюда по мере того, как Холостяк ударяет по сфере – он почти запутался в этом отвесе. Холостяк, безусловно, заперт внутри кольца и продолжает бить киркой по переднему шару.

(Звуки ударов подтверждают рассказ Чейни – очевидно, ещё один кусок от сферы падает на пол и разбивается)

Какого дьявола он не убегает оттуда? Он что, застрял на том поле? Я вижу – он там чертовски чем-то занят и совсем не думает обо мне, тем более о том, чтобы убить меня. Всё так и есть. И это отлично. Я поддерживаю его в его деятельности, поддерживаю морально – КУЙ ЖЕЛЕЗО ПОКА ГОРЯЧО, ДИКОВИННЫЙ ДРУГ!

Все шкафы раскрыты, все полки очищены. Теперь я их вижу. Пагода вновь ожила. Потребовалась лишь темнота и немного насилия.

Передний сфера раскололась – он с неё сбил венец. Послушай это, Бен, послушай. Внутри уцелевшей нижней половины что-то движется. Кольцо наклонено в сторону, и здесь то, что движется, отцвечивает тусклым. Неожиданно тусклым. Если он продолжит бить по этим сферам, всё помещение погрузится во тьму – полки вернутся в исходное положение и останутся так навсегда. Ты слышишь скребущий звук в разбитой сфере? Ты слышишь его, Бен? Ты догадался, что это такое? Я могу и видеть и слышать. В этой темноте в данной раковине что-то мерцает – мерцает, словно клочья чёрного пламени…. Господи Иисусе, Бен, это скребётся хяри – весь чёрный и совершенно слепой хяри! Он цепляется за сохранившуюся раковину сферы, сохраняя вертикальное положение, даже когда её кольцо опускается к самому полу.

(Дрожание, которое отчётливо слышно на фоне голоса Чейни и постукивания палки Холостяка).

Он в воздухе – неуклюжий зверь, немного больше того, которого я убил. И здесь стоит запах, напоминающий тот, который был, когда я потрошил того, другого хяри. Проклятье! Асади идиоты! Холостяк бьёт по другому шару – хочет выпустить ещё одного. Он хочет выпустить всех троих, чтобы они, хлопая крыльями, погрузили нас во тьму. Может быть, и купол упадёт на нас.

С собой он может так поступать, – но со мной – нет, сэр! Я собираюсь уйти отсюда, Бен. Я скачусь вниз по ступенькам, пока ещё светло. Что за сумасшедший дом – священный сумасшедший дом. Старый Оливер Бов Орм должен поцеловать ближайшего червяка, потому что ему удалось избежать всего этого – воображаемого червяка, конечно. БоскВелд кишит такими воображаемыми червяками. Ну, а я собираюсь домой. Я иду домой, к вам. К вам, мои родные….

(Шаги, тяжёлый деревянный стон, а затем беззвучная тишина ночи, когда Чейни выходит в Дикий Лес)

8 ЧЕЙНИ (воодушевлённо): Боже, посмотри, как они взрываются! Я полностью освободил свой рюкзак. Я запускаю их в сторону старого дружище – солнца, где бы оно ни было. Словно салют на День Независимости! Вторая (слышны четыре или пять свистящих звуков). Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой. К тебе, Бен. К Эйзену, Моррелли и Джонатану. Вы не сможете сказать, что я не использовал ракету. То есть ракеты. (Смех). Боже, посмотри, как они пачкают небо! Посмотри на этот дымок! Смотри, как они выжигают вонь самообмана Асади! Нет, ей-богу, мы не уничтожаем каждую расу, до которой можем добраться. Ну, разве что только пигмеев. Но Асади, благослови их бог, делают это с собой сами – они претворяют это с собой уже на протяжении многих веков. И, Боже, посмотри на это фосфоресцирующее небо! Я только хочу знать, в каком месте находится солнце – мне хочется увидеть его. Я хочу увидеть его как осколок льда, сверкающий посреди пылающей паутины.

Рассказывает Томас Бенедикт: последние дела

Мы увидели ракетные сигналы и подобрали Чейни. Мозес Эйзен находился вместе со мной в вертолёте. Мы вылетели очень рано на 140-й день, чтобы доставить очередную посылку с продуктами Чейни, а затем облететь поляну Асади, чтобы увидеть ксенолога воочию. Капитан Эйзес наметил такой план, когда стало очевидно, что Чейни не собирается вступать с нами в связь по своей воле. Капитан хотел сам оценить состояние Чейни, возможно даже приземлившись и поговорив с ним лично. Он хотел вернуть его в базовый лагерь. Если бы не эти нетривиальные решения капитана, ракетные сигналы Чейни никто бы не увидел – они бы просто украсили пустое небо.

Но и мы увидели только две или три ракеты из тех, что он запустил, и нам пришлось изменить маршрут, чтобы его подобрать. Когда мы добрались до него, Чейни не выглядел тем воодушевлённым искателем приключений, каким он предстаёт в последнем монологе, – он производил впечатление уставшего и больного человека, и, казалось, не узнаёт нас. Он поднялся на борт вертолёта, лишь держась за наши плечи. Сняв с него рюкзак, мы завладели диктофоном, с которым он не расставался последние два дня, и «книгами глаз», которые он якобы обнаружил в храме Асади. И той же ночью я один прилетел на поляну Асади и забрал оставшиеся на ней его личные вещи.

Вернувшись в базовый лагерь, мы сразу же передали Чейни в руки врачей Вильямса и Тцуки, выделив для него отдельную комнату в лазарете. За это время, как я уже упоминал, он написал «Смерть и посвящение». Он утверждал, что мы подобрали его в четырёхстах или пятистах ярдах от пагоды, которую он описал. Он упорно утверждал это, хотя мы совершили несколько облётов того района, но никаких полян, способных вместить такое строение, там не обнаружили. Но ни в одном разговоре он не сказал, что был внутри пагоды. Только в записанной им ленте можно встретить это странное сообщение. Вы только что ознакомились с отредактированной версией записи и можете сами решить, насколько можно доверять различным сообщениям на ней. Одно можно сказать определённо – «книги глаз», что Чейни вынес из Дикого Леса Синестезии, реальны. И они должны были откуда-то взяться.

Эти книги – полная загадка. Они выглядят точно так, как их описал в своих записях Чейни, но ни одна из них не работает. Кассеты сделаны из цельного пластика, не имеющего швов, и проникнуть внутрь одной из них нам удалось, только разбив оболочку и стеклянное ушко и воспользовавшись старомодными инструментами часовщика. Если «книги» действительно были запрограммированы, как сообщал Чейни в своих записях, мы не обнаружили внутри ничего такого, на чём могли быть записаны эти программы, а также никакого источника энергии, которое бы обеспечивало быстрое отображение спектров. Моррелл предположил, что программы записаны непосредственно на молекулярной основе пластиковых оболочек, но средств подтвердить это у нас нет. «Книги глаз» продолжают оставаться тайной.

Что касается Чейни, то он, кажется, выздоровел. Он не стал обсуждать со мной запись, которую я ему один раз – только один раз – показал, а сказал, что собирается написать большущее исследование по собранным им материалам. «Про Асади надо всё изложить», – сказал мне тогда Чейни: «Изложить детальным образом. Крайне важно, чтобы культуры, которые мы обнаружим здесь, были изучены, и все данные о них были записаны на бумаге, магнитных лентах, голографических кубах. Перо сильнее меча, а бумага долговечнее плоти». Но Чейни не выполнил эту работу. Три месяца он прожил с нами, правил свои записи, работал в библиотеке базового лагеря, присоединяясь к нам в общей столовой лишь на одну трапезу из шести-семи. Он держался от нас особняком, точно также как в Диком Лесу от Асади. И он много думал – его охватили мрачные, меланхолические и даже фаталистические мысли.

Он сделал кое-что ещё, на что мы особо не обратили внимание. Он отрастил бороду и отказался сбривать её. Позднее мы поняли почему.

Однажды утром мы нигде не смогли найти Игана Чейни в базовом лагере. К вечеру он не появился. Эйзен отправил меня к домику Чейни и приказал провести в ней ночь. Он велел мне осмотреть вещи Чейни и попытаться определить, куда он делся, найдя записку, которую он мог нам написать, или по каким-нибудь случайным знакам. «Я не думаю, что он вернётся назад», – сказал капитан, и оказался прав. Но насчёт записки он ошибся – в заваленной книгами каморке я нашёл только потрёпанные тетради. Я все их прочитал той ночью, но прощальной записки не нашёл.

Только на следующий день, проверив свой почтовый ящик, я нашёл то, что велел мне поискать Эйзен. Я проверял его просто галочки ради – я знал, что свежая почта ещё не поступала. Возможно, я думал, что кто-то из лагеря мне что-то напишет, а обнаружил записку от Чейни. Единственное утешение, которое я получил, прочитав эту записку, стало осознание, что мой друг не решил покончить с собой, а успешно боролся с едва заметным, но неуклонно надвигавшимся безумием.

(Эйзен, прочитав это последнее предложение ещё в черновом варианте, выразил своё несогласие: «Сейчас ты глубоко ошибаешься, Бен. Чейни не только поддался своему безумию, но и покончил с собой – медленное самоубийство всё равно самоубийство»). Я думаю, эта записка выражает определённый тип оптимизма, и если вы, читая её впервые, не улавливаете светлой нити, то останавливайтесь и начинайте читать сначала. Потому что, если Чейни и покончил с собой – он умер за то, во что верил.

Я собираюсь вернуться на поляну Асади, Бен. Но не преследуй меня – тебе не удастся меня вернуть. Я достиг идеального согласия с самим собой. Вероятно, я умру. Уверен, без снабжения от вас я смогу обойтись. Я принадлежу Асади ни как изгой и ни как вождь, а как простой член общины. Я принадлежу к ним, даже если эта толпа глупа и упорствует в своём саморазвитом иммунитете к поучениям. Я – один из них.

Подобно Холостяку я напоминаю большого медлительного мотылька. Тигрового мотылька. И пламя, на которое я лечу и в котором умираю, является тем пламенем, которое поглощает медленно всех Асади.

Хорошего здравия тебе,

Иган.

Замечание Мозеса Эйзена:

Из-за исчезновения Игана Чейни в Диких Лесах Синестезии и объемлющего изложения записок Чейни, сделанного Томасом Бенедиктом, Академия Культурной Ксенологии наградила Бенедикта, а не Чейни, памятной медалью Оливера Бов Орм Фрэйзера. Мы хороним мёртвых, хотя и не забываем их. Но награждаем мы живых.