Муж попросил меня выйти, чтобы я не видела, как убьют нашего сына.

Он стоял по другую сторону двери. Я слышала его достаточно хорошо, но все равно переспросила:

— Что ты сказал?

— Аделина, коронные люди уже здесь. Открой. Тебе незачем при этом присутствовать.

Во дворе скрипели колеса. Кто-то велел отвести лошадей подальше от окон, затем раздались шаги по каменным ступеням. Я сидела на полу возле скамьи и держала миску с водой. Ян до нее не дотянулся, когда я предлагала ему пить в последний раз. Нужно было придвинуть ближе, но сейчас я боялась пошевелиться.

Сын лежал вдоль стены, подогнув переднюю лапу. В складке на шее осталась пыль от разбитой вчера перегородки. Я пыталась стереть ее мокрой тряпкой, пока он позволял к себе прикасаться. Потом началась дрожь, и пришлось отойти.

От его затылка до конца хвоста было шага четыре. Вчера утром я еще поправляла на нем рубашку и выслушивала, что ворот слишком тесный. Теперь та рубашка лежала рядом с моими коленями. Я принесла ее, когда стало ясно, что к обеду Ян не вернется в свою комнату.

— Он узнает меня, — сказала я. — Гердан, послушай. Всю ночь он поворачивался, когда я его звала. Сейчас ему больно, он почти не двигается, но он меня узнает.

— Ты не спала и не можешь судить о его состоянии. Лодер все объяснил.

По дымчато-серому боку Яна прошла судорога. Край крыла заскреб по плитам, скоба на передней лапе звякнула о камень. Я поставила миску и потянулась к сыну, однако он резко дернул головой. Мои пальцы остановились в воздухе.

— Я здесь. Сейчас не буду тебя трогать.

Пять дней назад я застала Гердана у спальни Селесты. Он тогда даже не попытался солгать. Велел дождаться первого обращения Яна и до тех пор не устраивать скандалов. Я подчинилась: сын так долго готовился, так хотел, чтобы отец им гордился.

Теперь Гердан привел человека, который должен был его убить.

— Госпожа Ларн, — произнес незнакомый голос. — Меня зовут Мартен Роос. Я должен осмотреть вашего сына. Дверь заперта изнутри?

Я взглянула на засов. Можно было сесть поперек порога, заставить их вытаскивать меня силой. На сколько минут это задержало бы палача?

— Вы палач?

— Да. Но до осмотра я не приступлю к исполнению приказа. Отойдите от двери, если не можете открыть ее сами: я не хочу, чтобы вас ударило створкой.

Я поднялась, опираясь ладонью на стену. От долгого сидения нога онемела, пришлось подождать, пока я снова смогла на нее наступить.

— Сначала вы меня выслушаете.

— Я слушаю. Откройте, пожалуйста.

Я отодвинула засов.

Незнакомец стоял впереди Гердана. Высокий, в темном дорожном сюртуке, с открытым лицом и короткими волосами, примятыми на висках. У пояса висел меч. Я посмотрела на рукоять и уже не смогла отвести от нее глаз.

— Вы мать Яна Ларна? — спросил он.

Я кивнула. Он назвал сына по имени, и от этого мне стало трудно ответить.

Гердан шагнул к порогу.

— Не подходите к нему. Последний приступ начался без предупреждения. Моя жена отказывается уходить, но вы понимаете, что подвергать людей такой опасности нельзя.

Роос посмотрел поверх моего плеча, затем на широкие створки, выходившие прямо в учебный двор.

— Кто еще находится внутри?

— Никого, — ответила я. — Только мы.

— Томас, освободите проход во двор. Людей от окон уберите.

Молодой мужчина за его спиной кивнул. Второй коронный служащий остался у наружной двери. Я посторонилась ровно настолько, чтобы Роос прошел, и сразу вернулась к скамье. Между нами и Яном оставалось несколько шагов.

Палач достал сложенный лист.

— Здесь записано, что он перестал узнавать близких и неоднократно нападал на людей. Вы говорите, что он вас понимает. Что он делает в ответ на ваши слова?

— Я просила его не двигаться, пока убирала доски из-под крыла. Он лежал. Потом попросила повернуть голову, чтобы дать ему воды. Он повернул.

— Остаточная привычка, — сказал Лодер.

Врач появился рядом с Герданом, в том же сером жилете, что и вчера. Я всю ночь ждала, когда он вернется осмотреть Яна.

— Он выполняет знакомые действия, — продолжил Лодер. — Иногда такое сохраняется и при полной утрате разума. Я предупреждал госпожу Ларн, что не следует принимать это за улучшение.

Роос опустил лист.

— Тогда попросим сделать что-нибудь новое. Он различает названия предметов?

— Он понимает все, что я говорю. Позвольте мне поговорить с ним.

Я присела на край скамьи. Пришлось позвать сына дважды, прежде чем он посмотрел на меня.

Томас отворил створки во двор. В помещение проник солнечный свет; на полу стали видны мелкие щепки и след от пролитой воды. Роос снял перчатку и протянул ее помощнику.

— Положите на подоконник. Госпожа Ларн, попросите сына посмотреть сначала на перчатку, потом на меня. Без жестов.

Я убрала руки на колени.

— Ян, ты слышал? Посмотри, куда положили перчатку. Она у окна, рядом с тобой.

Он не шевельнулся. Лодер вздохнул, и мне захотелось закричать на него, потребовать тишины, потому что я не могла одновременно слушать этот вздох и ждать сына.

Ян медленно повернул голову к окну.

— Хорошо. Теперь посмотри на господина Рооса. Это тот, кто стоит возле меня.

Сын перевел взгляд на палача. Я прижала ладони к коленям, сдерживая желание попросить повторить, доказать всем сразу, что они ошиблись.

— Еще одну просьбу, — сказал Роос. — Пусть закроет глаза и откроет, когда вы досчитаете до трех.

Я попросила. Пока считала, смотрела на темные веки сына. На слове «три» они поднялись.

Никто не заговорил. Роос сложил приказ и убрал его в сумку.

Ян попытался подтянуть лапу. Металл царапнул плиту, тело выгнулось, и из его горла вырвался сдавленный звук. Я вскочила. Роос выставил руку, преграждая мне путь.

— Подождите. Дайте ему место.

Я осталась стоять. Мне пришлось вцепиться в спинку скамьи, чтобы не броситься к сыну.

Под краем железной скобы смялась повязка. На мгновение между пластинами чешуи показалась светлая кожа, затем лапа снова вытянулась, упершись когтями в пол.

— Когда надели скобы? — спросил Роос.

— После первого приступа, — ответил Лодер. — Требовалось ограничить его движения.

— Эти скобы удерживают взрослого дракона в человеческом облике. У мальчика обращение не закончено. Вы видели, что происходит с лапой?

Он подошел сбоку, оставляя Яну свободный выход во двор, и опустился на одно колено на расстоянии вытянутой руки.

— Я посмотрю повязку, — сказал он мне. — Если сын начнет двигаться, я отступлю. Вам подходить не нужно.

— Ян, он хочет посмотреть, где у тебя болит. Я останусь здесь.

Мне не хватило дыхания добавить что-нибудь еще. Роос выждал, пока сын перестанет дрожать, и приподнял свободный край ткани. Я увидела две темные линии, уходившие под перевязку. Вчера Лодер назвал их следами тяжелого обращения.

Палач долго смотрел на них, потом осторожно опустил ткань.

— Томас, принесите ключи к скобам из нашей укладки. Их нужно снять.

Лодер шагнул вперед.

— Я отвечаю за лечение этого ребенка.

— Тогда отойдите от его головы. Сейчас вы мешаете.

Гердан положил руку на плечо врача и удержал возле себя.

— Роос, вам передан коронный приказ. Все необходимые заключения в нем есть. Вы намерены подвергнуть нас новому нападению из-за того, что мать научила его закрывать глаза?

— Я намерен вызвать другого врача. Состояние мальчика не соответствует заключению, на основании которого выдан приказ. Исполнение приостановлено на трое суток.

Я услышала его, но не сразу поняла.

— Его не заберут?

— Для исполнения — нет. Сначала независимый осмотр. Дальнейшее решение примет суд.

— А если вы уедете и Гердан велит вашим людям продолжать?

Муж резко произнес мое имя. Я смотрела на Рооса.

— Мои люди подчиняются мне, — ответил он. — Я останусь до прибытия врача. Томас отправит в Вестен уведомление, вам выдадут копию акта об отсрочке.

— Мне нужна она сейчас. С вашей подписью.

Он кивнул помощнику, вернувшемуся с ключами.

— Сначала снимаем скобы. Затем пишите в двух экземплярах и вызывайте врача из коронного лечебного двора.

Я пододвинула миску к скамье, чтобы никто не опрокинул воду. Потом взяла с пола рубашку Яна. Все это время я старалась не думать о том, что больше никогда его в нее не одену.

Теперь я расправила ворот и положила рубашку на сухое место, подальше от чужих сапог.

Я едва не попросила Рооса оставить все как есть, когда он взялся за первую скобу. Лодер вчера несколько раз предупреждал: стоит убрать железо, Ян бросится на того, кто окажется ближе. Я не верила, что сын способен намеренно причинить мне боль. Но за ночь так привыкла бояться каждого его движения, что при виде ключа зажала рот ладонью.

Роос это заметил.

— Не нужно подходить. Останьтесь возле скамьи, чтобы он вас видел. Томас, придержите нижнюю часть. Когда откроется замок, она упадет.

Помощник опустился на колено с другой стороны лапы. Они работали молча, и я слышала, как ключ скребет внутри железного корпуса. Потом что-то щелкнуло. Ян вскинул голову, Роос убрал руку и дождался, пока сын снова положит подбородок на пол.

Из-под разомкнувшейся скобы высвободилась смятая повязка. Томас подхватил тяжелую половину железного кольца прежде, чем она ударилась о плиты. Еще через несколько мгновений обе части лежали в стороне.

Ян вытянул лапу.

Так осторожно, что я сначала не поверила, что ему это удалось. Когти больше не скребли по камню. Он некоторое время держал лапу перед собой, затем положил ее свободнее, а я смотрела и ждала обещанного нападения.

Сын только глубоко вдохнул.

— Теперь вторую, — сказал Роос.

Я опустила руку, провела языком по прикушенной губе. Пока мужчины возились со вторым замком, я объясняла Яну, что они делают. Мне казалось, если он будет понимать, чего ждать, ему станет хоть немного легче.

Когда убрали последнее железо, Ян попытался подтянуть к груди обе лапы. По коже возле плеча прошла рябь, край крыла судорожно расправился и снова опустился. Я увидела, как напряглась его шея, и шагнула вперед.

— Он опять пытается вернуться, — сказала я. — Каждый раз начинается вот так. А потом ему становится хуже.

Роос поднялся, отступая к скамье.

— Дайте приступу закончиться. Скобы сняты, но мы еще не знаем, что мешает обращению.

Ян лежал, часто и неглубоко дыша. Человеческая кожа, на мгновение проступившая возле плеча, снова скрылась под чешуей. Я заставила себя дождаться, когда он перестанет дрожать, и позвала по имени.

Он открыл глаза.

— Ты хотел воды. Я сейчас принесу, только миску возьму побольше.

Обычная кухонная миска была слишком мала: сын не мог удобно опустить в нее пасть. До этой минуты я упрямо подносила ему воду так, как делала это, когда он болел человеком. Теперь пришлось попросить широкий таз.

Один из стоявших за дверью слуг ушел за тазом. Роос повернулся к Лодеру:

— Господин Кант, оставьте все записи о первом обращении. Подлинники заключений тоже потребуются.

Лодер разгладил ладонью жилет.

— Они переданы управляющему вместе с остальными бумагами. Вы их получите.

Я взяла у слуги таз, налила воду и опустилась возле скамьи.

— Ян, посмотри сюда. Я пододвину, а ты не торопись.

Он поднял голову. Я толкнула таз ближе и убрала руки. Сначала сын только намочил нижнюю челюсть, потом сумел набрать воды. Несколько капель скатились по светлой чешуе на груди.

Я заплакала именно тогда, когда он начал пить. До этого даже глаза оставались сухими. Пришлось отвернуться и вытереть лицо рукавом, чтобы не пугать его еще больше.

Томас подвинул мне скамью. Я села, продолжая смотреть на сына.

Роос диктовал помощнику короткими фразами. Я разобрала слова «осмысленная реакция», «незавершенное обращение», «неподходящие удерживающие средства». Хотела спросить, почему он ничего не говорит о двух темных линиях, но он как раз велел занести в акт и их.

— Причина следов не установлена, — добавил он. — Так и запишите.

Гердан слушал, скрестив руки на груди. Когда Роос протянул мне готовый лист, муж тоже потянулся за ним.

— Это экземпляр для госпожи Ларн, — сказал палач. — Вы сможете прочитать, когда она ознакомится с ним.

Я приняла бумагу обеими руками. Внизу стояли подпись Рооса и оттиск коронной служебной печати. Томас расписался рядом как свидетель осмотра.

— Здесь трое суток, — сказала я, прочитав последний абзац. — К этому же часу через три дня вы снова приедете?

— До истечения срока независимое заключение должно попасть в суд. Если обследование потребует больше времени, врач попросит о продлении, и суд рассмотрит просьбу.

— Должно попасть или попадет?

Роос посмотрел мне в лицо.

— Я отправляю уведомление сейчас. Вместе с вызовом врача. Мой помощник вернется с ним из Вестена. На дорогу туда и обратно уйдет около четырех часов.

Я перечитала бумагу. В ней не было обещания вылечить Яна. Но подпись принадлежала человеку, который только что добился, чтобы сыну сняли скобы. Я сложила лист так, чтобы не смять печать.

Я убрала бумагу во внутренний карман платья, к ключам от бельевой.

Томас ушел. Я слышала, как его окликнули во дворе, затем затопали копыта. Роос остался у двери и попросил второго служащего проверить, нельзя ли закрыть часть прохода от ветра, сохранив достаточно места для Яна.

Гердан проводил посыльного взглядом.

— Аделина, выйди со мной. Нам нужно поговорить.

Я поправила край своей юбки, на которую попала вода.

— Говори здесь.

— Я не намерен обсуждать наши семейные дела при коронном исполнителе.

— Тогда подожди, пока он закончит работу. Я останусь с Яном.

Муж приблизился. Я почувствовала знакомый запах его мыла, увидела на манжете темную пуговицу, которую сама пришивала в начале лета. Мне стало дурно от этой близости. Еще неделю назад я могла коснуться его рукава, чтобы попросить наклониться и сказать что-нибудь на ухо.

— Ты слишком устала, — произнес он тише. — Сейчас тебе кажется, что все можно исправить, если достаточно сильно этого захотеть. Мне тоже тяжело смотреть на сына. Но иногда приходится принять то, чего мы не можем изменить.

Я подняла голову.

— Он только что выпил воду. Сам. До этого у него не получалось.

— Это ничего не доказывает.

— Это значит, что он хотел пить и наконец смог. Мне сейчас достаточно.

Гердан задержал на мне взгляд, потом обернулся к Лодеру.

— Позаботьтесь, чтобы к приезду вашего коллеги все было готово. Я буду у себя.

Он ушел, не подойдя к Яну. Сын следил за ним до тех пор, пока дверь не закрылась. Потом повернул голову ко мне, и я присела рядом с тазом, хотя ноги все еще плохо слушались.

— Я никуда не ухожу. Врач приедет вечером, а до тех пор мы побудем здесь.

Мне хотелось добавить, что отец вернется. Я уже открыла рот, но удержалась. Гердан этого не обещал.

Пока мы ждали врача, Ян то закрывал глаза, то просыпался от непроизвольной дрожи. Я меняла воду, оттаскивала от его хвоста щепки, спрашивала, не нужно ли подложить сложенное покрывало под голову.

Под конец он раздраженно отвернулся.

Я осталась сидеть с покрывалом в руках. Он и прежде не любил, когда я поправляла подушку, которую он только что устроил по-своему. Я положила ткань рядом и больше не задавала вопросов, пока сын сам не повернулся ко мне.

Роос проверил переданные Лодером бумаги, велел вынести оставшиеся обломки перегородки и спросил, когда я ела. Я ответила, что утром. Он попросил принести мне хлеб и теплую воду.

Я съела кусок, потому что начала дрожать от голода. Второй завернула в платок. Мне все казалось, что Ян сейчас поднимет голову уже мальчиком и тоже попросит есть.

Когда во дворе снова послышалась повозка, за окнами темнело.

Лекарь из Вестена оказался пожилым сухощавым мужчиной с кожаной сумкой, которую он сразу поставил на свободную скамью. Томас шел за ним, держа фонарь. На одежде обоих была дорожная пыль.

— Кто оставался при ребенке после обращения? — спросил лекарь.

Я поднялась.

— Я. С самого начала.

Он выслушал меня прежде, чем стал читать заключение Лодера. Я торопилась, сбивалась, возвращалась к тому, о чем уже сказала. На вопрос, в какое время Ян перестал пытаться встать, смогла ответить только приблизительно: ближе к рассвету. Лекарь записал и не стал требовать точного часа.

Лекарь осмотрел лапы, осторожно убрал смявшуюся ткань, поднес фонарь к темным линиям. Прежде чем снимать повязку окончательно, позвал Томаса засвидетельствовать, откуда именно ее сняли. Ткань положили на чистый лист, завернули и запечатали. Мне объяснили, что это потребуется для повторного осмотра.

Лодер стоял у дверей. Я заметила, что он собирается заговорить, и попросила:

— Подождите. Пусть сначала посмотрят.

Лекарь некоторое время следил за дыханием Яна, дождался, пока тот перестанет дрожать, и выпрямился.

— Сегодня заставлять его обращаться больше нельзя. Я дам средство от боли, мы согреем помещение и позволим ему поспать. Утром, если состояние останется таким же, его можно будет перевезти в лечебный двор.

— Почему не сейчас? — спросила я.

— Нам нужна подходящая повозка. На жестком узком дне он не выдержит дороги. И перед перевозкой я хочу увидеть, как он отдохнет после снятия скоб.

— Он останется драконом до утра?

Лекарь посмотрел на меня, и я поняла ответ раньше, чем он заговорил.

— Возможно. Сейчас я не могу обещать другое.

Я кивнула и отошла к стене, чтобы никто не видел моего лица. Мне потребовалось немного времени, прежде чем я снова смогла повернуться к сыну.

Гердан пришел, когда лекарь уже устроился возле Яна. Муж задержался у скамьи, на которой лежали врачебные принадлежности, и сразу спросил, на каком основании собираются увозить его наследника.

— Ему требуется обследование, которое я не могу провести здесь, — ответил лекарь. — В лечебном дворе есть и нужные средства, и врач, постоянно работающий с первыми обращениями.

— Тогда я приглашу этого врача в Грон.

— Вместе с помещениями и всем оснащением вы его не пригласите.

Гердан повернулся к Роосу.

— Вы получили право на отсрочку. Это не дает вам права распоряжаться моей семьей.

— Подготовка к исполнению приостановлена из-за расхождений при осмотре. Проверка будет независимой. Подтверждение моих полномочий вы найдете в уведомлении.

Я выпрямилась у стены.

— Я повезу Яна в Вестен.

Муж посмотрел на меня так, словно впервые заметил, что я все еще здесь.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Ему нужен постоянный уход. Ты два дня не можешь привести в порядок даже себя.

Я опустила глаза на платье. Подол намок, на рукаве осталась пыль, ворот натер шею. У меня действительно не было сил сменить одежду, пока сын не спал.

— Поэтому я повезу его туда, где ему помогут. Мне не нужно лечить его самой.

— Ты ни разу не оставалась с ним одна во время подготовки. Когда потребовались настоящие знания, ты всегда звала Лодера.

Я посмотрела на врача. Он молчал, стоя возле двери. Вчера именно он велел мне отойти от сына и поверить людям, которые разбираются в обращениях. Сегодня я выполнила этот совет и собиралась довериться другому человеку.

— Утром мы уедем, если лекарь разрешит дорогу, — сказала я. — Я буду рядом с Яном.

Гердан потребовал отправить ему заключение после повторного осмотра и ушел. Для перевозки выбрали низкую широкую повозку, на которой привозили плиты для мощения. Лекарь осмотрел ее при свете фонаря, велел убрать все, за что могло зацепиться крыло, настелить ровное дно и приготовить соломенные тюфяки. Работы было до утра.

Яну дали средство от боли, а позднее — немного теплого бульона в широкой плошке. Он уснул. Я следила за его дыханием, пока не убедилась, что он больше не вздрагивает при каждом вдохе.

— Вам нужно собрать вещи, — сказал лекарь. — Я останусь здесь. Если он проснется, за вами пошлют.

Роос стоял у открытых створок. Он слышал наш разговор.

— У дверей будет коронный служащий. Без разрешения врача к мальчику никто не подойдет.

Лекарь положил ладонь на спинку скамьи рядом с собой, показывая, где будет сидеть. Только после этого я смогла уйти.

В переходе пахло воском и горячей едой. Возле лестницы слуга нес накрытый поднос. Он посторонился, увидев меня, и опустил глаза. Я вдруг поняла, что в замке подали ужин. Люди сели за стол, попросили хлеба, налили вино. На кухне мыли посуду. Пока я считала, сколько раз Ян сумел глотнуть воду, здесь закончился обычный день.

В моей комнате горели две свечи. На кровати лежала ночная рубашка, приготовленная служанкой. Я взяла со спинки кресла дорожный плащ и некоторое время держала его, не понимая, куда собиралась положить.

В прошлый раз мы ездили в Вестен втроем. Гердан сидел рядом с сыном и рассказывал, с какой городской башни удобнее взлетать при западном ветре. Ян перебивал, задавал один вопрос за другим. Муж смеялся и обещал, что однажды они вместе облетят стены.

Я положила плащ на постель и достала дорожную сумку.

Сменное белье, чулки, гребень, второе платье. Пока я складывала вещи, руки стали слушаться лучше. В кошельке нашлось несколько серебряных монет и медь. Я взяла все, не пытаясь сейчас подсчитать, на сколько дней этого хватит.

В комнате Яна оставались раскрытая книга и недостроенный воздушный змей. Сын натянул бумагу на деревянные планки и все никак не мог решить, каким сделать хвост. На столе лежали две ленты: моя старая зеленая и узкая желтая, которую он выпросил у прислуги.

Змей не помещался в сумку. Я взяла книгу, две рубашки с мягкими воротами и вязаные чулки. Дверь закрыла осторожно, будто сын уже лег спать и я боялась его разбудить.

Возвращаясь, я прошла мимо лестницы в гостевое крыло. Пять дней назад Гердан остановил меня именно здесь. Селеста осталась в спальне, а он вышел, застегивая манжету.

Я спросила, как давно это продолжается.

Он ответил, что разговор ничего не изменит. Потом, когда я потребовала все-таки посмотреть мне в глаза, раздраженно сказал, что Селеста ему нужна и он не намерен от нее отказываться.

Я не устроила скандала. Вернулась к себе и долго смотрела на дорожную сумку внизу шкафа. Потом позвала Яна, чтобы спросить, как прошли занятия, и так и не сказала ему, что хотела уехать.

Теперь сумка тянула плечо. Я переложила ее в другую руку и пошла быстрее.

Лекарь сидел там, где обещал. Ян спал. Роос разговаривал вполголоса с Томасом, а возле створок на табурете устроился второй служащий. Они подняли головы, когда я вошла, и снова занялись своими делами.

Никто не спросил, зачем мне столько вещей.

Я убрала в сумку рубашку Яна, оставленную на скамье, сняла плащ и укрыла им колени. Под утро ненадолго уснула сидя. Проснулась от того, что голова неудобно запрокинулась и заболела шея. Ян уже смотрел на меня.

— Я здесь, — сказала я сонно. — Только задремала.

Он опустил веки. Я погладила край его крыла там, где лекарь разрешил касаться, и впервые за двое суток смогла некоторое время просто сидеть рядом.

Утром воздух во дворе был холодным. Над травой возле стены лежала роса. Работники подвели готовую повозку к широким створкам и положили пологий помост. На ровном дне лежали тюфяки, по краям закрепили свернутые одеяла, чтобы Ян не ударялся о борта.

Лекарь еще раз осмотрел его и разрешил перевозку.

Он опирался на передние лапы, осторожно переносил вес и замирал. Один из работников держал под грудью широкую полосу плотной ткани; второй следил за крылом. Лекарь объяснил, где можно поддерживать и когда нужно ослабить натяжение. Роос стоял сбоку от помоста и следил, чтобы никто не торопил мальчика.

Я шла впереди на расстоянии нескольких шагов. Не звала за собой, пока лекарь не говорил, что можно двигаться дальше. Ян добрался до настила, сделал еще два коротких шага и лег. Хвост пришлось осторожно устроить вдоль борта.

Я поднялась в повозку со стороны головы. Для меня оставили место на низкой скамье, достаточно далеко от сложенного крыла. Лекарь сел рядом с возницей. Томас закрепил дорожную сумку и подал мне плащ.

Перед отъездом я все же посмотрела на окна жилого крыла.

Гердан стоял у нижней ступени крыльца. На нем был верховой кафтан. Он разговаривал с управляющим и, когда наши взгляды встретились, сделал движение рукой, словно хотел подозвать меня. Я осталась сидеть.

— После осмотра мне доложат, — сказал он, подходя ближе. — Ты пока останешься при лечебном дворе. Не нужно разносить по городу разговоры о том, чего ты не понимаешь.

Я придержала плащ на коленях.

— Я буду говорить с теми, кто лечит Яна.

Он посмотрел на сына. Ян чуть поднял голову, но Гердан уже обращался к Роосу, требуя назвать время, когда можно будет получить сведения. Палач предложил направить запрос в лечебный двор.

Повозка тронулась. Я положила ладонь на борт и смотрела на дорогу, пока мы не миновали ворота.

Первые минуты я ждала окрика. Казалось, нас вот-вот остановят, велят повернуть обратно, начнут проверять сумку. Потом замок скрылся за деревьями, и пришлось сосредоточиться на Яне: он пытался устроить голову удобнее.

Лекарь показал, как подложить под шею свернутое одеяло. Я сделала это, когда повозка остановилась на ровном месте. Сын закрыл глаза, и дальше мы ехали почти без разговоров.

За мостом показалась длинная полоса осин. Я ездила здесь много раз, но прежде никогда не замечала, как часто колеса попадают на камни.

Роос ехал верхом то впереди, то сбоку. Один раз остановил нас, пока возница объезжал глубокую колею. Больше ничего особенного не произошло. Через два часа мы въехали в Вестен.

Лечебный двор находился за невысокой стеной у городской окраины. Повозка без труда прошла в широкие ворота. Из открытого помещения напротив доносились голоса.

На дальней площадке стоял взрослый рыжий дракон. Он осторожно расправил одно крыло, следуя указаниям женщины у ограды, затем сложил его и повернулся к крытому переходу. Еще недавно я бы даже не задержала на нем взгляд. Теперь не могла отвести глаз от того, как легко он двигался.

— Госпожа Ларн?

К повозке подошла женщина в темном платье и плотном фартуке. В волосах, собранных на затылке, была заметна седина. Она посмотрела на Яна, прежде чем представиться:

— Эльза Ритт. Я буду заниматься вашим сыном. Пока оставайтесь на месте, мы подведем повозку к палате.

— Мне можно с ним?

— Да. Для вас приготовят кровать в соседней комнате. Сейчас важно перенести его без лишнего движения.

Палатой называлось просторное помещение с широкими дверями и низким мягким настилом. В стене было внутреннее окно в маленькую комнату, где стояли кровать, стул и умывальник. Оттуда можно было видеть Яна, не подходя к нему каждый раз.

Эльза показала мне это окно, когда мальчика устроили на настиле.

— Дверь между комнатами остается открытой. Если он захочет вас позвать, вы услышите.

— Он не может говорить.

— Я знаю. Но голосом можно пользоваться и без слов. Мы подберем способ, который ему удобен. Сегодня дайте ему привыкнуть.

Она говорила со мной, одновременно осматривая сложенное крыло Яна. По ее просьбе я рассказала, когда он последний раз пил и как перенес дорогу. Лекарь из Вестена передал свои записи и остался у настила, пока Эльза проверяла лапы.

Я ждала вопроса, почему мать позволила довести ребенка до такого состояния. Вместо этого Эльза спросила, где лежала голова Яна во время приступов и на каком боку ему было легче отдыхать.

На это я могла ответить.

Потом она попросила оставить ей время для осмотра. Я пересела к внутреннему окну. Сын видел меня, когда поворачивал голову, и это помогло нам обоим выдержать следующие полчаса.

К обеду ему сменили перевязки на поврежденных местах и дали немного разваренной каши с бульоном. Я узнала, где брать чистую воду и как позвать сиделку, поела сама. Ян дремал, вытянув шею на сложенном покрывале.

Роос вернулся ближе к вечеру с мужчиной, державшим под мышкой плоскую папку. Тот представился Освальдом Грисом, коронным дознавателем, и попросил меня выйти к столу в соседней комнате.

Я осталась возле открытой двери, откуда был виден сын.

Роос передал дознавателю приказ, акт осмотра и укладку со скобами. Из врачебной комнаты принесли запечатанные свертки с повязками. Освальд сверил подписи на листах и только после этого повернулся ко мне.

— Суд распорядился оставить Яна с вами под наблюдением лечебного двора на время проверки. Забрать его отсюда без нового распоряжения нельзя. Посещения отца требуют отдельного разрешения.

Он положил передо мной заверенный лист.

Я нашла в тексте собственное имя и провела пальцем под строкой.

— Значит, если муж приедет, я не обязана отдавать ему сына?

— Не обязаны. При необходимости зовите дежурного служащего. Копия распоряжения уже передана смотрителю двора.

— Я хочу, чтобы было записано: я согласна на обследование. На все, что нужно, чтобы понять, почему Ян не может вернуться. Гердан говорил, будто я мешаю врачам.

Освальд раскрыл папку.

— Согласие на лечение вы дадите госпоже Ритт. А мне расскажите, когда вы впервые услышали, что сына признали одичавшим. Кто сообщил вам об этом?

Я ответила. Он спросил, видела ли я обоих врачей, чьи заключения указаны в приказе. Я знала Лодера. Второго имени не помнила и не смогла сказать, когда этот человек приходил.

— Возможно, пока меня не было в помещении, — добавила я. — Меня несколько раз просили выйти.

— Тогда пока так и запишем. Когда вспомните, сообщите мне.

Он оставил адрес своей службы и забрал материалы. Роос вышел вместе с ним.

Я сложила новое распоряжение рядом с первым. В кармане уже было тесно, поэтому переложила оба листа в книгу Яна и убрала ее в сумку. Перед тем как закрыть застежку, еще раз проверила подписи.

К ночи в лечебном дворе стало тихо. Изредка в коридоре проходили люди, у ворот переговаривались стражники. Дежурная сиделка принесла мне чистую сорочку и показала, где можно умыться. Я согласилась только после того, как она села при Яне.

Снимать платье оказалось больно. Ткань натерла кожу под руками, пояс оставил глубокую полосу. Я долго стояла над тазом, отмывая пальцы и запястья, потом развязала волосы и обнаружила, что шпилька зацепилась за тугой узел. Пришлось осторожно вытягивать ее, стараясь не дергать пряди.

В дверь постучали, когда я уже надела чистое платье из сумки.

— Госпожа Ларн, вам принесли ужин, — позвала сиделка.

В соседней комнате стоял Роос с подносом. Я собрала со стола разложенные вещи сына, и он поставил ужин на освободившееся место.

— На кухне сказали, вы не пришли за едой. Я шел к дежурному и занес по дороге.

— Я забыла.

— Поешьте, пока теплое. Госпожа Ритт просила сообщить, что ночью будет ее помощник. Если понадобится, он вызовет ее.

Я заглянула через дверь к сыну. Сиделка поправляла одеяло на свободном краю настила. Ян лежал спокойно.

Роос подвинул стул.

— Здесь можно сесть так, чтобы его видеть.

Я села. На подносе были суп, хлеб и кружка теплого настоя. Ложка неловко повернулась в пальцах, пришлось перехватить ее другой рукой.

— У вас болит запястье? — спросил он.

— Просто устала держать таз.

Он поставил кружку ближе. Я смогла зачерпнуть суп, не боясь задеть ее неловким движением.

— Сколько стоит пребывание здесь? — спросила я. — Мне еще никто не сказал, кому платить.

— Проверку коронного приказа оплачивает корона. Это обследование и помощь, необходимая сейчас, в том числе место для вас при ребенке. За дальнейшее лечение отвечает лечебный двор, все условия вам объяснят до того, как потребуется решение.

Я кивнула. Несколько монет в кошельке перестали казаться единственным, от чего зависело завтрашнее утро.

Роос собирался уходить, но я задержала его:

— Если вам завтра скажут, что ваш осмотр был ошибкой, вы поверите?

Он некоторое время молчал.

— Я попрошу объяснить, в чем именно ошибся, и проверить это. Для того и нужно независимое заключение.

— Я боюсь, что он уснет слишком крепко и не ответит, когда его снова попросят открыть глаза.

Роос посмотрел в сторону настила.

— Врачи знают, какие средства ему дали и как он устал. Сейчас от него не требуют отвечать на каждое слово.

Мне стало стыдно. Последний час я несколько раз будила Яна, спрашивая, слышит ли он меня.

— Я все время его зову, — призналась я. — Когда он поворачивается, мне спокойнее.

— Спросите госпожу Ритт, как часто нужно его проверять. Я не врач, не могу подсказать вам режим.

Он произнес это без раздражения. Я отложила ложку и потерла лоб. Мне хотелось получить от него еще одно обещание, но я не знала какое. Все обещания, которые могли меня успокоить, касались здоровья сына, а Роос уже сказал, что не лечит его.

— Спасибо, что принесли еду.

— Оставьте поднос на столе. Его утром заберут.

Он ушел. Я доела суп, позвала сиделку и спросила о ночных осмотрах. Она объяснила, что будет проверять Яна сама, а мне можно лечь в соседней комнате. Мы договорились: если он начнет просыпаться от боли или искать меня, она сразу позовет.

Я отодвинула подушку к той стороне кровати, откуда лучше было видно внутреннее окно. Некоторое время лежала, прислушиваясь, потом встала и проверила, где моя сумка с документами. Снова легла. Последнее, что я помнила перед сном, — негромкие шаги сиделки и дыхание сына за стеной.

Проснулась я на рассвете. Из соседней комнаты доносился шорох, и я села, сразу решив, что Яну стало хуже. Сиделка обернулась ко мне с чистой перевязкой в руках.

— Все спокойно. Он меняет положение, не торопитесь.

Я подошла к двери. Сын потянулся, осторожно переложил лапу и затих. На этот раз я не позвала его. Дождалась, когда он сам заметит меня, и пожелала доброго утра.

Эльза пришла позднее. Сначала осмотрела Яна, затем долго беседовала с лекарем, который сопровождал нас из Грона. Я слышала отдельные слова, но не пыталась собрать из них ответ. Подождала, пока она сама позовет меня.

На столе лежали два листа с рисунками. Эльза указала на тонкие линии возле очертаний лапы.

— Это я срисовала вчера. А это — сегодня, после того как спала припухлость. Посмотрите на расстояние между полосами. С обеих сторон одинаковое.

Я наклонилась. На рисунке все было проще увидеть, чем под чешуей и смявшейся тканью.

— Лодер сказал, что это следы тяжелого обращения.

— Приступы объясняют часть повреждений. Но эти линии продолжаются там, где кожа не повреждена. И они не совпадают с краями скоб.

Она дождалась, пока я снова посмотрю на нее.

— Я хочу проверить, не было ли на кожу нанесено что-нибудь, мешающее возврату. Повязки у нас есть, образцы с тела тоже взяты. Сегодня их будут исследовать. Окончательного ответа пока нет.

— Вы считаете, что дело не в самом Яне?

— Я вижу основания искать внешнюю причину. Вспомните, что делали перед обращением. Особенно в то утро. Чем обрабатывали кожу, где накладывали повязку, когда ее сняли.

Я села напротив нее. До этого мне казалось, что нужно вспоминать каждое движение сына: как он упал, кого задел крылом, сколько раз пытался встать.

Теперь я впервые задумалась о том, что происходило до его боли.

— Лодер принес баночку в своем футляре, — сказала я. — Ян спросил, зачем мазать обе руки. Врач ответил, что это поможет ему вернуться.

На следующее утро Ян в третий раз отвернулся от миски, и я поставила ее на стол, чтобы не начать уговаривать его сердитым голосом. Каша остывала. На рукав снова попала вода. Я не могла понять, больно ли ему глотать, неприятен ли запах или он просто больше не хотел видеть эту посуду перед собой.

— Хорошо, пока уберу, — сказала я. — Попробуем позднее.

Он положил голову на край настила и закрыл глаза. Я вытерла пол, а затем села в соседней комнате, оставив дверь открытой. До конца отсрочки оставалось несколько часов.

Вчера Эльза забрала образцы на исследование. Когда вечером я спросила ее о результате, она ответила, что ей нужно сравнить пробы и закончить заключение вместе с коллегой. Просьбу о продлении отсрочки уже отправили в суд. Мне оставалось ждать.

Я достала из книги подписанный Роосом акт. За три дня бумага помялась на сгибах. Провела по ним ладонью, хотя знала, что от этого лист не станет ровнее, и снова прочитала последний абзац.

В коридоре раздались шаги. Роос остановился у открытой двери. Я невольно посмотрела на его пояс и сразу перевела взгляд на лицо.

— Из суда пришло распоряжение, — сказал он, протягивая сложенный лист. — Исполнение запрещено до решения по заключению врачей. Сегодняшний срок вас больше не ограничивает.

Я не сразу взяла бумагу.

— Врачи успели?

— Предварительные результаты приложены к просьбе. Их достаточно, чтобы продолжить обследование.

Я прочла распоряжение стоя. Нового часа, к которому Ян обязан был стать человеком, в нем не было.

— Мне нужно где-нибудь расписаться?

— Только в получении вашего экземпляра. Смотрителю двора уже сообщили.

Я расписалась в получении и убрала распоряжение в книгу.

— Госпожа Ритт просила зайти к ней, когда вы получите распоряжение. Она ждет вас в комнате для осмотров.

— Вы знаете, что она нашла?

— Она сообщила о действующих чарах. Подробности объяснит сама.

Я обернулась к сыну. Ян смотрел на меня из соседнего помещения. Я позвала сиделку и сказала ему, куда иду. Он проводил меня взглядом, не пытаясь подняться.

Эльза сидела за столом рядом с лекарем, который приезжал в Грон. Перед ними лежали рисунки следов и несколько небольших пластин, каждая на своем листе с подписью. На одной тускло светилось синее пятнышко.

— Это материал, взятый с кожи Яна, — сказала Эльза, заметив мой взгляд. — Опечатанные образцы нам передали на исследование. Пластина показывает, что в них остаются действующие чары. Мы проверили пробы с обеих лап и остатки на повязках.

Я села, не снимая руки с края стола.

— Вы можете определить, что это за чары?

— Да. По результатам проб, следам и тому, как прерывается возврат. Заклинание называется «замок возврата». Оно не дает завершить переход из драконьего облика в человеческий.

Я посмотрела на рисунок. Две тонкие полосы, между которыми Эльза вчера поставила пометки, казались слишком незначительными для того, что произошло с сыном.

— То есть он все это время пытался вернуться?

— Пытался. Он помнит себя, узнает людей, понимает речь. Чары мешают телу завершить изменение, поэтому попытки сопровождаются болью и судорогами. Скобы сделали его состояние еще тяжелее.

Лекарь подвинул к Эльзе исписанный лист. Она поставила подпись и передала его обратно.

Я следила за пером, потому что еще не могла поднять глаза.

— Он не одичал?

— Мы не находим оснований для такого диагноза. Обнаружено внешнее воздействие, которое можно снять. Заключение мы составили вместе.

Я закрыла рот ладонью. Лекарь молча поставил рядом кружку с водой. Я сделала глоток и только после этого смогла спросить:

— Почему Лодер сказал, что эти следы появились от тяжелого обращения?

— Он должен будет объяснить свое заключение дознавателю. Вспомните: вы видели, как он наносил что-то на кожу до первого обращения?

— Да. Вчера я вам рассказала. Обе руки, вот здесь.

Я показала на собственные предплечья. Лодер тогда велел Яну закатать рукава выше. Сын пытался сделать это одной рукой, сердился на узкую манжету, а я помогла расстегнуть пуговицу. Такая мелочь вспоминалась отчетливее, чем все случившееся потом.

— После обработки повязки сняли? — спросила Эльза.

— Перед обращением. Вместе с одеждой. А когда Ян уже не смог вернуться, Лодер наложил новые. Я думала, он прикрывает поврежденную кожу.

— Именно поэтому нам потребовались пробы с тела. Чары закреплены на коже. Убрать наружную ткань недостаточно.

Я поставила кружку.

— Можно было случайно перепутать средство? Взять не ту банку?

— Сам состав без наложения заклинания такого действия не дает. Но кто и с какой целью использовал его, предстоит установить. Я могу отвечать за результаты обследования, а не за чужие намерения.

— Эти чары применяют для лечения?

— Нет. Их применение запрещено.

— Снимите их, — сказала я. — Пожалуйста. Сейчас можно?

— Сегодня начнем. Я буду размыкать воздействие постепенно. Между двумя сеансами ему понадобится отдых. Он слишком измучен, чтобы проводить все сразу.

Эльза показала на рисунке, с каких участков собирается начать. Пока она работает, Яну не нужно пытаться обращаться.

— Если ему станет больно, вы остановитесь?

— Мы будем следить за его состоянием. Я объясню ему, что делаю, и дам средство от боли. Вы можете остаться, если будете выполнять мои просьбы.

Я кивнула.

— Я останусь.

— Тогда сначала сходите к нему. Не торопитесь рассказывать все сразу. Скажите, что мы нашли, почему не получается вернуться, и попробуем помочь.

Выйдя в коридор, я остановилась возле окна, пытаясь собраться перед встречей с сыном.

Роос поднялся с места у двери.

— Вам нужна помощь?

— Они нашли чары. На Яне.

Он подождал, пока я продолжу.

— Вы ведь видели следы еще в замке. Вы тогда уже знали?

— Я видел похожие в другом деле. Там взрослых драконов незаконно удерживали в драконьем облике. Но похожего следа недостаточно для диагноза. Я сообщил врачам, что заметил. Сейчас вам лучше побыть с ним. Все, что нужно передать в суд, врачи готовят. Я отнесу материалы, которые поручено доставить.

Я вернулась к Яну и попросила сиделку оставить нас ненадолго. Сын повернул голову. Возле его передней лапы лежало покрывало, которое он оттолкнул, когда я пыталась поправить его утром.

Я села на низкий стул, чтобы ему не приходилось поднимать голову.

— Врач нашла, что тебе мешает. Это чары на коже. Их будут снимать. Сегодня начнут, а потом дадут тебе поспать.

Он смотрел на меня так внимательно, что я невольно заговорила медленнее.

— Тебе не нужно сейчас стараться вернуться. Не надо ничего доказывать. Сначала госпожа Ритт должна закончить свою работу.

Я протянула руку, остановив ее возле его щеки. Сын чуть придвинул голову, и я осторожно прикоснулась к сухой теплой чешуе.

Раньше он отворачивался, когда я целовала его при других. Ему было одиннадцать, он уже хотел казаться взрослым. Я помнила это и сейчас просто сидела, касаясь его щеки, пока он сам не закрыл глаза.

Перед началом лечения из палаты вынесли лишнюю мебель. Мне оставили стул у головы Яна. Эльза еще раз проверила перевязки, попросила коллегу приготовить все необходимое и показала сыну, где собирается работать.

— Вот здесь. Я буду касаться кожи рядом с полосами. Если захочется шевельнуть лапой, сначала посмотрите на меня, хорошо?

Он следил за ее рукой. Когда она закончила объяснять, медленно опустил голову на покрывало.

Я убрала руки на колени, чтобы не мешать врачу и не испугать Яна случайным движением.

Эльза положила пальцы по обе стороны первой темной линии. Между ними появился слабый свет. Она произнесла несколько негромких слов, и узкая полоска под чешуей начала бледнеть в одном месте.

Ян напряг лапу.

— Вижу, — сказала Эльза и убрала руку. — Сейчас подождем.

Она не торопилась продолжать, хотя я уже смотрела на нее с безмолвной просьбой не останавливаться. Лекарь проверил дыхание сына, поправил валик под его шеей. Только после этого Эльза снова коснулась кожи.

Я сидела, стиснув край юбки. Когда Ян поворачивал голову, говорила ему, что я здесь и что врач сейчас делает перерыв. Иногда он смотрел на меня, иногда закрывал глаза. Я больше не просила его открывать их ради моего спокойствия.

Работа шла медленно. Когда в середине темной линии появился светлый промежуток, я поймала себя на том, что задержала дыхание.

Потом Ян резко потянул лапу к себе. По его боку прошла дрожь, когти зацепили ткань. Я вскочила, но Эльза уже отняла руки.

— Все, на сегодня достаточно. Помогите убрать складку, он за нее зацепился.

Лекарь высвободил край покрывала. Ян положил лапу и затих.

— Но вы еще не закончили, — сказала я.

— Я закончила то, что можно было сделать сейчас.

— Он почти не дергался. Может быть, еще немного? Пока ему не так больно?

Эльза выпрямилась.

— Он устал. Если продолжим, ему придется снова бороться с болью и непроизвольным обращением. Нам нужен отдых до следующего сеанса. Я говорила вам об этом.

Я опустилась на стул. Даже этот короткий светлый участок давал мне надежду: я видела, как она убирает чары, и хотела, чтобы это продолжалось, пока Ян снова не окажется рядом со мной мальчиком.

Сын лежал неподвижно. Я посмотрела на него и разжала пальцы, в которых все еще была зажата юбка.

— Простите. Я подожду.

Эльза осмотрела обработанное место и объяснила, за чем будут следить ночью. Лекарь убрал принадлежности.

Перед уходом Эльза поправила валик под головой Яна.

— Если он отдохнет спокойно, завтра продолжим. Приступы могут еще повториться. Это не означает, что сделанное сегодня пропало.

Позднее сын сам потянулся к миске. Я попросила сиделку подать еду и держала посуду, пока он ел. Он осилил немного, но после этого задремал, вытянув лапы свободнее, чем утром.

Я вышла в соседнюю комнату и некоторое время стояла возле стола. Мне нужно было чем-нибудь занять руки.

В сумке нашлась мягкая рубашка, которую я взяла из шкафа Яна перед отъездом. Провела пальцем по внутреннему шву ворота. В одном месте он был грубоват. Спросила у сиделки иглу и нитки, села возле окна и подшила край тонкой полоской ткани.

Первые стежки вышли кривыми. Я распорола их и сделала заново. Работа была знакомая, небольшая; здесь я понимала, что нужно исправить и каким должен получиться результат. Когда закончила, снова провела пальцем по вороту и положила рубашку рядом с чистыми чулками.

Ночью Ян дважды просыпался от дрожи. Сиделка звала меня, как обещала. Я подходила, ждала окончания приступа и оставалась, пока он не успокаивался. Под утро заснула на своей кровати с незастегнутым воротом платья. Рубашка сына лежала на стуле, где я оставила ее вечером.

Четвертое утро после приезда палача началось с дождя. Он негромко стучал по наружному подоконнику. Я сидела у Яна и считала промежутки между его вдохами, пока не поняла, что снова делаю это без необходимости.

Лекарь сказал, что сын отдохнул лучше. Эльза, придя на осмотр, проверила вчерашние участки, провела рукой рядом со следами и попросила принести свежие полотна.

— Сегодня продолжим с другой стороны. Все нужные образцы уже взяты, подписи есть. Лечение больше ничему не мешает.

На этот раз я не спрашивала, когда все закончится. Показала сыну приготовленную рубашку и положила ее на стул подальше от воды.

— Я здесь буду сидеть, как вчера, — сказала я. — Если понадобится, позови.

Он посмотрел на рубашку, потом на меня. Я убрала ее в сумку, чтобы освободить стул для врача.

Эльза начала работать. Я следила за ее руками, но теперь замечала и то, как дышит Ян, когда ему нужно сменить положение, в какой момент он перестает дрожать. Лекарь оставался рядом с головой и говорил со мной, если я слишком резко подавалась вперед.

— Он чувствует, как вы двигаетесь. Сидите спокойно, госпожа Ларн. У нас есть место, мы успеем отойти.

Я прижала ступни к полу и осталась на месте.

Последняя темная полоса светлела долго. Эльза несколько раз останавливалась. Один раз попросила немного приподнять край покрывала, чтобы тот не терся о поврежденную кожу. Я держала ткань, пока мне не сказали опустить ее, и была рада этой простой работе.

Когда свет под пальцами Эльзы погас, Ян поднял голову.

Мне показалось, он хочет отодвинуться от нас. Его шея напряглась, крыло сдвинулось, и я уже начала вставать, чтобы освободить проход. Эльза быстро подняла руку.

— Аделина, останьтесь. Он возвращается. Дайте ему место.

Я замерла у стула.

Лекарь шагнул к стене, оставляя свободным настил. Ян попытался подтянуть лапы, но на этот раз привычная судорога не прервала движение. Он свернулся, пряча голову, и я увидела, как исчезает темная чешуя возле плеча.

На покрывале появилась человеческая ладонь. Пальцы ухватили ткань и сразу выпустили. Эльза подняла приготовленную простыню.

— Не торопись, Ян. Лежи, как лежишь. Я рядом.

На настиле лежал мой сын. Каштановые волосы прилипли ко лбу. Он зажмурился от света и попытался подтянуть колени.

— Мам, накрой меня.

Я шагнула вперед и приняла у Эльзы край простыни. Мы укрыли его, и только тогда я смогла посмотреть ему в лицо.

— Не смотрите, — прошептал он, отвернувшись к стене.

Я сразу отошла к его голове, поправила ткань на плече и ответила:

— Хорошо. Все, ты накрыт.

Слезы текли по щекам, попадали на подбородок. Я вытирала их тыльной стороной ладони, боясь, что Ян услышит, как я плачу, и решит, будто опять сделал что-то не так.

Он открыл глаза.

— Мне холодно.

Эльза попросила одеяло. Пока его приносили, она проверила пульс сына и коротко поговорила с коллегой. Я поправляла простыню, хотя она лежала ровно. Мне все хотелось что-нибудь сделать, и приходилось останавливать себя, чтобы не мешать.

— Рубашка, — вспомнила я. — У меня есть его рубашка.

— Чуть позднее. Сейчас согреем и посмотрим, как он себя чувствует. Воду дадим понемногу.

Я опустилась на колени возле настила.

Ян высунул из-под одеяла руку. Я протянула свою, не зная, хочет ли он взять меня за пальцы или просит поправить ткань. Он сам ухватился за мою ладонь.

Рука была маленькой и горячей. Перед первым обращением я спорила с ним, что ногти нужно подстричь к занятиям. Теперь просто держала его и не могла вспомнить, чем кончился тот спор.

— Ты здесь была? — спросил он.

— Здесь. Все время, пока тебя лечили.

— Я слышал. Только говорить не мог.

Я наклонила голову, прижав его пальцы к своей щеке. Он не стал отнимать руку.

Эльза позволила нам немного побыть так, затем попросила освободить место для осмотра. Я пересела ближе к голове и держала руку сына, пока он сам не разжал пальцы.

Потом принесли низкую кровать на колесах. Двое служителей помогли перенести Яна, не снимая одеяла. Он морщился, когда пришлось пошевелить ногами, и я каждый раз порывалась спросить, где болит. Эльза уже спрашивала сама, поэтому мне оставалось слушать ответы.

Я узнала, что у него ломит плечи, саднит кожа на руках, тянет спину. Он отвечал тихо, сердился, когда не удавалось объяснить точнее, и один раз попросил, чтобы вопросов больше не задавали.

Эльза закончила осмотр и сказала мне, что действующих чар больше нет. Повреждения и слабость остались, ими еще предстояло заниматься. Затем она отошла, чтобы дать Яну отдохнуть.

Лишь тогда я поняла, как много сил тратила на попытки угадать, что с ним происходит. Теперь он мог сам сказать: «Не трогай», «Дай воды», «Мне неудобно». Я слушала каждую такую просьбу и старалась выполнить именно ее, не добавляя сразу еще десяток вопросов.

После отдыха мы надели на него мягкую рубашку. Я придерживала рукав, пока он осторожно просовывал руку. Сын нахмурился, когда ткань задела перевязку, но ворот не вызвал жалоб.

— Так лучше? — спросила я.

— Не знаю. Можно я пока полежу?

Я помогла ему устроиться и убрала сумку с края кровати. Когда поднесла кружку, он хотел взять ее сам, однако пальцы дрожали. Я поддержала снизу, позволив ему держаться за ручку.

Он выпил несколько глотков, посмотрел на дверь и тихо спросил:

— Лодер сюда придет?

Я поставила кружку.

— Нет. Тебя лечит госпожа Ритт.

— Если он скажет, что ему нужно посмотреть, не пускай. Мне не надо, чтобы он снова смотрел.

— Я скажу госпоже Ритт и дежурным. Его к тебе не пустят.

Сын закрыл глаза. Я еще некоторое время сидела у кровати, затем попросила сиделку остаться с ним и вышла к Эльзе. Передала просьбу Яна и дождалась, пока она при мне сообщит распоряжение дежурному.

Только после этого я позволила себе отойти от двери на несколько шагов.

Роос пришел под вечер. Я увидела его у стола смотрителя: он получил запечатанную папку и выслушал Эльзу, вышедшую из комнаты для осмотров.

— Все подписано, — сказала она. — Результаты исследования приложены. Господину Грису передайте, что мальчику нужен отдых. Сегодня он не будет отвечать на вопросы о случившемся.

— Передам.

Роос заметил меня и остановился. Я посмотрела на папку у него в руках.

— Это заключение, по которому должны отменить приказ?

— Да. Я передам его дознавателю, оттуда материалы поступят в суд. Вы получите решение отдельно.

Я сжала пальцами край манжеты.

— Я понимаю. Просто он уже человек, а бумага, по которой его собирались убить, еще существует.

— Ее исполнение запрещено. Сегодня никто не потребует от него нового обращения или еще одного доказательства. Пусть отдыхает.

Я кивнула. Он поправил папку под рукой, и мне вдруг захотелось попросить его идти быстрее. Я не сказала этого. Роос и без моей просьбы направился к выходу.

Вечером Ян съел немного супа и попросил убрать с кровати теплое покрывало: ему стало жарко. Я сняла его, потом еще несколько раз подходила проверить, не замерз ли сын под одеялом. На третий раз он открыл один глаз.

— Мам, я скажу, если будет холодно.

— Хорошо. Больше не буду поправлять.

Я отнесла покрывало на стул и села с книгой. В нее все еще были вложены судебные бумаги. Пришлось убрать их, прежде чем открыть нужную страницу.

— Почитать?

Он кивнул, не открывая глаз.

Я начала с того места, на котором стояла его закладка. Это была история о морском путешествии, с картой на развороте. До Грона, Лодера и коронных приказов в ней никому не было дела. Через несколько страниц я заметила, что Ян заснул, и тихо закрыла книгу.

Утром пятого дня он проснулся раньше меня. Лежал, разглядывая высокий потолок, и первым делом спросил, сможет ли сегодня встать.

Я позвала Эльзу. С ее помощью сын сел на кровати, немного посидел и попросил лечь обратно: кружилась голова. Я подала подушку и удержалась от предложения немедленно позвать второго врача. Эльза оставалась рядом, следила за ним и объясняла, что после нескольких дней тяжелого состояния силы не возвращаются сразу.

— Сегодня будем пробовать понемногу, — сказала она. — Сначала сесть, потом опустить ноги. До прогулок еще дойдем.

Ян отвернулся к окну и некоторое время лежал молча.

— Можно карту? — спросил он наконец.

Я раскрыла книгу на нужной странице. Он положил ладонь на край листа и стал рассматривать береговую линию. Я видела, что ему трудно долго удерживать голову, поэтому подложила еще одну подушку. На этот раз он не возражал.

Ближе к полудню пришел служащий из суда. Он назвал мое имя, попросил удостовериться, что вручает бумагу матери Яна Ларна, и протянул заверенное решение.

Первоначальный приказ отменяли. Заключение об одичании признавали необоснованным. Яна оставляли в лечебном дворе по медицинской необходимости под попечением матери, а обстоятельства выдачи приказа передавали для расследования.

— Это окончательная отмена? — спросила я. — Не еще одна отсрочка?

— Этот приказ больше не действует, госпожа Ларн.

Я расписалась в получении. Потом отнесла лист Эльзе, хотя знала, что ей прислали свой экземпляр, и попросила подтвердить, правильно ли я прочитала.

Она внимательно выслушала вопрос.

— Правильно. Обследование показало излечимую причину нарушения. От прежнего диагноза и приказа отказались. Дальше мы занимаемся восстановлением Яна.

Я разжала пальцы, сминавшие край листа. Впервые за последние дни мне не нужно было просить, чтобы нас подождали еще немного.

Когда вернулась в палату, Ян оторвался от карты.

— Что там?

Я села у кровати, положила документ рядом с собой.

— Суд отменил приказ. Тебя оставят здесь лечиться столько, сколько нужно. Госпожа Ритт сама скажет, когда можно уехать.

Сын долго смотрел на меня.

— Совсем отменил?

— Да.

Он опустил глаза на карту и прижал край страницы ладонью. Несколько мгновений водил пальцем вдоль нарисованной бухты, потом спросил:

— А бумагу можно у тебя оставить?

— Конечно. Я ее сохраню.

— Только не отдавай никому.

Я положила решение к остальным бумагам в сумке и показала сыну, где буду его хранить. Книгу оставила ему.

В тот же день Освальд сообщил мне, что Лодеру запретили принимать больных. Врача вызвали в Вестен, обязали оставаться в городе и являться для объяснений. Первые ответы он уже дал: настаивал, что произошла ошибка при подготовке.

— Ошибка? — переспросила я. — Госпожа Ритт сказала, что для этого нужно наложить заклинание.

— Поэтому мы проверяем его слова. Его назначениями и подлинностью заключений будут заниматься отдельно. Вы дали важные сведения, но мне нужно установить всю последовательность.

Он также сообщил, что разыскивает второго врача, чье имя стояло в первоначальных бумагах. Я снова попыталась вспомнить хоть одно чужое лицо в учебном дворе и ничего не смогла добавить.

Освальд не стал расспрашивать Яна. Поговорил с Эльзой и ушел, договорившись, что следующий разговор со мной будет через день, если не понадобится раньше.

К вечеру сын смог немного посидеть без головокружения. Попросил принести чистую воду и сам умыл лицо, держа мокрую тряпку обеими руками. Когда я потянулась поправить волосы у него на лбу, он уклонился.

— Они и так высохнут.

Я опустила руку. Он выглядел усталым, раздраженным, недовольным тем, что я все время стою рядом. Я так соскучилась по этому знакомому недовольству, что едва не улыбнулась. Вовремя отвернулась к столу: Ян решил бы, что я смеюсь над ним.

На шестой день он спросил об отце.

Мы завтракали в соседней комнате. С разрешения Эльзы Ян дошел до стула, опираясь на мою руку, и теперь сидел, укрыв колени одеялом. Я разламывала хлеб на небольшие кусочки, когда он отложил ложку.

— Папе сказали, что я вернулся?

Я положила хлеб на тарелку.

— Сказали. Ему сообщили и результаты обследования, и решение суда.

— Тогда почему он не приехал?

Я боялась этого вопроса с тех пор, как сын заговорил. Мне хотелось дать ему ответ, который не причинит боли, но придумывать для Гердана оправдание я не стала.

— Он не приходил, Ян. Почему, мне не сказал.

— Его не пускают?

— Сейчас для посещения нужно разрешение. Суд оставил тебя со мной и запретил забирать без нового распоряжения. Я вчера спросила смотрителя: просьбы о посещении от отца не было.

Сын придвинул к себе кружку. Я заметила, как сильно он сжал ручку, и заставила себя не говорить, что держать нужно осторожнее.

— Он ведь был в Гроне. Я слышал, как он говорил, что ты должна уйти.

— Я помню.

— Он хотел, чтобы я там остался? С тем человеком?

Я подвинула стул ближе.

— Отец требовал исполнить приказ. Я была против и осталась с тобой. Господин Роос остановил исполнение и вызвал другого врача. Так нас смогли перевезти сюда.

Ян смотрел в кружку.

— Папа знал про чары?

— Этого я пока не знаю. Дознаватель выясняет, кто и что делал перед твоим обращением.

— Может, Лодер ему тоже сказал, что я все равно не вернусь?

Я выдержала паузу. Мне хотелось ответить сразу, вспомнить каждую жестокую фразу Гердана, объяснить сыну, почему я больше не могу ему верить. Но Ян спрашивал о том, что сказал врачу отец и что услышал в ответ. При тех разговорах меня не было.

— Возможно. Я не знаю всего, о чем они говорили. Но я видела, что ты меня понимаешь, и просила отца дождаться другой помощи. Он не согласился.

Сын отвернулся к окну. Я оставалась рядом, пока он молчал. Потом он попросил отвести его обратно к кровати.

Я помогла ему подняться. Он шел медленно, сердился на собственную слабость, а у кровати едва не оступился. Я поддержала его за локоть и подождала, пока он устроится.

— Мы вернемся домой? — спросил он.

— В замок пока не вернемся. Сначала ты должен окрепнуть. Я собираюсь поговорить с тетей Фридой, узнать, сможем ли мы пожить у нее после выписки.

— А мои вещи?

— Их заберут. Я составлю список.

Он некоторое время молчал, затем посмотрел на сумку у стены.

— Змея тоже. Только его нельзя складывать, бумага порвется.

— Я помню. Попрошу привезти целиком.

Ян кивнул. Я подала ему книгу и отошла к стулу, хотя мне очень хотелось остаться рядом и обнять его.

Через некоторое время он сам позвал:

— Мам, посиди пока здесь.

Я пересела к кровати. Мы долго молчали. Он листал книгу, возвращался к карте, то закрывал глаза, то снова смотрел на нарисованную береговую линию.

Освальд в тот день пришел раньше назначенного разговора: нужно было уточнить, какие вещи оставались в замке и кто имел доступ к приготовлениям. Когда Ян устроился отдыхать с сиделкой, я вышла к дознавателю.

Он раскрыл папку. Я смотрела на нее и вспоминала вопрос сына. Ян все еще ждал человека, который обещал полетать с ним над городом.

— Госпожа Ларн, я хотел уточнить ваши сведения. После обработки рук Лодер оставался с мальчиком один?

Я ответила, затем назвала людей, которых помнила возле учебного двора. Освальд записал и задал еще два вопроса о повязках.

— Вы рассматриваете это как врачебную ошибку? — спросила я, когда он закончил.

— Я рассматриваю разные объяснения и проверяю каждое. Наличие запрещенных чар уже подтверждено. Нам предстоит выяснить, как связаны их применение и ложное заключение, по которому появился приказ.

— Лодер знал, что сын пытается вернуться. Он видел это раньше вас, раньше Рооса. А потом велел надеть скобы и назвал Яна одичавшим.

Освальд положил перо.

— Эти обстоятельства записаны.

— Тогда выясните, кто велел ему это сделать. Было ли это его решением или он выполнял чужое распоряжение.

Дознаватель посмотрел на меня внимательнее.

— У вас есть сведения о заказчике?

— Нет. Поэтому я прошу вас их найти. Я должна знать, кому еще нельзя позволить приблизиться к моему сыну.

Утром я никак не могла застегнуть на себе платье. Одна из петель растянулась, пуговица выскальзывала, и у горла оставалась щель. Я трижды начинала сначала, пока Ян не сказал из соседней комнаты:

— Мам, у тебя другая петля. Ты одну пропустила.

Я посмотрела вниз. Он был прав.

Сын сидел в постели, прислонившись к подушкам. На коленях лежала раскрытая книга. Со своего места он видел меня в дверном проеме и, судя по выражению лица, наблюдал за моей борьбой уже довольно давно.

— Почему сразу не сказал?

— Думал, заметишь.

Я расстегнула платье до пояса и начала заново. Пальцы слушались плохо. Мне предстояло всего лишь дойти до теткиного дома, но я впервые собиралась оставить Яна на несколько часов и с утра находила причины задержаться.

— Если устанешь, позови сиделку. Она поможет тебе лечь.

— Ты уже говорила.

— И воду…

— Поставили. Мам, я вижу кувшин.

Я подошла к кровати и убрала с покрывала нитку, удержавшись от желания снова потрогать ему лоб.

— Я вернусь до обеда. Если тети не окажется дома, ждать не стану.

— Расскажи ей про змея. Он большой.

— Расскажу.

— Ему нужно место.

— Нам тоже.

Ян опустил глаза на карту. Я поцеловала его в висок и вышла, пока не придумала еще одну причину остаться.

Эльза разрешила мою отлучку накануне. Утром она осмотрела Яна, оставила назначения сиделке и сказала, что пока никаких новых процедур не будет. У ворот я все-таки остановилась, посмотрела на окна и только потом пошла.

До дома Фриды я добралась за полчаса. По дороге купила две мягкие груши — такие любил Ян. Торговка спросила, не нужны ли яблоки. Я покачала головой и заспешила дальше.

На теткиной двери висел прежний медный молоток с отбитым краем. Я постучала, услышала шаги и приготовилась улыбнуться.

Улыбнуться не получилось.

— Аделина?

Фрида стояла на пороге в фартуке, с закатанными рукавами. На указательном пальце белела мука. Она посмотрела на мое лицо, на маленький сверток с грушами и отступила.

— Входи. Что случилось?

Я переступила порог и заговорила, еще не сняв плаща. Про обращение Яна, про врача, про приказ. Фрида закрыла дверь. Когда я дошла до того, что сын несколько дней оставался драконом и не мог мне ответить, она взяла груши из моей руки и положила на скамью.

— Сядь.

— Мне лучше стоя.

— Хорошо. Тогда стой. Где он сейчас?

— На лечебном дворе. Он уже вернулся. Сам разговаривает. Его лечит Эльза Ритт.

Тетка медленно вытерла руки о фартук.

— А Гердан?

Я посмотрела на знакомую трещину в плитке под ногами. В детстве мне казалось, что это нарочно выложенная веточка.

— Остался в Гроне.

— Он был там, когда приехали за Яном?

— Да.

Самое страшное оказалось произнести здесь, в ее прихожей, среди сухих зонтов и развешанных на крючках платков: мой муж требовал, чтобы я оставила сына с палачом.

— Я могу у тебя пожить? — спросила я. — С Яном, когда его отпустят. Нам хватит одной комнаты. Я заплачу за еду и все остальное, только сначала нужно получить мои деньги.

Тетка посмотрела на меня так, что я сбилась.

— Если неудобно, скажи. Я знаю, ты привыкла одна…

— У меня две свободные комнаты внизу. Зачем вам тесниться в одной?

— Я подумала, ты не захочешь отдавать обе.

— В одной стоят сундуки. Они ничего не платят и занимают больше места, чем ты.

Я прижала ладонь ко рту. Смех вышел странный, с коротким всхлипом. Фрида шагнула ко мне, я уткнулась лицом в ее плечо и наконец обняла ее.

От фартука пахло тестом. Тетка гладила меня по спине, не приговаривая, что все уже хорошо. Я плакала недолго. Когда отстранилась, у нее на плече осталось темное пятно.

— Прости.

— Постираю. Пойдем посмотрим, куда вы поселитесь.

Комната для Яна выходила в маленький двор с яблоней и низким сараем. Кровать стояла у внутренней стены, под окном был стол с чернильным пятном на крышке. Фрида заверила, что рамы чинены весной и на постель не дует.

— У него воздушный змей, — сказала я. — Довольно большой.

— Во дворе запускать не выйдет. Зацепится.

— Пока запускать нельзя. Нужно где-нибудь поставить.

Фрида отодвинула от стены пустую корзину.

— Здесь подойдет?

Я кивнула и почему-то снова едва не заплакала.

Вторая комната была меньше. На полках лежало белье, у стены стояли два сундука. Узкая кровать оставляла проход как раз для одного человека.

— Сундуки уберу в кладовую, — сказала тетка. — Половину белья тоже. Только не вздумай сегодня двигать мебель. Что тебе нужно для денег?

Я объяснила про приданое. Оно было записано на меня, но распоряжения о выдаче проходили через хозяйственную контору Гердана. Обычно достаточно было сказать, что мне требуется. В последние годы приходилось напоминать. Иногда дважды.

Раньше я называла это неудобством. Сейчас не могла купить сыну обувь, не считая оставшиеся монеты.

— Поговорю в суде, — закончила я. — На дорогу и несколько покупок у меня есть. За первые дни рассчитаюсь позже, если позволишь.

Фрида назвала сумму за еду, дрова и помощь женщины, которая приходила к ней стирать. Я прибавила мыло, свечи, поездки с Яном на осмотры. Выходило посильно. Мы договорились, что я буду отдавать деньги в начале недели, а за первые дни рассчитаюсь, когда получу свои средства.

— Если нужно, чтобы я побыла с мальчиком, скажи заранее, — добавила тетка. — Я по утрам иногда ухожу. Не вздумай молчать, а потом мучиться, как меня отпустить.

— Скажу. Обещаю.

Фрида накормила меня хлебом с сыром и завернула груши.

О Селесте я сказала уже у двери.

Тетка замерла, держа мой плащ.

— Давно?

— Не знаю, когда началось. Я увидела их вместе за несколько дней до обращения.

— Он отрицает?

Я покачала головой.

Фрида помогла мне расправить воротник.

— У тебя ключа нет. Подожди.

Она сняла с крючка короткий железный ключ, проверила его в замке и положила мне на ладонь.

— Верхний засов днем не закрываю. На ночь будем договариваться, чтобы ты не стучала.

Я сжала ключ.

— Тетя…

— Я поняла. Иди к Яну. Вечером начну освобождать комнаты.

Обратно я шла быстрее. В лечебном дворе пахло вареной крупой и мокрой тканью. Сиделка остановила меня у двери, и я сразу спросила:

— Что?

— Спит. Минут двадцать назад уснул. Не будите ради обеда, я оставила ему поесть.

Я заглянула в комнату. Ян лежал на боку, подложив ладонь под щеку. Книгу убрали на стол. Ничего не произошло за те часы, пока меня не было.

Я села рядом и положила ключ возле груш.

На следующее утро я отправилась в суд. Освальд объяснил, в какой приемной разбирают просьбы о личных средствах супругов, и передал туда подтверждение, что мы с Яном остаемся в Вестене из-за разбирательства. Служащий нашел запись о моем приданом в городском реестре. За бумагами к Гердану ехать не потребовалось.

— Вам нужна вся сумма?

— Сейчас — на жилье, одежду и обычные расходы. Окончательный расчет я буду требовать при разводе.

Он поднял голову.

Я сама услышала то, что произнесла.

— Просьба о прекращении брака уже подана?

— Еще нет.

— Это отдельное обращение. Для временного распоряжения о ваших деньгах ждать его не требуется.

Днем судья разрешил выдачу необходимой части средств и запретил хозяйственной конторе мужа задерживать ее до его согласия. Распоряжение направили городскому поверенному, через которого шли расчеты Грона. Мне велели прийти к нему на следующий день.

В тот же день я составила перечень вещей из замка.

Начала с одежды Яна: теплые чулки, мягкие рубашки, куртка без жесткого воротника. Попросила его старые башмаки, потому что новые еще натирали пятку. Вписала книгу с рисунками птиц, коробку мелочей со стола, воздушного змея и две ленты. Подчеркнула: не разбирать и не сворачивать.

Для себя я вписала платья, белье, теплый плащ и рабочую шкатулку. Задержалась на синем платье, которое Гердан заказывал для зимнего приема. Оно было хорошим, почти новым. Я оставила его в списке.

Внизу добавила домашнюю тетрадь из верхнего ящика в моей комнате. Я записывала туда расходы, выдачу белья, особые поручения и приготовления к приездам. Перед первым обращением Яна дел было много; часть назначений Лодера я тоже записала, чтобы ничего не перепутать.

Освальд, которому я отдала перечень, задержал на этой строке палец.

— Там есть даты?

— Да. И что велели приготовить. В шкафу рядом с тетрадью должен остаться сверток с чистыми повязками. Из него брали для Яна.

— Вы пользовались остатком?

— Нет. Я сама убрала его на полку.

— Укажите место. Эти вещи передадут отдельно.

Я описала ящик, полку и бумагу, в которую было завернуто полотно. Затем спросила, нужно ли мое присутствие в замке.

— Нет. Вещи заберет коронный служащий по описи. Материалы для проверки передаст отдельно.

Я взяла перо и еще раз обвела слова о змее.

Освальд посмотрел на них, потом на меня.

— Я скажу, чтобы закрепили его в повозке.

— Благодарю.

Больше мне нечего было добавить. Я отдала перечень и пошла к сыну.

Наутро поверенный выдал мне деньги под расписку. Я пересчитала их при нем. Раньше мне было бы неловко это делать.

На обратном пути я купила себе новые чулки, Яну — мягкую домашнюю обувь, а еще мыло и небольшой кусок синей ткани. У сына расползся шов на мешочке для мелочей, и я обещала заменить его. Ничего праздничного в покупках не было, но мне хотелось самой нести сверток, не отдавая его носильщику.

Вещи из Грона привезли после полудня к Фриде. Я пришла туда, оставив Яна отдыхать после осмотра. Эльза разрешила ему немного ходить по комнате с поддержкой и была довольна тем, как заживали руки. О выписке она обещала поговорить через два дня, если не появится новых жалоб.

Фрида встретила повозку у ворот. Змей лежал поверх сундука, привязанный к двум дощечкам через полосы ткани. Я сначала развязала его, проверила тонкие рейки и лишь потом взялась за опись.

— Цел? — спросил служащий.

— Да. Спасибо, что закрепили.

— Там крыло за борт цеплялось. Иначе не довезли бы.

Мои платья пахли шкафом в спальне. Я закрыла крышку сундука, не расправляя их.

Тетрадь и повязки лежали в отдельной жесткой сумке. Служащий не отдал ее мне: Освальд должен был принять находки и показать их для опознания. Я проверила, что в описи верно указано место, откуда их забрали, и расписалась за одежду и личные вещи.

Вечером дознаватель пришел на лечебный двор. Тетрадь я узнала еще до того, как он ее раскрыл: нижний угол обложки был обожжен. Прошлой зимой я оставила ее слишком близко к свече.

— Ваша?

— Да.

Освальд дал мне перелистать страницы, а сам записывал даты, которые я называла. Между выдачей полотенец и расходом сушеных яблок нашлись три приезда Лодера. Первый — за восемь дней до обращения, второй — за три. Последний был утром того дня, когда Ян не смог вернуться человеком.

На полях стояла короткая запись: «Не давать сливки». Ян обиделся тогда за завтраком. Я велела убрать с общего стола кувшин, чтобы не дразнить его, и Гердан сказал, что сыну пора привыкать к ограничениям.

Я провела пальцем под строчкой, не касаясь чернил.

— Во второй приезд Лодер задержался до вечера. Пообедал у нас.

— Сам осмотр вы помните?

— Да. Он проверял, как Ян чувствует изменение в руках. Никаких составов при мне тогда не наносил. В первый приезд я не все время была рядом. Вышла, когда принесли белье, вернулась через несколько минут.

— Это я тоже отмечу.

Раньше я постаралась бы вспомнить, сколько именно минут меня не было, и, наверное, назвала бы число. Теперь сказала только то, что знала.

В свертке оказалась одна неиспользованная полоса полотна. На бумаге я узнала свою пометку о ширине: я проверяла заказ перед подготовкой Яна и складывала повязки в этот пакет. Освальд записал мое объяснение.

— На ней тоже могут быть чары? — спросила я.

— Проверят. Чистый остаток нужен для сравнения с тем, что сняли с ребенка. Сам по себе он не доказывает, кто и что сделал.

Освальд вновь закрыл сумку. Тетрадь тоже осталась у него; хозяйственные записи я могла переписать позже.

Я составила последовательность осмотров. В нескольких местах оставила пробелы: я не знала, куда Лодер уходил после второго обеда и что говорил с Герданом без меня.

— Служанка, которая убирала у Яна, подтвердила эти три дня, — сказал Освальд, сверившись с записью. — Ее опросили сегодня в Гроне. Она приносила воду в первый приезд, меняла белье во второй и помогала готовить помещение утром обращения. О содержании ваших разговоров она не знает.

Потом мы поговорили о переезде. Я назвала адрес Фриды. Освальд записал его для суда: после разрешения Эльзы нужно было закрепить новое место пребывания Яна и сохранить ограничения для отца.

— Роос передает исполнение первых охранных распоряжений городскому караулу, — сказал он. — Договоритесь, когда он сможет застать вас с хозяйкой дома. Вам обеим должны объяснить, к кому обращаться и кто будет приходить.

Я назвала следующий вечер. Фрида ждала меня разбирать вещи; за ужином я собиралась рассказать ей, какую помощь может потребовать Ян.

Когда дознаватель ушел, сын попросил показать покупки. Я достала обувь. Он потрогал мягкую подкладку и спросил, цел ли змей.

— Стоит в твоей комнате у тети. В углу, возле окна.

— А стол есть?

Я рассказала ему про стол, яблоню и сарай. Он уточнил, куда выходит дверь и далеко ли моя комната. Пришлось нарисовать на обороте счета весь первый этаж. Ян отметил ногтем проход между комнатами и вернул мне лист.

— Дверь ночью можно не закрывать?

— Можно.

Он кивнул и стал примерять обувь. Я придержала ему ногу, пока он просовывал пятку, а затем отодвинулась, чтобы вторую он надел сам.

На следующий день я отправилась к Фриде ближе к вечеру. Ян знал, что я вернусь после ужина. Сиделка осталась с ним, а Эльза собиралась еще заглянуть перед своим уходом. Я все равно спросила, не лучше ли мне перенести дела на утро.

— Ты тогда опять будешь бежать, — ответил сын. — И ничего не поешь.

— Я ем.

— Вчера ты доела мою кашу. Это не считается.

Я хотела возразить, но он уже придвинул книгу.

У тетки я переоделась в привезенное из замка платье. Оно немного свободнее сидело на талии, зато воротник был цел. Я вымыла лицо, провела влажными ладонями по волосам и переплела косу. Рабочая шкатулка нашлась на полке в маленькой комнате. Я достала из нее две шпильки и закрепила выбившиеся пряди.

Фрида постучала в косяк.

— Поможешь мне с яблоками? Нужно успеть в печь, пока не остыла.

Мы разрезали яблоки, вынули сердцевины и поставили их запекаться. Фрида поручила мне следить за луком, а сама отправилась за сухими дровами.

Стук в дверь раздался, когда я перекладывала лук к картофелю. Пришлось вытереть руки и поспешить в прихожую.

Роос пришел с коронным стражником, назначенным передать распоряжение местному караулу. Они показали Фриде предписание, объяснили, как будет устроена охрана, и оставили имя старшего с адресом караульни. Пост не собирались размещать у постели Яна. Стражникам надлежало следить за подходами к дому и не пропускать к ребенку людей вопреки судебному запрету.

— Если Гердан приедет и потребует открыть? — спросила Фрида.

— Не вступайте в спор. Позовите караульного. Без разрешения на посещение он не пройдет, — ответил Роос. — Распоряжение сохраняется при переезде. Суду понадобится заключение врача; господин Грис это оформляет.

Стражник вышел с теткой к боковой калитке, проверил проход, затем попрощался и ушел на службу. Роос задержался, пока я читала оставленный нам лист. Я сказала, что завтра Эльза решит, можно ли Яна отпускать. Точный день переезда еще предстояло сообщить караулу.

Фрида вернулась с пустым ведром. Я посторонилась, пропуская ее на кухню, и заметила, что Роос уже взялся за дверную ручку.

— Вы ужинали?

Вопрос вышел сам собой. Я не собиралась его задавать, пока он не начал уходить.

— Еще нет.

— Поешьте с нами. Я все равно останусь у тети до конца ужина, а к Яну мне нужно вернуться позже.

Он посмотрел в сторону кухни.

— Я не хотел бы нарушать ваши планы.

— На троих картофеля хватит, — отозвалась Фрида. — А если не хватит, есть хлеб. Снимайте плащ.

Роос остался возле двери еще на мгновение, потом расстегнул застежку. Я приняла у него плащ. Ткань была тяжелой, прохладной от вечернего воздуха. Под ней оказался обычный темный камзол, чуть потертый на сгибах локтей.

Умывальник стоял в пристройке. Фрида показала гостю, куда пройти, а я поставила третью тарелку и переложила из нее лопнувшую картофелину в свою.

— Зачем? — спросила тетка.

— Эта целее.

— Он разрежет ее через минуту.

Я посмотрела на обе тарелки, и мы тихо засмеялись.

Роос вернулся, когда я разливала настой из сушеных ягод. Он остановился у стола, ожидая, пока мы сядем. Фрида уже держала миску обеими руками и не могла отодвинуть себе стул.

— Мартен, садитесь вот сюда. Аделина, забери у меня это, пока я не опрокинула.

Я подхватила миску. Он сел.

Первые несколько минут мы ели почти молча. Я спросила Фриду о плотных шторах для комнаты Яна, она рассказала, что есть подходящий отрез, только его нужно подшить. Роос слушал и отвечал, когда обращались к нему. Ел спокойно, однако, предложив ему добавку, я услышала:

— Спасибо, достаточно.

На блюде еще оставалась половина картофеля.

— Вы не обязаны доедать, если не хочется, — сказала я. — Но если хочется, берите. Тетя завтра варит суп.

Он посмотрел на меня, и в уголках его глаз появились мелкие складки.

— Я действительно не обедал.

— Тогда тем более.

Он положил себе еще. Отчего-то после этого говорить стало легче.

Фрида спросила, далеко ли ему идти домой. Оказалось, он жил у внешней стены, за площадью бондарей. Тетка знала ту улицу: после дождей там затапливало нижние дома. Мартен рассказал, что сток уже починили, но сосед по-прежнему держит у двери высокие сапоги.

Я слушала, как они обсуждают улицу, по которой я ни разу не проходила. До сих пор я почти не представляла, куда Роос уходит вечером.

— Вы сами готовите? — спросила я.

— Когда успеваю. Иногда ем в городе.

— И что у вас лучше всего выходит?

Он подумал с такой серьезностью, что я приготовилась услышать название сложного блюда.

— Рыба. Если не отвлекаться.

— А если отвлечься?

— Тогда ем в городе.

Фрида рассмеялась и потянулась за хлебом. Я тоже улыбнулась. Мартен посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал ответ, затем подал тетке блюдо.

Я заметила его руки. Раньше я следила за каждым их движением, потому что от них зависело, снимут ли скобы с Яна. Теперь он держал край горячей посуды через сложенную салфетку. На запястье темнела полоска старого шрама. Он поставил блюдо, поправил рукав, и я перевела глаза на свою тарелку.

Яблоки были готовы. Фрида пошла за сливками, а я достала противень. Мартен отодвинул пустые тарелки, освобождая место.

— Вы давно здесь не были? — спросил он.

— С весны. Все собиралась приехать, только каждый раз находилось что-нибудь срочное. В Гроне постоянно что-то готовили, чинили, принимали гостей.

Я поддела яблоко ложкой. Кожица порвалась, и оно некрасиво расползлось по блюдцу. Я хотела взять другое, но Мартен подвинул блюдце к себе.

— Это мне.

— Оно развалилось.

— Я вижу. Мне его не нести.

Я положила ложку.

— Простите. Привычка.

— К чему?

— Чтобы на столе все было как следует. Иногда я начинала обедать уже уставшей. Пока проверишь кухню, белье, рассадишь гостей… А потом сидишь и думаешь, как бы повар не пересолил соус.

— Вы сами хотели это делать?

Я не ответила сразу.

— Поначалу хотела. Мне нравилось, что у меня свой дом. Хотелось, чтобы Гердан был доволен.

Произнести имя мужа за этим столом оказалось неприятно. Я все еще была его женой, хотя уже считала расходы на жизнь без него.

— Потом как-то перестала спрашивать себя, чего хочу, — добавила я. — Сейчас пытаюсь вспомнить.

Мартен не стал говорить, что мне делать. Он ел яблоко, осторожно, потому что мякоть еще обжигала, и дал мне время закончить.

— Я любила шить. Не только чинить. Выбирать ткань, придумывать, как она будет лежать. Раньше помогала матери. У нее получалось лучше, но некоторые вещи она доверяла мне полностью.

— Почему перестали?

— Не сразу перестала. Сперва были другие дела, потом родился Ян. Заказы стало проще отдавать портнихе. А мне оставались пуговицы и швы, которые нужно зашить сейчас, пока ребенок не убежал.

Мартен улыбнулся.

— Это тоже умение. Я один раз пришил застежку так, что куртка перестала сходиться.

— Перекосили?

— Видимо. Пришлось все срезать.

— Надо сначала наметить, где она должна быть.

— Теперь знаю.

Вернулась Фрида со сливками. Я подала ей яблоко, спросила, где лежит ткань на шторы, и поймала себя на том, что говорю о завтрашнем дне без прежней спешки. Мне захотелось подшить их красиво, с ровным широким краем. Заодно посмотреть, что осталось в моей шкатулке, и докупить ниток.

Когда мы убрали со стола, время было возвращаться. Роос надел плащ, а я принялась завязывать свой. У зеркала в прихожей горела одна свеча. Он немного наклонил голову, чтобы не задеть подвешенный над дверью пучок сухих трав, и я увидела у него в волосах несколько светлых прядей. Раньше не замечала.

— Спасибо за ужин, — сказал он Фриде.

— Приходите, если окажетесь рядом. Только лучше до того, как все съедим.

— Предупреждение принято.

Я надела перчатки, пряча улыбку. Тетка обняла меня, велела не задерживаться на холоде и закрыла за нами дверь.

Мы дошли вместе до площади. Дальше ему нужно было сворачивать к внешней стене, а мне — идти к лечебному двору.

— Вас проводить? — спросил он.

По улице еще ходили люди. От ворот лечебного двора нас отделял один прямой освещенный переулок.

— Я дойду. Спасибо.

Он кивнул, не настаивая.

Я сделала несколько шагов и обернулась.

— Мартен.

Мне впервые захотелось окликнуть его просто по имени. Он остановился.

— Я рада, что вы остались.

— Я тоже, Аделина.

На этом мы попрощались. До лечебного двора я шла, чувствуя сытость и приятное тепло после еды. У ворот поправила волосы, хотя они держались хорошо, и убрала руку. Я мысленно готовила оправдание за сегодняшний вечер, пока не поняла, что оно не нужно.

Ян не спал. Он поинтересовался, что было на ужин, и спросил, привезли ли его коробку со стола. Я ответила, что привезли, рассказала про третью тарелку и яблоки.

— Роос тоже был?

— Да. Он приходил из-за охраны, а потом остался поесть.

Сын помолчал.

— Он будет приходить, когда мы переедем?

— Пока не договаривались.

Я не стала спрашивать, хочет ли он этого. Ян перевернул страницу, но читать не начал. Я села на соседний стул и принялась шить ему новый мешочек. Через некоторое время сын отложил книгу и попросил потушить лампу.

Следующий день начался с осмотра. Эльза попросила Яна пройти от кровати к двери, немного постоять и вернуться. Я держалась рядом, стараясь не подхватывать его под локоть раньше, чем это понадобится. На обратном пути он сам взял меня за руку.

Врач осмотрела кожу на предплечьях, послушала дыхание и долго расспрашивала о боли. Затем обратилась ко мне:

— Завтра можно переехать. В закрытой повозке, с подушкой под спину. Пешком до дома ему пока рано.

Ян посмотрел на меня. Я успела улыбнуться ему, прежде чем задать следующий вопрос.

— А если ночью снова заболит?

Эльза объяснила, чем помогать при знакомой ноющей боли, и отдельно перечислила признаки, при которых нужно сразу прислать за ней. Все это она записала для меня. Через два дня после переезда нам следовало вернуться на осмотр. До него — короткие прогулки по дому, отдых, никаких попыток обращаться.

— Во мне ничего не осталось? — спросил Ян.

— Действующих чар нет. Но тело еще восстанавливается. Не нужно проверять его через боль.

Он провел большим пальцем по краю рукава и кивнул.

Врач передала заключение для суда. К вечеру новое место пребывания Яна подтвердили с сохранением прежних ограничений для отца. Я отправила Фриде записку и договорилась со смотрителем о повозке на утро.

Перед отъездом сиделка помогла одеть Яна. Эльза пришла проверить его еще раз. Сын позволил поддержать себя на ступеньках повозки, но садился уже сам, осторожно, опираясь на мои руки. Я подложила подушку и укрыла ему колени. Только когда мы выехали за ворота, он отпустил мой рукав.

На перекрестке Ян приподнялся, чтобы посмотреть на открытую бочку с деревянными игрушками. Потом устал и до самого теткиного дома сидел, прислонившись ко мне.

Фрида открыла раньше, чем я успела достать ключ. Караульный у поворота в нашу улицу узнал повозку и остался на своем месте. Тетка пропустила нас в дом, помогла снять с Яна куртку и повела в приготовленную комнату.

Змей стоял у окна. На столе лежала коробка с мелочами. Ян дошел до стула, опустился на него и потянулся к тонкому деревянному крылу.

— Целый.

— Как обещала, — сказала я.

Он проверил крепление, провел пальцем по краю. На большее сил уже не хватило. Я помогла ему лечь, сняла домашнюю обувь и придвинула к кровати столик с водой.

— Твоя комната там? — Он указал на приоткрытую дверь.

— Через коридор. Хочешь, сначала побуду здесь?

— Побудь.

Я села. Сын закрыл глаза, а я смотрела на неподшитые шторы. Нитки были в шкатулке. Можно будет закончить вечером, если не устану. Я позволила себе оставить дело на потом, не обещая непременно успеть.

Утром я попросила Фриду побыть с Яном до обеда. Мы договорились накануне; ее покупки я взяла на себя. Сын позавтракал, посидел у окна и снова лег. Он знал, что я иду в суд.

— Ты скажешь там, что я не вернусь в Грон?

— Скажу. Я буду просить, чтобы ты жил со мной и чтобы решения о твоем лечении принимала я.

Он помял край покрывала.

— А вещи там еще остались.

— Если вспомнишь что-то нужное, запишем. За вещами можно послать.

О том, как мы будем жить после развода, нам еще предстояло поговорить. Я не торопила сына с вопросами.

В суде мне дали чистый лист и показали образец прошения. Писец помог правильно назвать требования, но объяснение я написала сама. Несколько строк об измене. О том, что совместную жизнь продолжать не намерена. Затем — о сыне, отмененном приказе и необходимости оставить его со мной. Копии судебных решений я вынула из дорожной сумки и разложила рядом.

На имени Гердана рука остановилась. Я вспомнила, как когда-то подписывала брачную запись. Он тогда наклонился ко мне и шепотом спросил, не пора ли отпустить перо: я слишком крепко сжимала его и не могла попасть острием в нужное место.

Теперь меня никто не торопил. Я ослабила пальцы, дописала строку и прочла все с начала.

Писец проверил, указаны ли нужные сведения.

— Подписывайте здесь. Пока вашей нынешней фамилией.

Я подписала: «Аделина Ларн».

Он принял прошение о разводе и единоличной опеке, внес его в книгу и выдал мне подтверждение. Я дождалась, пока чернила высохнут, сложила лист и убрала к остальным бумагам.

Потом достала теткин список покупок. До обеда мне нужно было зайти за хлебом и вернуться к сыну.

У дверей Эльзы я нагнулась поправить Яну чулок, и он отодвинул ногу.

— Мам, оставь. Я сам поправлю, когда мы сядем.

— Он собрался под пяткой. Будет натирать.

— Я чувствую. Не надо здесь.

В коридоре ждали еще двое больных. Я выпрямилась и отошла от сына на шаг. Он добрался до скамьи, сел и сам поправил чулок.

Мы приехали на первый осмотр после переезда. Дома Ян неплохо спал и ел с нами на кухне, но от короткой дороги устал. Я уже успела дважды спросить, не больно ли ему.

Когда Эльза позвала нас, сын поднялся раньше, чем я подала руку.

Врач расспросила его о ночах, попросила показать, где еще тянет спину, и осмотрела предплечья. Я начала рассказывать, сколько он вчера прошел по дому, но она попросила сначала дать ответить Яну.

Я замолчала.

Оказалось, спина сильнее болела к вечеру, а утром ему мешал шов на рубашке. Про шов я не знала. Ян показал место у плеча и объяснил, что подолгу сидеть за столом пока неприятно.

— Тогда чаще меняй положение, — сказала Эльза. — Если хочется полежать, ложись. Вставать и ходить понемногу нужно, но терпеть ради лишнего круга по комнате не надо.

— А одному можно? Мама все время идет за мной.

Я почувствовала, как нагреваются щеки.

Эльза посмотрела на него, потом на меня.

— По своей комнате — можно, если не кружится голова. На улицу пока со взрослыми. Аделина, пусть пробует делать сам то, на что хватает сил. Вы можете быть поблизости.

Я кивнула, стараясь не оправдываться.

Эльза не стала назначать новых процедур. Записала, как продолжать уход за руками, и велела показаться через пять дней. До тех пор — отдых и короткие прогулки. К занятиям с обращением возвращаться было рано.

На обратном пути Ян прислонился к стенке повозки. Я положила ладонь на подушку рядом с ним, но не стала поправлять ее.

— Ты рассердилась? — спросил он.

— Нет. Мне было неловко, что ты сказал при Эльзе. Потом я подумала: ты и раньше говорил, только я не слушала.

Он покрутил пуговицу на куртке.

— Ты все равно будешь спрашивать.

— Иногда буду. Но постараюсь реже.

Дома нас ждало извещение из суда. Разбирательство назначили через шесть дней. До него мне предлагалось явиться для уточнения требований; Гердан просил о встрече в присутствии судебного служащего.

Я прочла извещение дважды. Гердан указал удобное ему время, даже не попытавшись узнать, когда я смогу оставить Яна.

Фрида поставила возле меня чашку.

— Тебе обязательно идти на встречу?

— На разбирательство — обязательно. А выслушивать его предложения я не обязана.

— Тогда решай, нужно ли тебе это.

Гердан умел говорить так, что к концу разговора я начинала сомневаться в собственном желании. Деньги оказывались нужны на более важное дело, поездку следовало отложить, обиду — обсудить, когда я успокоюсь.

— Я пойду, — сказала я. — Хочу услышать, чего он требует от меня и Яна. Только при служащем.

Фрида кивнула и подвинула мне сахарницу.

Я достала деньги за наше проживание. Тетка пересчитала их, отделила плату за стирку и убрала остальное в ящик. Мы договорились о дровах на следующий месяц. После этого я смогла допить настой, не прикидывая, сколько еще дней живу у нее в долг.

На следующий день в судебной приемной писец сверил мое прошение с документами. О причинах развода мне хотелось говорить как можно короче.

— Я застала мужа с другой женщиной. Он не отрицал связь. Совместную жизнь продолжать не хочу.

Я назвала Селесту Вирн. Писец записал имя без всякого выражения на лице, и я была ему за это благодарна.

Мы говорили с закрытой дверью. И все же я испытывала стыд, словно объяснять пришлось собственный поступок.

— Что касается опеки, — продолжил служащий, — вам нужно изложить, почему решения о лечении и проживании ребенка не могут оставаться совместными. Медицинские заключения приобщены. Расследование о применении чар идет отдельно.

— Я не могу сказать, что видела, как Гердан велел причинить Яну вред. Не видела. Но я слышала, как он требовал исполнить приказ. Я просила дать сыну время и позвать другого врача. Муж меня не слушал.

— Кто присутствовал при этих словах?

Я перечислила тех, кого помнила, в том числе Мартена. Его тоже предстояло вызвать на заседание.

Писец отметил свидетелей и дал мне прочесть записанное. Я убрала из одной фразы слово «всегда». Гердан не всегда отказывался слушать меня.

Перед уходом я подтвердила, что приду на встречу с мужем завтра. Нам выделили отдельную комнату. Судебный секретарь должен был присутствовать с начала до конца.

Дома Ян сидел за столом и раскладывал на листе деревянные щепочки. Фрида ушла за покупками после моего возвращения. Я подняла с пола обрезок нити, заглянула сыну через плечо.

— Что это будет?

— Пока не знаю. Я проверяю, какие ровные.

Он подвинул к себе коробку. Я заметила, что одна из реек лежит почти у края, и переложила ее глубже на стол.

— Не трогай, пожалуйста. Она там была нужна.

— Может упасть. Потом придется нагибаться.

— Я попрошу поднять.

Я вернула рейку на место, но уходить не стала. Хотелось убедиться, что он не устал больше, чем показывает. Через несколько минут сын положил щепочку.

— Мам, можно я останусь один? Ты стоишь, и я жду, что опять что-нибудь делаю неправильно.

— Я ничего такого не думаю.

— А я думаю. Если подвинусь — ты спросишь, больно ли. Если не подвинусь — скажешь, что пора лечь. Я просто хочу посидеть.

Он говорил сердито, но не повышал голоса. Я могла бы объяснить, почему слежу. Он бы выслушал и, наверное, позволил мне остаться, хотя хотел побыть один.

— Хорошо. Я буду у себя. Позови, если понадоблюсь.

— И дверь можно прикрыть?

Я посмотрела на кровать, воду, ровный пол между столом и дверью.

— Можно.

В своей комнате я взяла шкатулку и закончила синий мешочек для его мелочей. Затянула шнурок, проверила, легко ли он ходит, расправила шов. Потом занялась шторами. Пришлось считать стежки, чтобы не прислушиваться к каждому звуку через коридор.

Я услышала, как Ян двигает стул, и поднялась. Постояла возле кровати и снова села.

Через некоторое время он позвал:

— Мам, принеси, пожалуйста, книгу с птицами. Я ее убрал наверх.

Я вошла. Сын уже лежал на постели. Коробку закрыл, щепочки сложил в ряд на столе. Я сняла книгу с полки и отдала ему вместе с мешочком.

— Спасибо, — сказал он, потянув шнурок. — А сюда поместится катушка?

— Должна. Я по ней и мерила.

Ян сунул внутрь катушку, попробовал затянуть мешочек и довольно кивнул. Я не спросила, почему он лег. Наклонилась поцеловать его, дождалась, пока он подставит щеку, и вышла.

Вечером Фрида помогла мне повесить готовые шторы. Сын выбрал, какую оставить чуть отдернутой. За ужином я мысленно репетировала ответы Гердану и все время теряла нить разговора.

На следующий день, когда секретарь открыл передо мной дверь, Гердан уже стоял у окна. На столе лежали его перчатки и несколько сложенных листов. Он повернулся на звук шагов, и я на мгновение забыла все приготовленные фразы.

За последние дни я привыкла вспоминать его в каменном помещении рядом с Яном. Здесь передо мной стоял мужчина, с которым я прожила двенадцать лет. Знакомый поворот головы, голос, которым он когда-то окликал меня с порога спальни. Я слишком хорошо помнила его руки и еще не научилась смотреть на них без всякого чувства.

— Аделина, ты плохо выглядишь. Тебе следовало прислать за своей горничной.

Я сняла плащ и положила на спинку стула.

— Я пришла обсудить твое предложение.

Секретарь сел сбоку от нас, раскрыл книгу и напомнил, что встреча добровольная. Он должен был записать условия, по которым мы согласимся или откажемся договариваться. Гердан подождал, пока тот закончит, и придвинул мне листы.

— Я подготовил разумное решение. Вы пока останетесь в городе. Я оплачу подходящее жилье и прислугу. Ян долечится у Ритт, если ты так настаиваешь. После этого можно будет вернуться к вопросу о его занятиях.

Я прочла первый лист. Муж предлагал мне содержание, комнаты для нас с сыном в городском доме и сохранение положения супруги. Взамен я должна была отозвать прошение о разводе и заявить, что считаю случившееся несчастным следствием врачебной ошибки.

На последнем условии я задержалась.

— Эту фразу ты тоже называешь разумным решением?

— А как еще это можно назвать? Лодер допустил ошибку. Ее исправили. Ян жив, и ему нужна семья, а не бесконечные расспросы коронного дознавателя.

— Ритт говорит о запрещенных чарах, — ответила я. — Освальд выясняет, кто и зачем их применил. Я не могу назвать это ошибкой.

— Дознаватель будет искать преступление, пока ему дают повод. Ты мать. От твоих слов многое зависит.

Я положила листы на стол.

— Мое приданое уже записано на меня. За лечение сына отвечают врачи. Жилье у нас есть. Я не понимаю, почему ради этого должна изменить показания.

Он посмотрел на секретаря.

— Я не предлагаю менять показания. Я предлагаю жене прекратить раздувать семейное несчастье.

Секретарь поднял глаза.

— В вашем проекте есть условие о характере произошедшего с ребенком. Госпожа Ларн отказалась его подтвердить. Я отмечаю именно это.

Гердан сжал губы, затем повернулся ко мне и заговорил тише:

— Ты устала и сейчас принимаешь все в худшем смысле. Я тоже был там. Я тоже видел, что с ним происходило.

Мне пришлось вцепиться в край собственного рукава под столом.

— Тогда почему ты хотел, чтобы я вышла?

— Ты мешала людям делать то, ради чего они приехали.

Он произнес это почти сразу. Потом перевел взгляд на книгу секретаря.

— Они приехали убить Яна. Ты хотел, чтобы я оставила его, пока исполняют приказ.

— Мне предъявили заключение. По нему наш сын уже не мог вернуться.

— Я просила позвать другого врача. Я говорила, что он меня узнает.

— Каждая мать в таком положении надеется до последнего.

— Я оказалась права.

Я сказала это негромко. Вспомнила, как Ян лежал тогда, положив голову возле скамьи. Он понимал наши слова. Я разжала пальцы и положила ладонь на стол.

Гердан потянулся к моим пальцам на столе. Я убрала руку прежде, чем он коснулся ее.

— Ты хочешь наказать меня за Селесту, — сказал он. — Но нельзя решать судьбу ребенка из-за того, что произошло между нами.

На этот раз я не стала сдерживать злость.

— Не прикрывайся им. Из-за Селесты я хочу развестись. Из-за того, как ты поступил с Яном, я требую опеку. Это разные причины, и я назвала обе.

Он откинулся на спинку стула. Я почувствовала, что начинаю говорить слишком быстро, и остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Связь с госпожой Вирн вы отрицаете? — спросил секретарь.

Гердан несколько мгновений смотрел на него.

— Нет. Но я не собираюсь обсуждать здесь подробности моей личной жизни.

— Подробностей не требуется. Ваша супруга указала связь как одно из оснований своего требования.

Муж отвернулся к окну. Я видела, как он стиснул зубы, и была благодарна за присутствие секретаря.

— Если ты хочешь разъехаться, можно разъехаться без развода, — сказал Гердан. — Тебя будут принимать как мою жену. Ты сохранишь имя и прежний круг общения. Не придется объяснять каждому, почему ты живешь у тетки.

Двенадцать лет назад мне нравилось писать новую фамилию. Нравилось, что на приглашениях наши имена стоят рядом. Я выбирала печать для писем, спорила с Герданом о рисунке, и он смеялся, обещая уступить, если я перестану менять решение.

— Если я останусь твоей женой, тебе станет легче объяснять другим, что ничего страшного не произошло. Только я больше не хочу этого делать.

Гердан резко выпрямился.

— Ты не сможешь одна воспитать дракона. Пока он слаб, тебе кажется, что достаточно мягкой постели и лекаря. А потом ему понадобятся обучение, дисциплина, люди, которые понимают, кем он родился.

— Значит, у него будут такие учителя. Ритт тоже человек, и она сумела ему помочь.

— Она лечит. Я его отец. После восстановления Ян должен вернуться в Грон.

Я посмотрела на секретаря.

— Прошу это записать. Гердан требует вернуть ребенка, хотя прежнее заключение отменено и идет расследование. Я против. Вопросы его лечения и места проживания прошу передать мне.

— Я говорю о возвращении после лечения, — уточнил муж.

— Это тоже будет указано, — ответил секретарь.

Гердан снова обратился ко мне:

— Ты хотя бы понимаешь, чего лишаешь сына?

— Сейчас ему нужно выздороветь. Здесь он в безопасности. О дальнейших занятиях я буду говорить с врачом, с учителями и с ним самим. Твой проект я не подпишу. Прошение о разводе не отзову.

Гердан поднялся.

— Потом ты вспомнишь этот разговор.

— Да, — ответила я. — Именно поэтому согласилась на него здесь.

Когда Гердан вышел, я прочла и подписала запись встречи. Его предложение приобщили к ней; свой экземпляр я забрала.

На улице я дошла до ближайшей лавки и остановилась под навесом. Внутри женщина выбирала пуговицы. Продавец высыпал их на темное сукно, они покатились и застучали по прилавку. Я смотрела на чужие руки, пока перед глазами не перестало расплываться.

Гердан не спросил, как Ян спит, может ли сам подняться. Он читал врачебное заключение и готовил комнаты, будто этого достаточно. Я пыталась понять, в какой момент перестала знать своего мужа.

Я купила несколько простых пуговиц, потому что продавец уже обратился ко мне, и пошла домой.

Фрида открыла дверь. По тому, как она сразу взяла мой плащ, я поняла, что у меня на лице все написано.

— Ян отдыхает, — сказала тетка. — Поел и лег. До твоего прихода спрашивал, можно ли вечером посидеть во дворе.

Я кивнула и прошла в свою комнату. Положила сумку на кровать, села рядом. Фрида остановилась на пороге.

— Побыть с тобой?

— Немного. Только я пока не могу рассказывать.

Она придвинула стул. Я сидела, глядя на купленные пуговицы у себя на ладони. Одна оказалась другого размера; я не заметила этого в лавке.

— Мне было хорошо с ним, — сказала я. — Когда-то было. Я не выдумала все эти годы.

Фрида молчала, и я смогла продолжить:

— Он посмотрел на меня сегодня, и я вспомнила, как ждала его домой. Даже после того, что он сделал. Мне от этого противно.

— Вспомнить — еще не значит согласиться вернуться. Ты ведь не согласилась?

Я покачала головой.

— Тогда дай себе погоревать. Ты прожила с ним долго.

Мы немного посидели молча. Фрида оставалась рядом, и мне не нужно было никуда спешить или вытирать глаза раньше, чем высохнут слезы.

Потом из соседней комнаты позвал Ян. Я вымыла лицо и пошла к нему. Он хотел во двор. Мы посидели под яблоней, пока не похолодало, и я слушала, как сын рассуждает, выдержала бы сарайная крыша вес взрослого дракона.

— Лучше никогда не проверять, — сказала я. — Тетя наверняка попросит потом починить.

Ян улыбнулся. Я укрыла ему колени и на этот раз сперва спросила, не жарко ли.

На следующий день Освальд сообщил, что установил адрес временной службы второго врача. Тот находился в Линде. До этого посланные запросы ходили по прежним местам его работы.

— Завтра отправим требование прислать записи и объяснение по указанному осмотру Яна, — сказал дознаватель. — Нужно выяснить, где он был в те дни и признает ли заключение своим.

— Значит, пока нельзя сказать, что он не приезжал?

— Пока нельзя. Адрес сейчас не доказывает, где человек находился раньше.

Я попросила сообщить, когда придет ответ. Освальд обещал. О письме мы больше не гадали: дорога до Линда занимала два дня, столько же обратно, и врачу еще предстояло подготовить записи.

Дознаватель прочел мою копию предложения Гердана и выслушал рассказ о встрече.

— К заседанию это приобщат, — сказал Освальд. — Но причины вашего развода и доказательства применения чар будут рассматривать отдельно. Я сообщу суду только то, что к этому дню установлено.

Следующий день прошел за обычными делами. Я разобрала привезенное белье, отложила две рубашки, из которых Ян вырос, и подшила ему воротник. Фрида собиралась заказать сукно в лавке у Рыбной площади и предложила мне присоединиться: у хозяйки был мягкий отрез, подходящий на теплый жилет. Я решила написать после суда, когда станет ясно, какими средствами смогу распоряжаться дальше.

К вечеру я достала синее платье, почистила подол и приготовила белье для суда.

Наутро мы с Яном снова поехали к Эльзе. Она отметила, что он увереннее ходит и лучше спит, проверила руки и оставила прежний уход. Следующий осмотр назначила еще через пять дней. Пока сын отдыхал перед обратной дорогой, мне передали записку Освальда: уточненный запрос в Линд отправили накануне.

Я убрала записку в сумку. Ответа к завтрашнему заседанию не будет. Мне уже объяснили, что это не помешает рассмотрению прошения, но я все равно жалела, что придется ждать.

Вечером я сказала Яну, что уйду надолго и с ним останется Фрида. Сын выслушал, повертел в руках новый мешочек и спросил:

— Там решат, где я буду жить?

— Да. И кто сможет решать, как тебя лечить и чему учить. Я прошу оставить это за мной.

— А папа?

— Он хочет, чтобы после лечения ты вернулся в Грон. Я не согласна.

Ян опустил мешочек на кровать.

— Я пока не хочу туда.

— Я сказала об этом в суде. Завтра повторю.

Он ничего не ответил. Я посидела с ним, пока он рассматривал рисунок в книге. Когда поднялась, сын попросил утром попрощаться с ним перед уходом.

Я обещала.

В суд я пришла рано. Сидела возле зала, заправляла за ухо выбившуюся прядь и старалась не смотреть на входную дверь.

Перед уходом я успела попрощаться с Яном. Он был сонный, теплый после постели. Прижался ко мне ненадолго и отпустил, когда тетка позвала завтракать.

Гердан прошел мимо меня с коротким кивком. На этот раз он не сказал, как я выгляжу. За ним вошел служащий с книгой записей и позвал нас.

Посторонних на семейное разбирательство не допустили. Я села отдельно от мужа и поставила сумку возле ног.

Судья назвал наши имена, проверил, о чем подано прошение, и попросил меня подтвердить требования.

— Я прошу прекратить брак с Герданом Ларном, оставить сына под моей единоличной опекой и подтвердить право самостоятельно распоряжаться моими средствами. После развода хочу вернуть фамилию Рен.

Судья спросил, отказываюсь ли я от примирения. На этом простом вопросе голос дрогнул.

— Отказываюсь.

Гердан смотрел на стол. Когда слово дали ему, он признал связь с Селестой и заявил, что раздельное проживание позволило бы избежать развода. Судья уточнил, готова ли я обсуждать такой вариант. Я ответила, что не готова.

Дальше говорили об Яне.

Я повторила, как просила о новом осмотре, что слышала от мужа и почему не могла согласиться оставить сына. Мне не предложили заново описывать каждую судорогу. Судья читал заключения, спрашивал о конкретных словах и датах. Несколько раз я ответила, что не знаю или не помню точно.

Затем вызвали Мартена.

Я услышала его голос раньше, чем подняла голову. Он назвал себя, ответил на вопросы о должности и остался стоять у указанного места.

— Какие основания вы обнаружили для приостановления исполнения? — спросил судья.

Мартен рассказал, как Ян следил за матерью и выполнял простые просьбы. Указал на несоответствия между состоянием ребенка и сведениями в приказе, на следы под повязками и неправильное применение скоб. Говорил спокойно, без попытки произвести впечатление.

Потом его спросили о словах Гердана.

— Он требовал продолжить исполнение на основании представленного приказа. Мать просила дать ребенку время и проверить заключение.

— Врачебный диагноз вы тогда установили?

— Нет. Для этого вызвали независимого врача. Я зафиксировал основания для отсрочки.

Гердан подался вперед.

— Я руководствовался законным распоряжением, которое мне предъявили.

Муж говорил о доверии к Лодеру и о том, что мать не могла трезво оценить состояние сына. Я слушала, прижав ладони к коленям.

— Первоначальное заключение отменено, — сказал судья, когда Гердан замолчал. — Здесь решается, кому передать заботу о ребенке и полномочия на дальнейшие решения. Обстоятельства получения того приказа проверяются в другом деле.

Освальд передал сведения о ходе проверки, не называя никого установленным виновным в применении чар. Суд огласил заключение Эльзы о состоянии Яна. Затем секретарь подтвердил содержание нашей встречи и отказ от предложенного Герданом соглашения.

Когда зачитали условие о врачебной ошибке, муж попытался пояснить, что хотел только прекратить семейный раздор. Я не перебивала. Его объяснение тоже записали.

Судья спросил, сохраняет ли он требование вернуть Яна в Грон после лечения.

— Да. Там его дом и люди, которые занимались его подготовкой.

Я подняла голову.

— Именно поэтому я против. Я пока не знаю, кто из этих людей причинил ему вред и кто знал об этом. Возвращать сына к прежнему порядку сейчас нельзя.

— Готовы ли вы продолжать независимое лечение? — спросил судья.

— Да. Мы уже ездим на осмотры. Следующий через четыре дня. Я выполняю назначения Ритт и буду обращаться к тем специалистам, которых она порекомендует.

Меня спросили о комнатах у Фриды и собственных средствах. Я ответила. Запись о приданом была проверена, оставалось окончательно определить порядок расчетов.

После этого нас попросили подождать снаружи.

Гердан прошел к окну в дальнем конце коридора. Я села на прежнюю скамью. Мартен разговаривал со служащим, и я не стала его окликать. Достала платок и промокнула ладони.

Нас снова позвали в зал. Судья огласил решение о прекращении брака. Оно действовало с этого дня. Мне возвращали фамилию Рен.

Отдельным решением Яна оставляли под моей единоличной опекой. Я получала право определять его лечение, место проживания и обучение. Гердан не мог забирать сына, менять назначения врачей или посещать его без установленного разрешения. Прежние ограничения сохранялись.

Имущественную запись подтвердили. Поверенному надлежало завершить расчеты по моему приданому с учетом уже выданного и передать мне отчет. Распоряжения Гердана для моих дальнейших расходов не требовались.

Мне выдали отдельные документы о разводе и об опеке. Я прочла оба и расписалась в получении.

У моего имени стояла прежняя фамилия. У имени Яна оставалась Ларн.

Гердан вышел раньше. Я не видела, обернулся ли он у двери.

Мартен ждал снаружи, возле ступеней. Увидев меня, он убрал руку с перил.

— Можно вас проводить?

Я кивнула. На этот раз мне совсем не хотелось идти одной.

Некоторое время мы молчали. Я смотрела под ноги, обходила лужи, перекладывала сумку из руки в руку. День был прохладный, но после тесного зала воздух казался приятным.

— Я думала, что сразу станет легче, — сказала я наконец. — А сейчас даже не знаю, что чувствую.

— Хотите пройтись? — спросил он. — Здесь за углом можно свернуть к реке. Дорога немного длиннее, но время у меня есть.

Я согласилась. Торопиться домой мне пока не хотелось.

Мы выбрали более тихую улицу. Мартен спросил, как Ян перенес вчерашний осмотр. Я рассказала о дороге и о том, что сын сердится, когда я все делаю за него. Он выслушал, не предлагая поговорить с Яном вместо меня.

— А шторы удалось закончить? — спросил он.

Я удивилась, что он помнил.

— Да. И мешочек для его мелочей. Теперь Ян закрывает дверь и раскладывает все сам. А я сижу через коридор и стараюсь не ходить проверять.

— Получается?

— Через раз.

Он улыбнулся. Я тоже, хотя еще несколько минут назад мне казалось, что сегодня уже не смогу.

У теткиного дома я остановилась. За окном кухни двигалась Фрида. Она нас пока не видела. Караульный на углу поздоровался с Мартеном, затем снова повернулся к улице.

Мне хотелось задержаться с ним еще немного. Я уже слышала из дома голос тетки, но не спешила открывать калитку.

Мартен сделал шаг назад, собираясь проститься. Я сама взяла его за руку.

Он остановился и посмотрел на наши пальцы. Его ладонь была теплой, кожа на ней — шершавой. Я могла отпустить сразу, но задержала руку еще на несколько мгновений.

— Побудьте еще минуту, — попросила я.

— Конечно.

Его пальцы легко сомкнулись вокруг моих. Мы постояли возле калитки. Мартен смотрел на меня, и мне захотелось подвинуться к нему ближе. Я пока не решилась. Улыбнулась, отпустила его руку и открыла калитку.

— До свидания, Мартен.

— До свидания.

Я вошла в дом, сняла плащ и только тогда поняла, что так и не достала ключ. Фрида оставила дверь незапертой, ожидая меня.

— Все? — спросила она.

Я кивнула и показала документы. Тетка обняла меня, крепко, не говоря ничего лишнего. Потом отпустила и сказала, что Ян ждет в своей комнате.

Сын сидел на кровати. Увидев меня, сразу отложил книгу.

— Я остаюсь?

— Со мной. Мы будем жить здесь. На осмотры поедем, как договорились с Эльзой. В Грон тебя не заберут.

Он выдохнул, но улыбаться не стал.

Я села рядом и рассказала, что мы с Герданом больше не муж и жена. Что я вернула себе фамилию, которую носила до замужества. Ян внимательно слушал, затем спросил:

— А мне тоже нужно менять?

— Нет. Ты остаешься Яном Ларном.

Он посмотрел на свою книгу. На внутренней стороне обложки было выведено его имя.

— Я не хочу зачеркивать.

— И не нужно. В твоем имени нет ничего плохого.

Я положила руку рядом с ним на покрывало. Через некоторое время сын подвинулся ближе и прислонился ко мне плечом. Мы так и сидели, пока Фрида не позвала обедать.

Позже я убрала документы в ящик своей комнаты. Разложила швейные принадлежности, нашла лист бумаги и села писать хозяйке суконной лавки у Рыбной площади. Попросила отложить для меня ткань на теплый жилет Яну и прислать с ближайшей доставкой образцы подкладки. Указала теткин адрес, чтобы заказ по привычке не отправили в Грон.

Внизу написала: «Аделина Рен».

Я подождала, пока высохнут чернила, и сложила письмо. Фрида собиралась утром послать в лавку свой заказ; я положила письмо рядом с ее запиской.

Утром я едва не послала свое письмо без адреса на сгибе. Фрида заметила первой и молча подвинула мне перо.

Я дописала название лавки, подождала, пока подсохнут чернила, и отдала письмо вместе с ее заказом женщине, которая шла на рынок.

— Ты сегодня хорошо спала? — спросила тетка.

— Проснулась под утро. Думала, что снова пора в суд.

— И что сделала?

— Проверила, где лежат документы. Потом вернулась в постель.

Фрида кивнула, словно ничего другого и не ожидала, и попросила меня нарезать хлеб.

Ян пришел на кухню сам, положил книгу рядом с тарелкой и поинтересовался, не собираемся ли мы опять куда-нибудь ехать.

— Сегодня никуда, — ответила я. — Можно спокойно позавтракать.

— Тогда я потом змея разберу.

Нож замер у меня в руке.

— Зачем? Ты ведь просил привезти его целым.

— Не всего. Только крепление. Правая планка двигается, а не должна.

Я положила хлеб на блюдо и попросила показать после завтрака.

Крепление действительно ослабло. Сам змей оставался целым, но одна из тонких реек сдвигалась в пазу. Ян хотел вынуть ее и убрать остатки старого клея. Я разрешила осмотреть соединение за столом, а с ножом попросила подождать: мне нужно было сначала закончить на кухне.

— Я не стану ничего резать без тебя, — сказал он. — Только ты не убирай его обратно в угол.

Я оставила змея на столе.

Образцы ткани принесли на следующий день. Хозяйка лавки приложила счет и записку, в которой обращалась ко мне «госпожа Рен». Я перечитала эту строчку, потом разложила лоскутки возле окна.

Ян выбрал серо-синий. Потер ткань пальцами и попросил, чтобы внутри не было жестких швов. Я показала ему мягкую подкладку, объяснила, как закрою припуски, и сняла мерку.

— Только не делай слишком длинным. Я хочу, чтобы можно было наклониться.

— Давай примерим до того, как закончу. Если будет неудобно, поправлю.

Я записала длину и обхват, а сын попросил карман для катушки.

Такой карман я умела делать. От этой простой уверенности у меня стало легче на душе.

К вечеру из лавки доставили выбранное сукно и подкладку. Я расплатилась, отложила счет к домашним расходам и раскроила жилет, пока Ян отдыхал.

На третий день после развода за мной прислали от Освальда. Письмо из Линда наконец пришло.

Фрида собиралась уйти после полудня. Мы договорились, что я вернусь к этому времени, а если разговор затянется, пришлю весточку. Я достала из ящика нужные документы, проверила, не перепутала ли их с заказом ткани, и отправилась в судебный дом.

Перед дознавателем лежали сшитые листы и копия заключения, по которому Яна признали одичавшим.

— Врач отрицает, что осматривал вашего сына, — сказал Освальд. — И что составлял это заключение. В указанные дни он работал в лечебнице Линда.

Я села, не снимая перчаток.

— Он мог приехать раньше? Осмотреть Яна, а потом уехать?

— Он пишет, что никогда не встречался с мальчиком. К ответу приложены записи приема за всю нужную неделю. Его присутствие подтвердили в лечебнице, записи заверили на месте. Приехать из Линда в Грон и вернуться между этими приемами он не успел бы.

Освальд повернул ко мне первый лист. Я прочла имя врача, даты и строчку, в которой тот требовал выяснить, кто воспользовался его подписью.

Мне вспомнилось, как я пыталась найти в памяти второго человека возле Яна. Думала, что пропустила его, пока выходила за водой или бельем. Стыдилась, что не заметила осмотра, от которого зависела жизнь сына.

— Его вообще не было, — сказала я.

— По полученным сведениям — не было. Заключение подложное. Мы сопоставляем его с остальными записями и обращаемся за разрешением на обыск.

Я сняла перчатки. Облегчения все не было.

Я еще могла представить, что врач испугался последствий собственных действий и соврал. Теперь передо мной была чужая подпись под осмотром, которого никто не проводил.

Кто-то потратил время, чтобы придать приказу вид законного.

— Вы знаете, кто это написал?

— Пока устанавливаем. Документы поступили из Грона. Нужно проверить, кто их готовил, через кого передавали и какие записи остались в замке.

— Бруно занимался бумагами, — сказала я. — Но я не видела, как составляли именно эти.

Освальд записал мое уточнение. Затем попросил еще раз назвать, где хранились счета за лечение и кто принимал распоряжения о выдаче денег. Я объяснила то, что знала по домашним делам. Когда дело касалось личных расчетов Гердана, отвечать мне было нечего.

— Вам не нужно ехать в Грон, — сказал дознаватель. — Если потребуется что-нибудь опознать, вас вызовут сюда.

Я посмотрела на подложное заключение.

— Я понимаю. Только, пожалуйста, не давайте им назвать это еще одной ошибкой. Человек не может случайно осмотреть ребенка, которого никогда не видел.

Освальд помолчал, прежде чем ответить:

— Именно поэтому нужны подлинники и сведения о том, как их передавали. Мы этим занимаемся.

Я вернулась до полудня, рассказала Фриде о письме и отпустила ее по делам. Потом вошла к сыну. Он поднял голову и сразу заметил, что я чем-то расстроена.

— Что там сказали?

Я села рядом с ним.

— Помнишь, я спрашивала, осматривал ли тебя еще один врач? Тот, чья подпись стояла рядом с подписью Лодера, написал, что тебя не видел. В те дни он был в другом городе.

Ян посмотрел на свои руки.

— Значит, про меня просто написали?

— Да. Освальд выясняет, кто это сделал.

Сын отодвинул лист с рисунком.

— Я же никого другого не видел. А в бумаге написали.

— Написали. Теперь у Освальда есть доказательства, что это неправда.

Он долго молчал. Я положила книгу возле кровати и спросила, остаться ли мне.

Ян кивнул. До обеда мы ни о чем больше не говорили.

На следующий день мы поехали на назначенный осмотр. Я взяла с собой жилет, сметанный крупными стежками: хотела спросить Эльзу, не будет ли плотный край мешать рукам. Она проверила, где ткань соприкасается с кожей, и сказала, что мягкой подкладки достаточно.

Самого Яна она осматривала дольше. Он уже легче вставал и мог некоторое время идти без поддержки, но плечи быстро уставали. Эльза предложила через три дня прийти на короткое занятие с инструктором.

Сын перестал застегивать рубашку.

— Там нужно будет обращаться?

— Нет. Сначала познакомишься с человеком, который будет с тобой заниматься. Посмотришь площадку. Попробуешь несколько обычных движений, чтобы мы поняли, что пока мешает. До новой пробы еще далеко.

— А если я не захочу заходить?

— Тогда поговорим у входа.

Ян посмотрел на меня. Я не стала добавлять, что он непременно справится. Он снова занялся пуговицами и спросил, можно ли взять воду с собой.

Когда мы выходили, в дальнем дворе лечили взрослого дракона. Его темно-зеленое крыло лежало на широкой подставке; врач осматривал сгиб. Дракон повернул к нам голову. Я замедлила шаг, ожидая, что Ян захочет поскорее уйти.

Сын остановился сам.

— Крыло повредил? — спросил он Эльзу.

— Да. Теперь нужно дать ему зажить, прежде чем снова летать.

Ян еще немного посмотрел во двор. Потом сказал, что устал, и взял меня за руку. Я проводила его к повозке, не спрашивая, хочется ли ему когда-нибудь иметь такие же большие крылья.

Наутро Освальд пригласил меня опознать вещи из Грона. Обыск провели накануне, получив разрешение суда. Проверяли бумаги управляющего и помещение, где готовили Яна к обращению.

Я узнала полотняную салфетку с меткой бельевой и узкий поднос, на котором раньше стояли принадлежности для осмотра. На столе дознавателя лежала еще небольшая баночка. Я сказала, что видела у Лодера похожую, но утверждать, что это та самая, не могу.

— Лодер принес баночку в своем футляре, — объяснила я. — Перед обработкой рук Яна достал оттуда. А что сделал с ней позже, я не помню.

Освальд не стал просить меня вспомнить получше. Записал ответ и убрал баночку в отдельный ящик.

— Врачи сравнили пробы и подтвердили: остаток состава совпадает с тем, что обнаружили на повязках, — сказал он. — Заключение приобщено к делу. Это связывает материалы подготовки, но само по себе еще не объясняет нанесение чар.

— Лодер говорит, что принес обычное лечебное средство?

— Говорит, что ошибся при подготовке. Теперь мы проверяем назначения и оплату.

Он показал мне запись выдачи денег. Я узнала привычное расположение строк, но читать саму сумму пришлось дважды.

— Это деньги Лодеру?

— Выданы через Бруно Эльса за подготовку к обращению. Отдельно от обычных платежей за осмотры. Дата совпадает со вторым приездом, который вы отметили в тетради.

За три дня до обращения. Я помнила тот обед: Лодер оставался до вечера, Ян сердился из-за запрещенных сливок, а я проверяла, достаточно ли приготовили полотна.

— Я не распоряжалась об этой выдаче. И о такой сумме не знала.

— Именно это мне и нужно уточнить. В домашних записях у вас ее нет.

— Но деньги мог выделить Гердан?

— Мог. Пока у нас есть запись передачи через управляющего. Кто распорядился, за что именно заплатили и что получатель обещал сделать, нужно доказать отдельно.

Я положила руки на колени. Хотелось наконец услышать, кто виноват, но Освальд говорил только о том, что мог подтвердить.

— Что будет с Лодером сейчас?

— Отстранение сохраняется. Покидать Вестен ему запрещено. Мы требуем его рабочие записи и проверяем объяснения. Если появятся основания для заключения под стражу, обратимся в суд.

Освальд подтвердил, что запрет доступа Лодера к Яну остается в силе.

Разговор закончился раньше, чем я ожидала. У двери я столкнулась с Томасом. Он поздоровался, посторонился, пропуская меня, и оглянулся в сторону лестницы. Там появился Мартен.

Я еще не успела решить, как себя вести после нашей прогулки от суда, а уже обрадовалась ему. Он заметил меня и подошел.

— Аделина. Вы были у Гриса?

— Да. Он показывал находки из Грона.

Мартен передал Томасу один из листов, остальные оставил у себя.

— Мне нужно сдать акт исполнения. Если вы немного подождете, я смогу проводить вас.

Я посмотрела на бумаги в его руке.

— Исполнения?

Он посмотрел мне в лицо.

— Сегодня я исполнил приговор по другому делу.

Я знала значение этих слов. И все же переспросила:

— Смертный?

— Да.

Томас отошел к двери канцелярии. Мы стояли посреди коридора. Ремень сумки соскользнул с ладони, и я перехватила его, слишком крепко сжав пальцы.

Три недели я видела Мартена возле Яна, у теткиного стола, перед судьей. Он был занят нашей бедой, помогал, выслушивал. Я знала его должность и при этом незаметно для себя перестала думать о том, что она означает в остальные дни.

Он не переставал работать, пока я шила сыну жилет.

— Вы хотите уйти? — спросил Мартен.

— Я хочу с вами поговорить. Но не здесь, посреди коридора.

— Я закончу через несколько минут. Во дворе есть скамья у стены.

Я кивнула и вышла. Села, положила сумку рядом, расстегнула плащ. Утро было прохладным, но мне не хватало воздуха.

Мартен пришел довольно скоро. Остановился возле скамьи, дождался, пока я подниму голову, и спросил, можно ли сесть. Я подвинула сумку.

— Вы не обязаны объяснять мне чужое дело, — сказала я. — Я понимаю. Просто сегодня, когда увидела вас, я сначала обрадовалась. А потом услышала, откуда вы пришли.

Он молчал, позволяя договорить.

— В тот день вы остановили приказ. Мне было легче помнить именно это. А вы ведь действительно делаете это сами?

Мартен не отвел взгляда.

— Да, Аделина. Сам.

Я посмотрела на его руки. Они спокойно лежали на коленях. На одной костяшке была царапина, обычная, уже затянувшаяся. Я вспомнила, как держала эту ладонь у теткиной калитки, и почувствовала стыд за свой взгляд.

— Кем был тот человек?

— Взрослым драконом. Его осудили за умышленное убийство двоих людей. Суд завершился до того, как я приехал в Грон. Жалобу рассмотрели, приговор оставили в силе.

— Вы уверены, что он был виновен?

Мартен помедлил.

— В деле были доказательства, которые суд признал достаточными. Я ознакомился с ними и выполнил свою проверку. Оснований остановить исполнение не обнаружил.

— Но это не совсем ответ.

— Другого честного ответа у меня нет. Я не присутствовал при преступлении. Я могу проверить документы, соответствие приказа, состояние приговоренного и обстоятельства, которые обязан установить перед исполнением. При сомнениях, для которых есть основания, требую проверки. Как было с Яном.

Я отвернулась к пустому краю двора. Между плитами пробивалась трава, и мне захотелось смотреть на нее, пока он говорит.

— Значит, можно исполнить неправильный приговор и не узнать об этом?

— Такая возможность существует. Именно поэтому мне нельзя считать бумагу с печатью достаточным ответом на все вопросы. Но обещать вам, что ошибка невозможна, я не стану.

От его слов не становилось легче.

— Почему вы тогда остаетесь?

Мартен немного наклонился вперед, сцепив руки.

— Потому что считаю смертную казнь допустимой за некоторые доказанные преступления. И согласен отвечать за свою часть работы. Я мог бы оставить службу, но пока остаюсь по собственному решению.

Он говорил ровно. Не просил вспомнить спасенного Яна, не ссылался на нужду. Я не могла сказать себе, что у него просто нет выбора и потому все устроено проще, чем кажется.

— Вы любите эту работу?

— Само исполнение не приносит мне удовольствия. Мне важно, чтобы проверяли основания и соблюдали порядок, даже когда осужденный лишился покровителей и за него некому вступиться. В этом моя работа тоже состоит.

Я помолчала, потом спросила:

— А после? Когда все закончилось, вы возвращаетесь домой, ужинаете, ложитесь спать?

— Да. Бывают дни, когда сплю плохо. Бывают обычные вечера. Я умею жить со своей профессией, Аделина. Вам не нужно сейчас решать, как жить рядом с ней.

Я опустила глаза. Мы ни разу не говорили о том, чтобы быть вместе, но после того, как я сама взяла его за руку, притворяться совсем чужими было бы странно.

— Я не хочу сейчас обещать, что меня ничего в этом не пугает, — сказала я. — Это было бы неправдой. И я не знаю, какие еще вопросы захочу задать.

— Спрашивайте, когда захотите. Если на что-то не смогу ответить из-за дела, скажу прямо.

Он положил руки свободнее, и я наконец перестала следить за каждым его движением.

— Спасибо, что ответили.

Мартен кивнул. Когда я поднялась, он не потянулся помочь мне с сумкой. Спросил, нужно ли проводить. Я сказала, что сегодня пойду одна: хотела немного подумать по дороге.

— Хорошо, — ответил он. — До свидания, Аделина.

Я ушла, не коснувшись его руки, и почти сразу пожалела, что он мог принять это за ответ на все, о чем мы говорили. Потом вспомнила, что сама попросила время. Если оно мне нужно, придется перестать угадывать за него.

Дома Ян примерял жилет. Он попросил опустить карман чуть ниже, чтобы не выворачивать руку. Я отпорола наметку, приколола деталь заново и присела рядом проверить, удобно ли ему теперь.

Пальцы дрожали. Я укололась, отложила иглу и попросила сына подождать. Он молча придержал карман на нужном месте. Через минуту я смогла продолжить.

О разговоре с Мартеном я рассказала Фриде вечером, когда Ян лег. Тетка выслушала и спросила:

— Он тебе раньше говорил, что больше не исполняет приговоры?

— Нет. Никогда.

— Тогда он не обманывал тебя.

— Я знаю. Оттого и трудно.

Фрида убрала посуду в шкаф, села напротив.

— Ты хочешь, чтобы я не звала его к столу, если придет?

Я представила, как она встретит Мартена у двери и скажет, что я занята. Мне сразу захотелось возразить.

— Не надо. Я сама поговорю с ним, если решу, что не хочу его видеть.

— Хорошо. Тогда так и сделаем.

Она не стала спрашивать, что у нас с ним, и я была рада. Я еще не знала, как это назвать.

На следующий день я почти закончила жилет. Остались застежки и отделка кармана. Ян примерил его поверх рубашки, попробовал сесть, встать и наклониться за книгой. Потом сам показал место, где подкладка тянула. Я распорола несколько стежков, оставив немного свободы, и он перестал поправлять край.

Фрида принесла свое старое пальто: нужно было заменить истертую ткань на карманах. Мы разложили его на столе и вместе подобрали остаток сукна. Тетка хотела отдать вещь портнихе, но я попросила оставить мне.

Утром, в назначенный Эльзой день, мы отправились знакомиться с инструктором. Ян сам налил воду во флягу. Руки у него немного дрожали, но он не отдал ее мне, пока не закрыл пробку.

На площадке было пусто. Я увидела широкий проход для драконьего тела и открытое место, где можно расправить крылья, не задев кладку. Ян остановился у входа.

Инструктор вышел к нам. Это был немолодой мужчина в потертом кожаном жилете. Он представился, поздоровался с Яном и рассказал, что сегодня мальчик будет заниматься в человеческом облике.

— Сначала пройдемся. Потом покажешь, как поднимаешь руки. Госпожа Ритт будет рядом. На этом закончим.

Ян посмотрел на Эльзу.

— Только это?

— Только это, — подтвердила она. — Мы говорили, что новой пробы сегодня не будет.

Сын вошел на площадку. Я осталась возле скамьи, где меня попросили подождать. Инструктор шел рядом с ним, не касаясь плеч и не поправляя руками. Просил повернуться, перенести вес с одной ноги на другую, медленно развести локти.

На одном из движений Ян поморщился. Я успела сделать шаг, прежде чем Эльза подошла к нему сама. Она спросила, где тянет, и велела пока опустить руки. Инструктор подождал.

Я вернулась к скамье.

Занятие вышло коротким. Ян выпил воды, немного посидел и сам спросил, когда приходить снова. Эльза назначила встречу через три дня. Я повторила время, чтобы не забыть: утром, пока на большой площадке не начали заниматься другие.

Дома сын устал, но за обедом подробно объяснил Фриде, как устроен проход во двор. Потом попросил лист и принялся рисовать его по памяти. Я разрешила ему самому решить, когда отложить рисунок, и ушла заниматься пальто.

К следующему вечеру у основания большого пальца правой руки покраснела кожа. Старые закройные ножницы давили кольцом на ладонь, а я слишком долго кроила плотную ткань, не меняя положения руки. Я убрала их, промыла натертое место и прикрыла чистым полотном. Пальто могло подождать.

Утром повязка мешала надеть перчатку. Я попробовала затянуть ее потуже, потом все-таки оставила свободнее. Нужно было сходить на рынок, забрать заказанные застежки и купить кое-что к обеду. Фрида согласилась побыть с Яном. Он собирался рассмотреть крепление змея при дневном свете и обещал дождаться меня, прежде чем брать нож.

Я вышла с корзиной. Возле булочной немного постояла на солнце, согревая лицо. После дождей камни еще не просохли, но воздух был ясный и холодный, и мне хотелось пройтись подольше.

Получив в лавке застежки, я направилась к торговым рядам. Мартена встретила там, где продавали свечи и масло. Он уже расплатился и убирал в карман кошелек. Увидел меня и сам подошел.

Он поздоровался так же, как прежде, и мне стало легче ответить ему обычным голосом.

— Закупаетесь для дома? — спросила я.

— У меня почти закончилось масло для лампы. Вчера пришлось взять свечи из запаса, который я держу в караульной. Теперь пополняю и тот, и другой.

— Вы и там держите свои запасы?

— Однажды пришлось разбирать бумаги при последней свече. С тех пор держу. А вы за покупками?

Я показала маленький сверток.

— Застежки. Жилет почти готов. Ян проверил все карманы и попросил один переделать.

— Был неудобный?

— Ему трудно тянуть руку вверх. Пришлось опустить. Теперь катушка помещается, а больше ему пока ничего не нужно.

Мы пошли рядом вдоль лавок. Мартен спросил, часто ли я теперь шью. Я рассказала о теткином пальто и о том, что собираюсь отдать ножницы точильщику. Он посоветовал мастера у моста, к которому носил свои инструменты, и показал, в какую сторону свернуть.

Я купила хлеб и яблоки. Когда перекладывала корзину, край полотна зацепился за ручку. Я поморщилась и остановилась, пытаясь поправить повязку.

Мартен заметил.

— Что у вас с рукой?

— Натерла ножницами. Небольшое место, только повязку не могу закрепить, чтобы не сползала.

— Давайте я подержу корзину.

Я передала ее и попробовала подтянуть узел. Одной рукой получалось плохо. Мартен посмотрел на мои попытки и спросил:

— Можно помогу перевязать? Здесь край завернулся, поэтому и тянет.

Я кивнула.

У стены возле лавки стояла скамья. Мы сели, Мартен поставил покупки рядом. Я достала из сумки запасную чистую полоску полотна, которую взяла на случай, если первая намокнет.

Он подождал, пока я сниму старую повязку, и осторожно поддержал мою кисть. Самого натертого места не касался. Расправил ткань, провел ее вокруг ладони, оставив пальцы свободными, и спросил, не давит ли.

— Так хорошо, — ответила я.

Мне было видно, как он сосредоточенно придерживает край полотна. Его рукав касался моего. Я помнила наш разговор во дворе суда, но сейчас мне хотелось сидеть именно рядом с ним. От этого все не становилось простым. Зато я больше не могла сказать, что тянусь к нему только из благодарности за Яна.

Мартен поднял глаза, и я поняла, что слишком долго смотрю на его лицо.

— Попробуйте согнуть пальцы.

Я послушалась. Повязка держалась и больше не стягивала кожу при движении.

— Спасибо. Нужно было сразу попросить тетю помочь.

— Я бы еще обшил кольца ножниц мягкой кожей, — сказал он, убирая свободный конец ткани. — Будет удобнее держать.

— Попробую, когда рука заживет. Сегодня обещала Яну разобраться со змеем. Там работа больше для его рук, чем для моих.

Мы встали. Мартен оставил корзину у себя, взяв ее свободной рукой. Я не стала спорить. Он нес еще и собственные покупки, и мне пришлось замедлиться у узкого места между телегами, чтобы идти рядом.

На улице было шумно. Мы свернули к реке, где по набережной проходили только редкие люди. Мартен рассказал, что любит гулять здесь рано утром. Я представила холодные перила и пустую дорогу и призналась, что прежде просыпалась без необходимости только ради летних поездок за город.

— А теперь? — спросил он.

— Теперь просыпаюсь и слушаю, встал ли Ян. Но вчера снова уснула. Он потом возмущался, что на кухне первым оказался только он.

Мартен улыбнулся. Мы немного поговорили о теткином доме, о том, какой стол мне нужен для шитья. Я объясняла ширину и высоту, сначала неуверенно, потом увлеклась и показала руками, как приходится укладывать большой отрез. Он слушал и задавал вопросы, по которым было понятно, что действительно представляет эту работу.

Мне понравилось говорить с ним об этом. Я не боялась, что ему покажется скучно раньше, чем я закончу мысль.

Возле моста я спросила, не ждут ли его дома. Вопрос прозвучал чуть иначе, чем я собиралась, и Мартен посмотрел на меня внимательнее.

— Я живу один, Аделина. Женат не был.

Я почувствовала, что краснею.

— Я не хотела допрашивать вас.

— Вы просто спросили. Я могу ответить.

Мне хотелось спросить еще, но я не стала. У нас впереди оставалась дорога до дома, и ее можно было пройти без попытки узнать всю его жизнь за одно утро.

У Фриды я открыла калитку и взяла у Мартена сверток со свечами, пока он переносил корзину через порог. Ян услышал голоса и вышел в прихожую. Поздоровался, посмотрел на мою повязку, потом на Мартена.

— А вы умеете чинить деревянные вещи?

Мартен поставил корзину на скамью.

— Простые умею. Что у тебя случилось?

— Планка у змея двигается. Я хотел вынуть ее, только боюсь расколоть край. Можете посмотреть?

Он спросил и замолчал, ожидая ответа. Я не стала ни уговаривать Мартена, ни напоминать сыну, что у человека свои дела.

— Покажи, — сказал Мартен.

Мы прошли в комнату. Змей лежал на столе, рядом Ян разложил шнур, катушку и маленькие деревянные обрезки. Фрида заглянула к нам, поздоровалась с гостем и предложила принести еще один стул. Я взяла его из своей комнаты.

Мартен наклонился над соединением, попробовал осторожно сдвинуть рейку и остановился.

— Ты правильно сделал, что не стал тянуть. Здесь держит старый клей. Если убрать его с края, можно вынуть планку, не разломав паз.

Я принесла небольшой рабочий нож из теткиного ящика. Мартен показал Яну, какой участок собирается очистить, и попросил придержать раму. Я села рядом, чтобы змей не съезжал со стола.

Они работали неторопливо. Мартен убрал засохшие крошки, вынул рейку и дал сыну осмотреть ее. Ян провел пальцем по концу, нахмурился и сказал, что там слишком много свободного места.

— Да. Нужно плотнее посадить ее в паз. Из твоих обрезков подойдет тонкая щепка. Выбирай ровную.

Ян перебрал кусочки и подал один. Мартен подогнал его, поставил планку на место и показал, как проверить крепление. Когда сын потянулся за шнуром, Мартен отодвинул руки, позволяя ему закончить самому.

Я держала край рамы и смотрела, как они склонились над столом. Они обсуждали толщину щепки и то, куда лучше вывести узел.

Через некоторое время сын начал тереть плечо. Я спросила, не хочет ли он закончить после отдыха.

— Еще этот узел, — ответил он. — Дальше все готово.

Мы подождали. Он затянул шнур, проверил рейку и только тогда откинулся на спинку стула.

— Теперь не двигается.

В его голосе было столько удовлетворения, что я улыбнулась раньше, чем успела посмотреть на крепление.

Мартен помог убрать нож и мелкие обрезки. Я поставила змея у стены, чтобы Ян не нес его сам, и предложила сыну лечь до обеда. Он согласился, попросив оставить дверь открытой.

Фрида уже занималась на кухне. Я вернула стул и вышла проводить Мартена.

Он взял оставленные в прихожей покупки. Мне вдруг стало жаль, что сейчас он уйдет и мы снова станем ждать случая увидеть друг друга.

— Приходите послезавтра к ужину, — сказала я. — Я сама приготовлю. Часам к семи, если у вас будет свободный вечер.

Мартен повернулся ко мне.

— Вы хотите еще о чем-то поговорить?

— Хочу вас увидеть. Для этого не нужно приносить бумаги или искать, что у нас сломалось.

Он немного помолчал. Я удержалась от желания добавить что-нибудь про благодарность Яна или теткино приглашение. Это приглашала я.

— Вечер свободен, — ответил Мартен. — Я приду.

— К семи, — сказала я. — Я буду ждать.

На второе занятие Ян принес свой шнур.

В пустом учебном дворе он подошел к низкой скамье, положил шнур поперек сиденья и спросил:

— Можно я буду садиться сюда?

Наставник посмотрел на Эльзу. Она кивнула.

— Если отсюда будет удобнее вставать. Только зачем тебе веревка?

— Чтобы никто не занял. В прошлый раз здесь лежала ваша сумка.

Я помнила ту сумку. Помнила и то, как сын стоял рядом, пока мы с Эльзой договаривались о следующем занятии. Он не попросил освободить место. Я тогда решила, что он разглядывает двор.

Наставник убрал свои вещи на другую скамью.

— Эта будет свободна. Можешь оставить шнур, если тебе так спокойнее.

Ян выпрямил его, загнув концы вниз, и отошел на середину площадки.

Я запахнула плащ и села так, чтобы сын мог видеть меня, не оборачиваясь. Он медленно переносил вес, расправлял плечи, поднимал согнутые руки. Сегодня локти поднялись немного выше.

Через несколько минут Ян сел на свое место.

— Здесь тянет, — сказал он, прижав ладонь к боку.

Эльза попросила показать точнее. Я едва не вмешалась с советом немедленно лечь и вернуться домой. Сын объяснил, что боль возникла при повороте, а когда он сел, стала слабее.

Они закончили на этом движении. Из ворот за оградой донеслись голоса следующих посетителей, и наставник пошел предупредить их, что площадка еще занята. Никто не торопил Яна встать.

— На сегодня хватит, — сказала Эльза. — Увидимся через шесть дней. Сначала проверим бок. Пока ничего нового не добавляем.

Сын смотал шнур. Я помогла ему застегнуть плащ, и он прислонился лбом к моему плечу — ненадолго, будто поправлял воротник.

— Я думал, надо будет еще раз, — произнес он тихо.

— То движение, от которого больно?

Он кивнул.

Я погладила его затылок. В Гроне Лодер заставлял повторять, пока не оставался доволен. Даже сейчас сын ждал, что взрослые договорятся между собой и позовут его обратно на середину двора.

Дома Ян лег отдыхать. Я убрала его шнур на стол, рядом с катушкой, и только успела снять плащ, когда в дверь постучал коронный посыльный. Освальд просил прийти после полудня. В записке стояло: «Для опознания вещей и уточнения показаний».

Фрида согласилась побыть с Яном: она собиралась разбирать припасы в кладовой. Попросила по дороге купить горчицы. Я записала, чтобы не забыть, и достала из ящика копию показаний о приездах Лодера — проверить даты перед разговором.

На столе Освальда лежал раскрытый футляр, несколько запечатанных пакетов и толстая тетрадь в кожаном переплете. Эльза сидела у окна. Рядом с ней я увидела пожилого лекаря, который первым приехал в Грон после Мартена.

— Лодер Кант задержан, — сказал Освальд, когда я села. — Сегодня утром суд распорядился заключить его под стражу.

Я стиснула застежку сумки так сильно, что отозвалась ссадина под повязкой.

— После находок в Гроне суд разрешил обыск его врачебного кабинета здесь, в Вестене, — продолжил Освальд. — Там обнаружили записи о подготовке вашего сына.

Освальд повернул ко мне тетрадь, придерживая ее за край. На правой странице стояло имя Яна.

Я узнала почерк по назначениям, которые получала все эти годы: длинная черта над сокращениями, тесные строчки, буквы, уходящие вниз к концу строки. От этого стало хуже, чем от чужого, неразборчивого письма. Таким же почерком Лодер когда-то велел давать Яну теплое питье, когда тот кашлял.

Под именем шла дата второго приезда в Грон. Того самого, за который управляющий отдельно заплатил врачу. Ниже было перечислено полотно, состав для нанесения на руки и еще несколько вещей, названий которых я не знала. На следующей строке я разобрала: «Удержание после первого обращения до ручного снятия».

— Это про Яна? — спросила я, хотя его имя было передо мной.

— В тетради речь идет о нем, — ответил Освальд. — Кант признал, что записи сделаны его рукой. Теперь утверждает, что намеревался управлять возвращением ребенка, чтобы облегчить ему первую пробу.

Я прочла строчку еще раз, пытаясь найти другое значение. Вспомнила, как сама держала руку сына, позволяя врачу втереть состав.

Эльза придвинула свой стул ближе.

— Вы не могли по виду отличить этот состав от лечебного, — сказала она.

— А он уже знал? До обращения?

— В этой записи описана подготовка именно к удержанию в драконьем теле. Мы оба изучили ее и сравнили с тем, что обнаружили у вашего сына. Совпадают способ наложения, места на теле и следы после действия чар. Такое нельзя получить, случайно взяв соседнюю банку.

Пожилой лекарь положил перед Освальдом лист со своей подписью.

— Чары должны были удерживать ребенка до их снятия, — сказал он. — Кант знал, что сам Ян не вернется.

— Но потом Лодер видел, что Ян не может вернуться. Видел его весь вечер. И утром.

— Да, — сказала Эльза.

Я вспомнила, как Лодер стоял рядом с Герданом и объяснял, что продолжать бесполезно. Я тогда верила, что ему жаль. Освальд подождал, пока я справлюсь с дыханием.

— Мне необходимо уточнить предметы подготовки. Посмотрите на опись. Какие из этих вещей приносили вы, какие принес Кант? Если не знаете или не помните, так и говорите.

Он читал по строке. Полотно — наше, я велела приготовить его по ширине, указанной врачом. Теплую воду и полотенца подавали из дома. Небольшой футляр Лодер принес с собой. Я помнила потертый ремешок на крышке, но футляр, лежавший сейчас передо мной, не могла уверенно назвать тем самым: слишком обычная вещь.

— Он был похожий, — сказала я. — Этот или другой, я не знаю.

Баночку Лодер открыл сам, утром перед обращением. Я помогала придерживать рукав Яна, потом отвернулась, чтобы положить одежду. Что врач делал в эти мгновения, я сказать не могла. Слов заклинания не слышала и не знала, нужно ли произносить их вслух.

Когда писарь подал мне показания на подпись, я прочла их медленнее обычного. В одном месте стояло: «Опознала врачебный футляр». Я попросила исправить. Освальд велел записать точно то, что я сказала.

Получив копию, я задала еще один вопрос:

— Лодер объяснил, почему не снял свои чары? Когда оформляли заключение об одичании?

— Ссылается на состояние ребенка и опасность приближения. Его слова будем проверять вместе с показаниями людей, которые находились во дворе.

— Я сидела рядом с Яном. Лодер видел меня возле него. Сын позволял касаться рук, когда меняли повязки.

— Это тоже войдет в дело, госпожа Рен.

— А кто ему велел?

Освальд не отвел взгляда.

— Он отрицает, что действовал по поручению. Плата сама по себе не доказывает, о чем они договорились.

По дороге я купила горчицу и четыре маленькие груши к завтрашнему ужину.

Яну я рассказала о Лодере после того, как он поел: врача взяли под стражу, потому что нашлись его записи о чарах.

Сын несколько раз прокрутил катушку на столе.

— Значит, он не перепутал?

— Врачи подтвердили, что случайно так сделать нельзя.

— Он говорил, я сам неправильно возвращаюсь.

Я придвинулась ближе.

— Ты делал все, что мог. Он знал, почему не получается.

Ян опустил голову. Я протянула руку, и он вцепился в нее, задев край моей повязки. Я не пошевелилась.

— А на новое занятие он не придет?

— Нет. Ему запретили тебя лечить еще раньше. Теперь он под стражей. С тобой будут Эльза и наставник.

— Ты тоже будешь?

— Буду.

Он отпустил мою руку, когда захотел взять со стола шнур. Я осталась рядом, пока он наматывал его на катушку, старательно укладывая виток к витку.

К следующему вечеру я приготовила курицу с луком и ячменной крупой. Птицу разделал мясник, овощи нарезала Фрида: повязку я уже сняла, но ладонь пока берегла.

Груши сварила в небольшом количестве воды с медом. Три сохранили форму, четвертая разошлась, и я съела ее на кухне, стоя над миской. Фрида отняла у меня ложку.

— До ужина не успеешь проголодаться.

— Я пробую.

— Уже попробовала. Иди переоденься, я присмотрю за печью.

Я переоделась в темное платье и заново заколола волосы. Синее, привезенное из Грона, примерила, но сняла: оно показалось слишком нарядным для ужина дома.

Когда раздался стук, я стояла перед маленьким зеркалом и вынимала одну шпильку, из-за которой тянуло кожу у виска. С ней в руке и вышла в прихожую.

Мартен пришел к семи. На нем не было служебной перевязи, и я вдруг заметила, как хорошо сидит на нем простой темный камзол.

— Вы успели поужинать? — спросила я и тут же смутилась. — Простите. Не знаю, почему спросила.

Он оглядел меня, чуть задержав взгляд у открытого ворота.

— Надеялся поужинать здесь.

Я рассмеялась. Мартен улыбнулся в ответ и протянул сверток с пряниками.

За столом Ян первым заметил, что его кусок курицы меньше остальных.

— Я потом возьму еще, — сказал он с такой готовностью отстаивать свое право, что я поспешила согласиться.

Ян пожаловался на сквозняк в своей комнате. Он уже придумал, как передвинуть стол подальше от окна. Понадобилось бы только переставить тяжелый сундук.

— Сначала измерим, — сказала Фрида. — Если крышка упрется в кровать, доставать постельное белье будешь ты.

Ян задумался, потом предложил другой угол. Они принялись спорить о расстоянии, и Мартен спросил, есть ли у него лист бумаги.

— После ужина, — остановила я обоих. — Курица остынет, пока вы будете чертить.

— Так мы быстро, — начал Ян.

Мартен, уже потянувшийся за своим стулом, послушно придвинул его обратно.

Я посмотрела на него и не смогла скрыть улыбку. Он остался сидеть, держа в руках нож и вилку с таким старательным видом, что засмеялся и Ян.

Позже они все-таки начертили комнату. Сын быстро устал, но успел выбрать, куда попробовать поставить стол. Он доел половину пряника, попросил оставить остальное к завтраку и ушел к себе. Я помогла ему переодеться, проверила, не беспокоит ли бок, и вернулась в столовую.

Тетка собирала тарелки. Мартен встал, чтобы помочь, но она велела оставить тяжелое блюдо на столе: там еще лежала курица.

— Доедайте. Я отнесу Яну воду и пойду читать. Аделина, посуду замочи потом в тазу.

Это был ее обычный час с книгой. Я подвинула к себе кувшин с теплой водой.

Мартен дождался, пока тетка выйдет.

— Я, кажется, до сих пор не сказал, что очень вкусно.

— Вы съели две порции. Я заметила.

Он улыбнулся и откинулся на спинку стула.

За окном стемнело. Мне хотелось, чтобы Мартен посидел подольше, и было неловко оттого, что теперь нечем занять руки.

— Я боялась, что буду весь вечер говорить о Лодере, — призналась я.

— Хотите поговорить сейчас?

Я подумала и покачала головой.

— Сегодня уже не хочу. Ян заснул без споров. Пусть хотя бы несколько часов у нас будут другие разговоры.

— О чем вы раньше любили говорить?

Вопрос оказался труднее, чем я ожидала.

Я рассказала о портнихе, которая приходила к моей матери с огромной корзиной заказов и неизменно уверяла, что на этот раз взяла ровно столько работы, сколько сможет сделать. Мы с матерью помогали ей сметывать подкладки. За столом обсуждали покупательниц, спорили о цветах, рассказывали, кто с кем поссорился на рынке. Портниха сердилась, если я распарывала ее шов: считала, что девчонка слишком много о себе понимает.

— А вы распарывали? — спросил Мартен.

— Если тянуло ткань. Мать велела делать это незаметно. Но я всегда находила причину объяснить, почему пришлось переделывать.

— Могу представить.

Я посмотрела на него с притворным возмущением и обнаружила, что он смотрит на меня совсем не так, как тогда, над бумагами в лечебном дворе. На щеках стало горячо.

— Я много разговаривала, — сказала я тише. — Не только о том, что нужно купить и починить.

— Я бы вас послушал.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы ответить.

— Тогда вам придется приходить еще.

Он согласился. Сказал, что через четыре дня у него будет свободен вечер, и спросил, не хочу ли я прогуляться. Мы договорились, что он зайдет за мной, если Фрида сможет остаться с Яном.

Провожая его, я обнаружила шпильку на полке у двери. Так и не убрала после встречи. Мартен подал мне плащ, когда я решила выйти с ним до калитки. Его пальцы на мгновение коснулись моего плеча сквозь ткань; я задержалась, прежде чем отойти.

— Я рада, что вы пришли, — сказала я.

— Я тоже, Аделина.

Он произнес мое имя спокойно, без особого нажима. А я потом, убирая со стола и заливая водой блюдо, несколько раз вспоминала, как оно прозвучало.

На следующее утро Освальд назначил допрос на завтра, но просил ненадолго зайти и сегодня. Я пришла после обеда, когда Фрида вернулась от знакомой и могла остаться с Яном.

Освальд подвинул ко мне несколько листов.

Гердан жаловался на Мартена.

Я прочла первую страницу стоя. В ней говорилось, что коронный палач вмешался в дела семьи, вынудил меня выступить против мужа и использовал страх матери перед исполнением приказа. Ниже Гердан утверждал, будто сведения о ребенке были изменены ради моего расположения.

На второй странице упоминалось, что Роос бывает в доме Фриды Рен и остается к столу. В качестве свидетелей Гердан предлагал опросить привратника суда и одного из служащих лечебного двора.

Человек, который предлагал мне деньги за отказ от развода, теперь пересчитывал чужие ужины.

— Он написал это после ареста Лодера?

— Жалоба поступила вчера. Когда он начал ее составлять, я не знаю.

— Мартену уже сообщили?

— Да. Суд назначил проверку. На это время Роос не получает новые материалы по делу Канта и не передает документы между участниками расследования. Показания о его действиях собираем мы. Решение будет принимать судья, который не выдавал первоначальный приказ.

Я опустилась на стул.

— А охрана Яна?

— Остается. Ее несет городская стража по коронному распоряжению. Жалоба на Рооса этого распоряжения не отменяет. Лечение тоже продолжается.

Я прочла еще несколько строк. Там было написано, будто Мартен приказал мне подтвердить разумность ребенка, пообещав иначе немедленно приступить к казни.

— Этого не было, — сказала я. — Он спрашивал, как Ян отвечает на мои слова. Гердан стоял рядом. Он слышал.

— Завтра вы подробно расскажете о той встрече. Томас Грей даст свои показания отдельно. Мы проверим акт осмотра, время уведомления суда, опросим лекаря и других присутствовавших. Сейчас я хотел, чтобы вы понимали, о чем пойдет речь.

— Вы же видели Яна сами.

— В лечебном дворе. В Гроне при первом осмотре меня не было. Поэтому об этом я буду спрашивать тех, кто там находился.

Я забрала копию. На улице едва не повернула к дому Мартена: хотелось увидеть его, сказать, что я ничего подобного не утверждала. Но впереди был допрос. Я не хотела потом отделять то, что помнила сама, от того, что мы вспомнили бы вместе. Пошла домой и достала свою первую копию отсрочки.

Фрида прочла жалобу и долго молчала.

— Я могу сказать, когда вы впервые позвали его к столу, — произнесла она наконец. — И что происходило здесь. В замке меня не было.

— Я знаю. Тебя, наверное, тоже вызовут.

— Приду, — сказала Фрида.

Ночью я почти не спала. Боялась упустить слово, из-за которого Мартена смогут обвинить. Пыталась вспомнить его первые вопросы, а сама думала о том, как он смотрел на меня за ужином.

Утром я сказала Освальду, что не смогу повторить весь разговор дословно.

— Этого от вас не требуют. Укажите, что помните точно, а что передаете по смыслу.

Судебный писарь разложил листы. Меня попросили начать с приезда Мартена, не сверяясь с жалобой Гердана.

Я рассказала, где стояла. Что услышала шаги и решила не пропускать палача к сыну. Что Мартен потребовал открыть дверь для осмотра и предупредил отойти от створки.

— Вы испугались его требования? — спросил Освальд.

Мне очень хотелось сказать: нет, он сразу был спокоен и внимателен. Но у той двери я боялась его больше всех остальных.

— Да. Я боялась, что он вошел убить Яна. Откуда мне было знать, что он остановит исполнение?

Перо заскрипело по бумаге.

— Он связывал решение с тем, согласитесь ли вы дать нужные ему показания?

— Нет. Я сама сказала, что сын меня узнает. Еще до того, как Мартен начал осмотр. Он спросил, что Ян делает в ответ на мои слова, и предложил проверить.

Я рассказала о перчатке и счете до трех. О повязках, которые Мартен осматривал, и о том, как после решения снять скобы я потребовала письменную отсрочку. Писарь уточнил, кто первый упомянул бумагу. Я ответила, что просила ее сама.

Потом меня спросили о деньгах, подарках и обещаниях.

— Он обещал вызвать врача. Объяснил, что проверку приказа оплатит корона. В первый вечер в лечебном дворе принес мне еду. Других подарков тогда не было.

— А впоследствии?

Я назвала пряники. Писарь записал их так же сосредоточенно, как сведения об осмотре.

— Предлагал ли он оплатить ваше жилье или передать вам деньги после развода?

— Нет. Я пользуюсь своими средствами. Живу у тетки по договоренности с ней.

— Кто первым предложил личную встречу, не связанную с делом?

Я рассказала о первом ужине. Потом о том, как пригласила Мартена сама, без повода.

— Почему?

Я подняла глаза на Освальда. Он ждал ответа, и я поняла, что нельзя отделаться благодарностью за сына. Это прозвучало бы удобно, но было бы неправдой.

— Потому что он мне нравится. Я хотела провести с ним вечер.

Сказанное смутило меня сильнее, чем я ожидала. Я разгладила юбку на коленях и добавила:

— Когда он приехал в Грон, я впервые его видела. Приглашать его к себе я начала уже после отмены приказа. Меня никто не заставлял.

Освальд уточнил даты. Я назвала те, в которых была уверена; остальное мы сверили с извещениями и показаниями о переезде.

— Обсуждали ли вы с Роосом содержание сегодняшних показаний?

— Нет. После того как я узнала о жалобе, мы не виделись.

Я вышла из кабинета и села на скамью. Все утро чужие люди расспрашивали меня о том, что я только начинала признавать самой себе.

Я посидела, пока перестала дрожать рука, затем поднялась. Дома оставался почти готовый жилет Яна. Застежки можно было пришить без тяжелых ножниц, и я очень хотела до вечера заняться чем-нибудь, в чем понимала каждое движение.

К вечеру жилет был готов. Сын примерил его поверх рубашки, несколько раз согнул руки и сунул катушку в опущенный по его просьбе карман. Она вошла целиком.

— Так хорошо, — сказал Ян и не позволил снять жилет до самого сна.

На другой день я взялась за карманы Фридиного пальто. Ладонь почти зажила; самую плотную ткань я уже выкроила раньше, оставалось сшить и закрепить. Когда я отпорола старый карман, из-под подкладки выпал наперсток. Я отнесла его тетке.

— А я на тебя думала, — призналась она.

— Я знаю. Ты трижды пересмотрела мой ящик.

К обеду пальто было готово. Фрида проверила карманы и сообщила, что завтра вечером будет дома, так что я могу идти на свою прогулку.

Мартен пришел в условленный час. Я услышала его голос из прихожей и вдруг поняла, что ждала стука с самого обеда. Почти все это время я шила, однако место возле окна выбрала так, чтобы видеть калитку.

Он поздоровался с Фридой и Яном, спросил о жилете. Потом, когда я взяла плащ, предложил пройти вдоль реки. Он говорил чуть медленнее обычного и, пока я застегивалась, прикрыл глаза.

— Вам нехорошо?

— С утра болит голова. На воздухе станет легче.

— Вы давно ели?

Мартен помедлил, и я повесила плащ обратно.

— Останемся здесь. У Фриды есть суп.

— Аделина, мы договорились погулять. Я не собирался добавлять вам забот.

Мне стало досадно.

— Вы собирались весь вечер ходить со мной голодный и с больной головой? Пройдемте, я тоже еще не ужинала.

Я поставила на кухонный стол две тарелки. Мартен сел, немного неловко устроив ноги под узкой столешницей, и поблагодарил. Первые несколько минут мы почти не разговаривали. Он медленно ел, а я рассказывала о найденном наперстке. За стеной Фрида читала Яну вслух отрывок из своей книги: за обедом они поспорили о том, как в старину строили речные мосты.

Мартен отложил ложку.

— Сегодня пришлось снова отвечать о приезде в Грон, — сказал он. — Потом разбирать бумаги по другому делу. Я думал закончить раньше.

— Вас заставили повторять одно и то же?

— Уточняли. Это их работа. Я устал раньше, чем они.

Я придвинула ему воду.

— Можно было сказать об этом с порога.

Он потер переносицу.

— Вы ждали прогулки. Я не хотел приходить и сразу жаловаться.

— Мне бы не понравилось узнать потом, что вы весь вечер терпели ради меня. Можно перенести прогулку. Или поесть и немного посидеть. Вы ведь можете чего-нибудь попросить.

— Могу, — согласился он. — Только редко вспоминаю об этом вовремя.

Я собрала пустые тарелки, вытерла каплю на столе. Он сидел рядом, без камзола, который снял в теплой кухне. Мне хотелось просто посидеть рядом с ним.

— О чем вы думали, когда шли сюда? — спросила я.

— Что увижу вас. Ян расскажет, как у него дела. Потом мы выйдем, и я побуду с вами вдвоем.

Я села обратно.

— Я весь день поглядывала в окно. Даже злилась на себя. В городе столько мужчин в темных плащах, а мне всякий раз казалось, что это вы.

Мартен улыбнулся, и я решилась:

— Давайте на ты. Мне давно хочется.

— Хорошо, — ответил он. — Я тоже хочу.

Я протянула руку через угол стола. Он посмотрел на нее, потом взял в свою. Осторожно провел большим пальцем по зажившему краю ссадины.

— Еще болит?

— Уже нет. Только ножницы нужно отдать в заточку, как ты советовал.

Я произнесла это новое «ты» и смутилась, как будто разговор сразу стал слышен за стеной. Мартен не торопился отвечать. Его ладонь была теплой, пальцы сухими и немного шершавыми.

Мне хотелось подвинуться ближе, положить голову ему на плечо. Я пока не представляла, что сделаю, если он сам обнимет меня. Того, что он просто держал мою руку, было достаточно, чтобы сбилось дыхание.

— Мне сказали, ты дала показания, — произнес он.

— Да. Про ужины тоже спрашивали.

Он слегка нахмурился.

— Прости, что тебе пришлось через это пройти.

— Жалобу написал Гердан. А пригласила тебя я. Не хочу отказываться от своих слов только потому, что их услышит писарь.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Я и дальше буду с тобой видеться, если ты этого хочешь. Пока не знаю, как все будет. Иногда вспоминаю наш разговор после суда и снова пугаюсь. А потом ты приходишь, и мне хорошо с тобой. Я еще не умею это совместить.

Мартен медленно разжал пальцы, оставив ладонь под моей рукой.

— Я хочу тебя видеть. Но не жду, что ты за несколько встреч решишь, сможешь ли жить рядом со мной.

Мы сидели еще некоторое время. Потом он попросил воды, и я налила. Вышли мы только ненадолго, до конца улицы: голова у него прошла не совсем. У калитки Мартен сам взял меня за руку, прежде чем проститься. Я смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.

На следующее утро мы с Яном приехали к Эльзе. Сын был в новом жилете. По дороге он несколько раз доставал катушку, проверяя, удобно ли это делать сидя, и один раз уронил ее под скамью. Поднимать пришлось мне.

Эльза осмотрела его в комнате, а затем повела на учебный двор. Наставник ждал у скамьи, которую снова оставил свободной.

Поворот больше не вызывал боли. Ян выполнил знакомые движения, отдохнул, и Эльза предложила поговорить о следующей пробе.

Сын сразу посмотрел на меня.

— Сегодня?

— Нет, — ответила она. — Сегодня мы только договоримся, как ее проводить. Я предлагаю через неделю. До этого еще осмотрю тебя. Если будет больно или не захочешь, перенесем.

Я уселась рядом с Яном. Он отодвинулся, чтобы между нами оставалось немного места.

Эльза объяснила, где будет стоять она, где наставник и куда можно будет лечь, если он устанет. Показала широкие ворота и попросила наставника принести покрывала, которыми его укроют после возвращения. Все это сын уже видел, но теперь внимательно следил, как их раскладывают возле площадки.

— Я хочу в любой момент знать, что ты просишь остановиться, — сказала Эльза. — Пока можешь говорить, скажи «хватит». Но нужно выбрать еще знак, который получится показать и в драконьем теле.

Ян подумал, глядя на свои колени.

— Можно головой? Вот так.

Он дважды медленно качнул головой из стороны в сторону.

— Можно, — сказала Эльза. — Два раза покачать головой. Я буду видеть тебя спереди, наставник — сбоку.

— А если я не смогу? Тогда шею тоже сводило.

— Мы не станем ждать знака, если увидим, что тебе плохо. Остановимся сами. Договоренность нужна, чтобы ты мог прекратить пробу и без боли. Даже если просто испугаешься или передумаешь.

Сын потер ладонью колено.

— Тогда ведь скажут, что я не умею.

— Мы уже знаем, что тебе трудно, Ян. Здесь никого не надо убеждать.

Она предложила попробовать без обращения. Наставник отошел на свое место, я осталась на скамье. Ян встал и по просьбе Эльзы медленно развел руки. Потом дважды качнул головой.

— Останавливаемся, — сразу сказала она. — Опусти руки. Хочешь сесть?

Он сел. Посмотрел на наставника, который тоже перестал давать указания, и спросил:

— И все?

— На этот раз все.

— А еще надо будет?

— Сейчас нет. Если захочешь еще раз проверить знак перед самой пробой, скажешь.

Я прижала ладони к краю скамьи. Сын все еще ждал, не велят ли ему встать еще хоть на минутку.

Эльза вернулась к вопросу об осмотре перед пробой, и я попросила назначить его на утро того же дня, чтобы не возить Яна лишний раз. Она согласилась. Мы записали время, забрали плащ и пошли к выходу.

Только в повозке сын сказал:

— Я думал, она сначала захочет, чтобы я закончил движение.

— Она увидела твой знак.

Ян кивнул и отвернулся к улице. На этот раз я не стала его обнимать. Просто сидела рядом, придерживая корзину, чтобы она не толкала его в бок на поворотах.

Еще через три дня Освальд вызвал меня получить итог проверки жалобы.

В кабинете я застала Мартена. Он стоял у окна; когда я вошла, шагнул ко мне, но Освальд уже предложил нам сесть.

Освальд зачитал решение суда. Проверка подтвердила правомерность отсрочки. Свидетели и записи о времени осмотра опровергали донос; состояние Яна было засвидетельствовано независимыми врачами. Признаков принуждения к показаниям не установили. Временное ограничение доступа Мартена к материалам снимали.

Отдельно упомянули наши личные встречи. Они начались после окончательной отмены приказа, и скрывать их мы не пытались. Само это общение не доказывало ни подлога, ни давления.

Я слушала, положив руки на колени. Мартен сидел рядом, не перебивал, не смотрел на меня в поисках подтверждения. Когда чтение закончилось, он задал вопрос о копии решения и расписался в получении.

Мы вышли вместе. У лестницы я остановилась, пропуская служащего с пачкой бумаг.

— Я сказала им, что боялась тебя, — произнесла я. — Там, у двери. Меня спросили, и я ответила как было.

Мартен повернулся ко мне.

— Конечно, боялась. Ты знала, зачем меня прислали.

— А потом мне показалось, что эти слова могут тебе повредить.

— Они были правдой, Аделина. Хорошо, что ты ее сказала.

Он придержал наружную дверь. На ступенях было сыро, я спустилась осторожно и только внизу убрала полученную копию в сумку.

— Пройдешь со мной немного? — спросила я.

— Да.

Я взяла его под руку. Впервые за несколько дней мне не хотелось заново перебирать свои ответы. Я не отрицала собственного страха, не обещала суду, что Мартен не способен ошибиться. Рассказала о том, чему была свидетелем. Этого оказалось достаточно.

— Давай через набережную, — предложил Мартен. — Мы ведь так и не погуляли.

Я согласилась и удобнее устроила ладонь на его рукаве.

Сундук застрял между кроватью и косяком.

Фрида велела остановиться. Работник, помогавший после разгрузки дров, опустил свой край. Ян сидел на кровати с планом комнаты в руках.

— На рисунке шире, — сказал он.

— На рисунке у тебя нет дверного косяка, — ответила тетка. — А у меня есть. И я бы хотела его сохранить.

Пришлось отодвинуть кровать и развернуть сундук. Когда работник поставил стол у другой стены, Ян сел, проверяя, видно ли сад.

Я подождала замечаний. Он положил на стол план и расправил загнувшийся угол.

— Теперь в шею не дует.

Я хотела передвинуть стул поближе, но сын уже устроился сам. Катушка заняла место возле книги, воздушный змей остался у стены. Мы с Фридой унесли лишние вещи, а Ян попросил прикрыть дверь: он собирался исправить рисунок.

В тот день я отдала ножницы точильщику у моста. Он велел прийти через два дня. Расплатившись, я присмотрела стол у соседней мастерской, но примерилась и отказалась: слишком высокий, шить будет неудобно.

Домой я вернулась с хлебом и маленьким куском мягкой кожи для колец ножниц.

До пробы оставалось три дня.

Ян почти не говорил о ней. Ел, чертил, сердился, когда у него не получалось ровно провести линию. Я заставляла себя не превращать каждое его настроение в признак испуга. Иногда он просто злился на кривую линию.

За день до поездки, когда я принесла из мастерской ножницы, сын спросил, кто будет на площадке.

Я перечислила тех, о ком мы договорились с Эльзой.

— А Мартен?

— Мы его не звали. Ты хочешь, чтобы он пришел?

Ян провел ногтем по краю столешницы.

— Не туда, где я буду раздеваться. Пусть подождет снаружи. Только чтобы я знал, что он там.

Я села на край кровати.

— Я спрошу его. Если утром он свободен, придет.

Я передала записку городскому посыльному. К вечеру пришел ответ: Мартен сможет быть у лечебного двора к назначенному часу.

Я прочла записку Яну. Он попросил взять ее с собой, и я положила лист в карман его плаща.

Вечером я приготовила чистую рубашку, теплые чулки и жилет. Несколько раз проверила застежки на сумке, пока не заметила, что Ян следит за моими руками.

— Мам, ты уже все сложила.

— Да. Уже все.

Я убрала сумку с кровати и села рядом. Мы немного почитали. Сын сам выбрал место, на котором остановиться, и попросил погасить свечу.

Утром Эльза сначала осмотрела его в комнате, как и обещала. Попросила пройтись, наклониться, поднять руки. Проверила места старых повреждений, выслушала, как он спал. Я отвечала, когда она обращалась ко мне.

— Сегодня можно попробовать начать, — сказала она наконец. — Но сначала я хочу услышать тебя, Ян. Ты согласен?

Он помолчал, потом спросил:

— Если я остановлюсь, мы поедем домой?

— Когда я убедюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Сначала отдохнешь здесь. Продолжать в этот день я не попрошу.

Сын посмотрел на меня. Я не кивала и не улыбалась ободряюще, хотя очень хотелось помочь ему решиться.

— Я попробую, — сказал он Эльзе.

Мартен ждал под навесом возле учебного двора. Поздоровался с Яном, спросил, где ему лучше остаться. Сын показал на скамью за воротами: оттуда его было видно из прохода, а саму площадку закрывала каменная стена.

— Здесь удобно, — сказал Мартен, снимая плащ. — Я подожду.

Я задержалась возле него, пока Эльза разговаривала с наставником.

— Спасибо, что пришел.

— Ты как?

— Боюсь, что не смогу молчать, если ему станет трудно.

— Эльза будет рядом. Скажи ей об этом до начала.

Я так и сделала. Эльза показала, где сесть, чтобы Ян видел меня, а я не оказалась у него на пути.

— Если потребуется ваша помощь, я позову. Пока говорите с ним только по моей просьбе. Ему будет трудно слушать нас всех сразу.

В закрытой комнате Ян снял одежду. Я помогла только со шнуровкой, которая затянулась на рубашке, затем отвернулась, пока он укутывался в большое покрывало. Наставник ждал на площадке. У скамьи стояла вода, рядом лежали чистые полотнища. На площадку больше никого не пускали.

Сын остановился в проходе и выглянул за ворота. Мартен поднял руку. Ян сразу отошел, словно боялся, что мы заметим эту проверку.

На площадке Эльза еще раз спросила, помнит ли он знак. Сын дважды медленно качнул головой из стороны в сторону.

— Увижу — прекращаем пробу, — сказала она. — Сейчас ты просто показал, что помнишь. Начинать готов?

Ян кивнул. Наставник отступил, когда сын отдал покрывало и встал на свободное место.

Я смотрела на его лицо. Мне предстояло сидеть в нескольких шагах и ждать, пока он сам сделает то, чему я не могла его научить.

Наставник заговорил спокойно, без спешки. Ян уже знал начало: поставить ноги свободнее, не зажимать плечи, дать изменению начаться. Эльза стояла впереди и чуть сбоку, не закрывая меня от сына.

Сначала ничего не происходило. Я услышала, как в соседнем дворе опустили ведро, и с неожиданной злостью подумала, что кто-то может сейчас заниматься водой.

Потом Ян резко втянул воздух.

Кожа на плечах посерела. Он наклонился, опуская руки к земле; между лопатками обозначились складки, которых мгновение назад не было. Тело стало крупнее. Я вцепилась в край скамьи, удерживая себя на месте.

— Не торопись, — сказал наставник. — Дай себе выдохнуть. Я вижу, что ты держишься устойчиво.

Ян посмотрел на Эльзу. Глаза оставались его, серые, испуганные. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но я услышала только короткий неровный звук.

Эльза уже подняла руку, останавливая указания наставника.

Сын дважды качнул головой из стороны в сторону.

— Пробу прекращаем, — сказала она сразу. — Ян, я увидела. Дальше меняться не надо. Теперь помогу тебе вернуться.

Наставник замолчал. Никто не попросил еще одного движения.

Я подалась вперед, но Эльза коротко посмотрела на меня, и я осталась сидеть. Сын снова попытался качнуть головой.

— Я поняла тебя с первого раза, — сказала она. — Сейчас только возвращаемся. Я подойду к твоему плечу и коснусь его. Не пугайся.

Она приблизилась сбоку. Низко опустилась возле него, приложила ладонь к плечу и начала говорить о дыхании. Ее другая рука легла ему на предплечье. Под пальцами врача ненадолго возникло слабое свечение.

Ян дрожал. Мне казалось, что возврат длится слишком долго. Я успела подумать, что чары остались, что мы поспешили, что я снова привезла его туда, где ему больно. Но серый участок на плече уже уменьшался. Рука под ладонью Эльзы постепенно принимала знакомую форму.

— Посмотри на мать, если тебе так легче, — сказала она. — Она здесь.

Я выпрямилась, чтобы сыну не пришлось искать меня взглядом.

— Я рядом, Ян.

Я не знала, сколько еще потребуется времени, и боялась пообещать, что все прекратится сразу.

Когда Эльза убрала руки, перед ней на коленях сидел мой сын. Худой, бледный, с мокрыми от пота волосами. Наставник подал покрывало, врач укутала Яна и позвала меня.

Я опустилась рядом. Он прижался ко мне так сильно, что я села на землю, обхватив его обеими руками поверх ткани.

— Я показал, — сказал он мне в шею. — Я сразу показал.

— Да. Она увидела. Больше сегодня не будем.

Он еще некоторое время повторял, что показал вовремя. Я гладила его затылок и отвечала, пока он не перестал спрашивать.

Ян пожаловался, что тянет спину. Эльза осмотрела его и велела еще немного посидеть.

Мы вернулись в комнату. Я принесла одежду, но Ян сначала попросил воды. Выпил несколько глотков, отодвинул кружку и устало прикрыл глаза.

— Я испугался, — сказал он.

— Я видела.

— Когда рот стал другой. Я хотел сказать, а не смог.

Я поправила покрывало у него на плече. На площадке мне казалось, что он не выносит боли, а сын испугался того мгновения, когда снова перестал говорить. Я бы не догадалась, если бы он не объяснил.

Эльза придвинула стул.

— На следующей пробе будем помнить об этом. Но сейчас не будем назначать ее. Сначала отдохни.

— Я хочу несколько дней дома. Без двора.

— Хорошо. Завтра я зайду посмотреть, как ты себя чувствуешь. Дома, — добавила она, заметив его лицо. — Занятий не будет.

Я помогла Яну одеться. Мартена позвали, когда сын согласился его увидеть.

Тот вошел, оставив дверь приоткрытой, и сел у ног кровати.

— Можем пока просто посидеть, — сказал он, когда Ян не ответил на приветствие.

Сын смотрел на него исподлобья.

— Я не смог до конца.

— Тебе стало страшно?

Ян кивнул, дернув подбородком.

— Ты попросил остановиться, и врач остановилась, — сказал Мартен. — Мне Эльза сообщила, что возвращение закончено. Мы никуда не спешим.

Он посидел с нами, пока Ян пил воду, потом сходил за возницей: Эльза разрешила ехать.

Дома сын сразу лег. Я сняла с него жилет и положила на стул. Записку Мартена достала из плаща и оставила возле книги.

Фрида принесла суп, но Ян съел всего несколько ложек. Я не стала уговаривать. Обещала подогреть, когда захочется еще, и спросила, оставить ли дверь открытой.

— Прикрой. Только не уходи далеко.

Я села в своей комнате напротив. Поставила на колени корзинку с шитьем и долго не могла вдеть нитку в иглу.

Когда Фрида заглянула ко мне, я отложила работу.

— Мне хотелось попросить еще чуть-чуть, — сказала я тихо. — Там, когда он уже начал меняться. Я видела, что получается, и чуть не сказала ему потерпеть.

Тетка села на край моей кровати.

— Но ты не сказала.

— Я думала, если он один раз справится, ему потом будет легче.

Фрида помолчала, глядя на дверь его комнаты.

— Он устал, Аделина. Пусть отдохнет.

Я опустила глаза на рубашку, которую собиралась подшить. Мне стало стыдно за то, как сильно я хотела хорошей новости. Не просто облегчения для Яна, а возможности наконец выдохнуть самой.

Перед сном сын позвал меня и попросил убрать сумку, которую мы брали в лечебный двор. Она стояла в прихожей, видная из его комнаты.

Я разобрала ее, сложила чистое белье на место и убрала под кровать у себя.

На следующее утро Эльза осмотрела Яна дома. Спина еще уставала, но новых повреждений она не нашла. Попросила сообщить, если боль усилится. Новую пробу пока не назначали.

Я проводила ее до калитки. Возвращаясь, взяла у посыльного записку от Освальда.

Он просил прийти после полудня для беседы с Селестой Вирн.

Я показала записку Фриде.

— Побудешь с Яном? Мне нужно сходить.

Тетка согласилась. Сыну я сказала, что иду к дознавателю. Он попросил только не приносить сегодня никаких упражнений от Эльзы.

Селеста ждала в комнате для бесед. Увидев меня, поднялась, но говорить первой не стала.

В Гроне я часто слышала ее смех из соседней гостиной. Он доносился до лестницы, по которой я поднималась к сыну. Сейчас я вспомнила этот смех так отчетливо, что несколько мгновений не могла заставить себя сесть.

Освальд указал на стул.

— Сегодня утром госпожа Вирн дала показания и передала письма Гердана. Я сообщил ей содержание отмененного приказа и заключение врачей о причине состояния Яна. Теперь нужно уточнить его слова о вашем согласии: Гердан пишет, что вы вместе решили отправить ребенка под длительное наблюдение отдельно от семьи.

Я посмотрела на Селесту.

— Вы знали о смертном приказе?

Она ответила не сразу.

— До сегодняшнего дня — нет. Гердан говорил, что мальчик тяжело болен, что ему нужен постоянный уход. После приезда коронных людей написал, что врачи разбираются в ошибке. Я знала, что вы уехали вместе с сыном.

— А раньше? До приезда палача?

Селеста сжала пальцы на краю стола.

— Он говорил о месте, где держат драконов, которым трудно вернуться. О долгом лечении. Уверял, что вы сами просите отправить Яна туда и будете его навещать.

Я вспомнила ночь на полу рядом с сыном. Гердан заглянул тогда ненадолго, велел прислуге принести мне стул и ушел. Я даже не спросила, куда.

— Я просила позвать другого врача. Остаться с ребенком. Не оформлять этот приказ.

Я повернулась к Освальду.

— Никакого согласия не было. Ни на отдельное содержание, ни на отказ от лечения. Если в письмах это написано, Гердан солгал.

Писарь сделал отметку. Освальд положил передо мной лист, придерживая нижний угол.

Я узнала почерк раньше, чем прочла обращение к Селесте. Муж писал мне короткие письма в первые годы брака, когда уезжал по делам. Иногда на обратной стороне оставалось всего несколько слов: что он купил для меня или когда вернется. Я хранила их в ларце вместе с первыми рисунками Яна.

В этом письме он обещал продать часть земли и рассчитаться с долгами. Просил Селесту не торопить его с объявлениями о свадьбе. Название Березового Лога стояло в середине абзаца.

Я перечитала фразу: «Через три недели я смогу распоряжаться Логом без ограничений. К тому времени все будет решено».

Письмо было написано за неделю до первого обращения Яна.

— Вы знали, кому принадлежит эта земля? — спросила я.

Селеста покачала головой.

— Он называл ее своим владением. Я спрашивала, не заложена ли она. Он говорил, что нужно уладить семейные условия. Я не знала, что владельцем записан ваш сын.

Освальд достал другой документ.

— Мы проверили завещание. Дед оставил Березовый Лог Яну. До совершеннолетия ребенка Гердан управлял им с ограничениями. Продать землю для оплаты личных долгов не мог.

Я знала, что Лог принадлежит сыну. Помнила, как свекор говорил о нем, когда Ян был совсем маленьким: хотел оставить внуку доход, который не зависел бы от отцовских расходов. Тогда мне казалось, что старик просто слишком недоверчив к собственному сыну.

— В случае смерти Яна до совершеннолетия наследником становился отец, — продолжил Освальд.

Я посмотрела на заверенную копию завещания. Нужная строка была передо мной. Я прочла ее, но смысл прочитанного пришлось повторить про себя еще раз.

Гердану нужны были деньги. Землю можно было продать после смерти Яна.

Селеста отвернулась к окну. Мне захотелось велеть ей смотреть на меня. Хотя бы теперь, когда речь шла о том, чем Гердан собирался оплатить их жизнь.

— Он обещал вам это еще до обращения, — сказала я. — До того, как объявил сына больным.

— Да.

— А когда срок прошел?

— Стал писать, что все затянулось. Потом мы поссорились. Я не хотела снова слушать, что надо немного подождать.

Второе письмо было короче. Гердан жаловался на вмешательство коронных служащих и уверял, что трудности временные. Про меня написал: «Аделина всегда преувеличивала все, что касается мальчика».

Я медленно положила лист на стол.

— Эти письма подтверждают имущественный расчет, — сказал Освальд. — Но сами по себе не доказывают, что он заказал чары и ложное заключение. Для этого нужны другие сведения. Письма останутся в деле, госпожа Вирн подтвердит их получение перед судом.

— Я подтвержу, — сказала Селеста.

Я повернулась к ней. Мне хотелось спросить о многом: что Гердан говорил обо мне, как объяснял двенадцать лет нашего брака, смеялся ли вместе с ней над тем, что я ничего не замечаю. Вопросы были готовы. Стоило открыть рот — и я услышала бы ответы, от которых потом не смогла бы избавиться.

Я спросила другое:

— Он когда-нибудь говорил вам, что видел, как Ян отвечает на мои слова? Что сын меня узнает?

— Нет. Он говорил, что вы принимаете случайные движения за ответы.

Я опустила ладони на колени, чтобы не сжать чужие письма.

Освальд задал еще несколько вопросов о датах. Селеста отвечала, иногда просила показать конверт, чтобы не ошибиться. Ее нынешняя готовность помогать не меняла того, что она знала о нашем браке с самого начала. Но я не могла требовать, чтобы дознаватель назвал ее участницей преступления только потому, что мне было больно сидеть с ней за одним столом.

Когда беседа закончилась, она задержалась возле стула.

— Как теперь ваш сын?

Я поднялась.

— Лечится. Подробности я оставлю при себе.

Селеста кивнула и больше ничего не спросила.

Я вышла первой. Во дворе пришлось остановиться у стены: не хотелось идти по улице с таким лицом. Я была готова услышать очередную ложь Гердана. Но не была готова увидеть обещанный срок, к которому он собирался получить землю моего ребенка.

Дома Ян попросил подать книгу с верхней полки. Пока он искал нужную страницу, я поправила воротник его рубашки и провела ладонью по теплой шее. Сын нетерпеливо повел плечом.

— Мам, мне щекотно.

Я убрала руку. Он сел за свой стол, поставил локти поудобнее и начал читать вслух, спрашивая, как произносится незнакомое название на карте.

Я ответила не сразу. Мне нужно было несколько мгновений, чтобы перестать слышать в голове строку из завещания.

Следующий день мы провели дома. Я обшила кольца ножниц мягкой кожей и попробовала разрезать сложенный лоскут. На этот раз ладонь не натерла. Ян рисовал у своего стола, потом отнес Фриде книгу и попросил дочитать историю о старом мосте.

К вечеру пришло извещение от Освальда. Лодер дал новые показания. Меня просили явиться на следующий день, после полудня.

Когда я вошла в кабинет дознавателя, на столе лежали бумаги в раскрытой укладке. Освальд предложил сесть и сразу сказал:

— Гердан Ларн и Бруно Эльс задержаны. Их доставили в Вестен. Обыск завершен.

Все утро я была дома. Подогревала Яну молоко, спорила с ним об открытом окне. В это время коронные люди пришли за его отцом.

— Встречаться с ними здесь вам не придется, — добавил Освальд.

Он выложил передо мной два листа, скрепленные узкой бумажной полосой.

— Вчера Кант потребовал нового допроса. Подал письменное заявление о том, кто поручил ему нарушить обращение, и распорядился выдать остальные назначения. Их хранил городской писец: Кант оставил ему запечатанный пакет до ареста. Оригиналы теперь у нас.

— Почему он решил заговорить?

— Просит учесть помощь следствию при назначении наказания. Это будет решать суд. Нам пришлось проверить то, что он сообщил. Кант показал, что Гердан требовал получить основание для смертного приказа. Обещал деньги и покровительство. После обращения врач потребовал письменного распоряжения, опасаясь остаться единственным обвиняемым. Просьбу передал через Бруно в комнате управляющего возле хозяйственного двора.

— Лодер мог снять чары, — произнесла я. — Вместо этого попросил бумагу.

Освальд кивнул.

— В своем сообщении он прямо написал, что Ян сохраняет понимание речи, а удержание можно прекратить. Гердан ответил. По словам Канта, после прочтения ответ забрал Бруно.

— И вы нашли его у управляющего?

— В личном сундуке, в жилой комнате. Первый обыск касался расчетов и места подготовки ребенка. Теперь у нас были показания о передаче распоряжения и разрешение проверить личные бумаги Эльса. Он сохранил этот лист рядом со своими расчетами.

Освальд повернул документы ко мне.

На первом Лодер сообщал, что ребенок осмысленно отвечает матери и узнает присутствующих. Ниже объяснял, что вернуть его возможно, но это потребует снять наложенные чары. Последней строкой он просил подтвердить, что Гердан настаивает на прежнем заключении и исполнении приказа.

Ответ был написан рукой Гердана.

«О сохраненном понимании мне доложено. Заключение о необратимом одичании оставить. Чары не снимать. Приказ довести до исполнения».

Я прочла один раз. Потом еще, медленнее.

Рядом стояла подпись мужа, ниже — отметка Бруно о передаче врачу. Все уместилось на одном листе.

— Когда он это написал?

Освальд назвал дату. На следующий день после обращения, утром, до приезда Мартена.

Я вспомнила, как Гердан говорил мне о неизбежном. Как велел перестать мучить сына и дать людям исполнить их обязанность. Я тогда пыталась объяснить, что Ян меня слышит. Искала новые слова, потому что прежние не действовали.

Ему уже доложили. Он понял с первого раза.

Я прикрыла рот ладонью. Освальд подвинул воду, но я не смогла взять стакан.

— А если Бруно написал это сам? — спросила я.

Я узнавала почерк. И все же мне нужно было услышать, что его проверят люди, которые не были женой Гердана и не ненавидели его за другую женщину.

— Почерк сличают с бесспорными документами. Бруно уже подтвердил передачу и подпись на своей отметке. В личных расчетах Эльса отмечены и выплата Канту, и передача этого письма. Слова Лодера, слова управляющего и бумаги будут оценивать вместе.

— Почему они не уничтожили лист?

— Кант утверждает, что Гердан велел это сделать. Эльс сохранил его, чтобы при необходимости доказать: действовал по поручению хозяина. Это его объяснение. Мы проверяем и его.

Я наконец взяла воду. Край стакана стукнул о зубы.

— Распоряжения на задержание получили вчера, — продолжил Освальд. — На основании новых показаний и уже собранного. Коронные служащие пришли подготовленными. Гердан находится под охраной, доступа к Яну у него нет.

Я поставила стакан и ответила на вопросы о том утре: кто входил к Яну, когда появился Гердан. Иногда замолкала надолго. Писарь ждал.

На выходе я попросила известить меня о результате проверки почерка. Освальд согласился. Сказал, что слушание готовят через три дня, и письменный вызов я получу отдельно.

Я посидела на скамье во дворе, прежде чем идти домой. Хотелось, чтобы кто-нибудь показал мне место, в котором я неправильно прочла. Я медленно перебирала слова распоряжения, пока не почувствовала, что замерзла. Тогда поднялась и пошла к Фриде.

О задержании я сначала рассказала тетке. Ян уже спал, и я не стала его будить. Фрида выслушала, затем взяла мою руку и долго держала, не задавая вопросов.

Назавтра дознаватель прислал короткое сообщение: сравнение почерка завершено, заключение подтверждает, что распоряжение написано Герданом. Это заключение тоже представят суду.

Я убрала лист в ящик и пошла к сыну.

Он отложил книгу, когда я попросила поговорить. Я села напротив и сказала, что отца задержали, потому что нашлись его распоряжения врачу.

— Какие распоряжения?

— Лодер сообщил ему, что ты понимаешь нашу речь и можешь вернуться, если снять чары. Отец велел оставить все как есть и довести тот приказ до исполнения.

Ян долго смотрел на меня. Потом спросил:

— Он все равно думал, что я одичал?

Я вспомнила написанное Герданом. Очень хотелось найти объяснение, которое оставило бы сыну хоть какую-то возможность меньше страдать.

— Я не могу сказать, что он думал. Но он знал, что ты его понимаешь. Врач написал ему правду.

Ян отвернулся. Я придвинула стул, но не стала касаться его, пока он сам не потянулся ко мне. Села рядом на кровать и обняла.

— Он обещал лететь со мной, когда я научусь, — сказал сын после долгого молчания. — Сказал, сначала будем невысоко.

Я погладила его по волосам.

— Я помню, как ты хотел.

Он заплакал, прижимаясь лбом к моему плечу. Я держала его и смотрела на воздушного змея у стены. Раньше мне казалось, что самое страшное уже произошло во дворе Грона. Там я еще могла заслонить дверь, позвать врача, попросить еще одну проверку. Сейчас сыну было больно от того, чего я не могла исправить никакими просьбами.

Мы долго сидели вместе. Потом Ян попросил оставить его одного. Я принесла воду, поставила возле кровати и сказала, что буду в своей комнате.

К вечеру он вышел поесть. Отец больше не упоминался. Мы с Фридой говорили о дровах и о крыше над крыльцом, с которой после дождя стекало прямо на ступень. Сын ел медленно, но доел все и сам отнес тарелку.

На следующий день пришел вызов в суд на завтрашнее утро. Фрида прочла время и сказала, что останется с Яном на оба дня, если слушание затянется. Свою поездку за покупками она перенесла; я согласилась сходить вместо нее, когда освобожусь.

Ближе к вечеру зашел Мартен. Я встретила его у двери и сразу сказала, что сын знает о задержании отца.

— Он сейчас у себя. Наверное, не захочет выходить.

— Пусть отдыхает, — ответил Мартен. — А с тобой мне нужно поговорить. Если сегодня можешь.

Я отвела его в маленькую столовую. Попросила Фриду позвать меня, если понадоблюсь Яну, и прикрыла дверь.

Мы сели за стол, на котором лежал вызов в суд.

— Меня тоже вызывают свидетельствовать, — сказал он. — Но я пришел поговорить о том, что может быть после суда.

Он подождал, пока я посмотрю на него.

— Гердану предъявляют обвинение в намеренном использовании подложного смертного приказа для убийства и захвата имущества. За это может быть назначена казнь.

Я уже понимала, к чему он ведет, но все равно спросила:

— И исполнить ее можешь ты?

— Да. По моей должности такие распоряжения в Вестене передают мне. Если суд вынесет этот приговор, его проверят при обжаловании. До окончательного решения исполнения не будет.

Я отодвинулась от стола. Стул задел стену.

Я знала, чем занимается Мартен. Слышала от него о приговоре, который он исполнил после смерти двоих людей. Но тогда речь шла о чужом мужчине, чье лицо я не могла представить. Сейчас я видела Гердана таким, каким он бывал по утрам: небритым, недовольным холодной водой, привычно протягивающим руку за рубашкой.

И видела Мартена, который несколько дней назад ждал за воротами учебного двора, потому что сыну так было спокойнее.

— Ты будешь стоять перед ним, — произнесла я. — Знать, кто он для Яна. И все равно сделаешь это?

Мартен выдержал мой взгляд.

— Если вступивший в силу приказ передадут мне, да.

Я встала и подошла к окну. Фрида снимала со скамьи забытое полотенце. Я следила, как она складывает его, пытаясь понять, что ответить.

— Вчера Ян плакал из-за отца, — сказала я. — Из-за того, что было раньше. Он помнит, как Гердан обещал учить его летать. Я рассказала ему правду, а ему все равно нужен тот отец.

Мартен не стал говорить, что со временем сын поймет.

— Я знаю, что это может изменить его отношение ко мне, — ответил он. — И твое тоже.

— А ты можешь попросить передать приказ другому?

— Могу сообщить обстоятельства, которые мешают исполнять. Наше знакомство и мое участие в первом осмотре уже указаны в деле. По здешнему порядку они не отстраняют меня автоматически. Назначение решает служба. Я не буду обещать тебе отказ, на который сам пока не решился.

Я повернулась к нему.

— А если я попрошу?

Он помолчал.

— Я выслушаю тебя. Но не хочу, чтобы это стало решением, которое ты примешь за меня и потом будешь нести. Я сознательно остался на этой службе, Аделина. Отвечать за это должен сам.

Я села обратно. Мартен подождал и добавил:

— Я не прошу тебя соглашаться. И не стану ссылаться на то, что когда-то остановил приказ против твоего сына.

— Я хочу, чтобы Гердан ответил за сделанное, — сказала я. — Когда читала его распоряжение, не могла думать ни о чем другом. Но услышать, что его можешь казнить ты, оказалось совсем иначе.

Мартен кивнул.

— Поэтому я пришел сейчас. До решения суда.

— Я не знаю, как буду смотреть на тебя после, — призналась я. — И мне стыдно произносить это, когда ты сидишь передо мной.

— Тебе не нужно сейчас обещать, что все останется как было.

Я смотрела на знакомую складку возле его бровей. Хотелось одновременно попросить его уйти и не оставлять меня одну с этим разговором.

— Ты собирался молчать, пока не появится приказ?

— Сначала думал дождаться суда, — ответил он. — Пока нет приговора, нет и назначения. Потом понял, что тебе придется услышать об этом от кого-нибудь другого. Или понять самой и ждать, скажу ли я.

Я опустила глаза.

— Я бы ждала.

Мартен подвинул свой стул ближе, но не коснулся меня. Мы посидели молча, слушая, как на кухне Фрида переставляет посуду.

Я сама протянула к нему руки. Он встал вместе со мной и обнял, не притягивая сильнее, чем я хотела. Я положила ладонь ему на спину и на несколько мгновений прижалась лицом к его плечу. От камзола пахло прохладным воздухом.

Я не перестала бояться. Просто рядом был мужчина, которого мне очень не хотелось потерять, и я пока не знала, что будет с нами дальше.

— Говори мне сам, — попросила я, чуть отстранившись. — Если появится решение, если тебе что-то поручат. Не жди, пока я спрошу. Я могу разозлиться или попросить время, но я хочу знать от тебя.

— Я скажу, Аделина.

За дверью послышались шаги Яна. Сын позвал меня, и я ответила сразу.

Мартен отпустил меня. Я открыла дверь и увидела Яна с книгой в руках. Он остановился, заметив гостя, затем поздоровался и спросил, скоро ли ужин.

— Скоро, — сказала я. — Поможешь поставить хлеб?

Он согласился. Я проводила его взглядом и вернулась к столу за вызовом в суд.

Мартен ждал возле своего стула. Я сложила лист, убрала в сумку и сказала ему, прежде чем идти на кухню:

— Останься поужинать. Я хочу, чтобы ты остался.

Он согласился. Я убрала сумку к себе в комнату и вернулась на кухню, где Ян уже отодвигал стул, освобождая Мартену место.

— Ян Ларн. Одиннадцать лет, — ответил Гердан.

Судья попросил его говорить громче, чтобы писарь расслышал. Бывший муж повторил имя сына. Я сидела в нескольких шагах и смотрела, как он произносит эти два слова.

С утра Ян попросил привезти ему чистой бумаги. У старых листов оборот уже был исписан, а вычерчивать новый план поверх чужих строк неудобно. Я обещала купить по дороге домой. Теперь это обещание почему-то вспоминалось чаще, чем все, что мне предстояло сказать суду.

Перед Герданом лежала копия обвинения. На руках были удерживающие скобы. Он оставался в человеческом облике; за его стулом стояли двое стражников. Бруно посадили дальше, возле окна. Лодер сидел рядом со своим поверенным и смотрел в стол.

В сумке на соседнем месте лежали мои копии, платок и несколько монет для покупки бумаги.

Меня вызвали первой из свидетелей. Я назвала себя, ответила на вопросы о браке и посмотрела на Гердана.

Он не отвел глаз.

— Расскажите о подготовке первого обращения, госпожа Рен. О том, что видели сами.

Я начала с приездов Лодера. Назвала дни, объяснила, какие вещи готовила по его просьбе. Показала на своих руках, где он наносил состав Яну. Рассказала о чистых повязках после неудачи, о попытках сына повернуться ко мне, о том, как он отвечал взглядом.

Когда я дошла до скоб, Гердан шевельнулся. Металл негромко стукнул о край стола. Я запнулась, посмотрела на его руки и снова перевела взгляд на судью.

— Лодер говорил, что так безопаснее. Я видела, что Яну больно, просила их снять. Мне отвечали, что после одичания другого способа нет.

Позже я узнала от врачей, что скобы применили неправильно. Суду я описала то, что видела сама: после их снятия Яну стало легче лежать и двигать передними лапами.

Судья сверял мои ответы с записями, пока я рассказывала о приезде Мартена и письменной отсрочке.

Поверенный Гердана поднялся, когда ему разрешили спрашивать.

— До болезни ребенка вы уже намеревались расстаться с мужем?

— До первого обращения я узнала об измене. Я думала об уходе, но еще не подала прошение.

— Вы были сердиты на супруга?

Я напряглась. Хотелось возразить, что дело не в моих чувствах. Вместо этого ответила:

— Да. Мне было больно, и я злилась.

— Кто сообщил вам о связи господина Ларна с Селестой Вирн?

— Я сама застала его выходящим из ее спальни. Гердан признал связь. Потребовал, чтобы я молчала до обращения сына.

Поверенный перевернул страницу.

— А впоследствии вы сблизились с коронным исполнителем, который приостановил приказ?

— Мы стали видеться после того, как приказ окончательно отменили. На момент приезда в Грон я не была с ним знакома.

Судья поднял руку, прежде чем последовал новый вопрос.

— Обстоятельства знакомства и результат проверки жалобы приобщены. Если у вас есть новые сведения о влиянии на доказательства, представьте их. Повторять утверждения, которые уже проверены, не требуется.

Поверенный помолчал, затем спросил о предложении Гердана сохранить брак.

Я рассказала, как в присутствии секретаря Гердан обещал мне комнаты и деньги, если отзову прошение и назову случившееся врачебной ошибкой.

— Почему вы отказались?

— Потому что не хотела оставаться его женой. И потому что он просил меня подтвердить то, чего я не знала. Тогда еще выясняли, кто приказал Лодеру наложить чары.

— Но сейчас вы полагаете, что это сделал ваш муж?

Я посмотрела на лежавшую перед судьей папку.

— Я видела его письменное распоряжение. Подлинность проверяли другие люди. У меня нет сведений, которых я не передала дознавателю.

Мне разрешили сесть. Руки дрожали; я достала платок и положила поверх сумки, чтобы не искать потом.

Мартена вызвали после перерыва. Я слышала его голос вчера за теткиным столом, когда Ян спрашивал о ширине моста. Здесь он говорил так же негромко, но каждое слово было слышно до дальних скамей.

Мартен назвал должность и подтвердил подпись на акте осмотра.

— До осмотра вы намеревались исполнить переданное распоряжение? — спросил поверенный.

— Если бы обязательная проверка не выявила препятствий, да.

Я опустила глаза.

Я знала, зачем его прислали. Но мне все еще было тяжело слышать, как он сам говорит об этом.

— Что изменило ваше решение?

— Установленные при осмотре факты. Мальчик выполнял новые просьбы, понимал речь. Под повязками были следы вмешательства. Скобы применили к телу, которое не завершило обращение. Состояние не соответствовало основанию приказа.

Томас подтвердил время осмотра, отправки уведомления и возвращения с лекарем. Пожилой врач рассказал, в каком состоянии застал Яна. Когда к столу подошла Эльза, я впервые за утро смогла немного откинуться на спинку скамьи.

Эльза объяснила действие чар и порядок их снятия, показала записи и совместное заключение врачей.

Поверенный спросил, могло ли неправильное применение состава быть ошибкой.

— Один состав не удерживает обращение, — ответила Эльза. — Нужно наложить заклинание. В рабочей записи Канта описано именно такое применение. Назначение сделано до первой пробы. Дополнительные листы, которые он передал, подтверждают тот же порядок. Впоследствии Кант сам написал, что ребенка можно вернуть. При этом оставил чары и не отменил заключение о необратимости. Ошибкой в выборе состава этого не объяснить.

Гердан поднял голову. Лодер по-прежнему смотрел вниз.

Огласили заверенный ответ врача из Линда и записи его приемов. Судья сравнивал их с подложным заключением. Я смотрела на пустое место рядом и радовалась, что Яну не приходится сидеть здесь и доказывать, что неизвестный человек никогда его не осматривал.

Заседание закончилось к вечеру. На завтра назначили то же утреннее время. В коридоре Мартен разговаривал со служащим. Мы обменялись кивками, и я пошла к выходу.

Лавка писчих принадлежностей еще работала. Я купила бумагу и только на улице заметила, как старательно обернула сверток полой плаща, чтобы не намочить мелким дождем.

Ян ждал меня в столовой. Спросил, было ли много людей, и сразу посмотрел на сверток.

— Купила. Только руки сначала вытри, ты держал яблоко.

Он пошел за полотенцем. Фрида налила мне суп, придвинула хлеб и не стала спрашивать о суде при нем.

Позже я занесла бумагу в комнату сына. Ян пересчитал листы, разделил их на две стопки и вдруг спросил:

— Отец спрашивал, как я?

Я села на край кровати.

— При мне не спрашивал.

Сын положил оставшиеся листы на стол. Я хотела добавить, что говорили в основном о врачах и документах, что вопросы задавали судьи. Но это ничего не меняло в моем ответе.

— Завтра тебе опять туда?

— Да. Фрида будет дома. Я вернусь, как только смогу.

Ян кивнул. Обняться не захотел. Я пожелала ему спокойной ночи и вышла, оставив дверь так, как он попросил, — чуть приоткрытой.

На следующий день перед судом отвечал Бруно.

Он подтвердил, что внес чужое имя во второй осмотр. Взял образец подписи из прежних бумаг, изменил дату начала наблюдения и записал несколько нападений вместо одного случая, когда Ян во время приступа боли разбил перегородку.

— Вы видели эти нападения? — спросил судья.

— Нет.

— Кто сообщил вам о них?

Бруно провел языком по губам.

— Никто. Нужно было, чтобы сведения соответствовали порядку выдачи приказа.

Я сжала пальцами платок. На месте каждого выдуманного нападения мог быть обед Яна, чтение или прогулка по двору. Мы спокойно жили эти дни, а потом управляющий вписал туда поступки, за которые моего сына полагалось убить.

Бруно назвал сумму, выданную Лодеру, объяснил отметки в личных расчетах и подтвердил передачу письма Гердана. Судья попросил показать, где именно он расписался. Управляющий наклонился над подлинником.

— Здесь.

На его пальце темнело чернильное пятно. Я помнила такие пятна, когда Бруно приносил мне счета за полотно и терпеливо ждал, пока я проверю сумму.

— Вы понимали, для какого приказа готовите документы?

— Понимал.

— И что произойдет после исполнения?

Бруно поднял глаза на Гердана, но ответил судье:

— Мальчик погибнет.

У меня свело челюсти. Я осторожно разжала зубы и положила ладонь на колено.

Лодер говорил дольше. Подтвердил, что взял деньги за запрещенное воздействие, знал его последствия и не снимал чары после неудачи. Объяснял, что первоначальное поручение получил от Гердана, а утром после обращения захотел иметь письменное доказательство приказа хозяина.

Его поверенный напомнил о переданных назначениях и помощи в поиске распоряжения. Судья ответил, что это будет учтено вместе с установленной ролью врача.

— Вы имели возможность прекратить удержание до приезда коронного исполнителя? — спросил он Канта.

Лодер замялся.

— Ребенок был истощен. Возвращение потребовало бы осторожности и времени.

— Возможность была?

— Да.

Я посмотрела на дверь, через которую вчера вошел Мартен. Он обнаружил чужое преступление во время осмотра. Лодер знал о нем с самого начала.

Специалист по почерку показал бесспорные документы для сравнения и объяснил свой вывод. Поверенный спросил о хранении подлинника. Служащий, проводивший обыск, назвал свидетелей изъятия и порядок передачи дознавателю. Моя помощь для этой проверки не требовалась.

Селеста подтвердила получение писем и обещанный срок распоряжения землей. О смертном приказе узнала на официальном опросе. Гердан не смотрел на нее. Когда ей разрешили сесть, повернулся к своему поверенному и что-то произнес вполголоса. Я не расслышала.

Потом ему дали слово.

Гердан выпрямился, насколько позволяли скобы. На воротнике рубашки загнулся край. Мне вдруг вспомнилось, как я поправляла ему этот край перед приемами. Подходила сзади, касалась шеи, а он наклонял голову, не прерывая разговора.

Я отвела взгляд от воротника.

— Я отвечал за весь род, — сказал он. — За земли, за людей, которые живут в Гроне. За обязательства, которые не исчезают оттого, что в семье случилось несчастье. Аделина видит только ребенка. Мне приходилось думать и об остальных.

Судья дождался, пока он закончит.

— Каким образом отказ снять излечимое воздействие защищал остальных?

— Лодер не давал мне уверенности, что сын восстановится полностью.

— В сообщении врача прямо сказано о возможности возврата и сохраненном понимании. На каком основании вы велели оставить заключение о необратимости?

Гердан перевел взгляд на Лодера.

— Я полагался на врача в вопросах обращения. Решение принималось в тяжелых обстоятельствах. Сейчас каждую строку толкуют так, будто у нас было время спокойно рассуждать.

Судья взял другой лист.

— Назначение запрещенных чар сделано до первой пробы. Выплата тоже. В письме госпоже Вирн вы обещаете свободно распорядиться землей еще до того, как ребенок заболел. Объясните эти обстоятельства.

Гердан заговорил о долгах, о том, что продажа части Лога позволила бы сохранить остальные владения. Несколько раз повторил, что земля принадлежит семье.

Я слушала и ждала, когда он скажет о Яне. Не об имени в завещании, не о том, что наследник мог вырасти слабым. О сыне, который месяцами спрашивал, скоро ли они смогут полететь вместе.

Гердан закончил и попросил воды.

Перед решением объявили перерыв. Под навесом во дворе я съела хлеб, который положила мне Фрида. Было неловко жевать, пока внутри решались судьбы людей, но от голода подступала тошнота.

Когда нас позвали обратно, Гердан уже сидел на своем месте.

Сначала судья перечислил, что установлено. Намеренное нарушение обращения. Подлог осмотра и сроков наблюдения. Сохраненное понимание ребенка. Письменное требование продолжить исполнение, несмотря на возможность лечения. Имущественный расчет, подтвержденный завещанием, письмами и расчетными записями.

Гердана признали организатором преступления и приговорили к смертной казни.

Я смотрела на сумку у своих ног и не могла заставить себя повернуться к Гердану.

Когда я подняла глаза, бывший муж сидел очень прямо. Его поверенный наклонился к нему, но Гердан не повернул головы.

Лодеру назначили пожизненное заключение с окончательным запретом врачебной практики. Суд отдельно указал, что предусмотренное за его участие высшее наказание заменено заключением с учетом добровольной передачи оригиналов и содействия, подтвержденного найденными доказательствами.

Бруно — двенадцать лет заключения за сознательное изготовление и передачу подложных документов, на основании которых должен был погибнуть ребенок.

Я взглянула на Лодера. Он опустил голову и закрыл лицо ладонями. Я не знала, плачет ли он. Смотреть дальше не захотела.

В решении об имуществе суд подтвердил принадлежность Березового Лога Яну. Гердан отстранялся от управления и лишался права наследовать это владение после сына. До совершеннолетия Яна хозяйством должен был заниматься назначенный судом независимый управляющий, ежегодно представляющий мне отчет. Личные долги Гердана не давали права продавать землю ребенка.

Отдельно закрепили взыскание необходимых расходов на лечение с виновных. Помощь Яну продолжал оплачивать лечебный фонд; мне не требовалось ждать, когда деньги будут взысканы.

Судья объяснил, что следующие десять дней отведены для обжалования и проверки. До ее завершения исполнения не будет.

У двери Гердан обернулся. Между нами стоял стражник. Бывший муж посмотрел на меня и пошел дальше.

Я дождалась, пока их уведут, получила копии и пошла домой.

Фрида отвела меня в кухню. Сын был у себя. Я назвала приговоры, выпила воды и пошла к нему.

Ян отложил карандаш, когда я вошла. На столе лежал новый лист, почти чистый: он успел начертить одну стену и вход.

— Суд закончился?

Я села так, чтобы мы были на одной высоте.

— Судьи приняли решение. Они подтвердили, что тебе намеренно навредили и что ты не был одичавшим. Лодера и Бруно отправят в заключение. Отцу назначили смертную казнь.

Ян замер. Я подождала, затем объяснила, что приговор еще будут проверять другие судьи, что это займет время. Сын смотрел мимо меня, на незакрытую дверцу шкафа.

— А если они решат по-другому?

— Тогда решение изменят. Я буду говорить тебе, что узнаю. Пока ничего другого не известно.

— Ты просила его казнить?

Я почувствовала, как похолодело лицо.

— Нет. Я рассказала, что произошло с тобой. Показывала свои записи, отвечала на вопросы. Наказание выбирали судьи.

Сын помолчал.

— Я не хотел, чтобы он умер. Я хотел, чтобы он понял.

Я придвинулась и протянула руку. Ян положил в нее свою ладонь.

— Я знаю.

Мне хотелось сказать больше. Найти объяснение, после которого ему станет легче принять случившееся. Но сын не спрашивал о законе. Он говорил об отце.

Мы посидели рядом. Я не напоминала, что Гердан сам требовал его смерти. Ян уже знал это; знание не мешало ему хотеть, чтобы отец остался жив.

На ужин он вышел с нами. Ел немного. Когда Фрида предложила добавки, покачал головой и попросил разрешения уйти.

Я осталась у его кровати, пока он засыпал. Сын держал меня за запястье и несколько раз открывал глаза, хотя я никуда не двигалась.

Наутро я взяла у Фриды список покупок: обещала сходить вместо нее, когда освобожусь.

На рынке торговались, спорили о весе мешков, выбирали капусту. Я купила все по списку, потом вернулась к прилавку за мылом, которое забыла, хотя держала запись перед глазами. Дома пересчитала сдачу и отдала тетке ее часть денег.

Там же меня ждало сообщение из канцелярии: Гердан подал жалобу. Он оспаривал вывод о намерении убить сына и требовал заново оценить показания сообщников. До конца установленного срока дело должен был рассмотреть другой состав судей.

Я сообщила об этом Яну. Он выслушал, спросил, придется ли мне снова ехать, и занялся книгой. Я не стала выяснять, чего он ждет от новой проверки. Мне и самой было трудно назвать все, чего я ждала.

Фрида выходила по своим делам. Я оставалась с сыном, шила, следила за печью. Иногда удавалось не думать о приговоре, пока руки были заняты. Но каждый стук в дверь заставлял поднимать голову.

Еще в день подачи жалобы я написала Эльзе о плохом сне Яна и попросила осмотреть его дома. Через два дня она пришла, проверила спину и плечи. Сыну было легче двигаться, чем после пробы, но он быстро уставал и сердился, когда его просили повторить движение.

— Сегодня повторять не будем, — сказала Эльза. — Можешь немного ходить в саду, когда захочешь. До нового обращения еще вернемся к обычным занятиям. Сейчас мне достаточно знать, где тебе больно и что стало легче.

Она спросила, хочет ли он сам рассказать, как прошли последние дни. Ян сказал, что хочет спать без снов, а потом попросил больше ни о чем его не спрашивать.

Эльза не осталась надолго. У двери мы с ней поговорили о ночах, о еде и о том, когда нужно снова позвать ее. Я записала, что проследить, и убрала лист к прежним врачебным назначениям.

На следующий день мы с сыном вышли в сад. Он долго рассматривал голую ветку яблони, которая цепляла край крыши сарая, и объяснял, почему летом здесь все-таки можно было бы попробовать поднять маленького змея.

Я не стала спорить о тесноте сада. Спросила, хватит ли длины шнура, если ветер пойдет со стороны дома. Ян принялся прикидывать, потом сам признал, что рядом слишком много препятствий.

Мы обошли сад еще раз и вернулись греться. Это была короткая прогулка, без упражнений и просьб показать, насколько высоко он может поднять руки.

Через два дня Ян зацепил воздушного змея за дверную ручку, когда переносил его к столу. Я услышала сухой треск и вошла в комнату.

Сын держал раму обеими руками. Одна из длинных реек треснула. Починенное Мартеном крепление осталось целым.

— Я только хотел положить его, — сказал Ян. — Даже не тянул сильно.

Я подошла и подхватила край, чтобы ему не пришлось держать всю раму на весу.

Мы уложили змея на стол. Сын провел пальцем возле трещины, попробовал совместить края. Я предложила придержать, пока он посмотрит с другой стороны.

— Одного шнура не хватит, — сказал он после долгого разглядывания. — Согнется снова.

Я согласилась. Ян попросил пока ничего не делать. Мы поставили раму обратно к стене так, чтобы на поврежденную рейку не приходился вес. Сын вернулся к книге, но несколько раз обернулся.

Вечером я нашла на его столе маленький рисунок крепления. Под ним было написано: «Нужна другая планка». Я оставила лист на месте.

Оставшиеся дни ожидания проходили без известий. Я подходила к ящику с документами, но все реже доставала их: знала почти наизусть.

Копии решений о разводе и опеке я сложила отдельно от уголовного дела. Врачебные назначения тоже. Когда понадобится бумага о лечении, я не хотела снова перебирать листы, на которых говорилось о казни.

На десятый день после приговора пришло решение по жалобе.

Ее отклонили. Судьи подтвердили, что вывод об умысле основан на совокупности документов, врачебных данных и показаний, а не на одних словах Лодера. Назначенное наказание оставалось в силе.

Я прочла письмо до конца и посмотрела на дату. Исполнение было назначено на завтра.

Ян сидел с Фридой в столовой. Я слышала, как они обсуждают страницу в книге. Сын говорил тихо, но спорил вполне уверенно, отстаивая, что мост на рисунке нарисован неправильно.

Я сложила документ и некоторое время просидела у себя, не выходя к ним.

Мартен пришел ближе к вечеру. Я открыла дверь, пропустила его в прихожую и сразу сказала, что получила ответ суда.

Он снял перчатки, но плащ оставил на плечах.

— Сегодня мне передали распоряжение, — сказал он. — Исполнение поручено мне. Завтра.

Я стояла возле вешалки и смотрела на темный шов его рукава. Нащупала край полки и оперлась на него. Хотелось сесть, однако для этого пришлось бы позвать Мартена дальше в дом, а я пока не могла.

— Ты согласился, — произнесла я.

— Я получил приказ и буду его исполнять.

Он не стал повторять, что уже предупреждал меня. Не объяснял заново свои обязанности. Все необходимое мы сказали друг другу раньше, и теперь мне пришлось услышать, что возможность стала назначением.

— Яну сообщили о решении?

— Еще нет. Скажу сегодня.

Я посмотрела на дверь столовой.

— Мне нужно получить известие вовремя. Я не хочу узнать на улице или услышать, как кто-то обсуждает это при нем.

— Я передам в канцелярию, что ты ждешь прямого уведомления. Его доставят тебе.

Я кивнула и посмотрела на руки Мартена. Помнила, как осторожно он меня обнимал.

Мне пришлось отвернуться.

— Сейчас я не могу продолжать разговор, Мартен. Мне нужно пойти к сыну.

— Хорошо.

Он подождал, пока я снова посмотрю на него.

— Я хотел сказать тебе сам, как обещал.

— Ты сказал. Я услышала.

Я открыла дверь. Мартен вышел, и я не стала провожать его до калитки. Вернулась в свою комнату, умылась и только потом позвала Яна.

Сын пришел с книгой. Положил ее на кровать, сел рядом со мной. Я сказала, что приговор оставили в силе.

— Значит, они решили, что отец должен умереть?

— Да.

Ян долго молчал. Потом спросил, когда.

Я ответила правду.

Он снял руку с покрывала и спрятал под колено. Смотрел на свои ноги, не поднимая головы.

— Ты завтра никуда не уйдешь?

— Останусь с тобой.

— Даже если опять позовут?

— На завтра меня никуда не вызывают. Все, что нужно было сказать суду, я сказала.

Ян прислонился ко мне плечом. Я обняла его, чувствуя, как неловко он пытается уместиться на маленькой кровати. В этой комнате было мало места для нас двоих, но идти в другую мы не захотели.

Я осталась у сына на ночь. Он уснул поздно, затем просыпался, садился в кровати и смотрел на дверь. Я спрашивала, нужна ли вода. Иногда он отвечал, иногда только качал головой.

К утру у меня затекла шея. Я сменила стул на низкую скамью, подложила под спину свернутое покрывало и прикрыла глаза. Через некоторое время Ян проснулся и попросил поднять занавеску.

День был пасмурным. В саду Фрида убрала со скамьи мокрые листья, прошла к сараю за дровами. Потом заглянула к нам и предложила завтрак.

Мы оставили завтрак на потом. Ян сел у окна с книгой, я — рядом с корзинкой для шитья.

Несколько раз Ян перевернул страницу назад. Я делала маленькие стежки на подкладке, потом обнаружила, что пришила край неровно, и стала распарывать.

Мы почти не разговаривали.

Уведомление принесли после полудня.

Фрида открыла дверь и позвала меня в прихожую. Коронный служащий проверил имя и передал запечатанный лист. Я расписалась в получении, не чувствуя пальцев.

Когда дверь закрылась, тетка осталась рядом.

Я развернула бумагу.

Приговор Гердану Ларну был исполнен. Дата совпадала с сегодняшней. В строке об исполнителе стояло имя Мартена Рооса.

Я прочла еще раз, хотя слова были совершенно ясными.

Гердан умер.

Я стояла в теткиной прихожей с листом в руках. Человека, с которым прожила двенадцать лет, больше не было.

Фрида взяла бумагу, когда заметила, что я ее сминаю.

— Сядь, Аделина.

Я села на скамью возле стены. Перед глазами вдруг оказалось лицо Гердана в день, когда Ян впервые сказал «папа». Сын тогда еще плохо выговаривал слова, и Гердан присел перед ним на корточки, просил повторить, а потом подхватил на руки. Я смеялась над тем, как настойчиво он добивался еще одного слова.

Теперь я не могла остановить слезы.

Тетка присела рядом. Положила ладонь мне на спину и молчала, пока я пыталась вытереть лицо.

Мне было стыдно за эти слезы. Я вспомнила подпись под распоряжением, сына на каменном полу, свой страх, когда у двери послышались шаги. Но память о том утре, когда Гердан поднял смеющегося Яна на руки, не исчезала.

— Я не понимаю, как он мог так поступить с нами, — сказала я наконец.

Фрида прижала мою ладонь к своей.

— Ты не обязана сейчас разбирать всю свою жизнь.

Из комнаты послышался голос Яна. Он спросил, кто приходил.

Я вытерла лицо и встала. Забрала у Фриды уведомление, убрала в ящик у себя и пошла к сыну.

Он сидел у окна, положив книгу на колени. Посмотрел на меня и сразу перестал двигать пальцами по краю страницы.

Я присела перед ним.

— Пришло сообщение из суда. Отца казнили. Он умер, Ян.

Сын не ответил. Я видела, как он сглотнул и попробовал поправить книгу, которая съезжала с коленей. Подхватила ее и положила на стол.

— Уже? — спросил он почти без голоса.

— Да.

Я протянула руки. Он встал со стула, шагнул ко мне и обнял за шею. Я едва удержалась на корточках, потом села рядом с ним на кровать.

Ян плакал, уткнувшись мне в плечо. Я гладила его спину и не говорила, что так будет лучше. Не рассказывала о спокойной жизни, которая теперь должна начаться. Сыну сейчас было нужно оплакать отца, а не выслушать мои доводы.

Он несколько раз пытался что-то сказать, но слова терялись в плаче. Я ждала, пока он сможет выговорить.

— Я все равно хотел, чтобы он пришел.

Я прижала его крепче.

— Я знаю, родной.

— Чтобы сказал, что больше не будет.

У меня снова потекли слезы. Я отвернула лицо, чтобы они не капали ему на волосы, и прижала платок к щеке.

Ян отстранился настолько, чтобы посмотреть на меня.

— Ты тоже плачешь?

— Да.

— Из-за него?

Я подумала, как ответить, и сказала то, что могла сказать честно:

— Я помню, как мы жили раньше. Мне больно, что все так закончилось.

Он снова положил голову мне на плечо. Мы долго сидели, пока у него не устали руки и он не захотел лечь.

Фрида принесла воду и чистый платок. Спросила, поставить ли миску с едой на стол или оставить в кухне. Ян попросил пока ничего не приносить.

Я проводила тетку до двери и вернулась к кровати.

Сын лежал на боку. Подтянул колени и смотрел на складку одеяла. Когда я села, он нащупал мою руку.

— Если бы я вернулся тогда, его бы не судили?

Я наклонилась ближе.

— Ты не мог вернуться, Ян. Тебе помешали чары. Их наложил взрослый человек, а потом взрослые решили скрыть, что тебя можно вылечить. Твоей вины в этом нет.

Он смотрел на меня, и я понимала, что одним ответом этого вопроса не закончить.

— Я просил остановиться, — произнес он. — А отец говорил, что нужно терпеть.

— Ты правильно просил помощи. И тогда, и на последней пробе. Если снова будет страшно или больно, скажи. Тебе не нужно терпеть ради того, чтобы кто-то остался доволен.

Ян закрыл глаза, но руку не отпустил.

Я сидела рядом до вечера. Чтобы выйти, позвала Фриду. Ян согласился, попросив вернуться скоро.

В кухне я выпила воды, съела несколько ложек остывшего супа и постояла у окна. С улицы доносился стук колес. Кто-то остановился возле соседнего дома, потом поехал дальше.

Я подумала о Мартене, но не стала искать, что чувствую к нему теперь. В комнате ждал Ян. Я вернулась и села на прежнее место.

На следующий день сын спал дольше обычного. Проснувшись, попросил оставить занавеску опущенной, а через час сам ее отодвинул. Я принесла завтрак в комнату. Мы поели вместе, разговаривая о том, что чай слишком горячий и нужно подождать.

Днем Ян взял книгу, которую Фрида читала ему раньше. На одной странице коротко засмеялся, потом резко замолчал и закрыл ее ладонью.

— Я забыл, — сказал он.

Я подняла глаза от шитья.

— О чем?

Он посмотрел на меня с таким выражением, что я сразу поняла.

— Про отца.

Я отложила иглу.

— Можно засмеяться, если тебе смешно. Ты не сделал ничего плохого.

Сын не стал спорить, но книгу на какое-то время убрал. Позже снова открыл, нашел ту же страницу и дочитал до конца. Я занималась своей работой, стараясь не следить за каждым его движением.

Ночью он попросил оставить свечу гореть, пока не уснет. Я поставила подсвечник подальше от кровати и подождала, пока его дыхание не выровняется.

На следующее утро мы ненадолго вышли в сад. Ян прошел до яблони, постоял, держась за ствол, потом вернулся. Ни о каких занятиях не заговорил. Я не предлагала.

После ужина сын попросил принести чистую бумагу. Я подала несколько листов. Он разложил их на столе, повертел карандаш и убрал обратно в коробку.

— Не получается, — сказал он.

Я оставила бумагу лежать.

Перед сном он долго перекладывал подушку. Я помогла расправить наволочку, поправила одеяло и села рядом. Сын смотрел на меня, словно еще решал, о чем попросить.

— Ты можешь пока побыть здесь? Я не хочу сейчас разговаривать. Просто посиди.

— Побуду. Я никуда не тороплюсь.

Он протянул руку, и я взяла ее в свою.

За дверью Фрида закончила убирать посуду. В доме стало тихо. Ян лежал с открытыми глазами; время от времени его пальцы чуть сжимались, и я отвечала тем же.

Когда у меня затекла спина, я поправила подушку на скамье и устроилась удобнее, не выпуская его руки.

— Кто это сделал?

Ян сидел за кухонным столом и крошил хлеб в пустую тарелку. Я ждала, пока закипит вода, чтобы разбавить слишком крепкий чай. Фрида ушла в кладовую за вареньем.

— Что, родной?

Он поднял на меня глаза.

— Кто казнил отца?

Я отпустила ручку чайника и села рядом.

— Мартен.

Ян перестал крошить хлеб. Долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на свободный стул у другого края стола.

— Ты знала?

— Да. Накануне он пришел и сам мне сказал, что исполнение поручили ему.

Сын провел ладонью по столу, собирая крошки. Несколько упали ему на колени. Он не заметил.

— А когда он у нас ужинал?

— Тогда приговора еще не было. Но он знал, что ему могут поручить казнь. Я тоже это знала.

Фрида вернулась с банкой и, посмотрев на нас, осталась у плиты.

— Не зови его больше, — сказал Ян.

Я положила руки на колени, чтобы не потянуться к нему раньше, чем он захочет.

— Хорошо. Я не буду приглашать его к нам.

— Пока я сам не скажу.

— Без разговора с тобой его здесь не будет.

Сын кивнул. Встал из-за стола, стряхнул хлеб с жилета и ушел в свою комнату. Дверь закрыл осторожно, почти бесшумно.

Мне хотелось пойти за ним, сказать еще что-нибудь. Я сама еще не могла привыкнуть к мысли, что Мартен, который сидел за этим столом, слушал Яна и улыбался ему, казнил Гердана. Я осталась на кухне.

Через некоторое время Ян позвал меня. Он стоял у кровати, держа в руках книгу.

— Я не хочу, чтобы ее забирали.

— Кто хочет ее забрать?

— Никто. Просто это отец мне подарил.

— Она твоя. Можешь оставить ее здесь, можешь убрать. Как тебе удобнее.

— Оставлю.

Он положил книгу на подоконник, отдельно от тех, которые мы читали вслух, и попросил хлеба с маслом.

В тот день он больше не заговорил о Мартене. Сын перенес воздушного змея от стены на стол. Трещина в планке немного разошлась, и он подложил под нее сложенный лист, чтобы рама лежала ровнее.

После обеда я написала короткое письмо.

«Мартен, Ян сегодня спросил, кто исполнил приговор. Я ответила. Он пока не хочет видеть тебя у нас дома. Я обещала, что не стану приглашать тебя без разговора с ним. Мне было важно сообщить это самой. Аделина».

Писать о собственных чувствах сейчас не могла. Когда Фрида согласилась побыть с Яном, я отнесла запечатанное письмо рассыльному на Рыночной площади. Дала домашний адрес Мартена, заплатила за доставку и вернулась.

Ответ принесли на следующее утро. Рассыльный сказал, что застал Мартена дома.

«Аделина, я понял. Ян не увидит меня у вас. Все, что еще относится к коронным распоряжениям, идет обычным порядком через Гриса. Я не стану больше тревожить тебя личными визитами и письмами. Мартен».

Я прочла его дважды.

О визитах я написала ясно. О письмах не просила ничего. И не говорила, что больше не хочу его видеть.

Я разозлилась. Вечером перед судом я просила его говорить со мной самому, даже о страшном. Он согласился. Теперь мне полагалось принять его решение за нас обоих.

Следом пришла другая мысль: возможно, он просто хотел прекратить встречи и выбрал самый бережный, как ему казалось, способ. Я вспомнила, как он держал меня в тот вечер перед судом, как ждал, пока я отпущу его пальцы. Могла ли я ошибиться в том, что это значило для него?

Я убрала письмо в ящик. До прихода Эльзы оставалось немного времени; нужно было согреть комнату Яна и приготовить чистое полотенце.

Эльза приехала к полудню. Сын позволил осмотреть плечи, рассказал, когда уставала спина, и признался, что ночью несколько раз просыпался. Врач предложила через пять дней прийти на короткое занятие без обращения, в знакомую комнату. Ян согласился, но попросил назначить время попозже: после плохой ночи трудно вставать. Я записала час на обороте прежних указаний.

Лечение продолжалось, городской стражник проходил мимо нашего дома в обычный час. Никому из этих людей не требовалось знать, писал ли мне Мартен и что я ему ответила.

Два дня я носила его письмо в кармане домашнего платья и то и дело перечитывала.

На третий день Фрида спросила, нет ли у меня дел в городе: завтра она свободна и может побыть с Яном.

— Я хочу поговорить с Мартеном, — сказала я.

— Во сколько?

— Еще не договаривалась.

— Тогда договорись. Только после пяти мне самой нужно уйти.

Я почувствовала облегчение от ее простого вопроса. Мне не пришлось доказывать, что я достаточно выстрадала право на час вне дома.

Во втором письме я не стала объяснять то, чего не понимала сама.

«Я просила пока не приходить к Яну. С тобой я хочу поговорить. Завтра, в три часа, в чайной у Суконных рядов. Если время не подходит, предложи другое. Аделина».

Ответ пришел к вечеру: «Буду в три».

Ночью я мысленно спорила с Мартеном. В этих спорах он то соглашался со мной слишком быстро, то говорил вещи, которых никогда от него не слышала. Под утро я устала от собственных выдумок и заснула.

Перед выходом я сказала Яну, куда иду.

Он сидел над рисунком змея.

— Встретиться с ним? — переспросил сын.

— Да. Я вернусь до пяти. Фрида побудет с тобой.

— А я не хочу.

— Тебе не придется. Мы встречаемся в городе, сюда он не придет.

— Ты ему уже сказала?

— Написала в тот же день. Он ответил, что понял.

Сын попросил закрыть дверь, когда буду уходить. Я выполнила просьбу и пошла одеваться.

В чайную я пришла раньше. Выбрала небольшой стол возле окна, откуда было видно вход. Здесь обедали покупатели из рядов, пахло печеными яблоками и мокрой шерстью. Хозяйка принесла чай и чистую чашку.

Мартен появился, когда я наливала первую чашку. Остановился у двери, нашел меня взглядом. Я чуть приподняла руку.

Он подошел и снял перчатки.

— Здравствуй.

Я ответила. Пока он вешал пальто на крючок, я успела заметить отросшие волосы у воротника и небольшую царапину возле уха. Вероятно, задел бритвой. От этой обычной подробности мне стало труднее начать.

Мартен сел напротив, положил руки на стол. Я посмотрела на них и отвела глаза к чашке.

— Спасибо, что пришел.

— Ты хотела поговорить.

— Да. О твоем письме.

Он не сделал вид, что не понимает.

— Я думал, так будет легче.

— Кому?

Мартен помолчал.

— Тебе. Яну.

— Ян попросил не приглашать тебя домой. Я обещала. Но я не просила тебя исчезнуть из моей жизни. Если ты больше не хочешь встречаться, скажи это. Я не стану уговаривать. Только не пиши, будто я уже выбрала за нас обоих.

Мартен опустил глаза к своим рукам, потом снова посмотрел на меня.

— Я хочу тебя видеть, Аделина.

После всех ночных споров я оказалась не готова к такому простому ответу. Взяла чашку, но она была слишком горячей, пришлось поставить обратно.

— Тогда почему ты решил больше не писать?

— После исполнения я не собирался приходить без приглашения. Ты была с сыном. Потом получил письмо и подумал, что тебе трудно сказать остальное.

— Какое остальное?

— Что видеть меня ты тоже не можешь. Только чувствуешь себя обязанной быть мягче.

Я покачала головой.

— Я могу говорить неприятные вещи. Ты уже слышал.

— Слышал.

— Мне действительно трудно. И когда я сейчас смотрела на твои руки, вспомнила, где ты был неделю назад. Я не знаю, сколько раз это еще повторится. Но я скучала по тебе. Сразу по всему, без чего, оказывается, уже отвыкла обходиться. По голосу. По тому, как ты слушаешь. По тому, что можно спросить, как прошел день, и услышать ответ.

Я говорила тише, чем собиралась. Казалось, что каждое слово дается слишком открыто.

— Я не обещаю, что мне будет легко рядом с тобой, — добавила я. — Сейчас не могу. И что тебе со мной будет легко — тоже.

Мартен долго молчал. Потом выпрямился, положил ладони на край стола.

— Я должен был спросить, хочешь ли ты продолжать встречи. А тебе пришлось самой искать меня и объяснять еще раз.

— Да. И я злилась.

— Имеешь право. Я сделал это для себя. Так проще, чем ждать, когда ты скажешь мне в лицо, что больше не можешь.

В его голосе не было привычной ровности. Я увидела, как он большим пальцем провел по костяшке другой руки, и впервые за весь разговор перестала подбирать следующий ответ.

— Ты мог сказать, что боишься этого.

— Мог, — согласился он. — Прости, что решил за тебя.

Я кивнула. Извинение не отменило тех двух дней с письмом в кармане, но спорить с тем, что он уже признал, не хотелось.

Хозяйка принесла вторую чашку. Мартен поблагодарил ее, налил себе чая. Когда она отошла, я подвинула к нему молочник.

— Что теперь? — спросил он.

— Давай допьем чай. Потом ты проводишь меня до рядов. Мне нужны нитки, а после я пойду домой.

Мартен впервые чуть улыбнулся.

— Это я могу.

Мы пили чай. Я рассказала, что Эльза снова позвала Яна на занятие.

— Он знает, где ты? — спросил Мартен.

— Да. Я сказала перед выходом.

— Как принял?

— Расстроился. Спросил, придется ли ему тоже встречаться с тобой. Я объяснила, что нет.

— Я не буду передавать ему просьбы увидеться, — сказал Мартен. — Если когда-нибудь захочет что-то спросить, отвечу.

— Хорошо.

У выхода он подал мне пальто. Я повернулась спиной и просунула руки в рукава, чувствуя его близость. Мартен расправил воротник, который завернулся внутрь, и убрал руки. Мне захотелось задержаться, еще хоть мгновение постоять перед ним, пока он так осторожно касался моей одежды. Я затянула пояс и взяла перчатки.

В рядах я выбирала нитки при дневном свете, сравнивая их с лоскутом. Мартен стоял рядом, держал мой мешочек.

— Ты различаешь их? — спросила я.

Он внимательно посмотрел.

— Теперь да. А сначала решил, что ты уже взяла вторую такую же.

— Мне нужно, чтобы шва почти не было видно.

— И ты все утро будешь делать то, чего потом никто не заметит?

— Если получится хорошо.

Он перевел взгляд с катушки на мой рукав.

— Теперь хотя бы знаю, куда смотреть.

Я улыбнулась. Расплатилась, убрала покупку и сама взяла его под руку, когда мы вышли из рядов на тесную улицу. Мартен немного согнул локоть, чтобы мне было удобнее. Некоторое время мы шли молча, обходя лужи и пропуская тележки.

От него пахло сырой шерстью. Я ловила себя на том, что стараюсь идти ближе, чем требовала ширина улицы.

На перекрестке пришлось разойтись. До дома я успевала с запасом, но уже обещала, что после рядов пойду к Яну.

— Когда ты сможешь снова? — спросил Мартен.

Я предложила встретиться через четыре дня. Он ответил, что до полудня занят на службе, а после трех свободен.

— Тогда в четверть четвертого здесь же. Я уточню у Фриды и пришлю ответ завтра. Если ей неудобно, выберем другое время.

— Я буду ждать письма.

Я отпустила его локоть. Он не пошел за мной к дому, и на этот раз мне не пришлось гадать, увижу ли его еще.

Я вернулась вовремя. Фрида согласилась побыть с Яном и в день нашей следующей встречи, попросив записать это, чтобы самой не перепутать.

Ян позвал меня, пока я убирала пальто.

— Он сердится?

— За то, что ты не хочешь его видеть? Нет. Сказал, что не станет просить о встречах.

Сын поправил лист под сломанной планкой.

— Я все равно пока не хочу.

Я села рядом с ним и взяла свой кусок ткани.

— Я помню.

Мы просидели так до ужина. Ян чертил, стирал линии, а потом попросил меня подержать линейку.

Через два дня мы поехали на занятие. Я наняла повозку, чтобы Ян не устал еще до приезда. У лечебного двора он долго смотрел на ворота, прежде чем позволил помочь ему спуститься.

За оградой шевельнулись высокие перепончатые крылья. Ян остановился, и мы постояли, пока взрослый дракон не скрылся за внутренней стеной.

Занятие прошло в комнате. Инструктор принес низкую скамью, они с Яном повторили знакомые движения плечами. Потом Эльза спросила, что в прошлый раз испугало его раньше всего.

— Когда я не смог сказать, — ответил Ян.

Мне захотелось напомнить о знаке остановки, но Эльза уже повернулась к сыну.

— Покажешь еще раз, как мы договаривались?

Ян дважды медленно повернул голову из стороны в сторону.

— Я увижу, — сказала она. — И остановлю пробу. Сегодня мы ее не начинаем.

Он посмотрел на дверь, потом спросил, можно ли в следующий раз оставить скамью на том же месте. Инструктор согласился.

После занятия Ян сам прошел до ворот. Дома пообедал и лег. Я прикрыла дверь, села у себя и некоторое время не могла даже снять шаль. На людях держаться было легче. Теперь вспоминала, как он смотрел на чужие крылья, и у меня дрожали колени. Пришлось подождать, пока отпустит.

С Мартеном мы встретились в назначенный день. Я подтвердила час письмом, он пришел вовремя. Дождь прекратился, но ветер продувал улицу, и мы свернули туда, где дома стояли теснее.

Мне казалось, после чайной разговаривать станет просто. Вместо этого я первые несколько минут рассказывала о состоянии дороги и цене повозки. Мартен слушал, пока я не замолчала на полуслове.

— Что? — спросил он.

— Я опять говорю о том, о чем могла бы поговорить с извозчиком.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты хочешь, чтобы я пожаловался на овес?

Я неожиданно засмеялась. Слишком громко; проходившая мимо женщина обернулась. Я прикрыла рот перчаткой, но остановиться сразу не смогла. Мартен тоже смеялся.

Мы переждали возле закрытой лавки. Когда я наконец смогла вдохнуть нормально, он вынул платок и подал мне. От смеха потекли слезы, нос замерз.

Пока я промокала глаза, Мартен предложил зайти поесть: рядом пекли лепешки с луком, а он сегодня еще не обедал.

В маленькой пекарне было тепло. Мы устроились на лавке у стены, почти касаясь плечами. Ели с деревянной доски, которую хозяйка положила перед нами, и обжигали пальцы горячим тестом.

Я спросила, что он делает, когда приходит домой и его никто не ждет.

Мартен проглотил кусок, вытер пальцы.

— Зимой первым делом проверяю печь. Потом еда, если не поздно. Иногда сажусь на минуту и просыпаюсь уже в темноте.

— Прямо в одежде?

— Сапоги обычно успеваю снять.

Я представила его в полутемной комнате, с запрокинутой головой, и вдруг очень ясно почувствовала, как много в нем мне еще незнакомо. Я знала его на службе и за нашим столом. Не знала, какое у него любимое место в собственном доме, оставляет ли он книгу раскрытой, ворчит ли утром.

— А если день свободный? — спросила я.

— Смотря что давно откладывал. Иногда работаю по дереву. Бывает, просто иду за стену, пока хватает света. Люблю идти, когда не нужно прибыть к назначенному часу.

— Я почти забыла, как это.

— Раньше любила гулять?

Я кивнула. Вспомнила дорогу за Гроном, по которой ходила еще до рождения Яна.

— Мне нравилось уходить далеко, — сказала я. — Чтобы за деревьями уже не было видно замка. А возвращаться уже голодной.

Мартен подвинул ко мне последний кусок лепешки.

— Эту часть пока можем выполнить.

Я взяла половину, вторую оставила ему. Мы ели, и я разглядывала его профиль, пока он смотрел в окно. На нижней губе осталась крошка. Мне захотелось убрать ее пальцем. От неожиданности я опустила глаза к своим рукам.

Мартен повернулся ко мне.

— Что-то не так?

— Нет.

Он подождал. Я все-таки указала на крошку. Мартен провел по губе большим пальцем, а я подумала, что надо было просто сделать то, чего хотелось.

У перекрестка он задержал мою руку. Мы стояли достаточно близко, чтобы я видела светлые волоски у него на виске. Я ждала, не уверенная, чего именно хочу от этой паузы.

— Напиши, когда сможешь, — сказал Мартен. — Следующие два дня у меня заняты. После этого я найду время.

— Хорошо.

Он осторожно сжал мои пальцы и отпустил. Я пошла домой, а через несколько шагов обернулась. Мартен еще стоял на углу. Увидел меня, улыбнулся, и я едва не вернулась.

Вечером Ян спросил, отчего у меня пахнет луком шарф. Я рассказала о лепешках.

— С мясом лучше, — сказал он и перевернул страницу.

Я согласилась, что в следующий раз можно попробовать с мясом.

Три дня спустя сын перенес змея на стол и принялся разматывать нить у треснувшей планки. Когда он попросил ножницы, я подала маленькие, для ниток.

— Та, которую Мартен закреплял, не сломалась, — сказал он.

— Да. Я помню.

Он провел пальцем по целому соединению справа. Новая трещина была дальше, на длинной планке, которую он задел о дверную ручку.

— Если взять потолще, она не треснет. Но тогда эта сторона станет тяжелее.

Он показал мне, как косо идут волокна возле трещины. Я посмотрела, но уверенно судить не могла. Сын положил две половинки рядом и какое-то время изучал их.

— Ты с ним еще будешь встречаться?

— С Мартеном? Да. Мы договорились увидеться завтра.

Я уже написала ему утром, после разговора с Фридой, и получила ответ. На столе возле моей кровати лежали и его письмо, и постиранный платок, который собиралась вернуть.

Ян взял карандаш.

— Можешь спросить, какая нужна планка? Только не проси его приходить.

— Спрошу. Домой звать не буду.

Сын придвинул рисунок, приписал размеры и разрешил забрать весь лист.

— И про волокна скажи.

Я повторила, чтобы ничего не забыть.

Вечером я не стала говорить Фриде, что у нас наконец стало лучше. День прошел спокойнее, а перед сном Ян опять спросил, помню ли я, как отец поднимал его к окну в большом зале, чтобы показать первый снег. Я помнила. Мы поговорили об этом, и я посидела возле кровати, пока сын не захотел спать.

На следующий день Мартен ждал меня у рядов. Я отдала платок и лист Яна. Он спросил, можно ли забрать рисунок до следующей встречи: хотел спокойно посмотреть размеры и нарисовать ответ.

— Можно. Он оставил себе другой набросок.

Мартен аккуратно сложил лист по уже намеченному сгибу и убрал во внутренний карман. Не предложил зайти и все сделать, не стал расспрашивать, значит ли это, что Ян больше не сердится. Я была ему благодарна за то, что мне не пришлось объяснять разницу между вопросом о дереве и приглашением к нам.

Следующую прогулку мы назначили через шесть дней. Я хотела выйти раньше, пока светло, и пройти дальше торговых улиц. Мартен предложил дорожку вдоль внешней стены, где было достаточно места и для пешеходов, и для повозок. Если пойдет дождь, можно будет остаться в городе.

Дома я передала Яну, что Мартен взял рисунок и принесет ответ к нашей следующей встрече. Сын кивнул, уточнил, не забыла ли я о направлении волокон, и ушел мыть руки к ужину.

За эти шесть дней я закончила шитье, свозила Яна еще на одно короткое занятие и поспорила с Фридой из-за того, сколько дров заказывать. Она помнила прошлую зиму, я смотрела на свободное место в сарае. Пришлось пойти и измерить его.

В день прогулки за завтраком тетка напомнила, что завтра сама уйдет до вечера, зато послезавтра у нее никаких дел. Мы договорились. На сегодня я обещала вернуться к четырем.

Одеваясь, я распустила волосы и собрала их снова. У виска выбилась короткая прядь, которую никак не удавалось пригладить. Я смочила пальцы водой, потом остановилась. Оставила как было.

Хорошую заколку, которую сначала отложила, все-таки взяла.

Мартен ждал возле ворот. Было ясно и холодно; в тени на земле еще белел иней. Я подошла, пряча подбородок в шарф, и он улыбнулся прежде, чем мы поздоровались.

— Замерзла?

— Пока нет. Только руки. Напрасно не взяла другие перчатки.

— Далеко не уйдем. Понадобится, вернемся.

Он достал сложенный рисунок Яна. На обороте был ответ: какую взять планку, на что посмотреть в дереве и как сравнить ее с целой. Мартен показал мне две линии на наброске, чтобы я сумела объяснить сыну, если тот спросит.

Я убрала лист во внутренний карман пальто. Мы вышли за ворота и пошли вдоль стены. Под ногами хрустел подмерзший песок. Впереди ехала телега с пустыми корзинами; с каждым поворотом колеса что-то негромко постукивало о задний борт.

— Я хотел спросить, — начал Мартен. — В следующий раз ты могла бы прийти ко мне? Днем, когда тебе удобно. Посидим, пообедаем. Мне хочется показать тебе дом.

Я посмотрела на него. От холода у него покраснели скулы, воротник пальто был поднят с одной стороны выше, чем с другой.

— Послезавтра могу. После полудня.

— Буду ждать тебя к двум?

— Да.

Он объяснил, как пройти от площади бондарей. Адрес я знала по письмам, но ни разу там не была.

Дорога отклонилась от стены. В низине стояла вода; по краям луж намерзла тонкая корка. Мартен предложил перейти на более сухую тропу. Я взяла его под руку, придержала подол и перешагнула через колею.

Над полем пролетел дракон. С земли он казался небольшим, хотя, вероятно, был крупнее Яна. Я остановилась, глядя, как он выровнял крылья и пошел к дальней посадочной площадке. Солнце на мгновение высветило рыжеватую перепонку, потом дракон повернул и снова стал темным.

Мне вспомнились слова Гердана о том, как он научит сына летать. Я стояла, пока дракон не скрылся за деревьями. Мартен не тянул меня дальше.

— Я все еще вспоминаю его, — сказала я.

— Знаю.

— Иногда что-нибудь совсем простое. Как он завязывал Яну шарф. Или сердился, когда мальчик лез к нему на колени во время работы. А потом все равно поднимал его.

Я крепче сжала локоть Мартена.

— Раньше я пыталась понять, в какой день он перестал нас любить. Теперь не уверена, что сумею найти такой день.

Мартен посмотрел на меня. Я была рада, что он не предложил своего ответа.

Мы дошли до места, где тропа огибала низкую каменную ограду. За ней лежал убранный огород, у сарая были сложены жерди. Я остановилась у обращенной к солнцу стены: здесь почти не чувствовалось ветра.

Прошло три недели со дня казни. Когда я думала об этом как о сроке, он казался и непозволительно коротким, и бесконечным. Я не могла отсчитать от него день, после которого мне разрешалось чего-то хотеть. Ян все еще горевал по отцу. А я, собираясь на прогулку, выбрала заколку, потому что хотела понравиться Мартену.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросил он.

Я посмотрела ему в лицо.

— О том, что ждала этой прогулки всю неделю. И не знаю, как сказать тебе об этом, чтобы потом не начать оправдываться.

Он стоял близко. Я видела, как у него меняется выражение глаз, пока он слушает.

— Можешь больше ничего не говорить, — ответил Мартен. — Я тоже ждал.

Я расстегнула перчатку и стянула ее с правой руки. Убрала в карман, затем поправила ему воротник. На этот раз у меня хватило смелости задержать пальцы у его шеи. Кожа была теплая, и он чуть повернул голову к моей ладони.

— Я еще в пекарне хотела до тебя дотронуться, — призналась я.

Мартен выдохнул, снял перчатку и прикрыл мою руку своей.

— А я с тех пор думаю, почему не поцеловал тебя на прощание.

Я улыбнулась, хотя сердце колотилось так, что трудно было вдохнуть глубже.

— Наверное, нам стоило об этом сказать.

— Сейчас скажу. Я хочу тебя поцеловать.

— Поцелуй.

Он наклонился не сразу. Успел посмотреть мне в глаза, коснулся пальцами щеки. Я подняла к нему лицо и сама сократила последние несколько дюймов между нами.

Первое прикосновение было коротким. Я почувствовала тепло его губ, шероховатость кожи у подбородка и крепче ухватилась за его воротник. Мартен немного отстранился. Я не отпустила его.

— Еще, — попросила я почти шепотом.

Он обнял меня за талию и поцеловал снова. Я закрыла глаза. Под ладонью чувствовалось, как он дышит; привычное пальто, в котором я столько раз видела его, мешало подойти ближе. Я положила вторую руку ему на плечо, приподнялась на носки и ощутила, как увереннее легла на спину его ладонь.

Неловко столкнулись носами. Мартен чуть повернул голову, я улыбнулась прямо у его губ, и он тоже улыбнулся, прежде чем поцеловать меня еще раз. От этого стало легче. Я перестала следить за собой, искать верное положение рук, пытаться угадать, чего он ожидает.

Когда мы наконец отстранились, я стояла почти вплотную к нему. Он провел большим пальцем по моей щеке, убрал с губ ту самую непослушную прядь. Я чувствовала холодный воздух и тепло везде, где он только что касался меня.

— Рука совсем замерзла, — негромко сказал Мартен.

Я посмотрела на свои пальцы, все еще державшие его за воротник.

— Есть немного.

Я отпустила ткань и достала перчатку. Мартен помог расправить ее у запястья, а потом взял мою руку и спрятал вместе со своей в широкий карман пальто.

Мы постояли так еще немного. Мимо по дороге прошла женщина с корзиной, за ней пробежала собака. Я слышала их шаги, но не стала отодвигаться.

— Нам пора? — спросил Мартен.

Я посмотрела на свет над стеной.

— Еще успеваем. Но лучше возвращаться.

Он кивнул. Я вытащила руку из его кармана, чтобы удобнее было идти, и переплела наши пальцы.

На обратном пути мне хотелось то заговорить, то снова остановиться и прижаться к нему. Мартен поймал мой взгляд, и мы оба засмеялись, уже без всякой шутки.

У ворот я сказала:

— Значит, послезавтра, к двум. Если у тебя что-нибудь изменится по службе, напиши.

— Напишу. А ты скажи, если не сможешь прийти.

Я согласилась. Мы простились до поворота на мою улицу. Он коснулся губами моего виска, и я еще несколько шагов чувствовала это прикосновение, пока шла к дому одна.

На крыльце пахло дровами. Фрида впустила меня и попросила помочь с корзиной поленьев: ручка надломилась, одной не донести. Я сняла пальто, мы вдвоем переставили корзину к печи. Потом я отнесла рисунок Яну.

Он сидел за столом, подложив под ноги низкую скамью. Развернул лист и нахмурился, вчитываясь в ответ.

— А, вот как, — сказал он наконец и повернул бумагу к свету.

Я показала то, что Мартен просил объяснить. Ян провел карандашом вдоль нарисованной линии, затем взглянул на меня.

— Я подумаю. Потом надо будет дерево купить.

— Хорошо. Когда решишь, скажи.

Я поднялась переодеться.

— Мам, ты еще куда-то пойдешь? — спросил Ян.

— Сегодня уже нет. Послезавтра приглашена к Мартену на обед. С тобой будет Фрида, мы договорились.

Он помолчал.

— А сюда он пока не придет?

— Не придет. Я помню, о чем мы договорились.

Ян кивнул и попросил оставить дверь открытой. Я вышла к себе, переоделась в домашнее платье и сняла заколку. На щеке еще ощущалась легкая сухость от холодного ветра и его прикосновений.

Из комнаты напротив донесся голос сына: он спрашивал, где лежат маленькие ножницы. Я ответила и пошла помочь ему поискать. Заколку оставила на столе, рядом с гребнем. Послезавтра хотела надеть ее снова.

Я не стала убирать заколку в шкатулку.

Весь следующий день она лежала рядом с гребнем. Я замечала ее, когда подходила к зеркалу, и вспоминала, как Мартен убрал волосы с моего лица.

Фрида ушла утром, как и предупреждала. Мы с Яном остались вдвоем. Он переписал с рисунка размеры новой планки, вырезал узкую полоску бумаги, чтобы взять ее с собой в лавку, и несколько раз проверил длину.

— Завтра купишь? — спросил он.

— Завтра я иду к Мартену. За деревом схожу послезавтра, чтобы не торопиться.

— Только не бери толще. Лучше вернись без нее.

Я обещала. Сын вложил бумажную мерку в мой мешочек и занялся книгой. Вечером читал мне вслух и смеялся над спором двух братьев из-за лодки.

На следующий день я пришла к Мартену за несколько минут до двух.

Дом стоял чуть в стороне от улицы. Я остановилась перед дверью, прислушалась к шагам внутри и постучала.

Мартен открыл почти сразу. Был без пальто, в темной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Увидев меня, улыбнулся.

— Здравствуй, — сказала я.

— Проходи. На улице холодно.

Он помог снять пальто, повесил его рядом со своим. Я поставила сумку на скамью и повернулась к нему. Несколько мгновений мы оба стояли, будто все еще требовалось договориться, что теперь можно.

— Я хотела поцеловать тебя еще у двери, — призналась я.

Мартен улыбнулся и подошел. Я положила ладонь ему на грудь, почувствовала под тканью тепло и наконец перестала думать о том, куда деть руки.

Он поцеловал меня, обняв поверх платья. В доме было тихо. Никто не проходил мимо, не стучали колеса, не приходилось заранее отступать, освобождая кому-то дорогу. Я задержалась у его губ, потом опустила голову ему на плечо.

— Теперь можно показать дом, — сказала я.

— Если ты еще хочешь обедать, начнем с кухни.

Он повел меня по короткому коридору. Слева была небольшая жилая комната с двумя креслами, столом и полкой для книг. На спинке одного кресла лежал сложенный плед. У окна стояли горшок с высохшей землей и пустая чашка.

— Это твое место? — спросила я.

— Обычно да. Здесь до обеда светлее.

Я посмотрела на продавленное сиденье, на книгу, лежавшую обложкой вверх. Хотелось запомнить эти вещи, чтобы потом, представляя его дома, больше не выдумывать комнату.

За следующей дверью оказалась кухня. В печи еще краснели угли, на столе были поставлены две тарелки. Мартен снял крышку с горшка, и я почувствовала запах тушеного мяса и лука.

— Могу что-нибудь сделать?

— Хлеб разрезать, если хочешь. Нож справа.

Прежде чем взяться за хлеб, я спросила, где вымыть руки. Мартен показал, где стоит чистая вода. На обратном пути я заметила еще одну дверь — сбоку от сеней, с тяжелым замком.

Мартен проследил за моим взглядом.

— Здесь служебные вещи. Оружие, удерживающие скобы, запертый шкаф с бумагами. Ключ у меня.

Рядом висела обычная щетка для обуви, под ней стояли его вторые сапоги. Я задержалась возле двери.

— В жилых комнатах их нет?

— Нет. И эта дверь всегда закрыта, когда меня там нет.

Он не предложил открыть и показать. Я тоже не попросила. Мы вернулись на кухню.

Мартен отодвинул горшок на подставку, разложил еду и сел напротив. Я попробовала мясо. Оно легко разделялось ложкой.

— Вкусно.

— Рад, что получилось. Это одно из немногих блюд, которое я умею делать без книги.

— Ты готовишь по книге?

— Пытался. Там часто пишут: «Держать на огне, пока не будет готово». Мне бы хотелось более точных указаний.

За обедом я перестала замечать, как сижу и не слишком ли громко смеюсь. Мартен иногда задерживал взгляд на моем лице. Я уже знала это выражение и все равно смущалась.

После еды мы перешли в комнату. Я села в свободное кресло, а он убрал чашку с подоконника и принес чай. Некоторое время я листала его книгу о старых дорогах Эрмарка. На карте была отмечена тропа через перевал, которой теперь, по словам Мартена, почти не пользовались: весной там размывало склон.

— Ты ходил там?

— Много лет назад. Обратно выбрал другую дорогу.

— Настолько плохо?

— Настолько высоко. Я лучше лишний день пройду по земле, чем снова буду смотреть, как камень из-под сапога летит вниз.

Я подняла на него глаза.

— Я привыкла, что ты обычно знаешь, что делать. Мне странно представлять тебя растерянным.

— С высотой знаю: не подходить к краю.

Я закрыла книгу. Мартен стоял рядом с креслом, опираясь рукой на спинку. Я коснулась его пальцев, и он присел на корточки, чтобы наши лица оказались на одной высоте.

— Тебе здесь хорошо? — спросил он.

— Да. Только я пока не понимаю, как перестать вести себя гостьей.

— Для начала можешь поставить чашку, куда тебе удобно.

Я оглянулась на столик у его кресла.

— А если на твою книгу?

— Тогда я ее отодвину.

Он поцеловал мои пальцы. Я потянулась к нему и сама поцеловала в губы. На этот раз смелее, чем в сенях. Мартен положил ладонь мне на затылок, и я почувствовала, как заколка слегка сдвинулась.

Потом мы сидели рядом на широкой скамье у стены. Разговаривали, замолкали, снова целовались. Я могла сколько угодно рассматривать его лицо, не опасаясь, что он отступит из вежливости. Провела пальцами по волосам у висков, где уже пробивалась седина. Мартен повернулся и поцеловал середину моей ладони.

Ушла я в обещанное дома время. Мартен не пытался задержать, но, когда подавал пальто, негромко сказал:

— Мне хочется, чтобы в следующий раз ты осталась дольше.

Я повернулась к нему.

— Мне тоже.

Он провел пальцем по моей щеке. Я наклонила голову к его руке, а потом сама отступила, чтобы застегнуться.

На следующий день я купила планку. Продавец дважды предлагал взять другую, покрепче, но я достала бумажную мерку и объяснила, что важна легкость. Пришлось перебрать несколько заготовок. Домой вернулась с длинным узким свертком, который Ян сразу развернул на столе.

Мы сравнили новую планку с целой. Сын посмотрел вдоль нее и кивнул.

— Эту можно.

Собрать раму сразу не получилось. Нить соскальзывала, Ян сердился, потом попросил убрать все до завтра. Я помогла сложить дерево так, чтобы никто случайно не задел, и не стала заканчивать за него.

Наутро мы были у Эльзы. Занятие прошло спокойно, без обращения. Когда Ян ушел с инструктором в соседнюю комнату посмотреть рисунок учебной площадки, я попросила врача уделить мне несколько минут отдельно.

Я двенадцать лет прожила в браке, но все равно говорила, глядя на край стола.

— Мне нужно предупредительное зелье. Я пока не хочу детей.

Эльза отложила перо и задала несколько обычных вопросов о моем здоровье. Ни удивления, ни улыбки, которой я почему-то боялась. Объяснила назначение и велела обратиться, если возникнут вопросы. Я получила все необходимое у лекаря по ее записи и убрала сверток в собственную сумку.

Когда мы вернулись, у Фриды была знакомая, госпожа Бренн. Я встречала ее и раньше, когда она заходила к тетке, но обычно у меня находились дела. Теперь задержалась на кухне.

Она принесла книгу с узорами для вышивки. Мы спорили, не будет ли ткань тянуть возле локтя на одном рисунке. Госпожа Бренн умела шить и показала, как делала подобный сгиб. Мне понравилось, что она не понижала голос, когда в кухню вошел Ян.

Сын выпил воды, забрал яблоко и ушел к себе. А я еще немного посидела за столом, впервые за долгое время говоря с другой женщиной о вещи, которая интересовала нас обеих.

Назавтра я снова встретилась с Мартеном. Мы прошлись по городу, потом зашли к нему согреться. На этот раз я сама сняла пальто и повесила его на знакомый крючок.

Мартен поцеловал меня, пока я расправляла шарф. Я обняла его, прижалась щекой к шее и вдруг поняла, насколько ждала этого весь день.

— Я не хочу сегодня торопиться, — сказала я.

— До какого часа ты свободна?

Я назвала час. Он кивнул, и мы пошли в комнату. Я села рядом с ним на скамью и обняла. Когда Мартен отстранился после поцелуя, я не убрала руки с его плеч.

— Я хочу остаться у тебя на ночь, — сказала я. — Не сегодня. Мне нужно заранее договориться дома.

Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как его ладонь плотнее легла мне на спину.

— Я буду рад. Когда тебе удобно?

— Через три дня, если Фрида сможет побыть с Яном.

Мартен сказал, что в тот вечер свободен, а наутро должен быть на службе к одиннадцати. Если что-нибудь изменится, он предупредит.

Мы еще немного посидели рядом. Я сказала о назначении Эльзы и о том, что хочу воспользоваться им до нашей встречи. Мартен выслушал и ответил, что для него это тоже важно. Мы пока не собирались заводить ребенка.

Перед уходом я поцеловала его сама. Он задержал меня в объятиях, и на несколько мгновений я позволила себе забыть о застежках, пальто и дороге домой.

С Фридой я поговорила на следующее утро. Тетка перебирала сушеные яблоки, откладывая потемневшие дольки. Я села напротив, взяла вторую миску и некоторое время помогала молча.

— Я хочу послезавтра остаться у Мартена до утра.

Фрида подняла голову.

— Я дома. Побуду с Яном. Во сколько вернешься?

— До десяти.

— Хорошо. Сегодня ему скажи, чтобы не узнавал перед самым твоим уходом.

Я кивнула и потянулась за следующей горстью яблок. Фрида подвинула ко мне миску. Она не стала расспрашивать, люблю ли я его, и я была этому рада.

С Яном разговор вышел дольше.

Он слушал, поглаживая пальцем край новой планки. Я рассказала, где буду, когда вернусь, что Фрида остается дома. Сын переспросил про утро.

— До десяти, — повторила я. — Мы успеем вместе поесть.

— А если я раньше проснусь?

— Позавтракаешь с Фридой. Тебе не нужно меня ждать голодным.

Он помолчал.

— Ты потом опять здесь будешь спать?

Я подвинула стул ближе.

— Да. Я иду в гости на одну ночь. Моя комната остается напротив твоей.

Ян посмотрел на дверь, затем снова на меня. Я не торопила его. Наконец он сказал, что хочет в тот вечер дочитать с Фридой книгу, и спросил, можно ли взять свечу со стола в кухне: его почти догорела.

Я принесла новую и поставила в подсвечник. Вечером, когда Фрида зашла пожелать спокойной ночи, сын сам напомнил ей про чтение.

Назавтра я передала Мартену записку, что приду после шести. Он ответил, что будет дома. Оставалось дождаться вечера следующего дня.

Я помогла Яну выровнять раму, вымыла волосы. Перед сном положила в сумку чистую сорочку и гребень. Потом вынула гребень: утром он еще понадобится.

В день встречи я приняла назначенное зелье заранее, как объяснила Эльза. Свои вещи собрала у себя в комнате. Надела платье, в котором мне было удобно сидеть, ходить и дышать, а заколку выбрала ту же, что на прогулку у стены.

Ян проводил меня до сеней. Попросил утром посмотреть, правильно ли он закрепил новую планку, если успеет сделать это с Фридой.

— Посмотрю. Только если не получится, оставь. Торопиться некуда.

Он кивнул и позволил поцеловать себя в щеку. Я обняла тетку, взяла сумку и вышла.

До дома Мартена дошла медленнее, чем в первый раз. В окнах уже горели огни, на улице пахло дымом и свежим хлебом. У знакомой пекарни я остановилась купить небольшой яблочный пирог. Пока продавщица заворачивала его, я сняла перчатку, чтобы достать деньги, и увидела, как дрожат пальцы.

Мартен открыл дверь, принял сверток и поставил его на скамью. Поцеловал меня, прежде чем я успела снять шарф.

— Я рад, что ты пришла.

Я улыбнулась. Помогла ему высвободить конец шарфа, который он нечаянно прижал, и шагнула внутрь.

За ужином я ела мало. Пирог мы разрезали, когда перешли в комнату. Мартен налил чай, сел рядом и взял мою руку.

— Ты сегодня тише обычного.

Я посмотрела на его пальцы, потом на лицо.

— Волнуюсь. Это, наверное, заметно.

— Немного.

— А ты нет?

Он усмехнулся.

— Я с пяти часов слушаю, не стучат ли в дверь. Чайник успел вскипеть раньше, чем нужно.

Я рассмеялась, сжала его ладонь и подвинулась ближе. Мартен обнял меня за плечи. Мы немного поговорили о прошедшем дне.

Потом я замолчала. Положила голову ему на плечо и почувствовала, как постепенно перестаю прислушиваться к себе.

Мартен касался губами моих волос. Я повернулась к нему, и он поцеловал меня. Уже знакомо, но сейчас я могла ответить, не думая о дороге домой. Поставила чашку, обняла его за шею и придвинулась так близко, как давно хотелось.

Он провел ладонью по моей спине. Я выдохнула ему в губы, задержала его руку и какое-то время просто смотрела на него. Мне нравилось, что он тоже не отводил глаз.

— Я хочу остаться, — сказала я. — И хочу быть с тобой. Даже если немного боюсь.

Мартен коснулся лбом моего лба.

— Я тоже хочу быть с тобой. Мы можем не торопиться.

Когда мы поднялись, он взял лампу. Я пошла за ним в спальню.

Здесь было прохладнее. На стуле лежало чистое полотенце, у стены стояли кувшин и таз. Моя сумка уже была на скамье: Мартен спросил еще в сенях, куда ее поставить, и я сама попросила отнести сюда.

Он поставил лампу на столик. Я остановилась у кровати, внезапно не зная, с чего начать, и Мартен подошел ко мне.

— О чем задумалась?

Я посмотрела на пуговицы своей манжеты.

— О том, как давно рядом со мной не было другого человека. Того, кому я сама хотела бы позволить остаться.

Он осторожно поднял мой подбородок.

— Я здесь.

Я кивнула и поцеловала его. Потом попросила помочь с заколкой. Мартен снял ее так бережно, что я невольно улыбнулась, расправила волосы и забрала маленькую вещь из его руки. Положила возле гребня.

Мы больше не пытались заполнить каждую паузу разговором. Я могла остановиться, привлечь его ближе, сказать, чего хочу. Он отвечал мне, и от этого постепенно уходила скованность, которую я еще принесла с собой из-за порога.

Позже я лежала рядом с ним, положив ладонь ему на грудь. Лампа еще горела, и я видела край подушки, складку на простыне, собственные волосы на его плече. Все эти вещи выглядели до странности обычно после того, что изменилось между нами.

Мартен погладил меня по руке.

— Воды принести?

— Да. И мою сорочку, пожалуйста. Она в сумке.

Он поднялся. Я чуть подвинулась на нагретое им место, подтянула одеяло и смотрела, как он наливает воду. Когда вернулся, я села, выпила несколько глотков, потом отдала ему чашку.

— Ложись обратно, — попросила я.

Мартен улыбнулся. Я надела сорочку и подвинулась, освобождая ему место.

Он погасил свет и лег рядом. В темноте я нашла его руку. Долго не засыпала, хотя устала. Слушала, как потрескивают доски в остывающем доме, как за окном проехала поздняя повозка.

— Мартен?

— Да?

— Мне было хорошо с тобой.

Он повернулся ко мне, поцеловал у виска.

— Мне тоже.

Я устроилась удобнее, положив голову на подушку. Через некоторое время Мартен тихо попросил освободить ему руку: я прижала ее плечом, и она затекла. Мы оба засмеялись, пока перекладывали одеяло и устраивались заново. После этого я наконец уснула.

Проснулась от тихого звона чашки.

За окном только начинало светлеть. Мартен стоял возле двери, уже одетый, с полотенцем на плече. Увидев, что я открыла глаза, подошел к кровати.

— Рано еще. Можешь поспать.

— Ты уходишь?

— На кухню. В печи разгорелось.

Я протянула руку, и он наклонился. Поцеловал меня, совсем сонную, с растрепанными волосами, и это утреннее прикосновение почему-то смутило сильнее вчерашних.

— Скоро встану, — сказала я.

Мартен оставил на столике теплую воду и вышел, прикрыв дверь. Я немного полежала, потом поднялась, умылась и нашла под стулом потерянный чулок.

Я надела вчерашнее платье и принялась собирать волосы. Мартен заглянул спросить, сварить ли мне яйцо, и застал меня с поднятыми руками.

— Поможешь? — попросила я.

Он подошел, подержал волосы, пока я закрепляла их. Посмотрел на наше отражение в небольшом зеркале.

— Так?

— Да. Только эту прядь оставь.

Он отпустил ее и поцеловал меня за ухом. Я повернулась, положила ладони ему на плечи и на несколько мгновений забыла, что мы собирались завтракать.

На кухне пахло поджаренным хлебом. Я взяла тарелки с полки — уже знала, где они стоят, — поставила на стол. Мартен разрезал оставшийся пирог и спросил, крепкий ли мне наливать чай.

— Не очень. И можно открыть ставню? Мне нравится смотреть на улицу утром.

Он отодвинул задвижку. В кухню лег холодный дневной свет. За окном проходила женщина с пустыми ведрами, у соседнего крыльца мужчина сбивал лед с подошвы.

Мы завтракали, обсуждая день. Я собиралась вернуться к Яну до десяти, помочь ему с рамой, потом заняться делами на кухне. Мартену после конторы нужно было осмотреть привезенное снаряжение.

— Закончу поздно, но вечером напишу, — сказал он. — А у тебя когда свободно?

Я сказала, что через три дня смогу освободиться.

— Тогда давай встретимся после полудня, — предложил он. — Если погода позволит, пройдемся. Если нет, останемся здесь.

Я согласилась и поставила чашку на стол.

— Мне хочется остаться еще на час.

Мартен протянул через стол руку. Я вложила в нее свою.

— Знаю. Мне тоже хочется, чтобы ты осталась.

Я посидела так немного, потом поднялась. Собрала вещи, проверила, не забыла ли гребень. Мартен помог застегнуть пальто, подал сумку. У дверей мы поцеловались, и я сама прервала поцелуй, пока не передумала уходить вовремя.

До дома дошла раньше десяти. Фрида открыла с яблоком в руке: они с Яном уже позавтракали, а теперь сын выбирал, какое взять на прогулку в сад.

Ян вышел в коридор.

— Иди посмотри. Там вроде держится.

Я сняла пальто, вымыла руки и пошла за ним. Новая планка уже стояла на месте. Нить была затянута неровно, один узел получился слишком большим, но рама лежала ровно. Я придержала ее, пока сын осторожно проверял соединение.

— Фрида помогала? — спросила я.

— Держала. А здесь я сам.

Он показал на узел. Я наклонилась рассмотреть.

— Вижу. Теперь не спеши с остальным, сначала убедись, что ничего не съезжает.

Мы просидели за столом почти час. Потом вышли ненадолго в сад. Ян нес яблоко и рассказывал, чем кончилась книга, которую они с Фридой дочитали вечером. В середине рассказа спохватился, что я не знаю одной главы, и начал объяснять сначала.

Я слушала, держась рядом с ним на дорожке. Мартен был в другом конце города, моя сумка стояла у кровати, а впереди оставался обычный день, который мне совсем не хотелось пропускать.

Вечером пришло обещанное письмо. Мартен написал, что закончил поздно, и подтвердил нашу встречу через три дня. Я ответила утром, когда договорилась с Фридой.

В назначенный день мы долго ходили по городу. У реки было ветрено, и Мартен поднял мне воротник, прежде чем я сама успела это сделать. Потом спросил, не возражаю ли я свернуть к книжной лавке: хотел забрать заказанный переплет для старой книги.

Я пошла с ним. Пока хозяин искал заказ, мы стояли у стеллажа, и я читала названия на корешках. Мартен положил ладонь мне на спину. Привычно, без той осторожности, с которой прежде каждый раз ждал, позволю ли я приблизиться. Я чуть повернулась к нему и продолжила читать.

Дома Ян спросил, говорила ли я Мартену о новой планке. Я ответила, что рассказывала, как они с Фридой закрепили ее.

— А узел?

— Я не сумею объяснить, как он у тебя завязан. Это нужно показывать.

Сын помолчал и убрал раму на прежнее место. Я не стала продолжать разговор в тот же вечер.

Наутро он сам вернулся к нему, пока мы завтракали.

— Он может посмотреть. Если придет ненадолго.

Я отложила ложку.

— Ты хочешь пригласить Мартена?

Ян кивнул, затем посмотрел на меня исподлобья.

— Только я не хочу говорить про отца.

— Я предупрежу его.

— И про обращение тоже. Все время одно и то же.

Я подождала, не захочет ли он добавить что-нибудь еще.

— Хорошо. Мы можем просто поужинать. В конце недели, когда у Фриды свободный вечер. Посидим вместе, потом ты покажешь змея, если захочешь.

— А если не захочу?

— Тогда в другой раз.

Он подумал, спросил, что будет на ужин. Я ответила, что еще не решила.

— Только не рыба, — попросил Ян. — Я долго выбираю кости.

— Сделаю пирог с мясом.

Это его устроило. Договорились на вечер через пять дней. Ян хотел поесть за общим столом, а потом, если устанет, уйти к себе. Я пообещала, что никто не станет удерживать его ради вежливости.

Мартен ответил на приглашение в тот же день. Прийти к семи мог. Я передала просьбу Яна о разговорах, и в ответе он написал, что понял. Не добавил вопросов, на которые сыну пришлось бы отвечать заранее.

После обеда я зашла вернуть госпоже Бренн книгу с узорами. Она жила в соседнем переулке, над небольшой мастерской. В ее комнате было тепло, на подоконнике стояло блюдце с недоеденной грушей.

Мы поговорили о вышивке. Я рассказала, что нашла подходящий рисунок для манжет Фриды, и поблагодарила за книгу. У двери пригласила ее к нам на тот же вечер, на который ждали Мартена: тетка еще утром сказала, что давно хотела позвать знакомую поужинать.

— В семь? — переспросила госпожа Бренн. — Смогу. Что-нибудь принести?

— Приходите сами. Фрида будет рада. Я познакомлю вас с Мартеном.

Она замерла с рукой на спинке стула.

— С кем?

— С Мартеном Роосом.

Госпожа Бренн посмотрела на меня внимательнее.

— Аделина, вы говорите о коронном палаче?

— Да.

Она отошла к окну, поправила край занавески. Я ждала.

— Вы меня простите, но я не приду.

— Из-за него?

— Я не смогу сидеть с ним за одним столом. Вы же понимаете, чем он занимается.

Я знала это слишком хорошо. На мгновение мне захотелось рассказать ей про осмотр Яна, про то, как Мартен остановил приказ, как спрашивал, может ли подойти к сыну. Я уже подбирала слова и вдруг поняла, что собираюсь перечислять его добрые поступки, чтобы получить согласие знакомой на один ужин.

— Понимаю, — сказала я.

— И все равно зовете его домой?

— Да. Я хочу, чтобы он пришел.

Госпожа Бренн взяла книгу, положила на стол.

— Мы могли бы встретиться в другой день. Без него. Мне с вами приятно разговаривать.

Мне тоже было приятно. Именно поэтому я не смогла сразу ответить.

— Я пока не хочу договариваться о другом вечере, — произнесла я наконец. — Нужно идти: дома ждет Ян.

— Передайте привет Фриде.

Я кивнула. Пожелала ей доброго дня и ушла.

На улице я застегнула пальто до горла. По дороге представляла, как могла ответить точнее, спокойнее. Потом устала от этого и зашла купить хлеб домой.

Фрида выслушала меня на кухне. Сначала помолчала, потом сказала, что на ужин нас будет четверо.

— Я не думала, что так расстроюсь, — призналась я.

— Ты надеялась, что она придет.

— Да.

Тетка разрезала хлеб и подала мне кусок. Я села рядом, все еще в пальто, и некоторое время просто ела. Мне не хотелось ни ругать госпожу Бренн, ни снова приглашать ее так, чтобы никого не смутить.

Через два дня я рассказала об этом Мартену. Он выслушал, опустив глаза, потом посмотрел на меня.

— Такое бывает, Аделина. Я не буду делать вид, что каждый раз мне все равно.

— Мне тоже оказалось не все равно.

Он взял мою руку.

— Ты хочешь отменить ужин?

— Нет. Я уже договорилась с Яном и собираюсь печь пирог.

Мартен кивнул. Я ждала, не предложит ли он сам остаться дома, чтобы нам было проще. Он не предложил. Вместо этого спросил, во сколько лучше уйти, чтобы Ян не устал.

Мы договорились, что долгого вечера не будет. Я почувствовала облегчение. Мне не пришлось второй раз объяснять, что чужой отказ не отменяет моего приглашения.

В день ужина я замесила тесто утром, а начинку приготовила после обеда. Фрида занималась своими делами и вернулась вовремя, чтобы помочь накрыть стол. Ян то заходил в кухню, то уходил обратно. Один раз спросил, нельзя ли переставить его стул подальше от печи: там слишком жарко.

Ян выбрал место с краю. Его обычное место заняла Фрида, мое осталось у окна. Мартену поставили стул напротив меня.

Когда в дверь постучали, Ян был у себя. Я открыла.

Мартен пришел без свертков и подарков. Снял пальто, повесил его на крючок, затем задержал мою руку в своей. Поцеловал коротко и отпустил, услышав шаги в коридоре.

Ян остановился у двери комнаты. Посмотрел на него, потом на меня.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Ян.

Мартен остался возле скамьи. Сын немного помолчал, затем сообщил, что пирог уже готов и Фрида велела не задерживаться.

Мы пошли на кухню.

Первые минуты я замечала каждую паузу. Мартен подал Яну хлеб, сын поблагодарил. Фрида попросила передвинуть кувшин. Я разрезала пирог и едва удержалась от желания спросить сразу у всех, вкусно ли получилось.

Ян первый нарушил эту неловкую тишину.

— В книге написано, что через Вестен раньше шла другая дорога. Через старые ворота. Это правда?

Мартен поднял глаза.

— Правда. До того как укрепили берег у реки, повозки ходили в обход.

— А почему дорогу оставили на карте?

— Смотря когда карту нарисовали. У меня есть книга, где еще указана тропа, которую давно размыло.

Я посмотрела на него. Мартен заметил мой взгляд, улыбнулся и снова повернулся к Яну.

Сын объяснил, что на его карте возле ворот нарисован мост, но он никогда его не видел. Фрида сказала, что там осталась только каменная опора, если смотреть со стороны мельницы. Я этого тоже не знала и попросила объяснить, где именно.

Мы заговорили все вместе. Ян попробовал изобразить поворот дороги пальцем на столе, потом взял чистый лист и карандаш. Я отодвинула от него тарелку, чтобы не испачкал бумагу подливой.

Мартен смотрел, как он рисует. Иногда уточнял, где река, где ворота. Один раз не понял, что означает короткая линия, и Ян с досадой объяснил, что это стена, просто не хватило места.

— Тогда я бы тоже там не проехал, — сказал Мартен. — На твоей дороге телеге придется сложиться пополам.

Сын фыркнул, зачеркнул неудачную линию, но места все равно не хватало. Я принесла еще один лист.

Пока они спорили о ширине дороги, Фрида собрала пустые тарелки. Я помогла ей поставить воду для чая. В какой-то момент поймала себя на том, что уже не прислушиваюсь к каждому слову из-за плеча.

После чая Ян все-таки позвал Мартена посмотреть змея.

Я пошла с ними. Сын поставил раму на стол, показал новый узел. Мартен наклонился, осторожно проверил нить и спросил, можно ли чуть сдвинуть раму.

— Можно. Только за эту сторону берите.

Мартен послушался. Показал Яну, где нить легла поверх собственного конца, и объяснил, почему узел получился таким большим. Они развязали его вместе. Сын перевязал заново, не с первого раза, но уже спокойнее.

Мартен помог поставить раму к стене. Ян потянулся плечами, и я спросила, не пора ли отдохнуть.

— Сейчас, — ответил он и посмотрел на гостя. — А вы можете прийти на следующее занятие?

Я перестала складывать обрезки нити.

Мартен не ответил сразу.

— Если мама и Эльза не возражают. Где ты хотел бы, чтобы я был?

— Сначала снаружи. Как в прошлый раз.

Мартен посмотрел на меня.

— Я не против, — сказала я. — Нужно уточнить у Эльзы.

— Завтра у меня с ней разговор по службе, — ответил он. — Могу спросить и об этом, если ты согласна.

Я согласилась. Ян спросил, когда узнает ответ.

— Завтра я напишу твоей маме, — сказал Мартен. — Она передаст тебе.

Сын кивнул. Пожелал ему доброй ночи и сел на кровать, снимая жилет. Я вышла вместе с Мартеном, оставив дверь приоткрытой.

В сенях он обнял меня. Я ненадолго прижалась к нему, потом помогла расправить воротник пальто.

— Спасибо за вечер, — сказал он.

— Мне было хорошо. И пирог почти весь съели.

Мартен улыбнулся, поцеловал меня и вышел. Я закрыла дверь, вернулась к сыну, помогла повесить жилет. Он попросил оставить рисунок дороги на столе, чтобы утром не искать.

На следующий день, после полудня, принесли письмо Мартена. Эльза согласилась, чтобы он пришел. Очередное занятие назначила через четыре дня, к половине двенадцатого: они с Яном продолжат подготовку без обращения. Мартен написал, что освободит это время и будет ждать там, где условились.

Я прочитала письмо сыну. Он попросил повторить час, затем достал лист с планом лечебного двора.

— Вот здесь, — сказал он, отмечая место за стеной. — Чтобы я знал, где он.

— Передам.

Ян посмотрел на нарисованный прямоугольник, подвинул лист ко мне и попросил не складывать его пополам. Я нашла плотную обложку от старой тетради. Вложила рисунок внутрь, чтобы он не помялся, и написала Мартену ответ.

Я хотела подписать обложку, но Ян попросил перо. Сам вывел: «Мартену Роосу». Я дождалась, пока чернила высохнут, и убрала рисунок вместе с письмом в сумку, чтобы утром отнести рассыльному.

Утром я отнесла письмо рассыльному. Обложку с рисунком Яна держала под мышкой, чтобы не загнуть угол. На площади накрапывало. Я дождалась под навесом, пока освободится человек за конторкой, попросила перевязать послание и заплатила за доставку.

Дома Ян спросил, отдала ли я рисунок. Я ответила, что отдала. Он кивнул и вернулся к книге.

Через три дня мы приехали в лечебный двор к половине двенадцатого. Мартен уже сидел на скамье за воротами, там, где сын отметил на плане. Поднялся нам навстречу, поздоровался. Ян посмотрел сначала на него, потом на проход во внутренний двор.

— Вы здесь останетесь?

— Здесь. Рисунок получил, спасибо.

Сын удовлетворенно кивнул. Я коснулась руки Мартена, прежде чем пойти за Эльзой, и он коротко сжал мои пальцы.

Сегодня Ян оставался одетым. Вместе с инструктором прошел по площадке, выбрал место, с которого ему было удобно видеть меня. Упражнения продолжили под высоким навесом: там было сухо, хотя с края крыши еще капала вода.

Я заметила у стены корзину и сразу спросила, не помешает ли она, когда он начнет меняться.

— Сегодня не начнет, — напомнила Эльза. — А к пробе все уберем.

Мне стало неловко. Я знала, зачем мы приехали, но уже искала, что нужно переставить, проверить, принести.

Ян обернулся.

— Мам, я тоже вижу корзину.

Я подняла руки, показывая, что поняла, и села на предложенную скамью.

Инструктор показывал знакомые движения и ждал. Ян поправлял положение рук, следил за дыханием и сам спрашивал, правильно ли понял.

Потом Эльза предложила обсудить следующую пробу.

— Через неделю у нас будет свободен этот двор. Если к тому времени ты захочешь попробовать и я не увижу причин подождать, начнем обращение. Сегодня решать окончательно не нужно.

Ян посмотрел на свои ладони.

— А если я опять не смогу сказать?

— Голос изменится. Ты это уже знаешь. Покажешь, если нужно остановиться. Я буду смотреть на тебя все время.

Он дважды медленно качнул головой из стороны в сторону. Эльза повторила, что увидела знак. Ян еще немного подумал, потом спросил, можно ли мне сидеть ближе к проходу.

Врач проверила, откуда я останусь видна и где не окажусь у него на пути. Инструктор передвинул скамью. Я села, сын отошел на свое место и посмотрел на меня.

— Вот так, — сказал он.

Я запомнила темный сучок в доске настила под ногой. Мне показалось, что это поможет потом не вставать, когда станет страшно.

Перед отъездом Ян попросил Мартена прийти и на следующую пробу. Я и Эльза согласились. Мартен обещал освободить время и ждать на прежнем месте.

На обратном пути Ян попросил купить булочку с тмином, которую раньше не любил. Мартен ехал с нами. Они говорили о колесах повозки, пока сын ел.

Я смотрела на сына и ловила себя на желании немедленно рассказать Фриде, как хорошо все прошло. Пока прошел только спокойный разговор и несколько упражнений. Но даже такой день прежде казался мне недостижимым.

Следующую неделю я старалась не превращать в ожидание одной-единственной даты.

Ян возился со змеем, читал, помогал тетке. Однажды попросил подстричь его: волосы лезли в глаза. Долго объяснял, сколько можно снять возле ушей, а потом так старательно сидел неподвижно, что я рассмеялась и велела хотя бы дышать.

Назавтра после занятия Мартен зашел на чай с согласия Яна. Еще через два дня мы погуляли вдвоем. Я рассказала, как боюсь снова начать подсказывать сыну каждое движение.

— Я все время думаю: если замечу что-нибудь раньше Эльзы, успею уберечь его.

Мартен шел рядом, держа мою руку в своем кармане.

— Ты уже знаешь, что можешь позвать ее, если увидишь опасность. Но тебе не придется одной следить за всем двором.

Я кивнула. На скользком месте Мартен придержал меня за локоть. Перед поворотом к моей улице мы остановились, и я потянулась к нему за поцелуем.

На вечер через восемь дней мы договорились встретиться у него. Фрида как раз собиралась провести тот день дома, и я хотела остаться до утра. Я еще не знала, какой будет проба сына, а этой встречи уже ждала.

Накануне обращения я разложила на кровати одежду, полотенца и немного еды. Добавила запасную рубашку.

Ян вошел, когда я собиралась положить еще одно покрывало.

— Там же есть.

— Есть. Но свое мягче.

Он посмотрел на сумку, затем на кровать.

— Ты все это понесешь?

Я тоже посмотрела. Мы собирались провести в лечебном дворе несколько часов. В теплой комнате нам уже приготовили все необходимое.

— Пожалуй, половину можно оставить.

Сын помог убрать лишнее. Выбрал рубашку без тугой шнуровки, положил рядом жилет и попросил не брать книгу: читать там все равно не захочется.

Перед сном он спросил, поедем ли мы, если ночью будет плохо спать.

— Утром посмотрим, как ты себя чувствуешь. Потом решим вместе с Эльзой.

— А ты хочешь, чтобы я попробовал?

Я села рядом.

— Хочу, чтобы ты смог возвращаться сам и перестал так бояться. Но мне не нужно, чтобы это случилось именно завтра.

Ян задумался. Провел ладонью по одеялу.

— Я все-таки хочу попробовать. Если утром не передумаю.

— Хорошо.

Я пожелала ему спокойной ночи, погасила свечу и ушла к себе.

Утром сын проснулся раньше меня.

Когда я вошла, он уже сидел на кровати и натягивал чулок. Пятка съехала в сторону, но он сам стянул его и надел заново.

— Я поеду, — сказал он.

На улице была оттепель. С колес летела жидкая грязь, у ворот лечебного двора служитель сметал с дорожки остатки снега. Я спустилась с повозки и подала сыну руку. Он оперся на нее, потом отпустил.

Эльза встретила нас в теплой комнате. Осмотрела Яна, поговорила с ним о сне, о самочувствии, о том, чего он хочет сегодня. Я сидела рядом и отвечала только на те вопросы, которые задавали мне.

— Начать можно, — сказала врач. — Но прежде еще раз договоримся. Ты можешь передумать сейчас. Можешь попросить остановиться во время пробы. Если я сама увижу, что нужно закончить, скажу об этом.

Ян кивнул.

— А когда стану целиком, сразу обратно?

— Сначала устроишься устойчиво и переведешь дыхание. Потом попробуешь вернуться. Ходить по двору и раскрывать крылья на всю ширину сегодня не нужно.

Сын посмотрел на меня.

— Я хочу, чтобы Мартен тоже был там, где раньше.

— Он уже ждет, — ответила я.

Мы встретили его возле прохода. Ян сам поздоровался, уточнил, хорошо ли видно дверь из-под навеса. Мартен сел на прежнее место, показав, что будет ждать здесь. Я задержалась возле него на мгновение.

— Я очень хочу, чтобы сегодня получилось, — сказала я тихо.

Он сжал мою руку.

— Я тоже.

Я вернулась к сыну. В закрытой комнате помогла расстегнуть жилет, затем отвернулась, пока он снимал остальную одежду и укутывался в покрывало. Мы вышли во двор вместе с Эльзой.

Под высоким навесом было сухо. Корзину, о которой я спрашивала неделю назад, убрали. Скамья стояла у прохода. Я села, нашла темный сучок в настиле и поставила возле него ногу.

Инструктор показал Яну свободное место. Сын остановился там, огляделся, встретился со мной взглядом. Я улыбнулась ему, стараясь не сделать из этой улыбки просьбу.

— Начнем? — спросила Эльза.

— Да.

Он отдал ей покрывало. Инструктор отошел на условленное расстояние и заговорил. Я смотрела на лицо сына, пока оно еще оставалось привычным. На коротко подстриженные волосы у висков, на складку между бровями.

Ян выдохнул, опустил голову. Плечи стали шире, спина согнулась. Я увидела серый цвет на коже и почувствовала, как у меня похолодели ладони.

Хотелось сказать: медленнее. Спросить, не больно ли. Напомнить, что он может остановиться.

Я прижала руки к коленям.

Эльза стояла так, чтобы видеть его глаза. Инструктор говорил коротко, оставляя время между указаниями. Я слышала каждое слово и не всегда понимала, как Ян может ему следовать. Я не знала, что значит почувствовать крыло, которого мгновение назад не было.

Сын опустился на передние лапы. За спиной разошлись складки крыльев; одно дрогнуло и коснулось песка. Ян повернул голову к Эльзе. Попытался открыть рот, и у меня перехватило дыхание.

Вместо голоса раздался глухой, неровный звук.

— Я смотрю на тебя, — сказала Эльза. — Помню, что ты сейчас не можешь говорить. Если нужно закончить, покажи.

Он замер. Я видела, как быстро двигались бока, как пальцы на передней лапе вдавились в песок. Эльза подняла ладонь, и инструктор умолк.

Прошло несколько мгновений. Ян медленно выдохнул. Еще раз посмотрел на врача, затем перевел взгляд на меня.

Я осталась сидеть.

Сын не подал знака остановки. Опустил голову ниже, переставил лапу, освобождая место. Хвост вытянулся позади, чертя борозду по песку. Крылья прижались к бокам.

Передо мной стоял дымчато-серый дракон со светлой грудью. Я помнила этот облик по Грону. Теперь Ян держал голову прямо и осторожно пробовал двигать хвостом.

Я заметила, что прикусила губу, отпустила и медленно выдохнула.

Ян повернул ко мне голову. Его глаза оставались серыми. Я узнала взгляд, которым он смотрел на меня, когда хотел убедиться, что я заметила хорошо завязанный узел.

— Я вижу тебя, — сказала я после кивка Эльзы.

Больше ничего не смогла.

Сын стоял, осторожно пробуя опору. Одна задняя лапа скользнула, и я подалась вперед всем телом. Ян сам переставил ее. Инструктор напомнил, что торопиться не нужно, и показал, куда удобнее перенести вес.

Эльза дала ему время успокоить дыхание. Потом подошла ближе, оставаясь сбоку от головы.

— Теперь будем возвращаться. Помнишь, с чего начать?

Ян опустил голову в медленном кивке.

Я крепче сжала край скамьи.

Вот этого я боялась больше всего. Стать драконом он сумел и в первый раз. Все страшное началось потом, когда он пытался снова сделаться человеком, а ему не давали.

Эльза говорила, не прикасаясь к нему. Напоминала то, что они повторяли на занятиях. Ян сложил крылья теснее. Закрыл глаза, открыл и посмотрел на нее.

Ничего не менялось.

Я почувствовала, как у меня задрожали ноги. Хотелось вскочить, схватить врача за рукав, спросить, почему она стоит и ждет.

Я посмотрела на лицо Эльзы. Она следила за дыханием Яна и держала руку поднятой, чтобы инструктор пока не вмешивался.

— Я рядом, — сказала она. — Начинай с того, что у тебя получалось. Не пытайся сразу сделать все.

Сын низко опустился к песку. Крыло дрогнуло, край сложенной перепонки приподнялся и снова опустился. Он задержал дыхание.

— Выдохни, Ян.

Глухой звук прошел у него в груди. Я едва удержалась на скамье.

Потом мне показалось, что голова стала меньше. Я моргнула, боясь принять желаемое за настоящее. Эльза чуть отступила, освобождая место.

Плечи Яна опустились. Хвост подтянулся ближе. Серый цвет на передних лапах начал светлеть, движения стали неловкими, словно сыну снова приходилось искать, как держаться.

— Продолжай, — произнесла Эльза. — Я вижу, что ты возвращаешься.

Я смотрела, как исчезают крылья, как меняется линия спины. Несколько раз мне казалось, что движение оборвалось, и всякий раз через мгновение оно продолжалось.

Когда в песок уперлась человеческая ладонь, я закрыла рот рукой.

Эльза взяла покрывало. Подождала, пока изменение завершится, и сразу укрыла Яна. Он сидел, опустив голову, и тяжело дышал. На затылке торчали короткие каштановые волосы, которые я подстригала несколько дней назад.

— Можно к нему? — спросила я.

Врач обернулась и кивнула.

Я встала слишком резко, почувствовала, что онемели ноги, и первые шаги сделала осторожно. Опустилась перед сыном на колени.

Ян поднял лицо. Губы дрожали, глаза были широко раскрыты.

— Мам?

Я взяла его за руки поверх покрывала.

— Я здесь.

Он посмотрел на свои пальцы. Разжал их, сжал снова.

— Я вернулся?

У меня потекли слезы. Я кивнула, потом заставила себя ответить словами:

— Да. Ты сам вернулся.

Сын выдохнул и уткнулся лбом мне в плечо. Я обняла его поверх покрывала и прижала к себе, не пытаясь больше сдерживаться.

— Я хочу пить, — сказал он наконец.

Я сразу ослабила объятие. Эльза помогла ему подняться. Вместе мы отвели Яна в теплую комнату, усадили на скамью и подали воду.

Он пил маленькими глотками, держась за кружку обеими руками. Я вытерла лицо платком, затем присела рядом, пока врач проверяла его самочувствие.

— Спину тянет? — спросила она.

— Немного. И ноги устали.

Эльза осмотрела его еще раз. Сказала, что теперь нужно поесть и отдохнуть, а домой поедем, когда она убедится, что все спокойно. Ян кивнул, отдал мне пустую кружку и попросил рубашку.

Я придержала рукав, помогла застегнуть две пуговицы. С остальным он справился сам. Одевшись, некоторое время сидел молча, глядя на свои колени.

Потом поднял голову.

— А Мартен еще там?

Он попросил позвать Мартена. Я вышла в коридор и выглянула за ворота.

Мартен встал, увидев меня. Я попыталась заговорить и вдруг снова заплакала. Он подошел, обнял меня за плечи.

— Он вернулся, — сказала я ему в пальто. — Сам. Эльза даже не касалась его.

Мартен крепче прижал меня, затем немного отстранился, чтобы посмотреть в лицо.

— Как он сейчас?

— Устал. Хочет тебя видеть.

Я вытерла щеки, и мы пошли в комнату.

Ян сидел, завернув ноги в покрывало. Увидев Мартена, выпрямился.

— Я обратно сам, — сказал он.

— Мама рассказала. Рад за тебя, Ян.

Сын оглядел свои руки, будто проверял еще раз. Потом попросил есть.

Я достала хлеб и сыр. Эльза принесла теплый бульон. Мартен подвинул столик, чтобы Яну не приходилось тянуться, и сел подальше, возле двери. Пока сын ел, мы почти не разговаривали.

Через некоторое время Ян отставил миску и спросил:

— Теперь каждый раз получится?

Эльза придвинула к нему стул.

— Сегодня получилось. Будем учиться повторять это спокойно. Иногда может быть трудно, тогда остановимся и разберемся. Сейчас тебе не нужно решать за все следующие разы.

Он подумал и кивнул.

Эльза отпустила нас домой после обеда. Фрида вышла в коридор, посмотрела на нас и не успела ничего спросить: Ян сам сказал ей, что сделал.

Тетка обняла его и спросила, сразу ли приготовить постель.

— Я сначала руки помою.

Он сказал это так буднично, что я опять почувствовала слезы. Отнесла сумку в свою комнату и постояла там, пока не смогла вернуться.

Ян лег, но не сразу уснул. Перебирал край одеяла. Я сидела у окна и шила, чтобы он мог позвать, когда захочет.

— Мам, я слышал тебя, — сказал он.

Я отложила работу.

— Во дворе?

— Когда ты сказала, что видишь. Только ответить не мог.

— Я поняла.

— А потом уже мог. Но испугался, что голос не получится.

Я подошла к кровати, присела на край.

— Ты первым делом позвал меня.

Он кивнул, и на губах появилась маленькая усталая улыбка.

— Я знаю.

Вечером мы поужинали втроем с Фридой. Мартен ушел по своим делам еще от лечебного двора. Перед расставанием сказал, что будет рад зайти через день, если нам захочется его увидеть. Ян согласился и попросил принести книгу со старой дорогой через перевал.

Следующее утро не оказалось необыкновенным. Сын проснулся позже, пожаловался, что затекла шея, и долго выбирал, что есть. Я застала себя на том, что снова стою возле его двери без всякой надобности.

— Мам, я читаю, — сказал он, подняв голову. — Если что-нибудь понадобится, позову.

Я извинилась и ушла к себе. Достала ткань для манжет Фриды, разложила ее на столе. Минут через десять из соседней комнаты донеслось, что у Яна кончились чернила. Я принесла чернильницу и на этот раз не осталась проверять, как он ее откроет.

Мартен пришел в обещанный день с книгой. Они с Яном сидели над картой, а я спорила с Фридой, достаточно ли широко сделала манжеты. Потом сын сам рассказал, чего боялся во дворе. Мартен слушал, не перебивая. Когда Ян закончил, спросил, что помогло дождаться возвращения.

— Я почувствовал, что уже меняюсь. И перестал все сразу делать.

Я запомнила эти слова. Он объяснял мне то, чего я сама никогда не почувствую.

На четвертый день после пробы я снова собиралась к Мартену.

Мы договорились об этом еще на прогулке, до обращения. Фрида подтвердила, что остается дома. Ян знал, где я проведу ночь и когда вернусь. В этот раз спросил только, нужно ли уже возвращать Мартену книгу.

— Пока читай, — сказала я. — Он не просил возвращать.

Я оставила тетке деньги на общие покупки, убрала шитье и пошла одеваться. Предупредительное зелье приняла заранее по назначению Эльзы. Сорочка и гребень уже лежали в сумке.

Мартен ждал дома. Открыл дверь, взял у меня сумку и поцеловал, пока я еще стояла на пороге. Я засмеялась, отстранившись ровно настолько, чтобы войти.

— Дай хоть дверь закрыть.

Он прикрыл ее за мной, снял пальто с моих плеч. Я повесила шарф, потом повернулась и обняла его сама.

Мы постояли в сенях, держась друг за друга. Мартен коснулся губами моего виска, я провела пальцами по его волосам у затылка.

— Устала? — спросил он.

— Немного. Но поесть могу позже.

Он улыбнулся, понял меня и больше не стал спрашивать об ужине.

В спальне я сама положила сумку на скамью, нашла место для заколки. Мартен стоял у двери. Я обернулась к нему и протянула руку.

Мне уже были знакомы его прикосновения, но я все равно волновалась. Теперь это волнение не мешало подойти, обнять, попросить задержаться там, где мне было хорошо. Когда Мартен наклонился ко мне, я коснулась его щеки.

— Обними меня крепче, — попросила я.

Он улыбнулся, притянул меня к себе, и я не отвела глаз.

После близости мы долго лежали молча. Я слышала ветер за окном и чувствовала, как он легко касается пальцами моего плеча. Мне хотелось спать, но еще сильнее хотелось остаться в этих нескольких спокойных минутах.

Потом у меня заурчало в животе.

Мартен тихо засмеялся. Я толкнула его ладонью в грудь.

— Ужин, кажется, все-таки нужен.

— Я предупреждал.

— Ты ничего такого не говорил.

Он улыбнулся и поднялся. Я тоже встала, надела сорочку, сверху завернулась в его плед. На кухню пошли вместе.

Пока Мартен разогревал еду, я сидела за столом, подобрав ноги на перекладину стула. На рукаве сорочки вытянулась нитка и цеплялась за плед.

— У тебя есть игла? — спросила я.

Он показал ящик. В маленькой коробке нашлись две иглы, толстая нить и несколько пуговиц. Я взяла одну иглу, подхватила вытянутую петлю и убрала внутрь, чтобы не цеплялась.

Мартен поставил передо мной тарелку.

— Оставь до завтра. Остынет.

Я положила иглу на коробку и взяла ложку.

Мы ели поздно, когда на улице уже почти не было слышно шагов. Я рассказывала о манжетах Фриды, он — о полке, которую давно хотел перевесить. Договорились утром посмотреть, что с ней не так.

Он налил мне еще воды. Потом мы убрали посуду, и я вернула иглу в коробку. Я уже знала, где взять нужную вещь и куда положить обратно.

Наутро Мартен показал полку в коридоре. Оказалось, ему просто не нравилось, что она закрывает свет над скамьей, когда на ней стоит большой ящик. Я предложила переставить ящик вниз. Он подумал, попробовал и признал, что пока так можно оставить.

После завтрака я собиралась домой. Увидела свою сорочку, аккуратно сложенную на скамье возле сумки, и на мгновение захотела оставить ее здесь.

Я взяла вещь в руки, потом все-таки убрала к остальным. Это было слишком похоже на маленькое решение, о котором следовало поговорить вслух.

На следующий день Мартен пришел сказать, что его вызывают в Линд. Выезжает завтра утром, вернуться собирается на пятый день поездки. Два дня дороги туда, один на месте и два обратно.

Я стояла у стола, разбирая выстиранные вещи. Положила рубашку поверх остальных и спросила, знает ли он уже, чем придется заниматься.

— Служебный выезд по коронному делу, — ответил Мартен. — Подробностей пока немного. Если станет ясно, что задержусь, отправлю письмо сразу. Но оно будет идти той же дорогой.

— В день возвращения приходи к нам, если останутся силы. Я предупрежу Фриду и Яна.

— Сначала оставлю вещи дома, потом зайду.

Он обнял меня. Я прижалась к нему и почувствовала, как не хочется отпускать. Мне было грустно, хотя поездка обещала быть недолгой.

Ян попросил не забирать пока книгу: не успел дочитать раздел про мосты. Мартен согласился оставить ее.

Наутро я услышала повозку на улице и подошла к окну, хотя знала, что Мартен выезжает из другого конца города. Потом вернулась к столу и взялась за работу.

На второй день его отлучки у Яна было назначено занятие. Повозку я заказала заранее, приготовила одежду и легкую еду. Мы уже собирались выходить, когда пришел мальчик от извозчика: у экипажа сломалось колесо, хозяин прислал вернуть задаток.

До начала оставалось меньше часа. Пешком мы могли успеть, если идти быстро, но торопить Яна перед занятием я не хотела.

— Опять не поедем? — спросил сын.

— Сейчас выясню, какое время нам могут дать. Разденься пока, в пальто жарко.

Я попросила Фриду побыть с ним и пошла к ближайшей стоянке. Закрытая повозка освобождалась только после полудня. Ее хозяин предложил пока открытую тележку. Я отказалась, договорилась о поздней поездке и через рассыльного передала Эльзе, что случилось.

Я успела вернуться домой и выпить чашку чая, прежде чем принесли записку. Эльза могла принять Яна позже, но инструктор к тому времени уходил. Предлагала осмотр сегодня, а занятие — утром. Или перенести все на завтра.

Я села рядом с сыном и объяснила оба варианта.

— Не хочу два раза ездить, — сказал он.

— Тогда перенесем все на завтра. Эльза написала, что так тоже можно.

Ян подумал и согласился. Я отменила позднюю повозку, договорилась на утро и отправила врачу ответ. День оказался испорчен меньше, чем казалось в первые минуты.

На следующий день извозчик приехал вовремя. Ян прошел короткий осмотр, позанимался и сам рассказал Эльзе, как чувствовал начало возвращения. Нового полного обращения в тот день не проводили.

Домой сын ехал довольный, хотя очень устал. Я разогревала обед и ловила себя на желании написать Мартену о колесе, о занятии, о споре из-за второго полотенца. Мне хотелось поделиться днем.

Он вернулся в обещанный вечер.

Постучал, когда мы с Фридой убирали после ужина. Я открыла и увидела его в дорожном пальто, с уставшим лицом и прилипшей к воротнику ниткой от шарфа.

— Я поздно?

— Нет. Входи.

Мартен снял перчатки, положил их на скамью и обнял меня. Я уткнулась носом в его шею, почувствовала холод от одежды и знакомое тепло кожи.

— Соскучилась, — сказала я.

— Я тоже.

Он поцеловал меня и некоторое время не выпускал из рук. Потом из кухни позвала Фрида, спросила, разогревать ли ему еду. Мартен ответил, что будет благодарен.

Ян вышел с книгой. Сначала спросил про дорогу, потом сообщил, что прочел раздел про мосты и теперь хочет узнать, действительно ли в Линде такой широкий въезд в город, как нарисовано.

Мартен посмотрел на нужную страницу, улыбнулся и сказал, что художник немного преувеличил. Ян принес стул поближе.

Пока Мартен ел, я рассказала о повозке и о том, как мы съездили на следующий день.

— Хорошо, что не пришлось вести его пешком, — сказал он.

Мы еще немного посидели. Я проводила Мартена до двери и попросила утром не торопиться вставать, если служба позволяет.

— Постараюсь, — ответил он. — Хотя я обычно просыпаюсь раньше, чем хочу.

Я поправила ему шарф и отпустила домой.

Через неделю мы говорили о том, как могли бы жить вместе.

Я снова оставалась у Мартена на ночь; Фрида согласилась побыть с Яном. Поставила сумку на скамью и стала доставать вещи. Мартен предложил оставить у него сорочку и гребень, чтобы не носить всякий раз.

— Для этого уже нужно место, — сказала я. — Твоя полка занята.

— Освободим.

Я взяла сорочку в руки и посмотрела на него.

— А если места понадобится больше?

Мартен отложил книгу, которую держал в руках.

— Насколько больше?

— Для меня. Для Яна. Для нашей жизни, которая не помещается в сумку на одну ночь.

Он поднялся и подошел ближе, но не обнял сразу.

— Я думал об этом. Хотел спросить тебя, только боялся поторопить.

— Можно спросить. Я ведь не обязана соглашаться в ту же минуту.

Мартен кивнул.

— Ты хотела бы жить здесь?

Я огляделась. За последние недели дом стал знакомым. Я знала, как закрывается кухонная ставня, куда ставить горячий горшок, где взять чистое полотенце. Но знать дом в гостях было легче, чем представить в нем все свои дни.

— Хотела бы попробовать, — ответила я. — Если у Яна будет своя комната. И если мы не станем делать вид, что нам сразу все окажется удобно.

— Комната есть. Показать?

Он повел меня в конец коридора, к двери, за которую я прежде не заходила. Там стояли узкая кровать, сундук и несколько ящиков. У окна оставалось достаточно места для стола. Комнатой, по словам Мартена, почти не пользовались; здесь хранили запасное белье и вещи, которые редко доставали.

Я подошла к окну. Отсюда было видно небольшой двор и крышу соседнего дома.

— Нужно будет спросить Яна, хочет ли он ее посмотреть.

— Конечно.

Я провела пальцем по краю подоконника, прикидывая, куда поставить его книги. Затем остановилась.

— Вот уже расставляю все за него.

Мартен улыбнулся.

— Пока только в голове. Он еще успеет поспорить.

Мы вернулись в жилую комнату. Я села на скамью, он рядом. Мне хотелось обнять его, но разговор еще не был закончен.

— Я буду вкладывать деньги в дом, — сказала я. — В еду, дрова, то, чем пользуемся вместе. Личные расходы останутся у каждого свои. Деньги Яна к нашему хозяйству отношения не имеют.

— Согласен. Только давай сначала посмотрим, сколько действительно нужно. Я сейчас трачу меньше, чем будем втроем, а ты можешь считать по привычке к другому дому.

Я согласилась. Здесь все придется считать заново.

Мартен принес свою хозяйственную тетрадь. Мы полистали записи. Я заметила, что дров он покупал небольшими партиями, и спросила, хватит ли места для запаса побольше. Он сказал, что посмотрим в сарае вместе с меркой: на глаз оба могли ошибиться.

Я засмеялась, вспомнив наш спор с Фридой. Рассказала ему, почему. Мартен улыбнулся и отложил тетрадь.

— Еще моя работа, — сказал он.

Я перестала улыбаться, но руки не убрала.

— Я помню о ней.

— Иногда после службы мне нужно побыть одному. Не потому, что не хочу вас видеть. Бывает, я пока не могу нормально разговаривать.

— Тогда скажи, что устал и тебе нужен час. Я пойму. Только не заставляй меня гадать, что случилось между нами.

— Скажу.

— И не нужно сразу рассказывать подробности, — добавила я. — Если захочешь поговорить со мной, поговорим наедине. Яну не придется слушать о службе за ужином.

Мартен кивнул.

— Служебная комната останется закрытой. Если я там занят, сначала стучат. Но и в комнату Яна я буду входить так же.

— Он сейчас часто хочет сидеть один. Раньше я все время заглядывала проверить, чем занят.

— Заметил, что теперь ты иногда доходишь до двери и возвращаешься.

Я посмотрела на него и вздохнула.

— Все замечают.

Мартен коснулся моего плеча, и я наконец позволила себе придвинуться.

Мы говорили еще долго. О том, что мне нужно место для шитья, где можно оставить работу до следующего дня. О его ранних подъемах. О гостях, которых придется приглашать с оглядкой на чужие планы. О Фриде, у которой останутся собственный дом и возможность видеть Яна, когда они оба захотят.

С Фридой тоже нужно было поговорить заранее. Она столько месяцев открывала мне дверь, и я не хотела ставить ее перед собранными сумками.

— Яну расскажу завтра, — сказала я. — Предложу прийти посмотреть дом. Пусть задаст свои вопросы.

— Я буду дома после обеда. Если он захочет, приходите.

Я положила голову Мартену на плечо. Он обнял меня, и мы немного посидели молча.

— Давай сначала попробуем жить вместе, — произнесла я. — Постепенно перевезем вещи, устроим Яну комнату. Посмотрим, как нам втроем. Я хочу прийти сюда надолго, но мне нужно время, чтобы понять, как это сделать хорошо для всех.

Мартен поцеловал меня в волосы.

— Давай. Торопить тебя и Яна я не буду.

Я подняла голову и посмотрела на него. Он улыбнулся, а потом спросил, где я хотела бы оставить свои вещи на эту ночь.

Мы вернулись в спальню. Мартен освободил часть полки, я положила туда сорочку и гребень. Сумка осталась на скамье — утром мне еще нужно было вернуться домой и поговорить с сыном.

Утром я принесла домой пустую сумку.

Ян заметил это раньше Фриды. Он сидел за столом, прижимая локтем книгу старых дорог, и следил, как я снимаю пальто. Потом посмотрел на сумку, которую я повесила на крючок.

— Забыла вещи?

— Оставила у Мартена. Сорочку и гребень.

Я села напротив. На столе лежала открытая тетрадь с рисунком моста. Одну опору сын зачеркнул так сильно, что бумага протерлась.

— Мы вчера говорили о том, чтобы жить вместе, — сказала я. — Я хочу попробовать. У него есть комната, которая могла бы стать твоей. Сегодня после обеда он дома и приглашает нас посмотреть.

Ян закрыл чернильницу. Покрутил крышку, проверяя, плотно ли она села.

— Мы уже переезжаем?

— Пока идем в гости. Мне нужно понять, как тебе там будет. Тебе ведь жить с нами.

Он посмотрел на дверь в коридор.

— А тетя Фрида знает?

— Сейчас поговорю с ней. Сначала хотела сказать тебе.

Сын помолчал, потом провел ладонью по краю книги.

— Эту тогда возьмем. Я прочитал.

Он склонился над тетрадью. Я встала, оставляя ему время привыкнуть к новости, и вышла к Фриде.

Тетя вынимала из сундука зимнюю шаль. Выслушав меня, положила ее на колени и некоторое время разглаживала бахрому.

— Я догадывалась, что вы к этому придете. Только вчера еще думала, что до весны вы здесь.

У меня сразу защипало в носу.

— Мы не собираемся уезжать сегодня. И я не хочу, чтобы ты решила…

— Аделина, не надо угадывать за меня. Я буду скучать. Особенно утром, когда некому будет сказать, что у меня опять убежала каша. Но я и одна здесь жила, помнишь?

Я помнила. В ее доме бывали гости и без нас; по четвергам она ходила к знакомой вдове играть в кости, а на полке ждала книга, которую она уже месяц собиралась дочитать.

— У Яна здесь останется кровать? — спросила я.

— Разумеется. Только предупреждайте, если соберется погостить: вдруг именно в тот вечер я буду выигрывать состояние.

Она улыбнулась, а я все-таки обняла ее.

— Ты можешь и обрадоваться, — сказала Фрида мне в плечо. — Я переживу.

После обеда мы с Яном пришли к Мартену. Дорога оказалась скользкой; последние шаги от калитки сын сделал боком, придерживая под мышкой завернутую книгу. Мартен открыл на первый стук и посторонился, давая нам войти.

Сын присел на скамью, чтобы снять сапоги, потом передал хозяину книгу.

— Спасибо. Я прочитал.

Мартен убрал ее в свой шкаф и повел нас осматривать дом. Ян заглянул в кухню, остановился у запертой служебной двери.

— Здесь я храню то, что нужно для работы, — сказал Мартен. — Дверь всегда закрыта. В остальные комнаты ничего оттуда не приношу.

Ян посмотрел на замок.

— Я сюда не хочу.

— Тебе и не понадобится.

В своей будущей комнате сын сразу прошел к окну. За стеклом торчала голая ветка; на соседней крыше снег сполз к самому желобу.

— А стол можно поставить боком? Чтобы свет слева.

— Можно, — ответил Мартен. — Стола пока нет. Если решите переезжать, выберем по размеру.

Ян шагнул от окна к кровати, прикинул расстояние. Спросил, можно ли повесить змея на стену, потом проверил, открывается ли окно. Я сидела на кровати и ждала, пока он закончит осмотр.

Обратно мы шли в ранних сумерках. У бондарной площади он сам взял меня за руку: под снегом натек лед.

— Я хочу стол у окна, — сказал он. — Только кровать не надо поворачивать к двери.

— Хорошо. Мы скажем Мартену.

Через несколько дней мы привезли первые вещи. Мартен освобождал комнату, мы с Яном выбрали стол у торговца подержанной мебелью — крепкий, с потертостями и одним ящиком. Сын сам сел за него в лавке, проверил, не упираются ли колени.

У Фриды он долго перекладывал книги из стопки в стопку. Ту, которую когда-то подарил Гердан, оставил напоследок. Я собирала белье и заметила это, лишь когда Ян подвинул ее ко мне.

— Ее тоже можно?

Я положила рубашку.

— Конечно. Это твоя книга.

— Я знаю.

Он взял ее обратно и спрятал между двумя толстыми томами. Я не стала вытаскивать или предлагать поставить сверху. Прижала стопку ладонью, пока сын обвязывал ее шнуром.

Мы перебрались в середине зимы, через две недели после первого осмотра дома. Утром приехал возчик за сундуком и последними узлами, а Фрида велела мне оставить запасную юбку: случалось всякое, и ходить к ней в мокром платье она не советовала. Ян оставил домашние туфли под своей прежней кроватью.

Перед уходом я вернулась в опустевшую комнату. Фрида нашла меня там, протянула забытые перчатки и поправила мне воротник пальто.

— Приходите через шесть дней на пирог. Раньше не обещаю, муки осталось мало.

Я засмеялась и поцеловала ее.

В доме Мартена первый вечер прошел за разбором вещей. Мы повесили змея на два крючка в комнате Яна, книги поставили на полку возле стола. Постель сын застелил со мной, потом попросил оставить дверь приоткрытой.

Ночью я проснулась от незнакомого стука и уже собиралась искать халат, когда Мартен удержал меня за руку.

— Ставня на кухне. Сейчас закреплю.

Он вернулся с холодными пальцами и сунул их мне под одеяло. Я возмущенно отодвинулась, он засмеялся и притянул меня обратно.

— Так всегда будешь греться? — спросила я.

— Если пустишь.

Я положила его ладонь себе на бок поверх сорочки.

— Сначала согрей здесь.

Утром оказалось, что настоящая беда у нас с засовом входной двери.

Мартен уходил затемно. Он привык выдвигать его одним движением; железо гремело, дверь хлопала, а следом над самым полом свистел сквозняк. Я проснулась сразу. Ян появился на кухне бледный, в накинутой на плечи рубашке.

— Он ушел?

— На службу. Вернется к вечеру.

Вечером я рассказала Мартену, что мы оба проснулись от грохота и Ян так и не заснул снова.

— Я слышал, что дверь хлопнула, — ответил он. — Не подумал. Завтра придержу. И петлю смажу.

Я тоже переменила привычку. Перестала утром догонять его с вопросами, которые вспомнила только у порога. Теперь мы говорили о покупках и возвращении вечером; Мартен заранее оставлял пальто и сапоги у входа. Несколько дней я все равно просыпалась. Потом однажды открыла глаза, когда за окном было светло. Место рядом остыло, а из комнаты Яна доносилось сонное сопение.

Я лежала еще немного, прислушиваясь к дому, и снова уснула.

Через шесть дней мы сходили к Фриде на обещанный пирог, а дома к концу первой недели поссорились из-за ужина.

Мартен ел быстро. Привыкнув возвращаться голодным, он успевал опустошить тарелку, пока я остужала первую ложку супа. Потом отодвигал стул, доставал хозяйственную тетрадь и начинал просматривать счета. Раньше я видела его за накрытым столом в гостях, когда он никуда не спешил.

На этот раз Ян рассказывал, почему в книге неверно указана длина дороги. Мартен кивнул, не поднимая головы. Сын замолчал и принялся вылавливать из супа лук.

— Мартен, убери, пожалуйста, счета, — попросила я.

— Здесь немного осталось.

— Ян с тобой разговаривает.

Он поднял глаза. Сын уже смотрел в тарелку.

— Извини. Я отвлекся. Что ты сказал о дороге?

— Ничего. Я потом покажу.

Мартен закрыл тетрадь. Позже, когда Ян ушел к себе, он сказал, что привык за едой разбирать накопившиеся счета. Я попросила делать это в другое время.

— Мне хочется говорить с тобой за ужином. Если занят, предупреди. Тогда поешь позже, когда закончишь.

— Я хочу ужинать с вами, — ответил он. — Завтра оставлю тетрадь на полке.

На следующий вечер Ян сам принес карту. Мартен дослушал его, потом спросил, учел ли он подъем дороги к перевалу. Они разложили лист на освободившемся краю стола. Я доела суп, не отвечая сразу на Яново «Мам, посмотри», и попросила передать хлеб.

Для шитья мы отвели мне место у окна в жилой комнате. Я поставила там корзину с тканями, но раскрой все равно делала на общем столе. К ужину сгребала наметанные вещи, потом долго искала, где оставила иглу.

В следующем месяце я принесла домой чужое платье.

Зимой я несколько раз заходила в мастерскую по дороге к Фриде за нитками и тесемками. Хозяйка приболела и временно перестала брать подгонку; ее дочь предложила мне ушить лиф и переложить складки на двух платьях постоянной заказчицы.

— Примерки здесь, — сказала она. — Если понадобится поправить, это входит в плату. К концу недели успеете?

Я хотела сразу согласиться. Потом вспомнила занятие Яна и попросила еще два дня. Мы договорились, я записала мерки и забрала первое платье.

Ткань была хорошая, густого орехового цвета. Чужая рука уже пыталась забрать лишнее в боковые швы, отчего спинка тянула, а застежка уходила набок. Я распорола неудачную подгонку и долго сидела, примеряя детали на столе. К вечеру у меня затекла шея.

Мартен застал меня с нитками на юбке. Я сердито вытащила наметку: решила обойтись без переноса вытачки и только зря потеряла время.

— Скоро ужинать, — сказал он. — Убрать?

— Не трогай, пожалуйста. Если сейчас собрать, завтра опять буду вспоминать, что куда перенесла.

Он посмотрел на разложенные детали.

— Сегодня поедим на кухне. А для раскроя надо придумать что-то другое.

К концу недели у меня появилась широкая гладкая доска, которую можно было положить на стол. Наметанные детали я оставляла на ней и вместе с доской переносила на скамью у окна. Иглы я сразу убирала в закрытую коробочку. Мартен выстрогал края, я купила сукно для подкладки.

Первая заказчица оказалась придирчивой. Долго поворачивалась перед зеркалом, просила поднять рукав, опустить, снова поднять. Я уже пожалела, что взялась, когда она наконец расправила плечи и перестала тянуть лиф вниз.

— Вот теперь могу дышать, — сказала она. — Второе тоже вы будете делать?

Домой я шла с пустой корзиной и заработанными деньгами. На площади задержалась у торговки нитями, выбрала несколько мотков, к которым прежде только присматривалась.

Дома мне хотелось подробно рассказать о примерке, о чужих неудачных швах, о том, как наконец лег рукав. Я говорила до самой кухни. Мартен слушал, иногда переспрашивал; Ян, услышав в третий раз про застежку, попросил все-таки сначала поесть.

Остаток платы я отложила на материалы для следующей работы.

Управляющему Березового Лога я сообщила новый адрес еще при переезде и получила подтверждение. Деньги Яна в наших расходах не участвовали. На хозяйство я выделяла часть собственных средств.

Зима отступала медленно. На занятиях сын продолжал учиться возвращению. Однажды он испугался и подал условленный знак; Эльза сразу остановила пробу. Дома Ян сердился, что опять не справился. Я выслушала, помогла стянуть тесный чулок. На следующую назначенную встречу он поехал без спора.

Позднее я снова увидела его в драконьем облике под навесом. Он осторожно разворачивался, прижав крылья к бокам. Когда вернулся человеком и отдохнул, то пожаловался, что хвост мешает гораздо сильнее, чем он думал.

— В книге все нарисовано так, будто они с ним родились.

— Возможно, художник забыл, как учился сам, — сказала я.

— А может, он вообще человек.

Я подала ему жилет. Это предположение мне показалось вполне разумным.

Мартен бывал с нами на занятиях, когда мог, но иногда уезжал на несколько дней. Однажды после возвращения он остановился в дверях кухни, пока я резала овощи.

— Я дома. Только мне сейчас нужно побыть одному. Час или около того. Поужинайте без меня, если проголодаетесь.

Я подошла, коснулась его щеки. Он на мгновение прикрыл глаза, накрыл мою руку своей и ушел умываться. Мне хотелось последовать за ним, услышать, что он рад вернуться. Я продолжила резать морковь, сердясь, сама толком не понимая на что.

К концу ужина он вышел в домашней рубашке, подогрел еду и сел рядом. Я рассказывала сыну о завтрашней примерке, когда почувствовала его руку у себя на колене. Не прекращая разговора, накрыла ее своей.

Позже, когда Ян лег, Мартен спросил, не сердита ли я.

— Немного. Хотя ты ведь сказал, что тебе нужно.

— Мне помогло, что ты дала побыть одному.

Мартен придвинул меня вместе со стулом. Ножки скрипнули, я ухватилась за край стола.

— Предупреждал бы.

— Я хотел тебя поцеловать.

— Для этого можно было подойти.

Он улыбнулся устало и поцеловал меня. Я обняла его за шею; от вымытых волос пахло мылом. Когда мы отстранились, он остался рядом, упираясь лбом в мой лоб.

— Я скучал по тебе, Аделина.

— Я тоже. В следующий раз скажи это сразу, а потом иди мыться.

Весной мы наконец запустили змея.

Выбрали сухой день и пошли за город, на пустой луг в стороне от площадки для обращений. Мартен нес змея над плечом, Ян держал моток шнура. Я взяла еду и теплый платок: солнце обманывало, ветер еще пробирал под пальто.

Первый разбег вышел неудачным: змей поднялся, завалился на бок и сел на траву. Ян с Мартеном проверили крепления, поправили ленту, которая зацепилась за узел. Во второй раз сын сам выбрал, куда бежать.

Я смотрела, как змей вздрагивает у него над головой, выравнивается и забирается выше. Мартен стоял в нескольких шагах, готовый помочь, но шнур Ян удержал сам.

— Мам, смотри!

Я помахала ему. Над дальним краем луга прошел взрослый дракон, коричневый, почти черный против солнца. Сделал широкий круг над городской площадкой и скрылся за деревьями. Ян проводил его взглядом. Шнур провис, змей опасно качнулся.

— Держу! — крикнул сын раньше, чем мы успели что-нибудь сказать.

Он отступил, выбирая слабину. Змей снова поднялся. Я села на расстеленный платок и стала доставать хлеб. Через некоторое время ко мне подошел Мартен и опустился на траву, вытянув ноги.

— Замерзла?

— Пока нет. Сядь ближе, здесь сухо.

Он придвинулся, и я положила голову ему на плечо. Ян был занят шнуром. Солнце грело щеку, и я впервые за долгое время не пыталась продлить хороший день, заранее боясь, что он закончится.

На седьмом месяце жизни в Вестене я купила весенние туфли и натерла пятку в первый же день. Перед вечерней прогулкой Мартен заметил, как я переношу вес на носок, и подал старые ботинки. Я хотела возразить, но туфля больно врезалась в кожу. Пришлось снимать ее, опираясь на его плечо.

Мы пошли вдоль внешней стены. Снег оставался только в глубоких тенистых выемках. Где-то за домами стучали по обручу; от открытых ворот тянуло нагретой древесиной. Мартен держал меня за руку и шел медленно, хотя в старых ботинках я уже почти не хромала.

— Я хочу на тебе жениться, — сказал он.

Я остановилась. Мартен сделал еще шаг, повернулся ко мне.

— Хотел поговорить сегодня. Дома Ян, а завтра с утра опять разойдемся по делам.

Я смотрела на него и почему-то не могла сразу ответить. От ветра у него покраснели скулы. На воротнике пальто я заметила светлую нитку и потянулась убрать ее.

— Аделина?

— Я слышала.

Он поймал мою руку, прижал к груди. Под плотной тканью я почувствовала его сердцебиение.

— Я люблю тебя, Аделина. Ты выйдешь за меня?

— Да, — сказала я. И повторила, потому что первый раз вышел почти шепот: — Да, Мартен. Я хочу за тебя замуж.

Он выдохнул, улыбнулся и обнял меня. Я спрятала лицо у него на груди. Слова были сказаны, и мне вдруг стало до слез жалко, что нельзя еще немного побыть в той секунде, когда он только спросил, а я уже знала ответ.

Мартен поцеловал меня в висок, потом в губы. Я потянула его ближе за воротник. Мимо проехала телега, возница окликнул лошадь. Я слышала это все и никак не хотела отпускать Мартена.

— Пойдем? — спросил он наконец.

— Подожди. Мне надо перестать плакать, а то Ян решит, что ты меня обидел.

Мартен достал платок. Я вытерла глаза, посмотрела на мокрый уголок и засмеялась.

Мы прошли еще немного. Я сказала, что хочу небольшое венчание, близких за столом и платье, в котором смогу сама сесть, никого не прося поднять шлейф. Мартен согласился со всем, кроме последнего.

— Я бы поднял.

— Знаю. Но мне хочется танцевать с тобой, а не смотреть, как ты носишь за мной ткань.

Яну рассказали на следующий день. Сын выслушал, держа в руках недоеденную грушу. Спросил, где будет венчание, сколько позовем людей и надо ли ему покупать новый камзол.

— Примерим тот, что есть, — сказала я. — Если тесен, купим.

Он надкусил грушу, задумался.

— А мне фамилию менять?

— Нет. Ты остаешься Яном Ларном. Я тоже оставлю свою — Рен.

Сын посмотрел на Мартена. Тот кивнул:

— Так мы и договорились.

— Хорошо, — сказал Ян. — Мне надо рисунок закончить.

Он ушел к себе. Я проводила его взглядом и села рядом с Мартеном. Тот обнял меня за плечи. Мы не стали звать сына обратно или спрашивать, рад ли он за нас.

Вечером Ян принес камзол. Рукава оказались коротки, запаса ткани внутри не хватало. Мы решили пойти к портному. Перед сном сын спросил, можно ли после свадьбы остаться у Фриды, и я обещала с ней договориться.

Венчание назначили на конец весны — через одиннадцать недель после нашей прогулки. Мартен согласовал свободные дни, а в храме у старого рынка нам предложили утро.

Следующие недели не были сплошным приготовлением к венчанию. Я закончила заказ, взяла другой, отказалась от третьего, потому что не успевала. Ян занимался, ходил с нами за покупками, иногда оставался у Фриды. Мартен уезжал и возвращался, точил инструменты, помогал мне переставить корзину поближе к свету. Зимой мы измерили сарай и запаслись дровами; теперь до вечера можно было не топить.

Брачные бумаги мы отнесли заблаговременно. Писец сверил свидетельство о разводе и дал перечитать условия. Мои средства оставались моими, дом Мартена принадлежал ему. Распоряжение о наследстве Яна не менялось.

Платье я выбирала долго.

В мастерской мне сначала предложили серебристую ткань. У лица она делала меня бледной; хозяйка уверяла, что при свечах будет иначе. Я попросила открыть ставню пошире. Потом приложила к груди отрез густого синего шелка и увидела в зеркале, как изменились глаза, как теплее стала казаться кожа.

— Этот, — сказала я.

Шелк был дорогой. Я пересчитала отложенные личные деньги и решила, что могу его купить. Платье заказала там же, у женщины, чью посадку лифа знала по работе. Попросила оставить достаточно свободы, чтобы поднимать руки, а на примерке обняла себя за плечи. Портниха засмеялась, но лишнего не забрала.

Кольца мы выбрали вместе. Мне понравилось гладкое, без камня. Мартен несколько раз сжал и разжал руку, примеряя свое. Я следила за этим движением, неожиданно смущаясь. Слишком хорошо знала тепло его рук, чтобы смотреть на них равнодушно.

Дома я помогла ему примерить темно-серый камзол, долго разглаживала ладонью ворот, хотя он и так лежал ровно. Мартен смотрел на меня сверху вниз и наконец поцеловал. Я потянулась к нему, забыв убрать между нами коробку с булавками.

Накануне венчания мы отвезли Фриде змея и небольшой узел Яновых вещей. Мы условились, что после праздника сын уйдет с ней, а утром в девять мы придем и позавтракаем вместе.

— Я напеку лепешек, — сказала тетя. — Только не задерживайтесь. Холодные уже не те.

По дороге от Фриды Ян попросил не будить его завтра слишком рано. Я обещала, что до завтрака можно спать.

Утром в день свадьбы я проснулась сама, задолго до него.

За приоткрытой ставней светлело небо. Мартен лежал на боку, повернувшись ко мне, и спал, подложив ладонь под щеку. Я некоторое время смотрела на него, потом осторожно коснулась волос у виска. Он открыл глаза не сразу.

— Уже пора?

— Еще нет.

Он притянул меня к себе. Я слушала, как во дворе просыпается соседский дом: скрипел ворот колодца, кто-то звал ребенка.

— Волнуюсь, — призналась я.

Мартен провел ладонью по моей спине.

— Я тоже.

Это меня успокоило. Я еще немного полежала, потом встала посмотреть на свое платье при утреннем свете.

Одеваться мне помогала Фрида. Приехала после завтрака, отослала Мартена с Яном в жилую комнату и разложила на кровати все, что я приготовила. Синий шелк холодил пальцы. Я повернулась спиной, чтобы тетя застегнула лиф.

— Дыши, — велела она. — Я не собираюсь утягивать тебя до обморока.

Она поправила край выреза и отошла. Волосы мы собрали низко, оставив несколько прядей у лица. Фрида подержала зеркало повыше, пока я застегивала серьги.

— Тебе идет.

Я повернулась к ней и увидела, что у тети дрожит подбородок.

— Только не начинай. Я сразу за тобой.

Она отвернулась, и я обняла ее со спины. Постояли так, пока из коридора Ян не спросил, можно ли войти за забытым платком.

— Он у тебя в кармане, — ответила я.

За дверью пошуршали.

— Нашел.

Мы с Фридой рассмеялись одновременно.

Мартен ждал у входа. Темно-серый камзол сидел хорошо, ворот рубашки был застегнут, волосы еще чуть влажные после умывания. Служебного пояса и оружия на нем не было. Я посмотрела ему в лицо и остановилась у порога.

Мартен взял мою руку, провел губами по пальцам.

— Очень красивая, — произнес тихо.

Я почувствовала, как краснею, хотя он видел меня в этом доме всякой: сонной, сердитой, с распущенными волосами, в одной сорочке.

Ян выглянул из-за его плеча.

— Там уже повозка. Я сяду с тетей Фридой?

— Сядешь, — ответила я и наконец шагнула за порог.

В храме у старого рынка было прохладно. Через высокие окна свет падал на каменные плиты, у стены горели свечи. Эльза уже ждала нас возле скамей, в хорошем темном платье, без рабочего передника. Томас поднялся навстречу Мартену, пожал ему руку, затем поклонился мне. Других гостей мы не звали.

Ян сел рядом с Фридой. Я встретилась с ним взглядом. Он чуть приподнял руку, показал, что видит меня, и поправил новый рукав. Я улыбнулась ему.

Служитель попросил нас подойти. Мартен предложил мне руку, я взяла ее и пошла рядом.

Я помнила свое первое венчание. Много людей, тяжелую ткань на плечах, желание все сделать правильно. Я любила тогда и верила тому, кто стоял рядом. Сейчас мне не хотелось спорить с той молодой женщиной, убеждать ее, что она должна была что-то заметить. Она еще ничего не знала.

Когда меня спросили, добровольно ли я вступаю в этот брак, я ответила, глядя на Мартена:

— Да.

Он ответил на тот же вопрос без колебания. Потом мы произнесли обещания: хранить верность, заботиться друг о друге, не оставлять в беде. Я слушала его голос и чувствовала, как пальцы крепче сжимают мои.

Кольцо скользнуло мне на палец. Я надела второе на руку Мартена и подняла глаза.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал служитель.

Я вышла за его палача.

Мысль возникла ясно, без торжества. Я помнила каменный двор, рубашку в своих руках и мужчину у двери, от которого ждала самого страшного. Помнила и то, что он сделал позже, исполняя приговор Гердану. Все это оставалось частью нашей жизни.

Мартен смотрел на меня. В его ладони лежала моя рука с новым кольцом. Я поднялась на носки и сама поцеловала его. Он обнял меня за талию, осторожно прижал к себе. За спиной Фрида всхлипнула. Я обернулась: сын протягивал ей свой платок.

После венчания мы расписались в книге. Я вывела «Аделина Рен» и отдала перо мужу. Мартен ждал, что я отойду, но я осталась рядом, положив руку ему на плечо.

Обед был у нас дома. Стол раздвинули заранее, скамью освободили от моей работы. Еду доставили из знакомой харчевни; утром мне не пришлось вставать к печи. За окнами шумела улица, в комнате пахло жареным мясом и цветами, которые принесла Эльза.

Я села между мужем и Фридой. Ян устроился напротив и попросил передать мясо без подливки. Томас рассказывал, как по дороге порвал перчатку, вытаскивая из-под сиденья упавшую монету. Фрида одобрила бережливость. Я рассмеялась, откусив слишком большой кусок хлеба, и Мартен подал мне воду.

Потом Томас негромко запел. Фрида подхватила, сбилась, велела начать сначала. Мартен посмотрел на меня, отодвинул стул и протянул руку.

Места между столом и шкафом хватало на несколько шагов. Я подняла край юбки, чтобы не наступить, и подошла к нему. Он положил ладонь мне на спину, повел осторожно. Я чувствовала его тепло сквозь шелк, слышала дыхание возле виска. В середине напева мы задели стул и одновременно засмеялись.

— Видишь, — шепнула я, — шлейф бы нам здесь не помог.

— Пришлось бы убрать стол.

— С гостями?

— Я бы попросил их встать.

Я засмеялась снова. Мартен прижал меня ближе на последнем повороте и поцеловал в висок.

К вечеру Эльза и Томас ушли. Фрида помогла собрать оставшуюся еду, взяла завернутый кусок пирога и позвала Яна. Мы проводили их до калитки.

Сын обнял меня, уткнувшись щекой в плечо. За месяцы он подрос; мне уже не нужно было так низко наклоняться к нему.

— Завтра в девять? — спросил он.

— В девять. Придем вдвоем, как договорились.

Ян отпустил меня и повернулся к Мартену.

— До завтра.

— До завтра, Ян.

Я смотрела, пока они с Фридой не свернули за угол. Потом мы вернулись в дом.

На столе остались две чашки, крошки возле Янова места и лента, которой были перевязаны цветы. Мартен собрал чашки. Я сняла серьги: к вечеру застежки начали мешать. Положила их на маленький столик и подошла к мужу сзади, обняла за пояс.

Он поставил посуду, накрыл мои руки своими.

— Устала?

— Немного. Но спать пока не хочу.

Мартен повернулся в моих объятиях. Я посмотрела на него и медленно расстегнула верхнюю пуговицу его камзола. Он поцеловал меня, сперва легко, потом дольше. Я потянула его за собой из комнаты.

В спальне он помог мне расстегнуть платье. Я держала волосы, чувствуя, как его пальцы касаются шеи. Шелк ослабел на плечах, Мартен наклонился и поцеловал открывшуюся кожу. Я закрыла глаза, уперлась ладонью в его руку.

— Подожди. Платье надо повесить.

Он негромко засмеялся.

— Куда?

Я показала. Мы справились вдвоем, стараясь не помять юбку. Синее платье осталось висеть в стороне от лампы, я повернулась к Мартену и распустила волосы.

Я подошла к нему сама. От нетерпения перехватило дыхание, пришлось обнять за шею и потянуть ближе, когда он наклонился поцеловать меня. Мартен провел ладонями по моей спине; я прижалась к нему, позволяя обнять крепче.

О назначенном Эльзой предупредительном зелье я позаботилась заранее. Я потянула мужа к постели. Он погасил лампу; в окне оставалась узкая полоска светлого неба.

Позже я лежала рядом, положив голову ему на плечо. Захотелось пить; Мартен дотянулся до кувшина, налил воды. Я села, придерживая одеяло, выпила и подала чашку ему.

— Я люблю тебя, — сказала я, когда он поставил ее обратно.

Мартен посмотрел на меня, коснулся пальцами щеки.

— И я тебя люблю.

Я легла к нему. Мартен поправил одеяло у моего плеча, я устроилась удобнее и заснула.

Утром солнце лежало на полу возле кровати. Я открыла глаза, вспомнила, какой сегодня день, и повернулась к мужу. Он уже не спал.

— Скоро вставать, — сказала я.

— Успеем.

Он притянул меня ближе. Я поцеловала его, задержалась еще на несколько минут, потом все-таки села и нашла ногами домашние туфли.

Я выбрала простое платье, убрала волосы. Мартен нашел мои перчатки под вчерашним пальто. До Фриды нужно было дойти, и мы поторопились: холодные лепешки она нам бы еще припомнила.

Мы вышли из дома вместе. Воздух еще был прохладный, солнце освещало верхние окна. Я взяла мужа под руку, мы свернули к бондарной площади.

Когда мы подошли к Фридиной калитке, часы на площади начали бить девять. Мартен поднял щеколду и пропустил меня вперед. Я успела сделать два шага по дорожке, когда дверь открылась и на порог вышел Ян.

— А я уже услышал, — сказал он. — Идите, тетя Фрида снимает последние.

Я поцеловала сына в щеку. Он придержал дверь, пропуская нас в дом.

Ян перелетел через белую полосу на траве и сел так неловко, что я привстала со скамьи.

Левая лапа у него скользнула по траве, крыло опустилось ниже другого. Он сразу выправился, но я уже уперлась ладонями в край сиденья. Мартен стоял рядом. Посмотрел на меня, потом на сына и ничего не сказал.

Инструктор поднял руку. Ян остановился, тяжело дыша, и сложил крылья. Я снова села.

— Поздно опустил задние лапы, — донеслось с площадки. — Покажи, как будешь садиться.

Сын сделал несколько движений, послушал объяснение. Затем повернул голову к нам.

Я помахала ему. Он чуть наклонил морду и отвернулся к инструктору.

Утро было теплое. За скамьями пахло нагретой травой, дальше, у ворот, торговец раскладывал на лотке лепешки.

Яну исполнилось тринадцать. Он вытянулся, перерос купленную осенью куртку и стал спорить из-за стрижки: просил оставить волосы длиннее, хотя они лезли в глаза. В драконьем облике я узнавала его с любого края площадки. Дымчато-серые крылья, светлая грудь, привычка поворачивать голову чуть набок, когда слушал.

Летать он начал этой весной. Прежде долго учился держать равновесие, разворачивать крылья и складывать их вовремя. Иногда я слышала, как он сердился в комнате, рассматривая рисунок очередного движения. Мне хотелось войти и сказать, что он все равно молодец. Несколько раз я так и делала. Потом Ян объяснил, что от похвалы за то, чего он еще не умеет, ему только обиднее.

Теперь я смотрела на короткий разбег. Крылья раскрылись, подались вниз; трава легла под ними. На несколько мгновений сын повис над землей, затем пролетел вперед. Невысоко — голова инструктора оставалась почти на одном уровне с его лапами.

Ян сел за второй полосой. На этот раз ровно. Поднял крылья, опустил и замер, глядя на учителя.

Я услышала собственный выдох.

Мартен коснулся моего плеча. Я подняла голову. Он улыбался, и я улыбнулась в ответ, все еще чувствуя, как сильно стучит сердце.

Мне хотелось увидеть его полет еще раз, хотя минуту назад я ждала только окончания. Но инструктор показал, что на сегодня хватит, и Ян послушался. Прошел по траве к огороженному дворику для возвращения.

Мы остались на своих местах. Чистая одежда, вода и полотенце были у сына; я помогла собрать сумку утром. Через некоторое время он вышел из двери комнаты для переодевания, застегивая манжету. У порога его догнал мальчик с соседнего занятия. Они остановились поговорить. Ян уже улыбался, показывал что-то руками, подняв их над головой.

— Это Тиль, — сказала я Мартену. — Тот, с которым они рисовали пристань.

— Помню. У него еще был спор, где поставить склад.

Мы подождали, пока мальчики договорят. У ворот Ян задержался у писаря, который отмечал занятия. Я услышала его имя, сказанное без прежней заминки:

— Ян Ларн. На следующей неделе в тот же день.

Потом он подошел к нам, закинул сумку на плечо.

— Вы долго ждали?

— Немного, — ответила я. — Поесть хочешь?

Он кивнул, посмотрел на лоток возле ворот и попросил лепешку с сыром. Мартен купил три. Сын взял свою обеими руками и только после первого укуса начал рассказывать о посадке.

Я слушала и старалась не перебивать тем, что сама успела увидеть. Оказалось, самым трудным было удержать хвост: Ян все время забывал о нем, когда начинал работать крыльями. Мартен спросил, помогло ли второе объяснение инструктора. Сын показал свободной рукой и чуть не выронил еду.

— Дома покажешь, — сказала я, — а то сейчас все достанется голубям.

— Я не все буду показывать. Мы еще только учимся.

— Тогда то, что захочешь.

Он доел на ходу, потом ушел на несколько шагов вперед. Мы шли за ним по тенистой стороне улицы. Мартен взял у меня пустую салфетку, сложил вместе со своей. Я посмотрела на его руку с обручальным кольцом.

Ровно год назад мы вышли из храма у старого рынка. В это утро я вспомнила об этом еще в постели, а потом сын позвал из коридора: не мог найти второй сапог. Мы искали его все втроем. Сапог оказался за сундуком, куда Ян сам сунул его накануне, освобождая место для развернутой на полу карты.

— О чем задумалась? — спросил Мартен.

— О том, что сегодня можно было выспаться. Если бы мы не согласились идти на занятие.

Он посмотрел на Яна, который остановился возле лавки, разглядывая выставленные на продажу ножи для бумаги.

— В следующий выходной попробуем.

— Только сапоги соберем с вечера.

Я взяла его под руку. Он наклонился ко мне и поцеловал в висок, не замедляя шага.

Дома Ян умылся, сменил рубашку и ушел читать. Мы договорились позвать его к обеду. В последнее время он сам чувствовал, когда после занятий надо полежать, хотя иногда пытался убедить меня, что прогулка с Тилем тоже считается отдыхом.

Я убрала сумку, вымыла руки и достала из ящика отчет управляющего Березового Лога. Его привезли позавчера, но за расходами и заказами я еще не успела прочитать все до конца.

За год в имении заменили крышу на амбаре и получили больше за сданное внаем пастбище. К расходам были приложены расписки. Я сверила итог: сумма, сохраненная для Яна, выросла. Потом перелистнула назад, чтобы еще раз посмотреть запись о крыше.

Вместе с отчетом управляющий прислал короткое письмо: приглашал летом приехать, если захотим. Я отложила его отдельно. До Березового Лога было полдня пути, и я уже думала, что можно выбрать несколько спокойных дней.

Мартен вошел с охапкой чистого белья, которое снял во дворе. Положил на скамью, отделил Яновы рубашки.

— Все в порядке? — спросил он, кивнув на бумаги.

— Да. Крышу пришлось менять целиком. Но урожай хранили в другом амбаре, ничего не пропало.

— Поедете летом?

— Сначала спрошу Яна. Ты мог бы с нами?

— Если выберем дни после моей поездки в Линд. До отъезда вряд ли получится.

О выезде он предупредил заранее. Мартен по-прежнему служил короне; иногда уезжал, иногда возвращался к вечеру усталым и неразговорчивым. Мы уже умели договариваться о трудных днях. Иногда я сама просила дать мне полчаса тишины после долгой примерки. Мартен ужинал с Яном, а позже приходил ко мне.

На этот раз он забрал со скамьи две рубашки и пошел к сыну. Постучал, дождался ответа. Я слышала, как Ян попросил положить белье на сундук, а потом спросил, далеко ли от Линда до перевала.

Ответ Мартена я уже не разобрала. Записала на отдельном листе вопрос управляющему о сроках следующего ремонта, сложила отчет. На верхнем листе стояло имя сына. Я убрала отчет к остальным документам. После обеда вернулась к своей работе.

На доске лежало летнее платье с уже подогнанным лифом. Заказчица собиралась ехать к морю и просила сделать потайной карман: в дороге ей хотелось держать кошелек при себе. Мы долго выбирали место, чтобы тяжелые монеты не оттягивали юбку. Завтра предстояла последняя примерка, а сегодня мне оставалось закрепить подкладку.

Я работала с той же мастерской, брала заказы по силам. Полученные деньги оставались у меня: на материалы, личные покупки, будущие расходы. Хозяйка уже знала, сколько времени мне нужно на подгонку, и не обещала заказчицам лишнего.

Пока я шила, Мартен читал у окна. В какой-то момент я заметила, что он смотрит на меня поверх книги.

— Можешь подойти, — сказала я. — Только дай убрать иглу.

Он сел рядом на скамью и обнял меня. Я коснулась его шеи под воротом, почувствовала, как он чуть откидывает голову навстречу моей руке. Мы поцеловались, и я придвинулась ближе.

— Фрида к шести, — напомнила я.

— Успеем приготовить. Рыба уже почищена.

Я поцеловала его еще раз, прежде чем вернуться к платью.

Фриду мы пригласили заранее. Она пришла с корзиной, в которой лежали яблочный пирог и новая тетрадь для Яна. Сын сразу открыл ее, провел пальцами по плотному листу и поблагодарил. Тетя предупредила, что чернила сквозь нее не пройдут, если он не соберется вылить целую чернильницу.

— Я один раз пролил, — возразил Ян.

— Мне хватило. Пятно до сих пор видно.

Он засмеялся, унес тетрадь к себе и вернулся помочь накрыть на стол.

Пока Мартен доставал из печи рыбу, я порезала хлеб. Фрида выставила тарелки. Ян занялся водой и уронил пробку от кувшина, долго искал ее под столом, ругаясь вполголоса. Я сделала вид, что не слышу знакомого словечка. Мартен поставил блюдо, отодвинул ногой стул, и пробка нашлась у самой стены.

Мы сели все вместе. Я уже собиралась встать за солью, но Ян достал ее с полки и поставил передо мной.

— Я хотел спросить про лето, — сказал он, устраиваясь на своем месте. — Тиль с отцом собирается в Линд. Может, мы тоже поедем?

Я положила себе рыбу, освободила место для блюда.

— Можно подумать. Управляющий зовет нас в Березовый Лог, я хотела предложить тебе съездить туда на несколько дней.

— Я хочу и туда. Но в Линде настоящий старый мост. Тот, который в книге. И Тиль там еще не был.

Мартен попросил меня передать хлеб. Отломил кусок, положил на тарелку.

— До Линда два дня дороги в одну сторону. Если ехать отдыхать, лучше хотя бы на неделю. Иначе приедем, посмотрим на мост и сразу повернем обратно.

— На неделю даже лучше, — сказал Ян.

— Для тебя, — заметила Фрида. — Ты пока не считаешь, сколько чистых рубашек придется взять.

— Две. Одну можно стирать.

— А если испачкаешь вторую, пока первая сохнет? Будешь смотреть мост, завернувшись в простыню?

Ян засмеялся. Потом рассказал, что Тиль собирается нарисовать мост снизу, с берега, и они уже придумали, как сравнить рисунки с книгой.

— Я поговорю с его отцом, — сказала я. — Узнаю, когда они едут. Тогда сможем выбрать дни. А Березовый Лог далеко не убежит, туда можно съездить отдельно.

Сын спросил, можно ли позвать Тиля к нам, чтобы показать карты. Мы выбрали вечер, когда Мартен будет дома, а у меня не назначена примерка. Ян потянулся за новым листом, и я остановила его:

— Сначала поешь. На карте потом останутся жирные пятна.

Он посмотрел на свои пальцы и вернулся на место.

Фрида спросила, закончила ли я платье для поездки к морю. Я рассказала о кармане, показала на собственной юбке, где его разместила. Тетя сразу заинтересовалась: ей надоело держать кошелек в руке на рынке.

— Мне бы тоже такой.

— Принеси юбку, посмотрим. Только эту складку придется распустить и снова заложить.

Я объяснила, почему выбрала такое место для кармана. Мартен слушал, Ян спросил, не выпадет ли кошелек, если наклониться. Я сказала, что именно это завтра собираюсь проверить на примерке.

— Только хозяйке платья пока не говорите. Пусть думает, что я все предусмотрела.

Мы засмеялись. Я доела рыбу, откинулась на спинку стула и осталась сидеть, пока Мартен с Яном убирали тарелки. Фрида резала пирог и рассказывала о соседке, которая взяла кошку ловить мышей, а та за неделю успела съесть все оставленное без присмотра мясо.

Позже Ян показал ей новое движение крыла. Сам поднялся из-за стола, отвел руки, попросил посмотреть сбоку. Я подвинула чашку, чтобы он не задел ее локтем, и отдала Фриде свой стул. Сын объяснял терпеливо, повторял, если она не понимала. Я слушала с Мартеном у окна, не добавляя того, что видела утром.

Когда стемнело, Ян вызвался проводить Фриду. Она взяла его под руку, спросила, хватит ли ему сил после полетов. Он снисходительно ответил, что до ее дома дойдет даже с закрытыми глазами. Я попросила все-таки смотреть под ноги.

Мы с Мартеном убрали со стола. Он вымыл посуду, я вытерла и расставила на полке. Через открытое окно тянуло прохладой. На скамье лежало платье для завтрашней примерки; я еще днем закончила подкладку, теперь осталось упаковать его в чистую ткань.

Мартен помог мне придержать юбку, пока я расправляла складки. Когда узел был готов, поставил его возле моей корзины и протянул руку.

— Пойдем посидим. Ян еще не скоро вернется.

Мы устроились на скамье у открытого окна. Я сняла туфли, поджала ноги. Мартен набросил мне на плечи плед и обнял поверх него. Я положила голову ему на грудь.

На улице разговаривали двое мужчин, проехала запоздалая повозка. В соседнем доме закрыли ставни. Я чувствовала, как под моей щекой поднимается грудь мужа.

Мартен поцеловал меня в волосы. Я подняла лицо и встретила его губы. Он обнял крепче, поправил сползший плед. Я провела рукой по его щеке, задержала пальцы возле уха.

Когда Ян постучал, мы оба услышали сразу. Мартен открыл дверь. Сын вернул фонарь, пожелал нам спокойной ночи и ушел умываться. Я спросила, будить ли его утром. Он ответил, что встанет сам: хотел закончить рисунок до прихода Тиля, хотя до назначенного вечера оставалось еще несколько дней.

Мы тоже стали собираться спать.

В спальне я распустила волосы, сняла серьги. Мартен уже лег, отогнул для меня край одеяла. Я подошла и коснулась губами его лба, потом поцеловала в губы.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Он поднял руку, погладил меня по спине.

— И я тебя люблю, Аделина.

Утром у меня была назначена примерка. После нее я собиралась зайти за тканью для себя — легкой, светлой, на летнюю юбку. Я уже знала, как хочу ее сшить.

Я сложила свое платье на скамье рядом с камзолом Мартена, положила сверху гребень и легла к мужу. Он подвинулся, давая мне устроиться, и я положила ладонь ему на грудь.