В двадцать (и даже в двадцать пять) Эллен никогда бы не рассматривала Джона как кандидата в мужья. Слишком скучный, слишком чопорный и – разница в десять лет тогда казалась огромной – слишком старый. Теперь, когда ей стукнуло тридцать три, сорок три уже не выглядели старостью, зато Джон, насколько она могла судить, был человеком основательным и надёжным.

И она согласилась выйти за него. Внезапно и так романтично (чего она никак не ожидала), Джон настоял на свадьбе тайной и быстрой – хотя вряд ли кого-то волновало, живут они «во грехе» или нет. Они расписались осенним вечером в маленьком городке, славном скоростными браками, и с тех самых пор – а прошло уже полгода – жили у Джона в Гринвич-Виллидж.

Когда-то она спрашивала себя, сможет ли вообще к нему привязаться. Теперь, глядя на Джона – сидит с книгой у камина, сверкая лысиной, в очках без оправы мерцает отражённое пламя – она недоумевала, как могла жить без него. Эллен с нежностью поднялась и поправила шарф, носимый им и дома, и на улице; он вечно мёрз.

Джон поднял на неё взгляд и улыбнулся. «Какие прекрасные зубы», – опять с удовольствием отметила она, потому что во всём остальном он выглядел заурядным маленьким человечком.

– Ты приходишь домой всё позже и позже, – заметила она, тщательно маскируя ворчливость бодростью и заинтересованностью, словно ей хотелось знать всё, что он делает. Не сказать, конечно, что она действительно что-то знала. Муж никогда не рассказывал, чем занимается, а она боялась спрашивать, боялась выглядеть занудной, боялась разрушить хрупкую основу с трудом добытого брака.

Но всё более поздние возвращения давались ей тяжело, а ведь он работал даже по выходным. Она так привыкла быть в его обществе.

Джон вздохнул.

– Как я уже говорил, дорогая, многие ушли в отпуска, вот и приходится задерживаться, доделывать их работу.

Она вернулась к книге, стараясь придать себе спокойный вид. Но спокойной она не была. Бедный Джон! Всё на него сваливают – такой уж он кроткий маленький человечек. И всё же чувствовалась в нём некая скрытая сила. Ей никогда не удавалось добиться ответов на свои вопросы. Попробовать ещё раз?

Нет. Он такой хороший муж. Он никогда не выходит по вечерам один, хотя часто отправлялся на прогулку глубокой ночью. Вскоре после их свадьбы она проснулась в испуге и обнаружила, что постель пуста. Однако, вернувшись, он объяснил, что страдает клаустрофобией и иногда вынужден просыпаться и выходить подышать воздухом. Поскольку после прогулок он действительно выглядел гораздо лучше, Эллен никогда не жаловалась.

Её друзья, заглядывавшие к ним на бридж или просто на уютный вечерок, почти открыто презирали Джона. И всё же она предпочитала его красавцу Биллу, охочему до женщин мужу Мэйдж, (он даже Эллен пробовал поцеловать на кухне)… или Питеру, запойному мужу Лилиан.

К тому же у Джона имелась родословная.

– Наша ветвь семьи Каррутерсов, – сообщал он гостям в своей сухой, точной манере, – живёт в Нью-Йорке с тех пор, как британцы отобрали его у голландцев. Некоторые мои предки похоронены вон там.

И он делал жест в сторону окна, выходившего на кладбище. За старым коричневым особняком виднелось небольшое заброшенное кладбище. Сначала Эллен находила вид жутковатым, но вскоре привыкла. К тому же удобная квартира полнилась красивыми старинными вещами, придававшими притязаниям Джона на родовитость весьма прочное основание.

Гости улыбались, когда он увлекался своими маленькими историями; и всё же она не обижалась ни на их веселье, ни на его напыщенность. Муж заставлял её чувствовать принадлежность не только ему, но и целому семейному древу. Желание принадлежать, быть частью чего-то оставалось одной из главных одержимостей её жизни.

А его нудноватость раздражала меньше, чем подробные рассказы Мэйдж о её поединках с врачом. Мэйдж была склонна к ипохондрии. Недавно она добавила к своим недугам анемию, и Лилиан, всегдашняя подражательница, тоже объявила о снижении кровавых показателей.

Когда Джон выходил на кухню за льдом, Мэйдж, косясь, спрашивала:

– Но чем же он всё-таки зарабатывает на жизнь, Эллен?

И Эллен приходилось признаваться, что она понятия не имеет.

Тогда Лилиан, хихикая и вертя один из модных ошейников, какие она с Мэйдж начали носить, предполагала:

– Может, он букмекер.

И все смеялись – сама мысль о Джоне-вне-закона казалась абсурдной.

Но тем вечером, размышляя над книгой, Эллен ощутила неодолимое любопытство. Осенью и зимой Джон выглядел образцовым мужем. Теперь, с приходом весны, он возвращался всё позже и позже. «И весной мечтает юность…» А все мужчины весной считают себя молодыми. Возможно, другая женщина?

И в конце концов, чем таким Джон занимается днём, что не желает рассказывать? Неужели не понятно, что её не смутит, даже если он окажется… да хоть мясником?

Когда на следующее утро муж встал очень рано, она поднялась тоже. Быстро и тихо оделась за дверцей шкафа, пока он надевал галоши, обматывал шарфом тощую шею и засовывал под мышку зонт.

На резиновых подошвах она крадучись спустилась по лестнице. На улицу Джон не вышел вовсе. Свернул в узкий боковой переулок и большим кованым ключом из кармана отпер калитку, ведущую на кладбище. Там направился к надгробию за большим деревом, скрывавшим большую часть кладбища от окон, и исчез в могиле.

И вовремя – рассвет наступил через минуту. Там, в бледном свете зари, остался прислонённый к камню зонт. Очевидно, муж забыл взять его внутрь. Эллен и прежде замечала, что в последнее время он стал немного рассеянным.

Надпись на надгробии гласила: «Вечной памяти Джона Гейлорда Каррутерса, 1720–1763». Насчёт своей семьи он не лгал.

Эллен знала, что делать: выкопать его и вбить кол в сердце. Но без Джона жизнь показалась бы такой одинокой. Во всяком случае, теперь она знала, что другой женщины у него нет.

Бережно унося зонт наверх, она подумала об анемии Мэйдж и Лилиан – а ещё о модных ошейниках – и рассмеялась.