К утру гул не кончился. Он стоял за северо-западным горизонтом, ровный, без единого промежутка, и за ночь к нему привыкли, как привыкают к реке: часовой на гребне опять смотрел в свой сектор, телефонист сидел при аппарате и не дёргался. Отделение позавтракало и разошлось по работам — подбой в нишах за ночь прихватило морозом, и его следовало подправить, пока земля не встала совсем.

Я подправлял вместе со всеми и слушал.

В полдень загудело и с юга.

Митька вылез из хода по пояс, повертел головой, как флюгер, и уставился на меня.

— Витёк, а теперь с той стороны. Ты и про эту ржать будешь?

— Про эту не буду.

— А чего так?

— Голос сорву.

Митька посопел, сообразил, что больше ничего не выдадут, и полез обратно. Обиделся он ровно на полторы минуты — до того момента, когда телефонист принёс из батальона свежий слух, будто южнее города «что-то началось», и Митьке стало не до меня.

«Что-то началось» — это было прекрасно. Двадцатого ноября, с утра, южнее города. Я знал это «что-то» по числам, по составу и по итогам, я тридцать лет вперёд отсюда принимал по нему зачёты. Теперь оно гудело за левым плечом, живое, и называлось в батальоне словом «что-то».

Я промолчал и пошёл смотреть, что у нас с водой, а немец напротив в тот день начал замолкать.

Заметил я это не сразу и не сам. Вечером не пришёл миномётный привет по водоносной тропе — тот, что три недели прилетал без четверти семь, как трамвай. Водоносы вернулись сухие сверху донизу и удивлённые. Ночью ракеты над гребнем вставали вдвое реже обычного, и часовые к утру извелись: темнота, к которой не прилагается ракета, хуже ракеты. А утром двадцать первого не прилетела «рама».

«Рама» ходила над курганом каждое утро, в десять, наглая, как участковый. Её ругали, в неё бессмысленно постреливали, по ней сверяли часы. В десять её не было. В одиннадцать тоже.

— Выдохся немец, — решил Митька и даже как-то приуныл. — Может, ушёл, а, Витёк? Снялся ночью — и всё?

— Ага. Забыл только у нас отпроситься.

— Ну а чего он молчит?

Я собрал у входа в блиндаж тех, кто был не на постах.

— Смотрите. Немец три месяца жил напротив по расписанию. Налёт по тропе — без четверти семь. «Рама» — в десять. Ракеты — через семь минут, Митька проверял. Кухней с той стороны тянуло дважды в день. Это было расписание сытого хозяина. Теперь расписание ломается, и каждая сломанная строчка — доклад. Немца слышно, даже когда он молчит. Особенно когда он молчит.

— И чего он докладывает? — Грачёв уже держал наготове бумагу; я не заметил, когда успел достать.

— Пока не знаю. Поэтому с сегодняшнего дня слушаем не то, что у него есть, а то, чего не стало. Юр, заведи лист. Две графы: было — нет.

Грачёв расчертил лист на планшете, подумал и поднял голову:

— А если появилось что-то, чего не было? Это куда?

— Заведи третью.

Третья графа понадобилась в первую же ночь. Дуров вернулся со смены, присел у коптилки, погрел руки и доложил в своей манере — так, что между словами можно было переночевать:

— Копают. За гребнем. Ломами.

— Мёрзлую рубят, — уточнил из угла Ерёмин, которому для этого не понадобилось даже выходить: звук он разбирал через землю не хуже, чем кладку через костяшки. — С вечера слушаю. Часа четыре уже.

Вот это было интересно. Немец, который всю осень шёл вперёд и землю копал только под ночёвку, вдруг сел долбить мёрзлый грунт. Мёрзлый грунт ломами не рубят на сутки. Его рубят, когда собираются в нём зимовать.

К вечеру в графу «нет» легла кухня: с той стороны второй день не тянуло ничем, кроме холода.

Грачёв вывел в третьей графе: «Копают. Всерьёз» — и посмотрел на меня поверх очков. Я пожал плечами. Пожимать плечами я за три месяца научился убедительно: легенда съедает больше сил, чем немцы.

Вечером Кабаков подвёл под происходящее научную базу.

— Ты, Витёк, слушаешь не то, — объявил он, устраиваясь у печурки со своим хозяйством: гребешок, свечной огарок и рубаха очередного страдальца. — Ракеты, «рама»… Войну сейчас решает не пушка.

— А кто?

— Вошь.

Отделение, набившееся в тепло, довольно завозилось. Кабаковская наука шла у нас вместо театра.

— Вошь, — Кабаков поднял гребешок, как указку, — животное справедливое. Она идёт туда, где тепло и где немыто. Тепла теперь нет ни у нас, ни у него. А мыто у кого? У нас — я. Двадцать два года стажа, позиционная война, каждую субботу прожарка. А у него кто? — Он обвёл блиндаж гребешком и сам ответил: — Никого. Немец летом воевал, ему баня была без надобности, он к Волге шёл. А вошь — она не к Волге идёт. Она к телу. И сейчас она у него встала на зимние квартиры всем поголовьем. Без единого выстрела.

— Так, может, она его нам и доест? — обрадовался Митька.

— Доедать будем вместе, — с достоинством согласился Кабаков. — Она снизу, мы сверху.

— А чесать его кто будет?

— У них Гитлер есть. Пусть он и чешет.

Хохотали так, что часовой сверху постучал прикладом: тише, мол, немца разбудите.

Карасёв спустился к нам на другой день, к вечеру, стряхнул с шапки снежную крупу и сел на патронный ящик — с тех пор как ящик переехал к Бартошу, сидеть на нём дозволялось только начальству, и то под присмотром.

— Обухов. Сверху требуют контрольного пленного.

— Кому-то стало интересно, что напротив.

— Всем стало интересно, что напротив. Сосед слева докладывает движение, сосед справа докладывает тишину, штаб дивизии желает знать, кого из них пороть. — Карасёв потёр лицо. — Приказано взять. Сможешь тихо?

— Тихо смогу. Только слушать его будем во вторую очередь.

— А в первую?

— Обыскивать. Пленный со второй линии знает мало, а врёт много — его так учили, и учили хорошо. А сидор врать не умеет. Что у человека в мешке, то у него и в дивизии.

Карасёв посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. После Тракторного он вообще спорил со мной реже, чем следовало бы по уставу.

— Протокол по форме. И сидор свой… тоже по форме опиши, раз он у тебя такой разговорчивый.

Дуров к тому времени два вечера пролежал на гребне и читал немецкую передовую, как свою делянку. Боевое охранение сидело у немца в старой воронке перед проволокой, смены ходили из-за гребня по ходу сообщения. Про смены Дуров сказал главное:

— По двое ходили. Теперь один сидит.

— Точно один?

— Второй раз за день приходит. С термосом. И уходит.

Пост, на котором вместо двоих сидит один, — это не пост. Это доклад в третью графу. Брать решили его.

Пошли в ночь на двадцать третье, вчетвером: я, Дуров, Тюрин и Недоля. Митька просился так, что чуть не порвал на себе ремень.

— Витёк! Ну а уши? А считать кто будет?

— Ракеты я и сам посчитаю. Ты, Мить, человек хороший, но громкий. Тебя за сто метров слыхать, даже когда ты молчишь.

— Это как это⁈

— Вот так и есть, — подтвердил Тюрин, и вопрос закрылся: с четырьмя словами Тюрина не спорил даже Митька.

Собирались без шума. Маскхалатов нам не полагалось по причине их отсутствия, и на снег пошло исподнее — Кабаков выдал из банно-прачечного фонда четыре рубахи, страдая лицом так, будто отрывал от сердца.

— Порвёте — на вас же и зашью. На живых.

Недоля затягивал снаряжение молча и по списку; я слышал, как он одними губами идёт по пунктам: третий… четвёртый… На седьмом я его окоротил:

— Недоля. Пункты — дома. Там слушать будешь.

— Есть слушать.

Ночь стояла звонкая, с морозцем, наст на нейтралке хрустел под ладонью, как сахар. Ползли долго, в паузы: ракета встаёт — лежим, глядим в землю, чтобы не блеснуть лицом; погасла — двадцать шагов на локтях. Ракеты немец пускал теперь скупо, минут через двенадцать, и я поймал себя на том, что мысленно благодарю его за экономию.

К воронке Дуров вывел точно, как по нитке. Часовой сидел, замотанный по глаза, спиной к брустверу, и не столько наблюдал, сколько выживал: ночь, мороз, один. Тюрин перетёк через край воронки всем своим немалым весом совершенно беззвучно — я знал, что он так умеет, и всё равно каждый раз делалось не по себе — и накрыл немца вместе с винтовкой, как накрывают шапкой воробья. Короткая возня, хруст, тишина. Дуров уже вязал ему руки его же ремнём.

Всё шло до неприличия гладко, а кончается неприличная гладкость всегда одинаково.

Со стороны хода сообщения стукнуло железо. Второй. Тот самый, с термосом, — принесло его не в свой час, и поди теперь спроси почему. Он вышел из-за поворота траншеи шагах в шести, увидел в родной воронке чужую композицию и набрал воздуху.

Крикнуть он не успел: успел я. Обрез в упор — разговор короткий. На открытом склоне выстрел бьёт по ушам не так, как в комнате, но свой звон я получил, а немец получил своё, и термос покатился по мёрзлому склону, гремя, как духовой оркестр.

Дальше всё пошло по расписанию, но чужому: ракета, вторая, пулемёт из-за гребня — длинно, зло и вслепую, поверх спин. Мы вжались в наст и поползли. Недоля волок пленного за шиворот; пленный, сообразив, куда именно стреляют земляки, пополз сам, да так, что Недоля еле поспевал, — со стороны можно было решить, что это немец нас взял и конвоирует.

Одного пулемёт всё-таки добился: заставил меня считать. Три недели назад по группе на нейтралке немец не пожалел бы десятка мин. Сейчас — ни одной. Пулемёт огрызнулся тремя очередями и смолк, и в этой скупости сведений было больше, чем в ином протоколе.

В ход свалились мокрые, драные и целые. Митька встретил нас на правах дежурного:

— Ну⁈ Принесли?

— Принесли. Термос вот не донесли.

— Какой термос?

— Хороший был термос. Литров на пять. Вытек весь.

Пленного спустили в блиндаж, к коптилке. Немолодой, за сорок, небритый до синевы, нос прихвачен морозом ещё, видать, не сегодня. Сидел смирно и смотрел не на нас — на печурку.

Сидор его принял Синицын — так, как принимают материальные ценности: развязал, расстелил тряпицу и стал выкладывать по одному предмету, вслух, для протокола.

— Бельё исподнее — одна пара. Штопаное. — Он поднёс к свету. — Хорошо штопает, зараза, стежок частый… Носки — двое. Бритва. Помазок. Ложка. Котелок… Газета.

Газетой немец обматывал ноги под сапогами. Я расправил её у коптилки: третье ноября. Свежее у них, выходит, теперь или не печатали, или не довозили.

— Табак?

Синицын вывернул кисет. Кисет был пуст той особенной пустотой, какая бывает у посуды, которую не просто опорожнили, а выскребли и вылизали. За отворотом пилотки сыскался окурок эрзац-сигареты в полтора пальца — весь табачный запас, и хранил он его, судя по отвороту, как сберкнижку.

А потом Синицын достал банку.

Жестянка, ихняя, мясная, и поверх крышки — сургучная нашлёпка с орлом. Неприкосновенный запас. Сургуч был цел.

Синицын повертел её, поставил на тряпицу отдельно от прочего и посмотрел на меня. Я посмотрел на немца. Немец на банку не смотрел — научился, наверное, не смотреть.

— Порядок, — оценил я.

Больше про банку никто не спросил.

Говорили мы минут двадцать. Батальон, рота, смены — всё сошлось с грачёвским листом до запятой. Подвоза нет четвёртый день. Кухня — раз в сутки, вечером. Хлеба — он показал двумя пальцами толщину ломтя, и толщина была такая, что Митька за его спиной присвистнул. Приказ — стоять, окапываться. Про то, что у них за спиной, он знал ровно два слова: «странные слухи». Слухам он был обучен не верить.

Первый свой вопрос он задал не про плен и не про расстрел.

— Brot? — и подбородком в сторону нашего мешка.

Бартош, не дожидаясь кивка, отрезал ломоть — нормальный, во всю буханку. Немец ел так, что смотреть на это можно было только по очереди.

Недоля повёл его к Карасёву вместе с сидором и протоколом. В протоколе я написал всё как есть, а от себя добавил одно наблюдение — про мины, которых не было. Пусть и в штабе почитают чужое молчание.

Синицын тем временем закрыл бухгалтерию: достал тетрадку, послюнил карандаш.

— Один картечный. Основание?

— Термос, — влез Митька.

— «Уважительное», — вывел Синицын, и сорок восемь сошлось у него с сорока восемью.

Я сидел у коптилки над грачёвским листом. Графы распухли за три дня так, что лист продолжился на обороте, и весь этот оборот, если уметь читать, повторял одно и то же слово. Я уметь был обязан — тридцать лет вперёд отсюда за это слово ставили зачёт. Отделению оставались до него сутки, и чего в моём молчании было больше, конспирации или жадности, я, честно говоря, не знал: последний день это знание было моё, личное, как окурок за отворотом.

Слово пришло утром, снизу, с водоносами.

Митька влетел в блиндаж, не сняв с плеча коромысла с котелками, и с порога — шёпотом на весь курган:

— Витёк! Внизу говорят… водоносы, с переправы… наши за Доном! Идут сюда! Всем берегом говорят!

Блиндаж замер. Смотрели на меня — с девятнадцатого числа у них вообще завелась манера в непонятных случаях смотреть на меня. Я разглядывал трофейную ложку.

— Брешут же? — с надеждой на обратное спросил Митька. — Витёк? Ну брешут?

Ответил ему Бартош. Он сидел у входа на своём ящике и смотрел не на Митьку, а на запад, сквозь накат, как будто там было окно.

— Не брешут. Пошло.

Сводку принесли на другой день, к обеду. Уже официальную, руками замполита — он прочитал нам, оставил переписанный от руки листок и полез дальше по норам: таких листков у него была ещё пачка, а курган длинный. К вечеру листок дважды обошёл всё отделение; потом его отобрал Митька и в третий раз прочёл вслух — с выражением, как когда-то письма.

— «В последний час», — объявил он и выдержал паузу, как в клубе. — «Успешное наступление наших войск в районе города Сталинграда…»

Читал он хорошо. На Калаче прибавил голос. Кривомузгинскую взял по слогам, не сбился. На словах о двух перерезанных железных дорогах голос у него сел, и конец листка Митька дочитал почти шёпотом, отчего вышло только громче.

Слова «окружение» в сводке не было. Митька опустил листок. Кабаков перестал скрести подбородок. Ерёмин аккуратно положил ложку. Синицын беззвучно шевелил губами — не то считал немцев, не то уже ставил их на баланс.

Я молчал вместе со всеми. Своё уже отрадовался девятнадцатого, на бруствере. Теперь ждал второго февраля. До него было ещё воевать и воевать.

Грачёв смотрел не в листок — на меня. Снял очки, протёр и ничего не спросил. Из всего отделения он один умел не спрашивать так, что это было слышно.

К сумеркам слух о чтеце дошёл до соседей, и Митьку дважды уводили по ходам — читать листок другим взводам. Возвращался он охрипший и важный, как артист с гастролей.

Вечером в блиндаже случился разговор, которого не было ни разу за всю осень.

Начал его, конечно, Митька.

— А я после войны первым делом высплюсь, — сообщил он в потолок. — До обеда. Не… вру. Не высплюсь. Квашня в три часа подходит, она ждать не будет. Ну хоть будить меня будет мамка, а не старшина — уже жизнь.

— После войны, — Кабаков поднял палец, — первым делом будет баня. И париться в ней фронтовые будут вне всякой очереди. Это я тебе как будущий хозяин заведения говорю. Гражданские — по средам.

— А кто фронтовой, кто гражданский — ты по чём определять будешь?

— По спине, — отрезал Кабаков, и Митька почему-то не нашёлся.

Ерёмин долго молчал, слушая, потом сказал — не нам, а печурке:

— А я себе печь сложу. Свою. Сорок лет чужие кладу, а своей нет. Русскую, с лежанкой. — Подумал и добавил честно: — Лежанку — жене.

— А я — жить, — Синицын пожал плечами на общий смех. — Чего ржёте? Это, между прочим, из всего названного самое трудное. Бани вон стоят себе, печи стоят. А ты доживи сперва.

Недоля сказал, что у них дома об эту пору рубят капусту, и надолго замолчал.

Тюрина спрашивать не стали. Тюрин скажет сам, если захочет. Лет через пять.

Бартош в разговоре не участвовал. Он сидел у входа, слушал, а потом подсел к Грачёву и попросил негромко, как просят прикурить:

— Юра. Начерти мне.

— Чего начертить?

— Где мы. Где Дон ихний. И где Смоленск.

Грачёв достал чистый лист, прикинул расстояния и начертил: Волга петлёй, Дон коленом, крестик здесь, кружок далеко слева, у самого края листа. Бартош взял лист обеими руками и долго смотрел, шевеля бровями. Потом отмерил пальцами расстояние от крестика до кружка.

— Сколько выходит?

— Вёрст тысяча с небольшим, — Грачёв поправил очки. — По прямой.

— По прямой не бывает.

Бартош ещё посмотрел, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху, под ватник. Никто ничего не сказал.

— Значит, ещё повоюем, — подытожил он и пошёл проверять свой ящик.

Карасёв явился наутро, и по тому, как он спрыгнул в ход — с запасом, не глядя, — было ясно: несёт работу.

— Читал вчерашнее? — Он сел, стянул рукавицы. — Так вот, к нему довесок. Приказано: активная оборона. Немец отсюда не должен снять ни батальона, ни роты, ни повара. Он должен сидеть, бояться и просить подкреплений. Щупать его будем каждую ночь, всей армией.

— Разумно.

— Спасибо, Ставка оценит. — Карасёв развернул бумажку. — Тебе — «подкова». Знаешь её?

Я знал: опорный пункт на гребне, полукольцом. Тот самый, откуда пулемёт три ночи назад провожал нас с пленным. Блиндаж в тыльной части, площадка под МГ, гарнизон — отделение с лишком.

— Задача: гарнизон уничтожить, пулемёт и боеприпасы забрать, до рассвета отойти. Брать высоту не надо, сидеть в ней не надо. Пленный не нужен, — Карасёв поднял глаза от бумажки, — так и написано, между прочим. Начальство наелось твоим сидором на неделю вперёд.

— Кроме меня — девять.

— Дам восемь из третьей роты, с сержантом. На выходе сержант слушает тебя. Обученные… — он запнулся, — уставу обученные. Остальному учи сам, время до ночи есть.

Восемь из третьей привели после обеда. Сержант был кадровый; семеро при нём — ноябрьские. Когда он поворачивал голову, они замолкали. Я построил их в ходе и уложился в три правила.

— Первое. В проёмах не стоять. Ни в дверях, ни в проломах, нигде. Вошёл — сразу в сторону. Второе: работаем парами, вперёд в одиночку не суётся никто, героев вычёркиваю лично. Третье: кто оглохнет — а оглохнут все, кто рядом со мной, — смотрит на рыжего. Рыжий покажет.

— А чего у вас такое, что все глохнут? — не выдержал один, помоложе.

— Обухов, — вздохнул Митька. — Немцев помирают от дроби, а мы платим за это ушами.

До сумерек я гонял всех по нашему же ходу сообщения, как по классу: гранатный удар на счёт, вход в траншею двойками, левый чистит левое, правый — правое. Чужой сержант сперва смотрел, сложив руки на груди. После второго прогона молча переставил двух своих. К третьему мы с ним уже не разговаривали — хватало подбородка.

Старшина отпустил на налёт десяток гранат — невиданная щедрость. Синицын выложил трофейные колотушки в ряд. Свинтил корпуса с рукояток, проверил, на месте ли капсюли-детонаторы, и собрал обратно; потом отвернул донные колпачки и прошёлся по вытяжным шнурам. Одну, без шнура, забраковал вслух, с занесением, и потребовал заменить.

— Ты её кидать будешь или сватать? — поинтересовался старшина.

— Я её учитывать буду, — с достоинством ответил Синицын, и крыть старшине оказалось нечем.

Старшина молча заменил забракованную колотушку.

Дуров с вечера ушёл на гребень и вернулся к десяти со всем, что нужно: часового на «подкове» меняют за десять минут до полуночи; две предыдущие ночи после смены у них было полчаса возни и курева в кулак, потом уставали бояться. В тыльной стенке блиндажа был лаз, а от него к отхожей щели тянулась натоптанная стёжка — вторая дверь, как ни назови. В проволоке было два прохода, по одному к каждому рогу. Следы свежие, мин он не видел.

— Значит, так. Дуров, Недоля — на стёжку. Всё, что из неё выйдет, — ваше. Остальные — двумя группами в рога подковы, по гранатному удару. До площадки группам не сходиться. Окрик — «Дон», ответ — «Волга». Тюрин со мной. Митька — в траншее держишься за моей спиной и работаешь голосом. На отход — красная ракета; тогда наш станковый и ротные миномёты отсекают соседей. Задача у всех одна: не выпустить. Раньше мы их не пускали к себе. Теперь наоборот: наша забота, чтоб никто не ушёл.

Выползли в первом часу. Мороз к ночи отпустил, пошёл снежок — мягкий, ленивый, самый рабочий: он ел и звук, и след. У правого прохода поднялась ракета. Проволока вспыхнула, на рукавах проступил снег. Митькин сапог лежал в самом светлом месте. Никто не шевельнулся. Ракета погасла. Сержант из третьей прошёл ладонью по плечам своих. На месте.

У проволоки разошлись. Дуров с Недолей ушли к тыльному лазу, чужой сержант повёл своих к правому рогу, мои легли за мной у левого. Дали тыловой паре условленные пять минут.

Перед «подковой» лежали долго. В блиндаже стукнула крышка. Часовой на площадке переступил, скрипнув сапогами. Раз в десять минут он по очереди прятал ладони под мышки. Один раз не выдержал и курнул в кулак. Уголёк мигнул и погас. Адрес подтвердился.

Всё у них было по расписанию. По расписанию к ним придет и беда.

Гранаты ушли по сигналу — шесть штук, веером, по обоим рогам и по площадке. Ахнуло вразнобой, снег встал столбами, и мы свалились в траншею с двух сторон разом.

В левом роге было тесно. Первый немец вывернулся прямо под обрез; я выстрелил левым в упор. Второго Тюрин встретил прикладом и прошёл дальше, не сбившись с шага.

На площадке номер расчёта уже тянул пулемёт внутрь «подковы». Я поднялся над бруствером ровно на выстрел и достал его правым с трёх шагов. Обрез опустел. Я переломил его за стенкой. Гильзы вышли на два пальца и встали. Пока Тюрин держал площадку, Митька выдрал латунь ногтями и сунул мне два патрона. Я вложил их и захлопнул обрез.

Сзади он не умолкал:

— Левее чисто! Блиндаж прямо! Своих двое сзади!

В оглохшем мире его голос был перилами. Приданные шли парами вдоль стенок. В одиночку никто не полез.

И тут дверь блиндажа пошла внутрь — такую я сам бы поставил. Из темноты ударил автомат. Стрелок лежал на полу и бил наискось вверх, держа весь проём. Правильно.

Парень из третьей — тот самый, что спрашивал, отчего у нас все глохнут, — как раз шагнул поперёк двери. Очередь ударила его в бок. Он сел у стенки, не докончив шага.

— От двери!

Ещё один из третьей рванулся к упавшему — через тот же проём. Тюрин сгрёб его за шиворот и швырнул в заснеженную нишу, как куль.

Автомат ударил снова. Пули срезали снег с края траншеи. Я вжался в стенку рядом с косяком. Свинтил донный колпачок первой колотушки, дёрнул фарфоровый шарик и пустил её внутрь низом. Тюрин бросил следом вторую. Блиндаж бухнул дважды. Из двери выдавило пыль, дым и клочья соломы. Автомат замолчал.

С тыльной стороны защёлкали винтовки — раз, другой, третий. Стёжка закрылась.

Я показал пять пальцев и стал загибать по одному. Когда сжал кулак, Тюрин вошёл первым и сразу шагнул вправо. Чужой сержант ушёл влево. Я — за ними, от двери к стене.

На нарах дымилась солома. Обрывки газеты кружились в свете карманного фонаря. Тюрин прошёл по правой стене, сержант — по левой. Живых не было. Тюрин проверил каждого носком сапога и поднял растопыренную ладонь. Пятеро.

У правого рога сержант показал три пальца. Слева лежали трое. Ещё трое ушли в лаз и на стёжку. Счёт сошёлся.

Со стёжки Дуров с Недолей принесли три винтовки и полевую сумку — унтерскую, тугую от бумаг. Сумку я, не открывая, определил в трофеи первой категории.

Пулемёт Тюрин снял со станка и сунул одному из приданных. Лапы станка примёрзли к настилу; Тюрин сорвал их рывком и взвалил станок на спину. Коробки с лентами Митька навьючил на себя и на сержанта из третьей. На пятой минуте я пустил красную ракету и махнул на отход. За нашими спинами заговорил станковый; мины ротных миномётов легли между «подковой» и соседними опорниками. Над ними уже висели ракеты; по гребню наугад простучал чужой пулемёт.

На отходе вслед легли три мины. Первая рванула за спиной, вторая — правее. Третья достала крайнего из приданных осколком в ногу. Двое подхватили его под руки. Парня у двери я взвалил на плечо. Его сапог на каждом шаге бил меня по колену; у своей траншеи руки уже не слушались.

Карасёву я доложил цифрами, как положено: гарнизон — четырнадцать, ушло ноль; взяты ещё один пулемёт со станком, шестьсот патронов, три винтовки и унтерская сумка с бумагами. Все десять из отделения вернулись целыми. Из приданных один убит, один ранен.

Карасёв сумку забрал сразу — «в штаб, сегодня же», — записал остальное и помолчал.

— Этой ночью не мы одни ходили в налёт. Начальство довольно.

— Передай начальству: немец в обороне лучше, чем в наступлении. Он теперь будет сидеть в блиндажах и ждать нас в проёмах. Дальше пойдёт дороже.

— Это ты к чему?

— Это я к завтрашней ночи.

Приданные забрали убитого и раненого. Их сержант на прощание пожал мне руку — молча и вдвое сильнее, чем требовалось.

Хоронили убитого у них, в третьей роте. Грачёв сходил к сержанту, о чём-то коротко спросил, вернулся и присел к коптилке со своим отдельным листом. Я не смотрел, что он там пишет. Я и так знал.

В блиндаже молча снимали мокрое и растирали уши. Синицын принял на баланс второй трофейный пулемёт: станок один, коробки две, обе полные. В каждой было по триста, шестьсот всего. Потом записал расход: восемь трофейных гранат, два картечных. Две оставшиеся гранаты старшина забрал обратно. Остаток к обрезу сошёлся: сорок шесть. В другой день Синицын огласил бы каждую цифру. Сегодня только водил карандашом.

Грачёв дописал, подышал на пальцы и подсел ко мне.

— Вить. Я про блиндаж. Он лёг напротив собственной двери и ждал нас.

— Ждал.

— Так это же всё по твоим пунктам. Только с той стороны.

— По моим. Он лёг в глубине и держал проём наискось. У парня было полторы секунды. Не хватило.

Грачёв посмотрел поверх запотевших очков.

— И как тогда?

— Пока никак.

Грачёв кивнул, достал бумагу и разгладил на планшете.

— Лист заводить?

— Заводи.

— Про что писать?

— Про то, чего немцы раньше не умели, а теперь научились.

Приказ о переходе к обороне пришёл в полк двадцать шестого ноября и не изменил ничего, кроме терминологии: наступать дивизия перестала ещё до русского удара, просто теперь это называлось не паузой, а решением.

На совещании у командира полка слово «окружение» не прозвучало ни разу. Говорили о временных затруднениях оперативного характера, о снабжении по воздуху и о выравнивании фронта; выравнивался фронт почему-то всякий раз в сторону Волги. Клинге сидел с краю, слушал и делал пометки — не о том, что говорилось, а о том, чего избегали. За двадцать восемь лет службы он усвоил, что штабной язык устроен как светомаскировка: чем ярче внутри, тем плотнее шторы.

Названные тоннажи воздушного снабжения Клинге перемножил в уме на список едоков армии, получил результат и оставил его при себе: делиться арифметикой на совещаниях он отучился ещё в ту войну.

Сверху пришло слово «крепость». Клинге принял его к сведению как строительное задание.

Его штурмовые группы приказ расформировывал одной строкой: «личный состав обратить на укомплектование рот». Строка была разумной — штурмовать в ближайшее время не предвиделось — и расточительной, как всякая разумная строка, написанная далеко от места. Группу II, единственную оставшуюся из трёх, Клинге отстоял в тот же день, не возражая: он переписал её в документах в команду технического оборудования позиций, замкнул на себя и получил на неё сапёрное довольствие. Спорить с приказом нельзя. Со словами, которыми он записан, — можно.

Вечером он остался с картой один.

Карта лежала на столе с сентября, размеченная его рукой: не полки и не батальоны — дома. Стрелки входов, синие отметки проломов, кресты на лестничных клетках. Три месяца он читал её с запада на восток, от себя — к Волге.

Он взял её за края и развернул на сто восемьдесят градусов.

Север лёг вниз. Волга оказалась под ладонью, заводы — перед глазами, и город расположился перед ним так, как он лежит перед теми, кто смотрит с того берега. Каждая стрелка, нарисованная в сентябре, теперь указывала на него. Каждый синий пролом из входа сделался дверью, которую он сам себе оставил открытой.

С полчаса он сидел неподвижно, положив обе ладони на стол, и читал собственную работу задом наперёд. Потом придвинул чистый лист.

Пунктов вышло четыре.

Первый: дверь не оборонять. Дверь пусть открывается — обороняется помещение за ней. Позиция — в глубине, у пола, наискось к проёму: входящий слеп первые полторы секунды, и эти полторы секунды принадлежат лежащему.

Второй: пролом опаснее двери. Всякую дыру в стене, свою или чужую, заделать, заминировать или держать под огнём из глубины. Русские не любят дверей, русские приходят через стены — это он записал как факт, установленный на собственных потерях, и пояснять не стал.

Третий: у каждой позиции — запасной выход, и запасной выход простреливается своими. Позиция с одним выходом есть ловушка, которую гарнизон выстроил себе сам.

Четвёртый пункт он дописал утром, после сводки по армии.

За ночь по фронту было отмечено одиннадцать ночных нападений, и донесения о них походили одно на другое, как гильзы: гранатный удар после полуночи, короткий бой, отход до рассвета. Одно выпадало. В полосе соседней дивизии гарнизон опорного пункта, четырнадцать человек, был уничтожен полностью; трое, вышедшие через тыльный лаз, обнаружены лежащими возле лаза. Тот, кто это сделал, знал о лазе до боя и поставил на него стрелков раньше, чем бросил первую гранату.

Клинге прочёл донесение дважды. Исключительного в нём не было ничего — была аккуратность, а аккуратность на этой войне встречалась реже храбрости и обходилась противнику дороже. Выводов, на которые не имел материала, он делать не стал. Он дописал четвёртый пункт.

Четвёртый: никакой регулярности. Смены постов, кухня, осветительные ракеты — вразнобой, решением командира, никогда по часам. Расписание — это донесение противнику, которое вы составляете сами и доставляете бесплатно.

Утром лист ушёл к Хасселю — отпечатать и разослать по батальонам. К обеду Хассель принёс оттиски: ротатор в штабе дышал на ладан, лиловые литеры плыли, но читались.

Клинге держал в руках лиловый лист собственных пунктов — без фамилии, под грифом штаба — и вспоминал другой лист, трофейный: разрез жилого дома, кресты на печных каналах, копирка. Симметрия выходила полная, до зеркальности, и оценить её на этом берегу улицы было некому, кроме него. Он поймал себя на том, что улыбается.

— Господин гауптман, — Хассель смотрел с осторожностью человека, давно не видевшего начальство улыбающимся, — вам смешно?

— Мне интересно.

Объяснять он не стал. Объяснение потянуло бы за собой папку, а папка лежала в полевом сундуке, под сводками, и открывать сундук он себе запретил: вопрос, который там хранился, был вопросом для спокойного дня, а спокойных дней в обозримом расписании не значилось.

После обеда он пошёл смотреть, как его лиловые буквы превращаются в брустверы.

В угловом доме у сборочного он нашёл ровно то, что ожидал найти: пулемёт стоял в оконном проёме, обложенный мешками, красивый, как на плакате о бдительности. Расчёт при появлении гауптмана вытянулся. Клинге не стал повышать голос — он вообще не помнил, когда делал это в последний раз.

— Сколько окон в этой стене видит противник?

— Четыре, господин гауптман.

— Сколько из них стреляет?

Унтер-офицер оглянулся на свой пулемёт.

— Одно.

— Какое из четырёх он обстреляет первым?

Пауза вышла длинной, но результата стоила: расчёт сам, без команды, взялся за мешки. Пулемёт переехал в глубину комнаты, на составленные столы, и чёрный зев окна сделался снаружи неотличим от трёх соседних.

До темноты Клинге успел ещё в четыре подвала. В двух из них ему понравилось.

Паёк урезали в тот же вечер — впервые и, как было объявлено, временно. Хлеба стало триста пятьдесят граммов. Цифру Клинге выслушал спокойно: цифра как цифра. Настораживало слово «временно» — за годы службы ему не встретилось ни одного временного урезания, которое не оказалось бы первым в ряду.

Цикорий кончился накануне. Теперь он пил кипяток, подкрашенный жжёным сухарём, и находил в этом известную честность: напиток хотя бы ничем не притворялся.

Вечером Хассель заносил рассылку в журнал.

— Составителя указывать?

— Не нужно.

— Но пункты ваши, господин гауптман.

— Именно поэтому. — Клинге придвинул к себе кипяток. — Приказ штаба выполняют, Хассель. Мнение гауптмана обсуждают.

Утром двадцать седьмого не пришёл завтрак. Не наш — наш как раз пришёл, Митька приволок термос с пшёнкой и весь извёлся, пока донёс, потому что термос был чужой, ротный, и пах керосином. Не пришёл немецкий завтрак. Три мины по водоносной тропе, семь сорок, каждое утро — по ним можно было заводить часы. Так было в сентябре, когда мы рыли тут первые ходы; так, судя по свежим воронкам поверх старых, шло и без нас; так продолжалось и все десять дней после нашего возвращения. И мы заводили: Митька выверял по первому разрыву своё внутреннее устройство, а Кабаков говорил, что у культурных людей после завтрака полагается моцион, и уходил с лопатой за угол хода.

В семь сорок было тихо. В семь пятьдесят тоже. В восемь Митька не выдержал:

— Проспали, что ли?

— Ага, — фыркнул Кабаков. — Будильник в ремонте.

Посмеялись — коротко, потому что смеяться было вроде и не над чем. Тишина в положенное время — это не подарок. Это изменение, а изменения я привык записывать.

Грачёв уже сидел над своим листом. Лист был новый, разлинованный на три графы: «было — нет — появилось». Мы завели его неделю назад, когда я сказал, что слушать надо не немца, а дырку от немца, и Грачёв, по обыкновению, не спросил, откуда я это взял, а разлиновал бумагу. Теперь он вписывал в среднюю графу: «утренний огонь 7.40». Подумал и добавил сбоку маленький вопросительный знак — это у него значило «понаблюдать ещё сутки».

— Не торопись хоронить, — сказал я. — Может, у них миномёт замёрз.

— Миномёты не мёрзнут, — сказал Грачёв. — Мёрзнет расчёт.

Он был прав, и знак вопроса всё равно остался. У Грачёва бумага не терпела поспешности — этим она отличалась от нас всех.

К обеду средняя графа пополнилась. Ерёмин, который с некоторых пор нёс службу наблюдения, не выходя из блиндажа — лежал на нарах и слушал землю, как доктор слушает грудь, — сообщил, что ломы за гребнем сегодня стучат вразнобой.

— Вчера в две смены били, — сказал он. — С перекуром посерёдке. По стуку слыхать: смена отбила — вторая заступила. А нынче как попало. Один постучит — бросит. Другой начнёт — бросит. Артельной работы нет.

— Устали, — предположил Митька.

— Голодный так стучит, — сказал Ерёмин и повернулся на другой бок. — Сытый экономит замах. Голодный экономит себя.

Дуров, вернувшийся с рассветной стёжки, добавил своё, по таксе:

— Часовой один. Четыре часа стоял.

Четыре часа на морозе — это не служба, это наказание. Часового меняют через два, если рота живая. Если через четыре — значит, менять некем или незачем греть второго.

Я слушал всё это, и у меня внутри складывалась картинка, которая мне не нравилась именно тем, как хорошо она складывалась. Два месяца немец напротив жил по расписанию, и расписание было его слабым местом. Я ел это расписание ложкой: завтрак в семь сорок, смена постов по чётным часам, ракеты через каждые двадцать минут, фельдфебель без четверти восемь. На пунктуальности я построил половину своих ночей.

Теперь расписания не стало. И я не знал, что это: голод, который съел у них порядок, — или порядок нового образца, в котором первым пунктом стоит «никакого расписания».

Разница была существенная. Голодного можно жалеть. Умного надо бояться.

— Запиши в третью графу, — сказал я Грачёву. — «Появилось: неизвестно что». И знак свой поставь. Большой.

Газету принёс Карасёв — сам, лично, что уже было событием: взводные газет не разносят. Она была позавчерашняя, сложенная в восемь раз и потёртая на сгибах добела: до нас её читали, судя по виду, в трёх ротах и одном штабе.

— Вслух, — сказал Карасёв Митьке. — У тебя голос казённый.

Митька развернул газету, разгладил её на патронном ящике — Бартош подвинулся, но ящик из-под себя не выпустил, — откашлялся и стал читать. Читал он сводку, которую мы уже слышали, — про наступление, про прорванную оборону, про пленных и трофеи, — но теперь в ней, в самом низу, стояло слово, которого раньше не было. Раньше писали «охватывающее положение». Писали «глубокий обход». А тут было напечатано прямо, чёрным по серому:

— «…окружённая группировка противника…»

Митька дочитал фразу до конца и остановился. Поднял глаза.

— Окружённая, — повторил он на всякий случай, как будто мы с первого раза могли не расслышать. — Это которая перед нами. Это мы её окружили.

— Не ты, — сказал Синицын. — Ты в тот день сапог сушил.

— Все окружали, — не сдался Митька. — Кто сапог сушил, тот тоже.

Отделение зашевелилось. Не то чтобы новость была новостью — про то, что «пошло», Бартош сказал ещё неделю назад, и с тех пор каждый вечер гул на западе подтверждал: идёт. Но одно дело гул, и другое — печатное слово. Гул — это погода. А что напечатано, то уже случилось насовсем.

— Товарищ младший сержант, — сказал вдруг Митька и посмотрел на меня поверх газеты. Официальное обращение у него означало высшую степень серьёзности. — А я ведь помню. Девятнадцатого. Гул пошёл, все стоят, а ты ржёшь. Я тогда спросил, чего ржёшь, а ты сказал — после скажу. Ну?

Стало тихо. Даже Кабаков, который в этот момент проводил в углу свою санитарную минуту, замер с рубахой в руках. Спросить меня об этом могли только двое: Митька, потому что не умел не спрашивать, и Грачёв, потому что умел — и потому молчал, глядя в свой лист чуть внимательнее, чем требовал лист.

Я взял у Митьки газету, свернул её по старым сгибам и положил на ящик.

— Вот чего, — сказал я.

Митька посмотрел на газету. Потом на меня. Потом опять на газету.

— Ты чего… знал?

— Надеялся, — сказал я. — Два месяца из города пятились. Задом. А земли за спиной — Волга да тот берег, дальше пятиться некуда. Значит, где-то это должно было развернуться обратно. Услышал гул с той стороны, откуда два месяца ничего хорошего не слышали, — и понял: вот оно, разворачивается. Смешно стало. От облегчения смешно бывает, Мить. Сильнее, чем от анекдота.

— А-а, — сказал Митька с некоторым разочарованием. Он, видимо, ждал чего-то потаённого — приметы, сна, голоса. — А я думал…

— Меньше думай, — сказал ему Бартош, и это закрыло вопрос.

Сам Бартош в общем разговоре не участвовал. Он дождался, пока газета освободится, взял её, нашёл в тексте что-то своё — я видел, как палец его остановился на строчке, где перечислялись направления, — и долго сидел неподвижно. Потом полез за пазуху, достал сложенный вчетверо лист, грачёвский, с крестиком и кружком, развернул на колене и приложил к нему газетную страницу — не читая уже, а просто так, бумагу к бумаге, как прикладывают ладонь ко лбу. Тысяча вёрст на его листе не сделалась короче. Но они впервые лежали в одной плоскости с печатным словом «наступление», и Бартош сидел над ними до самых сумерек.

Карасёв, уходя, задержался у выхода.

— Приказ прежний, — сказал он. — Активная оборона. Ночами работаем. Только вот что, Обухов… — Он потёр лицо ладонью, стариковским своим жестом, которому был обучен войной вне всякой очереди. — Соседи слева вчера ходили за языком. Втроём ушли, один вернулся. Говорит: всё было как всегда, а потом всё было не как всегда. Ты понял?

— Понял, — сказал я.

— Что ты понял?

— Что «как всегда» кончилось. Схожу гляну.

— Глянь, — сказал Карасёв. — Только сам первым в дверь не лезь. Знаю я тебя.

Он ушёл, а я подумал, что дверей на нейтральной полосе нет, и, значит, формально я ему ничего не обещал.

Ночью пошли вчетвером: я, Дуров, Тюрин и Недоля. Недолю я взял третьим номером — учиться, а Тюрина положил на гребне: прикрывать и слушать. Слушать в эту ночь было важнее, чем стрелять.

Цель я выбрал скромную: пост у ржавой будки, метров триста за гребнем, на отшибе немецкой обороны. Пост стоял там девять суток. Дуров знал его наизусть: два человека, смена в четыре и в восемь, ходят по одному следу, к утру у бруствера появляется окурок — один на двоих, они его передавали. По всем правилам прошлой недели этот пост следовало брать голыми руками: подойти в четыре двадцать, между сменой и обходом.

В четыре двадцать мы лежали в тридцати шагах от будки, и я уже знал, что брать некого.

Пост был пуст. Не брошен — именно пуст: ячейка выметена, как перед приходом комиссии, бруствер поправлен, и на снегу, где девять суток топтались двое, не было ни окурка, ни соломы, ни того особого мусора, который живой человек производит вокруг себя просто фактом жизни. Гильз не было тоже. Я поймал себя на том, что отметил это отдельно — раньше немец гильз не подбирал. Богатый был.

Дуров тронул меня за рукав и показал два пальца, потом провёл ладонью в сторону и вниз: ушли, следы старые, полсуток. Потом показал ещё одно — то, ради чего, как я понял позже, стоило ходить в эту ночь.

Поперёк единственного удобного подхода к будке — по ложбинке, по которой мы и ползли, — в снегу была натянута проволока. Тонкая, телефонная, на высоте ладони. Недоля её не увидел; Дуров остановил его за плечо раньше, чем тот дополз. Мы полежали, посмотрели. Проволока уходила концом к жестяной банке, подвешенной внутри будки на гвозде, а в банке, когда Дуров осторожно, двумя пальцами, снял её и принёс мне, обнаружилась горсть мелких камешков.

Звонок. Обыкновенный сторожевой звонок, каких я на своём веку наставил столько, что мог бы открывать мастерскую. Кроватная сетка у лаза, гвозди в консервной жести, колокольчик из железки — всё это было моё, родное, я учил этому отделение с первой недели, и вот теперь оно лежало у меня на ладони, сделанное чужими руками по ту сторону гребня.

Банка была немецкая, из-под их НЗ — той самой консервы с сургучом, на которую пленный в прошлый раз научился не смотреть. Сургуча на банке не было. Банка была вскрыта и вылизана — не вымыта, а именно вылизана, до блеска.

Я подержал её в руке, послушал, как пересыпаются камешки, и положил в сидор.

Обратно шли молча. Тюрин на гребне, когда мы поравнялись, снял ладонь с мёрзлого бруствера и выдал суточную норму:

— Пусто шли.

Это значило: земля под нами молчала всю дорогу — ни шагов, ни техники, ни ломов. Хорошая новость, если бы я знал, что теперь считать хорошим.

Уже на своей стороне, в ходе сообщения, Недоля спросил шёпотом — он после ночных выходов всегда какое-то время говорил шёпотом:

— Товарищ младший сержант, а чего они пост-то сняли? Хорошее же место.

— Хорошее, — согласился я. — Девять суток стояли — значит, хорошее. А на десятые снялись и звонок оставили. Думай.

Недоля думал до самого блиндажа. У входа сказал:

— Это они… как мы, что ли?

— Записывайся к Грачёву в тетрадь, — сказал я. — В третью графу. «Появилось».

Утром я выложил банку на патронный ящик, при всех. Отделение осмотрело трофей в порядке живой очереди. Синицын взял её первым, повертел, заглянул внутрь, понюхал даже.

— Хитро, — сказал он. И добавил, подумав: — Только в опись не возьму. Казённая вещь учитывается, когда она наша. А это не наша. Это ихняя, только про нас.

Точнее было не сказать, и я не стал пробовать.

— Гляди, как вылизана, — сказал Кабаков, принимая банку у Синицына. — Это, брат, не ложкой. Это языком. Я так скажу: у человека, который банку языком доводит, вошь уже не квартирантка. Вошь у него уже хозяйка, а он при ней состоит.

— Тебе всё вошь, — сказал Митька.

— А ты не смейся, — сказал Кабаков без обиды. — Я тебе говорил и повторю: зиму выиграет не тот, у кого пушки. Зиму выиграет тот, у кого бельё варёное и каша с утра. Пушки, они и у него есть. А каши у него нет. Вот и считай.

Грачёв дождался конца обсуждения, забрал банку и час сидел над ней с карандашом — зарисовывал устройство в разрезе, с размерами, как он один умел. Потом спросил разрешения приложить листок к «наставлению» — отдельной страницей.

— Прикладывай, — сказал я. — Только напиши сверху не «немецкая хитрость», а по-честному.

— Как — по-честному?

— «Наша хитрость. Вернулась».

Грачёв посмотрел на меня поверх очков, ничего не спросил — и написал. Лист «про то, чего Обухов пока не умеет» лежал у него в той же полевой сумке, и я знал, что вечером в нём станет на строчку больше, и строчку эту он мне не покажет, пока сам не разрешу. Мы оба делали вид, что этого листа нет. Так было удобнее работать.

Про дом я в тот день услышал в третий раз.

На водоносной тропе, у нижнего родника, где сходились очереди трёх батальонов, сидел на пустом ящике ездовой с того берега — молодой, в необмятом полушубке, при новых рукавицах: тыловое счастье было на нём написано крупно, как на плакате. Вокруг стояли с котелками и вёдрами человек восемь, и ездовой рассказывал. Вода в роднике шла тонко, очередь двигалась медленно, и рассказу это было на пользу.

— … пятьдесят восемь суток, — говорил он, когда подошли мы с Митькой. — Пятьдесят восемь! Против него — дивизия. Дом один, а против него дивизия, и танками жгли, и с воздуха валили, а он стоит. Потому что там гарнизон особый: двести человек отборных, и все — с орденами. И два генерала при них: один наверху командует, другой в подвале — думает. И ход у них под землёй прорыт до самой Волги, и по тому ходу им каждую ночь горячее носят. Немец на него уже и не лезет. Немец его стороной обходит и шапку сымает.

— Врёшь, — сказал кто-то из очереди с удовольствием. Так говорят «врёшь», когда хотят продолжения.

— Вот те крест, — сказал ездовой. — Мне человек рассказывал, который сам того генерала видел. Который в подвале.

Митька слушал, приоткрыв рот. Число «пятьдесят восемь» ему явно понравилось: точные числа он уважал, у слуха с точным числом сразу отрастали документы.

— Витёк, — сказал он мне на обратном пути, когда мы несли воду. — А правда — двести человек и два генерала?

Прошлый раз, месяц назад, при доме состояли те же двести человек и два генерала, но ордена имелись не у всех, а в рассказе жил ещё моряк с противотанковым ружьём — из нынешней версии моряк куда-то делся. Зато отросли подземный ход с горячим и немец, снимающий шапку. Слух рос, как хорошее тесто: не вширь, так вверх. К весне дому полагался маршал.

— Дом стоит, — сказал я то, что говорил всегда. — Это правда. Чего ж ему не стоять, если в нём порядок.

— А ты почём знаешь, что там порядок?

— По тому, что стоит.

Митька посопел, примеряя ответ, и, видимо, счёл его годным, потому что сменил тему: стал прикидывать вслух, что будет, если генерала — того, который думает, — переселить думать к нам на высоту, и сколько ему тогда потребуется охраны, харчей и телефонного проводу. Вода плескалась в вёдрах, впереди серел скат, изрытый нашими же сентябрьскими ходами, за спиной осталась очередь, где слух продолжал расти без нашего участия.

Вечером я стоял у бруствера и слушал.

Было тихо — по-новому тихо, без ракет в положенный час, без дежурной очереди перед сном, без всего того немецкого распорядка, по которому два месяца можно было сверять часы. Напротив, за гребнем, сидел в мёрзлой земле голодный, вылизавший банку человек, который перестал жить по расписанию и начал ставить звонки из моих уроков. Газета на ящике в блиндаже называла его «окружённой группировкой». Что он такое на самом деле, не знала ни газета, ни я.

Кольцо на карте было теперь печатным, всеобщим, его разрешалось произносить вслух. У меня оставалось ещё одно, непечатное, — то, которое я носил один и которое сжималось не к городу, а к числу. До числа было два месяца и пять дней. Я поправил плащ-палатку на пулемёте, послушал ещё тишину — она стояла, как стоит вода перед ледоставом, — и пошёл спать.

Живой. Это по-прежнему было лучшее в мире чувство, только теперь к нему прибавилось второе, потяжелее: живой — и знаю, до какого числа такими обязаны оставаться все десять человек.

Сержант из третьей пришёл первого декабря засветло и с порога протянул мне руку. В левой он держал грачёвскую копию наставления.

За пять дней лист обмялся: сгибы протёрлись, углы обмахрились, на полях появились аккуратные пометки химическим карандашом — столбиком, с номерами.

— Здорово, хозяева. — Руку сержант сжал вдвое сильнее, чем требовалось; я уже знал эту его манеру и заранее сложил пальцы поудобнее. — Я к тебе, Обухов. Опорный пункт по ту сторону оврага знаешь? «Утюг»?

— Знаю. Дуров вокруг него неделю гулял.

— Нынче ночью он мой. — Сержант сел на нары и расстелил лист на колене. — Нас тринадцать. Подходим двумя группами. Часовых снимаем тихо, восемь гранат бросаем разом, в дверях не стоим. Зелёная ракета — взяли, красная — отходим; тогда станкач с миномётами режут фланги. Уходим по балочке. Всё по твоей науке, вот, гляди.

Он вёл пальцем по пунктам. Против каждого стояла карандашная птичка. На левом рукаве поверх шинели была затянута бечёвка с тремя узлами. Придумка была ещё посёлковская, Пашки-маленького: в тёмной коробке глаза не работают, свой и чужой решаются рукой — схватил за рукав, под пальцами узлы, значит, свой. После «подковы» Грачёв дописал это в копии.

Лист лежал под коптилкой, и сержант поворачивал его вслед за светом. Поля были исписаны гуще основного текста. Он добавил число людей, гранаты, ракеты, минуты на отход — всё, что можно было сосчитать заранее. Самого «утюга» на бумаге почти не было: ни новой амбразуры, ни свежего следа, ни стены, которая могла за ночь осыпаться ещё на полкирпича.

— Может, чего добавишь? От себя.

Пункты были правильные. Не нравились птички: на бумаге сержант уже всё выполнил. Немцу за оврагом эту бумагу не показывали.

Я ткнул ногтем в первую отметку. Грифель размазался по подушечке пальца.

— Добавлю. Сотри птички.

Сержант поднял глаза. Он был старше меня лет на десять — тех, которые снаружи, — и обижаться умел солидно, без спешки.

— Это чем же они тебе?

— Бумага у тебя правильная, а немец с той недели неправильный. Мы «подкову» брали, когда он перед полуночью менял часового и потом полчаса курил. Под это и писано: когда подходить, куда бить. Теперь у него ни завтрака, ни смены, ни ракеты в срок. Пост у будки девять суток стоял, на десятые сутки снялся и оставил нам звонок из банки. Он сменил привычки. Зачем — не знаю.

Сержант слушал, но взгляд держал на своём листе. Там время уже стояло, гранаты были брошены, а люди успели отойти по балочке. Оставалось только дожить до трёх часов десяти и подтвердить расчёт.

— Голодный он. Какое там думает. Доходит.

— Голод думать не мешает. Я это… слыхал.

Сержант сложил лист по старым сгибам и убрал за пазуху. Лицо стало служебным.

— Схема твоя у нас сработала: четырнадцать положили, ни одного не выпустили. Ты не серчай, Обухов, я твою науку уважаю, за ней и шёл. Только приказ у меня на руках, время назначено, группа готова. Переигрывать поздно.

— Тогда одно. Дверь цела и приоткрыта — выбивай стену. Пролом широкий — ищи новый. Он будет держать самое удобное место.

Сержант снова достал лист, провёл большим пальцем по птичкам и сложил обратно.

— Так у тебя выходит: наставление говорит одно, ты — другое. На что тогда бумага?

— Чтобы знать, где тебя ждут. А вход ищи другой. Между правилом и делом оставь зазор.

— Зазор, — повторил сержант. Он встал, одёрнул шинель. — Ладно. Спасибо на добром слове. После налёта зайду, доложу, как твой зазор себя показал.

Он пожал мне руку уже вполсилы и вышел. Митька свесил голову с верхних нар:

— Витёк, пальцы целы?

— Пока.

— Тогда зря пугал. После налёта вернётся и додавит. Мы ж свою «подкову» чисто взяли.

— Чисто. Потому и пугал. Теперь это знаем не только мы.

Митька втянул голову обратно. Я разжал ладонь, согнул пальцы по одному и только после этого убрал лист со стола. Двигались все пять. До ночи это было единственным планом, который исполнился без поправок.

Ночью я вывел отделение в ход сообщения и поставил слушать.

К полуночи мороз затянул осыпи коркой. Дым из печных труб не поднимался, а полз по скату; пахло угольной гарью и сырой землёй. За гребнем иногда шуршал снег, и каждый раз Митька поворачивал голову вправо, к «утюгу». Там до назначенного часа ничего не происходило.

До участка сержанта было восемьсот метров через овраг и чужую полосу. Идти туда без приказа значило положить рядом ещё одно отделение. Оставалось слушать. Я поставил Тюрина у мёрзлого бруствера, Митьку рядом с собой — считать время, Ерёмина у трубы печного хода: она доносила правый фланг лучше всякой мембраны. Грачёв стоял с планшетом и писал в темноте на ощупь.

Днём «утюг» торчал вдали тёмным скосом стены. Ночью от него оставался звук. По звуку предстояло понять, вошли ли наши, где проснулся немец и осталось ли ещё кому подавать ракету.

В три часа десять минут Митька прижал часы к груди. Справа коротко, слитно ахнуло. Восемь гранат легли в полторы секунды; последний взрыв ещё катился по оврагу, когда первый уже вернулся эхом от ската.

— Вошли, — шепнул Митька.

Теперь следовало стихнуть на минуту-другую: редкие одиночные внутри, потом зелёная ракета — «объект взят».

— Четыре, — сказал Митька, глядя на часы.

На пятой секунде из «утюга» заработал пулемёт. Очередь прозвучала глухо, стянутая четырьмя стенами. Пулемёт бил изнутри.

— Из глубины бьёт. Переждал гранаты.

Тут же, левее, ударил второй — снаружи, без комнатного отзвука. Один пулемёт держал вход; второй, похоже, резал выход. Между ними осталась группа сержанта.

Митька дёрнулся к брустверу. Я поймал его за рукав и потянул вниз. Смотреть там было не на что: гребень закрывал и «утюг», и людей. Зато звук шёл весь, без остатка.

— Худо дело, — уронил Тюрин с бруствера.

Дальше пошло вразнобой. Гранаты хлопали уже по одной — кто-то отбивался в комнатах. Винтовки били наружу, отсекая выход. На исходе второй минуты над балочкой за «утюгом» поднялась белая ракета. Над гребнем показался только её бледный край. Подсветили не бой — отход. Ни зелёной, ни красной от наших не было. Станкач и миномёты сержанта ждали сигнала и молчали.

По балочке простучал третий пулемёт — короткими одинаковыми очередями. Белая ракета погасла, но пулемёт продолжал класть по тому же месту: балочку пристреляли заранее.

— Сволочь, — выдохнул Синицын. — По готовому кладёт.

Митька считал вслух шёпотом — не немцев, а время: ему это помогало не лезть на бруствер. На седьмой минуте всё справа стало глохнуть. Между отдельными выстрелами появились длинные провалы, потом остался один пулемёт у балочки. На девятой минуте замолчал и он. Больше немец не потратил ни мины, ни второй осветительной, ни дежурной очереди. Не требовалось.

Мы простояли в ходе ещё с полчаса. Слушать было нечего. Кабаков первым спустился в блиндаж, подбросил в печурку щепы и поставил котелок. Никто не попросил чаю, но разошлись только тогда, когда вода зашумела.

Утром Карасёв нашёл меня у пулемёта.

— Из группы сержанта пятеро вернулись на ногах. Двоих принесли, сержанта в том числе. Шестеро остались у «утюга». Сержант тяжёлый, но в сознании. Лежит в санроте, тебя звал.

Пять, два, шесть. Все тринадцать были на месте. Лишнего человека, который мог ещё выползти из оврага, арифметика не оставляла.

— Меня?

— Тебя. Комбат разрешил, я спрашивал. Потом доложишь мне, что услышал. Я этой ночи не понимаю. Ты, похоже, понимаешь.

В санроте пахло карболкой, кровью и мокрым сукном; я задышал ртом. Между нарами едва проходили носилки. У печки санитар разрезал ножницами гимнастёрку, на соседнем топчане кто-то просил воды одним и тем же голосом, пока ему не отвечали.

Сержант лежал у стены, накрытый шинелью до подбородка. Слева под ней громоздились бинты; край уже потемнел. Губы двигались без звука — доклад он строил заранее, чтобы хватило дыхания.

— Обухов, — узнал он меня сразу. — Наклонись, громко не могу… Ты слушал ночью?

— Слушал.

— Всё понял?

— Почти. Расскажи, чего я не слышал.

— Часовых не было. Ни одного. Решил: сняли от нехватки людей. Группа уже легла у стенки, и я повёл дальше. Дверь целая, приоткрытая. Вошли броском, гранаты легли чисто. Немец лежал в дальней комнате, за печным простенком, у самого пола — там, куда осколки не заворачивают. Первых пропустил. Когда коробка наполнилась, ударил по вторым.

На середине фразы он сбился с дыхания и зажал зубами край шинели. Я ждал. Военврач у соседних нар повернул голову, но не подошёл.

— Отменить не мог? — спросил я, когда сержант отпустил сукно.

— Мог. Уже у стенки. Назад вести — через площадку, всей кучей. Решил бить. Неправильно решил.

— Через пролом сунулись на выручку. Пролом у них тоже… обжитой. Как окошко в тире. И балочка… Балочку они с двух сторон заранее держали. Ракетчика первым срезало. Красную не дали.

Он говорил короткими кусками и после каждого смотрел на меня: дошло или повторить. Я кивал. Вопросов становилось меньше, а бинт темнел дальше.

— Знаю. Слышал балочку.

— Теперь главное. Под утро, когда меня уже тащили, увидел в снегу ихнего убитого. Наши всё-таки двоих положили. У этого на рукаве бечёвка, три узла. Такая же, как у меня была. — Сержант повёл глазами к левому плечу; головы повернуть не смог. — Понял?

Со стороны в бою такую мелочь не разглядишь. Откуда у немца взялась бечёвка, я не знал. Хуже было другое: он понял, зачем нужны узлы.

— Понял.

— Значит, не голодный доходяга нас встретил. Учёный. Ты прав был, я нет. Про птички понял уже там, на полу. Дорого понял… На-ка.

Из-под шинели он выпростал правую руку. В ней, сложенный по протёртым сгибам, был лист — грачёвская копия. По верхнему краю бумага была пробита и побурела насквозь: лист лежал в нагрудном кармане.

— Отдай своему очкастому. Пусть допишет про зазор. Наука без него… — Сержант прикрыл глаза, но мою руку нашёл и пожал. В четверть силы; вчерашние полсилы теперь показались щедростью. — Дописать надо. Чтоб другие не по мне учились.

Лист остался у меня в ладони. Тёплый, влажный по краю. Сложить его по старым сгибам с первого раза не получилось: пальцы всё ещё помнили вчерашнее рукопожатие и не хотели слушаться сегодня.

Немолодой военврач положил ладонь мне на грудь и вытеснил к двери. Я обернулся. Сержант лежал с закрытыми глазами; губы всё ещё шевелились. Военврач наклонился к нему, и я вышел.

Из санроты я вернулся к обеду. Дуров ждал у входа.

— Схожу.

— Куда?

Он повёл подбородком вправо, к оврагу. Балочка, «утюг», ночное место.

— С темнотой. Через Карасёва согласуем проход у соседей. Один?

Дуров кивнул.

— До тел и обратно. В дом не суйся. До полуночи не вернёшься — пережидай до следующей темноты.

Он проверил нож, перемотал белой тряпицей пряжку ремня и ушёл готовиться. Повторять приказ не требовалось. Дуров спрашивал только у земли, а она отвечала ему чаще, чем людям.

Вернулся он к ночи. Колени на ватных штанах намокли и обледенели, на груди лежала снежная крупа. Дуров сел у коптилки, снял рукавицы и доложил:

— Приходили после боя. Шестеро. К нашим убитым. Не спешили. Фонарь под полой.

— Видел?

— У воронки лежал. Видел. Потом к телам сползал.

Дуров подышал на пальцы.

— Взяли всё. Оружие, подсумки, гранаты. Сидоры вытрясли: сухари, махорку — подчистую. Документы взяли. С двоих валенки сняли, с одного ватник. — Пауза, на пальцы. — И у троих рукава разрезаны. Бечёвки сняты. Обратно шли гуськом, след в след. Крайний заметал. Гружёные шли, а следа лишнего нет.

В блиндаже стало тихо. С убитых мы сами брали боезапас и хлеб — не брали часов и колец, но брали, я этому отделение и учил: на нашем берегу единственный поставщик лежит в снегу. Теперь той же наукой работали с той стороны, только чище нашего: до валенок, до ватника. Голод стоял за каждым разрезанным сидором. Но сухари с мёртвого берёт живот. Бечёвку с мёртвого берёт разведка.

Синицын закрыл тетрадь ладонью. Митька вынул часы, которые держал ночью, и положил перед собой. Стрелки шли ровно; сбилось не время.

Пробитый лист лежал на ящике под коптилкой. На нём ещё стояли все птички: подход, гранаты, дверь, отход. Кровь дошла до строки про балочку и высохла на последнем слове.

— Трофеи — само собой, голодные. А бечёвки — отдельно. За ними приходили со списком: что на наших убитых искать. Голод у них сам по себе, список сам по себе, и работают вместе.

— Порядок, — сказал Тюрин.

— Он самый. Завтрака нет, а приказ выполняют.

Ерёмин лежал лицом к стене.

— Печку перекладывают — тяга сперва пропадает. Дурак думает: всё, отжила. А канал прогреется — ещё загудит.

— Так он теперь всё наше знает? — спросил Недоля.

— Старые приёмы знает. Значит, пойдём новыми. Грачёв, лист.

Грачёв не сразу полез в полевую сумку. Потом вынул тонкий лист, сложенный вдвое, без заголовка. До сих пор мы оба делали вид, что листа нет. Сегодня кончилось.

— Читай.

Грачёв поправил очки.

— Запись первая, от двадцать шестого ноября. «Не умею: стрелок в глубине, у пола, наискось к проёму. Гранаты его не достают, вход он видит, я его — нет. Приданный из третьей роты — полторы секунды». Запись вторая, от двадцать восьмого: «Не умею: чужой звонок». Теперь, значит, писать третью.

— Пиши: «Не умею брать дом у того, кто выучил наше наставление». Ниже отдельно: «Он снимает наши приёмы с убитых. Всё повторённое — подарок».

Первую строку Грачёв записал ровно. На второй нажал так, что грифель заскрёб по бумаге, потом отвёл руку.

— И что теперь?

— Наставление не меняем. Пусть читает. Но на каждый выход добавляем то, чего в нём нет: другой час, другой вход, другой отход. Один приём дважды не повторяем. Это и будет зазор.

Синицын поднял голову от тетрадки.

— На равных, значит.

Грачёв положил рядом свой лист и пробитую копию сержанта. У «подковы» мы считали немцев. Теперь немец считал нас.

Пробитую копию Грачёв подшивать не стал. Убрал в учебник «Горное дело», между страниц — туда, где держал всё не для службы, а для памяти. Фамилию сержанта вписал в отдельный список.

Я прочёл её и запомнил, но про себя всё равно звал его сержантом из третьей. Он обещал после налёта зайти с докладом. Пусть сперва зайдёт.

Задачу принёс Карасёв, и по тому, как он её принёс — не присев, не сняв рукавиц, — было ясно, что задачу он выдумал не сам.

— Комбату нужен опорник, — заявил он. — Тот, что за левым отрогом, где двойной блиндаж. Дуров его «сапогом» звал, так и в бумаги вошло. Приказано взять, гарнизон снять, пленного доставить. Срок — трое суток.

— После «утюга» — и трое суток, — заметил я.

— После «утюга» — потому и трое суток, — Карасёв наконец сел. — Наверху так рассудили: у соседей не вышло — значит, надо, чтобы вышло у нас. Для равновесия. Ты не смотри на меня так, Обухов, я это равновесие сам не выдумывал. Скажи лучше, что тебе нужно.

— Три ночи, — сказал я. — Все три. И чтобы в эти три ночи меня никто не торопил и не проверял.

— А на четвёртую?

— А на четвёртую возьмём.

Карасёв потёр лицо ладонью.

— Комбат спросит, чего ты три ночи делаешь.

— Скажи: приучаю немца к порядку.

Карасёв посмотрел на меня долгим взглядом человека, которому завтра идти с этой фразой к начальству, вздохнул и ушёл, а я собрал отделение.

«Сапог» мы знали давно, Дуров вокруг него отработал ещё в ноябре: два блиндажа, сросшихся голенищем хода сообщения, — жилой и боевой, — плюс ячейки по гребню. По старым временам гарнизон там жил по часам, и я бы взял его тогда за одну ночь ценой двух гранат. Но старые времена кончились. Теперь следовало исходить из того, что в «сапоге» сидит тот же учёный немец, что и в «утюге»: лежит в глубине, наискось, у пола, пролом у него пристрелян, запасной выход подсвечен своими, и расписания у него нет.

— Значит, так, — сказал я. — Расписания у него нет. Это плохо для нас: не подгадаешь. Но это плохо и для него, только он пока не знает, чем. Человек без своего расписания живёт по чужому. Своего нет — будет слушать, что делается вокруг, и подстраиваться. Вот мы ему расписание и дадим. Наше.

— Это как? — спросил Митька.

— А так, что с сегодняшней ночи мы становимся людьми поразительной аккуратности. В два часа десять минут — каждую ночь, Митька, по твоему брюху сверяем, — работаем шумно у правого отрога: стучим, копаем, звякаем железом, ругаемся вполголоса. В три — уходим. И так три ночи. Пусть слушает. Пусть привыкает, что русские затеяли сапу у правого отрога и ходят на неё, как на смену.

— А на четвёртую ночь у правого отрога пусто, — медленно сказал Грачёв, и очки его блеснули.

— У правого отрога — Кабаков с пулемётом, — поправил я. — Шумнее прежнего. А мы в это время у «сапога». С той стороны, откуда не входят.

— А откуда не входят? — спросил Недоля.

Я повернулся к Ерёмину. Тот лежал на нарах в своей всегдашней позе — лицом к стене, спиной к обществу, поскольку спина, по его учению, глупая и пусть служит, — но слушал, конечно, всё. Теперь он повернулся, сел и почесал в затылке с видом мастера, которого позвали смотреть чужую работу.

— Печка у них там есть, — сказал он. — Вторую неделю по утрам дымок вижу, жидкий, вполнакала — экономят, а топят. Труба выведена за накат, в старую воронку, чтоб не отсвечивать. Хитро выведена, по уму. — Он отдал противнику должное и продолжил: — А только где труба сквозь накат идёт, там наката нет. Там дыра, обложенная. Перекрытие у трубы всегда слабое, это тебе любой печник скажет и любой пожарный подтвердит. Брёвна к жести вплотную не кладут — пожара боятся. Значит, у трубы — прореха. Локтя в два.

— Человек пролезет?

— Человек — нет. — Ерёмин выдержал паузу каменщика, кладущего верхний кирпич. — А лимонка пролезет. Труба у них жестяная, из ведра гнутая, я по дыму вижу — тяга рваная, значит, колен нет, ствол прямой. Что в трубу положишь, то в печке и окажется. А печка у них — в жилом, в глубине. В самом, стало быть, углу, где учёные люди лежат.

Стало тихо — той особенной тишиной, когда отделение переваривает красивое.

— Хитро, — сказал Синицын с чувством.

— Это не хитро, — строго поправил Ерёмин. — Это ремесло. Хитро будет, если тяга гранату не выплюнет обратно. Заслонку они на ночь прикрывают, так что кидать надо, когда протопят и закроют… — он осёкся и махнул рукой: — Тьфу. Расписания-то нет. Когда протопят — тогда и кидать. По дыму скажу.

План сложился к утру, и я изложил его Карасёву во всех частях, кроме одной: про то, что вход в блиндаж я собирался проделать не гранатой в дверь и не через пролом — обе эти дороги немец теперь держал, — а через кровлю у трубы, где Тюрин обещал разобрать накат.

— Кровлю рвать не будем, — сказал Тюрин, когда я его спросил. Подумал и добавил, выйдя далеко за суточную норму: — Разберу. Тихо. Час дай.

Час я ему обещал.

Три ночи мы приучали немца к порядку.

Работа оказалась не такой простой, как выглядела. Шуметь надо уметь: настоящая сапа звучит не как «шумим нарочно», а как «шумим, потому что скрыть нельзя, но стараемся». Разницу между этими звуками немец с той стороны знал профессионально. Поэтому у правого отрога три ночи шла честная работа: мы действительно копали — Карасёв, услышав, что я прошу выкопать никому не нужный аппендикс хода, посмотрел на меня со скорбью, но людей дал, — а поверх честного копания Митька дважды за смену ронял лист кровельного железа и произносил монолог. Монолог он сочинил сам, играл с удовольствием и каждую ночь дополнял.

— Куда⁈ — сипел он придушенным шёпотом, который был слышен, я думаю, в Берлине. — Куда лопату суёшь, тетеря! По ногам же! Вот скажу сержанту…

— Не переигрывай, — велел я ему после первой ночи. — Ты не в клубе. Убери «тетерю», добавь усталости.

Митька обиделся, но убрал. На третью ночь его монолог звучал так устало и зло, что я сам верил: у правого отрога гибнет от начальственной дури хорошая сапёрная рота.

Немец слушал. Дуров, лежавший эти ночи на гребне, докладывал расход слов за все трое суток скупо: «Слушают. Двое. Ползали ближе». На третью ночь немецкая ракета встала точно над правым отрогом — в два двадцать, в разгар митькиного монолога. Он поверил. Он теперь знал, что русские ночами заняты у правого отрога, и строил своё дежурство — какое ни есть — вокруг этого знания.

Мы дали ему наше расписание, и он его принял. Голодному без своего порядка страшно жить; чужой сойдёт.

Днём перед налётом Ерёмин отозвал меня к выходу.

— Дым нынче был в четыре пополудни, — сказал он. — Стало быть, к ночи протопят и заслонку прикроют, тепло беречь. Кидать — после полуночи, печь будет пустая и тёплая, граната ляжет как в люльку. И вот ещё что, Виктор Андреич. — По отчеству он звал меня редко, только в разговорах про ремесло. — В трубу кидать я сам полезу. Не Недолю посылай и не Митьку. Там с дымом дело: рукой почуять надо, тянет или стоит. Чужой не почует.

— Тебе лет-то сколько, по крышам лазить?

— По крышам — в самый раз, — сказал Ерёмин с достоинством. — Я на крыше, почитай, полжизни прожил. У меня к ней доверие.

Вышли в час тридцать, четвёртой ночью, при облачном, как по заказу, небе. У правого отрога честно шумел Кабаков: ронял железо, гремел и вполголоса ругался за двоих — школа у него была митькина, но с банной глубиной. Пулемёт при нём молчал до срока. А мы — семеро: я, Тюрин, Ерёмин, Дуров, Недоля, Синицын и Митька при мне голосом — обошли «сапог» с тыла, со стороны старой воронки, куда выходила труба и откуда, по всей немецкой науке, входить было нельзя: голый скат, ни складки, ни подхода, простреливается из обеих ячеек. Потому и шли именно тут.

Полчаса ползли. Дуров вёл, дважды останавливал ладонью: проволока. Не звонок — просто колючка внатяг, старая. Резали, ждали, слушали. Ракет не было: немец экономил их на правый отрог.

У воронки разделились. Тюрин с Ерёминым ушли к трубе — разбирать накат; Дуров с Недолей отползли к запасному выходу «сапога»: не закрывать его, а лечь так, чтобы видеть. Выход был у немца наверняка пристрелян из боевого блиндажа — значит, соваться туда нельзя, а вот считать всех, кто из него выскочит, можно и нужно. Мы с Синицыным легли против главного входа, шагах в пятнадцати, у поваленного столба. Дверь — щит из жердей — стояла прикрытая.

Час, обещанный Тюрину, тянулся как смена. Тюрин работал так, что кровля разбиралась беззвучно, как снег тает. Один раз что-то хрустнуло; мы вжались; над «сапогом» поднялась на локоть чья-то голова в пилотке поверх платка, послушала митингующего у отрога Кабакова и убралась.

Без четверти три Ерёмин, по докладу Тюрина, сунул руку к трубе, почуял, что надо, отогнул жестяное колено — и опустил в трубу лимонку. Кольцо он снял загодя; рычаг отпустил у самого среза, придержав напоследок пальцами, как хозяйка придерживает тесто у края формы.

Считали мы с Синицыным вместе, одними губами: одна… вторая… третья…

Ухнуло глухо, утробно, изнутри земли — и тотчас из главной двери, из щелей её, дало дымом и сором. Печка сработала как орудие главного калибра, стреляющее внутрь собственного дома: всё, что лежало в углу у тепла — а у тепла, в глубине, лежит теперь всякий учёный немец, — приняло её подарок в упор.

Дальше пошёл счёт на секунды, и секунды эти были наши, потому что мы одни знали, которая из них первая.

Тюрин ссыпался в разобранную кровлю первым — здоровенный, а прошёл в прореху, как вода в воронку. За ним Ерёмин. Изнутри стукнуло дважды, коротко — трёхлинейный, тюринский. Из двери никто не выходил: дверь, целую и удобную, я держал с обрезом, и она так и простояла всю драку нетронутой — пусть её караулит кто хочет с той стороны, у меня она была на прицеле с этой. Обе науки сошлись на одной двери и обе остались довольны.

Выскочили — из запасного, как и положено по их регламентам. Двое. Дуров снял одного лёжа, вторым занялся Недоля — и не сплоховал: положил на перебежке, крикнув себе своё «вошёл — и сразу в сторону!», хотя никуда не входил, а лежал в снегу; но формула у него работала от любых ворот.

Оставался боевой блиндаж — «носок сапога». Оттуда ударил пулемёт: не по нам — по правому отрогу, по Кабакову: дежурный расчёт бил туда, откуда был обучен ждать беды. Наше расписание работало на нас даже сейчас. Но пулемётчик был не один и не дурак: вторым номером у него сидел тот самый, учёный, — и когда я, обежав голенище хода поверху, скатился в траншею перед носком, из чёрного зева хода мне навстречу, понизу, наискось, ударили две вспышки.

Спасло меня то, чему я учу первым уроком: в створе не стоять. Я входил в траншею не по оси, а сбоку, через бруствер, и обе пули прошли там, где полагалось быть человеку, вошедшему по-людски. Я упал на дно, выбросил обрез в сторону зева и разрядил один ствол — не глядя, на вспышку, в тот угол понизу, где он должен был лежать по собственной науке.

Картечь в тесном ходе — это страшно даже для того, кто стреляет. Меня оглушило и ослепило, как всегда; десять секунд я не существовал для войны, и в эти десять секунд моими ушами был Митька — он лежал на бруствере сверху и орал мне в самое темя, перекрывая звон:

— Лежи!! Тюрин идёт по ходу! Тюрин идёт, не стреляй вперёд!!

Тюрин прошёл надо мной, в носке стукнуло ещё раз, и стало тихо. То есть — стрельба стала тихо. Пулемёт у отрога захлебнулся раньше.

А потом в тишине я услышал Ерёмина. Он не кричал. Он говорил ровно, чуть удивлённо, из жилого блиндажа, куда вернулся зачем-то — как выяснилось после, за пленным, которого присмотрел там живого, — говорил так, как говорят про чужую недоделку:

— Ах ты ж… Достал всё-таки. Из угла, лёжа. Вот же учёный народ пошёл…

В жилом, в дальнем углу, за печным простенком, лежал недобитый — печка достала его осколками, но не добрала, — и последним своим магазином, наискось, понизу, через весь блиндаж, он прошил Ерёмину левое плечо и вскользь — бок. Дуров, вошедший следом, закончил дело.

Итог ночи Синицын свёл к утру, печатными буквами, при коптилке.

Гарнизона в «сапоге» было девять. Семь мы положили; один ушёл: Дуров нашёл след, уходивший к их тылу, ровный, неторопливый след человека, который не бежал, а отходил, и я мог только гадать, что он унесёт в своём докладе и кому. Девятый — пленный: тощий парень с обмётанными губами, которого Ерёмин, уже простреленный, не дал Недоле дострелить в горячке: «Живого просили — вот живой». Опись вышла длинная, и Синицын вёл её с удовольствием хозяина, принимающего обоз. Пулемёт из носка — с оговоркой «коробъ побитъ». Два автомата, три винтовки, штык-тесак. Семь колотушек и ящик к пулемёту, начатый. Ракетница с шестью патронами — Грачёву, взамен расстрелянной. Катушка провода, две лопаты, топор. С унтера, лежавшего у пулемёта, я снял бинокль — цейсовский, целый, в поцарапанном футляре; мой, простреленный ещё шестого ноября, показывал войну с трещиной поперёк левой половины мира, и я сдал его Синицыну на запчасти с формулировкой «замена по ранению прибора».

Сидоры и ранцы Синицын вытряхнул сам, по одному, как вытряхивают мешки на приёмке. Бельё, письма, огарок, губная гармошка с вмятиной. Еды не было. Ни в ранцах, ни в жилом, ни при печке — ни крошки, ни банки, ни того НЗ с сургучом: девять человек стояли гарнизоном при пустых полках. Синицын, вносивший в опись всё, включая гвозди, постоял над этой пустотой и внёс её тоже, отдельной строкой: «Продовольствія не обнаружено». По-моему, за всю войну это была самая страшная строка в его тетради — и самая полезная для штаба.

Ещё взяли три пары соломенных бот — огромных, плетёных, надеваемых поверх сапог: эрзац ихней выделки. Кабаков повертел один в руках, сказал: «Лапти. Дожили германцы», — и смеху было на полминуты, а потом само притихло. Лапти лаптями, а стоят в них часовые, которые не сменяются по четыре часа. Боты Кабаков забрал в банно-прачечный фонд: «Постовым нашим на пробу. У немца дурь, а ноги у всех одинаковые».

Расход обреза — один патрон, о чём была сделана запись: «израсходован по прямому назначению, в упор, въ отвѣтъ». Твёрдый знак Синицын ставил в особо торжественных случаях.

У нас — один раненый. Один, и по всем меркам этой войны ночь следовало считать удачной, комбат так её и посчитал. Но меры бывают разные. Ерёмин лежал на плащ-палатке серый, спокойный, распоряжающийся, — и отделение ходило вокруг него тихое, как в чужом доме.

— Печку не студите, — говорил Ерёмин. — Подтапливайте помалу, с утра и на ночь. Митька пусть топит: у него к огню чувство, я видал. Дров сырых не суй, Митёк, слышишь? Сырые — это не дрова, это обида одна…

Бартош промыл ему плечо спиртом. Ерёмин на спирт зашипел и высказался о продукте одобрительно.

— Живой, — сказал я ему, когда его поднимали. — Запомни: это лучшее в мире чувство.

— Да помню я, — проворчал Ерёмин. — Ты это всем говоришь. Ты лучше печке скажи… — он уже плыл, но мысль держал: — печке скажи, я вернусь. Кладка моя, я к ней вернусь. Это у нас, у печников, закон.

Пленного перед отправкой я опросил сам, по привычному уже бланку. Разговорник понадобился мало: парень отвечал охотно, торопливо, заедая слова, как заедают хлеб, которого нет. Из всего, что он наговорил, в бланк легло немногое, а в мою голову — одно.

Я спросил его, отчего у них не стало смен и расписаний — «варум кайне орднунг», собрал я из своего словарного запаса, и он замахал руками: найн, найн, орднунг есть. Новый орднунг. Был приказ. Читали вслух, перед строем, ещё в конце ноября: часовым стоять без графика, огня по одному месту дважды не вести, тепло и дым — прятать, встречать русских не у входа, а… он показал ладонью наискось, к полу, и я почувствовал, как у меня холодеет между лопаток. Я спросил, чей приказ, кто подписал. Пленный пожал плечами: без подписи. Просто лист. Лиловые буквы. Зачитали — и всё, фамилии там не стояло.

«Знание должно быть безымянным — тогда оно живёт дольше человека». Я не сказал этого вслух: во-первых, пленному, во-вторых, по-немецки я бы такое не собрал. Но лист без фамилии, лиловыми буквами, писал где-то там, за гребнем, человек, который эту мою мысль знал и без меня. Додумался сам. Такие вещи умные люди всегда додумывают сами, в этом их главное неудобство.

К переправе Ерёмина несли вчетвером, посменно, и я пошёл сам — имел право: пленного всё равно требовалось сдать на тот же берег, в разведотдел, бланк Сомова лежал у меня за пазухой заполненный.

Волга шла шугой. Ледяное сало тёрлось о борта, лодка продиралась, как сквозь битое стекло, перевозчик ругался устало и привычно, как молятся. Ерёмин на дне лодки открыл глаза, послушал шорох льда о борт и сказал:

— Дней через пять станет. Бартош говорил — и я скажу: станет. Обратно, значит, пешком приду. По льду.

На эвакопункте — землянка в береговом обрыве, коптилки, очередь носилок — распоряжалась Зоя Крамер.

Я узнал её раньше, чем увидел: по голосу, резавшему тесноту, как резак — жесть. «Этого — сразу. Этого — перевязать и в очередь. Этот дойдёт сам, нечего ему тут лежать…» Военврач третьего ранга Крамер за три месяца совсем не изменилась, только голос сел на полтона, как у Митьки после чтений.

Ерёмина она смотрела долго — дольше, чем смотрела других, и я ждал, сжав за спиной кулак.

— Доедет, — сказала она наконец. — Кость задета, лёгкое целое. Доедет и вернётся. Недели через четыре, если дурить не будет. — Она выпрямилась и увидела меня. — А. Двадцатилетний.

— Здравия желаю, товарищ военврач.

— Ладонь покажи.

Я показал левую. Она повернула её к коптилке, глянула на рубец от того берегового пожара и вернула руку, как возвращают проверенный документ.

— Зажило. На тебе вообще заживает… не по возрасту. — Она сказала это без улыбки, со своим всегдашним вторым дном, и тут же захлопнула тему: — Что у вас там, наверху? Мне по раненым видно, что что-то поменялось, а что — не пойму.

— Раненых меньше, — сказал я, оглядев землянку. — А тяжёлых — больше. Так?

— Так, — сказала Крамер. — Дырок меньше, да все злее. Раньше немец сеял, теперь целится. И ещё пленных возить начали — дистрофики, обмороженные… кладу их с краю и кормить не даю сразу, а санитары смотрят на меня зверем: жалко. — Она дёрнула плечом. — Это что значит, по-твоему?

— Это значит, что патроны у них еще есть, а хлеба уже нет, — ответил я. — Стреляют реже, зато прицельно, из глубины: каждый выстрел у них теперь на счету, как у меня. Голодный, который целится, товарищ военврач, — это хуже сытого, который сеет. Сытый службу служит, а голодный за жизнь воюет.

— Контузия, — напомнила мне обо мне Зоя и пошла к следующим носилкам.

Пленного я сдал под расписку, Ерёмина погрузили, и лодка ушла в шугу — толкаясь, скрежеща, но ушла. Я стоял на берегу, пока её было слышно.

Обратно поднимались молча. Наверху, дома, топилась печка — Митька уже вступил в должность и сидел перед дверцей с лицом человека, принявшего боевое знамя. Тяга гудела ровно.

Грачёв при коптилке ждал меня с листом — не с тайным, с обычным, с графой «было — нет — появилось».

— Записывать итог? — спросил он.

— Пиши, — сказал я. — В «появилось»: «сапог» наш, пленный сдан, способ с трубой — работает, но второй раз не сработает: тот, что ушёл, унёс его с собой. В «нет»: Ерёмин, на месяц. — Я подумал и договорил то, что вертелось во мне с самой траншеи, с двух вспышек понизу наискось: — И отдельной строкой пиши, Юра. Крупно. Немец учится быстрее, чем умирает. Умирает с голоду и учится, и второе у него выходит быстрее первого.

Грачёв записал. Печка стрельнула сырым поленом; Митька виновато покосился на дверцу и что-то ей пообещал шёпотом.

Бартош вышел к берегу десятого числа, постоял над шугой и сказал:

— К будущей среде станет.

Митька тут же напомнил, что в ноябре было обещано «дней через десять», а нынче декабрь. Бартош не обиделся.

— Река не солдат, — сказал он. — Ей приказ не пишут. Вода большая была, тёплая. Теперь всё. Теперь у ней силы кончились.

Про реку он говорил, как про упрямую лошадь: без злости, но спорить с ней не пробовал. Тридцать лет гонял по воде лес и знал, когда она только притихла, а когда встала.

Шестнадцатого, около четырёх дня, Волга замолчала.

Первым спохватился Митька. Шуга с ноября шуршала под берегом; к этому звуку привыкли, как к дыханию соседа по нарам. Митька поднял голову:

— Тихо чего-то.

Вышли, послушали. Внизу, под обрывом, было черно и беззвучно. Река стояла.

Утром Бартош спустился на лёд. Ходил, топал, рубил лунки, заглядывал в них, как в колодцы. Вернулся довольный.

— Молодой лёд, звонкий, — доложил он. — Пешего уже держит. Дня через два пойдёт лошадь, потом и машина. Вешки бы поставить, пока метель следы не съела.

Сапёры поставили вешки — ёлочки в снегу — и уложили на лёд два пешеходных настила. К вечеру по ним прошли первые пешие с того берега: связисты с катушками, потом санитары. До ночи на девятнадцатое сапёры мерили лёд, укрепляли колею досками, жердями и намороженными ветвями.

В ночь на девятнадцатое я дежурил у бруствера и услышал мотор. Полуторка шла по укреплённой сапёрами колее с погашенными фарами, медленно, на ощупь. Лёд под ней потрескивал, но держал.

Бартош стоял рядом и слушал треск льда под колёсами.

— Сказал же.

Сытно стало на третьи сутки.

Старшина привёз столько, что сам, кажется, не верил накладным. Сухари мешками — не горстями, мешками. Пшено, сало, сахар кусками. Махорка — по полной норме и ещё сверх, «за ноябрь». И банки: низкие, широкие, с непонятными буквами.

— Американская, — объяснил старшина. — Свиная тушёнка. Второй фронт называется.

— Чего называется? — не понял Недоля.

— Второй фронт. Союзники всё обещают его открыть. Пока открываем банки.

Банку вскрыли, попробовали. Кабаков вынес заключение, что второй фронт жирный, но малосольный, и до нашей тушёнки ему как до Берлина, — после чего вычистил банку до блеска. Вычищенную забрал Синицын: тара.

Вечером было горячее с мясом — первый раз с ноября по-настоящему, от пуза. От соседей пришёл Мамедов, принёс в котелке своего, велел есть не сразу:

— Куда глотаешь? Ты вкус лови. Вкус, понимаешь? Глотать всякий умеет.

Ловили вкус. Митька поймал три порции. Потом лежали по нарам тихие, отвыкшие.

С той же машиной пришла почта. Мне — от матери: жива, здорова, на фабрике дают дополнительный паёк, Нюру видела в магазине, а больше про Нюру писать нечего. Бартошу — ничего, как всегда; он посидел при раздаче не двигаясь и ушёл проверять свой ящик. А Ерёмину письмо пришло — от жены, судя по почерку, круглому и старательному.

Митька повертел конверт в руках.

— Переслать бы в госпиталь.

— Растеряют, — сказал Синицын. — Госпиталя нынче переезжают чаще, чем письма ходят. Дойдёт — Ерёмина уже выписали или дальше увезли.

Решили держать здесь. Синицын внёс письмо в опись, а Митька засунул его за печку, в тёплый зазор между кладкой и стеной.

— Пусть у печки лежит, — сказал он. — Придёт — сразу и письмо, и печка. Двойная радость.

Возражений не было.

Отдельной строкой старшина выдал термос. Настоящий, армейский, зелёный, с лямками — носить кипяток и горячее на посты. Вручал он его отделению, но смотрел при этом на Митьку, и Митька понял правильно.

— Литров на пять? — спросил он деловито, принимая.

— На шесть.

Митька обошёл термос кругом, постучал по нему ногтем и остался доволен. В ноябре он таскал чужой ротный термос, пахнувший керосином, и с тех пор при каждом кипятке поминал, что отделению нужен свой. К вечеру термос стоял у печки, начищенный. Митька дважды без нужды сходил с ним на посты: проверял лямки, как он объяснил.

Затишье и новые запасы Кабаков немедленно обратил на банное дело: доложил Карасёву, что имеет план банно-прачечного мероприятия, и получил день.

Баню он соорудил в пустом блиндаже, где прежде держали боеприпасы: печка, три ведра, плащ-палатки на входе в два слоя. Рядом — бочка-прожарка для белья, его гордость. Бочку Кабаков добыл на берегу, у сапёров, и нёс её в гору сам, отвергнув помощь: боялся, что помнут.

Мылись по очереди, по трое, по строгому кабаковскому регламенту: сперва постовые, потом остальные, начальство — как все. Пара было мало, воды тоже. Кабаков стоял у входа, следил за очередью, выдавал каждому шайку и наставление.

— Ноги мой сперва, — учил он Недолю. — Ноги у солдата — главный инструмент. Голова у тебя может и грязная думать, а ноги грязные не ходят.

Бельё прожаривалось в бочке партиями. Кабаков лично следил за температурой и вынимал бельё щипцами, торжественно, как пекарь хлеб. Одну вошь, уцелевшую в шве, он обнаружил при выдаче, предъявил всем на ладони и казнил ногтем при свидетелях.

— Гляди, какая. Прожарку прошла. Немца бы ела — медаль дали бы. А так под ноготь.

К вечеру отделение сидело на нарах красное от пара, в жёстком после прожарки белье. Чистая ткань царапала кожу, но никто не жаловался. Кабаков собирал шайки, проверял крышку прожарки и всё никак не мог закончить обход.

— Вот теперь можно и зимовать, — сказал Кабаков.

Недостающее зимнее выдавали два дня: ватники, ушанки, рукавицы с двумя пальцами и валенки.

С валенками пришёл Гуськов. Официально — принимать сапоги на летнее хранение, а на деле — проститься с каждым сапогом лично. Сапоги он принимал по одному, осматривал подошву, что-то говорил им вполголоса и ставил в ряд, как ставят коней в стойло.

Мои он держал в руках дольше других. Потрогал подковку на левом, покачал головой.

— Подковку на валенок не набьёшь, — сказал он. — Как я теперь про тебя знать буду?

— Чего знать?

— Как ты левой ступаешь. По сапогу-то видно всё: где жмёшь, где бережёшь. А валенок — он немой. Валенок мне ничего не расскажет. — Гуськов вздохнул. — Ладно. Ходи пока. Через недельку подойди, я хоть на снег погляжу, на след твой.

Недоле валенки достались последними — самые большие из оставшихся. В валенках и шинели до пят он стал похож на копну в ушанке. Митька открыл рот. Недоля посмотрел.

— Валенки хорошие, — сказал Митька и отошёл.

А боты соломенные, трофейные, Кабаков в тот же день выдал постовым — на пробу. Постовые сперва стеснялись, потом распробовали. К концу недели на боты записывалась очередь, и Кабаков вёл её строго, по справедливости: кому в ночь стоять, тому и лапти.

Цейсовский бинокль из «сапога» я обновил на другой день после бани.

Стекло было злое, чистое — мой старый так не показывал и до ранения. С НП на гребне немецкая сторона придвинулась на выстрел: бруствер, сгоревший остов тягача, за ним ходы. Я лежал час и смотрел, как они живут.

Жили они мало. Дым поднялся один раз, жидкий, на десять минут. Днём не ходил никто. Часовой в ячейке у тягача стоял без движения так долго, что я начал считать его убитым, — потом он перенёс вес с ноги на ногу, и всё. На ногах у него было накручено что-то толстое, бесформенное. Соломы на всех, видно, не хватало.

Грачёв лежал рядом со своим листом и писал под мою диктовку: дым — один, движение — ноль, часовой — один. Графа «было» у него давно превратилась в графу «помню, что было».

Под конец часа немец у тягача шевельнулся и поднял руки к лицу. Я не сразу понял, что он делает. Потом у него в руках блеснуло стекло.

Он смотрел на нас — в такой же, может, цейсовский бинокль. На нашей стороне дымила печка, по тропе шёл Митька с новым термосом, и голос его долетал до гребня без ветра.

Мы полежали так друг напротив друга — стекло в стекло. Потом он опустил бинокль первым.

— Записывать? — спросил Грачёв.

— Пиши: «Наблюдение ведут». В «появилось» не суй — смотреть они умели и раньше.

На четвёртый день немец пристрелялся к дороге.

Первый тяжёлый снаряд лёг правее вешек. Над рекой встал белый столб; лёд отозвался длинным стоном, который прокатился вдоль берега. Головная полуторка дёрнулась назад. Остальные попятились следом — медленно, не ломая интервалов. За минуту дорога опустела. Второй снаряд пробил лёд, и в проломе показалась чёрная вода. Немец положил ещё несколько по площади, потом замолчал. Движение остановили.

Бартош ходил смотреть лёд после первого обстрела. Вернулся спокойный.

— Лёд раненый, а живой, — сказал он. — Полыньи за ночь затянет, мороз нынче работает на нас. Дорогу только переложить надо, левее: где пристрелялся, там не ездить.

Сапёры знали это и без Бартоша. Следующей ночью переставили вешки на полверсты ниже. По новой колее снова пошли машины. Ещё через день немец перенёс огонь, но опять бил по пустому льду: дорога уже ушла.

Митька по вечерам считал машины на слух и объявлял счёт, как сводку. В четверг он насчитал сорок одну и сказал, что теперь понимает немца:

— Я бы тоже стрелял. Лежишь голодный, а мимо тебя каждую ночь сорок машин с сухарями. Это ж никаких нервов не хватит.

— Ты бы не стрелял, — сказал Кабаков.

— Это почему?

— Ты бы плакал.

Митька подумал и спорить не стал.

Приказ на поиск никто не отменял: активная оборона, контрольный пленный к двадцать пятому.

В ночь на двадцать пятое вышли втроём — Дуров, Недоля и я. Дуров повёл к ячейке, которую высмотрел днём. За гребнем лёг и показал вперёд двумя пальцами. Снег был сухой, голосистый. За тридцать шагов Дуров прижал ладонь к насту: дальше ползком. Я прижал обрез к груди, чтобы железо не звякнуло о пряжку.

Часовой стоял один, привалившись к снежному брустверу. Автомат висел на груди, подбородок утонул в воротнике. Дуров обошёл ячейку справа. Мы с Недолей поползли прямо.

За пять шагов под моим локтем хрустнул снег. Немец поднял голову, но Дуров уже был сзади: отвёл ствол, зажал ему рот и дёрнул на себя. Я скатился в ячейку и стащил с него автомат. Недоля связал ему руки. Тот дёрнулся один раз и обмяк.

Дуров первым выбрался из ячейки и проверил гребень. Мы подхватили пленного под локти и потащили назад. Сам он ногами почти не работал. Ни выстрела, ни крика. У своего бруствера я стянул с него рукавицу.

Рукавица снялась тяжело. Пальцы под ней были белые, деревянные — он их, похоже, не чувствовал давно. Немец молча смотрел, как мы разматываем его тряпьё.

Обыскали. Автомат, два магазина, ножницы для проволоки. Ни писем, ни фотографий. И жестянка из-под их неприкосновенного запаса — крышка вскрыта и загнута обратно. Я потряс: внутри пересыпалось. На дне лежали сухарные крошки — щепоть, на один раз. Он носил пустую банку как кошелёк, с последним, что у него было.

Пленный в ноябре на свою банку даже не смотрел — умел не смотреть. Этот съел своё ещё когда и пустую жестянку не выбросил.

В блиндаже его посадили подальше от печки. Через час Митька, не спрашивая никого, зачерпнул в котелок вчерашней каши с тушёнкой. Я забрал у него котелок и вылил половину обратно.

— Полкотелка. Зоя велела начинать понемногу.

Митька посмотрел на пленного и спорить не стал. Немец взял котелок обеими ладонями. На первой ложке у него дёрнулась щека. Дальше лицо не менялось.

— Не помрёт с непривычки? — спросил Недоля.

— Не должен, — сказал Кабаков и забрал пустой котелок. — Добавки пока нельзя.

Немец слов не понял, но котелок отпустил.

На опросе он говорил охотно, но знал мало: рядовой; четвёртую ночь подряд выходит на этот пост; в роте — двадцать девять человек, было сто сорок. Про лиловый лист слышал: читали, да. Кто писал — не знает. Офицеров видит редко. Лошадей съели в начале месяца. В конце он спросил что-то сам — единственный раз. Я разобрал слово «брот».

— Спрашивает, дадут ли хлеба, — перевёл я, хотя переводить было нечего.

Утром его увели на тот берег — пешком, по вешкам, по новой дороге. Он шёл и оглядывался не на нас — на реку. По ней, обгоняя конвой, шли в обе стороны машины: к нам — гружёные, от нас — порожние и с ранеными.

К вечеру я вышел к брустверу. Мороз крепчал. Внизу по льду шла уже целая колонна. Моторы гудели вдоль реки; за гребнем их не могли не слышать.

Пусть слушают. Два месяца мы слушали, как у них по расписанию возят ужин. Теперь их очередь.

Рядом встал Тюрин и по привычке положил ладонь на мёрзлый бруствер. Моторы отдавались в земле мелкой дрожью.

— Едут, — сказал он.

Сводку про Средний Дон Митька прочитал шестнадцатого, с прежними гастролями по взводам, и вернулся довольный: опять прорвали, опять пленные тысячами, опять трофеи, которые не успевают считать. Голос у него к третьему взводу сел, но он берёг его теперь по науке — полоскал кипятком и молчал по часу после чтений. Часа хватало впритык.

А через три дня пришёл другой звук, и его уже никто не читал вслух.

Гул встал на юго-западе. Не наш, не с севера, не из-за Волги — с той стороны, откуда за всю осень не приходило ничего, кроме немецких транспортников. Он был далёкий, ровный, ниже всякого выстрела: так гудит не бой, а погода. Тюрин первым положил ладонь на бруствер, подержал и сказал:

— Далеко. Дерутся.

— Кто с кем? — спросил Недоля.

Тюрин пожал плечами. Ладонь про это не докладывала.

Пришедший вечером Карасёв знал не больше нашего: на юго-западе бои, подробностей нет, приказано усилить наблюдение. Он сидел у печки дольше обычного, грел руки и по третьему разу спрашивал одно и то же другими словами.

— Ты как думаешь, Обухов. Это наши туда — или это они сюда?

Я не думал — я знал это с точностью до названия станции и до числа. Гул назывался Котельниково, шёл он сюда, к котлу, и дойти ему было не суждено — про это в моей памяти лежала целая подчёркнутая страница. Но страницу эту я не мог показать никому, и меньше всех — Карасёву, который завтра понесёт мои слова комбату.

— По звуку не скажешь, — ответил я. — Скажется через день-два. Кто наступает, у того гул растёт. Стоит на месте — значит, упёрся.

— А если растёт?

— Тогда будем слушать, как быстро.

Карасёв потёр лицо ладонью и ушёл слушать.

Немцы за гребнем поняли раньше нас. Вернее — им раньше сказали.

Перемену Дуров принёс утром, во вторник, в четырёх словах: «Ходят. Днём. Не прячутся». Следом посыпалось по всему листу Грачёва, в графу «появилось», строка за строкой. Дым — три раза в день, в полную тягу: перестали беречь. Голоса за гребнем — днём, громкие. Ракеты ночью — не по нужде, а вверх, весело, по две сразу: так не освещают, так салютуют.

А в среду вечером они запели.

Пели за гребнем, нестройно, но массово — голосов тридцать. Мелодия была бодрая, маршевая, с притопом. Отделение вылезло слушать всё, до последнего человека, и слушало молча.

— Сытые, что ли, стали? — растерянно спросил Митька. — С чего поют?

— Голодные поют громче сытых, — сказал Кабаков. — Сытому песня зачем? Сытому и так хорошо.

Ответ пришёл через сутки, и пришёл открытым текстом. Ночью с той стороны, с ближней ячейки, кто-то сложил ладони трубой и закричал в нашу сторону — старательно, по слогам, чужим для его рта языком:

— Рус! Слюшай, рус! Манштайн ко-о-мт! Манштайн комт!

И дальше по-своему, длинно, с хохотом в конце.

— Чего он? — спросил Недоля.

— Обзывается, — предположил Митька. — Манштайн какой-то. Может, ругань у них такая?

— Фамилия это, — сказал Грачёв тихо. — Генерал у них. Манштейн.

— И чего он комт?

— Идёт, — сказал я. — «Комт» — значит «идёт». Манштейн идёт. Сюда идёт, выручать их. Вот они и поют.

Стало тихо. Гул на юго-западе был слышен и сейчас — ровный, дальний, всё тот же. Только теперь у него было имя, и с именем он звучал иначе. Я видел по лицам, как он зазвучал для них: Недоля смотрел на юго-запад, Синицын — в землю, Митька — на меня.

— Товарищ младший сержант, — официально начал Митька. — А он это… дойдёт?

Вот он и пришёл, этот вопрос. Я ждал его с самого гула и всё равно оказался не готов. Ответ у меня был — точный, с числом: не дойдёт, упрётся в речку Мышкову, а через неделю покатится назад так, что не остановится до самого Ростова. Скажи я это вслух — и через месяц, когда всё сбудется слово в слово, мне придётся объяснять Сомову, откуда я знал в декабре то, что штабы обеих сторон узнали позже. А не скажи ничего — вот они, десять человек, девять, будут неделю жить с этим гулом в спине и гадать, не зря ли всё: и «сапог», и Ерёмин, и сорок машин с сухарями.

Между «сказать» и «смолчать» полагалось найти окно возможности. Я учил этому других — пришла пора самому.

— Считайте со мной, — сказал я. — Вслух считайте. От Котельникова досюда — вёрст сто с лишним, это по карте у Грачёва можно смерить. Гул стоит четвёртый день. Вырос он за четыре дня?

Все прислушались. Митька, главные наши уши, честно послушал с минуту.

— Вроде такой же.

— Такой же. Значит, за четыре дня он прошёл сколько? Столько, что по звуку не отличить. А ему сто вёрст идти. Зимой. Через наших. И каждую версту его будут бить с обеих сторон, потому что дорога у него одна и все её знают. — Я обвёл их глазами. — Я не знаю, дойдёт он или нет. Я знаю, что считать. Вот и считайте каждый вечер: растёт гул или стоит. Гул врать не умеет, не человек.

— А эти? — Недоля кивнул на гребень, за которым допевали. — Эти чего радуются, они ж тоже считать умеют?

Молчавший весь разговор Бартош подал голос из своего угла:

— Эти не считают. Эти ждут. Кто ждёт, тот не считает. Кто ждёт, тому считать страшно.

Лучше меня сказал. Я и не поправлял.

К пятнице слух дошёл и до наших, только с другого конца.

На водоносной тропе, у того же родника, где месяц назад рос дом-легенда, теперь росло другое. Ездовой был уже не тот, весёлый, а новый, смурной, и рассказывал он не про генерала в подвале, а про танки: будто у Манштейна их шестьсот, будто прорвал он уже два фронта из трёх и будто под Котельниковом наших «покрошило — не сосчитать». Очередь слушала так же, как слушала про дом: с котелками, не перебивая. Только лица были другие.

— Врёшь, — сказали ему из очереди.

Без удовольствия сказали, с надеждой.

— Люди говорят, — пожал плечами ездовой. — За что взял, за то отдаю.

Митька, ходивший за водой, принёс это всё домой вместе с вёдрами и выложил, как выкладывают находку — не зная, ценная или дрянь. Отделение выслушало. Синицын спросил, откуда у Манштейна шестьсот танков, если в начале месяца слух давал двести. Митька ответил честно: из очереди.

— Понятно, — сказал Синицын. — Слух — он как ссуда. Полежал месяц — наросли проценты.

— А сколько их на самом деле? — спросил у меня Недоля.

— Не знаю, — ответил я.

Это была правда: числа танков моя страница не держала.

— Знаю, что шестьсот танков зимой не кормят слухом. Им горючее нужно, эшелонами. Слушайте гул. Шестьсот танков — это гул, какого мы с вами не слыхали. Слышите такой?

Прислушались. Гул был вчерашний, обычный, стоячий.

— Не слышу, — признал Недоля с облегчением.

— И я не слышу. Вот и вся проверка. Кто тебе страшное расскажет — ты не спорь, ты слушай. Страшное проверяется ушами лучше, чем спором.

Слух этим, понятно, не кончился — слухи от проверки не умирают. Но у нас в блиндаже он больше не жил, а это было всё, что от меня зависело.

В субботу пришёл приказ, из которого стало ясно, что штаб слушает тот же гул, что и мы, и выводов себе делать раньше времени тоже не позволяет.

Приказано было: в дополнение к основной обороне отрыть отсечную позицию фронтом на юго-запад. На случай «активных действий противника из глубины котла навстречу деблокирующей группировке». По-русски: если немец в котле полезет на прорыв, навстречу своим, — чтоб было откуда его встречать.

Отделение приняло приказ по-рабочему, без обсуждений: земля — она и есть земля. Копали два дня, в мёрзлое, со злым уважением к грунту. Кабаков командовал сменами и грел ломы у печки — тёплый лом идёт в мёрзлую землю веселей, это была ерёминская наука, и её поминали через слово: тут бы Ерёмин сказал, тут бы Ерёмин показал. Заочно Ерёмин наработал за эти два дня больше всех.

Тюрин копал, как дышал, и один раз, распрямившись, сказал в юго-западную сторону:

— Пусть идёт, вон какой окопище!

Окоп и правда вышел хороший — с нишами, с подбоем, всё по-нашему. Я обошёл его, принял и подумал, что рыли мы его зря: тем, за гребнем, не с чем идти на прорыв, у них на прорыв нет ни горючего, ни сил, одна надежда, а на надежде далеко не уедешь и танка не заведёшь. Подумал — и оставил при себе, как оставлял теперь многое. Окоп лишним не бывает. Это, в отличие от моих страниц, была наука общедоступная.

Ночами я в те дни спал плохо — первый раз за войну не от холода и не от службы.

Знание, с которым я жил с августа, до сих пор вело себя смирно. Оно лежало в памяти, как патроны в ящике: тяжело, но по делу. Даты приходили — я встречал их готовым, и никому от этого не было хуже, а некоторым было лучше. Теперь оно давило. Потому что впервые между моим знанием и живыми людьми не осталось прокладки: раньше я знал про элеваторы и штурмы, а теперь знал про надежду. Про ихнюю — что она умрёт послезавтра. И про нашу — что она сбудется, только ей об этом сказать нельзя.

С той стороны каждый вечер пели. Я лежал и слушал. Тридцать голосов пели навстречу гулу, который не вырастет, и я один на обоих берегах этой ночи знал слова следующего куплета.

Пленного велели взять к двадцать первому: штабу нужен был контрольный, штаб тоже слушал юго-запад.

Пошли той же тройкой — Дуров, Недоля, я, и я сразу предупредил своих, что легкой и быстрой прогулки не выйдет — немец теперь другой. Часовые стояли парами, слушали в оба, ходили сменяться без графика, но с оглядкой.

Первую ночь ушли пустыми. Во вторую Дуров нашёл подносчика — тот шёл от ротной кухни, если это ещё можно было назвать «кухней», с двумя котелками на проволоке. Взяли на снегу, тихо, но на отходе нас услышала пара с бруствера. Ракета, крик, огонь вслепую по лощине. Я развернулся и дал ствол по вспышке — не попасть, так ослепить, — перезарядил на колене, дал второй. Хватило: пока они моргали, Недоля уволок немца за перегиб, и дальше мы ушли по темноте.

Мин вслед не было. Мины они теперь берегли для торжественной встречи Манштейна.

Пленный оказался унтер — молодой, моих физических лет, тощий, как все они теперь, но с прямой спиной. Котелки он, пока его тащили, не выпустил: так и приехал к нам с ужином своей роты на проволоке. В котелках была вода с крупой, слышной больше на цвет.

На опросе он сел прямо, поправил на себе рваное и посмотрел на меня, как посматривают с высокого берега. Отвечал. Номер роты — назвал. Численность — назвал, с вызовом: тридцать один человек, было сто пятьдесят. Про оборону — отказался, коротко, одним словом. И сам, без вопроса, подавшись вперёд, сообщил мне главное, ради чего, кажется, соглашался говорить вообще:

— Манштайн комт.

Дальше я разбирал через пятое на десятое, но разбирать было особо и нечего, он повторял одно. Десять дней. Максимум десять дней, и танки Манштейна будут здесь, и всё перевернётся, и тогда — он поискал слово попроще, для меня, — тогда «мы вас», и никак иначе. Он не грозил даже. Он делился. Ему было важно, чтобы я знал: то, что он в плену, — недоразумение на девять дней, и кашу нашу он ест взаймы, под будущий расчёт.

Кашу он, кстати, съел. С достоинством, не торопясь, как человек, у которого всё еще впереди.

Я смотрел на него и видел то, чего не видел он. Речку Мышкову я видел, до которой танкам его Манштейна оставалось вёрст пятнадцать и дальше которой они не пройдут ни шагу. Я мог бы нарисовать ему на снегу всю его десятидневку по дням. Восемь месяцев я возил в себе чужие смерти, и ничего, возил. А тут сидел напротив человек, вооружённый одной надеждой, и надежда его была с точностью до дня фальшивая, и я один это знал — и понял вдруг, что пленный с ужасом в глазах был легче. Ужас — он по делу, он про правду. А этот смотрел на меня глазами человека, которому уже пообещали, и врал ему не я — врал ему целый фронт, и моего молчания в той лжи была одна капля.

От капли, правда, легче не делалось.

— Уведите, — сказал я раньше, чем собирался.

Синицын, присутствовавший при описи котелков, посмотрел унтеру вслед и подвёл черту:

— Гордый. С котелками в плен пришёл, а гордый. — Он подумал и добавил: — Ничего. Надежда — она не казённая, её на довольствие не поставишь. Кончится — чем гордиться будет?

За унтером приехали на следующий день, и приехал не конвой, а Сомов.

Он вошёл, как всегда, бесшумно и вовремя — я как раз дописывал бланк, — сел к печке, снял перчатки и первым делом похвалил тепло. Подворотничок у него был чистый и в декабре. Кипяток он принял из митькиных рук с благодарностью по всей форме, отчего Митька смутился и ушёл к термосу — протирать ради соответствия высоким стандартам гостеприимства.

Бланк Сомов прочёл на месте, от строки до строки.

— «Настроение пленного — уверен в деблокаде в срок до десяти суток», — прочёл он вслух. — Это он вам сам сказал или вы вывели?

— Сам. Дважды. Для того, похоже, и говорил со мной.

— Логично, — сказал Сомов, и я в который раз отметил, что высшую свою оценку он выдаёт на вещи невесёлые. — Таких сейчас много, Виктор Андреевич. Пленные пошли разговорчивые — не от слабости, заметьте, а от уверенности. Каждый второй считает нужным нас предупредить. По-своему благородно. — Он сложил бланк. — А ваши что? Ваши как слушают этот гул?

Вопрос был задан между двумя глотками кипятка, буднично. Я уже знал, что будничных вопросов у Сомова не бывает.

— Считают как все, — сказал я. — Растёт гул или стоит. Пока стоит.

— Считают, — повторил Сомов. — Это вы их научили считать?

— Это их гул научил. Я подсказал, куда слушать.

Сомов посмотрел на меня поверх кружки — длинно, по-своему.

— Хорошая методика, — сказал он наконец. — Проверяемая. Знаете, что мне в вас нравится, Обухов? Вы никогда не знаете больше, чем можно посчитать. Редкое свойство. У людей обычно наоборот. — Он поднялся, надел перчатки. — Пленного заберу сам. И да: вы по-прежнему лезете первым в каждую дверь. Позавчера, в поиске. Мне докладывают.

— Дверей там не было, товарищ старший лейтенант.

— Вот и Карасёв ваш так же отвечает, — сказал Сомов без улыбки, но и без угрозы, и вышел, а унтера с его котелками увели следом.

Кипяток в его кружке остался недопитым на палец. Митька, убирая, посмотрел кружку на свет и зачем-то вымыл её дважды.

Кончилось на четвёртые сутки после того.

Митька объявил это вечером, с поста, буднично — как объявлял счёт машинам:

— Гул худеет.

Вышли слушать всем блиндажом. Гул на юго-западе был — и был другой: тоньше, рваней, и как будто отодвинулся. Ночью его стало еще меньше. К утру следующего дня на юго-западе осталась полоса тишины, и в этой тишине было слышно всё, что она означала.

Немец за гребнем понял это своим ухом и в свой срок. Перемену было слышно по его звукам — вернее, по тому, как звуки стали кончаться. В среду они ещё пели, но уже недлинно и без притопа. В четверг не пели. Ракеты по две кончились: ночью взлетала одна, дежурная, по старой нужде — посмотреть, не ползём ли. Дым опять стал жидкий, воровской. Голосов днём не стало. За четыре дня та сторона свернулась обратно в молчание, и в этот раз — похоронное.

В последнюю ночь той недели с их стороны, издалека, от второй линии, донеслась губная гармошка. Играла она тихо, для себя, что-то медленное, домашнее — три такта, четыре…

И оборвалась на середине.

Я стоял в ходе и ждал, не доиграет ли. Не доиграла. Я знал за собой, чего стоит песня, оборванная на середине, — и чего стоит та, которую обещаешь допеть после. Есть ли у того гармониста его «после», я не знал.

Митька высунулся из блиндажа, послушал тишину.

— Чего он бросил-то? На самом же месте.

Ему никто не ответил. Митька постоял, понял, что не ответят, и полез обратно к печке — подкладывать на ночь, помалу, как велено.

Растут знания, умения и навыки у молодого.

Двадцать четвёртого декабря гауптман Эрих Клинге получил из дивизии рождественское поздравление, отпечатанное на ротаторе, и разнарядку на погребение.

Оба документа пришли в одном пакете, и Клинге отметил про себя, что писарь в дивизии уложил их в правильном порядке: поздравление сверху. Поздравление сообщало, что фюрер и народ помнят о своих солдатах на Волге. Разнарядка предписывала свести погребение павших к групповым захоронениям без отдельных могил ввиду дефицита рабочей силы и невозможности отрывки мёрзлого грунта в прежних объёмах.

Он подшил оба в папку входящих. Поздравление — под «Разное», разнарядку — под «Хозяйственное».

Хассель принёс кофе.

Кофе Хассель носил только в дни катастроф — это правило установилось само, без обсуждений, и обоих устраивало. Клинге посмотрел на кружку, потом на адъютанта.

— Что на этот раз?

— Рождество, господин гауптман.

— Достаточное основание, — согласился Клинге.

Кофе был не кофе, а ячменный эрзац третьей заварки, но горячий. Хассель выпросил его у интендантов дивизии в обмен на моток телефонного провода, причём провод был не свой, а трофейный русский, что придавало сделке оттенок остроумия. Клинге пил маленькими глотками и слушал, как за наклоном перекрытия завывает ветер.

— Сколько?

— Восемь, господин гауптман. За неделю. Четверо — обморожение и истощение, один — сердце, трое боевых.

— Трое боевых, — повторил Клинге. — Где?

— «Сапог», господин гауптман. Точнее, то, что от него осталось. Русские взяли его в ночь на восьмое. Донесение я подготовил.

— Я читал донесение.

Клинге читал его трижды. Донесение было составлено ефрейтором Лемке, единственным уцелевшим из гарнизона, и было написано плохо, потому что Лемке был подносчик, а не писарь. Но в нём содержалось то, ради чего Клинге читал вообще всё, что попадало к нему на стол: одна необъяснимая подробность.

Русские вошли через перекрытие.

Не через дверь, которую гарнизон держал в прицеле. Не через пролом, который был пристрелян. Не через запасной выход. Они разобрали накат у трубы — там, где брёвна отступают от жести, потому что даже ленивый сапёр знает, что дерево при трубе горит, — и опустили гранату в дымоход. Печь была протоплена и закрыта на ночь. Граната легла в топку и сработала в помещении, где лежали, прижавшись к теплу, восемь человек боевого расчёта.

«Позиция в глубине, наискось к проёму, у пола» — пункт первый его собственного листа. Пункт исполнили. Пункт не помог. Потому что противник не стал входить в проём вообще.

Клинге поставил кружку.

— Хассель. Печные трубы всех землянок и блиндажей батальона — обследовать. Там, где труба проходит через перекрытие, поставить решётку. Годится арматура, годится колючая проволока в три витка, годится что угодно, что не пропустит предмет размером с кулак. Срок — трое суток. Внести в порядок содержания позиций отдельным пунктом.

— Тяга ухудшится, господин гауптман.

— Тяга ухудшится, — подтвердил Клинге. — Составьте текст так, чтобы это было очевидно всем и не требовало пояснений. Люди охотнее терпят неудобство, если понимают цену.

Хассель записал. Уходя, он задержался у входа.

— Господин гауптман. Это ведь опять он?

— Это ведь опять кто, Хассель?

Адъютант помолчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы стало ясно: он знает, о чём спрашивает, и знает, что спрашивать не следовало.

— Слушаюсь, — сказал он и вышел.

Вечером Клинге обошёл позиции.

Обход занимал теперь вдвое меньше времени, чем в ноябре: позиций стало столько же, а людей вдвое меньше, и обходить пустые ячейки не имело смысла. В третьей роте на довольствии числился тридцать один человек, из них на ногах двадцать шесть. В батальоне — сто девять при штате шестьсот тридцати.

В блиндаже второй роты шёл праздник. Из ящика от мин был сколочен стол, на столе горела свеча — настоящая, стеариновая, из посылки, которую унтер-офицер Йост получил в ноябре и берёг с упорством скупца. На стене висела ветка. Ветку сделали из телефонного провода и обёрточной бумаги, и она была похожа на ель настолько, насколько это возможно в местности, где последнее дерево сожгли в октябре.

При его появлении встали. Клинге велел сидеть.

На столе стояли котелки. В котелках была конина — вываренная до белизны, с крупяной пылью. Лошадей в дивизии съели к десятому числу, и теперь конина шла из запаса, промороженная, рубленная топором вместе с костью. Клинге знал по накладным, сколько её осталось: на четыре дня при норме, которая уже дважды называлась временной.

— Господин гауптман, — сказал Йост, — мы бы хотели… по обычаю. Спеть.

— Пойте.

Они спели «Тихую ночь». Пели вполголоса, тринадцать человек, и пели неплохо — в этой роте до войны был церковный хор в полном составе одного силезского прихода, о чём Клинге узнал случайно, из ведомости. Свеча горела ровно. За перекрытием ветер тащил снег с юго-запада.

Клинге стоял у входа и слушал. Он думал о том, что песня эта поётся о тишине и о ночи, и что здесь нет недостатка ни в том, ни в другом, и что за всю его службу это первое Рождество, когда слова подходят к обстоятельствам буквально. Мысль была неуместная. Он её отставил.

После песни рядовой Бреннер — самый молодой в роте, двадцати лет, из-под Магдебурга — спросил:

— Господин гауптман, разрешите вопрос? Говорят, русские остановили Манштейна. Это правда?

В блиндаже стало тихо. Тринадцать человек смотрели на него, и Клинге отметил, что смотрят они не как смотрят на командира, а как смотрят на врача, вышедшего из палаты.

Он знал ответ. Он знал его в цифрах, с двадцать шестого ноября, когда впервые взял карандаш и посчитал то, что считать было несложно: без малого триста тысяч человек, минимальная потребность — пятьсот тонн в сутки, обещано триста, реальный подвоз — около ста, в лучшие дни сто двадцать. Разница не покрывалась ни мужеством, ни приказом. Позже к арифметике прибавились расстояния: сто двадцать километров от Котельникова, темп продвижения по десять-двенадцать в сутки при нарастающем сопротивлении, и встречное требование — пробиться навстречу самим, имея горючего на двадцать километров хода и людей, не способных пройти пешком и десяти.

Всё это было известно ему точно. И всё это было категорией, которую в разговоре с рядовым Бреннером использовать не следовало.

Надежда, давно решил для себя Клинге, есть боеприпас. Она расходуется, не пополняется и должна выдаваться по норме — иначе люди истратят её в первую неделю и останутся безоружными в третью.

— Правда состоит в том, — сказал он, — что группа армий «Дон» ведёт бои южнее реки Мышкова. Это в ста километрах отсюда. Всё остальное, что вы слышали, вы слышали не от командования.

— Но они идут, господин гауптман?

— Они ведут бои, — повторил Клинге. — Ваша задача — сохранить себя до момента, когда от вас потребуется что-то, кроме терпения. Поэтому: воду кипятить, ноги растирать, солому менять, к печи ночью не ложиться вплотную. Обмороженный солдат в наступлении бесполезен так же, как убитый, но требует двух носильщиков. Это всё, что я могу вам сообщить по существу.

Он оглядел блиндаж и добавил, отчего Хассель у него за спиной заметно напрягся:

— И решётки на дымоходы поставьте завтра же. Не послезавтра.

Выходя, он услышал, как Йост говорит вполголоса: «Гауптман зря болтать не станет. Раз про решётки — значит, сидеть нам тут ещё долго». Клинге отметил, что вывод сделан верный, и что сделан он из его интонации, а не из его слов, и что предотвратить это невозможно.

В блиндаже он сел писать Гретхен.

Ритуал был установлен давно: одно письмо в неделю, по средам, не длиннее страницы. В декабре правило сместилось — почта уходила теперь не по расписанию, а с оказией, самолётом, если самолёт садился, и место в мешке отводилось по весу. Клинге писал всё равно по средам. Двадцать четвёртое приходилось на четверг, но Рождество он счёл достаточным основанием.

'Дорогая Гретхен.

У нас всё в порядке…'

Он остановился.

Дальше следовало написать про еду, потому что Гретхен всегда спрашивала про еду. Правда состояла в том, что суточная норма хлеба составляла двести пятьдесят граммов и что с первого января она составит двести, о чём уже имелось распоряжение. Написать это значило написать не жене, а цензору, который вычеркнет. «…Кормят нас по-зимнему просто, но горячее бывает ежедневно. Сегодня к празднику было мясо».

Он перечитал. Написанное было правдой в каждом слове и ложью целиком, и это свойство фразы Клинге отметил с профессиональным интересом, как отмечал всякую хорошо сделанную работу, включая собственную.

Дальше полагалось про Лотту. Лотте в марте девять. В последнем письме Гретхен писала, что дочь просит велосипед и что Кёлер — тот самый, что чинил им крышу в тридцать восьмом, — обещал собрать из старого. Про Кёлера Клинге мог написать спокойно.

«Передай Кёлеру, что раму пусть возьмёт от дамского — Лотте будет удобнее садиться в пальто. И скажи ей, что кататься до апреля я всё равно не разрешаю, дороги плохие».

Про дороги вышло случайно, и он оставил как есть.

Оставалось последнее — то, ради чего Гретхен вскроет конверт. Она читала его письма, как читают сводку: не слова, а между. Написать «не беспокойся» — она забеспокоится. Написать «скоро увидимся» — не поверит. Написать правду — нельзя.

Он подумал и написал:

«О себе: здоров, служба обычная, люди хорошие. Если письма будут приходить реже, чем прежде, это означает только то, что самолётам сейчас не до почты, и ничего сверх этого».

Вот это, решил Клинге, она прочтёт правильно — то есть поймёт достаточно, чтобы подготовиться, и недостаточно, чтобы плакать заранее. Он расписался, сложил лист и вложил в конверт. Марку он наклеил сам, аккуратно, хотя полевая почта в марке не нуждалась. Гретхен нравилось, когда марка стояла ровно.

Отдельно, на четвертушке, он написал три строки Луизе в Росток — второе письмо за декабрь, короткое. Про Хорста там было сказано всё ещё в октябре, и добавить было нечего, кроме того, что могилу отметили и запись сделана. Про разнарядку на групповые захоронения, которая эту запись обесценивала, он писать не стал.

К полуночи стало тихо — той тишиной, какая бывает, когда мороз крепчает, а стрельба прекращается сама собой, потому что обе стороны экономят.

Клинге открыл полевой сундук.

Папка лежала там, где он её оставил девятнадцатого ноября, — под запасными портянками, в клеёнчатой обёртке. Десять листов под скрепкой. Он вынул её, положил на стол и не развязал.

За месяц с лишним к ней добавилось. Донесение Лемке, которое следовало подшить: перекрытие, дымоход, граната в печь. И то, что он записал сам, со слов пленных и по докладам с других участков: русские перестали ходить дважды одним путём. Раньше они повторяли удачный приём, пока тот работал, — как поступает всякая армия и всякий человек. Теперь — нет. Приём применяется один раз и исчезает. Это означало, что кто-то у них ведёт учёт собственным приёмам и вычёркивает их из употребления после первого применения.

Такому не учат в войсках. Такое заводится там, где есть человек, который думает не о сегодняшней позиции, а о том, что противник будет знать про него через месяц.

Клинге положил ладонь на папку.

Строго говоря, папка была теперь бесполезна. Разведотдел дивизии занят другим; запрос, который он готовил девятнадцатого ноября, отправлять некуда и некому, и если бы даже он ушёл, ответ пришёл бы человеку, который к тому времени, вероятнее всего, будет числиться в другой графе. Разумный офицер сжёг бы бумаги при первой возможности, тем более что инструкция на случай захвата позиции противником такие действия не только допускала, но и предписывала.

Он поймал себя на том, что думает о папке не как о документе.

Он думал о ней как о незаконченном разговоре. Где-то в трёхстах метрах — за гребнем, в мёрзлом ходе сообщения — сидел человек, который читает дом так же, как читает его Клинге, у которого есть свой Лемке, свой Хассель, свой перечень пунктов и, судя по всему, свой способ отучать подчинённых от птичек на полях. Они занимались одним ремеслом с разных концов одной высоты, и из всех, кто находился сейчас в котле и вне его, этот человек был единственным, кому Клинге мог бы объяснить, почему решётка на дымоходе важнее рождественского поздравления, — и не был бы понят неправильно.

Разговор этот был невозможен по всем обстоятельствам, и Клинге, будучи человеком трезвым, отдавал себе в этом полный отчёт.

Тем не менее он завернул папку обратно в клеёнку, обвязал бечёвкой крест-накрест и положил на прежнее место, под портянки, — то есть поступил ровно так, как поступают с вещью, которая ещё понадобится.

Свеча у Йоста во второй роте, надо полагать, догорала. Ветер на юго-западе к ночи улёгся, и вместе с ним улёгся гул, который эти дни слушали здесь все, включая тех, кому по должности не полагалось слушать ничего, кроме приказов.

Клинге отметил это обстоятельство и лёг спать, поскольку в шесть утра предстояло принимать доклад о состоянии дымоходов.

Двадцать шестого декабря Дуров вернулся с гребня, снял рукавицы и двумя пальцами показал крест.

— Труба закрыта.

— Какая?

— Ихняя. На дальнем блиндаже. Решётка.

Он повторил жест: прут поперёк прута. Смотреть ходил по моей просьбе — не лезть, только проверить. Этого хватило.

— Быстро управились, — сказал я Грачёву. — Пиши в «появилось»: решётки на трубах. Проверим остальные.

Грачёв раскрыл рабочий журнал наблюдений. К тому времени там уже стояли новые часовые, снятые тропы и проволока с банками. Ниже он вписал: «Дымоходы закрыты. Двадцать шестое декабря».

К двадцать восьмому проверили глазами и в бинокль все трубы. Где не было прутьев, там накрутили проволоку — грубо, зато густо. По свежим царапинам на железе и незанесённой земле выходило: управились за три дня после приказа.

— Тяга у них теперь ни к чёрту, — заметил Митька со знанием дела, освоенным за две недели при печке. — Дымить будет в блиндаж.

— Будет. Раз терпят, от трубы они нас теперь ждут.

После «сапога» немцы закрыли дымоходы. Этот приём больше не работал. Ерёмина он уже стоил госпиталя; второй раз ту же цену я платить не собирался.

Двадцать восьмого Карасёв принёс задачу к Новому году.

— Нужен пленный, — сказал он. — К тридцать первому, в подарок штабу. Только не подносчик, не ездовой и не часовой с тыловой тропы. Нужен унтер или офицер, из тех, кто сидит в обороне.

— Язык с переднего края.

— Он самый.

Карасёв снял рукавицу и положил на ящик сложенную вчетверо бумагу. На ней были три строки: срок, требуемое звание и участок. Ни способа, ни числа людей штаб не назначал — эту часть оставили тому, кто пойдёт.

За декабрь на всём участке взяли полтора десятка немцев. Большинство были подносчиками, ездовыми и часовыми из вынесенных ячеек. Был живой из «сапога». Но после «сапога» из основной обороны к нам никто не попадал. Немцы перестали выходить по ночам к нашей стороне, сняли прежние посты, не лазили за трофеями. Они закопались и сидели: в глубине, наискось, у пола, с решёткой на трубе.

Штабу требовался тот, кто видел перед собой нашу землю каждую ночь: где у них проредели посты, сколько людей осталось в ротах, чем держат проходы между опорными точками. Подносчик мог пересказать дорогу к кухне. Теперь этого было мало.

Отделение я собрал вечером.

У печки расселись восемь человек. Девятым был я. Место Ерёмина на нарах пустовало. Его письмо лежало за жестяной кружкой; Синицын хранил листок до возвращения хозяина.

— Мы разучились их брать. Не потому, что руки отсохли. Они больше не приходят.

— Так мы сами придём, — сказал Недоля.

— Придём. Вопрос — куда. Дом он теперь строит вокруг одного правила: встречать нас в глубине. Дверь оставляет открытой, пролом не закрывает, запасной выход держит под огнём. Так уже ходили — сержант из третьей ходил. Давайте думать, где у немца нет постоянного поста.

Я положил перед ними схему участка. Жилой блиндаж сидел ниже гребня, боевой — в самой складке. Между ними шёл ломаный ход. Мы видели оба конца, но середину закрывал отвал.

Тюрин первым нарушил тишину:

— В земле везде можно сесть.

— Сесть можно. Где ему невыгодно сидеть?

Грачёв заговорил голосом, которым обычно читал наставление.

— Вот жилой блиндаж, вот боевой. — Он подтянул к себе лист и провёл две линии. — Три наката, брёвна, земля, снег. Здесь можно лежать. Между ними открытый ход сообщения: узкий, без нар и печки. Здесь не живут и поста не держат. Здесь проходят.

Карандаш обогнул чёрточку, которой Грачёв обозначил колено, и упёрся во второй прямоугольник.

— В боевом держат оружие и дежурных. В жилом спят остальные. Если понадобится человек, он пойдёт по одному и тому же дну: поверху его видно, другого хода нет. У двери он ждёт нас и смотрит наружу. Здесь он смотрит, куда идёт.

— По одному?

— Чаще по одному. Иногда по двое. Надо смотреть.

— А постоянного часового в ходе почему нет? — спросил Кабаков.

— Потому что тогда одного человека надо посадить между двумя постами и кормить морозом. Их теперь мало.

Грачёв нашёл то, чего я не увидел.

— Значит, берём не в доме. Берём в коридоре.

Он провёл на чертеже две поперечные чёрточки.

— Если занять ход вот здесь и здесь, тот, кто окажется между, по дну уже не уйдёт.

— Сколько там бывает людей?

— Не знаю.

— Вот за этим и посмотрим.

Я заставил Грачёва стереть стрелки, которые пока ничем не подтверждались. На листе остались два блиндажа, колено хода и две поперечные черты.

Смотрели две ночи.

Дуров с Недолей ложились на гребне с темнотой и лежали до серого утра. Днём Грачёв сидел с цейсовским биноклем на НП и записывал. Считали не немцев — проходы от жилого блиндажа к боевому и обратно.

Доклады они давали порознь. Сначала Недоля называл время и направление, потом Дуров. Если цифры расходились, Грачёв ставил вопросительный знак и в счёт проход не брал. За две ночи таких знаков набралось три; дорисовывать под ними немцев я запретил.

За первую ночь насчитали одиннадцать, за вторую девять. Почти всегда шёл один человек. Дважды прошли по двое: смена и подносчик с термосом. Между двумя и четырьмя ночи ход пустовал.

— Спят, — предположил Митька.

— Мёрзнут, — сказал Дуров.

После четырёх движение начиналось: три прохода в первую ночь, четыре во вторую. Кто-нибудь шёл обязательно.

Один раз человек шёл от жилого к боевому сразу после короткой очереди у гребня. В другой раз — после того, как у боевого блиндажа дважды хлопнула дверь. Для нас было достаточно первого: шум с той стороны проверяли.

— Вот когда брать. С четырёх до шести. Ждать, пока выйдет сам, не будем. Выманим.

План я строил два вечера и трижды переделывал.

Сначала хотел лечь прямо у жилой двери, но там немец выходил бы лицом к нам и с оружием в руках. Потом поставил захват у самого боевого блиндажа — и стёр: слишком близко к тем, кто поднимет шум. Колено оставляло три шага слепого места и закрывало нас от обеих дверей.

Первая группа — Тюрин, Кабаков и Митька — занимала боевой конец хода. В четыре тридцать они бросали две гранаты в пустую ячейку у гребня, потом били вкось, поверх бруствера. Не для боя — чтобы из жилого блиндажа послали человека проверить шум. По наблюдению, отправят одного, в худшем случае двоих: людей мало, а оголять оба блиндажа ради стрельбы у гребня они не станут.

Вторая группа — я, Дуров, Недоля и Синицын — ложилась у колена хода, в двадцати шагах от первой. Посыльного пропускаем к боевому блиндажу. Дуров идёт следом и берёт его. Синицын держит жилой поворот; если следом появляется второй, граната ложится за колено, чтобы земля отсекла осколки. Недоля смотрит дверь жилого блиндажа. Я держу боевой поворот.

Условились жёстко: если идут трое — не берём никого; если первая группа не начинает вовремя — лежим до пяти и уходим; выстрел у колена означает общий отход. Каждый повторил своё место и путь назад. Недоля повторил дважды, второй раз уже без подсказки.

— А если никто не пойдёт? — спросил Недоля.

— Ждём десять минут, уходим и придумываем другое.

Бартош слушал из своего угла.

— Хорошо придумано. Только в тесном месте человек дурной делается. И с пустыми руками кинется.

— Потому берёт Дуров.

Пошли в ночь на тридцать первое.

Мороз стоял такой, что снег под локтем не скрипел — взвизгивал. Шли долго, обходом, через знакомую по «сапогу» воронку, а от неё дальше влево, к соседнему немецкому ходу. Его борт с осени осыпался как раз у колена.

Легли в четыре. Начало у Тюрина было назначено по митькиным часам на четыре тридцать.

Синицын устроился у внутреннего края колена и положил гранату перед собой, под правую руку. Недоля лёг выше, откуда была видна дверь жилого блиндажа. Дуров остался рядом со мной. В темноте его выдавал только белый иней на плечах.

Из-за перегиба один раз звякнуло железо. Потом кто-то кашлянул в боевом блиндаже; кашель тут же оборвался. Тишина вернулась. Я считал минуты по ударам крови в затёкшей кисти, на десятке начинал заново.

В четыре тридцать у боевого блиндажа рвануло. Следом ударила вторая граната, и Кабаков повёл огонь поверх гребня.

Я начал считать секунды.

На девятой в ходе застучали шаги.

Шёл один, быстро, не пригибаясь. Подошвы стучали по мёрзлой земле деревом. Он прошёл в трёх шагах от нас. От шинели потянуло кислым угольным дымом. Решётка уже работала против своих.

Я тронул Дурова. Он ушёл вперёд. Синицын остался у колена с гранатой.

За поворотом шаги сбились. Раздался один глухой удар — спиной о стенку хода. Металл царапнул мёрзлую землю и затих. Дуров не окликнул: значит, первый был у него и выстрела не случилось.

Из жилого блиндажа второй полез поверху, через отвал, срезая колено хода. Недоля смотрел на дверь. Немец оказался слева, в шести шагах, и увидел его первым.

Он вскинул автомат. Короткая очередь взбила снег перед Недолей. Я развернул обрез и выстрелил; картечь ударила в отвал. Недоля перекатился, вскочил и врезался в немца всем телом. Они покатились по склону. Автомат ушёл в снег. Снизу донеслись сопение и мат сквозь зубы.

Я дотянулся до автомата, подтянул его за ремень и закинул ремень за плечо. Синицын поднял гранату, но бросать было некуда: Недоля сцепился с немцем у самого жилого поворота.

В жилом блиндаже стукнула дверь. Изнутри крикнули.

— Уходим! Дуров, взял?

— Взял! — донеслось из-за перегиба.

Дуров показался из-за колена спиной вперёд. Одной рукой он тащил пленного за ворот, другой держал его кисть вывернутой между лопаток. Автомат пленного уже висел у Дурова за плечом и бил магазином по стенке.

Недоля прижал своего коленом, намотал ему шинель на голову и потащил к отвалу. Потом заорал во всю глотку:

— Братцы, помогите! Тут их много! Заходи слева, слева заходи!

Из блиндажа ударили на голос — длинными, влево. Потом туда же ударили с гребня.

Пули резали край отвала над Недолей. Он сполз ниже, не выпуская пленного. Синицын выдернул обоих за воротники к нашему колену. Я шёл последним и ждал, что дверь распахнётся справа.

А мы ушли вправо.

Дверь не открылась. Через колено и осыпавшийся борт выбрались волоком: Дуров со своим пленным, Недоля со своим. За спиной две немецкие огневые точки ещё стреляли по пустому снегу слева.

До первой воронки шли на четвереньках. Один пленный пытался упираться, пока Дуров не ткнул его лицом в борозду от пули; после этого немец пополз сам. У знакомой воронки пленным связали руки за спиной и быстро обыскали: сняли нож и ракетницу, забрали документы и часы. Только после этого поднялись и пошли быстрее. Стрельба осталась за гребнем, потом оборвалась.

Тюрин, Кабаков и Митька отошли своим путём. На нашей стороне пересчитались: семеро вышли, семеро вернулись, двоих привели.

К себе пришли в седьмом часу, приволокли обоих и повалились у печки.

На усах у Кабакова висел лёд. Митька держал ладони над жестью, но пальцы не разгибались, и он грел их кулаками. Пленных посадили у противоположной стены, развели по углам и только тогда размотали шинель на голове одного. Он щурился от дыма; у второго из разбитой губы шла кровь.

Первым отдышался Синицын. Он оглядел пленных, потом Недолю, потом снова пленных.

— Заказ был на одного.

— Из штаба не вернут? — спросил Митька.

— Второго в опись впишем. «Сверх наряда, по инициативе».

У печки обыск повторили по одному. Синицын расстелил на ящике тряпицу и раскладывал всё рядами: два автомата, четыре магазина, нож, ракетницу без ракет, бинокль в треснувшем корпусе, документы и часы у одного. Часы он отложил, не глядя, по старому правилу. Ещё были рукавицы и запасные носки — шерстяные, домашние, вязаные не по-казённому.

Синицын записал мой расход: один картечный. К обрезу осталось сорок два.

Еды не было.

Ни сухаря, ни банки, ни крошки в швах карманов. У молодого в нагрудном кармане нашлась жестянка от леденцов — пустая, вылизанная изнутри, с прилипшей бумажкой. У второго — щепоть заварки в тряпице. И всё.

Синицын сел на корточки, посмотрел на раскладку и достал тетрадь.

— Ты чего пишешь? — спросил Митька.

— Чего нет. Раньше писал, чего есть. — Он послюнил карандаш. — «У обысканныхъ продуктовъ и табаку не обнаружено. Вторично».

Карандаш замер.

— В «сапоге» я ещё думал: одну позицию не успели накормить — случай. Теперь их двое, и оба с переднего края. Понимаешь, чего выходит?

— Понимаю.

— У них худо по-настоящему. На переднем крае уже в карманах пусто. — Синицын покрутил жестянку. — Я по складам всю жизнь ходил. Когда пусто на складе — ещё не беда. Беда, когда пусто в кармане у того, кто склад сторожит.

Опрос я вёл сам, обоих по очереди. Старший оказался унтер-офицером и разговаривал неохотно, но нужное сказал: в роте двадцать шесть человек на ногах; хлеба с восьмого декабря дают по сто граммов, на тридцать первое и первое обещали по двести. Кухни нет — варят в блиндажах сами, кто что достанет. Лошадей съели до праздника. Пятеро в роте уже не ходят, лежат.

Молодого спросил отдельно. Он дважды менял численность соседнего взвода и путался в запасе патронов, зато про хлеб, кухню и лежачих повторил то же самое. Цифры, которые совпали у обоих, Грачёв записал чернилами. Остальное оставил карандашом.

Про дымоходы я спросил отдельно. Унтер-офицер поморщился, ткнул пальцем в красные глаза: решётки приказали поставить по всему батальону, управились за три дня, теперь дым ест глаза.

— Чей приказ?

Имени он не знал: приказ по батальону.

Я больше не переспрашивал. Фамилии он не знал. Мне хватило почерка: лиловые листы без подписи, люди у пола, теперь решётки.

Карасёв пришёл за протоколом, прочёл звание старшего и впервые за утро перестал хмуриться. Обоих забрали в штаб. Синицын проводил взглядом тряпицу с трофеями, но спорить не стал: сперва допрос, потом имущество.

Под утро, когда пленных увели, я нашёл Недолю у выхода. Он сидел на ящике и чистил снегом шинель, на которой отпечаталась вся ночь.

— Рассказывай, где ошибся.

— Смотрел на дверь. А у него, кроме двери, есть верх. Я вход стерёг, а он вышел сбоку.

— Верх я в план не заложил. Моя ошибка. Твоя — что не увидел. Дальше.

— Дальше я оттащил его к отвалу и закричал.

— Зачем у отвала?

Недоля потёр шинель.

— Чтобы не у нас. Вспомнил: не там, где ждут. Оставил им голос слева, а сам пошёл за вами.

— А это работа. Ты увёл им огонь влево, пока мы уходили.

— Запиши Грачёву в наставление.

Недоля перестал тереть шинель.

— Мне? В наставление?

— Тебе. «Ложный крик подавай в стороне от пути отхода».

Недоля встал и пошёл в блиндаж — промёрзший, ободранный, в шинели, которую теперь чистить было бесполезно. С шестого ноября он впервые смотрел прямо и без опаски.

Грачёв в тот же день вписал правило про крик в наставление. В отдельный лист — тот, где записано, чего мы пока не умеем, — добавил: «Не считать ход закрытым, пока не проверен верх».

Потом вычеркнул прежнюю третью строку: «Не умею брать дом у того, кто выучил наше наставление».

Сбоку написал помельче: «Умею. Не в доме».

Новый год встречали по-людски: с наркомовскими, с горячим и с гармонью.

Наркомовские к празднику выдали по норме — по сто граммов. Бартош свою долю отставил, как отставлял всегда, и она пошла по кругу — по глотку, в порядке очереди, которую вёл Синицын, потому что где очередь, там и учёт. Кружка была одна на всех, кабаковская, с синим ободком. Тостов сказали два: Карасёв, зашедший на полчаса, — за наступающий, и Бартош — короче некуда:

— За живых.

Выпили. Закусили тушёнкой — второй фронт к празднику расщедрился, — и Митька посмотрел на мой сидор тем особенным взглядом, после которого гармонь доставать проще, чем объяснять, почему не достаёшь.

Я достал.

Играл «Златые горы», потом «Синий платочек», потом что просили. Пели вполголоса — не из осторожности, а так само выходило: в блиндаже громко не поётся. Митька дирижировал ложкой. На «Синем платочке» он набрал воздуху, чтобы попросить ещё одну, — я увидел, какую именно, по тому, как он покосился, — но Бартош, не поворачивая головы, положил ему на колено свою тяжёлую ладонь, и Митька выдохнул воздух пустым.

Без четверти двенадцать вышли наверх — все, кроме поста. Ночь стояла пасмурная, сырая; после декабрьских морозов отпустило. Митька объявил полночь по своему брюху и не соврал: через минуту далеко за Волгой, в тылах, кто-то не выдержал и дал в небо ракету, за ней вторую, и по всему нашему берегу вразнобой, весело застучало вверх — из ракетниц, из винтовок, куда дотянулись.

Наш берег встречал сорок третий.

А тот берег — вернее, тот скат, за гребнем, в трёхстах метрах, — молчал.

Ни ракеты. Ни выстрела. Ни голоса. Год назад, рассказывали старики из соседей, немцы на Новый год палили в небо трассерами и орали до утра. Неделю назад они пели про Манштейна. Теперь оттуда не доносилось ничего — ровное, сплошное ничего, как от пустого места.

Мы постояли, послушали. Праздничный шум за спиной понемногу стих, и тишина напротив стала слышнее.

— Не по себе, — сказал Дуров.

Для Дурова это была речь. В блиндаже я убрал гармонь и больше в ту ночь её не доставал.

Первую неделю января немецкие траншеи молчали так, что это стало служебным вопросом. Один немецкий стрелок по нашему скату разговаривал за всех — о нём отдельно, — но из самих траншей напротив не приходило почти ничего.

Лист Грачёва распух в средней графе. «Нет»: ракет — третью ночь. «Нет»: дежурного пулемёта. «Нет»: ломов, стука, движения на ходах. Дым — один раз в сутки, тонкий, и то не каждый день. Графа «появилось» стояла пустая, и эта пустота была хуже любой записи.

— Может, ушли? — предположил Митька с надеждой.

Тот же вопрос привёз Карасёв: наверху хотели знать, держит немец скат или ночью снялся на другой участок. От ответа зависели штабные планы.

— Проверим.

Проверяли три дня, всем набором. Дуров ходил по нейтралке и приносил следы: редкие, одиночные; больше половины уже старые. Тюрин утром и вечером держал ладонь на бруствере — земля молчала, но молчала, по его словам, «не пусто»: раз в сутки что-то отдавалось, короткое, вроде удара двери. Грачёв под матерчатым козырьком высидел с цейсом на НП полтора светлых дня и добыл главное: дым. Один раз, сорок минут, из четвёртой по счёту трубы.

— Топят одну печь на всех. Значит, сошлись в один блиндаж. Или два.

— Или дров нет.

— Или того и другого. Живые там есть. Мало, но есть. Вопрос закрыт?

Вопрос не был закрыт: штабу требовалось подтверждение, которое можно подшить. Слово «дым» в донесение не подошьёшь.

За подтверждением вышли в ночь на четвёртое: я, Дуров, Недоля.

Замысел был прежний, проверенный: найти пост, взять тихо. Дуров вывел к ячейке у ржавого тягача — той самой, где в декабре часовой перетаптывался с ноги на ногу под моим цейсом. Пост там держали ещё в декабре: от тягача просматривалась вся лощина.

Часовой был на месте. Мы полчаса лежали в тридцати шагах, ждали, когда он шевельнётся, чтобы взять на движении.

Он не шевелился.

Ещё через четверть часа Дуров тронул меня за рукав, и мы поползли — уже не как берут, а как проверяют. Недоля остался на прикрытии и следил за ходом сообщения.

Часовой стоял в ячейке, привалившись плечом и виском к мёрзлой стенке, лицом на нашу сторону. Винтовка была при нём — висела на локтевом сгибе, и рукавица примёрзла к цевью. Снег на бруствере перед ним лежал нетронутый, гладкий; на дне — ни окурка, ни утоптанного места. Живой за смену умял бы под собой всё.

Дуров присел, посмотрел на снег вокруг, на подходную стёжку, забитую позёмкой, и провёл пальцем по заносу: следам к посту — больше суток. Вчера его сюда поставили. Сменить не пришли.

Работали молча и быстро, по процедуре. Документы — солдатская книжка во внутреннем кармане, письмо, огрызок карандаша. Отогревать рукавицу от винтовки пришлось бы долго — Дуров оставил её на месте и только снял затвор. В подсумке оставалась одна обойма, винтовка была заряжена. Боеприпасы берегли, но на пост без патронов его всё-таки не выставили. На ногах были соломенные боты поверх сапог. Боты ему выдали. Смену — нет.

Больше мы там ничего не делали. Постояли — сколько нужно, чтобы Дуров дочитал подходы, — и ушли тем же следом.

На своей стороне Недоля спросил — шёпотом, как всегда после ночного:

— А чего он не ушёл? Ну, когда понял, что не сменят. Ушёл бы в блиндаж, к печке. Кто б его проверил-то.

— Не понял. Ему сказали: стой, сменим. Он и ждал. У них это последнее, что работает: сказали — значит, сделают.

Недоля помолчал.

— Это как у нас «в дверях не стоять», — сказал он наконец. — Только наоборот.

Правило, которое исполняют, когда всё остальное кончилось. Только наши правила были про то, как выжить.

Карасёву я доложил утром, с документами на стол.

— Языка не взяли, — сказал я. — Взяли показания.

Карасёв открыл солдатскую книжку, полистал. Фамилия, рота, номер полка — всё, что штаб хотел знать, там стояло чёрным по серому, с печатями.

— Показания, — повторил он. — И что они показывают?

— Рота на месте. Стоит, где стояла.

Карасёв дочитал моё донесение до места про одну обойму и примёрзшую рукавицу и потёр лицо ладонью.

— Это я наверх писать не буду, — сказал он. — Не поверят. Скажут, разведка сочиняет.

— Пиши, что поверят. Мне не жалко.

Он так и написал: «пост противника установлен, состав подтверждён документально».

Синицын затребовал документы себе — переписать в опись до отправки. Переписывал он долго, дольше обычного, а под конец спросил, ни к кому не обращаясь:

— Часы-то при нём были?

— Были.

— И ты не взял.

— Не взял.

— Правильно, — сказал Синицын и закрыл тетрадь. — Часы пусть идут.

Днём шестого объявился Гуськов — принёс подшитые валенки Недоли и своё обещание.

Валенки он нёс под мышками, по одному с каждой стороны, как носят поросят. Недолины валенки, самые большие из выданных, он подшил, подрезал, посадил по ноге и объявил:

— Носи. Теперь это обувь, а было недоразумение казённое.

Потом он вспомнил про меня.

— А ну пройдись, — велел он и вышел за мной во двор, на нетоптаный край, к брустверу.

Я прошёлся. Гуськов присел над следом на корточки, как Дуров над чужим, и разглядывал его долго, наклоняя голову то так, то этак.

— Гляди-ка, — сказал он наконец. — Выровнялся. Осенью ты левой землю щупал, прежде чем вес дать, — по сапогу видать было, каблук снашивался косо. А валенок тебя распустил: мягко ему, ноге-то, вот она и осмелела. — Он поднялся, отряхнул колени. — Это хорошо и это плохо. Хорошо — что ходишь ровно. Плохо — что забудешь беречься, а весной обратно в сапоги.

— До весны дожить надо, Ерофеич.

— А чего ей не дожить, весне, — сказал Гуськов. — Весна каждый год доживает. Ты про себя думай.

Он ушёл, унося под мышкой ещё одну пару чужих подшитых валенок, и на прощание пообещал Недоле, что если тот будет сушить обувь у самой дверцы, как позавчера, то следующую подшивку получит из своего же сгоревшего голенища.

Тиф пришёл к нам ещё перед Новым годом — не болезнью, а приказом.

Кабаков принёс его из санроты, куда носил бельё на обмен, и вернулся оттуда другим человеком: собранным, торжественным и злым, как перед большой приборкой. В санроте он видел то, о чём говорил с ноября: двоих пленных уже в чистом белье, отгороженных от прочих плащ-палаткой. Их одежда ушла в прожарку, санитар ходил к ним в отдельном халате поверх ватника.

— Сыпняк, — доложил Кабаков отделению. — У пленных. Двое пока. Приказы насчёт него сверху уже были, а теперь будет мой. Для нашего блиндажа.

Его приказ был краток и обжалованию не подлежал. Прожарка — раз в неделю всем, без изъятий и невзирая. Пленных обыскивать только в рукавицах, рукавицы после — в бочку. Трофейное бельё и тряпьё в блиндаж не вносить вовсе: осмотр и прожарка снаружи. Чужие шинели не примерять, «хоть какая красивая».

— Вошь, — объяснил Кабаков, оглядывая строй слушателей, — своей не бывает. Вошь всегда ничья и всегда голодная. У немца она сейчас с голоду смурная: хозяин тощий, кровь пустая. Учует сытого — перебежит, не спросит, какой армии. Перебежчиков, — он поднял палец, — принимаем через прожарку. Всех.

— И немцев? — спросил Митька.

— Немцев в первую голову. Немец теперь идёт к нам не один, а со всем своим поголовьем.

Смеялись, но выполняли. За неделю Кабаков проверил швы у всего отделения, дважды перетопил бочку, а Карасёва, зашедшего по делу, остановил у входа и спросил, когда тот в последний раз прожаривал бельё. Карасёв опешил, но ответил.

Вечером шестого Кабаков сидел у печки, штопал прожаренное и подводил итог — не нам, себе:

— Я как говорил? Зиму выиграет тот, у кого бельё варёное и каша с утра. Вот она, зима, — половина прошла. Каша у нас. Бельё у нас. А у него — вошь на пустой крови и часовой, которого не сменили. — Он перекусил нитку. — Всё, война, считай, кончается. Осталось, чтоб они это тоже поняли.

— А они когда поймут? — спросил Митька.

— А они уже поняли, — сказал Кабаков. — Потому и тихо.

В донесение теорию вши не впишешь. Жаль: попадала она точнее половины моих донесений.

Седьмого, едва рассвело, с водоносной тропы прибежал Митька — без вёдер, что само по себе было происшествием, — и выпалил с порога:

— Идёт!

— Кто идёт?

— Ерёмин идёт! По тропе! Сам!

Вышли встречать всем блиндажом, но не толпой: растянулись по ходу сообщения, голов над бруствером не показывали. Ерёмин поднимался от водоносной тропы неспешно, по-хозяйски, с сидором за здоровым плечом; левая рука была прибрана под ватник, на груди, и он придерживал её правой на подъёме. Дошёл, оглядел нас, собравшихся, и сказал вместо здравствуйте:

— Четыре недели и два дня. Врачиха ваша считать умеет.

Обнимать его не стали — левая, — но по правому плечу досталось от каждого. Кабаков, дождавшись очереди, объятий тоже не предложил, а сказал строго:

— В баню. С дороги — в баню и на прожарку, а сидор — мне. Госпитальная вошь, чтоб ты знал, самая учёная: она там на врачах жить приучена.

— Дай к печке-то сперва, ирод, — сказал Ерёмин.

К печке его пустили. Он подошёл, снял рукавицу, положил ладонь на кладку — не погреться, а как здороваются, — подержал, послушал. Потом открыл дверцу, глянул на угли, на то, как лежат дрова, и повернулся к Митьке.

— Не студил.

— Не студил! — просиял Митька. — С утра и на ночь, помалу, как велено. Сырых не совал ни разу!

— Вижу, — сказал Ерёмин.

Тогда Синицын, выждав момент по всей форме, достал из-за печки письмо. Ерёмин посмотрел на конверт, на почерк, взял здоровой рукой и ушёл с ним в угол, к коптилке, спиной к обществу. Общество занялось своими делами громче обычного.

Читал он долго — в конверте, судя по толщине, лежал один листок, — а потом сидел с листком на колене. Вернулся к нам уже обычный, с прежним лицом.

— Живы все, — доложил он, потому что не доложить было нельзя. — Корова отелилась. Крышу у сеней ветром подрало, сосед подсобил. — Он помолчал и добавил, глядя в печку: — Про лежанку спрашивает. Помнит, значит.

Больше про письмо не говорили. Ерёмина отправили в баню, потом кормили, потом он сидел у печки на правах вернувшегося и слушал новости за месяц. Выкладывали наперебой, и про решётки на немецких трубах он услышал раньше всего остального, потому что рассказывал Митька.

Ерёмин выслушал молча. Потом спросил:

— На всех трубах?

— На всех.

— За три дня?

— За три.

Ерёмин покивал, криво усмехнулся.

— Уважают. Решётку на трубу — это ж додуматься надо, это не всякий… — Он оборвал сам себя и закончил тихо: — Ничего. Труба не одна на свете. Печное дело, ребята, богатое. Я месяц на койке лежал, думал. Есть у меня к ним ещё разговор.

Вечером я без нужды пересчитал всех по головам. Потом ещё раз. Десять.

Потом пошёл проверять посты — служба службой.

Наш пост стоял исправно, живой, в соломенных ботах: со сменой у нас было налажено. Я постоял рядом, послушал ночь.

Напротив молчали. Теперь я знал это молчание в лицо: там, за гребнем, вокруг единственной топленой печки сидела рота числом во взвод и ждала смены, которую ей обещали.

Снайпер объявился второго января, когда траншеи напротив уже притихли; первой пулей он представился мне.

Я лежал на НП с цейсом — дневное наблюдение, всё по заведённому, — и успел довести стекло до ржавого тягача, когда в бруствер передо мной ударило: снег и мёрзлая крошка сыпанули по ушанке, а звук выстрела пришёл следом, с опозданием, короткий и сухой, как перелом.

Я скатился на дно хода: пуля легла в пятнадцати сантиметрах левее головы. Метров четыреста. Из-за бруствера у меня торчало только стекло — значит, бил по нему. Объектив меня выдал. Познакомились.

К вечеру он представился соседям: у водоносной тропы, на открытых пятнадцати шагах, одним выстрелом убил бойца из второй роты. Утром третьего ранил ездового на съезде к льду. Три выстрела за сутки: первая пуля легла на ладонь от моей головы, вторая убила, третья ранила. После третьего тропы опустели. К воде ходили перебежками; где нельзя было пригнуться, не ходили вовсе.

Карасёву я доложил:

— Работает грамотно. Позиции меняет, время меняет, бьёт по тому, кто сам себя показал. Это не дежурный стрелок от скуки. Этого прислали.

— И чего просишь?

— Прислать нашего.

Карасёв просил недолго: потери от одиночных выстрелов штаб считал внимательно. Третьего января, под вечер, в блиндаж вошли двое — сухой длиннорукий и второй, пошире, с чехлами и мешком, — и первый сказал с порога вместо приветствия:

— Ну что, хозяин. Опять у тебя гости, а веника нет.

Ковтун. И Тарасик при нём, с чехлами, мешком и обычным своим видом: всё уже посчитал, запас взял.

Осенью мы с Ковтуном сработались не сразу — упёрлись характерами, пока не развели по времени: его пуля за полминуты до моего входа. Теперь делить было нечего: работа предстояла целиком его, а моя забота была одна — дать ему всё, что попросит.

Попросил он немного и странно.

— Первое: два дня по скату ходить, как ходили при нём. Не смелей и не трусливей. Он перемену чует, как я чую. Второе: мне нужен человек, который читает снег. У тебя такой есть, я помню.

— Дуров.

— Дуров, — согласился Ковтун. — И третье: бабу мне сшейте.

— Чего? — не понял Митька.

— Куклу. Чучело. В рост, в ватнике, в ушанке. Только не пугало огородное, а чтоб жила: голову поворачивала, за бруствером ходила. Он на дурочку не купится, он учёный. Значит, дурочка должна быть умная.

Куклу шил Кабаков из банно-прачечного фонда, морщась при каждом лоскуте. Голову набили ветошью, лицо получилось из старой портянки, и Митька сказал, что похоже на старшину, только добрее. Механику придумал Грачёв: два шнура, плечо на палке, поворот головы через петлю. Митька назвал куклу Кузьмичом. Я вспомнил далёкий магазин в далёкой Тельме и промолчал.

Два дня Ковтун не стрелял вовсе.

Он лежал. Он лежал на НП, потом в запасной ячейке, потом в третьей точке, которую выбрал сам и в которую уходил затемно. Тарасик лежал отдельно, в стороне, со своей трубой. Кузьмич в эти дни жил своей насыщенной жизнью: ходил за бруствером, выглядывал, поворачивал голову — Недоля с Митькой освоили шнуры до артистизма и поругивались за право дёргать.

Немец не купился ни разу. Кузьмич проходил свои маршруты нетронутым.

Вечером второго дня Ковтун подвёл итог:

— Хорош. Куклу отличил. По первым трём выстрелам видно: позицию меняет, времени не повторяет. Расписания нет. Слушай, хозяин, а чего это он у вас такой… правильный?

— У них теперь все такие, — сказал я. — Приказ у них: ничего не повторять дважды.

Ковтун посмотрел на меня внимательно.

— Ишь ты. А у нас, значит, свой такой же приказ. Весёлая выходит зима: все умные, стрелять некого.

До той недели я думал, что понимаю, сколько это — полдня. Потом пролежал рядом с Ковтуном семь часов.

На второй день я напросился к Ковтуну на лёжку — посмотреть ремесло изнутри. Ковтун оглядел меня с сомнением, но взял: «До полудня. Дольше не выдержишь, а ворочаться начнёшь — обоих засветишь».

Вышли в пять, затемно, доползли, легли. Лёжка была готова с вечера: снежная ванна по фигуре, под грудью доска, под локтями тряпьё, в ногах и у поясницы — завёрнутые в ветошь тёплые кирпичи, от снега отделённые досками. Ковтун лёг одним движением. Был человек — стала складка снега.

Первый час прошёл легко. На втором затекли локти. На третьем свело поясницу, на четвёртом захотелось перевернуться любой ценой. Мороз лез с краёв, но с ним хотя бы всё было ясно. Хуже была неподвижность. Я всю жизнь учил: сместись, уйди со створа, поменяй угол. Здесь каждое движение подставляло обоих. Последние три часа я считал по тому, какая часть тела немела следующей.

Ковтун рядом дышал медленно, выдыхая вниз, в снег. Пар не поднимался.

— Худо тебе, — сказал он в полдень, когда мы отползли и распрямились за гребнем. Не спросил — констатировал.

— Худо, — признал я. — Как ты это терпишь?

— А я не терплю. Терпят — когда против себя. До войны бакенщиком был, на Дону: сутки на воде, поплавок да небо. Мне лежать — как тебе бегать. Твоя работа кончается на шести шагах, моя начинается за триста. Посерёдке пехота.

Больше на лёжку я не просился.

На третий день охоты немец убил Кузьмича.

Кукла шла своим дневным маршрутом, повернула голову — и ватная грудь дёрнулась, а через миг пришёл звук. Недоля на шнурах сработал чисто: Кузьмич повалился не как мешок, а как человек — подломившись, с задержкой. По скату у нас закричали «санитара!» — это тоже был спектакль, митькина партия, сыгранная с чувством.

— Купился? — с надеждой спросил Митька, отыграв.

— Наполовину, — сказал Ковтун, не отрываясь от трубы. — Стрелять — стрелял. А вот верит ли… Тарасик, засёк?

— Засёк вспышку, — отозвался Тарасик. — Балка, второй скат, у сломанной рельсы. Дальность четыреста двадцать.

— Вот там он до вечера и пролежит, — сказал Ковтун. — Проверять будет, попал или нет. И я пролежу. Кто первый шевельнётся, тот и покойник.

Пролежали оба до темноты. Никто не шевельнулся. Ничья.

А назавтра немец объявил войну нашей печке.

Первая пуля пришла по колену трубы в десятом часу — разворотила тонкое железо и сбила стык. Тяга сорвалась, дым тут же повалил в блиндаж. Митька заметался с заслонкой, отделение выкатилось наружу, кашляя и поминая чужую мать. Вторая пуля легла рядом через час, когда Ерёмин полез было смотреть повреждение: щёлкнула по накату в полуметре, и его сдёрнули за здоровую руку вниз.

— Он что же это, — Ерёмин отдышался, и голос у него был нехороший. — Он в печку стреляет?

— Он в дым стреляет, — поправил Грачёв. — Дым показывает, что блиндаж жилой. И трубу показывает. А труба показывает, где под ней люди.

— Я понял, что он показывает. Я спрашиваю: он в печку стреляет? В печку. Ну, немец. Ну, я тебе это запомню отдельно.

Ночью Ерёмин ответил. Тюрин держал железо, Ерёмин одной рукой перебрал трубу: срезал её за накатом, вывел коленом вбок, под пологим подъёмом, в старую воронку и укрыл выход дырявым ведром. Дым теперь выползал из воронки понизу, стелясь, ничей.

— Как у них, — оценил Митька.

— Не как у них, — строго сказал Ерёмин. — Они от бедности прячут, а мы от ума. Снаружи одинаково, а разница есть.

В чём разница, он не пояснил, но топить днём мы с тех пор могли — понемногу и только при ветре. Митька гордился новой трубой, как наградой. Пробитое колено Ерёмин заставил Синицына внести в опись — «повреждение печного прибора от огня противника» — и потребовал сохранить: «Кончится война — предъявлю».

Ночью Ковтун пил кипяток, растирал руки и был недоволен собой вслух — редкий случай:

— Балку его я теперь знаю. А толку? Завтра он не на балке. Он лёжки меняет, как я, по кругу, и круг у него не меньше пяти точек. Мне его не высидеть, хозяин. Мне его найти надо — до выстрела. А искать в снегу я не мастер.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на Дурова.

Дуров сидел у печки и сушил валенок — не свой, митькин, потому что Митька сушил неправильно, а смотреть на неправильное Дуров не мог. Он оторвался от дела, перевёл взгляд с меня на Ковтуна, всё понял и сказал:

— С темнотой.

Дуров ходил три ночи.

Он не искал немца — он искал, где немец был: старые лёжки, подходы, отходы. По его науке человек оставляет след даже там, где следа нет: примятость под свежей порошей, срезанная ветка, снег, сброшенный с проволоки локтем. Первой ночью он нашёл две отработанные лёжки — обе пустые, обе вычищенные за собой, — и вернулся с одним словом: «Аккуратный». Второй ночью нашёл ещё три.

— Пять точек, — доложил он утром, начертив пальцем на печной золе. — Четыре пустые. Пятая — жилая. Ходил вчера. Придёт.

— Почему придёт? — спросил Ковтун.

— Точка сухая. Ветер в спину. Солнце сбоку. — Дуров подумал и потратил ещё три слова: — Лучшая у него.

— В лучшую он пойдёт беречься, когда поймёт, что остальные найдены. А сегодня я ему это покажу.

Девятого Ковтун с двух сменных точек отработал по четырём пустым лёжкам — по пуле в бруствер каждой, в разное время. Не убить, а расписаться: ты найден. Третьей ночью Дуров сходил ещё раз и подтвердил: свежий след вёл в сухую точку, с ветром в спину и солнцем сбоку.

Утро стояло серое и морозное. Ветер на час стих.

На этом его и взяли.

Десятого января Ковтун с Тарасиком лежали с пяти, наведённые на точку загодя. Точка была хороша, немец в ней был невидим — ни ствола, ни стекла, ни бугра. Но на морозе человек не может одного: не дышать. В семь сорок, когда рассвет дозрел, Тарасик сказал одно слово:

— Куржак.

Из снежного горбика через равные промежутки едва тянулся пар. У самой щели он оседал куржаком. Немца не было видно. Дыхание — было.

Ковтун выстрелил. С горбика сбило щепоть снега. Тарасик не отнял глаз от трубы. Через минуту сказал:

— Готов.

Через двадцать пять минут заговорила вся наша артиллерия. В восемь ноль пять началась артиллерийская подготовка операции «Кольцо». Земля под лёжкой закачалась, над немецким скатом встал сплошной дым, и один снайпер в нём сразу перестал быть главной бедой.

Больше по нашему скату в ту зиму снайпер не работал. Тропы к вечеру ожили, ездовые снова пошли по открытому месту — всё ещё пригнувшись, но уже не бросая повозки. Одной пулей он прижал скат. Одной его отпустили. Дорогое ремесло. Штучное.

С темнотой Ковтун сходил с Дуровым к точке — за документами и винтовкой. Винтовка была ухоженная, оптика чистая; Синицын принял её в опись с пометкой «оптический прицел „Цейс“». Документы ушли в штаб. Про самого немца Ковтун сказал:

— Правильно лежал. По кругу ходил, за собой чистил. Куклу проверил одной пулей, а на «санитаров» не полез. Одного не учёл — куда дышать. На морозе и дыхание след оставляет.

Ковтун подсел ко мне вечером, при сборах, — пару перебрасывали дальше по фронту, на соседний участок, где объявился ещё один немецкий стрелок, — и начал без подходов:

— Отдай мне Дурова.

— Октябрь помнишь? — сказал я.

— Помню. Ты сказал: он у тебя людей живыми домой водит. А теперь он три ночи искал мне этого немца и довёл до выстрела. След видит лучше меня, терпение моей породы, глаз есть. За месяц сделаю из него стрелка, каких в армии единицы. Он у тебя часовых снимает да на стёжке лежит, а должен работать на пятьсот метров. Это как скрипкой печь топить. Тепло, конечно. Но скрипка же.

Он говорил правду. Я видел Дурова дольше и знал это лучше него.

Осенью я отказал сам, не задумываясь, — тогда и отделение было другое, и отказ стоил дёшево. Теперь он стоил дорого, и платить эту цену за Дурова я не имел права.

— Спроси у него, — сказал я. — При мне. Как ответит, так и будет, я поперёк не встану.

Ковтун посмотрел на меня, потом согласился. Дурова нашли у выхода — он снаряжал обоймы, свои и митькины, потому что Митька снаряжал неправильно.

— Дуров, — сказал Ковтун. — Пойдёшь ко мне вторым номером? Через месяц будешь первым. Дело своё знаешь. Стрелком будешь — из лучших. Я зря не скажу.

Дуров вдавил последний патрон в обойму. Поднял голову. Посмотрел на Ковтуна — долго, без обиды и сомнения. Потом обвёл глазами блиндаж: печку с Митькой при ней, тюринскую спину, недолину шинель на гвозде.

— Нет, — сказал он. — Тут свои.

И вернулся к обоймам.

Ковтун постоял, кивнул — не мне, ему — и пошёл собираться дальше. У выхода, уже с чехлами на плече, он обернулся:

— Люди у тебя редкие. Как ты их удержал?

— Никак. Сам видел.

Уходили они затемно, след в след, как ходят люди их профессии даже по своей земле. Дуров вышел проводить — сам, без слова, — и у поворота хода они с Ковтуном пожали друг другу руки. Что сказали, я не расслышал.

Вернувшись, он прошёл к своему месту, сел и взялся за следующую обойму. Митька, конечно, не утерпел:

— А чего он тебе сказал-то?

— «Заходи», — сказал Дуров.

— А ты чего?

— «Зайду».

Митька открыл рот считать слова, подумал и махнул рукой. С такого разговора таксу не брали.

Недоля стоял на посту, на предутреннем, самом глухом часу, и по всем правилам этой зимы одиночная фигура, поднявшаяся из лощины со стороны немцев, означала одно. Недоля сработал как учили: ушёл с линии, вжался, взял на прицел и дал голос — коротко, чтобы поднять нас, а не для разговора.

Не выстрелил он потому, что фигура вела себя неправильно. Она не ползла и не перебегала. Она шла — в рост, медленно, по открытому, увязая в снегу, и руки держала над головой, а в руках что-то белело.

Когда я добежал до поста, человек стоял в тридцати шагах, не шёл дальше — упёрся в наш окрик — и мелко качался, как качается то, что вот-вот упадёт. Белое в руках оказалось исподней рубахой, намотанной на палку от лопаты.

— Чего делать-то? — шёпотом спросил Недоля.

Вопрос был не трусливый, а точный: этого мы не делали ни разу. Брать — брали. Принимать не приходилось.

— Лежать ему скомандуй. Хинлеген.

— Хинлеген! — гаркнул Недоля, и человек лёг — сразу, послушно, лицом в снег, как ложатся те, кто эту команду слышал много раз с другой стороны.

Дальше я командовал процедурой, которой не существовало, сочиняя её по ходу из того, что было: Дуров обошёл лощину по дуге — проверить, один ли и нет ли следа за ним; Тюрин встал со своей трёхлинейкой так, чтобы видеть лежащего и гребень разом; я вышел сам, вторым номером Недоля. Обыскали в снегу, не поднимая. Гранат не было, оружия не было, была ложка за голенищем и та самая пустая жестянка, какие мы уже видели дважды.

Подняли, повели. Он шёл между нами и всё пытался что-то сказать на ходу, одно и то же, и в блиндаже, у печки, наконец выговорил, стуча зубами о край митькиного котелка:

— Бефель вар… штеен бис цум энде. — Он поднял палец, послушал сам себя и перевёл дух. — Энде ист да. Их бин хир.

Я разобрал. Приказ был — стоять до конца. Конец наступил. Вот он я.

— Чего он? — спросил Митька.

— Говорит, всё по приказу, — сказал я. — Приказ исполнен полностью.

Кабаков, распоряжавшийся у печки, посмотрел на немца с интересом главврача.

— Исполнен, — согласился он. — Вошь на нём это дело уже оформила. В прожарку его, робяты, целиком, вместе с приказом.

За первым пошли следующие, и пошли так, будто первый протоптал не тропу, а создал прецедент — это у них, европейцев, в большом почете.

В ночь на седьмое пришли двое — вместе, держась друг за друга: один вёл, второй почти висел. Восьмого, среди дня, что было уже вовсе неслыханно, приполз одиночка с перебитой ступнёй — полз он, по следу судя, от самого их бруствера, часа четыре. Соседи слева приняли за те же трое суток пятерых, соседи справа — троих. По батальону выходило полтора десятка, и это была уже не случайность, а погода.

Способ, который Грачёв записал ещё в октябре с моих слов — «живой он две батареи стоит», — заработал сам, без нас. Мы не агитировали, не кричали в рупор, не сбрасывали листовок: листовками занимались специальные люди из армии, и надо думать, занимались не зря. Но главную листовку немцам писал голод, крупным шрифтом, изнутри желудка, и подпись под ней стояла та же, что на лиловых листах: никакой.

А на четвёртые сутки способ упёрся в быт, и быт оказался твёрже способа.

Выяснилось быстро и по пунктам. Кормить перебежчика положено — а пайка на него не положено: тыл считает едоков по спискам, в списках его нет и до фильтрации не будет. Конвоировать положено — а конвойных не положено: каждый штык при деле, и снимать бойца с обороны ради прогулки к переправе значит дырявить свой же скат. Держать до отправки положено — а негде: блиндаж не резиновый, а на морозе перебежчик за ночь доходит до состояния, в котором его уже не конвоируют, а несут.

— Вот тебе и две батареи, — подытожил Синицын, заводя в тетради новую страницу.

Страницу он озаглавил «Принятые» и вёл её отдельно от трофеев, с колонками: когда пришёл, что при нём, когда сдан.

— Батареи-то он стоит, кто спорит. Только батарею кормить не надо.

Порядок сложили за два дня, всем миром, из подручного.

Кормёжку Кабаков провёл через свой фонд: с каждого котелка по ложке, «с мира по каше», плюс то, что оставалось в термосе после постов. Кормил сам, по своей науке — помалу, дважды, не досыта: «Досыта голодному — это как в холодную баню кипятку плеснуть, лопнет». Немцы ели и смотрели на него, как на явление.

Один из ночных пришёл с бумагой. Наша листовка, из тех, что армейские люди сыпали на ту сторону с У-2: «Пропуск в плен», жирным шрифтом, по-немецки и по-русски. Он держал её в кулаке всю дорогу через нейтралку и предъявил с порога — торжественно, как предъявляют билет контролёру, — и стоял с ней, пока Синицын не принял бумагу к рассмотрению.

— С документом пришёл, — отметил Синицын с уважением и подшил листовку к своей странице. — Порядок понимает. Такой в хозяйстве приживётся.

А восьмого мы увидели, почём эта дорога через нейтралку.

Очередной шёл в сумерках, не дождавшись темноты, — видно, сил ждать не осталось. Он одолел половину лощины, когда с немецкой стороны, со второй линии, по нему ударил пулемёт. Не по нам — по нему. По своему. Очередь легла точно, скупо, по-снайперски экономно: у них теперь и заградительный огонь был голодный.

Ходок упал и остался лежать — серым на сером, посреди лощины, на виду у обеих армий.

— По своему бьёт, — сказал Кабаков, и в голосе его было не возмущение даже, а какое-то итоговое понимание. — Всё, ребята. Когда армия по своим начинает — это уже не армия. Это уже караул при покойнике.

Лежал ходок до темноты. Мы видели в цейс, что живой: шевелился, подгребал под себя снег. Помочь ему днём не мог никто — лощина простреливалась, и немецкий расчёт того и ждал: подранок посреди поля — старая приманка, мы сами так делали, и от этого узнавания было особенно погано.

С темнотой пошёл Дуров. Не по приказу — приказа я не отдавал и не отдал бы: посылать человека за чужим подранком под настороженный пулемёт устав не велит, и правильно делает. Дуров пошёл сам, дугой, через два часа приволок ходока на плащ-палатке и сдал Кабакову без комментариев. Ходок был прострелен через бедро и обморожен, но жив; в санроту его унесли утром.

— Зачем ходил? — спросил я Дурова.

Не по службе спросил — по-человечески: должен же я был понимать, что у меня делается в отделении.

Дуров подумал. Потратил четыре слова:

— Он к нам шёл.

И этим, в общем, было сказано всё, что армейские люди пишут в листовках длинными абзацами. Кто к нам шёл — того доводим. Порядок.

С конвоем решили жёстче: не гонять к переправе по одному. Принятых держали сутки, до партии в три-четыре головы, и вели раз в день, одним конвойным, по светлому. Грачёв рассчитал маршрут по мёртвым зонам — как рассчитывал когда-то подходы к домам, только теперь наоборот: не как подойти незаметно, а как провести заметных небитыми.

А на третий день Грачёв принёс мне лист. Новый, отдельный, исписанный его чертёжным почерком.

«Порядок приёма сдающегося», — стояло сверху. И ниже, пунктами: остановить голосом на дистанции; положить; обойти след дугой — один ли; обыск лёжа, в рукавицах; поднять — вести между двумя; в блиндаже — к теплу не вплотную; кормить помалу дважды; жестянки и тряпьё — в прожарку; докладывать: сколько, откуда, что говорил.

Я прочёл. Всё было наше, всё было верно, и последний пункт стоял без номера, как всегда у него стоял без номера один пункт:

«В сдающегося не стрелять. Ни при каких. Кто выстрелил — тот стрелял в две батареи и в конец войны».

Я дочитал и посмотрел на Грачёва. Грачёв смотрел на меня — спокойно, поверх очков, и очки не блестели.

— Теперь — по-твоему? — спросил я.

— Теперь по-моему, — сказал он.

Больше мы про элеватор не говорили — ни тогда, ни после. Некоторые счета закрываются без слов, одной подписью. Лист ушёл Карасёву, от Карасёва в роты, и к концу недели его читали вслух по слогам во всех землянках батальона — как читали когда-то первое наставление. Подписи на нём не было.

Мальчишку принесло девятого, под утро.

Именно принесло: он не дошёл бы сам. Дуров снял его с проволоки на нашем краю лощины — тот запутался шинелью в старой колючке, обессилел и висел на ней, как бельё, уже не крича. Дуров выпутал его, взвалил и принёс — сам, на себе, что при дуровской таксе на любые лишние движения было событием, которое отделение отметило молча.

Мальчишке было восемнадцать. Это мы узнали из зольдбуха: год рождения двадцать четвёртый, призван в августе, в котёл попал с последним пополнением, которое успели ввезти по воздуху — на убыль, как выяснилось, а не на пользу. Звали Вилли. Фамилию я записал в бланк и не запомнил.

Он был обморожен — уши, пальцы, — заплакан и напуган до того состояния, когда страх уже не держит, а только качает. У печки он сначала закрывал голову руками при каждом движении вокруг, потом перестал. Ел из митькиного котелка, под кабаковским присмотром, давясь и озираясь. На опросе не знал ничего: рота, фамилия командира, «все больны». Восемнадцать лет, четыре месяца службы, из них два — в яме под Сталинградом.

Дуров всё это время сидел у входа и смазывал ремень.

Он не подходил и не смотрел — вернее, смотрел так, как умел один Дуров: не глядя. А когда утром собрали партию на отправку — Вилли и двоих ночных, — Дуров поднялся и сказал:

— Отведу.

Конвойным в тот день стоял черёд Недоли, и Недоля открыл было рот. Потом посмотрел на Дурова и закрыл. Черёд перешёл без обсуждений.

Вернулся Дуров к сумеркам — дорога к переправе и обратно занимала полдня. Вошёл, сел на своё место, стянул рукавицы. Помолчал. Потом достал кисет, свернул — не спеша, аккуратно, как он один умел, — и я подумал было, что себе, но Дуров не курил на ночь.

Свернул и положил на печку, на тёплый кирпич, рядом с трубой.

— Это кому? — не выдержал Митька.

— Никому, — сказал Дуров. — Лежит и лежит.

Самокрутка лежала на печке до утра, и никто её не тронул. А ночью, стоя на посту, я вспомнил, где видел этот жест: посёлок, октябрь, Пашка-маленький, которому Дуров вот так же молча свернул и отдал — единственному из нас, за всю войну.

Тогда — отдал. Теперь отдавать было некому: Вилли ушёл с партией за Волгу, и одному Дурову было известно, что там было на этой дороге, — шли они молча или Дуров сказал ему свои два слова на каком-то особом языке.

Вернувшись с поста, я видел: Дуров спал, а рука его лежала на груди, поверх нагрудного кармана, — не проверяя, просто лежала, как кладут ладонь на то, что болит ровно.

Я прошёл мимо тихо. Есть карманы, в которые не заглядывают даже командиры.

А назавтра к нам пришёл гость, и с ним пришло то, чего я ждал с первого ходока.

Гость был из второй роты — плечистый, немолодой, со скаткой, с автоматом на груди — и пришёл он трезвый, что было хуже: пьяного я бы понял и завернул с порога. У нас в тот час сидел принятый ночью немец, ждал партии; сидел у печки, на дальнем краю, тихий, как все они.

— Обухов ты будешь? — сказал гость. — Мне бы с ним. — Он показал подбородком на немца. — На пару слов.

— О чём слова?

— А вот об чём. — Гость говорил ровно, без крика, и это тоже было хуже крика. — Друга моего у водокачки ихний снайпер положил. Об одном выстреле. Серёга Лапшин, вторая рота, мы с ним с Камышина вместе. Похоронить не дали — три дня лежал, пока стемнело. А эти теперь, значит, к вам греться ходят. Каша им. Печка им. — Он перевёл дух. — Я его не трону. Я ему в глаза посмотрю. Имею право.

Врал он про «не трону» так, что сам себе не верил. Рука его лежала на автомате не как лежит рука — как ждёт.

В блиндаже стало очень тихо. Митька замер с котелком. Немец у печки, не понимавший слов, понял тон и сжался в свою шинель. Недоля поднялся было — и не знал, куда себя деть: у гостя было горе, а против горя приёмов в наставлении не значилось.

Я начал подбирать слова — те, которые тут могли бы сработать, про Серёгу Лапшина, про снайпера, которого мы сами уложили неделю назад, про то, что этот доходяга у печки Серёгу не убивал, — и не успел подобрать.

Тюрин встал в дверях.

Просто встал: поднялся со своего места, сделал два шага и занял собой дверной проём — весь, от косяка до косяка, плечами и молчанием. Автомата он не брал и рук не поднимал. Он стоял.

В дверях не стоять никому и никогда — это был первый закон нашего дома, закон без номера, и все, кто жил у нас хоть неделю, держали его в спинном мозгу. Тюрин нарушил его на глазах у отделения — медленно, обдуманно, всей своей массой, — и этим нарушением сказал больше, чем я собирался сказать словами. В дверях не стоят, потому что через дверь приходит смерть. А если в дверях стоит Тюрин — смерть через эту дверь сегодня не пройдёт. Ни туда, ни сюда.

Гость посмотрел на Тюрина. Тюрин посмотрел на гостя. Молчали они, наверное, полминуты, и за эти полминуты гость что-то такое додумал, чего не додумал за три дня, пока его Серёга лежал у водокачки.

— Да я чего, — сказал он наконец, и голос у него сел. — Я ж только… посмотреть.

— Смотрел уже, — сказал Тюрин.

Два слова, суточная норма, и в них уместилось всё: и что смотреть тут не на что, и что горе горем, а дело делом, и что разговор окончен. Гость потоптался, повернулся и вышел — Тюрин посторонился ровно настолько, чтобы выпустить, — и уже снаружи, в ходе, мы слышали, как он длинно, с облегчением, выматерился в зимнее небо.

Вечером я отыскал его сам, во второй роте, и мы поговорили про Серёгу Лапшина — как положено, по-людски, без немца в комнате. А Тюрину я не сказал ничего, потому что говорить было нечего: он и так знал, что сделал правильно, а хвалить Тюрина — всё равно что хвалить несущую балку.

Грачёв в тот вечер долго сидел над наставлением, потом отложил карандаш.

— Не запишешь такое, — сказал он мне. — Пункт «встань в дверях» писать нельзя. Его каждый раз надо заново решать.

— Вот и не пиши, — сказал я. — Это из второй науки. Из той, которая без бумаги.

Сомов приехал десятого, и приехал не один, а с мешком.

В мешке были бланки — стопки бланков, перевязанные бечёвкой, и это было единственное, чего в армии, как выяснилось, не хватало теперь острее патронов.

— Поток, Виктор Андреевич, — сказал он, устраиваясь у печки на правах старого гостя. Митька уже нёс кипяток. — По всему фронту котла — поток. Первичный опрос на местах не успевают, ко мне на стол приходят люди без единой бумаги, а человек без бумаги — это, знаете, не пленный, а недоразумение: ни проверить, ни сопоставить. Поэтому вот. — Он придвинул мне стопку. — Ваши бланки я читаю в первую очередь, не сочтите за комплимент. Вы пишете то, что человек сказал, а не то, что вам послышалось. Редкость.

— Стараюсь, товарищ старший лейтенант.

— Знаю, что стараетесь. — Сомов отпил кипятку, помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы следующая фраза прозвучала между делом. — А теперь послушайте меня внимательно. То, что началось, — это на месяц, и дальше будет гуще. Пленных пойдут тысячи. Мне нужны люди, которые умеют с ними говорить и умеют писать. Штатно. Я второй раз предлагаю вам перейти ко мне — и, замечу, второй раз делаю это в момент, когда предложение выгоднее, чем в первый. Опросная работа при особом отделе армии. Это тыл, это тепло, и это, поверьте, важнее сейчас, чем ещё один ствол в вашем окопе.

Всё было правдой, как у Ковтуна неделей раньше. У них вообще выходил урожайный месяц на правдивые предложения.

— Нет, — покачал я головой. — Тут свои.

Сомов не удивился. Он кивнул — не соглашаясь, а фиксируя, — и сказал:

— Мне докладывают, что в вашем отделении это стандартная форма отказа. Дословно та же.

— От кого докладывают?

— От снайперов, — сказал Сомов без улыбки, и по этому «от снайперов» я в который раз оценил ширину его хозяйства. — Хорошо. Отказ принят, второй по счёту. Учтите на будущее: третий раз я предлагать не буду — третий раз я буду оформлять. — Он дал этой фразе повисеть ровно две секунды и снял её с воздуха: — Шучу. Вы нужны мне там, где вы есть: опросчик в окопе видит то, чего не видит опросчик в тылу. Пишите, Виктор Андреевич. Бланков теперь у вас много.

Он уже поднимался, когда вспомнил — а вернее, достал заготовленное, потому что ничего Сомов не вспоминал случайно:

— Да, кстати. Маленькая новость из ваших краёв. Тельма, Усольский район. — Он натягивал перчатку, не глядя на меня. — Тихонов Степан Кузьмич, директор магазина. Жив, здоров, торгует. Магазин план выполняет, жалоб от населения не поступало. Недостача не выявлена, что для торговли даже подозрительно.

Я молчал, потому что говорить тут было нечего.

— Вы понимаете, зачем я это выяснял? — спросил Сомов.

— Никак нет.

— Затем, что у вас в деле записана цель: дожить до Берлина и набить ему морду. Дело я веду аккуратно, а цель без проверки — не цель, а лозунг. Теперь проверено: объект существует, объект в исправности, ждёт. — Он застегнул перчатку и посмотрел на меня своим длинным взглядом. — Воюйте спокойно, Обухов. Морда цела.

И вышел, оставив меня решать неразрешимое: было это шуткой особиста, заботой особиста или проверкой особиста. У Сомова эти три вещи не различались на глаз.

Отделению я про Степана Кузьмича не сказал. Но вечером Митька, разливавший тогда кипяток и слышавший всё, не утерпел и пересказал, и блиндаж лёг. Громче всех смеялся Недоля, которому историю с директором магазина рассказывали теперь целиком, с самого начала, в лицах. Кукла Кузьмич, починенная после снайпера, сидела в углу и слушала историю своего имени с ватным достоинством.

— Это что ж выходит, — стонал Митька, — там его НКВД стережёт? Для тебя? Чтоб не сбежал до Берлина?

— Выходит, так, — сказал я.

— Ну, немец, — сказал Кабаков с чувством. — Ну, держись теперь. У нашего Витька морда в государственном резерве.

К середине месяца приём сдающихся стал у нас службой — такой же, как посты и вода.

Ходоки шли не каждую ночь, но шли. Процедура работала без моих команд: окрик, «хинлеген», дуга Дурова, обыск в рукавицах, ложка Кабакова, страница Синицына, партия, конвой по грачёвскому маршруту. Каждый знал своё место в этой машине так же, как знал его в машине штурма, — а ведь машину штурма я собирал три месяца, а эту никто не собирал вовсе. Она собралась сама, из той же десятки, из тех же рук.

Ночью на посту Недоля окликнул очередного, скомандовал, дождался, пока ляжет, и сказал мне, подошедшему на голос, буднично, через плечо:

— Принимаю.

Я постоял, посмотрел, как работает машина, и пошёл досыпать. Этому я их не учил. Это выучилось само, из того же материала.

Приказ пришёл седьмого, к вечеру, и был на этот раз не батальонный — армейский, спущенный по всем ступеням без изменений: в ночь на восьмое — нажим по всему фронту. Ночные действия усилить, опорные пункты противника атаковать, пленных брать.

— Чего это они разом всем фронтом? — спросил Митька.

Я знал, чего. Завтра утром немцам предложат сдаться, и командованию хотелось, чтобы предложение легло на подготовленную почву: сговорчивее всего человек наутро после плохой ночи. Знал — и промолчал, разумеется.

— Начальству виднее, — сказал я вместо этого. — Наша цель — «гребёнка».

«Гребёнку» — блиндаж с тремя ячейками, торчащими к нам зубьями, — Дуров пас третий день, и с самого начала она мне не нравилась. Не тем, что крепкая. Тем, что удобная.

— Смотри, — говорил я Грачёву над его схемой. — Подход по промоине — есть, и промоина немцами не простреливается. Часовой — вот он, в среднем зубе, виден как на витрине, головой крутит редко. Дым из трубы идёт вечером, как по часам, — по часам, Юра, у них, у которых два месяца нет никаких часов. Проволока перед фронтом жидкая, в одну нитку. Всё для нас. Заходи и бери.

— Слишком всё для нас, — сказал Грачёв.

— Вот именно.

Проверять пошли с вечера, за сутки до срока, — тремя парами, каждая по своему профилю.

Дуров с Недолей читали подходы. Вернулись за полночь, и Дуров потратил на доклад небывалые семь слов:

— Ходят напоказ. По одному следу. Туда-сюда. — Он показал ладонью, как ходят: ровно, челноком. — Живые так не ходят. Живые срезают.

Живой человек, протаптывая тропу по своей позиции, всегда начинает срезать углы — лень и мороз сильнее устава. Здесь тропа была правильная, как по линейке: её не протоптали. Её нарисовали ногами.

Ерёмин смотрел дым — из своего окопа, в цейс, весь вечер. Его доклад был по специальности:

— Печь не живёт. Печь изображает. — Он пожевал губами, подбирая. — Живая печь, она как дышит: то гуще, то жиже, подкинули — повалило, прогорело — присело. А эта ровно час дымит одинаково и — раз, отрезало. Так солома горит, охапкой заложенная. Сунули, подожгли, ушли. Это не печь топится. Это дымовая точка работает по расписанию.

— По расписанию, — повторил я. — У них. Которые расписания отменили приказом.

— Во-во, — сказал Ерёмин. — Для нас расписание. Гостинец.

Последним слушал Тюрин. Он сходил с Дуровым ко второй ночи, долго лежал на промоине, прижав ладонь к мёрзлому дну, и вернувшись, выдал свою норму:

— В доме пусто. Люди — справа. — Подумал и добавил сверх нормы, что означало высшую степень важности: — Много.

Справа от «гребёнки», метрах в шестидесяти, лежала грядка битого камня — бывший фундамент чего-то довоенного, — и на всех схемах она значилась как «камни, пусто». Земля под тюринской ладонью говорила иначе: в камнях жили. Дышали, переступали, ждали.

Грачёв собрал все три доклада на один лист, посмотрел на то, что вышло, и снял очки — а это у него было вместо длинной речи.

— Это же наш подвал, — сказал он. — Шестое ноября. Пустой дом, спящие напоказ, а настоящие — снаружи, в стороне, ждут, когда войдём и наполним коробку. Они ставят нам нас, Вить. Слово в слово.

В блиндаже помолчали. Шестое ноября помнили все: семнадцать немцев, купившихся тогда на наши шинели-куклы, легли в том подвале и вокруг него. Теперь кто-то с той стороны разобрал тот наш бой по косточкам — по докладам уцелевших, по следам, по своим убитым — и вернул нам его в улучшенном виде: с дымовой точкой по расписанию, с нарисованной тропой, с витринным часовым.

— Хитро, — оценил Синицын, и впервые это слово прозвучало у него без всякого удовольствия.

Отменить выход было нельзя: приказ армейский, ночь назначена. Войти в «гребёнку» было нельзя тоже: коробка ждала, когда её наполнят. Между «нельзя» и «нельзя» полагался зазор, и я искал его до третьего часу ночи, а нашёл не я.

Нашёл Ерёмин.

Он подсел ко мне, к схеме, поводил над ней здоровой рукой и сказал:

— Помнишь, я говорил — есть у меня к ним разговор? Про трубы. Я на койке месяц лежал, всё думал: решётку они поставили, молодцы, гранату в трубу теперь не сунешь. А я и не буду гранату. Я, Виктор Андреич, трубу заткну. Снаружи, сверху, дерюжкой со снегом. Решётка твоя от предмета стережёт, а от затычки поверх — нет. И гляди, что выходит. — Он загнул палец. — Ежели в доме живые и печь живая — через минуту им дым в глаза, и они наружу полезут, куда денутся. А ежели дом пустой и дымит там солома по расписанию… — он загнул второй, — то не полезет никто. Дым сам скажет, есть в доме люди или нет. Труба, она врать не умеет. Она ж моя, печная.

Я смотрел на его загнутые пальцы и видел план целиком — весь, до последнего хода, как видишь дом с чердака.

— А засада в камнях, — договорил я за него, — будет смотреть, как её приманка дымит чёрным на всю степь, и ждать, что из блиндажа выскочат свои дымовые солдаты. А они не выскочат, потому что их нет. И засаде придётся решать: сидеть и смотреть, как горит спектакль, — или послать кого-то тушить. И что бы она ни решила…

— … она шевельнётся, — сказал Дуров из своего угла. Он, оказывается, слушал. — А я догляжу.

План сложился за час, и был он весь построен на чужих четырёх правилах, которые я знал тогда только на ощупь, по почерку. Не входить, где удобно, — мы не входили вовсе. Ждать врага в глубине — мы ждали их засаду с её же глубины, из-за камней, с тыла. Не жить по расписанию — мы ломали их расписание их же дымом. Я воевал против этого человека его оружием, он против меня — моим, и где-то посередине, над мёрзлой лощиной, наши методички смотрели друг на друга, как два зеркала.

Вышли в четыре, всей десяткой плюс четверо приданных сапёров с их сержантом — сапёры несли подрывные заряды на проволоку и на всякое.

Разошлись по плану натрое. Ерёмин с Тюриным и сапёром — к «гребёнке», к трубе, в обход по промоине: постановщики спектакля свою же промоину не минировали и не караулили, в этом была их единственная скупость, и Дуров её подтвердил. Сам Дуров с Недолей легли на камни с тыла, с немецкой стороны — туда, откуда за своей засадой не смотрит никто. Я с остальными и пулемётом Кабакова встал в полухвате напротив камней, за старым отвалом: наискось к их позиции, у самого снега, по всем правилам.

В четыре сорок Ерёмин заткнул трубу.

Сделал он это, как потом рассказывал Тюрин — а рассказывал Тюрин три дня, по два слова в сутки, — «тихо» и «ловко»: дерюга, снег сверху, прижать доской. Дымовая точка внутри как раз отрабатывала свой ночной сеанс, и через две минуты «гребёнка» задымила из всех щелей — густо, чёрно, соломенным горьким дымом, который не спутаешь с печным.

Из блиндажа не вышел никто.

Дом горел дымом изнутри, дом кричал всем своим видом «спасайте», — и стоял пустой, и это молчание было приговором всему спектаклю. Полторы минуты степь смотрела на дымящую пустышку. А потом камни не выдержали.

Сначала — Дуров доложил после — в камнях заговорили шёпотом. Потом кто-то приподнялся глянуть. Потом двое пошли к «гребёнке» — низко, умело, перебежками: то ли тушить, то ли понять. И этим движением засада перестала быть камнями и стала людьми — а по людям я умею.

Кабаков положил первую очередь по камням на вдохе, в упреждение, по правому краю — не столько убить, сколько прижать и обозначить: вскрыты. Гранаты пошли следом, дуровским и недолиным броском, с тыла, откуда их не ждали. И дальше было десять минут того ночного встречного боя, который не опишешь по порядку, потому что порядка в нём нет — есть вспышки, снег, крик «хинлеген» с обеих сторон на одном языке, и работа.

Их было в камнях полтора десятка, и дрались они зло и грамотно. Никто не побежал. Они откатывались перекатами, тройками, прикрывая друг друга огнём так слаженно, как прикрывают люди, делавшие это вместе не первый месяц; их пулемёт сменил позицию дважды за десять минут, и оба раза — раньше, чем Кабаков успевал его нащупать. Двоих, сунувшихся было обойти нас слева, я встретил из обреза — в упор, с восьми шагов, ствол и второй ствол враздробь, — и левый лёг, а правый ушёл перекатом за бугор.

Два ствола почти подряд в морозной тишине — это себе дороже вдвойне: меня оглушило и ослепило наглухо, десять секунд я не существовал для войны. Но десять моих секунд давно были расписаны по штату, и штат сработал: Митька лежал за отвалом в трёх шагах и орал мне в самое темя, сквозь звон, свои перила:

— Правый за бугор ушёл! Не лезь! Кабаков его держит! Слева чисто, ле-жи!!

Я лежал. Перила есть перила: оглохшему командиру глаза и уши положены по должности, и должность эта была занята лучшим в армии специалистом. Когда звон отпустило, картина боя лежала у меня в голове целиком — митькиными словами, как по описи.

Правый, огрызнувшись из-за бугра очередью, ушёл к своим, и очередь эта нашла нашего сапёра.

К пятому часу они оторвались — унося своих, огрызаясь, по всем правилам, — и степь стала оседать в тишину. Гнаться на ними в темноту я запретил.

Сапёр умер до рассвета, не приходя в себя. Звали его Клюев, и я узнал это только из бумаг его сержанта. Кабакову осколком гранаты посекло щёку и ухо — он ругался, пока Бартош промывал, и по густоте ругани было ясно, что жить будет. У Недоли пуля опять нашла шинель — третья дырка за зиму, в этот раз у самого плеча, — и Митька официально предложил считать шинель отдельной боевой единицей с правом на награду.

Утром считали и осматривали.

На камнях осталось четверо ихних — редкий случай по нынешним временам: своих они таскали упрямо, а тут не смогли, отход был горячий. Синицын принял трофеи: два автомата, подсумки, гранаты на длинных ручках — четыре штуки, — перевязочные пакеты, у одного немецкий компас, хороший, — «в опись, командиру взамен утраченного», хотя я ничего не утрачивал, но спорить с Синицыным о формулировках было делом безнадёжным. Еды не было. Уже привычно не было.

А у четвёртого — унтер-офицер по погонам, немолодой, с сапёрными петлицами — во внутреннем кармане, в клеёнчатом кисете, сложенный вчетверо, лежал лист.

Я понял, что это, раньше, чем развернул. По цвету понял: буквы на нём были лиловые, ротаторные, чуть расплывшиеся по сгибам от долгой носки. Лист читали много раз. Лист носили у сердца, как носят приказ, который спасает жизнь.

С докладом наверх вышла закавыка, и разбирал её Карасёв.

Закавыка была такая: приказ гласил «опорный пункт атаковать и взять», а мы опорный пункт не атаковали и не брали. Мы заткнули ему трубу и час смотрели, как он дымит. С точки зрения устава это было чёрт знает что; с точки зрения результата — вскрытая и разгромленная засада, полтора десятка немцев, из которых треть осталась на камнях, и документ, за который разведотдел, я знал, скажет спасибо не по разу.

Карасёв выслушал всё, задал два вопроса, потёр лицо ладонью и сел писать. Писал он минут двадцать, дважды начисто, и в итоговом виде наша ночь выглядела так: «Опорный пункт „гребёнка“ блокирован; огневая точка противника в нём подавлена без расхода боеприпасов; выявленная система огня противника в районе каменной гряды уничтожена внезапной атакой; захвачен документ штабного значения».

— «Подавлена без расхода боеприпасов» — это про дерюжку? — уточнил я.

— Это про дерюжку, — подтвердил Карасёв с достоинством. — А что? Точка дымить перестала? Перестала. Боеприпасы расходовались? Никак нет. Комбат такие формулировки любит: экономия. — Он перечитал написанное и добавил, уже без канцелярского: — Ты вот что, Обухов. Ты мне лучше объясни, отчего у меня предчувствие нехорошее. Взяли верх, потерь почти нет, бумагу добыли. А нехорошее.

— Оттого, что они ушли строем, — сказал я. — Голодные, битые, вскрытые — а ушли строем, со своими ранеными, и пулемёт унесли. Это, товарищ лейтенант, не та армия, которая кончилась. Это та, которая кончается стоя.

Карасёв подумал, кивнул и понёс бумагу наверх. Формулировку про «кончается стоя» он в доклад не взял, и правильно сделал.

А Ерёмин в тот вечер был именинником, хоть и не подавал виду. Он сидел у печки — у своей, у нашей, с трубой, выведенной в воронку, — подкладывал помалу и вслух ни о чём таком не говорил, но дважды за вечер как бы между делом трогал заслонку, и лицо у него при этом было такое, какое бывает у мастера, чья работа нынче сказала своё слово на людях.

— Ерёмин, — не выдержал наконец Митька. — А если они теперь и от затычки чего придумают? Ну, колпак какой на трубу, чтоб не заткнуть?

— Пусть думают, — разрешил Ерёмин. — Колпак — так колпак. Колпак сбивается. Флюгарка сворачивается. Труба, Митёк, она снаружи вся моя, сколько ты её ни оборачивай. — Он прикрыл дверцу и подвёл итог всей своей госпитальной зимней думе: — Печное дело богатое. Это у них решётка одна. А у меня разговоров ещё на всю войну хватит.

Читал я лист вечером, дома, при коптилке, с разговорником на коленях, вслух и медленно — отделению, потому что разведку я от своих не прятал никогда. Перевод шёл трудно, со словарём, с грачёвскими подсказками, но четыре пункта — они на любом языке четыре пункта.

— «Первое, — читал я. — Позицию занимать в глубине помещения, наискось к проёму, у пола…» — Я поднял глаза. Отделение слушало, как слушают приговор. — «Второе. Пролом опаснее двери: в дверь противник пойдёт с опаской, в удобный пролом — со всей верой…» — Грачёв, не отрываясь, писал перевод в тетрадь. — «Третье. Запасной выход должен простреливаться своими: выход, который не простреливается, — это вход. Четвёртое. Никакой регулярности. Всякое действие, повторённое дважды, противник обращает в расписание, а расписание — в ваши похороны».

Я дочитал и положил лист на ящик. Внизу листа не было ничего — ни фамилии, ни звания, ни даты. Только в углу, мелко, номер экземпляра: одиннадцать.

Молчали долго. Первым, как всегда, не выдержал Митька:

— Так это ж… это ж прямо ты. Слово в слово ты, только шиворот-навыворот.

— Не шиворот-навыворот, — сказал Грачёв тихо. Он положил рядом с лиловым листом свой перевод, а рядом — я видел — легла у него в тетради закладка на том самом листе, про который мы оба знали. — Это то же самое, с другого конца. Наше наставление учит входить. Это учит встречать входящих. Один предмет, два учебника. — Он помолчал. — Это писал один человек. Не штаб — штабы так не пишут, у штабов подпись на первом месте. Один. И он…

Грачёв не договорил, но я договорил про себя. И он думает, как ты. Восемь месяцев я привыкал к тому, что я на этой войне один такой — человек, который видит дом насквозь и пишет это для других. Привык. А теперь на ящике лежал экземпляр номер одиннадцать, и от него было… не страшно, нет. От него было тесно. Как в комнате, где, ты думал, живёшь один, а на второй кровати смято одеяло.

— Куда его теперь? — спросил Синицын, кивнув на лист. — В опись или в штаб?

— В штаб, — сказал я. — Такое положено в штаб. Юра, копию сними, слово в слово, с ихним текстом рядом. Копия — в нашу науку.

— В которую? — спросил Грачёв. — В первую или во вторую?

Вопрос был правильный, и я подумал, прежде чем ответить.

— В первую, — сказал я. — В ту, что для всех. Пусть каждый новичок в батальоне знает, как нас теперь встречают. А во вторую… — я взял лиловый лист, повертел, посмотрел на лиловые буквы против света. — Во вторую пойдёт не лист. Во вторую пойдёт то, что мы про него теперь знаем. Он ставит нам наши ловушки. Он читает наши бои по нашим убитым. Он пишет без подписи, потому что додумался до того же, до чего… — я чуть не сказал «до чего я», и заменил на ходу: — до чего умные люди додумываются сами. Значит, работаем так: всё, что он про нас знает, — считать оружием, которое он в нас направил. И каждую ночь спрашивать себя не «что я знаю про него», а «что он уже знает про меня».

Бартош из угла подвёл черту — по-своему, по-плотогонски:

— На реке так: два порога подряд — пройдёшь. А два лоцмана на одной воде — это уже кому-то тонуть.

Лист ушёл в штаб утром, с моим донесением. Копия осталась у Грачёва — лиловые буквы он переписал фиолетовым химическим, ближе не нашлось, и от этого копия выглядела почти как оригинал, только твёрже нажим.

А ночью, засыпая, я поймал себя на том, что прикидываю: у него там, за гребнем, лежит ли в тетради его копия моего наставления — и каким нажимом переписана.

Ультиматум гауптман Клинге прочитал дважды: первый раз по долгу службы, второй — по привычке считать.

По долгу службы он получил его в виде приказа из полка. Русские листовки, разбрасываемые с воздуха и агитационными минами, предписывалось собирать и уничтожать, содержание до личного состава не доводить. Как всякий приказ о запрете чтения, этот предполагал, что кто-то всё же прочтёт: неопознанную бумагу невозможно уничтожить по описи. Клинге прочёл.

Во второй раз он читал лист как ведомость. Прекращение сопротивления. Сохранение жизни. Довольствие по действующим нормам. Медицинская помощь раненым и обмороженным. Возвращение на родину по окончании войны. Клинге отметил, что составлял текст грамотный человек: голодной армии не обещают ни победы, ни милосердия — голодной армии обещают паёк. И что противник предлагает его солдатам в точности то, что им с декабря перестал предоставлять собственный тыл.

Если бы гауптманов спрашивали, Клинге проголосовал бы «да». Он провёл это голосование про себя, по всей форме, со счётом: один — «за», воздержавшихся нет. Результат подшил туда же, куда подшивал всё, что не подлежало произнесению вслух. Мнение гауптмана обсуждают. Приказ штаба выполняют. Штаб приказал листовки сжечь.

Он сжёг их в печке по одной. Так они дольше горели.

При сожжении присутствовал рядовой Бреннер — тот, что в декабре спрашивал про Манштейна. Одну листовку Бреннер сдал не полностью: половина ушла в огонь из его кулака заметно позже другой. Клинге протянул руку, получил остаток и отправил следом. Рапорта писать не стал. Бумаги в батальоне оставалось мало, и у неё имелись дела поважнее.

— Там написано про довольствие, господин гауптман, — сказал Бреннер. Это не было вопросом, поэтому Клинге ответил не сразу.

— Рядовой, кто выдал вам сегодняшние двести граммов?

— Фельдфебель Раух, господин гауптман.

— Вот и держитесь фельдфебеля Рауха, — наказал Клинге. — Он существует.

Донесение группы II Хассель положил под ультиматум. Хассель раскладывал утренние бумаги по весу и в это утро ошибся только в порядке.

Писал ефрейтор Лемке — единственный в батальоне, чьи донесения можно было читать без карандаша в руке. Ночью с седьмого на восьмое группа оборудовала ложную позицию в квадрате двадцать один, у каменной гряды, которую русские, судя по перехваченным переговорам, называли словом, означающим гребень для волос. Работали добросовестно. Жилой дым к завтраку и к ужину. Натоптанная тропа подноса пищи. Снег у входа, утоптанный по-жилому. Сама группа лежала не в доме, а правее, в камнях, в глубине, наискось к подходам — по всем четырём пунктам.

В четыре сорок дымоход перестал тянуть. Дым пошёл внутрь дома. Из дома никто не выбежал.

Дальше Лемке писал коротко, и Клинге был ему за это благодарен. Удар пришёлся с тыла и наискось — оттуда, откуда группа собиралась бить сама. Два выстрела дробью в упор; вспышку Лемке описал как «шириной со ставню». Клинге не нуждался в этой подробности, но Лемке знал, что гауптман её ждёт. Группа отошла в порядке и вынесла троих раненых. Четверых вынести не смогла.

Впервые.

Среди оставшихся на гряде значился унтер-офицер Больт. Экземпляр номер одиннадцать четырёх пунктов, выданный группе, Больт носил в клеёнчатом кисете на груди — Клинге сам видел, куда он его убирал. Кисет остался на гряде вместе с Больтом.

Клинге открыл реестр. Отпечатано двенадцать экземпляров, разослано одиннадцать, двенадцатый в папке. Против одиннадцатого номера он написал: «Утрачен при отходе. Считать переданным адресату».

Адресата он знал. Два ствола дробью и ставня вспышки лежали в его папке с октября.

— Почему их не обманул дым? — спросил он у Хасселя, хотя ответ был нужен не Хасселю.

Хассель предположил ветер.

— Расписание, — сказал Клинге. — Мы изображали жизнь, какой она была осенью: дым к завтраку, дым к ужину. Какой она стала, изображать не решились. Противник искал не признаки жизни, обер-лейтенант. Он искал признаки расписания. И нашёл их в единственном месте, где расписание в этой армии ещё соблюдается.

— Где, господин гауптман?

— У приманки.

Вечером Клинге достал двенадцатый экземпляр и перечитал четвёртый пункт. «Никакой регулярности».

Пункт был мёртв, и убил его не противник. Кухня не приходила в неурочные часы, потому что не приходила вовсе. Ракеты расходовались по счёту, выданному на неделю вперёд. Смены не сменялись: сменять было некем. Почта не приходила ни регулярно, ни нерегулярно. Клинге записал вывод в служебную тетрадь, между расходом ракет и списком обмороженных: регулярность есть свойство снабжённой армии — как и её отсутствие. Голодная армия не бывает нерегулярной. Она бывает никакой.

Вычёркивать пункт он не стал. Приказ, который начал исполняться сам, вычёркивать не за что. Он ограничился припиской на полях: «С 01.01 исполняется автоматически».

К ночи Хассель доложил то, что Клинге знал и без доклада: в ротах вскрывают неприкосновенный запас. Пока поодиночке, в темноте, отвернувшись. Формально это был трибунал. Фактически — арифметика: двести граммов хлеба в день против банки, которую человек носит на себе с осени. Запрос о разрешении на вскрытие ушёл в дивизию третьего числа. Дивизия молчала шестые сутки — у дивизии тоже была своя арифметика.

Утром девятого, при раздаче хлеба, Клинге вышел к строю. Строй теперь занимал меньше места, чем на Рождество, и стоял ближе к стенам. Клинге достал из сухарной сумки свою банку, повернул её сургучом к людям и сломал печать. На морозе сургуч треснул звонко, как ломается только он. Потом Клинге объявил неприкосновенный запас последним плановым довольствием батальона и первым ушёл с раздачи, чтобы никто не откладывал из вежливости.

Вернувшись, он написал приказ о вскрытии — задним числом, со ссылкой на неполученное разрешение, за собственной подписью. Если трибунал когда-нибудь соберётся, у него будет обвиняемый в правильном звании.

Срок ультиматума истёк девятого в десять утра. Ответ давал не Клинге, не батальон и не армия — ответ пришёл сверху, короткий, и доводить его до личного состава не потребовалось: личный состав узнал его по возобновившемуся огню русских батарей. Хассель принёс кипяток и назвал его кофе. По совокупности обстоятельств день заслуживал двух порций, но кипятка на вторую не хватило.

Ночью Клинге открыл полевой сундук и достал папку. Десять листов под скрепкой, донесение Лемке, теперь — реестр с отметкой против одиннадцатого номера. Он подержал папку на весу, как держат вещь, которую собирались отдать позже, а отдали без спроса.

Разговор, отложенный им до спокойного дня, начался без него. Где-то за грядой человек, которого он ни разу не видел, читал при огне его четыре пункта — со словарём, медленно, как читают не трофей, а письмо. Половина переписки состоялась.

Клинге закрыл папку и убрал в сундук. Всё в этой армии теперь происходило без его подписи — почему переписка должна была стать исключением.

Про ультиматум мы узнали раньше самого ультиматума — слухом, как узнаём всё стоящее.

Восьмого утром Дуров вернулся со стёжки и доложил:

— Тихо.

Для Дурова это был развёрнутый доклад об обстановке. Я уточнил:

— Совсем?

— Совсем.

«Совсем» означало: ночью немец не ставил мин, не пускал ракет, не ходил и не стучал. Молчал он и раньше, но то было молчание голодного, который бережёт силы. Это — молчание человека, которому велели сидеть тихо, потому что взрослые разговаривают.

К полудню тишине нашлось объяснение. Принёс его, разумеется, не штаб, а водоносы. Версия первая, утренняя, была скромная: нашим велели не стрелять, потому что к немцам пошли парламентёры — предлагать сдачу. Версия вторая, обеденная, уже обросла хозяйством: предлагают паёк, лечение и после войны домой, а Паулюсу отдельно — погоны, ординарца и личный вагон. К вечеру от соседей приползла третья, самая уверенная: немцы согласились, завтра к обеду выйдут строем, приказано готовить котлы.

— Котлы, — с удовольствием повторил Кабаков. — Один котёл у них уже есть. Второй, выходит, наш будет.

Официальная бумага догнала слух только к ночи. Карасёв принёс отпечатанный на машинке лист и отдал Митьке — за два месяца это стало у нас штатной процедурой, как выдача патронов. Митька прокашлялся и начал читать.

Текст я знал. В моё время он лежал в учебниках — мелким шрифтом, в приложениях, куда заглядывают одни зануды. Я был зануда. Я помнил его настолько, что мог бы подсказывать Митьке следующий абзац, и молчал по той же причине, по какой молчал все эти месяцы: подсказчиков здесь не любят, а сроки годности у моего знания оставались прежние — сутки до газеты.

Читал Митька хорошо. На «гарантируем жизнь и безопасность» отделение слушало молча. На «нормальном питании» не выдержал Ерёмин:

— Это они щедро. У нас-то теперь есть чем делиться.

С середины декабря это была правда: лёд стоял, машина шла, и наш котёл против ихнего выглядел агитацией без всяких листовок. На «медицинской помощи» Кабаков потрогал перевязанное ухо и сказал, что немцам его врача не отдаст, самому мало. Ухо ему посекло на гряде, слышал он им через раз и оттого разговаривал теперь чуть громче нужного — как человек, который сам себя убеждает.

Абзац про ответственность за бессмысленное кровопролитие Митька прочёл, понизив голос, как в церкви. Дочитал, сложил лист по сгибам и спросил у всех сразу:

— Ну и чего? Выйдут?

Спор занялся, как сухая стружка.

Начал, по обыкновению, Недоля — у него была должность задавать вопросы, от которых взрослым людям приходится думать:

— А чего им не сдаваться-то? Кормить обещают. Лечить. Живой останешься.

— А ты бы сдался? — спросил Кабаков.

— Я? — Недоля даже отодвинулся. — Так я ж наш.

— Во, — сказал Кабаков. — И он ихний.

Синицын тем временем расчертил лист на две графы и слюнил карандаш. Спорили на махорку; махорку он записывал столбиком, с фамилиями, и на каждого спорщика смотрел так, будто принимал материальные ценности на ответственное хранение. Собственно, отчасти так оно и было.

— Сдадутся, — сказал Митька и положил щепоть. — Жрать-то нечего. Я бы без хлеба день повоевал, ну два. На третий — всё, куда угодно, хоть в плен, хоть в пекари.

Подумал и добавил, уже тише:

— Хотя они вон третий месяц…

Митька был единственный известный мне человек, который умел спорить сам с собой вслух и сам себе проигрывать.

— Не сдадутся, — сказал Кабаков. — Сдача, она как чужая баня. Сперва поверь, что тебя там не ошпарят. А им про нас года три рассказывали, какие мы душегубы. Теперь бумажку почитал — и что, поверил? Вера, брат, дольше пара нагоняется.

— Не сдадутся, — сказал Ерёмин. — Печь, пока тяга есть, горит. Тяга у них кончилась, это верно. А угли лежат. Угли огня дольше живут. И жгутся дольше.

Бартош молчал до тех пор, пока не спросили его отдельно. Тогда он сказал то, что я от него и ждал:

— Затор сам не расходится. Его завсегда одно бревно держит. Пока то бревно не вынули — стой хоть год, хоть два.

— А бревно у них которое? — спросил Недоля.

— Не тут, — Бартош повёл подбородком куда-то за спину немцам, на запад. — Далеко сидит. Отсюда не достать.

Дуров сказал:

— Своих таскают.

Мы подождали. Дуров решил, что сказано достаточно, но под общими взглядами всё же разорился:

— Пока таскают — не сдадутся.

— Тюрин? — спросил Синицын с карандашом наготове.

— Не выйдут.

— Два, — машинально отметил Митька.

На довольствии у Тюрина сегодня оставалось ещё слова полтора.

Грачёв высказался последним и не про еду. Он достал из своей полевой канцелярии химическую копию лилового листа и подержал её, как вещественное доказательство:

— Кто такое написал, тот сдаваться не собирается. Тут человек воевать учит. Учат — когда рассчитывают жить дальше.

Синицын подбил графы: пятеро против двоих, махорки на хорошую цигарку. Потом все посмотрели на меня. Это был не спор — это была перепись населения, а я числился в переписи начальством.

— Я в опись не полезу, — сказал я. — Командиру спорить не по чину. Готовимся к тому, что не выйдут. Остальное — лирика.

Грачёв посмотрел на меня поверх очков и не спросил. Из всего отделения он один умел не спрашивать так, что это было слышно.

Ответ я знал с точностью, которой не заслуживал ни один спор в этом подвале. Знал — и молчал, и это была короткая, лёгкая работа: до газеты оставались сутки. Молчал я и подольше.

Девятого с утра пришёл приказ: без команды огня не открывать, вести наблюдение. Приказ был писан будто специально под нас — наблюдать мы умели лучше, чем отдыхать.

Лежали с семи. Грачёв разложил свой лист с тремя графами и караулил среднюю. Митька лежал рядом со мной и работал часами.

— Девять, — говорил он. — Полдесятого… Без четверти.

Немецкая сторона выглядела так же, как вчера и позавчера: серый снег, чёрные проломы, ничего. В детстве меня учили, что перед важным сроком мир должен как-то соответствовать — притихнуть или, наоборот, загудеть. Мир не соответствовал. Мир вообще плохо читал сценарии.

— Десять, — сказал Митька и приподнялся на локтях, как в театре.

В десять ноль-ноль на той стороне не поменялось ничего. Ни флага, ни ракеты, ни движения. Средняя графа у Грачёва осталась пустой, и эта пустая графа была ответом раньше всякого огня.

В десять сорок из глубины, из-за гребня, немецкая батарея положила четыре снаряда по площади за оврагом. Не по нам — по подходам. Ровно четыре, с равными паузами, аккуратно, как отсчитывают сдачу. Потом всё.

— Ответили, — сказал Кабаков. — Культурные люди. С распиской.

Грачёв записал в графу «появилось»: «10.40, огонь, счётом». Тюрин снял рукавицу, подержал ладонь на мёрзлом бруствере и добавил своё:

— Копают.

Копают — значит, остаются. Синицын молча пододвинул к Митьке его же щепоть махорки: проспорил — плати, отделение живёт по учёту. Митька забрал, повертел и вдруг сказал совсем не обиженно:

— Дураки они всё-таки. Их же кормить хотели.

— Их не кормить хотели, — сказал Бартош. — Их хотели живыми. Это разное. До такого ещё додуматься надо.

Карасёв пришёл к полудню, выслушал про четыре снаряда и кивнул так, словно другого не ждал. Отходя, задержался:

— Обухов. Как сам думаешь — вышли бы?

— Нет, товарищ лейтенант.

— Вот и в полку так считают, — сказал он с непонятной интонацией: то ли похвалил меня, то ли пожаловался на полк. Постоял, потёр лицо ладонью и добавил: — Ничего. Не захотели по-людски — будет по-другому. Приказ придёт — узнаешь первым.

Приказ я знал раньше полка, но эту должность в штате не предусмотрели.

Вечером пришло пополнение — много, человек сорок на роту, в новых полушубках, с лицами людей, которые ещё вчера ехали в теплушке и пели. Их развели по взводам, велели пока не разбирать; ими предстояло заниматься завтра, и я уже знал, чем именно, — знал и не радовался. Учить входить в дверь лучше всего до того, как дверь начнёт стрелять.

Ночь на десятое вышла громкая. С Волги, со льда, шёл ровный низкий гул — машины шли одна за другой, не таясь, с того берега на этот, и по звуку под ними не проседало. Гул не давал спать даже привычным. Кабаков поворочался и высказался в темноту:

— Везут. Слыхать, что не сухари.

— Не сухари, — согласился Ерёмин. — Сухари так не звенят.

Митька лежал тихо, потом придвинулся:

— Витёк. А ты чего спорить не стал? Ты ж знал.

— Что знал?

— Ну. Что не выйдут.

— Я, Митька, всегда готовлюсь к худшему.

— И как?

— Пока сходится.

Он посопел, соображая, обиделся или нет, решил, что нет, и через минуту уже спал — со своим пекарским устройством внутри, которое разбудит его в три, что бы ни происходило снаружи.

Я лежал и слушал лёд. По льду везли железо, много железа, и лёд держал. Немец за гребнем тоже это слышал — не мог не слышать — и копал.

Тишина, которую Дуров принёс вчера утром, кончилась. Теперь начиналась работа, и расписание у неё было не немецкое.

Вечером девятого Карасёв принёс в подвал пачку бумаги и положил её на снарядный ящик, как хлеб.

Пачка была толщиной в палец. Верхний лист я узнал раньше, чем прочёл: наставление Грачёва, но не химическая копия и не рукопись — машинопись, через один интервал, с полковой печатью в углу. Тираж. Наше самодельное знание дошло до ротатора.

— По одному на отделение. Пополнению читать вслух. Сегодня. Утром спрашивать буду не я.

— А кто?

— Немец.

Карасёв ушёл.

Грачёв взял верхний лист двумя пальцами и держал на отлёте, как чужой документ. Я его понимал. Одно дело написать бумагу, другое — получить её обратно с печатью. Теперь по ней будут учить людей, которых Грачёв в глаза не видел.

— Без фамилии, — заметил Грачёв, дочитав до конца. По голосу нельзя было понять, доволен он или нет.

Учить пополнение выпало нам — на то нас теперь в роте и звали инструкторской группой. Слова были новые, работа старая. В соседнем разбитом доме, при коптилке, я поставил их в затылок перед дверным проёмом — восемь человек первой очереди, полушубки ещё пахли складом.

— Дверь. Самое опасное место вашей будущей жизни. Показываю, сколько она длится.

Я щёлкнул пальцами дважды, с паузой.

— Вот столько. Полторы секунды. Кто в проёме дольше — того нет. Пошёл первый.

Первым пошёл Савин — маленький, быстрый, из Кинешмы. Он нырнул в проём красиво, как в воду, и встал за ним в полный рост, гордый собой.

— Убит, — донеслось из темноты прежде, чем я открыл рот. — Стоишь ты, а стрелять будут по тебе. Угол бери. Любой, только сразу.

Савин обернулся на голос, потом на меня. Я махнул ему обратно к проёму: слушай его. В ноябре это говорил Недоле я. Теперь Недоля говорил Савину — почти моими словами.

До полуночи мы прогнали через проём всех восьмерых. К концу Савин проходил его боком, низко, не задерживаясь, — не хорошо, но живым. За один вечер большего не добьёшься.

Утро десятого началось на западе, в восемь с минутами. Митька услышал его лёжа, раньше всех, животом.

— Пошло́. — Он сел. — Ох, пошло. Это ж не батарея. Это…

Он поискал слово и не нашёл. Слова под такое ещё не завезли.

Гул стоял ровный, без разрывов на отдельные звуки, как будто за горизонтом работал прокатный стан размером с область. Стёкла у нас не звенели — стёкол давно не было, — но зенитная гильза, висевшая у входа вместо рынды, гудела сама по себе, тихо, на одной ноте.

Кабаков вышел, послушал здоровым ухом и вернулся.

— Всё. Отзвонились. Теперь по ним не в колокол — по ним в наковальню.

Приказ по роте пришёл к полудню: после огневого налёта — атаковать высотку перед грядой, закрепиться, дальше по обстановке. Нажим по всему фронту: пока запад ломает котёл, нам не давать немцу снять отсюда ни человека.

Огневой налёт нам выдали свой, по чину: десять минут работы дивизиона и двух полковых орудий прямой наводкой. После западного гула работа казалась мелкой. Но на высотке встали пыльные столбы, и пулемёт, который мы неделю знали по голосу, замолчал.

— Пошли.

До первой воронки добежали по снегу и легли. Слева коротко бил кабаковский MG — через промежуток между тройками, по брустверу. Я перекатился в воронку. Земля в ней была тёплая, пахла толом. Митька лежал рядом, дышал ртом. Я махнул, мы рванули дальше, а следом поднялась вторая тройка.

Проволоки не было — её ещё осенью растащило. Траншея открылась сразу: рыжий срез, чёрная щель. Я бросил гранату за излом. Хлопок. Прыгнули следом: я влево, Митька вправо, спина к спине.

Пусто. Стреляные гильзы, брошенный ранец, у стенки — немец, до половины засыпанный нашей артподготовкой. Второй лежал дальше, у пулемёта, лицом вниз.

— Ход! — крикнул справа Недоля.

Ход сообщения уходил в глубину, к гряде, и в нём стояла темнота. По уставу туда полагалась граната. Гранату было жалко, и я послал вперёд обрез: сунул стволы за угол и дал один, не глядя.

Картечь в тесноте работает громко. В темноте что-то осыпалось. Ответного огня не было. Мы двинулись дальше.

Второй блиндаж брали уже в сумерках, и брали по букварю — по тому самому, с печатью.

Дверь у блиндажа была настоящая, филёнчатая, снятая с какого-то дома и вкопанная в сруб. За дверью жили: из трубы над накатом тянуло тёплым. Я поставил тройку Недоли слева от входа, сам встал справа. Постучали гранатой в наклонную крышу — не взрывом, корпусом: покатилась, стукнула, легла. Внутри стало очень тихо.

— Rauskommen! — крикнул Недоля. Произношение у него было рязанское, но убедительное.

Дверь приоткрылась. Из щели вышла рука с котелком и помахала им, как флагом. Потом вышли трое — руки вверх, глаза вниз, у одного через плечо одеяло, серое с бурым, наше, госпитальное. Савин стоял напротив с винтовкой наперевес и смотрел на них во все глаза: он ещё не знал, что немцы бывают такие.

Из-за нар ударил автомат. Недоля как раз шагнул в проём — на полкорпуса, на один вдох дольше, чем вчера учил Савина. Очередь прошла выше: стрелявший из дальнего угла бил снизу вверх, сквозь нары. Недоля упал, а я из-за косяка дал левым стволом по вспышке. Автомат замолчал.

— Четвёртый готов. Недоля, живой?

— Живой. — Недоля не торопился вставать. — Шинель четвёртую дырку не приняла. Об косяк порвал.

— Об косяк, — согласился я. — Так и запишем.

Он поднялся, посмотрел на трёх пленных, потом на дальний угол. Больше в проёмах не задерживался.

К вечеру высотка была наша — вся, с ходами, с двумя блиндажами и с тем, что в них осталось. Осталось немного, и Синицын, спустившийся с тетрадкой принимать хозяйство, впервые на моей памяти закончил опись быстрее, чем самокрутку.

Трофеи были такие. Пулемёт без затвора — затвор унесли. Ящик ракет — осветительных, белых, тех самых, считанных. Пачки писем, перевязанные бечёвкой, штук сорок, все проштемпелёванные, все невскрытые — почта пришла, а раздать не успели или не стали. Соломенные боты поверх сапог — эрзац-валенки, плетёные, как корзины; Дуров такие уже видел, а Савин долго вертел в руках и не верил, что это обувь. На убитом у пулемёта под шинелью была наша телогрейка, под телогрейкой — наш свитер, домашней вязки, с чиненым локтем. Взято с наших, тем же порядком, каким мы осенью брали с них. Война донашивала сама себя.

Хлеба не было. Ни крошки, ни сухаря, ни пустого мешка из-под него. Синицын молча провёл в тетрадке черту и под чертой ничего не написал.

Одиннадцатого немец попробовал забрать высотку назад.

Контратака вышла из-за гряды в серых сумерках, без артподготовки — то ли снарядов не было, то ли берегли, — и шла правильно: перебежками, тройками, с пулемётом на фланге. Почерк я узнал издали. Такие перебежки в нашем наставлении занимали отдельный лист.

Но тройки поднимались медленно. Перебежки выходили по пять-шесть шагов. Пулемёт сменил позицию один раз и больше не двинулся.

Мы подпустили их до сотни метров и работали как на стрельбище: винтовки — по перебежчикам на подъёме, MG — по пулемёту. Обрез молчал, ему дистанции не было. Оставшиеся залегли, потом поползли назад, волоча своих. Мы не преследовали — приказа не было. Я этому обрадовался.

Двоих взяли: они не уползли, потому что не встали. Один был ранен в бедро, второй цел — просто кончился. Сидел в воронке, положив винтовку поперёк колен, и ждал, кто подойдёт первым. Подошёл Грачёв — по своему листу, с разговорником. Немец на вопросы отвечал по порядку, номер части назвал раньше, чем спросили, а под конец спросил сам, одно слово:

— Brot?

— Будет хлеб, — ответил Грачёв по-русски и повёл его в тыл. Разговорник не понадобился.

Ночью они пришли ещё раз, по-другому.

Я открыл глаза — Дуров уже сидел рядом.

— Идут, — сказал он. — По ложбине. Тихо идут.

— Сколько?

— Не рота. Полтора десятка. С грузом.

Налегке пошли бы за едой. Эти что-то несли: либо подрывники, либо смена для того хода, который мы при штурме не дочистили. Встречать их надо было в траншее, где груз станет обузой.

Я поднял своих и Недолину тройку из пополнения. Новичкам — по местам, стрелять по ракете, до ракеты хоть кусайте себя за руки. Белые ракеты теперь были у нас. Когда дать свет, решал я.

Ждали в старой траншее, у излома, за которым ложбина впадала в ход сообщения. Мороз стоял отчаянный. Слышно было, как дышит Савин через два человека от меня, и не слышно — как не дышит Дуров рядом.

Они втянулись в ход по одному, ступая в старый след. Снег под ботами почти не скрипел. Первый прошёл мимо нашего излома на длину лопаты — я слышал, как он ведёт рукавицей по стенке, ища поворот.

Дуров дёрнул его за излом. Коротко зашуршала шинель, потом всё стихло.

Второй что-то почувствовал и окликнул шёпотом. Я дал по окрику из правого ствола, в упор, и в ту же секунду крикнул:

— Ракету!

Ракета ушла из траншеи вверх и лопнула белым. Свет лёг поперёк ложбины; под серыми фигурами на снег легли резкие чёрные тени. Фигур было штук десять. Они дёрнулись разом: кто к канаве, кто назад.

С бруствера ударили винтовки — сверху, по готовым ориентирам. MG Кабакова молчал: я запретил, чтобы не светить позицию попусту. Трое поднялись бежать назад. Двое упали, третий ушёл за перегиб.

В траншее, за изломом, остался лежать тот, по кому я стрелял, и его груз: два аккуратных ящика с толом и моток огнепроводного шнура. Шли рвать наши блиндажи — те самые, которые вчера были ихними. Ещё одного у поворота снял Недоля, первым выстрелом. В ранце у немца нашлись сухие галеты, восемь штук, завёрнутые в ноябрьскую газету.

Синицын принял тол в опись с удовольствием, галеты — со вздохом: восемь на всю траншею — не деление, а насмешка. Разделили в пополнение, тем, кто первый раз в жизни отстрелял ночь и теперь не мог унять рук.

Утром я переломил обрез, выбил правую гильзу и вставил свежий патрон. С начала наступления ушло три.

Двенадцатого в середине дня немецкая артиллерия из глубины положила по высотке двадцать снарядов. Грачёв считал разрывы. Клали по площади, без пристрелки, по старым установкам.

Восемнадцать снарядов легли в снег и в старые воронки.

Девятнадцатый лёг у блиндажа, где отсыпалась вторая очередь пополнения.

Блиндаж был немецкий, добротный, в три наката. Снаряд лёг рядом со входом, в стык между срубом и мёрзлой насыпью. Вход осел. Изнутри закричали.

Двадцатый снаряд лёг за грядой. Батарея замолчала.

Я был в десяти шагах. Тюрин оказался у входа первым. Он не стал раскапывать. Лёг, посмотрел в щель между просевшим бревном и косяком, послушал — ладонью, как слушал стены, — и сказал в темноту негромко, буднично:

— Не возись там. Лежи.

Потом он встал, взял лом и начал работать. Не рыл — разбирал. Вынул одно бревно, отступил, посмотрел, как поведёт. Повело — подставил обломок стойки, вбил, проверил плечом. Ерёмин работал рядом молча: подхватывал стойку раньше, чем Тюрин успевал показать.

Щель стала лазом. Из лаза, по одному, за руки, вытянули четверых — белых от известки, глухих, целых. Пятый, Круглов, самый большой из пополнения, застрял плечами, дёрнулся, и над ним хрустнуло.

— Стой.

Тюрин не повысил голоса, но замерли все. Круглов в лазе тоже.

Тюрин влез в щель до пояса, спиной вверх. Что он там сделал, я не видел — только как он подхватил спиной просевшее бревно и удержал его. Круглов выбрался. Тюрин подался назад. В этот момент битый стык разошёлся по всей длине, и вход осел снова.

Копали все — ломами, лопатами, руками. Дуров и Ерёмин легли в раскоп и работали из-под нависшего; больше двоих я туда не пустил. Землю снимали тонкими мёрзлыми кусками. До Тюрина дошли за семь минут — Грачёв потом сказал.

Его вытащили и положили на снег. Ерёмин опустился рядом на колени и большим пальцем счищал с его скулы известку.

Круглов сидел в стороне, смотрел на свои руки и повторял:

— Я же вышел. Я же вышел.

— Вышел, — сказал ему Кабаков. — Запомни это дело. Тебе с ним жить.

Тюрина хоронили перед рассветом тринадцатого. Рота уже собиралась дальше; мы задержались у могилы.

Мёрзлый грунт били ломами — теми самыми, немецкими, что Дуров с Ерёминым приволокли ещё в ноябре из-за гребня. Ломы звенели и отскакивали; могила углублялась узкими сколами.

Синицын принёс тетрадку — писать, что осталось после Тюрина и кому. Осталось: кисет, запасные рукавицы, недокуренная пачка махорки, старое письмо из Горловки, так и оставшееся без ответа. И лопата Гаврилова — малая, отполированная до света, которую Тюрин носил за скаткой с октября и которой не дал бы никому из нас даже подержать.

Синицын занёс было карандаш — и остановился.

— Не наша, — сказал он. — Его.

Лопату положили с ним. По описи она не прошла; я расписался за недостачу.

Говорить над могилой у нас умел один Кабаков, но и он сказал коротко:

— Балку из дома вынули. Дом стоит. Так это не сразу, мужики. Это потом узнаётся, на каком месте просело.

Грачёв достал свой лист — тот, где фамилии, — и дописал одну. Лист был уже длинный. Он складывался вчетверо, потом ввосьмеро, и на сгибах начинал протираться.

Потом мы догоняли роту. Рота шла на запад, по снегу, разбитому в крошку, мимо немецких тел, с которых уже нечего было взять, и у пополнения в вещмешках лежали ротаторные листы, розданные Карасёвым, — по одному на отделение, без фамилии.

На первом привале я пересчитал патроны: два в стволах, тридцать четыре у Бартоша в ящике. Заводской, дробь номер три, лежал в нагрудном кармане, где ему и полагалось.

Шли до темноты. Запад гудел без остановки. Теперь ближе.

Двадцать третьего утром Карасёв развернул карту на снарядном ящике. На двое суток нашу роту придавали соседней дивизии: там нужны были люди, знавшие рабочий посёлок Красного Октября.

Направление я прочёл раньше, чем Карасёв договорил: вдоль оврагов, к западной окраине посёлка. В октябре мы шли здесь от дома к дому, брали их один за другим. Теперь в приказе стояли те же кварталы. На карте весь путь занимала одна синяя стрелка; в памяти — дома, подвалы и фамилии.

Вышли по темноте. Сухой снег бил в лицо. Тропа под гребнем была наша, старая, водоносная: по ней три месяца ходили к Волге с вёдрами, по ней уносили раненых. Теперь по ней шла рота; у каждого осыпавшегося поворота приходилось ждать, пока хвост подтянется и перестанут звякать лопатки.

У поворота, где она ныряла под обрыв, навстречу попались двое водоносов из чужого батальона. Второй нёс ведро — обыкновенное, мятое, с заплатой на боку, посаженной на вар и клёпку.

— Живо, — сказал Митька с чувством, оборачиваясь на ходу. — Ты глянь. Оно ещё и не течёт.

Ведро уплыло под обрыв, к проруби. Мы пошли дальше.

Пустырь перед посёлком встретил нас ячейками. Старые я узнал: восемь шагов между ними, подбой в сторону противника, у каждой второй — отнорок. Осенью я размечал их здесь каблуком и матом; шестеро из тех четырнадцати, кто их рыл, теперь уже лежали в земле. В ячейках сидели миномётчики из чужого подразделения и ждали своей команды. На брустверах лежали свежие мины, хвостовиками в одну сторону, а в отнорках парило от дыхания.

— Толково у вас нарезано, — сказал мне их старшина, кивая на ячейки, будто это он нас в гости пустил. — Мы как встали — сразу видать: умный народ до нас стоял. По восемь шагов, с отнорками. Мы уж не переделывали.

— Не переделывайте, — согласился я.

Кто нарезал, он не спросил. Я не стал рассказывать.

У первых домов Грачёв достал свой типовой лист — тот самый, по которому мы осенью читали этот квартал, — и сразу убрал. Здесь он был не нужен. Вот перекрёсток с аптечным домом; а вот третий от угла, с обвалившимся крыльцом, — наш.

Мы брали его в начале октября, вернулись к нему во второй половине месяца. После нашего ухода в доме поселился немец. Это было видно по натоптанному: тропинка от заднего фасада к сараю, лунки под окнами, чтобы стрелять с колена, зола у кухонной стены. Дом стоял в полосе батальона, которому нас придали. Карасёв ткнул карандашом в нужный квадрат и на меня не посмотрел. Этого хватило.

Я собрал своих у стены сарая и нарисовал прутиком на снегу то, что помнил с закрытыми глазами.

— Дом наш, и лаз в нём наш. Из подпола под кухней выход в дровяник. Копали в октябре. Немец про лаз не знает.

— Или знает, — сказал Грачёв.

— Или знает. Дымом не проверим: печь он сам топит, вон тянет. Проверим ушами.

Раньше после этих слов Тюрин уже лежал у стены, ладонью на кладке. Я задержался на полсекунды. Никто не поторопил.

— Я слажу, — сказал Ерёмин. — Дровяник к печи задом. Через стенку слыхать, ходят или сидят.

Он сполз в дровяник и долго лежал там, приложив к брёвнам скулу. Вернулся, показал пальцами: четверо внизу, двое наверху. Верхние у окон, вниз не ходят. Внизу один всё время что-то скребёт.

— Ложку об котелок, — определил Кабаков. — По кругу скребёт. Это он не оборону держит, это дно допрашивает.

Пошли через лаз: я первым, за мной Дуров, следом Недоля с двумя бойцами. Земля была наша, октябрьская, знакомая на ощупь, только промёрзла до звона. Обрез я проталкивал перед собой, берёг наружные курки от корней. Над головой скрипели половицы. Раз просыпалась труха; вся пятёрка замерла, пока немец снова не заскрёб ложкой.

Под кухней я лёг и дал глазам привыкнуть. Сквозь щели пола сочился жёлтый свет коптилки; пахло тёплой глиной, махоркой и пустой похлёбкой. Ложка ходила по котелку ровно, по кругу.

Крышек у подпола было две. Я поднял вторую, скрытую за лавкой, выстрелил из правого ствола по автоматчику у входа и откатился. Дуров вылез следом. Немец у стола дёрнулся к винтовке; Дуров шагнул между столом и лавкой и ударил штыком. Двое остальных подняли руки: один остался сидеть, второй встал лицом к стене.

Недоля с бойцами уже держал лестницу. Он крикнул наверх, чтобы бросали оружие. Пока ждали, Дуров отстучал мне по плечу десять секунд — рука у него была тяжелее тюринской, счёт тот же. Сначала по ступеням застучал один карабин, потом второй. Оба немца спустились по одному, ладонями вперёд.

Итого: двое убитых, четверо пленных. У одного пленного почернели пальцы на левой руке; винтовку он держать уже не мог. Савин поднялся с тройкой прикрытия и посмотрел на нары, на печь, на котелок с ложкой.

— Товарищ младший сержант, а чего они тут ничего под себя не переделали? Ни нар не переставили — всё как было.

— Потому и не переставили, — сказал Кабаков. — На своё ума не хватило, чужое пока держится.

На дом ушёл один патрон. Я выбил гильзу, вставил свежий и спустил курки. Дом взяли за четыре минуты, без потерь. Я помнил в нём этот лаз, обе крышки и каждый угол.

На перекрёстке у аптечного дома нас ждали.

Пулемёт заговорил, когда первая тройка соседнего взвода метнулась через улицу. Двое вжались в мостовую; третий остался посередине лицом вниз и не двигался. Остальной взвод залёг за углом.

Немец бил с первого этажа аптечного дома, из угловой амбразуры. По сектору огня я узнал её раньше, чем разглядел: мы сами резали её в октябре, ломом, в четыре руки, под матерок Полещука.

Взводный соседей уже налаживал обход через дворы — полчаса ползком и неизвестно что в конце. Я подполз к нему.

— Есть короче.

— Откуда знаешь?

— Стрелял из неё осенью. Вдоль правой стены она не видит. Мы собирались вторую резать, зеркальную. Не успели.

Взводный посмотрел на дом.

— Веди.

Пошли втроём: Недоля, Дуров, за ними я. Слепая полоса начиналась у водосточной трубы и шла вдоль самого цоколя; в ширину — шага три. Я помнил там каждую трещину. Пулемёт работал над нами короткими очередями, берег ленту.

Под амбразурой Недоля прижался к цоколю, достал гранату и посмотрел на меня. Я показал правее: окно, за ним проход в аптечную подсобку. Там должен был сидеть второй номер.

Недоля бросил. В окне полыхнуло, по стене плеснуло кирпичной крошкой. Пулемёт замолчал.

Дуров снизу поддел винтовкой высунутый ствол и прижал его к верхнему краю амбразуры. Я поднялся сбоку, увидел за щелью плечо пулемётчика и выстрелил наискось влево. Недоля уже лез через выбитое окно. Через несколько секунд изнутри щёлкнул засов.

В комнате стоял пулемёт, развёрнутый к амбразуре. Первый номер был убит. Второго, оглушённого гранатой Недоли, вытащили из-под стеллажа живым: он пытался подняться, но ноги разъезжались по битому стеклу. Рядом лежала одна полная лента и половина второй. Запасного ствола не нашли.

Стреляную гильзу я заменил тут же, в аптеке.

Соседний взвод прошёл перекрёсток бегом. Под амбразурой бойцы всё ещё втягивали головы в плечи, хотя пулемёт уже стоял у нас. Взводный на ходу козырнул мне двумя пальцами. Я не стал объяснять, что благодарить следовало лом Полещука.

К вечеру наш участок посёлка очистили до западной окраины. На ночлег нас поставили через два дома, в доме с высоким кирпичным стояком.

Дом уже занимала штурмовая группа из другого полка — восемь человек, прокопчённые, с трофейным пулемётом. Их старший, сержант с обмороженной скулой, сперва пускать нас не хотел, потом увидел, сколько нас, и подвинулся. Разместились плотно: кто у стены, кто под лестницей, двое прямо на снятой двери. В комнате стало тесно и сыро. К ночи собрались затопить печь.

Ерёмин осмотрел топку, вынул вьюшку, посветил в канал и только потом подложил дров. Когда печь разгорелась, на кирпичах зашипел снег, от шинелей пошёл пар. Чужой сержант заговорил:

— Правильно, — сказал чужой сержант. — У соседей под вьюшкой немец колотушку оставил. Дёрнули — она и выпала. А здесь можно было не трудиться. Тут крест.

— Какой крест? — спросил Митька.

Сержант поднял коптилку. На штукатурке кирпичного стояка, на уровне глаз, белел крест — выведенный мелом и наполовину стёртый. Под нижней перекладиной сохранились три короткие черты, как зубья у гребёнки.

— Сапёрная метка, — объяснил сержант. — Стояк простукан. Где крест — там канал ищи. Нам старики ещё в полку говорили: ходил тут осенью один человек, восемь домов проверил. Печник из сапёров. Потом его вроде в разведку забрали — он через стену слышал, где немец сидит.

— Скажи, — уважительно произнёс Кабаков. — Через стену. А с виду человек как человек.

Ерёмин сидел у печи и смотрел в огонь. Крест был его. Такие метки он ставил в октябре на проверенных стояках; три короткие черты означали три канала. Ни в сапёрах, ни в разведке Ерёмин не служил. В октябре он ушёл из посёлка вместе с нами.

— Так чего крестов мало? — спросил Савин. — На весь посёлок штук восемь, говорите. А домов сколько.

— Значит, восемь и успел, — рассудил сержант. — Потом забрали человека.

Кабаков уже повернулся к Ерёмину и открыл рот. Ерёмин, не оборачиваясь от огня, сказал:

— Пущай его.

Кабаков закрыл рот. Разговор ушёл к пайку и пленным. Перед сном Ерёмин потрогал старую меловую линию, достал обломок штыка и прорезал крест заново — теперь уже в кирпиче. Потом добавил под перекладиной три насечки.

Грачёв это видел. Карандаша не достал.

Двадцать четвёртого, снимаясь с посёлка, мы прошли мимо школы.

Школа стояла: без половины крыши, с пустыми окнами, но все четыре стены держались. В коридоре намело снег, из учительской тянуло печным дымом.

Теперь в школе размещался сборный пункт чужого батальона. В большой комнате сидело на корточках десятка два бойцов из пополнения, а старший сержант с голосом дьякона читал им с ротаторного листа. С нашего листа. С печатью.

Мы остановились у двери: колонна подтягивалась, было три минуты. Серые листы пахли краской, буквы местами плыли, но Грачёв всё равно читал через чужое плечо. Чтец дошёл до седьмого пункта и произнёс: «Врывайся в комнату сразу за гранатой». В листе стояло: «за разрывом».

Рядом закаменел Грачёв и сделал полшага в комнату.

— Товарищ старший сержант, — сказал он вежливо, как на семинаре. — За разрывом. Бросил — ещё не значит, что рванула.

Чтец посмотрел на очкастого бойца, хмыкнул и сверился с листом.

— Верно. За разрывом. А ты, боец, откуда так точно знаешь?

— Читал внимательно, — сказал Грачёв.

Мы пошли догонять колонну. Митька держался до крайних домов, потом заржал, и с ним половина отделения. Грачёв шёл серьёзный.

В дивизию нас вернули вечером двадцать четвёртого. Второго февраля мы вошли на Тракторный завод.

Главный бой шёл в цехах: оттуда гулко били винтовки, и каждый выстрел под железными крышами катился дольше, чем снаружи. Нам достался край заводской территории — разбитая узкоколейка, пакгаузы, знакомый пустырь с нишами. Ниши уже заняли связисты: на бруствере сохли портянки, провода уходили за пакгаузы.

У старого хода между пятым цехом и железнодорожной веткой Синицын на минуту отстал от колонны. Я не пошёл за ним. Там в октябре мина убила Полещука. Оттуда я унёс его чистый затвор; потом затвор лёг в его короб.

Синицын вернулся, встал в строй и на вопросительный взгляд Митьки сказал:

— Сверился.

Митька больше не спросил.

Овраги за заводом ещё простреливали одиночными. Немцу уже некуда было отходить. Остатки северной группы выходили из подвалов и цехов кучками, без оружия, и шли куда показывали. Пленных стало больше, чем конвоиров. Один наш боец вёл человек двадцать; винтовка на ремне, свободная рука показывала поворот. Немцы послушно сворачивали.

На ночь встали в немецком блиндаже у оврага. Вместо печки — железная бочка с трубой через накат. На нарах лежала солома, под ними — пустые банки, в углу — связка расщеплённых досок. Ерёмин осмотрел бочку, трубу, колено, обошёл блиндаж и заглянул сверху. За растопкой полезли, когда он закончил.

Я пересчитал хозяйство: два патрона в стволах, тридцать два у Бартоша в ящике, заводской — в нагрудном кармане. С прошлого пересчёта ушло два. Синицын занёс.

Перед сном Грачёв подшивал у коптилки день. Листа с фамилиями не достал: вписывать было некого.

Цифры сошлись. Я закрыл обрез и убрал его под руку. В бочке ровно гудел огонь. Ерёмин проверял.

Первым про аэродром узнал Митька — как всегда, по слухам и по признаку «то, чего раньше не было».

Семнадцатого утром он проснулся в свои три, полежал, вышел на пост сменять Савина — и вернулся с лицом человека, у которого украли часы.

— Тихо, — сказал он мне почти обиженно. — Витёк. Совсем тихо. Ихние ночники не летали. Ни один. Я же их считаю, они у меня заместо кукушки: раз в час идёт, гудит, как утюг. А тут — ни одного за всю ночь.

Грачёв достал лист «было — нет — появилось» и вписал в среднюю графу: «ночной транспорт, авиация». Средняя графа за январь растолстела, как приходная книга у скупщика: туда по одному переехало всё немецкое хозяйство — мины по расписанию, ракеты, «рама», кухонный дым. Теперь переехали и самолёты.

К обеду слух догнал наблюдение и назвал вещи по имени: наши взяли Питомник. Главный ихний аэродром, тот самый, куда садилось всё, что прорывалось в котёл, и откуда вывозили тех, кому повезло с ранением. Слух пришёл обычным порядком, через водоносов, оброс подробностями — будто взяли прямо с самолётами, и самолёты стояли рядами, как на параде, — и к вечеру был подтверждён сводкой, которую Митька прочёл вслух ровно, без гастролей. Голос он теперь берёг, сам не зная для чего.

— Питомник, — повторил Кабаков, пробуя слово. — Это ж надо было так назвать. Питомник — место, где кормят. Щенков там, саженцы. Окончилось кормление.

Он хотел добавить ещё что-то, по своему банному обыкновению, — и не добавил. За два месяца мы все выучили эту арифметику не хуже Клинге: аэродром — это хлеб, хлеб — это паёк, паёк — это последнее, что держало ту сторону в строю. Смеяться над чужим голодом отделение перестало ещё в декабре, тихо и без уговора.

Восемнадцатого мы увидели, как оно кончилось, — своими глазами, с бруствера.

В середине дня из серого неба на запад от нас вывалился транспортник — гружёный, тяжёлый, с дымом за левым мотором. До своих он не дотянул: груз пошёл с парашютами над самой нейтралкой, четыре белых купола, и ветер понёс их не к немцам и не к нам, а посередине, в ничейный овражек.

Дальше началось то, за чем обе стороны наблюдали молча, потому что вмешиваться огнём в такое — рука не поднималась даже у войны. К овражку поползли. С той стороны — четверо, по-пластунски, толково, экономя силы, которых не было. С нашей — никто: Карасёв запретил, и был прав, а я бы запретил ещё грубее. Мы смотрели. Немцы доползли, вскрыли первый контейнер прямо в снегу — и замерли над ним. Потом второй. Потом, уже не таясь, встали над третьим в полный рост — четыре серых фигуры посреди нейтралки, по которым никто не стрелял: смотрели и удивлялись тому, что четверка как-то совсем недовольна поставками..

Ночью Дуров сходил и принёс то, над чем они стояли. Не всё — образец, на ладони. В контейнерах был не хлеб. В контейнерах были награды: железные кресты в коробочках, по сто штук в укладке, с лентами, с бумагой, всё честь по чести. И листовки, где было написано — Грачёв перевёл со словарём, — что фюрер думает о них в этот час.

Синицын долго вертел коробочку с крестом. По его науке всякой вещи полагалось место в описи: трофей, боезапас, продовольствие, «казённое». Он открыл тетрадку, подержал карандаш и закрыл.

— В опись не лезет, — сказал он. — Нет такой графы, чтоб… — он поискал слово и взял своё, портовое: — Чтоб порожняк. Тарой гружёная тара.

Дуров сказал своё, дневную норму целиком:

— Те четверо. Обратно не ползли.

Я не стал спрашивать, куда они делись. К утру со стороны овражка через нейтралку пришли четыре человека с поднятыми руками, и у одного на груди, поверх лохмотьев, висел свежий крест с лентой. Он его не спрятал и не выбросил. Он в нём сдался.

Пленные теперь шли ротами.

Это надо объяснить, потому что слово «рота» тут значило не численность — какая там численность, — а способ. В декабре сдавались по одному: ночью, ползком, наслушавшись агитации и своей тоски. В начале января — группами, вперемешку, стадом. Теперь сдавались подразделениями. Строем. С фельдфебелем на правом фланге.

Девятнадцатого утром на участке нашей роты вышло из подвалов сразу семьдесят человек — остатки батальона, как выяснилось. Впереди шёл обер-лейтенант, держа над головой белое — исподнее на палке, — а рядом с ним фельдфебель нёс папку. Не оружие сдавать нёс, не часы, не документы вразброс. Папку с тесёмками.

Принимал их я — по должности старшего там, где это случилось, — и Грачёв с разговорником, и Синицын с тетрадкой, потому что порядок приёма сдающегося у нас был расписан его же листом ещё с перебежчиков. Лист был рассчитан на одного, от силы на пятерых: когда пришёл, что при нём, когда сдан. На семьдесят человек лист не был рассчитан никак.

Фельдфебель развязал папку и подал Синицыну ведомость. Личный состав, поимённо, в две графы, с отметками: кто ранен, кто обморожен, кто может нести. Семьдесят фамилий, подбитые итогом, и итог был обведён.

Синицын посмотрел на ведомость. Потом на свою тетрадку, где всё писалось печатными буквами, потому что учился он не в школе. Потом опять на ведомость. Два учёта стояли друг против друга, как мы с тем обер-лейтенантом, и немецкий был лучше. Это было написано у Синицына на лице, и далось ему это лицо дорого.

— Хитро, — сказал он наконец.

Без удовольствия, второй раз за войну.

Он не стал переписывать. Он подколол их ведомость к своему листу — трофей к описи, — расписался печатными и вывел сверху: «принято по ихней описи, счётом семьдесят, проверка на месте невозможная». Слово «невозможная» он подчеркнул. Это было первое поражение «Учота» за всю его историю, и Синицын оформил его, как оформляют поражения умные армии: документом.

Конвоировать семьдесят человек было некому. Выделили Круглова с Савиным — двоих на семьдесят, — и Круглов, принимая это хозяйство, спросил у меня почти шёпотом:

— А если побегут?

— Куда? — спросил я.

Он подумал и понял. Бежать из плена им было некуда, кроме как обратно в котёл, а котёл кончался. Колонна ушла к Волге своим ходом, неся своих раненых по своей же ведомости, и «хинлеген» в то утро не крикнул никто ни разу. Слово, над которым мы ржали в сентябре, которое в декабре стало рабочим, к двадцатому января начало умирать за ненадобностью: ложиться им больше не было смысла, и все это знали — и кто командовал, и кто ложился.

Первую версту я прошёл с колонной сам — посмотреть маршрут, потому что маршрут через овраги мы с осени знали простреливаемым, а кто его знал сегодняшним, было неясно. Шли медленно. Семьдесят человек, из которых треть несла другую треть, идут со скоростью самого слабого, а самый слабый в этой колонне менялся каждые сто шагов.

На спуске в овраг упал немец из середины строя — не споткнулся, а кончился на ходу, как останавливаются часы. Колонна встала. Обер-лейтенант прошёл вдоль строя, наклонился, послушал, выпрямился и сказал фельдфебелю одно слово. Фельдфебель раскрыл папку, нашёл фамилию и поставил отметку — на ходу. Семьдесят стало шестьдесят девять.

Двое соседей взяли упавшего под руки — не бросать же на тропе, — но сами себя они несли едва-едва. И тогда Круглов, шедший замыкающим, молча передал винтовку Савину, подлез под мёртвого и взял его на спину. Целиком, как берут мешок с мукой, привычным движением человека, полжизни грузившего.

— Ты чего? — сказал ему Савин вполголоса. — Он же ихний. И готовый уже.

— Ну и что, что готовый? — ответил Круглов. — Что ж он, лежать тут будет?

И понёс. Я смотрел ему в спину — широкую, на которую в другой раз навьючили бы станок от MG, — и думал, что этот разговор ему был нужен не с Савиным. В блиндаже под грядой его вытащили из-под наката, и он неделю повторял «я же вышел». Больше он этого не повторял. Он, похоже, нашёл, чем платят за «вышел»: выносить. Кого дают, того и выносить.

У поворота я отстал от колонны и вернулся к отделению. Дорога дальше была спокойная — по ней уже двое суток ходило больше народу, чем по улице Горького в моё время, и весь этот народ шёл в плен.

Сборный пункт для пленных устроили в коробке бывшего заводоуправления — четыре стены, треть крыши, и на снегу внутри с ночи оставались лежать те, кому не досталось стены. Мороз стоял за двадцать. Похоронная команда к утру работала без пауз.

Кормить их было нечем — это в январе была не жестокость, а ведомость: тыл считал едоков по своим спискам, и семьдесят вчерашних, триста сегодняшних в списки ещё не попали. Кипяток — вот всё довольствие, какое рота могла выставить от себя, и Кабаков выставил его по-банному: бак, черпак и очередь. Черпаком он работал сам, на правах заведующего, и мерная кружка с синим ободком ходила по рукам, не задерживаясь.

Ерёмин на сборный пункт пришёл к полудню, постоял, посмотрел — не на пленных, на стены — и полез в развалины соседнего цеха. Вернулся с обломками: колосник, дверца, четыре десятка целого кирпича на волокуше. К вечеру в углу коробки, под уцелевшим куском крыши, стояла печь. Не печка-бочка — печь: с подом, с оборотом, сложенная насухо, без глины, но с перевязкой, которую он один тут умел.

Пленные смотрели, как он кладёт, всей коробкой — молча, не подходя, как смотрят на работу, которой не мешают. Один, старый, в очках, замотанный в одеяло поверх шинели, подошёл всё-таки и стал подавать кирпич. Подавал правильно, ложком к руке — понимал в деле. Ерёмин брал у него из рук не глядя, как брал бы у своих.

Наши тоже смотрели. Недоля высказался первым:

— Им, значит, печку. Они нам четыре месяца…

— Не им, — сказал Ерёмин, не оборачиваясь и не переставая класть. — Печке всё равно, кто около. Она виноватых не разбирает. Это ты разбирай. А она греет.

Он закончил, растопил, послушал тягу и ушёл, не оглянувшись. К ночи у печи грелись вповалку человек тридцать, и часовой сборного пункта грелся там же, с ними, потому что печь действительно не разбирала, а других источников тепла в коробке не было.

Похоронная команда назавтра доложила в роту цифру вдвое меньше вчерашней. Никто этого Ерёмину не сказал, а сам он не спрашивал. У него за войну накопился свой учёт, не синицынский, и что там в какую графу ложилось, знал только он.

Двадцатого мы зачищали подвалы у оврага — рутина, третий день одинаковая: крикнуть в темноту, подождать, принять вылезающих, идти дальше. У длинного подвала под бывшей конторой всё пошло по-накатанному: Недоля крикнул, из темноты по одному вылезло одиннадцать, серых, шатких, готовых. Двенадцатый ответил очередью.

Савин стоял у самого спуска — принимал, — и его снесло с ног. Втащили за ноги, ощупали: жив. Пуля прошла под ключицей навылет, вторая распорола рукав. Полушубок новый, декабрьский, погиб безвозвратно, и это было лучшее ранение из возможных, но знали мы это потом, а в ту секунду — только что Савин лежит и что в подвале стреляют.

Пленные легли в снег сами, все одиннадцать, лицом вниз, руки за голову — их этому уже никто не учил. Из подвала очередь ударила ещё раз, веером, вслепую.

— Гранату? — спросил Недоля.

— Там ихние раненые могут лежать, — сказал Грачёв быстро. — Те, кто вышел, говорили…

Они посмотрели на меня оба, и оба были правы, а решать было мне и прямо сейчас — это и есть вся командирская наука, остальное приложения. По уму — граната. По январю сорок третьего — в подвале, из которого только что вышло одиннадцать живых, могли лежать ещё двадцать, которые не встали.

— Дымом, — решил я. — Ерёмин, где у конторы продухи?

Продухи Ерёмин нашёл, как находил всегда, — по цоколю, под снегом, на ощупь. Дымовую шашку — трофейную, из синицынского хозяйства — вложили в дальний продух, и тяга сработала на нас: подвал был протоплен человеческим теплом, дым пошёл низом в глубину. Стрелявший выдержал три минуты. Потом из темноты, из самого дыма, он пошёл на выход — не с поднятыми руками, а со штыком, бегом, крича на бегу сорванным горлом что-то, в чём не было уже ни слов, ни смысла.

Я встретил его из правого ствола, в упор, с двух шагов. Когда дым вытянуло, в подвале нашли восемнадцать лежачих — обмороженных, тифозных, живых. И одного у входа, который кончился еще до нас.

Санитары выносили лежачих до темноты. Савина увезли с ними, на одних санях с теми, кто в него стрелял бы месяц назад, и он был этим обстоятельством возмущён ровно до укола, после которого уснул. Кабаков, глядя вслед саням, подвёл итог дня — тихо, без банной интонации:

— Вот тебе и питомник, — сказал он. — Выкормили.

Вечером я пересчитал: два в стволах, тридцать два у Бартоша. Расход один, приход ноль, и приходу больше неоткуда было взяться — я поймал себя на том, что думаю о ящике Копылова, как немцы думали о Питомнике. Последний источник. Единственный поставщик.

Синицын при коптилке подшивал день: наша опись, ихняя ведомость, семьдесят счётом, восемнадцать лежачих, один у входа. Тетрадка «Учотъ» распухла и не закрывалась, и он перетянул её бечёвкой, как перетягивают чемодан, которому ещё ехать.

— Знаешь, командир, — сказал он, затягивая узел, — я раньше как думал. Учёт — это когда всё посчитано. А оно вон как: учёт — это когда понятно, чего считать. А тут… — он кивнул за стену, где в темноте лежал город и в городе лежала армия, которая сдавалась ротами и умирала подвалами. — Тут не считать. Тут принимать.

Ночью опять было тихо — теперь уже совсем: ни транспортников, ни ракет, ни одной очереди до утра. Тишина стояла над городом большая, рабочая, и в ней было слышно, как по льду, не таясь, идут машины. Все в одну сторону. К нам.

Двадцать первого утром Бартош поставил патронный ящик на попа и постучал по дну.

Дно отозвалось гулко. Бартош наклонил ящик ко мне, не говоря ни слова: на дне, вдоль щели, лежали в ряд тридцать два патрона и катался тридцать третий. Два были у меня в стволах. Заводской в нагрудном кармане в счёт не шёл, как и всегда.

— К Копылову, — сказал я.

— К деду, — согласился Бартош и завязал ящик.

Рота с рассвета получила полосу: овраги, бывшие нефтебаки, дальше город. Склады ВОХР сидели в этой полосе, у самой насыпи, — я показал их Карасёву на карте, и Карасёв разрешил крюк, не спрашивая зачем. Про наш калибр в роте знали всё, а про то, что в городе остался один-единственный ящик двенадцатого и что стережёт его дед с трёхлинейкой, — знали только мы.

До насыпи шли ходко, по накатанному. У переезда Дуров присел, снял рукавицу и повёл ладонью над снегом, не касаясь.

— Ходили, — сказал он. — Ночью. Дюжина. Туда.

Он поднял на меня глаза и добавил из завтрашней нормы:

— Обратно не шли.

Со стороны складов, глухо, за насыпью, стукнул винтовочный выстрел. Через полминуты второй. Размеренные, одиночные, без суеты — так стреляет человек, у которого патронов больше, чем целей, или выдержки больше, чем страха. Третьего выстрела мы дожидаться не стали.

С гребня насыпи склады открывались как на ладони: длинный пакгауз вдоль подъездного пути, перед ним площадка, за ним сторожка, всё обнесено забором из горбыля, в заборе двое ворот — главные, к переезду, и тыльные, узкие, к оврагу. По площадке между главными воротами и пакгаузом лежали двое в сером — лежали давно и одинаково. У тыльных ворот копошились: четверо отдирали горбыль ломом, ещё столько же сидели вдоль забора на корточках, ждали дыры. У торца пакгауза, под прикрытием кирпичного выступа, стояли трое и держали под прицелом сторожку. Из сторожки, из-под ставни, и бил тот самый размеренный винтовочный.

Немцев выходило десять-одиннадцать на виду. Дуров насчитал дюжину следов. Одного-двух я записал в неучтённые и дальше держал в голове, как держат камешек в сапоге.

Раскладывал я быстро, вслух, по пальцам. Кабаков с MG и вторым номером — здесь, на насыпи: гребень выше площадки, вся территория простреливается, тыльные ворота — крайним левым сектором. Дуров и Недоля — вдоль оврага к тыльным воротам, снаружи забора, взять ломовую команду с тыла, работать после первой очереди MG. Я, Грачёв, Митька и Ерёмин — по кювету вдоль насыпи к главным воротам и внутрь, к пакгаузу: снять тех троих у торца, пока они смотрят на сторожку. Бартош с ящиком и Круглов — на насыпи при пулемёте, резерв.

— Дед в сторожке, — сказал я. — По сторожке не работать никому. И у самого пакгауза — глядеть, куда летит: за стенкой наш ящик.

— Патроны за патроны, — сказал Кабаков, устраиваясь за щитком. — Культурный бой.

По кювету шли согнувшись, ниже кромки. Снег в кювете был нетронутый, глубокий, скрипучий — Митька шёл след в след за мной и дышал в спину ровно, по-рабочему. У главных ворот кювет кончался водопропускной трубой за трубой начинался забор.

Тем временем у тыльных ворот поддался поддался — треск услышали и мы, и сторожка. Винтовка деда перенесла огонь: пуля прошла вдоль забора, брызнула щепой над самыми головами ломовой команды. Четверо у дыры присели. Трое у торца пакгауза воспользовались — двое перебежали от выступа к штабелю пустой тары посреди площадки, третий остался у кирпича, прикрывать.

Это была их ошибка, и другой нам было не нужно: от штабеля до сторожки им оставалось двадцать шагов, но от ворот до штабеля — пятнадцать, и в спину.

Я толкнул створку. Митька и Ерёмин прошли в ворота первыми, разошлись за столбы. Грачёв — за весовую будку слева. Я — вдоль штабельного ряда, правой стороной, туда, где кончалась тень пакгауза.

Третий, у кирпичного выступа, повернул голову раньше, чем я хотел бы. Он открыл рот — крикнуть своим у штабеля, — и с насыпи ударил MG. Кабаков дал первую очередь, как договаривались, поверх площадки, по выступу: кирпичная пыль встала столбом, третий сел за угол и кричать передумал.

За очередью, по её звуку, как по команде, всё началось везде сразу.

У тыльных ворот Дуров с Недолей взяли дыру снаружи. Я этого не видел — слышал: короткий вскрик, удар дерева, одиночный выстрел Недоли, и голос его же, злой и звонкий: «Хинлеген! Лежать, кому сказано!» У дыры лежало потом четверо, и лом лежал отдельно, и все четверо были живы — драться никто из них уже не подписывался.

У штабеля двое сообразили, что за спиной у них ворота уже не пустые, и сделали единственно грамотное: нырнули за тару и покатили штабель на нас — ящики посыпались, перегородили проход между рядами. Один тут же высунулся из-за упавшего с автоматом. Ерёмин от своего столба выстрелил первым; немец осел в ящики, и автомат простучал очередь в снег, вниз.

Второй за тарой затих. Между нами лежало три шага завала, и ходить через завал в лоб не хотелось никому. Я показал Митьке: голос. Митька набрал воздуху и заорал из-за столба на всю площадку — «сдавайс, выходи, ферштейн!» — и, пока орал, я прошёл эти три шага не через завал, а вдоль пакгаузной стены, по узкой мёртвой щели между тарой и досками. Немец сидел на корточках спиной к стене, лицом к завалу, к митькиному голосу, с гранатой в руке — колотушка, шнур уже в пальцах. Дистанция была четыре шага, моя. Правый ствол. В упор.

Оглох. Присел у стены, переломил, вставил свежий. Счёт по плечу мне отстучали через две секунды — Ерёмин подошёл вдоль той же стены. Граната лежала возле руки хозяина с нетронутым шнуром. Клал я её в подсумок уже слышащим.

Оставался третий у кирпичного выступа и мои неучтённые — камешек в сапоге. Третий разрешился сам: вышел из-за угла без оружия, с поднятыми руками, боком, косясь на насыпь, откуда смотрел MG. А неучтённые нашлись там, где им по январской науке и полагалось быть, — внутри пакгауза.

В пакгауз они залезли, видно, первыми, ещё до стрельбы, через сорванную доску у дальнего торца, и всю дорогу, пока снаружи гремело, просидели между стеллажей. Мы вошли втроём — я, Ерёмин, за нами Грачёв с фонарём — и фонарь их поднял из-за ящиков: двое, тощие, чёрные, без винтовок. У одного в руках была жестянка — вскрытая, пустая, из-под машинного масла. Он держал её обеими руками, как котелок, и не бросил, даже когда вставал с поднятыми… с одной поднятой рукой: вторая жестянку не отдавала.

Искали они не нас и не бой. Искали склад. Слово «склад» на всех языках пахнет едой.

Еды тут не было с сентября. По стеллажам лежало казённое имущество ВОХР: пломбы, весовые гири, фонари «летучая мышь», бухты пеньки. И у дальней стены, отдельно, на подтоварнике, под брезентом — один ящик. Зелёный, армейский, с трафаретом. Двенадцатый калибр, картечь, последний в этом городе.

Голодный немец с жестянкой простоял в трёх шагах от него всю осаду и не узнал бы в нём ничего съедобного, даже вскрыв. Я посмотрел на этот натюрморт и ничего не сказал вслух. Про такое вслух не говорят — про такое пишут потом историю войн.

Копылов вышел из сторожки сам, с трёхлинейкой на ремне, застёгнутый на все крючки, и первое, что сделал, — посмотрел не на нас. На пакгауз: цел ли.

Пакгауз был цел. Дырка от MG в кирпиче выступа — не в счёт, казённого ущерба в ней не значилось.

— Четвёртый день ходят, — сказал он так, будто мы расстались вчера, а не в ноябре. — Всё думают, тут мука. Я им и кричал: нет муки, олухи, имущество одно. Не верят. По-ихнему я кричать не обучен, а по-нашему у них веры нет.

Двоих на площадке он записал за собой ещё позавчера — «предупредительными не обошлось». Говорил он об этом, как о протечке крыши: служба, случается. Ему было за шестьдесят, он не спал четвёртые сутки, и трёхлинейку с ремня он так и не снял — она ему, похоже, уже не мешала, как не мешают очки.

Выдачу оформляли в сторожке, по всей форме, при коптилке. Копылов достал книгу, разложил, макнул перо — и остановился.

— Основание, — сказал он.

— Патронный кризис, — сказал я. — Наступление. Пиши: боевая необходимость.

— Боевая необходимость — это у тебя, — сказал Копылов. — А у меня — выдача последней единицы хранения с подотчёта. На неё положен акт. Акт составляется при комиссии, не менее трёх. Комиссия при складах была назначена в августе месяце: председатель — товарищ Гущин с нефтебазы и два члена.

Он посмотрел на нас поверх очков.

— Нефтебаза где — видали. Гущин с сентября не заходил. Члены комиссии эвакуированы с семьями. Второй ящик я в октябре комиссии придержал — помнишь? Вот он, твой и есть. Придержал, стало быть, честь по чести, а предъявить акт… — он развёл руками над книгой, и это был единственный за весь разговор жест не по уставу. — Некому предъявить-то. Ни акта у меня, ни комиссии. Один я, как перст, при полном порядке.

Синицын всю выдачу простоял у двери, со своей тетрадкой под мышкой, и тут сделал шаг вперёд.

— А по описи если, — сказал он. — Порядок сдачи подотчёта: сдающий, принимающий, свидетели. Сдающий — вы. Принимающий — отделение, вот тетрадь, в ней весь наш приход с сентября месяца, до патрона. Свидетелей — полный двор. Чем не комиссия?

Копылов взял «Учотъ». Читал он его долго, страница за страницей, водя пальцем, шевеля губами на печатных буквах, — и мы стояли и ждали, семь вооружённых людей и один я, как школьники под дверью учительской. На полещуковских страницах палец шёл медленнее. На «принято по ихней описи, счётом семьдесят» — остановился.

— Это как же? — спросил Копылов.

— А так, — сказал Синицын. — Не пересчитаешь семьдесят на морозе, когда они падают. Принял по документу, отметил, что проверка невозможная. Неправильно?

— Правильно, — сказал Копылов медленно. — По уставу неправильно, а правильно… Тут вот у тебя восьмое октября, приход девять гранат — основание не проставлено.

— Трофей с боя. Основание — бой.

— Так и пиши: с боя. Графа для того и стоит пустая, чтоб её заполнять… — и пошло, и поехало, минут на двадцать: два учёта сидели друг против друга, и старший принимал у младшего экзамен, которого младший, похоже, ждал с самого сентября. Придирок вышло одиннадцать. По шести Синицын согласился и тут же исправил, по четырём отбился с основаниями, а одиннадцатую — про твёрдый знак в слове «Учотъ» — Копылов снял сам: «Это не ошибка. Это школа».

Под последней страницей он вывел, нажимая на перо: «Проверено. Учёт признан годным. Нач. караула ВОХР Копылов» — и число. Потом вырвал из своей книги лист, и они с Синицыным в четыре руки составили акт: сдал — принял, последняя единица хранения, ящик один, номер по трафарету, свидетели — строкой, все семеро, Митька расписался с завитком.

— Вот и комиссия, — сказал Копылов, промокнув. — Тридцать лет службы, а порядочный акт первый раз в жизни составил. Всё прочее — бумажки были.

Ящик выносили Бартош с Кругловым, как выносят рояль: не за верёвки — под низ. Копылов шёл следом до ворот и у ворот сказал в спину то, ради чего, похоже, весь акт и городился:

— Склад теперь пустой. Пломбы да гири. Стало быть, охранять мне тут… — он не договорил, поправил ремень трёхлинейки и закончил другим голосом, казённым: — Порожний подотчёт сторожат до приказа. Буду при нём. А ты, — это уже Синицыну, отдельно, — тетрадь веди. Тетрадь у тебя правильная. Рука дурная, а тетрадь правильная.

Синицын кивнул и ничего не ответил.

Пленных набралось девять: четверо от дыры в заборе, трое с площадки, двое склад­ных, с жестянкой. Повёл их Круглов — у него это теперь выходило само собой, немцы строились ему за спину, как за старшим. У переезда колонна разминулась с ротной связной; связная передала: роте к вечеру быть у оврагов, комбат торопит, город рядом.

Шли догонять своих. Ящик ехал у Бартоша на закорках, увязанный крест-накрест, и Бартош нёс его тем особым шагом, каким носил когда-то через реку всё отделенское имущество разом. Митька приладился рядом и время от времени трогал ящик ладонью — как печку, тёплый ли.

— Полсотни, — сказал он мечтательно. — Это ж теперь до самого конца хватит. А, Витёк? До конца — хватит?

Я прикинул: два в стволах, тридцать два бартошевских, полсотни копыловских. Восемьдесят четыре на всю оставшуюся войну за этот город.

— Хватит, — сказал я. — Ещё и останется.

Митька кивнул и убрал ладонь. До оврагов оставалось версты три, и все три мы прошли в рост, по дороге, не пригибаясь — по местности, через которую в декабре не ходили и ползком.

Приказ об уничтожении документов гауптман Клинге получил двадцать шестого января, устно, через связного, потому что письменные приказы попадали под собственное действие.

Связной, доложив, остался стоять. Ему полагалось нести приказ дальше, в сапёрную роту, но сапёрной роты со вчерашнего дня не существовало, и связной об этом знал, а вычеркнуть её из маршрута не имел права. Клинге разрешил ему считать маршрут исполненным и отпустил. Человек ушёл почти счастливым: у него снова сходилось.

С утра армию рассекло надвое. Русские вышли к кургану с запада и соединились там со своими, и то, что ещё вчера называлось котлом, стало называться двумя котлами — южным и северным. Слово «котёл» Клинге в документах не употреблял с ноября, но про себя отметил, что деление выполнено по всем правилам довольствия: на двоих — раздельная посуда.

Жгли в штабной печке, по описи. Опись уничтожаемого Клинге составил сам, от руки, в двух экземплярах, после чего второй экземпляр внёс в первый последней строкой и сжёг вместе со всем остальным. Хассель принимал бумаги пачками и подавал в огонь по одной. Журналы боевых действий горели плохо — переплёт, — донесения хорошо. На донесении Лемке от восьмого января Хассель задержал руку.

— Это тоже, господин гауптман?

— Это в первую очередь, — сказал Клинге. — Оно единственное здесь написано грамотно. Именно таких бумаг противнику читать не следует.

Карту домов он оставил напоследок — не по сентиментальным соображениям, а по формату: девять листов, склеенных в полотно, в печку целиком не шли. Он резал полотно на части писарскими ножницами, лист за листом, и подавал в огонь сам. Дома горели в порядке, обратном тому, в каком изучались: сначала ноябрьские, потом октябрьские, сентябрьские. Кварталы, размеченные его рукой; сектора, оплаченные его людьми; пометки на полях, из которых выросли четыре пункта. Огонь брал всё одинаково, без уважения к хронологии.

На последнем листе, в правом нижнем углу, стояли два слова, написанные в разное время разными карандашами: Wächter — и ниже, позднейшее, с вопросительным знаком, снятым в декабре: Lehrer.

Клинге вырезал угол. Ножницами, по линейке, четыре на шесть сантиметров. Остаток листа ушёл в печку, угол — в папку, под скрепку, к десяти листам, донесению Лемке — копию Хассель сжёг, подлинник лежал здесь — и реестру с отметкой против одиннадцатого номера. Папка в описи уничтожаемого не значилась. Клинге составлял опись сам и сам же допустил в ней неполноту — второй служебный подлог за месяц. Первый, о неприкосновенном запасе, был совершён ради живых. Этот проходил по другой статье, и как называется статья, он выяснять не хотел.

Последней Хассель принёс сумку ротного почтальона. Исходящая почта копилась в ней с середины января: полевая почта прекратила приём с падением аэродрома, а привычка писать пережила канал доставки на две недели. Сорок девять писем, не считая открыток.

— Письма — не документы, — сказал Хассель. — Формально приказ их не касается.

— Формально нет, — согласился Клинге. — По содержанию — касается в первую очередь. В сорока девяти письмах домой написано, что у нас всё в порядке. Такой концентрации ложных донесений не найти во всём остальном делопроизводстве батальона.

Сумку сожгли не вскрывая. Потом Клинге сел и попробовал закрыть собственную задолженность. Письмо Гретхен числилось за ним с сочельника: тогда он трижды начинал и трижды упирался в то, что письмо выходит либо честным, либо отправляемым. С тех пор задача упростилась. Отправлять стало нечем, и честность перестала стоить чего-либо, как всякая валюта, выведенная из обращения.

Он написал четыре строки, без обращения и без подписи — адресат единственная во всём мире опознала бы руку, а посторонний читатель не предусматривался конструкцией. В строках не было ни «всё в порядке», ни «скоро увидимся», ни прочих формул из сорока девяти сожжённых. Там было то, что было. Он перечитал, нашёл текст соответствующим действительности — впервые за войну применительно к письму — и подал лист в печку, в самый жар. Доставка ушла по единственному каналу, работавшему в котле бесперебойно. Что канал работает только в одну сторону и не туда, значения уже не имело: письма пишут отправители и для отправителей, это Клинге знал от военного цензора ещё с той войны.

Группу II он собрал в подвале бывшей трансформаторной будки — всё, что от неё осталось: одиннадцать человек при ефрейторе Лемке. Унтер-офицеров не осталось ни одного. Стоять могли девять, идти — семь, вести огонь — все одиннадцать, о чём Лемке доложил в своей манере: сначала цифры, потом ничего лишнего.

Патронов имелось по тридцать на винтовку, к пулемёту — полторы ленты. Продовольствия не имелось. Графа отсутствовала.

Клинге изложил обстановку так, как излагал бы её штабу, которого больше не было: армия рассечена, южная группа доживает, северная — они — держит заводские развалины без флангов, без тыла и без задачи. Приказа на прорыв нет и не будет: до ближайших германских частей триста километров, скорость группы — три километра за ночь, арифметику каждый способен закончить самостоятельно. Приказа на капитуляцию нет тоже. Есть приказ держаться, отданный людям, которые не могут стоять.

— Вопросы?

Вопрос был один, и задал его не самый молодой, а самый старый — сорокалетний резервист по фамилии Ост, бывший весовщик.

— Господин гауптман, что будет с нами?

За четыре месяца в этом городе Клинге слышал этот вопрос в разных формах: что будет с ротой, с батальоном, с плацдармом, с наступлением. Впервые вопрос дошёл до своей последней редакции. Он ответил на него так же, как отвечал на все предыдущие, — тем, что знал, без того, на что надеялся:

— Вы будете живы. Это приказ, и его исполнение я беру на себя.

Ночью Хассель принёс кипяток. Кофе в батальоне кончился одиннадцатого числа, и с тех пор Хассель носил кипяток молча, не называя его никак, — в его системе название следовало за содержанием. Клинге взял кружку, отпил и сказал:

— Спасибо за кофе, обер-лейтенант.

Хассель посмотрел на него внимательно. По совокупности обстоятельств день был именно тем, под который создавалось его правило, — а кофе не было. Оставалось привести название в соответствие с днём, раз уж содержание больше не поспевало.

— Завтра будет ещё, — сказал Хассель, помолчав. — Из того же источника.

Пистолет Клинге вычистил перед сном, при коптилке, разобрав до последней оси. Смазки не было — прошёлся сухой ветошью, собрал, снарядил обойму, дослал, поставил на предохранитель и убрал в кобуру. Процедура имела два возможных прочтения, и Клинге, застёгивая клапан, зафиксировал для себя действующее: оружие сдают чищеным. Стреляться он запретил себе не из соображений веры или страха — из служебных. Командир, застрелившийся при живых подчинённых, есть дезертир, перешедший линию фронта в единственном направлении, которое ещё оставалось открытым. Одиннадцать человек наверху числились за ним. Довести их до конца войны живыми было последней задачей, имевшей решение, а он всю жизнь предпочитал задачи, имеющие решение.

Перед тем как погасить коптилку, он вынул папку и проверил скрепку. Бумага по левому краю обмахрилась от носки. Угол карты лежал сверху, и два слова на нём в неверном свете читались как одно.

Где-то восточнее, за развалинами, человек, собравший зеркальную папку, спал или не спал, и расстояние между ними Клинге теперь мог оценить в сутках точнее, чем в километрах. Он убрал папку во внутренний карман шинели, к телу. Всё остальное имущество батальона было уничтожено по описи, роздано или съедено. Оставалось то, что не проходило ни по одной графе: одиннадцать человек, кипяток под названием кофе и неоконченная переписка на четыре пункта.

Клинге погасил коптилку. Наверху, покашливая, менялся часовой — вовремя, без ракет и без расписания, по единственному распорядку, который у них ещё работал: по чужому.

Двадцать седьмого утром сводный взвод пополнения брал угловой дом на Продольной, и мы стояли через улицу, в цоколе, ждали своей очереди — наш был следующий по плану, третий от угла.

Работали они чисто. Граната в окно первого этажа, разрыв, первый пошёл — низко, боком, не задерживаясь в проёме. Всё по листу. Лист им читали, я сам проверял.

Едва первый скрылся в комнате, из глубины ударил выстрел. Потом ещё два, ровных, с одинаковой паузой. Из проёма вытащили за ноги одного, оглушённого; следом выполз второй, зажимая плечо. Третий остался внутри, у самого порога комнаты, и через окно было видно, как он лежит — ничком, головой вперёд, как лежат добежавшие.

Взвод откатился за простенки и бил по окнам. Из дома не отвечали.

— Отставить огонь, — сказал я их сержанту, добежав. — По кому стреляешь? Ты его видел?

— Из глубины бил, — сержант дышал ртом. — Из второй комнаты, что ли. Мы всё как учили, товарищ младший сержант. В проёме не стояли. Он же… он не у двери был. Он вообще не там был.

Грачёв уже лежал на чердаке дома напротив, у слухового окна, и чертил. Я поднялся к нему. Отсюда был виден парадный проём, а за ним, через выбитые двери, — ещё три, на одной оси. Грачёв провёл по листу линию через все четыре и от дальнего конца, от самого пола, отложил сектор.

Грачёв ткнул карандашом в дальний конец линии:

— Отсюда. Лёжа. Ему видны все три двери насквозь и кусок улицы. Первого он взял в комнате, не в проёме. Проём человек пролетает, а комнату — нет.

Дуров тем временем обошёл дом задами и вернулся со своим:

— Ночью выходили. Двое. Покурили за сараем. Вернулись.

Двое вышли и вернулись. К какой огневой точке — следы не показывали, и рисунок Грачёва мог устареть раньше, чем высох карандаш. Сектор шёл от пола, из глубины, наискось к подходам. Четыре пункта, экземпляр номер одиннадцать. Копия лежала у Грачёва в первой науке, переведённая со словарём, — и вот теперь по ней на моих глазах убили парня, который всё сделал по нашему листу.

— Через двери не пойдём, — сказал я. — Через двери у него всё посчитано. Ерёмин, торец.

Торцевую стену в этом доме вело ещё с осенних пожаров — по кирпичу шла косая трещина от цоколя до второго этажа. Ерёмин простукал нижнюю кладку, послушал скулой на трещине.

— Тут снизу не стена уже, — сказал он. — Тут забор. Перевязку огнём съело. За четверть обвязать, ломом помочь — простенок выйдет.

Трос сняли с разбитой полуторки, завели за подоконную четверть. Трое выбрали слабину из-за сарая, Ерёмин нажал ломом у цоколя. Нижний простенок хрустнул по старому шву и вывалился наружу, в снег. Дальняя комната открылась сбоку, с торца, откуда в ней не было ни двери, ни сектора.

В пыли, ещё не осевшей, туда ушли двое: я и Дуров. Лёжка стояла у противоположной стены — шкаф, заваленный набок, поверх — матрас, из-под матраса вдоль плинтуса смотрела амбразура в две ладони. Стрелок успел развернуться на пролом до половины. Правый ствол, четыре шага. По-другому в этой пыли не решалось.

Второго взяли в средней комнате — он лежал у своей амбразуры, спиной к нам, и не повернулся вовсе: обвал его оглушил. Дуров снял его с лёжки, как снимают с гнезда наседку, целиком, вместе с одеялом.

Лёжку я осмотрел, пока не остыла. Шкаф набок, матрас, под локтями — тряпьё, у амбразуры — сухари, фляга, банка с водой, уже схваченной льдом. Гильзы собраны в котелок: не оставлять следа расхода. Запасная позиция в средней комнате оборудована так же, и третья, пустая, — в первой. Один дом — три лёжки на двоих. Недоля стоял рядом и смотрел на всё это хозяйство долго, потом сказал — не мне, себе:

— По лиловой бумажке живут. Пункт в пункт. Только там четыре строчки было, а тут вон… — он тронул носком сапога банку с водой. — Тут уже с добавлениями.

Наш третий от угла оказался домом на две квартиры через печь.

Печь в нём была сложена в общей перегородке, одна на обе половины: одно широкое зеркало выходило в левую квартиру, другое — в правую. В левой половине немцев не было. В правой был минимум один: входную дверь он держал насквозь — Савин-второй, новенький из последнего пополнения, сунул с крыльца шапку на палке, и шапка кончилась сразу, вместе с палкой. Окна правой половины были заложены изнутри до амбразур, и амбразуры молчали. Ждал он дверь.

Ерёмин зашёл в левую половину, встал у печи и первым делом посмотрел вверх, в устье трубы, посветив фонарём.

Ерёмин посветил ещё раз.

— Решётка.

В трубе, на уровне первого колена, сидела крестовина из арматуры, вваренная наглухо. Ерёмин рассматривал её долго, с фонарём, как рассматривают чужую работу — и свою.

— Моя наука, — сказал он. — Вернулась. Гляди-ка, приварили. У гряды вязаная была, проволокой, а тут по-заводскому. Растут.

— Затычку? — спросил Недоля.

— Затычку он теперь сам ждёт, — сказал Ерёмин. — Раз решётку варит — про затычку слыхал. Второй раз одно и то же не носят. — Он повернулся к печи спиной и положил ладонь на кафель. — А зеркало у неё — в полкирпича. За ним дымооборот, потом второе зеркало, тоже тонкое. С основным массивом оба не перевязаны, отдельными стенками клали. Я такую работу знаю, ей цена копейка. С той стороны его комната. Печь-то у них одна на двоих. Он за дверью следит. За печкой не следят. Печка своя.

Разбирали тихо. Ерёмин снимал кафель по плитке, поддевая обломком штыка, и складывал на лавку стопкой; кирпич ближнего зеркала вынимал по одному, за верёвочную петлю, которую сам же и вязал на каждом. Митька в это время работал у парадного крыльца правой половины — топал, гремел котелком, говорил на два голоса «заходи слева, я говорю слева» — и дверь правой половины дважды огрызнулась одиночными: немец слушал Митьку и ждал дверь.

За седьмым кирпичом открылся чёрный дымовой канал. Теплом из него не пахнуло — печь стояла холодная, топить он себе не разрешал. Ерёмин выскреб сажу, разобрал тонкую перегородку между оборотами и добрался изнутри до второго зеркала. Дальние кирпичи вытягивал к себе, придерживая петлёй, чтобы не уронить в чужую комнату. Когда в обеих стенках открылся лаз в плечах, Ерёмин отступил и кивнул.

Недоля положил гранату за косяк, не высовываясь в проём, — туда, куда смотрел немец. Разрыв ударил у порога, и я полез через печь. Стрелок лежал в трёх шагах, за поставленной на попа швейной машинкой, лицом к двери, и разворачивался ко мне через левое плечо. Левый ствол. В упор. В комнате за ним, за перевёрнутым столом, поднялись две руки, и голос — молодой, сорванный — закричал слово, которое в январе выучили обе армии:

— Гитлер капут! Нихт шиссен!

Этому уже никто не учил ни по какому листу. Это они осваивали сами.

Здешний утюг, на перекрёстке Продольной и Второй Набережной, держал оба квартала третьи сутки.

Дом стоял углом на площадь, острым носом, как корабль: цоколь с котельной — камень в метр; над ним, на первом этаже, MG с сектором на обе улицы, на втором — стрелки. Соседний батальон положил перед ним за два дня одиннадцать человек и дальше лежал. К нам пришёл его комбат — сам, без посредников, — и разговор был короткий: инструкторская группа, вскройте, людей дам.

Смотрели на утюг с трёх точек до темноты. Грачёв с чердака рисовал разрез: подвал-котельная под всем домом, окна-продухи заложены, но со двора в цоколь входит угольный жёлоб — косой лоток из листового железа, по которому в мирное время ссыпали уголь. Люк жёлоба прикрыт крышкой, крышка на виду у второго этажа. Синицын разглядывал жёлоб дольше всех.

— Лоток гружёный, — сказал он. — По стенкам зализано, углём засалено. Человек пройдёт, как мешок идёт: спиной вниз, ногами вперёд, и без скрежета, если не цепляться железом. Я по таким лазил… — он осёкся и закончил в другую сторону: — По работе.

Дуров к ночи принёс со двора последнее: у жёлоба ходили давно, снег слежалый, крышку давно не трогали. Про жёлоб немец знал, но входом его не считал. Входы для него были дверью, воротами и проломом с площади — там всё было посчитано, по глубине, наискось, у пола.

Раскладку я прогнал вслух дважды, по пальцам, при всех. Кабаков с MG и вторым номером — на чердак напротив, держать амбразуру первого этажа и окна второго. Грачёв при нём, с разрезом дома; ракетницу он отдал мне: зелёная — сводные пошли, красная — замерли. Два сводных отделения комбата — через площадь к фасадному пролому: до зелёной ракеты шуметь, показывать подготовку атаки в лоб и бить по окнам; после ракеты — входить по-настоящему. Митька при них голосом. Недоля с тройкой — двором к жёлобу, первыми вниз. Мы с Дуровым — следом. Ерёмин с ломом — при жёлобе, снять крышку и держать угол. Бартош с ящиком — за сараем во дворе, ближний тыл.

В полночь Кабаков дал три коротких по амбразуре. С площади сводные зашумели, застучали, Митькин голос покатился между стен: «Первое отделение, левей заходи!» — первого отделения там не было, но немцу об этом знать не полагалось. Утюг ответил как по писаному: MG с первого этажа — по площади, стрелки сверху — по вспышкам. Все его глаза собрались на площади.

Тем временем Ерёмин у жёлоба поддел крышку ломом, принял её на руки и уложил в снег без звука. Недоля сел в лоток спиной вниз, ногами вперёд, руки на грудь — как учил Синицын, как мешок, — и ушёл в тёмное. За ним второй, третий. Я пошёл четвёртым; железо под спиной было ледяное и скользкое от старого угля, и ехалось по нему одну длинную секунду. Внизу приняли руки — Недоля ставил каждого в сторону от устья, в темноту, привычным движением, будто всю жизнь только этим и занимался. Следом съехал Дуров. Ерёмин осмотрел двор, оставил крышку на снегу и пошёл последним.

В котельной было черно и тепло от топки и надышанного: за перегородкой жили. Из-за неё тянуло махорочным — их эрзацем — и слышался голос: один, монотонный, вполголоса, то ли молился, то ли считал. Наверх из котельной шла лестница в один марш, и по ней ходили: ступени под угольной пылью протёрты до чистого.

Дальше разошлись без команды. Дуров взял за перегородкой того, кто считал, — счёт кончился на полуслове. Недоля расставил свою тройку по обе стороны лестничного устья. Я послал наверх, в пролёт, одну гранату. За разрывом пошли двое, я — третьим.

На площадке первого этажа лежал расчёт MG — спиной к нам, лицом к площади, к амбразуре, в которую как раз садил очередями Кабаков. Крайний номер начал оборачиваться на разрыв. Я выстрелил с шести шагов — правый ствол, потом, через перекат, левый по второму номеру, который дотянулся-таки до кобуры. Больше внизу не стреляло.

Сверху ударили в пол — наугад, сквозь перекрытие, веером. Щепа брызнула из досок над самой головой, все легли. Митькин голос с площади в эту минуту орал своё расписание несуществующим отделениям, и наверху верили ему, а не полу: по полу били короткими, скупо, вслепую, а окна держали под площадь.

Разрез Грачёва стоял перед глазами: лестница на второй у торца, забита досками ещё немцами; ходят по приставной лестнице через пролом в перекрытии у среднего окна. Лаз один.

Лаз один — значит, и им вниз хода нет, кроме как через нас. Я отправил Ерёмина с Дуровым к пролому — встать по сторонам, под перекрытием, где сверху не достать. Сам добрался до окна и выпустил зелёную. На площади сводные поднялись, перебежали к фасадному пролому; Кабаков перенёс огонь по окнам второго этажа. Утюгу стало разом всюду.

Сверху в пролом полетела колотушка. Ручка стукнула о край, застряла между обломками балки; граната качнулась над Дуровым. Он шагнул, схватил её за ручку и выбросил в оконный проём во двор. Снаружи хлопнуло. Ерёмин, не дожидаясь второй, всадил в пролом снизу вверх весь рожок трофейного автомата. Наверху затопали к торцу, к забитой лестнице, которая никуда не вела.

Первое сводное отделение вбежало с площади и прижалось под проломом. Ерёмин сменил рожок; сверху ответили короткой очередью, но пули ушли в противоположную стену. Кабаков снова прошёлся по окнам. Один из сводных полез по приставной лестнице, второй — за ним. Наверху ударила граната, потом ещё одна; доски посыпались в пролом, и стрельба оборвалась не сразу, а по одному стволу.

Потом над проломом показалась пустая рука, за ней вторая. Вниз по одному спустились шестеро с поднятыми руками; седьмого снесли без сознания. Двое остались лежать наверху. От зелёной ракеты до последнего выстрела прошло с четверть часа.

У сводных на площади лежало трое: один совсем, двое — в санроту. Комбат их стоял над своим убитым и сказал мне то, что в этих случаях говорят все комбаты всех армий:

— Вчера бы вас.

Ночевали в утюге — в нём было тепло: котельная, живая топка, уголь в закромах на месяц вперёд. Немцы мёрзли на этажах, но топку внизу держали — грели караул. Кабаков, спустившись с чердака, обошёл котельную по кругу, потрогал трубы и вынес заключение, что при таком хозяйстве он бы тут оборонялся до мая, и что немец пошёл нынче не тот, без понимания к теплу.

Синицын принимал дом в опись до первого часа. MG со станком — четвёртый исправный на балансе. Уголь он вписал отдельной строкой, с припиской «горючее, мера — закром», и долго прикидывал, как считать закром в единицах учёта, пока Копылов в его голове не разрешил: мера допускается местная, была бы указана.

Недоля сидел у топки с ротаторным листом, разложенным на снарядном ящике, и писал на обороте огрызком химического карандаша, слюня его по-синицынски. Я подошёл, когда он дописывал третий пункт. Почерк у него был крупный, злой, с нажимом.

'Один. Если дом молчит после гранаты — он не пустой. Он терпит. Терпёж у него до второй комнаты.

Два. В доме гляди не двери, а полы. Где тряпьё, банка с водой и гильзы прибраны — там его место, хоть бы его там и не было: вернётся.

Три. Где ждут дверь — заходи стеной, печью, жёлобом, потолком. Дверь оставь ему. Пусть караулит'.

Грачёв читал через его плечо, поправил одно слово — «терпёж» тронул было, подумал и оставил, а во втором пункте «прибраны» сменил на «собраны», — и вернул лист.

— Перепишу начисто и в роту, комбату ихнему тоже, — сказал Недоля. — Подписать?

— Подпиши, — сказал Грачёв. — Как меня учили.

Недоля посмотрел на него, на меня. Взял карандаш и внизу, под третьим пунктом, вывел с нажимом: ничего. Провёл черту и сложил лист вчетверо.

Жёлоб на ночь я велел заложить — крышку на место, поверх крышки ящик с углём. Дуров сходил во двор и добавил от себя: затяжная петля из двойного телефонного провода поперёк лотка, конец закреплён за скобу; отдельная тонкая жилка — к пустым котелкам в котельной. Связку свою он вязал молча, и трогать её не разрешалось никому, даже мне, — это правило жило в отделении с сентября и пережило все четыре пункта чужой доктрины.

Котелки загремели в четвёртом часу.

Я спал у топки и проснулся уже сидя, со стволами в руке. В котельной стояла темнота и один звук: в жёлобе возилось и сипело. Петля стянулась на сапоге; человек застрял в лотке, не мог ни съехать, ни отползти и не кричал. Кричать ему было нельзя, и нам было нельзя, и несколько секунд вся война в этом подвале шла шёпотом.

Часовой — Круглов стоял эту смену — ухватил застрявшего за сапог и выдернул из устья, как морковку. Наверху лотка, во дворе, ударил выстрел: второй, шедший следом, бил вслепую вниз, и пуля цокнула о железо и ушла в закром. Из-за топки поднялся Кабаков — без суеты, со штыком в опущенной руке — и встал сбоку от устья. Недоля занял другую сторону и выстрелил не вдоль лотка, а через тонкий лист, наискось, туда, где по звуку упирались колени лезущего. Снаружи охнуло и заскребло. Второй съехал к устью сам; Кабакову осталось принять и проверить.

Во дворе после этого стало тихо — той торопливой тишиной, когда уходят. Дуров с Кругловым поднялись через окно, обошли двор по стенке: следов пришло пять пар, ушло три, и ушли они не к своим — к своим было некуда, — а в соседний квартал, в развалины, где не топили.

Пленный — тот, что застрял в петле, — отдышался у топки и на грачёвские вопросы отвечал охотно, глядя не на Грачёва, а на огонь. Остатки гарнизона из соседнего дома; унтер увёл их после того, как утюг пал. Увидели, что из знакомой трубы пошёл дым. Про жёлоб знали от своих же — через него им в декабре спускали уголь. Шли не отбивать дом. Шли к топке. Унтер сказал: кто дойдёт до тепла, тот доживёт до утра.

— Дошёл, — сказал Кабаков, ставя ему кружку кипятка. — Грейся, доживай.

Утром Недоля развернул свой лист, послюнил карандаш и дописал под чертой четвёртое:

«Четыре. Каким ходом сам вошёл — тем к тебе и войдут. Вход за собой не бросай: запри, заложи, повесь на него уши. Дом сдаётся тому, кто помнит про все его дырки, а помнит про все — только тот, кто в них уже лазил».

Последнюю фразу Грачёв прочёл дважды, снял очки, протёр и надел.

— Длинно, — сказал он. — Но не вычеркнешь.

Патроны я пересчитал у топки, при хорошем свете, впервые за много дней не на морозе: два в стволах, семьдесят шесть у Бартоша, заводской — по-прежнему в нагрудном кармане. Копыловские и старые Бартош свёл в один ящик ещё на переходе. После склада ушло шесть: два в посёлке, два дома по одному и два здесь. Вокруг утюга было тихо; далеко, то со стороны центра, то на севере, у заводов, громыхало — там домов на всех ещё хватало.

Тридцатого января роту сняли с городской полосы и повели на высоту 102,0 — приказом это называлось «на доукомплектование и приведение в порядок», а по-человечески значило: воевать вам тут больше не дают, воюют теперь без вас.

На высоту поднимались с восточного ската, своей осенней тропой. Тропа была разбита гусеницами — по ней прошли танки, и не раз, — но под гусеничным следом она всё равно угадывалась, как угадывается старый шрам под свежим. Ходы сообщения на скате стояли наши, сентябрьской нарезки, оплывшие, с чужими доделками: кто-то углубил, кто-то подрыл ниши под себя, у бруствера лежали стреляные гильзы трёх калибров и одна варежка.

Митька шёл рядом со мной и вертел головой, как на вокзале.

— Витёк, — сипел он. Голос у него сел ещё в городе, на утюге, и теперь он разговаривал шёпотом с трещиной. — А вон там наш козырёк был. Помнишь? Где Кабаков про баню рассказывал, а его накрыло, и он потом договаривал уже из-под земли, только про другую баню.

Козырёк был. Осел, оплыл, но был. В нише под ним лежало чужое сено и торчал воткнутый в стенку немецкий штык с намотанным телефонным проводом — чьё-то хозяйство, уже тоже брошенное. На высоте за эти месяцы пожило столько народу, что искать в ней своё было всё равно что искать свою воду в реке.

Наверху, у гребня, дуло. Дуло тут всегда, с сентября, — курганский ветер, который Дуров называл просто ветром, а Кабаков — непечатно. С гребня открывалось на две стороны сразу, и обе стороны были новые.

На востоке лежал город. В трёх местах тянулся жидкий печной дым, и по льду Волги шли машины — колоннами, с зажжёнными фарами. Среди бела дня их никто не гасил. После четырёх месяцев темноты свет на льду выглядел почти неприлично.

На западе лежала степь. Просто степь, белая, до самого края, с чёрными расчёсами балок — и по ней, по дальней дороге, тоже шли колонны, только не к нам, а мимо, на северо-запад, и было их много. Запад четыре месяца был направлением, откуда стреляют. Теперь по нему ездили.

Бартош встал на гребне и смотрел на запад долго, никого не торопя и не оправдываясь. Потом полез за пазуху, достал сложенный вчетверо лист — тот, грачёвской руки: крестик, кружок и надпись «Смоленскъ» с твёрдым знаком, который Грачёв поставил из уважения к заказчику, — развернул на колене, разгладил рукавицей и сориентировал по местности, как ориентируют карту.

— Вот она, — сказал он про дорогу, кивнув на дальнюю колонну. — Идёт. Я думал — её ещё строить. А она идёт.

Свернул лист по старым сгибам и убрал. Разговоров про тысячу вёрст он разводить не стал: плотогона, отходившего своё по Ангаре, расстоянием не удивишь. Новостью было другое: затор пошёл.

Могилу Лаптева искали вчетвером: я, Дуров, Синицын и Митька.

Приметы были записаны у Синицына с октября, полещуковским ещё почерком: обратный скат, за перегибом у осыпи; от развилки водоносной тропы двадцать шагов вниз; ориентир — три бетонные ступени от довоенной лестницы. Край могилы Ерёмин обложил битым кирпичом, дощечки не ставили.

Развилку нашли. Дальше начиналось поле воронок — старая под свежей, свежая поверх старейшей, — и в этом поле не было ни ступеней, ни кирпичной обкладки, ни того грунта, в котором они лежали. Местами земля была перелопачена взрывами глубже человеческого роста. Здесь наступали и отбивались; высоту четыре месяца били с обеих сторон, в лоб и с флангов.

Дуров ходил по полю час. Присаживался, снимал рукавицу, трогал комья. В одном коме лежали глина, зола и кирпичная крошка, принесённая взрывами снизу, из посёлка. Ни старой траншеи, ни края могильной ямы прочитать уже было нельзя.

— Нет, — сказал он наконец. Помолчал. — Земли той нет. Другая лежит.

Синицын стоял со своей тетрадкой, раскрытой на октябрьской странице, и смотрел то в неё, то на воронки. В тетрадке было всё: фамилия, число, осыпь, двадцать шагов, кирпичный край. Учёт сходился до буквы — с землёй, которой больше не существовало.

— В описи есть, — сказал он тихо. — А на земле нет. Первый раз у меня так, чтоб запись пережила место.

Знак ставили по памяти, не по месту: обрезок швеллера, найденный у тропы, вбили в стык двух воронок — туда, куда сходились наши четыре памяти, и ни одна не была уверена. Ерёмин, поднявшийся к шапочному разбору, обложил швеллер камнем — целого кирпича наверху не нашлось, — но клал своим порядком, с перевязкой, и по кладке любому прохожему было видно: не куча, а сделано.

Митька постоял над швеллером и спросил сипло:

— А если он не тут?

— Тут, — сказал я. — Теперь тут.

Грачёв вечером достал лист с фамилиями, нашёл запись о Лаптеве, внесённую ещё в октябре, и приписал сбоку мелко: «зн. восст. 30.01, место условн.». Лист складывался уже в шестнадцать долей и на сгибах держался на честном слове. Переписывать его начисто Грачёв отказывался — я один раз предложил и больше не предлагал.

Западников мы увидели вблизи на другой день, тридцать первого, с утра: через высоту, срезая петлю дороги, шёл к северной группе стрелковый батальон 65-й армии.

Шли они крепко. У передних — чистые белые полушубки, у автоматчиков — оружие без нашей кирпичной пыли, лыжи на плечах. Люди с внешнего фронта, прошедшие свою войну по степи, рядом с нашими ватниками, прожжёнными на сорока кострах, выглядели городскими родственниками на пороге деревенской избы. Обе стороны разглядывали друг друга без зависти, но внимательно: у них за спиной были переходы, у нас — подвалы.

Привал у них вышел на нашем скате. Через десять минут два войска перемешались, как два ведра, вылитые в одну бочку: пошёл обмен — их сахар на наши трофейные зажигалки, их целые портянки на наши байки. Байки шли по курсу выше сахара: у них было снабжение, у нас был город.

— Так это вы, что ль, заводские? — спрашивал их старшина, разглядывая Кабакова. — Которые в цехах сидели?

— Мы всякие, — отвечал Кабаков со вкусом. — И заводские, и домовые, и банные. Ты, служба, лучше скажи: у вас там, за Доном, баня есть?

— А как же.

— Ну вот когда своя будет — тогда поговорим на равных.

Про дом-легенду спросили нас дважды, и оба раза — как про место, а не как про слух: у них он значился уже почти официально. Молоденький сержант, стесняясь, выяснял, правда ли, что гарнизон там держался шестьдесят дней, что командовал сержант — «наш брат, не офицер», — и что немцы под конец ходили на тот дом только добровольцами, потому что приказом посылать перестали: не шли.

— Дом стоит, — сказал я ему то, что говорил всем. — Чего ж ему не стоять, если в нём порядок.

— А вы там были?

— Я — нет. Я в других стоял.

Сержант покивал с уважением ко всем домам сразу, и по его лицу было видно: не был — значит, скромничает; так слух и делается. Через полчаса их подняли, и батальон утёк с высоты на север, к заводам, где ещё погромыхивало, — белыми пятнами полушубков, с лыжами на плечах. Митька смотрел вслед и просипел:

— Вот же ж. Всю войну догоняют.

— Не скажи, — Кабаков поднял палец. — Кто догоняет, тому дальше всех идти. Мы-то, считай, пришли уже.

Сказал — и сам осёкся на этом «пришли». Никто его не поддержал и не переспросил. Слово было правильное, только за ним ничего не открывалось.

К вечеру на высоту вполз обоз — трое саней, и на первых, поверх тюков, сидел старшина Гуськов собственной персоной, живой, круглый и злой на весь белый свет по причине служебного характера. Ему было велено заменить роте изношенные валенки и дообуть пополнение, а ведомость составили в тылу по списочному составу от первого января.

— По какому списку выдавать? — спрашивал он у Карасёва, тряся бумагой. — По ихнему? Так по ихнему у тебя сто одиннадцать душ. А у тебя их сколько?

— Шестьдесят три.

— Во-от. А обратно возить — на меня же и акт. Забирай сорок восемь пар лишку, командир, Христом-богом прошу, спиши на усушку.

Валенки меняли до темноты, с примеркой: старые, прожжённые и протёртые, сваливали у полозьев, новые разбирало пополнение. Высота на час стала похожа на сельпо перед праздником. Гуськов сидел на санях, как на троне, командовал парадом («Не жмёт? Носи. Жмёт? Дурак, бери на портянку больше!») и каждого второго узнавал в лицо, а меня узнал по ноге.

— А, ходячий, — сказал он с удовольствием. — Ну-ка. — И мне пришлось при всех пройтись туда-сюда, пока он щурился на мой след. — Носок наружу глядит. Помнишь, чего я тебе говорил?

— Помню, товарищ старшина. Нога у меня одна.

— Вторая тоже одна, — наставительно закончил Гуськов. — То-то. Обе береги, других не завезут. — Он покопался в тюке и вытащил отдельную пару, подшитую кожей по заднику. — Твои. Ещё в декабре отложил, когда по следу твоему глядел. Думал, всему отделению обувь подгонять. Пока руки дошли — мерок больше, чем ног. Такая у меня, брат, арифметика на этой войне.

Он не спрашивал, кого теперь недоставало. У него в ведомости и так стояли прочерки, а прочерки старшины читают лучше фамилий.

Митьке пары на смену по размеру не нашлось — нога у Митьки была сорок пятая, пекарская, в отца, — и Гуськов долго рылся, ругался, потом вынес со дна саней серые валенки, огромные, с чужого богатыря.

— Флотские, — сказал он с почтением. — С бронекатера старшина оставил, у него теперь надобности нет. Носи, сынок. В таких не мёрзнут. В таких, если что, и стоять можно вечно.

Митька влез, прошёлся, утонул в них по колено и объявил, что теперь главное — не утонуть целиком.

После ужина Карасёв принёс в наш блиндаж полевую сумку и выложил на снарядный ящик четыре выписки из наградного приказа и небольшой бумажный свёрток.

— Канцелярия догнала, — сказал он. — Через два фронта шла, между прочим. Читай, командир, тебе по двум расписываться.

Первая была — «За отвагу», Гаврилову, посмертно. Представление писалось в сентябре, ушло в октябре, вернулось «на уточнение обстоятельств» в ноябре, ушло снова — и вот пришло, когда уточнять обстоятельства стало не у кого, кроме нас. Вторая — Пашке-большому, «За боевые заслуги», тем же маршрутом и с тем же опозданием на одну человеческую жизнь.

Третья была Тюрину. Представление на «Красную Звезду» за гряду уходило при живом; теперь в графе «вручено» полагалось писать по-другому, и Карасёв, забирая лист, сказал, что оформит сам.

Четвёртую он положил перед Грачёвым и ничего говорить не стал.

Грачёв прочёл. «За боевые заслуги». Формулировка была казённая, длинная — «за умелые действия и проявленную инициативу при обучении личного состава», — и нигде в ней не стояло ни слова «наставление», ни слова «лист», потому что подтверждения авторства канцелярия так и не добыла и наградила его, выходит, за то, что рядом с бумагой без фамилии всегда почему-то оказывался именно он.

— Схема общая, — сказал Грачёв обычную свою формулу, но свёрток развернул, медаль подержал на ладони и убрал во внутренний карман — туда же, где жили листы.

Синицын открыл «Учотъ» на разделе наград и внёс все четыре, с числом. У Гаврилова, Пашки-большого и Тюрина приписал: «погиб, выписку возвратить в штаб». Бумаги Карасёв забрал обратно. Медаль осталась одна — у Грачёва.

Последняя тревога на высоте оказалась хозяйственной.

Пост у водоносной тропы держали Круглов с Савиным-вторым — так его звали, чтобы не путать с первым, лежавшим в санроте. В четвёртом часу от проруби заскрипело: по тропе шли двое без огня. На оклик «Стой! Дон!» не ответили, только загремели железом.

Круглов передёрнул затвор. Снизу торопливо и сипло заорали:

— Свои! Свои, ёж твою мать, чего орёшь-то!

— Ответ!

— Да какой тебе ответ, воду несём! Ведро вот, слышь? — и в доказательство по железу постучали.

Мы с Дуровым уже были у поста: на «Дон» без «Волги» поднимались все свободные. В темноте хлопали глазами двое вчерашних водоносов из хозвзвода, с полными вёдрами. Ответ им никто не довёл: хозвзвод, как всегда, жил на своей войне.

— «Дон» слышишь — отвечай «Волга», — растолковал я. — Запомнить просто: от Дона к Волге. Вы двое тоже дошли. Несите.

Они ушли наверх, расплёскивая. Дуров посветил под ноги: лужица в свежем снегу уже прихватывалась морозом. Он посмотрел на неё, на тропу, по которой мы с сентября носили воду под минами, когда стояли здесь, — и выдал месячную норму одним куском:

— Ходят не пригибаясь. Плещут.

Он сплюнул в снег и пошёл обратно к посту.

На высоте обрез не понадобился: два в стволах, семьдесят шесть у Бартоша, заводской в кармане. Перед сном я вышел на западный скат. Внизу фарами тянулась Бартошева дорога. По ней война уходила на северо-запад. Высота оставалась: выше в городе брать было нечего.

Тридцать первого утром юг замолчал весь и сразу, будто кто-то дернул рубильник.

Митька проснулся в свои три и до подъёма пролежал с открытыми глазами, слушая. К завтраку он выдал наблюдение шёпотом, с трещиной:

— Со стороны центра — ничего. Вообще. Ни миномётов, ни дежурного. Я такого не слышал с сентября. Там теперь тихо, как у нас в пекарне после смены.

Сводку принесли к полудню, и читал её Митька, как теперь читал всё, — ровно, без гастролей, экономя голос на каждом слове. Про то, что войска фронта завершили ликвидацию южной группы. Про пленных, счёт которых шёл уже на дивизии. И отдельной строкой — про фельдмаршала Паулюса, взятого в плен со штабом.

Дочитал, сложил лист и сел. Тишина в блиндаже постояла своё.

— Фельдмаршала, — сказал Кабаков наконец. — Живьём. Это ж… — он поискал сравнение по своему банному каталогу и не нашёл. Каталог кончился. — Не было такого. Никогда не было, чтоб ихнего фельдмаршала — живьём.

— Теперь было, — сказал Грачёв.

Бартош спросил про север — там, за заводами, погромыхивало по-прежнему, ровно, как погромыхивало всю неделю. Про север в сводке стояла одна строка: бои по ликвидации северной группы продолжаются.

— Значит, не всё, — сказал Бартош и пошёл довязывать ящик.

Праздновать половину затора плотогоны не приучены.

Приказ пришёл к двум часам: роте выделить команды на прочёсывание южных кварталов — с боем никто не ждал встречи, но сектора сдавались быстрее, чем до них доходили приказы о сдаче, и в подвалах оставалось всякое. Нашему отделению достался квартал при бывшей нефтеконторе: шесть домов, котельная, бомбоубежище под конторой.

Спускались в город по накатанной, мимо регулировщицы на перекрёстке — регулировщица стояла на ящике, в белом полушубке, и разводила два потока: наш, к центру, и встречный, из центра, серо-зелёный, бесконечный. Пленные шли уже без конвоя как такового — один боец на роту, и тот скучал. Навстречу нам протащился слух, обгоняя собственную колонну: в третьей от нас колонне видали генералов, целых шестерых, а самого фельдмаршала повезли отдельно, на легковой, и будто бы он попросил у нашего лейтенанта папиросу, а лейтенант не дал, потому что у самого кончились.

— Не дал, потому что кончились, — повторил Кабаков с наслаждением. — Вот это по-нашему. Это тебе не «гитлер капут», это правда жизни.

Квартал встретил нас уже привычно: из первых трёх подвалов вышли сами, по первому крику Недоли, — построились во дворе, бросили опустевшее оружие, старший спросил, куда идти, и повёл своих на перекрёсток, к регулировщице, не дожидаясь сопровождения. В четвёртом подвале лежали одни лежачие, и Грачёв ушёл на угол искать санитарную команду.

У пятого дома Недоля уже взялся за дверную скобу чёрного хода, когда Дуров, шедший позади, сказал негромко:

— Стой так.

Недоля застыл со скобой в руке, не довернув. Умение застывать в полудвижении он вынес ещё из ноября и содержал в исправности.

Дуров присел у порога. Снег перед чёрным ходом лежал нетронутый — в дом никто не заходил и не выходил дня три, — а дверь была прикрыта неплотно, на щёлку, и в эту щёлку, у самой петли, уходила проволока. Тонкая, вощёная, провисшая ровно настолько, чтобы не звенеть. Дуров повёл вдоль неё глазами, не трогая: проволока шла за косяк, вниз, в тень.

— Уходили — оставили, — сказал он. — С той стороны вязано. Через верх пойдём.

Через верх — окном первого этажа — вошли, посветили: за дверью, на ящике, сидела колотушка с взведённым запалом, и проволока была примотана к кольцу по-хозяйски, с запасом. Дуров резать её не стал — обошёл, вынул запал с той стороны, где вязали, и колотушку вынес во двор, держа отдельно от себя. В доме было пусто, чисто и выметено, и на столе стояла кружка с замёрзшей водой — уходили не в панике, уходили по порядку, прибрав за собой и оставив гостинец.

— Швабра ихняя где? — спросил Недоля, оглядев выметенный пол. — Порядок навели, гранату повесили. Это что за люди такие?

— Такие же, — сказал я. — Только им идти некуда, вот и прибираются.

Котельная стояла шестой.

Дуров глянул на снег у её приямка и поднял руку раньше, чем что-нибудь сказал. К спуску в котельную шли следы — свежие, ночные, поверх старых: заходило больше десятка, выходило — нисколько. У дверного косяка, на уровне пояса, была свежая царапина: заносили что-то тяжёлое и углом задели.

— Живут, — сказал Дуров.

Недоля прокричал в приямок положенное — выходить по одному, оружие вперёд, — и стены котельной ответили тем, чем в этом городе уже неделю не отвечали: очередью. Длинной, злой, на весь магазин. Пули высекли из приямка кирпичную пыль, и с чердака напротив свистнуло второй очередью — у них был ещё и верхний, в паре, по всей науке.

Все опали в снег, за кучи шлака. Верхнего снял бы Кабаков с MG, но MG остался на высоте — на прочёсывание ходят налегке, и за это всегда кто-нибудь платит. Верхний бил короткими, грамотно, прижимая нас к шлаку, а нижний из котельной молчал — ждал, когда полезем.

— Эсэс? — спросил Недоля, лёжа.

— Какая разница? — спросил я. — Люди с патронами и с планом. Савин-второй — бегом на угол, вернуть Грачёва, с ним — во двор напротив, на второй этаж, окно на чердак. Не соваться, огнём держать. Дуров — приямок с тыла: там угольный завоз, как в утюге. Недоля со мной. Ерёмин — слушать котельную, где у неё стенка живая.

Разбежались по одному, под короткие верхнего. Через три минуты из окна напротив ударила винтовка Грачёва — раз, другой, — и чердак съёжился: не попала, так объяснила. Верхний стал стрелять туда, где Грачёва уже не было; Грачёв с очкастой аккуратностью менял раму после каждого выстрела.

Ерёмин прополз вдоль котельной стены, приложился скулой к кладке у самого фундамента и показал мне на пальцах: у топки — трое или четверо, дальше, за стенкой, где бомбоубежище, — ещё, много, но тихие. Потом ткнул в стенку над собой: дымоход котельной шёл в этом простенке, и заслонка поддувала снаружи была на месте, довоенная, чугунная.

Открывать её Ерёмин не стал. Он снял с неё крюк, отвёл на палец и оставил так — щель. В щель из котельной тянуло тёплым и слышался голос: короткие команды вполголоса, по-хозяйски. Он послушал и показал ещё раз: у топки — старший, остальные по углам, на дверь и на завоз.

На дверь и на завоз. Про поддувало не думал никто и никогда — поддувало ниже колена, в него не входят.

В него и не входили. В приямок пошёл Недоля — в рост, шумно, с гранатой: стукнул ею о ступень, как о дверь стучат, и заорал по-немецки своё рязанское «раускоммен». Из котельной ударили на звук, сквозь дверной проём, веером — все стволы разом, на дверь, как было у них расписано. И на эти полторы секунды, пока их железо смотрело в пустой проём, я откинул заслонку, сунул в поддувало оба ствола по самые курки — поддувало выходило под топку, а у топки, боком ко мне, в трёх шагах, стоял их старший — и дал правым.

Картечь в упор не ранит. Голова старшего разлетелась на мелкие ошметки, забрызгав тех двоих, что жались у топки — по щекам, по погонам, по вскинутым стволам, и один из них закричал просто от того, чем стал его унтер и что теперь стекало у него по лицу. Автомат он бросил раньше, чем закончил кричать. Второй сел на уголь, где стоял, и поднял руки сидя, не пытаясь встать, — ноги ему отказали честнее, чем командование.

Левый ствол остался при мне. Из глубины, от бомбоубежища, никто не стрелял: там завыло, залязгало железом о бетон — бросали оружие на пол, — и в дверной проём, в тот самый, который они так грамотно держали, полезли руки. Много рук, пустых, вверх ладонями, вперёд самих людей.

Верхний с чердака стрелять перестал, как обрезало: слышал, чем кончилось внизу. Через двор было слышно, как он что-то кричит — не нам, своим, вниз, — и свои ему ответили одним словом, тем самым, всеармейским. Он спустился по пожарной лестнице с поднятыми руками, не дожидаясь, пока за ним придут, и по дороге вниз дважды останавливался показать, что рук не опускал.

Из котельной и убежища вышло двадцать шесть. Двое остались: старший — при топке, лишенный командирского органа — и пулемётчик у завоза, которого взял Дуров, когда тот развернул было ствол на приямок. Оружия натаскали горой: восемнадцать стволов, ящик колотушек, цинк патронов. Еды — ноль. В убежище, за стенкой, отдельно от людей, стоял сейф. Нефтеконторский, с орлом поверх замка — приклепали бляху. Синицына от него пришлось уводить под руку: сейф был заперт, ключей ни у кого, и это оскорбляло само его естество…

— Опишем как тару, — утешил я. — Груз неустановленный, мера — сейф.

Пленных строил во дворе тот, кричавший. Он стоял смирно, смотрел мимо всех, и на воротнике и лице у него подмерзали остатки унтера. Умываться он не стал — то ли не понял ещё, что можно, то ли понял, что снегом такое не моют.

К вечеру квартал сдавали под расписку коменданту — новорожденная должность, человек с полевой сумкой и без гарнизона. Комендант обошёл имущество, посчитал стволы, упёрся в сейф и спросил, что внутри.

— Груз неустановленный, — прочёл Синицын по своей тетрадке. — Мера — сейф.

— Мне так не принять. Мне опись нужна по содержимому. Вскрыть можете?

Синицын посмотрел на коменданта, на сейф, на меня. Я кивнул. Он вздохнул — длинно, с той бухгалтерской скорбью, с какой вздыхают над безнадёжной ведомостью, — снял шапку, положил рядом и присел у замка.

Работал он молча, шильцем от полещуковского паяльника и куском вощёной проволоки, и смотреть себе под руки не давал: спина у него была говорящая, и говорила она «отвернись». Комендант отвернулся из деликатности, я — из уважения к прошлому, с которым человек завязал. Через четыре минуты в замке щёлкнуло — вкусно, дважды, — и Синицын встал, надел шапку и отошёл от сейфа первым, раньше, чем открылась дверца: к содержимому он не желал иметь касательства даже взглядом.

Внутри лежали пачки оккупационных марок в банковской бумаге, стопка бланков нефтеконторы с довоенной печатью, две коробки орденских лент и портфель с документами штабного вида — номера, печати, готика. Ни золота, ни консервов. Комендант принял всё под опись, портфель отложил отдельно — «это в разведотдел», — а на марки долго смотрел и наконец спросил в пространство, куда их теперь.

— Тарой гружёная тара, — сказал Синицын со знанием предмета. — Пишите: бумага, мера — пачка. Она теперь дешевле газеты: газетой хоть печку растопишь, а этой — стыдно.

Расписку комендант выдал по всей форме. Синицын подшил её в тетрадь, к копыловскому листу, и по дороге наверх высказался один раз, без адреса:

— Тридцать лет живу. Первый раз казённое вскрывал по приказу и под расписку. Знал бы раньше, что так можно, — может, по-другому бы жизнь пошла.

— Не пошла бы, — сказал Кабаков. — По приказу — это ж самое скучное и есть. Ты б заскучал.

Синицын подумал и спорить не стал.

На высоту поднимались уже в темноте.

На подъёме нас обогнала легковая с охраной, пыля снегом, — в сторону штаба армии, с зачехлёнными фарами, торопясь. Митька проводил её глазами и просипел:

— Может, тот самый.

— Тот-не тот, — сказал Кабаков, — а папиросу ему таки придётся у кого-то стрельнуть. Хозяйство-то его всё, я гляжу, того. Национализировано.

В блиндаже, при коптилке, я разобрал обрез и чистил его дольше обычного. Бартош сидел напротив и перематывал проволоку на треснувшей ложе — старая ослабла, он вязал новую, в два ряда, со своим заломным узлом.

— Послужило, — сказал он, затягивая. — Ты ему чего сулил-то, помнишь? На стену, говорил, повешу.

— Помню. Договор есть договор.

— Ну-ну, — Бартош попробовал узел ногтем. — Стена — она тоже заслужить. Не всякому ружью стена выходит.

Пересчитали хозяйство: два в стволах, семьдесят шесть у Бартоша, заводской, дробь номер три, — в нагрудном кармане, нетронутый. Расход за день — один в упор.

Юг молчал всю ночь. Север погромыхивал до рассвета — ровно, упрямо, в одном и том же месте, как будто там кто-то не получил сводку. Или получил и остался при своём распорядке — при том единственном, который у них там ещё работал.

Север кончался два дня, по частям, как гаснет большой костёр: с краёв.

Первого февраля с утра за заводами ещё работала артиллерия — наша, тяжёлая, по площадям, и Митька, слушая, морщился, как от фальши: бить было уже вроде и не по кому, а били. К полудню стихло и это. Из-за оврага, с ротного КП, передали готовность к приёму пленных «в количествах», и Грачёв разложил на снарядном ящике своё делопроизводство: лист порядка приёма, химические копии, бланки Сомова, разговорник с закладкой. Канцелярия войны была развёрнута к бою за час — быстрее любой батареи.

Пошли к вечеру. Сначала одиночки и обмороженные, из тех, что не дождались общей команды. Потом гуще, взводами, с фельдфебелями. Ночью — ротами, при фонарях, и счёт у Синицына перестал влезать в столбец: он завёл поперечную графу и писал в неё сотнями, с пометкой «прибл.», которую сам себе разрешил впервые за две тетради.

Утром второго из развалин насосной, последним со всего участка, вышел строй.

Он был маленький и шёл в ногу, насколько нога держала, с равнением, с ефрейтором на правом фланге. Одиннадцать человек. Оружие они несли по-уставному, стволами вниз, и у первой же нашей вешки сложили его в штабель — не побросали, сложили, — и встали в две шеренги. Позади строя, отдельно, шёл офицер. Гауптман, по погонам. Сухой, лет пятидесяти, в шинели без единой недостающей пуговицы, выбритый — второго февраля сорок третьего года, в этом городе, выбритый, — и он не встал в строй. Он встал сбоку, как ставят себя принимающие парад.

Ефрейтор — белобрысый, с обмороженной скулой, из тех, по ком сразу видно писаря и видно зря, — подал Грачёву лист. Личный состав, одиннадцать фамилий, звания, отметки о ранениях. Почерк был такой, что Синицын, глянув через плечо, крякнул с чистой завистью.

Гауптман заговорил, глядя на Грачёва, короткими фразами, с паузами для перевода. Грачёв переводил, спотыкаясь о верхнюю границу словаря:

— Личный состав группы сдаётся… по приказу командующего. Люди накормлены… нет, не так: люди не кормлены двое суток, прошу поставить на довольствие сегодня. Раненых трое, все ходячие. Претензий по обращению… не имеет. Просит подтвердить приём по списку.

— Подтверждаем, — сказал я. — По списку, счётом одиннадцать. Синицын.

Синицын принял лист под расписку, всё честь по чести, два учёта в последний раз обменялись бумагами. Строй сломался, стал очередью — к кипятку, к Кабакову с черпаком, — и на этом месте всё должно было пойти по накатанному: гауптмана отдельно, в офицерскую партию, бланк Сомова, конвой.

Гауптман не пошёл в офицерскую партию. Он дождался, пока его последний — тот самый ефрейтор — получит кружку, и только тогда повернулся ко мне. И я увидел, как он смотрит.

Он смотрел на обрез.

Обрез висел у меня, где висел всю войну, — на ремне, стволами вниз, под правую руку. Гауптман смотрел на него, как смотрят не на оружие — как смотрят на почерк, который четыре месяца разбирали по донесениям, а теперь увидели в подлиннике. Потом он поднял глаза на меня и спросил — медленно, раздельно, выбирая слова попроще, как говорят с иностранцем, в котором не уверены:

— Зи зинд дер лерер?

Немецкий я к февралю понимал уже прилично — разговорник, пленные, четыре месяца практики. «Учитель». Отпираться было глупо, подтверждать — не по чину: учитель в этой армии был не один, и лучший из нас лежал под швеллером на обратном скате.

— Их бин зольдат, — ответил я. — Как все.

— Найн, — сказал он спокойно, как поправляют ученика. — Нихт ви алле.

Он медленно, обеими руками, показывая каждое движение, расстегнул шинель, достал из внутреннего кармана папку — потёртую, с тесёмками, разбухшую по левому краю — и протянул мне. Не бросил, не отдал конвоиру. Протянул мне, из рук в руки, как сдают дела.

— Дас гехёрт инен, — сказал он. — Это… ваше. Давно ваше.

Я развязал тесёмки. Сверху лежал угол карты, четыре на шесть сантиметров, обрезанный по линейке, с двумя словами разными карандашами: «Wächter» и «Lehrer». Ниже — листы. Наш сентябрь, глазами оттуда: схема дома с подписью «77 см» и знаком вопроса; расчёт времени «полторы секунды, источник — потери»; донесение о вспышке «шириной со ставню»; реестр на двенадцать экземпляров, и против одиннадцатого — отметка, которую я не смог прочесть и понял без чтения. Внизу лежал двенадцатый. Лиловый, машинописный, четыре пункта, без подписи.

Полгода я собирал свою науку о нём. Он, выходит, собирал свою — о нас. Две папки на одну войну, и вот вторая лежала у меня в руках, потому что первой больше некуда было деваться.

— Данке, — сказал я, потому что ничего умнее в разговорнике не было.

— Битте, — сказал он серьёзно.

И не двинулся с места.

Конвойный тронул его за рукав — офицерская партия строилась. Гауптман отвёл руку конвойного — вежливо, двумя пальцами, как отводят ветку, — и сказал мне ещё несколько фраз, всё так же медленно, в расчёте на мой словарь. Часть слов я знал. Часть достроилась сама, по грамматике войны.

— Ихь хабе майне лёйте гебрахт. Алле эльф. — Он показал на очередь у кипятка. — Майн динст ист цу энде.

Я привёл моих людей. Всех одиннадцать. Моя служба окончена.

— Ин гефангеншафт геэ ихь нихт, — сказал он. Ровно, без нажима, как сообщают расписание. В плен я не пойду. Он посмотрел на обрез, потом мне в глаза, и последнюю фразу построил из простых слов, все до одного из разговорника, будто заранее проверил перевод: — Кённен зи дас махен? Мит дизем? — короткий взгляд вниз, на стволы. — Дас вэре айне эре фюр михь.

Можете сделать это? Из этого? Для меня это была бы честь.

Сзади скрипел снег под очередью пленных, звякал черпак о кружку, Митька сипло считал головы для Синицына. Война вокруг нас уже кончилась и стояла в очереди за кипятком. Мы вдвоем в ней задержались.

— Найн, — покачал я головой.

— Варум?

Почему. Я мог бы объяснить — на пальцах, на любом языке. Что пленных не стреляют. Что он нужен живой, что его папка без него — бумага, что через десять лет он будет у себя дома рассказывать внукам, как русский фельдфебель не дал ему сдохнуть красиво. Всё это было правдой и всё это было не то, и он смотрел на меня так, что врать через разговорник было стыдно вдвойне.

— Тиф, — сказал он, не дождавшись. Слово было одинаковое на обоих языках. — Лагерь. Февраль, март. — Он повёл ладонью, как ведут по графику вниз. — Ихь хабе герехнет. Я посчитал. Я всегда считал правильно. Одна яма, без имени, сорок килограммов. Дас ист кайн энде. Дас ист… — он поискал слово, — … списание.

Он застегнул шинель на все пуговицы, выпрямился — не по-строевому, проще, как выпрямляются, закончив работу, — и добавил последнее. Это я понял всё, до слова, потому что слова были наши, из моей же науки, прошедшей через его перевод и вернувшейся:

— Ляссен зи дас виссен онэ намен бляйбен. И пусть знание останется без имени. Абер дер шусс, — он коротко, впервые за весь разговор, улыбнулся одними углами рта, — дер шусс золь айне унтершрифт хабен.

Но у выстрела пусть будет подпись.

Я стоял с его папкой в левой руке и смотрел на человека, который угробил у меня за четыре месяца больше людей, чем любой другой немец этого города. Который повесил решётки на мои трубы и научил своих лежать у пола так, что полутора секунд перестало хватать моим. Которого я обязан был сдать конвою, сдать Сомову, сдать истории — живым, взвешенным, посчитанным. Всё во мне, чему тридцать лет государство платило зарплату, знало, как правильно.

— Дуров, — сказал я, не оборачиваясь. — Отведём гауптмана за стену. Оружие при нём не всё сдано.

Дуров посмотрел на гауптмана, на меня. Взгляд у него был долгий, дневная норма слов ушла в этот взгляд целиком. Потом он повернулся и пошёл вперёд, показывая дорогу, — спиной к нам обоим, как не ходят с вооружённым пленным. Так, как ходят втроём, когда всё решено.

За стеной насосной был двор, засыпанный кирпичом, и кусок чистого снега у дальнего угла. Гауптман выбрал место сам — встал у стены, лицом к нам, поправил воротник. Кобуру он отстегнул и бросил в снег, не глядя: пистолет в его расчёт не входил, пистолет был бы дезертирством, а он уходил со службы по собственному, выслужив всё.

— Момент, — сказал он и достал из нагрудного кармана что-то маленькое. Посмотрел на это в кулаке — нам не показал — и убрал обратно. — Фертиг.

Готов.

Я взвёл правый курок. Стволы на шести шагах смотрели туда, куда надо, и рука держала их как всегда. Он стоял прямо и смотрел не в стволы — мне в лицо, со вниманием, с каким слушал бы ответ на последний пункт своей анкеты. Ветер с Волги нёс через двор сухой снег, и где-то за стеной Митька сипло сказал «сто сорок один», и черпак звякнул.

— Прощай, учитель, — сказал я по-русски.

— Лебе воль, — сказал он. — Эйн коллеге.

Коллега.

Правый ствол. В упор — по нашей с ним общей науке, с той единственной дистанции, на которой этот инструмент не задаёт вопросов и не оставляет их.

Оглох я на свои законные десять секунд, и отсчитывал их мне ветер. Дуров стоял в стороне, у пролома, спиной, и смотрел во двор, наружу, как часовой, — он и был часовой: при том, чтобы эти десять секунд в них никто не вошёл.

Гауптман Эрих Клинге лежал у стены, застёгнутый на все пуговицы, и снег вокруг делал свою быструю февральскую работу. Я подобрал его кобуру, вынул пистолет — вычищенный насухо, снаряженный, на предохранителе, сданный чищеным, — и положил ему на грудь, под правую руку. Расход есть расход, а как он оформлен — дело сдающего и принимающего. Наша комиссия была в составе двух человек, и оба расписались молча.

Сомов приехал в полдень, за офицерскими бланками, и работал с ними до темноты, по одному, через переводчика из штаба. Меня он нашёл сам, под вечер, у входа в блиндаж.

— Слышал, у вас утром был огневой контакт, — сказал он. — Уже после общей сдачи.

— Был. Один противник.

— Один, — повторил Сомов. — Офицер. При оружии.

— При оружии.

Сомов посмотрел на меня своим долгим казённым взглядом, в котором за войну я выучился читать не хуже, чем в немецком.

— Логично, — сказал Сомов.

И пошёл к своим бланкам. На третьем шаге остановился, вполоборота:

— Обухов. Папку, которая при нём была… в опись не подавайте. Опись и так распухла. — Пауза у него вышла точно отмеренная, аптечная. — Бумага без фамилии учёту не подлежит. Сами знаете.

Знаю. Теперь у меня их было две — без фамилии.

Вечером в блиндаже я подшил его двенадцатый экземпляр в свою первую науку, рядом с одиннадцатым. Два лиловых листа, одинаковых до буквы, легли разворотом — один пришёл ко мне через мёртвого унтера на гряде, второй из рук в руки. Между ними теперь помещалась вся эта зима.

Митька сунулся через плечо, посопел.

— Одинаковые, — сказал он разочарованно. — А чего два-то держать, Витёк? Один же лишний.

— Пусть лежат, — сказал я. — Это переписка. Переписку парой хранят.

Снаружи, над всем берегом, стояла тишина — уже не северная и не южная, а одна на весь город, сплошная, и в ней было слышно, как далеко на льду сигналит машина: не тревогу — просто так, дорогу просит. Два в стволах, семьдесят пять у Бартоша, заводской в кармане. Расход за день — один.

Основание — уважительное.

Вечером второго февраля Митька вышел из блиндажа, постоял минуты три и вернулся с докладом, которого у него ещё никогда не было:

— Ничего.

Мы вышли всем отделением, как выходят смотреть на северное сияние. Стояли, слушали. Над городом, над Волгой, над степью до самого края не было ничего: ни выстрела, ни разрыва, ни ракеты, ни гула в земле. Тишину будто привезли по льду вместе с мукой и установили по всему фронту разом.

Кабаков поднял палец, призывая к вниманию, и в доказательство чуда где-то далеко, на том берегу, гуднул паровоз — просто так, по-железнодорожному, семафор просил. Звук пришёл через реку целый, не тронутый войной, каким не приходил ни один звук с августа.

— Во, — сказал Кабаков. — Слыхали? Гражданский гудок. По расписанию пошёл, стало быть.

Расписание. Слово легло в тишину, как ложка в пустой котелок. Полгода расписание было способом умереть — по нему стреляли, по нему ждали, по нему ставили ловушки и по нему их вскрывали. Теперь оно возвращалось на прежнюю должность, и к этому надо было привыкать заново, как к хождению в рост.

Спать легли по распорядку. Часовых я выставил как всегда, и никто не спросил — зачем. Спросила бы тишина — ответить было бы нечем.

Ночью я обошёл позицию.

Я обходил её каждую ночь с сентября, и ноги знали маршрут без меня: от блиндажа по ходу до пулемётного гнезда, от гнезда до поста у тропы, дальше по гребню до второго поста и назад через ячейки. Проверить сектора. Послушать. Тронуть бруствер — не оплыл ли. Полгода этот обход был работой, и сегодня он впервые был привычкой — разница выяснилась на первом же секторе.

Сектор был в порядке. MG стоял, где положено, лента лежала, где положено, и смотрело всё это хозяйство туда, где больше никого не было. Сектор обстрела превратился в вид на местность. Я поймал себя на том, что проверяю прицельную планку у пулемёта, которому не в кого стрелять, и планку всё-таки проверил: рука не согласилась останавливаться на половине движения.

У поста над тропой стоял Савин — заступил в два, по графику. Он стоял правильно, в тени, не на фоне неба, винтовка на руке, всё как учили, — и караулил тишину. Тишина шла по его сектору сплошным потоком, без разрывов.

— Как? — спросил я вполголоса.

— Тихо, товарищ младший сержант, — доложил он честно. И, помявшись, добавил не по уставу: — Аж в ушах давит. Я такого сроду… У нас в деревне и то по ночам собаки.

Здесь собак не было. Собак не было с сентября. Он потоптался и решился:

— Прикурить не будет, товарищ младший сержант?

Курево ему выдали, а огня на посту не полагалось, и он это знал, и я это знал, и по всем правилам всех моих войн полагалось напомнить про огонёк, который ночью виден за километр и стоит головы. Я открыл рот — и закрыл. Километр его сектора был пуст до самого Касселя.

— Отвернись к стенке и в рукав, — сказал я.

Пока он прикуривал от моей спички, пряча уголёк в кулак — этому тоже учили, и наука пережила надобность, — я держал в пальцах свою. Она лежала у меня в нагрудном кармане с сентября, с элеватора: кривая самокрутка, свёрнутая не мной, примятая по моему боку, махорка в ней высохла в пыль. Сафонов свернул её за час до того, как элеватор начал нас убивать, и попросить огня уже не успел. Курить я так и не начал. Носить — носил: не курю, а бросить жалко, отвечал я всем, кто спрашивал, и все понимали, потому что у каждого в карманах лежало своё такое же.

— Держи, — сказал я и отдал её Савину-второму. — Догонишь эту — будет вторая. Только махорку смени, эта выдохлась. С сентября лежит.

— А чья… — начал он и осёкся: понял по слову «сентябрь». Взял аккуратно, двумя пальцами, как берут чужую фотокарточку. — Спасибо. Я её… я разомну и докурю, товарищ младший сержант. Чтоб не пропала.

— Не пропадёт, — сказал я.

Табак должен быть скурен, вода выпита, хлеб съеден. Всё остальное — лирика.

Утром третьего Кабаков вышел на середину блиндажа, огладил себя по груди, как оглаживаются перед докладом наркому, и объявил то, к чему шёл с самого Мичуринска:

— Банный день.

Баню он развернул в полуподвале разбитого НП — выбрал сам, по одному ему видимым банным признакам: свод целый, тяга есть, вода близко. Бочку под воду приволокли немецкую, бензиновую, и Кабаков час выжигал её изнутри с приговорами, как изгоняют беса. Камни таскали со всей высоты — он браковал через один: «Этот стрельнет. Этот сырой. Этот годен, клади». Полог соорудили из двух плащ-палаток, лавку — из снарядных ящиков, ковшом пошла мерная кружка с синим ободком, повышенная в должности.

К полудню из подвала повалил первый пар, и Кабаков вышел на свет — распаренный, багровый, в исподнем, со свисающей с плеча простынёй — и провозгласил порядок допуска:

— По очереди согласно списку! Список — у Синицына! Отделение, приданные, потом кто попросится! Всех пущу! — он обвёл высоту державным жестом и закончил тем, что берёг, наверное, с тридцать четвёртого года: — Даже Митьку.

Митька пошёл вторым, после меня — командирская очередь была не обсуждаемая, тут Кабаков стоял насмерть. Парил он каждого сам, веником из полынных венцов — берёзы в этом городе не осталось, — и работал молча, всерьёз, со лбом в поту, как Ерёмин над кладкой. В его бане не разговаривали про войну.

Вошебойку он устроил тут же, в предбаннике, в другой бочке: бельё кипело, Кабаков помешивал его палкой и смотрел в бурлящее с выражением полководца, принимающего капитуляцию.

— Всё, — сказал он мне через пар. — Отвоевалась. Я ей ещё в декабре обещал: дай срок, устрою тебе Сталинград.

К вечеру на банный дым потянулись гости. Пришёл Мамедов от соседей — с полведром своего варева, пшёнка с тушёнкой и с чем-то ещё, от чего над ведром стоял почти довоенный дух. Ели после пара, чистые, в горячем блиндаже, не спеша — первый раз за полгода некуда было спешить.

— Вкус лови, — сказал Мамедов Митьке по своему обыкновению, накладывая.

Митька ловил честно. Жевал медленно, прислушивался к себе, потом поднял на Мамедова глаза, и в них было недоумение пополам с обидой:

— Не ловится чего-то. Горячо, сытно, а вкуса… Раньше от одного запаха с ума сходил.

— Вернётся, — сказал Мамедов, не удивившись. — Не сразу. Вкус — он пугливый, он при стрельбе прячется дальше всех. Ты лови, лови. Ложкой не гони, он этого не любит.

Четвёртого я выпросил у Карасёва полдня и сходил через лёд в санроту — проведать Савина.

Дорога по льду была теперь улица улицей: вешки, регулировщики, встречное движение. Санрота стояла на левом берегу, в уцелевшей школе, и в её коридоре я не сразу понял, что не так, а поняв, остановился: коридор был пуст. Носилки стояли у стены стопкой, сухие. Полгода в таких коридорах лежали в два ряда.

Савина я нашёл в палате на восемь коек, из которых заняты были три. Он сидел, уже с рукой на перевязи вместо гипсовой люльки, и при виде меня вскочил так, что перевязь мотнулась.

— Сидеть, — сказал я. — Ты теперь человек тыловой, тебе субординация вредна.

Доложил он всё равно — по форме, сияя: рана чистая, кость не задета, через две недели обещают в часть, просился раньше — не пускают. Про второе февраля в санроте узнали по тому, что среди ночи на правом берегу стало тихо, и дежурная сестра заплакала прямо на посту, и никто её не одёрнул.

В дверях палаты я столкнулся с Крамер.

Она была всё такая же — халат поверх ватника, руки в цыпках от спирта, взгляд, которым щупают пульс раньше, чем взяться за запястье. Меня она узнала сразу и оглядела всего, по-своему, сверху вниз, как оглядывают поступившего.

— Целый, — сказала она с лёгким недоверием к результату осмотра.

— Целый.

— Нога?

— Носок наружу. Старшина следит.

— Спишь?

— Вторую ночь — плохо, — сказал я честно, потому что врать ей было бесполезно с октября. — Тихо очень.

— А, — сказала она, и в этом «а» был диагноз, история болезни и эпикриз разом. — Это у меня сейчас через одного. Стрельбы нет — сна нет. Организм — дурак служивый, его полгода учили: тихо — значит, сейчас начнётся. Пройдёт недели через три. У кого через месяц. У кого… — она посмотрела мимо меня в окно, на лёд, и не стала договаривать до конца. — Столы у меня третий день пустые стоят, Обухов. Третий день никого не режу. Стою утром, руки мою по привычке — а резать некого. Веришь?

— Верю.

— Врёшь, — сказала она привычно, без нажима, ритуалом. И вдруг улыбнулась — я первый раз видел, как она это делает: неумело, одними глазами. — А я вот, представь, тоже пока не верю.

На обратном пути через лёд я нагнал водовозку, и ездовой, скучая, спросил закурить, и я в третий раз за войну ответил, что не курю, — теперь уже без довеска про «бросить жалко». Довесок остался на правом берегу, у поста над тропой, при новом владельце.

Вечером того же дня высоту подняло на ноги — последний раз за эту войну.

С севера, от заводов, в чёрное небо пошли ракеты. Белые, десятками, веерами, потом красные, потом чьи-то трофейные, неуставного розового цвета, — кто-то там, у соседей, открыл ящики и выпускал в небо весь неизрасходованный боезапас войны, которая кончилась. Зенитки с того берега дали три залпа в белый свет. По всему фронту, от края до края, небо цвело и лопалось, и ни одна из этих вспышек никого не искала, не слепила и не звала под огонь.

Мы стояли на гребне всем отделением и смотрели, задрав головы, как в детстве.

— Дурят, — сказал Бартош с одобрением. — Имущество жгут.

— Салют, — поправил Грачёв.

— Я и говорю.

Митька просипел снизу вверх, в самое небо:

— А наши-то ракеты где? У нас же ящик!

Ящик стоял у Синицына, принятый по описи, и Синицын уже смотрел на меня поверх голов — со сложным лицом человека, в котором сошлись в рукопашной завхоз и мальчишка. Я кивнул. Мальчишка победил впервые за две тетради.

Наш ящик ушёл в небо за четыре минуты весь, до дна, и Синицын самолично, обеими руками, пустил последнюю — белую, осветительную, ту самую, считаную, по которой немцы полгода сверяли свою оборону. Она повисла над высотой 102,0, осветила нас всех — чистых, с задранными головами — и погасла, никем не использованная по назначению.

— В расход, — сказал Синицын торжественно. — Основание: победа.

Синицын подводил итог три вечера, а показал за один.

Он развернул «Учотъ» на середине, где специально держал чистый разворот — я видел эти две страницы ещё при Полещуке, заложенные бечёвкой, — и разворот был теперь заполнен весь, сверху донизу, печатными буквами, с линейками, подведёнными по обломку грачёвской линейки.

Слева стоял приход. Патроны 12-го калибра, счётом, всеми четырьмя поступлениями: семь, полста, сорок восемь, полста. Гранаты свои и трофейные. Три MG и четвёртый «на балансе роты». Ракетница, ракеты ящиком, тол ящиками, компас, часы, бинокли, телефонный аппарат с бухтой. Внизу левой страницы отдельной строкой: «Принято сдающихся по описям и счётом — 611, проверка на месте невозможная».

Справа стоял расход. Патроны — по главам моей здешней жизни, каждая цифра с основанием: «уважительное», «по прямому назначению», «немцы расписались». Гранаты. Ленты. Две строки я прочёл дважды: «Ведро оцинк. с заплатой — оставлено на тропе, служит» и «Лопата малая (Гаврилова) — выдана насовсем, при владельце».

Под чертой, поперёк обеих страниц, Синицын вывел итог. Не суммой — сумму тут было не из чего складывать — а фразой, единственной на весь разворот не печатными, а его собственным кривым письмом:

«За битву имущество отделением сохранено и приумножено. Люди — по списку Грачёва».

Список Грачёва в «Учотъ» не вносился никогда. Две бумаги жили рядом всю войну, каждая знала своё, и на самой последней странице самой полной описи самый цепкий учётчик этой армии расписался в том, что главную графу он ведёт не сам.

— Принимай работу, командир, — сказал Синицын.

— Принято, — сказал я.

Ночью тишина стояла вторые сутки, и спать в ней было всё ещё трудно — организм, полгода экономивший сон под обстрел, не верил в такое предложение и ждал подвоха. Я лежал и слушал, как дышит блиндаж: Митька — ровно, в три ноздри, как он один умел; Бартош — с баржевым скрипом; Дуров — неслышно, одним присутствием. Наверху стоял часовой при пустом секторе, в кармане у меня больше не лежало чужой самокрутки, и где-то на том берегу, по расписанию, шёл себе паровоз.

Работы не было. Была только привычка к ней — и привычка лежала во мне, как обрез на гвозде: вычищенная, заряженная и никому этой ночью не нужная.

Приказ пришёл седьмого, утром, и был короче всех приказов, какие я здесь получал: дивизию — в резерв фронта, маршрут — на запад, готовность к маршу — сутки.

На запад. Слово стояло в приказе служебное, маршрутное, а по блиндажу оно прошло, как искра по сухому: на запад. Не «на переформирование», не «в резерв» — этого никто и не расслышал. На запад, своим ходом, по той степи, из-за которой полгода приходило всё железо этого города.

Сутки на сборы отделению были не нужны — наше имущество собиралось за двадцать минут и уже дважды за войну доказало это под огнём. Сутки ушли на другое: на то, чтобы попрощаться с высотой, на которой мы прожили дольше, чем некоторые живут в браке.

Я перекладывал сидор при коптилке. Гармонь тульская, целая, — на дно. Сверху две папки: моя первая наука, толстая, разбухшая от химических копий, и его — тонкая, с тесёмками, с углом карты под скрепкой. Они легли рядом привычно, как ложатся вещи, которым ехать вместе далеко. Бартош, наблюдавший за укладкой, кивнул на обрез:

— А этого куда? Война-то, слыхать, в степь уходит. В степи ему делать нечего — там его наука не достаёт. Может, того… на стену уже?

Я подержал обрез в руке. Два в стволах, семьдесят пять в ящике, заводской в кармане. Договор был — на стену после войны, а война уходила на запад, и на западе, за степью, за Смоленском бартошевским, стояли города. Много городов, один другого каменнее, и в самом последнем из них — я это знал так, как никто в этом блиндаже, — дома будут брать по подвалам и лестничным клеткам, как здесь.

— Рано ему на стену, — сказал я. — Работа у нас с ним городская. А города ещё будут.

— Будут, — согласился Бартош, как соглашаются с прогнозом погоды, который сходится у него самого. — Затор пошёл — теперь до самого устья не встанет.

Восьмого, в разгар сборов, на высоту поднялись двое — Карасёв и Сомов, и по тому, что шли они вместе и не спеша, было ясно: не по тревоге.

Сомов отвёл меня к брустверу, на ветер, где не слушают.

— Уезжаете, — сказал он. Не спросил — подтвердил себе. — Ну что ж. Дело ваше я закрываю. В смысле — сдаю в архив. Придраться, как выяснилось, не к чему: воюете вы объяснимо. — Он сделал свою аптечную паузу. — Почти всё объяснимо.

— А что необъяснимо, гражданин начальник?

— А что необъяснимо, то полезно, — сказал Сомов. — Я так и написал. Формулировку искал две ночи, между прочим. «Способности объясняются довоенной подготовкой и природной наблюдательностью». Скучно, зато подшивается.

Он достал папиросы, предложил, я отказался в третий, что ли, раз за наше знакомство, и он в третий раз кивнул с удовлетворением человека, у которого сошлась примета.

— Да, — сказал он уже вполоборота, уходя. — Тихонова вашего… Степана Кузьмича. Я его из дела вычеркнул. Не положено в архиве частных лиц без надобности. Так что морда его теперь — ваше личное дело, документами не обеспеченное. Дойдёте до Берлина — действуйте по обстановке.

— Разрешите исполнять?

— Исполняйте, — сказал Сомов без улыбки, но где-то около неё. — И вот ещё что, Обухов. Война длинная. Люди с вашими способностями на ней имеют свойство попадаться мне повторно. Не удивляйтесь.

Карасёв дождался своей очереди у блиндажа и был краток по-своему:

— На тебя представление ушло. Курсы младших лейтенантов, фронтовые. Не дёргайся, — он поднял ладонь раньше, чем я открыл рот, — я знаю, что скажешь. «Тут свои». Я так в характеристике и написал: к отрыву от подразделения не склонен. Но бумага пошла, Обухов. Бумага, брат, ходит сама, ты у Грачёва спроси. Догонит где-нибудь под Курском — не говори, что не предупреждал.

— А вы, товарищ лейтенант?

— И на меня ушла, — сказал он. — Рота светит. Так что, может, ещё повоюем рядом. Мне без твоего отделения скучно будет: у меня, кроме вас, никто не докладывает «подавлена без расхода боеприпасов».

Вечером сидели у коптилки последний раз всем составом — и составу этому за коптилкой было просторнее, чем в ноябре. Я помнил этот же разговор в конце ноября, слово в слово, и помнил голоса, которыми он тогда шёл. Теперь тот же разговор шёл другими.

— Первым делом — сон, — начал Митька по традиции, сипло. — До обеда. Нет, вру. До обеда меня квашня подымет, куда я денусь. Ну хоть полежу до света с открытыми глазами, как человек.

— Баню, — сказал Кабаков и тут же поправился, с достоинством: — Хотя я свою, положим, уже. Действующая. Теперь так: баню — в каждом городе, какой возьмём. Порядок такой заведу: город взяли — баня в трёхдневный срок. До самого ихнего Берлина. В Берлине, говорят, бани свои имеются, культурные. Погляжу. Если что — поправим.

— Печь, — сказал Ерёмин то, что говорил и в ноябре, теми же тремя словами. — Русскую. С лежанкой.

И добавил то, чего в ноябре не добавлял:

— А по дороге, гляжу, каменного дела у меня много будет. Ихнюю кладку я теперь знаю. Кладка у них честная, а живут по ней поганенько. Дома-то не виноватые.

Недоля сказал — доучиться. На кого, он не знал, до войны не успел решить, а теперь склонялся «куда-нибудь, где учат других». Савин-второй, допущенный к коптилке на правах прижившегося, сказал — жениться, и был обсмеян, и обиделся, и был обсмеян второй раз, уже за обиду, и оттаял. Дуров промолчал свою очередь, как молчал её и в ноябре, — но в ноябре он молчал в пол, а теперь смотрел поверх коптилки, на запад.

Синицын свою мечту сдал последним, тихо:

— А я, может, выучусь — и в снабжение. По-честному которое. Я теперь знаю, как оно выглядит, когда по-честному. Мне Копылов показал.

Грачёв в этот вечер в разговор мечты не сдавал. Он дождался паузы — той самой, которая сама собой встаёт над такими разговорами, — достал свой лист и развернул его весь.

Лист с фамилиями складывался уже в шестнадцать долей и на сгибах был подклеен бумагой от немецких патронных пачек. Грачёв разгладил его на снарядном ящике, поправил очки и стал читать — вслух, по порядку, с самого верха. Так этот лист не читали никогда: из него всегда брали по одной фамилии, когда дописывали новую.

— Обухов Андрей Степанович, — начал Грачёв.

Отец шёл первым.

Митька, спохватившись, привстал было читать сам — чтец в отделении был он, — и Грачёв, не отрываясь, качнул головой: этот лист был его. Он читал ровно, канцелярски, без выражения, как Митька читал сводки, — и выходило как сводка, только с той стороны фронта, которой сводки не пишут. Соловьёв. Голубев. Зотов. Ушаков. Сафонов. Лаптев Николай. Гаврилов. Полещук. Пашка-большой — фамилия у него, оказывается, была, я слышал её второй раз в жизни. Пашка-маленький — и у этого была, детдомовская, казённая, на вырост. Черных, Лобов, Костин, Щербак, Гусев — пять фамилий, прозвучавших когда-то только над могилой и вот теперь второй раз. Приданный из третьей роты, которого Грачёв записал тогда с чужих слов. Клюев. Тюрин.

Тридцать одна фамилия. Он дочитал последнюю, подержал лист ещё секунду раскрытым — на нижнем сгибе оставалось чистое место, и все видели, сколько его там оставалось, — сложил по старым складкам и убрал.

Никто ничего не сказал. По такому не говорят — по такому наливают, а наливать было всеобщим решением отложено до первой стоянки за городской чертой: с высоты 102,0 уходить хмельными не хотел никто.

Митька посопел, повозился и попросил то, что просил уже дважды за войну:

— Витёк. А сыграй ту. Ну — ту самую. Которую тогда, в августе ещё, начал и бросил.

Гармонь лежала на самом дне сидора, под двумя науками. Я не стал делать вид, что не понял, про какую он.

— Рано, — сказал я.

— Так кончилось же? — Митька повёл рукой вокруг, на блиндаж, на тишину над всей Волгой. — Вон же. Кончилось.

— Здесь кончилось, — сказал я. — Она не про «здесь». Она про «совсем». Дойдём — сыграю. Целиком.

— А дойдём куда?

— А куда идём, туда и дойдём, — сказал за меня Кабаков. — Ты приказ слыхал? На запад. Запад, Митька, он длинный, но у него, как у всякой казённой вещи, есть конец. Дед-письмописец тебе адрес ещё в сентябре нарисовал: Берлин. Мне туда, между прочим, по банному делу. А командиру нашему, — он значительно поднял палец, — по личному. У него там, в Берлине, одна морда проживает. Директорская. Ей с сорок первого года обещано.

— Так то ж не в Берлине морда, — засмеялся Митька. — То ж в магазине…

— Дурак ты, — сказал Кабаков без обиды. — Морда — она где надо нас дождётся. Это дело верное.

Выходили девятого, утром, колонной по дороге, которой в этой степи ещё осенью не существовало.

Высота отдавала нас легко, по-хозяйски: она уже приняла новых постояльцев — тыловую команду, связистов, какое-то имущество под брезентом — и жила дальше своей жизнью узловой станции. У развилки, где дорога сваливалась с гребня в степь, Бартош на ходу вынул из-за пазухи свой лист, глянул — не разворачивая до конца, одним глазом, как смотрят на компас, — и убрал. Крестик, кружок, Смоленскъ. Между крестиком и кружком теперь лежала не бумага. Между ними лежала дорога, и мы по ней шли.

Грачёв, шагавший рядом, спросил вполголоса — так, чтобы слышал я один:

— От Смоленска до Берлина — сколько?

— Вёрст? Тысяча с лишним.

Он кивнул и какое-то время шёл молча, с тем своим лицом, с каким пересчитывал чужие чертежи.

— Дойдёт, — сказал он наконец про Бартоша. — Он дистанции не боится. Он боится, когда стоит.

Мы все теперь были такие, подумал я. Город полгода учил нас стоять — и выучил так, что стоять мы больше не могли.

На первом привале к нашему костру подсел чужой — молоденький, из мартовского призыва, ехавший с командой пополнения куда-то вслед за фронтом. Услышал, что мы отсюда, из города, с самого начала, — и загорелся рассказать нам про город. Про дом рассказать. Тот самый, знаменитый: как сержант с гарнизоном держал его шестьдесят дней, как немцы под конец ходили на него только за железные кресты, вне очереди, и как в подвале всё это время жили две девочки и коза, и коза давала молоко раненым.

— Коза, — повторил Кабаков с наслаждением. — Слыхал, Грачёв? Козу нам с тобой не докладывали.

— Так вы, может, и дом-то не видали, — снисходительно сказал парень. — Вы где стояли-то?

— Мы-то? — Кабаков огладил грудь. — Мы, сынок, в разных местах. Наше дело маленькое.

— Ну вот, — сказал парень с законной гордостью знающего человека. — А я вам говорю: было. Мне человек рассказывал, который сам почти видел.

Никто из нас не стал ничего уточнять. Слух ушёл в новый призыв, окреп, оброс козой и шёл теперь на запад своим ходом, отдельной боевой единицей, — и правильно: впереди было ещё пол-Европы народу, которому он был нужен. Знание живёт дольше человека. Про слух и говорить нечего.

Колонна втягивалась в степь. Позади, за спинами, оставался город — весь, целиком, от элеватора до Тракторного, со всеми его подвалами, стояками, крестами на стояках и одним швеллером на обратном скате, — и никто в колонне не оборачивался: насмотрелись на полгода вперёд и назад. Впереди была степь до горизонта, и за горизонтом ещё степь, и где-то за всей этой степью — Днепр, Смоленск бартошевский, чужая честная кладка Ерёмина, бани городов, взятых и невзятых, морда, которая дождётся, и та песня, которую я обещал сыграть целиком.

Дорогу эту я знал по своим учебникам — всю, до последнего города. Знал и молчал, как молчал здесь каждый день с августа. С этим знанием предстояло идти ещё долго, и нести его было тяжелее сидора, но сегодня, по хорошей дороге, под тихим небом, — можно.

У самого подножия, там, где дорога в последний раз подрезала старую водоносную тропу, нам встретились двое — из новых, тыловых, с коромыслами через плечо, гремя пустой тарой под воду. Второй нёс ведро. Мятое, оцинкованное, с заплатой на боку — вар и клёпка, работа, которую я узнал бы из тысячи.

Они прошли мимо колонны вниз, к Волге, о чём-то переговариваясь про своё, и ведро мерно поскрипывало дужкой в такт шагу — по тропе, по расписанию, на службе.

Мы шли на запад. Ведро оставалось здесь.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.

Том 3: https://author.today/work/657499

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.