На другой день утром ко мне явился вытребованный мною в Т…ь волостной голова Клокачев. Ему было около сорока пяти лет, росту он был высокого, несколько сутуловатый. Достаточно было взглянуть на его широкое лицо, обросшее густою бородой, и на серые, добродушные глаза, чтобы убедиться, что подобный человек не способен сделать кому-либо зло. Прочитав ему поданное на него прошение, я спросил: «Справедливы ли эти оговоры на тебя?».　

— Штобы превыше подати я стал, сударь, поборы с них брать, за этот извет на меня пущай Бог им судит! — совершенно спокойно ответил он. — Во воровстве меня тоже никто не примечал, да Бог и не попустит меня до этого ремесла, по совести говорю, и за это пущай они ответ Богу дадут. В головы я также не напрашивался, а кланялся, слезно кланялся миру обойти меня этой честью; ну, их власть-воля была почитать меня, а остальное прочее, чего пишут они, все правда, сударь, — также спокойно ответил он. — И кабашников я стеснял, сударь, не потаю, и заколотил у них двери и окна, пущай ищут с меня ответа судом!　

— За что же ты так круто обошелся с ними?　

— За добродетели ихние, сударь! — c иронией ответил он.　

— И сельского старосту отстранил от его обязанностей?　

— Устранил. Уж не знаю, как оно по закону-то взыщется с меня за то, а по совести, коли бы власть да воля моя была, так я бы его со всем ихним обчеством в остроге сгноил. Нешто здешние обчественники, сударь, имеют крестьянский облик, какой Богом-то заповедано мужику носить?　

— А какой же облик-то Богом заповедано мужику носить, Флегонт Дмитрич? — прервал я.　

— Жить по чести, в радении друг о друге, добывать себе хлеб в поте лица; — а какими способьями здешние-то мужички себе хлеб промышляют, а? Вот как я взялся за них было, задумал их сократить по силе мочи, и не люб стал, и чернят меня. Свою-то кличку да на мою шею навесили, я вот вор-то вышел, а не они! Э-зх, кабы начальство-то все свои дела по совести делало, сударь, так ведь село-то это давно бы надоть тремя заборами огородить от приискового-то работника. Они вон и церковь Божью в два этажа вывели. Спросить бы только надоть, угодна ли она Богу? В ней, сударь, каждый кирпичик мужичьей слезой облит, а то так и кровью: не один, может, за свое-то добро кровное под фундамент-то ее и свою головушку положил! — покачав головой, произнес он.　

— Что ты этим хочешь сказать, Флегонт Дмитрич? — спросил я.　

— А то хочу, сударь, сказать, што в здешнем месте человечья-то жизнь дешевле репы. Вы бы вот поспрашивали хозяина-то вашего, какими рукомеслами он деньги-то добывает и по какой родительской заповеди живет! Не скажет, а любопытно б!　

— А ты знаешь, Флегонт Дмитрич?　

— В здешних местах, сударь, и родился, и вырос, и до седого волоса доживаю. Как не знать! Вам-то все это, коли рассказать бы, в диковинку показалось, а нам-то уж примелькалось, и дивиться перестали. Воровство, грабеж, распутство — вот, сударь, какими путями они хлеб себе снискают. За што я кабаки закрывал? Не малоумный же я, штобы наехал да начал заколачивать в них и окна, и двери. Ведь это прошлогодней осенью дело-то было, когда у них партии таежников гостили, ведь они нарочито спаивают их, сударь, да надоть знать, каким вином — травленым, с дурманом, штобы его в беспамятстве-то ошарпать было ловчей! Ведь до половины рабочих из энтого села и домой не трогаются, а голодные да оборванные сызнова идут на прииски в наем на работу. У здешнего мужика нет того разума, што эфтот рабочий такой же, как и он, мужик, што он на то и робит без отдыху, штоб копейку залучить; дома-то его ждет семья голодная, нагая и босая, што он этими-то деньгами семью бы свою осчастливил, хозяйство бы справил и казенные и мирские повинности с плеч свалил; они об энтом не думают! — с жаром говорил он. — Не-е-ет, им было бы только кого обобрать, зато и живут господами: эвон какие дома-то вытягивают, шапка с головы валится, коли вверх-то взглянешь. Рабочий-то с приисков придет и нагой, и босой, — они свои мангазеи с товарами растворяют, — а товар-то, прости господи, гнилье одно, — зазывают его, навязывают — купи, да грабят: одно сказать, за грошовую вещь, бросовую — рубль берут; закупится он у них с пьяных-то глаз на десятки рублев, может, да тут же у них пропьется, и всю одежду, што накупил, сызнова им же отдаст за какой-нибудь штоф, а они ее почистят, попроветрят маломало, да на будущий год опять в продажу пущают, опять десятки рублев гребут за нее, — вот и торговля ихняя, сударь. Как при экой коммерции домов не вытягивать, диво ль! А если коснуться теперича иного прочего, — о-ох, господи! Язык-то не во всякую пору повернется вымолвить, да-а! Жен и дочерей ведь въяве продают — бери, проклажайся, сколь хочешь, только деньги подавай… Тьфу ты! — с омерзением сплюнув на сторону и тряхнув головой, произнес он. — От срамной болезти ведь заживо тут иные гниют у них, ведь путный-то мужик, сударь, из одной чашки с ними есть не станет, потому опаска берет и хоронятся! Вот ведь здесь, сударь, какой народец-то гнездышко себе свил.　

— Неужели все это правда, что ты говоришь, Флегонт Дмитрич?　

— Э-эх, сударь, немного еще я вам доложил, — с какой-то грустью в голосе произнес он. — А лживую речь вести и язык не повернется, да и не из чего.　

— Все село исключительно и живет только на счет приисковых рабочих, а?　

— В редкость тут, сударь, с совестью человека найдете, в редкость. Да и как среди этого гомона совесть соблюдешь? Иной бы, может, и по совести жил, да видит, чего кругом и около деется, — люди не сеют, не жнут, а в избытке живут, и он, глядя на других, распояшет руки, а совесть-то за пояс заткнет, да и примется, благословясь, за энто же рукомесло, благо оно прибыльно! В редкость, сударь, в редкость здесь степенного мужика встретите. Ведь прежние-то волостные начальники што, сударь, делали? — снова начал он после непродолжительного молчания. — Как только осень, они и съедутся сюда, будто за делом, да вместе со всеми и наживаются, бывало, около рабочих. Да што, сударь, греха-то таить, и господа-то чиновники не отставали от них, бывали такие!.. Э-э, сударь, не пришло еще время все рассказывать, што тут деяли они, господа-то чиновники! Ну, известно, при энтаких порядках, чего кто ни делал, всякому все с рук сходило, все было шито да крыто; ну и любы были экие-то начальники, а што меня вот грех попутал не потакать им, так и вор, и мошенник сделался. Из-за чего ведь содом-то вышел у нас, сударь? Пришла партия рабочих сюда, я и сделал распорядок:　перекуси-де здесь да сейчас же с богом и трогай из села, куды кому путь лежит, иди домой, да там и твори, чего хочешь, а тут-де не пропивайся, и без того уж у нас по волости делов-то не оберешься, а тут, мол, у вас еще следствие за следствием пойдет, одним разгоном лошадей окольный-то люд смаялся от ваших непутств, говорю. Ну, и поднялся спор. Ведь они меня, сударь, в колья было приняли.　

— Рабочие или здешние крестьяне?　

— И крестьяне, а за ними и рабочие; едва убег от них, из соседнего села уж народ сбил. Приехал с народом, да тогда уж заклепал кабаки-то, и старосту устранил за то, што он супротив этого распорядку пошел заместо того, штоб мне помочь! Они сызнова кабаки растворили. Что ж, побился-побился я с ними да и махнул на все рукой — што я один-то поделаю, сударь? Только жизнь свою под пагубу подведу. Ну, вот и подали просьбу: разоряю-де их, а што сами они не одну тыщу народа разоряют, — об этом и речи нет. И все ведь это, сударь, на виду у начальства и деялось с искони, и деется, и могли бы этот разбой сократить, да не хотят, видать.　

— Почему ты думаешь, что не хотят?　

— Невыгодно, што ли, Бог их знает, не нам судить о вышней власти, сударь, — уклончиво ответил он.　

— Ну а как же ты думаешь, Флегонт Дмитрич, почему бы невыгодно было и кому бы именно невыгодно от этого было, а? Ведь ты все-таки предполагаешь же что-нибудь.　

— Наше дело темное, мужичье, сударь, — также уклончиво сказал он. — Полагаем же про себя, што коли здешний мужик насчет грабежу в благодати живет, то, может, эта благодать-то и не в один его карман плывет, а вторительное дело — от энтого порядка и золотоискателям выгода.　

— А тем какая же выгода?　

— Э-э, им-то от этого, сударь, прямая выгода. Коли рабочий-то только вышел с приисков да тут же и пропился, так им и лучше того не требуется. Коли бы он заробленные деньги свои в цельности до дому унес, приспособил бы их на оправу хозяйства, так они бы его и крупчатым кренделем вдругорядь-то на прииски не заманили, сударь: порядки-то там ведь не сладкие, только горькая нужда одна гонит мужика-то на энту золотую каторгу, а коли он вот тут-то пропьется до последней нитки, так он сам к ним сызнова на работу придет и закабалится на какие хошь контрахты, а им это и надо… Э-эх, много, сударь, через ихнее-то золото мужичьих слезок течет, оттого оно, знать, и блестит так ярко, што не простой водицей промыто, — добавил он, усмехнувшись и покачав головой. — Да уж про них, сударь, энтих золотоискателей, и говорить нечего. Бог с ними! Мужик для них разве человек, разе они понимают, што в нем такая же душа, как и в них? Они скотину свою, сударь, более ценят и дорожат ею, чем рабочим. У иного из них скотина-то в большей холе живет, слаще ест и пьет, чем ихний рабочий; знаем мы тоже, были на приисках-то!.. Ну, да одно уж скажу: они купцы, у них совесть-то сквозная, только будто золотом обернутая. А што вот наш-то брат, мужик, эдак-то с рабочим обороты ведет, уж тут, сударь, грех потакнуть, гре-е-ех! Уж это, кабы моя власть да воля была, сократил бы я их. Ну, да выше росту не прыгнешь, выше головы волосы не растут, — с горечью в голосе заключил он. — Чего мне теперича будет по ихней-то челобитной, судить станут меня, што ль?.. — с иронией спросил он.　

— Не бойся, Флегонт Дмитрич, обойдется дело, — успокоил я его.　

— О-о-о?.. А они-то грозили меня тогда в острог запереть, особливо Кузьма-то Терентьич, хозяин-то ваш, очень даже из сердцов выходил в те поры, распинался за обчество!..　

— Разве и он принимал участие в этом деле?..　

— Он-то и главный заводчик всему делу!.. Си-и-ла он!.. По его-то слову, как по дудочке, все и пляшут здесь. Ну, да и в губернии-то за него ходаталев много найдется, ведь иные и золотоискатели-то, сударь, по его ниточке ходят!..　

— Объясни, как это по его ниточке ходят?..　

— В долгу, стало быть, у него на большую половину сидят. Вы не взирайте, сударь, што он мужик, капиталу-то у него — о-о-о! Город купит, коли захочет, не сумняйтесь.　

— И все это таким путем нажито, как ты рассказывал?　

— Много у них было путей-то, сударь, всего-то и в неделю время не обскажешь. Мно-о-ого! — повторил он. — Отец-то его, покойная головушка, Терентий Савич, поколь не объявилось золото по здешним местам, в бо-ольшой бедности жил, не раз за подушную подать его и дирали, и в контрахтную работу отдавали, сударь, а помер-то ведь с какими тыщами. Храм Божий воздвиг, единственно, почесть, на свой достаток, две медали носил, усчастливился до всякого почету, а на душе его немало грехов лежало, если порассказать-то все, как он до фортуны своей доходил. Когда ведь золото-то объявилось, сударь, так народ-то валом повалил на прииски, всякого льстил прибыльный заработок, с порядками-то ихними не ознакомились тогда еще, ну, и шли!.. У иного крестьянина ведь какое хозяйство-то было, век бы в довольстве прожил; польстился наживой, пошел, а с ним и все пошло прахом. От энтих приисков, сударь, не одна тыща нашего брата, мужика, по миру пошла, разор от них народу, а не польза. Другой бы мужик, гляди, приспособился бы к хозяйству и жил бы,　если не лучше других, то и не хуже бы, а теперь он идет на прииски, хозяйство-то бросает, жена-то с робятками мается по миру, дом и все у него рушится, да и он-то не воскреснет! С начетами да перечетами на приисках коли и получит какие деньги за работу на руки, вырвется сюда, да тут их и положит в распахнутые карманы, а домой-то придет с нищей сумой, вот и встречай жена радетеля о хозяйстве, его же обуй, одень да и прокорми зиму, вот какие порядки от приисков-то в народе идут, сударь.　

— А как же нажился отец-то Кузьмы Терентьича? — спросил я, прервав его.　

— А как нажился, сударь? В первый-то год по открытии приисков народ-то вывалил с них, известно, с деньгами, вырвался из энтой каторги-то и захотел загулу, а разгуляться-то было негде, на месте-то энтом стоял один починок всего о семь-восьми дворах, — какой тут загул, коли и кабака не было, да и обогреться, и передыхнуть-то негде? Терентий-то и смекни, што струна выпадает, што была бы лапа, а загребать есть чего. Перебейся как-никак, да и открой кабак. Ходила в народе молва тогда, што ему и денег-то на кабак золотоискатель какой-то дал, с тем, штобы он спаивал народ, штоб им, значит, легче было снова рабочих-то в контрахт залучить. Ну, как открыл он кабак-то, тут уж и повали-ило ему, и полило-о-ось вино из посудин, а деньги в сундук. В первую же зиму он и дом вырубил новый, просторный — сгорел он, рабочие же, оказывается, и спалили; теперь на эфтом месте уж лавки стоят, и на-а тебе, из дому-то постоялый двор снарядил, и пошло тут у него народу всякое удовольство: и девок на их прохладу держал, и мангазей с товарами снарядил, да один Господь только ведает, чего тут не было! Два раза, сударь, покойник-то под ножом был уж, как только Господь оборонил его, диво! А рубец на лбу так и проносил всю жисть, — топором, сказывают, махнули его, да увернулся, только краем кожу до кости просекло: не час, знать, был! Ну, и от него, как поговаривали старики, не одна головушка допрежь время в землю ушла, — всего бывало, денежки-то тоже недаром доставались ему! Увидал как народ-то, што Терентий своим заводом фортуну приманил к себе, повали-ил сюда на жительство, да теперича из поселка-то вон какое село выровнялось, с иным городом поспорит! Где наперво-то один Терентий хозяйствовал, а теперь уж их десятками считать приводится. Ведь тут одних мангазеев с товарами, сударь, боле двадцати насчитываем! Чем не город?.. А кабаков — и-и-и, Господи, твоя воля!.. Да каждый дом — кабак и блудное место, — вот как по правде-то говорить надоть!　

— Терентий-то давно помер?　

— Годов уж двадцать будет теперь время. В последние годы он уж не хозяйствовал, сыну все предоставил, а сам на покое жил. Как только выклал церковь, так и прилепился к ней, и пищи мясной не примал, одним благочестием заимствовался, завсе только Богу молился и денно и нощно, сказывают, на коленях перед иконами простаивал!.. Ну, и сынку-то, сударь, тоже много годков потребуется грехи-то молитвами отскребать. Тятеньку-то, пожалуй, на добрую версту перегнал! — смеясь, закончил он.　

На очной ставке лица, подписавшие прошение, не могли представить никаких доказательств в подтверждение своего вывода в насильственных поборах, производимых Клокачевым под предлогом взимания с них податей, а также не привели ни одного факта, который бросил бы тень на репутацию его. Просьба эта была одним из тех явлений, какие, к несчастью, нередко практикуются в народе, и особенно среди зажиточных крестьян, когда им для достижения своих неблаговидных целей необходимо отстранить какое-нибудь лицо, от которого они встречают или надеются встретить препятствие. Это донос, ни на чем не основанный, а если и основан на каком-нибудь факте, то самый факт всегда представляется в искаженном и преувеличенном виде. Крестьяне соседнего села, бывшие в качестве понятых при закрытии Клокачевым кабаков, вполне подтвердили все то, что говорил сам Клокачев, и на повальном обыске в один голос доказывали неблаговидность поведения своих соседей. Может быть, благодаря проискам такого влиятельного лица, как Кузьма Терентьич, Клокачев, выбранный всею волостью на второе трехлетие, не был утвержден в этой должности вследствие неодобрительного отзыва о нем его ближайшего начальства.　

Не так уж приглядны показались мне красивые дома с узорными балконами на точеных колоннах, когда я проезжал мимо их на обратном пути из Т…я. «Если бы моя власть и воля была, — я загородил бы это село тремя заборами от рабочих!» — невольно припомнились мне при виде их слова Клокачева. Не одна, может быть, сотня теперь бездомных крестьян коротает свой жалкий век на приисках, созидая своим тяжелым многолетним трудом чужое благосостояние и благосостояние своих же братьев крестьян, сумевших соткать для них, на перепутье их в родные села и деревни, такую искусную паутину, в которой волей-неволей запутываются они и становятся жертвами их. И неужели нет никаких средств прорвать и смести эту паутину, подрывающую в корне благосостояние не одной тысячи рабочего люда? «Невыгодно! — снова припомнились мне слова Клокачева. — Может быть, благодать-то эта и в других карманах прорехи затыкает!» И передо мной с поразительной ясностью обрисовалось лицо его с той ядовитой улыбкой, игравшей на его губах, когда он произносил эти слова.　

Покидая Т…ь, я не предполагал, что мне снова доведется посетить это село в самый разгар своеобразной деятельности его обитателей и быть очевидцем глубоко потрясающих сцен. Несмотря на то, что я давно уже покинул Сибирь, эти сцены теперь еще живо проносятся передо мной, порождая глубокую грусть и боль за положение рабочего люда, забитого и униженного, но достойного лучшей участи.　

Помимо того, что я слышал от Кузьмы Терентьича и Клокачева, в памяти моей еще с детства сохранилось много рассказов, слышанных от людей, близко знакомых с бытом приисковых рабочих, — рассказов, в которых эти люди, под условием тяжелых работ и не менее тяжелой надорванной жизни, представляли из себя такой своеобразный тип, подобный которому едва ли встретится где-нибудь. Приисковый рабочий, или «таежник», как называют их в Сибири, в большинстве случаев олицетворяет собою, выражаясь народным языком, человека «отпетого», которому нечего терять в жизни и для которого сама жизнь потеряла свою притягательную силу. Он всегда находчив и неустрашимо смел — и в минуты буйного разгула, и в минуты крайней опасности, с какими соединяется иногда его работа. Застигнутый каким-нибудь горем, он все-таки продолжает беззаботно острить и смеяться, не потому, чтоб он неспособен был к душевной боли, причиняемой нравственными страданиями, а просто потому, что вся его бездомная, скитальческая жизнь есть одно только безвыходное горе, и никакое другое горе глубоко не поразит его; он сжился уже со всяким горем, привык к нему, как привыкает человек к смертельной болезни, подтачивающей организм его, и смотрит на всякое горе, как на неизменного спутника своего странствования в земной юдоли. Его не запугаешь никакими наказаниями, и это опять-таки потому, что с большинством их он знаком весьма основательно: «Белое тело и плети ело!» — это любимая поговорка таежника. Не запугаешь его также и никакою властью, ибо большинство приисковых рабочих имело в своей жизни много столкновений с властями, и не только привыкло со всякой из них приличный разговор вести, но своим внушительным тоном даже отстранять ее от себя на почтительное расстояние.　

Таежник живет только настоящей минутой, не помышляя о будущем, не сожалея о прошлом. Сегодня у него сотня рублей в кармане, и он беззаботно щеголяет в плисе и шелковых рубахах, поит всякого встречного и «ямацким ромом», и другими винами, что почудней и позабористей, оденет в плис с ног до головы первого попавшегося ему на глаза человека, отдаст последнюю ассигнацию бедному крестьянину на взнос податей, на покупку коровы или лошади, нисколько не кичась при этом своею тароватостью, а завтра сам надевает на плечи какую-нибудь рвань, всласть грызет поданную ему Христа ради корку и идет на ту же золотую каторгу, с которой только что воротился, нисколько не соболезнуя о брошенном на ветер заработке.　

В деревнях и селах, находящихся вблизи золотых приисков, много можно услышать рассказов о подвигах этих отпетых людей. Обрисовывая картину их дикого разгула, вам расскажут, как рабочий, вынесший благодарный заработок, купил бочку водки и, выкупавшись в ней посреди улицы, пригласил честной люд распить эту горячую ванну; как честной люд, не брезгливый по натуре своей, распил ее до дна, за здравие выкупавшегося. Расскажут, как другой рабочий, накупив ситцу, устлал им всю улицу и, пройдясь по ней, оделил прекрасный пол кусками этой дорогой мостовой. Расскажут и про то, как рабочие по летнему пути еще катаются по селу в санях, в которые за приличное вознаграждение впрягаются, вместо лошадей, девицы и замужние женщины; да тут же кстати расскажут не одну историю, как таежник выручил из беды какого-нибудь нищего крестьянина, отдав ему на домообзаводство весь свой заработок, или заплатил за кого-нибудь всю недоимку и тем выкупил несчастного из контрактной работы. Немало расскажут вам случаев, как они, самоотверженно жертвуя своею жизнью, спасли других от неминуемой смерти; и особенно много расскажут таких историй: как эти люди, про которых установилось мнение, что у них нет ни Бога, ни совести, пропив до последней копейки свой собственный заработок, питаясь милостыней, свято сохраняли зашитыми где-нибудь в вороте рубахи или полушубка иногда одну сотню рублей, врученную им на хранение товарищами, и, придя домой, отдавали эти деньги их женам, отцам и матерям. Когда у таежника украдут его собственные деньги, он много-много если вздохнет о них раз-другой, но деньги, врученные ему на хранение товарищем, у него можно взять только вместе с жизнью.　

Раз мне довелось слышать от лица, служившего на приисках, рассказ про таежника, который два раза в своей жизни судился за убийство, не раз был нещадно бит плетьми и кнутом, вынес на своих плечах двадцать лет каторжной работы, — как этот нищий, всеми отвергаемый за позорные клейма на лице, разъезжая с ним один на один по глухим лесам и дебрям, свято сохранял врученную ему на сбережение сумку с десятками тысяч рублей; как, оставаясь один в каком-нибудь　селе без всякого постороннего надзора, когда доверителю его необходимо было отлучиться по делам в соседние села и деревни, иногда на расстояние сотни верст, этот каторжник-нищий не спал ночей, сохраняя драгоценную сумку, и не принял потом никакой награды за свою услугу, кроме рюмки водки. Мне до сих пор еще памятен рассказ одного молодого человека, открыть фамилию которого я не имею права. В 1863 г., по окончании курса наук в иркутской семинарии, он отправился из Иркутска пешком в петербургский университет. По дороге, неподалеку от г. Ачинска, его настигла небольшая партия бегло-каторжных, и он волей-неволей должен был присоединиться к ним и идти вместе с ними. «В первый день пути с ними, — как рассказывал он, — я был сам не свой от страха и считал себя неминуемо погибшим, если не спасет какой-нибудь случай». Они отвлекли его от дороги в лес, из опасения какой-нибудь неблагоприятной для них встречи, и, по всей вероятности, опасаясь также отпустить его от себя, чтобы по приходе в первую деревню на пути он не выдал их. Наконец они понемногу разговорились с ним, узнали, кто он, куда и зачем идет.　

Вечером, когда они расположились на ночлег в поле, под стогом сена, и он разулся, то один из каторжных, увидя его изъязвленные от ходьбы ноги, снял с себя единственные бывшие у него бродни и отдал ему, говоря: «Путь-то твой, парень, длинный, сапоги-то свои ты побереги, сгодятся еще тебе, а теперь иди в броднях; в них, брат, ноге в пример легче, не трет!». Свои же ноги он обмотал онучами и, за неимением обуви, подвязал к подошвам бывшие у него в запасе деревянные дощечки, вроде сандалий. Когда они приметили также, что у него всего одна рубаха, и та пропотела и загрязнилась, то тот же каторжный, обратившись к одному из своих сотоварищей помоложе, сказал ему: «Митрий, у тебя в запасе есть рубаха, отдай-ка ее пареньку-то!.. Все же, брат, на смену ему сгодится; а его рубаху, Бог даст, подойдем ужо у речке, — постираем, высушим, она у него и пойдет про запас чистенькой!».　

Он несколько дней шел вместе с ними; они отдавали ему лучшие куски хлеба и, как заметил он, обделяли себя. Когда однажды вечером от утомления с ним сделался лихорадочный припадок, то они, рискуя быть открытыми, развели небольшой огонь, сварили в котелке бывший у кого-то из них маленький кусочек кирпичного чаю, напоили его, укутали своими сермягами. «Родные братья так не заботились бы обо мне, — рассказывал он, — как эти клейменные, отверженные обществом люди. Все время пути с ними мне было стыдно за себя, — говорил он, — за свою боязнь их при первой встрече с ними, за свою гадливость к их сообществу. Расставаясь с ними, я не мог удержаться от слез, — и что же? — эти несчастные отверженники почти силой навязали мне на расставанье бывшие у них гроши и копейки, говоря одно: «Бери, путинка-то твоя дальняя; каждая копеечка еще сгодится тебе!». Он хранил, как святыню, эти гроши и копейки. Вот как отнеслись несчастные отверженники из невежественного класса людей к человеку, шедшему учиться, тогда как многие почтенные купцы-миллионеры и чиновники г. Иркутска, к которым он рискнул обратиться за денежной помощью на проезд, не только отказали ему в ней, но даже насмешливо отнеслись и к самому предприятию его. Кто в этом случае выше по своей нравственности, кто более достоин названия человека — предоставляю судить читателю…　

В указанных мною местностях много можно услышать крайне оригинальных рассказов о приисковых рабочих, ярко характеризующих их нравственный уровень. Так, например, один рабочий, которому при расчете на приисках довелось получить на руки всего только несколько рублей, воспользовался оплошностью своего приятеля, получившего на руки около сотни, и украл у него все деньги. Тот и не подозревал настоящего вора. Вместе пришли они в село, вместе с вором он кутил, не подозревая, что кутит на свои же деньги, и вместе с ним попал снова на работу на те же прииски. Получив на другой год прибыльный расчет, вор вдруг обращается к своему приятелю: «А ведь я, Семен, в должку у тебя; надоть бы нам, брат, сосчитаться!..» — и, рассказав ему про свою проделку с ним, возвратил ему сполна украденную у него сумму.　

Еще характернее рассказ, как приисковый рабочий относится к деньгам, получаемым за свой каторжный труд. Я слышал его от человека, долго служившего на приисках и заведывавшего наймом рабочих. Двое совершенно трезвых крестьян, задавшись целью обставить свое хозяйство, несколько лет работали на приисках, пока не скопили по полторы тысячи рублей каждый. Получив на руки все свои деньги, они расстались с приисками, сказав на прощанье лицу, нанявшему их: «Ну, ваше почтение, теперь уж наши ножки не потопчут таежной дорожки; теперь уж мы сами хозяевами поживем; будет, помыкались!». Они бережно донесли до дому все деньги и принялись за домоустройство, но деньги эти скоро были украдены у них у обоих. На следующий год, когда наниматель заехал в это село, они снова явились к нему с просьбой принять их на службу. «О-ох, ваше почтение, видать, что ваши деньги Богом заклятые; только ворам они и идут впрок!» — с иронией ответили они на вопрос его, что понуждает их снова идти на прииски.　

Конечно, от золотопромышленников и большинства лиц, составляющих приисковую администрацию, редко можно услышать доброе слово о таежниках, которые, по их мнению, уподобляются зверям, готовым погубить за копейку и лучшего друга, и родного отца. С иронической улыбкой они скажут каждому, кто бы вступился за этот обездоленный народ: «Да что вы распинаетесь за них? Да разве это люди? Вы прежде присмотритесь к ним, поживите с ними, да потом уж и ратуйте за их человеческое достоинство!..». И в подтверждение этого мнения приведут вам тысячи фактов, как таежники, несмотря на все благодеяния, оказываемые им хозяевами, впав в неоплатные долги, бегут с приисков и причиняют тем много хлопот приисковой администрации и земской власти. Любой управляющий прииском, иногда даже весьма развитой человек, не без достоинства скажет вам, что применить к рабочему гуманное обращение так же немыслимо, как немыслимо урезонить словами волка не трогать беззащитной овцы, — что если работы на приисках и идут успешно, то благодаря лишь строгим дисциплинарным мерам, в которых розга и палка играют не последнюю роль, что только благодаря присутствию на приисках казаков можно удержать в повиновении этот люд, не имеющий ни чести, ни совести, и готовый всегда пустить в дело и хитрость, и нож. А в заключение приведет, как веский аргумент, существующие в некоторых больших городах Сибири распоряжения — не впускать в город приисковых рабочих, возвращающихся осенью по домам, во избежание грабежей, поджогов, убийств иногда целых семейств и других преступлений, какие совершаются исключительно будто бы таежниками.　

Нельзя не сознаться, что в этих упреках нравственным качествам приисковых рабочих есть доля и правды, что третья часть их, если не половина, состоит из ссыльнопоселенцев, нравственность которых глубоко расшатана и влиянием острога, и привычкой к бродячей жизни; но ведь подобные порицания падают на всех вообще рабочих, не исключая и крестьян, идущих на этот промысел для поправления своих стесненных обстоятельств, а между тем нравственность этой части таежников не подточена ни развращающим влиянием острога, ни привычкой к бродячей жизни. Не все же, наконец, и ссыльнопоселенцы непременно люди с испорченной нравственностью. Между ними весьма и весьма часто встречаются лица, достойные глубокого уважения и за свою честность, и за свою трезвую и трудолюбивую жизнь. Порицая безнравственность рабочих, ни один золотопромышленник, и ни один управляющий прииском не оглянется на свои, установившиеся годами, отношения к рабочим и не потрудится проверить, насколько сами хозяева нравственны по отношениям к таежникам. Ни один из них не скажет, почему рабочие впадают в неоплатные долги и бегут с приисков. Ни один не скажет, почему он, несмотря на свой, по-видимому, благодарный заработок, едва ли получает на руки и половину его и остается вечным нищим. Любопытного оказалось бы много, если бы только эти мешки с золотом хоть раз в жизни задумались над этими вопросами и отнеслись к ним по совести. Спросите любого из этих благодетелей: почему за всякую ничтожную вещь, стоящую копейки, он берет с таежника рубли? Почему он за каждые бродни, которые не пронашиваются во время работ более месяца и стоят в продаже не более 1 р. 70 к., не стесняясь, берет четыре рубля? Почему за готовую рубашку, сшитую из гнилого ситца, которой красная цена 15, много 20 копеек, он берет 1 рубль, и рубль 50 копеек и не краснеет, когда через неделю рабочий принесет ему от этой рубахи одни лохмотья?　

Народ беден, и особенно в Сибири; он всюду ищет для пополнения своего неприхотливого бюджета постороннего заработка, который спасал бы его от нищеты и горькой необходимости быть законтрактованным волостью в работу для уплаты казенных недоимок. Неужели в самом деле в народе нет настолько здравого смысла, что, находясь в безвыходном положении, он стал бы избегать труда, который так благодарно оплачивается, стал бы избегать людей, которые относились бы добросовестно к его труду и по-человечески — к нему самому? Нет, народ наш настолько трудолюбив, честен и добр, что он никогда не отплатит неблагодарностью за добросовестное отношение к нему; в этом, вероятно, убедился всякий, имевший дело с крестьянином, не развращенным посторонними влияниями. И этот самый народ, при всей своей безвыходной бедности, сплошь и рядом говорит, что его и калачом не заманят на прииски, толпами бежит с них, проклиная попечительных об нем хозяев, предпочитает законтрактовываться в какую угодно работу, только не на прииски. Почему же это? Повторяю опять, что любопытного раскрылось бы много, если бы представилась возможность разоблачить во всей наготе существовавшие и существующие даже в настоящее время отношения нанимателей к своим рабочим.　

Меня тянуло неодолимое любопытство присмотреться хотя мельком к положению приискового рабочего и к буйному разгулу его по выходе с приисков, о котором носится по Сибири так много легенд. Спустя два года после того, как я был в Т…е, мне снова довелось заехать в эту местность в　конце сентября. Стоявшая все время ненастная погода прояснилась, настали те ясные осенние дни, когда днем еще бывает тепло, сменяемое по вечерам н особенно ночью резким холодом, так что по берегам речек и озер появляются иногда забереги. Село, в котором я жил по делам службы, лежало от Т…я в сорока двух верстах, выбрав свободный день, я поехал в Т…ь с целью прожить в нем несколько дней в качестве частного человека. Ямщик, на все мои расспросы отвечавший одними точно заученными фразами: «Бог его ведает!» или «Господь его знает, как оно», привез меня на квартиру к какому-то Даниле Анфимычу, объяснив, что у Кузьмы Терентьича теперь самый развал и, чай, иголке в дому негде упасть. Мы въехали в Т…ь вечером. Несмотря на глубокую темноту, всюду было заметно оживление: окна домов были ярко освещены, по улицам сновал народ, слышались говор, песни, ругань. В темноте, на изгибе улицы, лошадей неожиданно схватили под уздцы и осадили их; послышался оклик: «Кто едет?».　

— Чиновник! — ответил ямщик.　

— Заворачивай оглобли, вези его к лешему, откуда привез! На што нам чиновников; мы и без них всласть проживем! — ответил под самым моим ухом пьяный голос, сопровождаемый смехом толпы, обступившей экипаж.　

— Не трожь его, пусти! Поезжай, говорим, по плакату! — закричали в толпе ямщику. — Здравия желаем, ваше благородие! — насмешливо пробасил чей-то зычный голос, заглушаемый дружным раскатистым хохотом толпы.　

— Ну и наро-одец! — произнес ямщик, когда приударенные им кони помчались по улице. — Никакой у них, братец ты мой, политуры нет! — произнес он, обратившись ко мне.　

— Какой это политуры, объясни мне? — спросил я.　

— А это, стало быть, обращенья, по-нашему-то как бы значит — обходительности с человеком! — заикаясь, пояснил ямщик.　

Проехав мимо гостиного ряда, в котором лавки уже были заперты, мы без особенных приключений завернули в узенький переулок, тянувшийся на другом конце села, и остановились у ворот небольшого домика, наружность которого трудно было рассмотреть в темноте. Почтенный на вид старик, как оказалось, сам Данило Анфимыч, выйдя с фонарем в руке, приветливо встретил меня и ввел в небольшую низенькую горенку, уставленную крашеными деревянными стульями, и при этом заранее извинился предо мною за беспокойство, какое, может быть, будут причинять мне остановившиеся у него на квартире рабочие. Он сам принялся и услуживать мне, объяснив, что все его домочадцы прислуживают рабочим и вместе с тем присматривают за ними. Подав самовар, Данило Анфимыч сообщил мне, как новость дня, что у них на селе была сегодня крупная драка, что таежники прибили одного из крестьян.　

— За что? — спросил я.　

— Да подал он им в обед щей, — начал он, — ну, они и не покажись им чего-то: нескусные были, што ль, мяса в них мало было, аль жиру, — Бог их ведает!.. Ну, они и загалдели, што коли-де деньги берешь за постой, так уж не жалей варева, подавай его вдоволь, штоб не токмо хлебать, а, коль охота придет, и купаться можно бы было! Ему бы смолчать надоть, а он не стерпи, и скажи им, что кабы они допрежь куражу платили, а не опосля, как заживутся, так можно бы потакать им было, а то-де вы и за прошлый год в долгу остались, да и ноне-то захлебались никак свыше достатка. Слово за слово, и пошел меж ними расчет. А в энту пору кто-то из них не оробей, да и махни в мужика-то горячими щами, да как исшо Господь помиловал, што в лицо не угодил, а в грудь да в плечо… ошпарил… С эвтого и пошел свал; едва уняли их…　

— Чем же уняли?　

— Которых поучили слегка да досыта, а иных повязали да в суд.　

— В какой суд?　

— К волостным, благо все теперь здесь. Ну, те и присудили, штоб рабочие, значит, расплатились и за еду, и за посуду, что похряскали об пол, и за окна, што повыбивали, за весь ущерб, выходит. А за то, што помяли кое-кого из наших, особливую плату в вышнем размере обсудили…　

— А те заплатили?　

— Заплатили!.. Ведь они в эфтих случаях все друг за друга платят… Аккуратно покончили, даже лобызались и крест целовали…　

— А крест-то зачем же целовали?　

— Стояли на том, штоб им быть, значит, с нашими мужиками в самой што ни есть приязни и ныне, и завсегда. Вина этого и ратафии никак ведер пять обсушили; а волостным за снисхождение рому теперича и шенпанского ставили.　

— Шампанского? — спросил я, пораженный этим открытием.　

— Сулацкое оно, што ли, зовется-то. Здесь-то более все шенпанским его кличут, — объяснил он. — У нас, ведь, сударь, теперича кажинный день суд да расправа, не то, так другое стрясется; далее часу, можно сказать, в спокойствии не пробудешь, пьяный народ-то — огульник, чуть не доглядел за ним, и по-шло-о!..　

В это время дверь растворилась, и молодая женщина, просунув свое миловидное лицо в дверь, полушепотом произнесла: «Тятенька, подь-ка сюда!». Данило Анфимыч спешно вскочил, вышел, и я более не видел его в тот вечер.　

На другой день, часу в девятом утра, я пошел гулять по Т…ю. Ворота во всех почти домах были раскрыты настежь: в некоторых домах, где, по-видимому, более скопилось приставших на квартиру рабочих, настежь раскрыты были и окна, несмотря на то, что утро было холодное. Около домов, во дворах и по улице, всюду виднелся народ. По оживлению, какое встречал я на каждом шагу, село представляло своим видом что-то праздничное или, вернее, ярмарочное. Попадавшиеся мне рабочие были щеголевато одеты: иные в новых белых зипунах, грудь, рукава и конечности пол у которых были узорно расшиты разноцветными щелками, в новых котиковых шапках на голове, в картузах, сшитых из треугольников синего и черного сукна. Попадались и щеголи, одетые в красные и синие шелковые рубахи, в синие или черные с золотыми разводами и пуговицами жилетки и в плисовые безрукавки. Вертелись среди них и люди, резко бросавшиеся в глаза своими убогими сермягами и зипунами, но такие субъекты сравнительно были редки.　

Весь попадавшийся мне люд был уже заметно навеселе; в руках у большинства были гармоники, балалайки, встречались гитары, а иногда и скрипки. Разряженные молодые женщины и девушки в голубых и алых косынках на головах сновали среди рабочих и по улице, суетливо перебегали из дома в дом, провожаемые шуточками и смехом молодцеватых щеголей. Порою по улице проносилась, как вихрь, лихая тройка, вся убранная лентами, неистово звеня колокольцами и бубенчиками, и в телеге, среди расфранченных рабочих, в обнимку с ними сидели не менее разряженные женщины, заливаясь звонкой, хотя и нескладной песней. Встречные провожали подобные тройки хохотом, свистом и криками. Песни звенели на каждом перекрестке. Иногда по улице шла с песней густая, пестрая толпа рабочих, и среди них опять виднелись разодетые во все радужные цвета женщины, звонкие голоса которых резко отличались от сильных мужских басовых нот.　

Впереди толпы шел непременно какой-нибудь франт весь в плисе, окутанный крест-накрест шалями, в поярковой шляпе, перевязанной широкою алой или пестрой лентой: это «князь» со своей свитой. Князьями называются на языке таежников те из рабочих, которые вынесли слишком крупный заработок или которым посчастливилось найти золотую самородку и получить плату по весу найденного в ней　золота[2]. В руках князя бутылка с вином; бутылки с вином в руках и безотлучно сопровождающих его ассистентов, или, вернее, адъютантов, беспрекословно исполняющих все его приказания. Каждая песня оканчивается, например, «славой честному князю Маркелу Савичу» и его спутникам, и после каждого славословия князь и его адъютанты угощают толпу вином, пряниками, орехами и конфетами. Иногда они оделяют не только сопутствующих князю, но и всех встречных алыми и пестрыми платками, кусками ситца, шалями. Чаще всего князь гуляет впереди толпы, обнявшись с избранною им подругой, которая покидает его только с последним рублем. В этих случаях вместе с князем славословят и «честную княгиню» его.　

Около кабаков, встречающихся чуть не на каждом шагу, стоял гул, скорее похожий на вой приближающейся бури, чем на человеческую речь. Народ толпами, с песнями, свистом переходил из кабака в кабак. Порою впереди толпы, заливающейся хохотом и ревом, мчались танцоры, то расстилаясь по земле, то выбивая носками и каблуками своих глянцовитых сапог самые замысловатые коленца. Поводя в воздухе руками с платочками, плыли среди них женщины; иногда навстречу им шла такая же толпа с танцорами впереди, и тогда образовывался плотный круг, в средине которого танцоры стремились затмить друг друга своим искусством. Попадались около кабаков и такие группы, которые готовы были ежеминутно вступить в драку из-за самого ничтожного повода.　

В этом бушующем хаосе, среди пестро-нарядного люда, нередко скользили совершенно нагие субъекты; это были уже пропившиеся рабочие, гулявшие на счет своих более счастливых товарищей. Они не поражали своею наготою никого, ни даже женщин, как видно, привыкших ко всевозможным картинам. Разбитый нос или рассеченная губа, из которых лилась кровь на плисовую поддевку или шелковую рубаху, заплывший в синей опухоли глаз — также проходили незамеченными, как самые обыденные и даже неминуемые явления. Иногда, среди хохота, песен и несмолкаемого гула от говора, резко проносился тонко дребезжащий звук выбитого стекла или вылетевшей из окна рамы, слышался хриплый стон или удушливый крик «кара-у-у-ул!», заглушаемый и гоготаньем, и глухим шлепаньем ударов, щедро сыпавшихся кругом на друга и недруга. Яркое осеннее солнце обливало своими еще греющими лучами эту шумную картину, поражавшую пестротою своих красок и еще более пестротою содержания, где в каждом углу этого широкого полотна, обрамленного роскошною природою чистым лазурным небом, безучастно глядевшим на все, совершались оригинальные сцены, обрисовывающие нравы этих людей, одичавших от нищеты и горя, — а теперь и необузданного разгула.　

На площади, по правую сторону которой тянулись лавки или, правильнее, магазины, — так как устройство их нисколько не отличалось от тех магазинов, с «панскими» и «бакалейными» товарами, какие встречаются в уездных городах, — происходила самая оживленная деятельность. Здесь также пестрели толпы рабочих и женщин, всюду сопровождавших тароватых гостей своих. Бойкие на руки, расторопные на язык владельцы магазинов кипели в этой сутолоке, как в котле, успевая отмеривать куски ситца и то же время нахваливать опояски, шали, поддевки и шаровары, развешанные на жердочках около стен. В одном из таких магазинов тщедушный мужичок низенького роста, с всклокоченной бородой и с совершенно заплывшими в опухших веках глазами, примеривал на себя азям, тщательно ощупывая заскорузлыми пальцами полы его, широкие рукава и грудь. От мозолей, похожих на те трутные наросты, какие встречаются на березах, пальцы его едва сгибались, по всему было видно, что он никак не может определить плотности материи и ощупывает более для успокоения совести, чем для достижения практических результатов.　

— Ты пальцами-то отдушины во лбу протри лучше, а не азям, то-орговец, — смеясь, крикнул ему хозяин магазина, плотный, средних лет человек, подвижности глаз которого позавидовал бы любой из тех турок, каких рисуют на циферблатах стенных часов. — Вишь, как их плотно бутылошным-то туманом заволокло у тебя. Давно из тайги-то? — спросил он.　

— Вчера только свет увидали, милый! — пожаловался мужичок.　

— А-а, то и очи-то затянуло… Сразу видать, хлебнул белого-то свету до сумерек, да и бродишь теперь во тьме, голова!.. Заместо того, штоб глазом зреть, ты пальцем скоблишь; а вот кабы ты на шелки-то глянул, узор-то бы зрел, так какую бы ты мне цену-то дал, а?.. А теперича вот гляди на тебя, да и соболезнуй!　

— Не болей! За ценой я, милый, не постою.　

— Ну коли не постоишь, так чего же щупать-то, хе-хе-хе!.. — со смехом протянул хозяин магазина, пристально осмотрев вошедших в это время трех рабочих, одетых заново в белые расшитые шелком азямы и в шалях, крест-накрест повязанных на груди. — Молодцам наше што ни есть нижайшее!.. — произнес он, приподнимая картуз.　

— А ты нагнись-то пониже, крестца-то не жалей! — ответил один из них, гордо окинув его своими черными смеющимися глазами. — Эких-то, как мы, покупателей чествуй!　

— По кое же место честь-то воздать, а?　

— По крайности по пуп.　

— Не низко ли, молодцы, будет? С экого-то поклона неравно и косточку свихнешь, хе-хе-хе! Ты честь-то примешь, а я калечество лечи, траться: у-убытошно! А картузом мы хоть до полу махнем и денег не спросим, — смеясь, произнес он, снимая картуз и кивнув головой.　

— О-ох, Иван… как тебя по отцу-то крестить? Псовичем, што ль? Уж требуется донять тебя, вот как! — потряся в воздухе сжатым кулаком, произнес рабочий; присев на скамейку, стоявшую у прилавка, он подбодрился и, смотря в упор на смеющегося хозяина, спросил: — Понял?　

— Внятно сказано, как не понять!.. За што же ты меня эким-то гостинцем усластить хошь?　

— Ответь мне: душа в тебе есть?　

— Батюшко отец Василий сказывает, што имеется…　

— Попу-то ты не шибко верь; это он тебе за целковый говорит, што в тебе душа есть, а души в тебе на-астолько вот нет!.. — ответил рабочий, показав на конец мизинца левой руки.　

— Што же ты с азямом мешкаешь, друг? — Обещался не стоять, а сам все топчешься? — крикнул хозяин магазина мужичку, продолжавшему оглядывать со всех сторон азям, полы которого волочились по земле. — И слава богу, милый, што нет души-то, — обратился он к сидевшему рабочему, поглядывая в то же время на двух его сотоварищей, которые, сидя на приступке у лавки, проворно лущили кедровые орехи. — И слава богу, говорю, што нет; потому живется-то не в пример легче, без муки будто… Так ты с этой объявкой только и зашел ко мне, а? — спросил он.　

— А это што? Как, по-твоему, называется? — спросил рабочий, встав со скамьи, и подняв при этом полу зипуна, он показал ему на плисовые шаровары, широко треснувшие по середине колена.　

— Дыра!　

— Не у тебя я вчера купил, а? Похвал-то твоих товару на трех возах не увез бы: говорил, што износу им не будет, а это што? — хлопнув рукой по прорванному колену, спросил он.　

— Ведь ты с меня за все-то про все тридцать рублей огреб, а-а?..　

— Бывает!.. Случается, говорю, и не с тобой одним, — хладнокровно ответил торговец. — Обзавелся сударкой, аль исшо не успел? — неожиданно спросил он.　

— Зачем тебе это знать понадобилось?　

— Понадобилось, значит, коли спрашиваю.　

— Ну, а если скажу — обзавелся?　

— И не горюй, коли обзавелся: всякая тварь парами живет… И подь теперича к ней, штаны-то сними, она те их в единый момент зашьет… Я тебе, пожалуй, и ниточек дам, снеси… Моточек-то не Бог знает чего стоит, — всего пятиалтынный; найдется, чай, у тебя… Ниточки-то и опосля тебе пригодятся. К вечеру ведь дыр-то, поди, накопится, што звезд на небе.　

— А-ах… шут тебя возьми!.. Уж так, слышь, кулаки чешутся без нитки язык-то тебе пристегнуть…　

— Мо-олод! Допреж свой обточай!.. Ведь я тебе сколько шальвар на выбор-то накидал вчера, припомни-ка. Говорил тебе, возьми веницейского плису шальвары, скажешь спасибо, переплатил-то всего бы три рубля… Сам за дешевизной погнался, ну и знай теперь, што дешевое-то гнило, а дорогое-то мило! Веницейский-то плис во всякой драке устоит, а энтот русский плис — самая пропащая материя. Вот лупанул тебя кто ни на есть, он и треснул!　

— Меня-то бы это лупанули, а? — заносчиво спросил рабочий.　

— Известно, прищемили!.. В жизнь не поверю, штоб сама собой материя лопнула. У меня, брат, товар стоящий, не то што у других. Ты помнишь ли, вчера чего с тобой-то было, а? Кто тебя по скуле-то погладил, што вздулась от огорчения, а?　

— А кто, брат, погладил, так тот теперича по дворам шарится, зубы свои собирает на посев к будущему урожаю, знай!.. — хвастливо ответил рабочий, проводя рукой по опухшей щеке.　

— А ты на меня взъелся, товар-де гнилой дал тебе, души-де нет. Э-эх, и в поре ты человек, а все еще разума на настоящую точку не поставил. А вот я бы на твоем месте теперича, особливо если при деньгах еще, заместо укора-то пришел бы да чинно сказал: Иван Матвеич, за то, што не послушал вчера я тебя, дыру на шальварах приобрел, и, искупаючи грех свой, хочу купить у тебя новые, веницейского плиса. Вот я бы и знал, с кем имею дело, што ты голова-а, и уважил бы тебя, в такие бы шальвары облек, што хоть в три дубины крести тебя, устояли б.　

Иван Матвеич засмеялся, засмеялись и все остальные.　

— Вон молодец-то, как не похвалишь за обычай, — снова начал Иван Матвеич, указав на мужика, который все еще продолжал вертеть в руках азям, — целый час вон щелки-то таращит, азям оглядывает. Вот уж у него дыры не заполучится, не-е-ет; разве, благослови господи, полы не досчитается; а штоб дыры — ни-и-ни. Што ж, молодец, покупаешь, што ль? — крикнул он.　

— Вещь-то ровно того бы. Ценой-то только ладно ли будет? — спросил тот.　

— Иди, присядь, поточим язык-то! — пригласил его Иван Матвеич. — Орехи-то грызешь, а? — спросил он, когда мужичок переступил порог лавки и, держа в руках азям, присел на скамеечку рядом с рабочим, получившим в наказание за предпочтение отечественного плиса веницейскому дыру на шальвары.　

— Ну их к богу, — ответил тот, — не охоч!　

— Бери, бери! — произнес Иван Матвеич, всыпав ему в колени горсточку каленых орехов. — Ну, побалуешь кого-нибудь, коли сам не грызешь… Жена-то есть? — с участием спросил он.　

— Э-э, путного-то чего нету, а энтим… добром ране разума в голове… запасся…　

— Гостинцы, чай, понесешь ей, а?　

— Жи-ивет и без них; не та пора ноне.　

— Што ж так? А ты бы и ее польстил!.. Э-ко, братец, а? Сам-то придешь вон в каком азяме, тринадцать рублев ценой, а ей ничего… не похвалю! — покачав головой, заметил Иван Матвеич. — Ведь она скучает, чай, по тебе, с радости-то так, поди, облапит тебя, што хошь бревном будь, и тут сучки взыграют, а ты с пустыми руками выйдешь. Нехорошо! Вон у меня есть ситчик голубой с малиновыми цветочками, — кра-а-аса! Вот бы ей-то в самую бы пору…　

— И себе-то уж покупаю не от избытка, друг: в эком-то решете далеко не уйдешь, — тоскливо ответил ему мужик, показывая на ветхий, серого сукна армяк. — Холодно; а ноне не та пора, штобы деньгами-то баловать, гостинцы-то разносить.　

— Мало вынес разве?　

— Налегке.　

— А-а; ну, энто другой разговор, — согласился Иван Матвеич. — Уж тут, известно, до гостинцев ли: пособи Бог дойти-то! Я, ведь, если и пытаю тебя, сердешный, так боле о бабе-то твоей пекусь, потому и она ведь живой человек, обновки-то всякому хочется. Рублев-то двадцать все же вынес, поди, а?.. — спросил он.　

— Два-а-адцать, хе!.. Я ноне, брат, за всяким расходом, полагаю про себя-то, што рублев сто чистыми до дому донесу. А то двадцать, хе-е-е! Двадцать рублев по нашему хозяйству все одно што тьфу! С меня вот одной подушной более сорока рублев в год сходит; а то два-а-цать… хе!　

— Многосемейный, што ль?　

— Есть кому жевать-то, только припасай!　

— Своедельщинка? — спросил Иван Матвеич, подмигнув рабочему, молча слушавшему их разговор.　

— Хе, надоть бы полагать, што своего завода. Баба у меня, друг, к слову сказать, тихая и на энтот обиход, если взять, степенная. Стоющая баба. Рази одно вот: язык, почитай што, длиннее волоса, а касательно иного прочего, избави Господи!　

— Экую бабу ценить, брат, надо, особливо при энтих качествах! — внушительно заметил Иван Матвеич.　

— Ценю, ценю, сердешный! Как ты не станешь ценить ее? Теперича возьми одно: весь дом на ее руках, все хозяйство. Я руки-то за лето вон как мозолями окутал! — произнес он, показывая ему свои мозолистые пальцы. — Заместо рукавиц теперича пойдут на зиму, да и она, ведь, милый, не цвела.　

— Уж где, поди, цвела, до цветов ли!　

— Не цвела, не-е-ет! Тоже горб-то, поди, так нагнула, што и за зиму не выправишь, да-а-а!　

— Ну, ты-то сразу выправишь: мужик, чего! Еще, в поре, особливо, как ситчику-то прихватишь ей. Ведь бабий-то горб — особливая статья, горем его нагнет, а лаской выправит… Так чего же, мерить, што ль, ситец-то? К экой-то бабе и ты с пустыми руками придешь. А ценю, говоришь; рази это оценка? Да я бы на твоем месте экую-то бабу озолотил; я бы ей не токма ситцу, а прихватил бы и плат на голову, и шаль, да не одну бы: на вот, мол, красуйся! Вон, вишь, сидит человек да скучает, што ему дыру на штанах навертели, и надумывает новые поплотней покупать; вот и ты бы заодно с ним, а уж я бы обоих уважил. Э-эх, вот закусить-то будто нечего, а то б попотчевал вас, — говорил Иван Матвеич, шаря рукой в ящике прилавка. — Петюшка! — крикнул он, приоткрыв заднюю дверь в чуланчик. — Подь-ко, принеси ужо студня с хреном, да хлебца прихвати, соли, да проворней бегай: одна нога штоб здесь, а другая там, слышь, — говорил он мальчику лет десяти, с белокурыми вьющимися волосами на голове. Большие серые глаза ребенка, лукаво оглядывавшие посетителей, заранее предрекали, что этот молодой отпрыск Ивана Матвеича далеко пойдет по стопам родителей и в уменьи очаровывать, и в уменьи обирать.　

— А то пока, до закуски-то, ополоснитесь-ко, — произнес Иван Матвеич, вынимая из-за прилавка штоф и большой граненый стакан. — Ну-ко, обиженный, задуй-ко, благословясь, неугасающую-то свечу! — произнес он, протянув налитый вином стакан рабочему с изьяном на шальварах.　

— Это за обман ты, что ль, угощаешь-то? — спросил тот, принимая стакан.　

— За што почтешь, опосля уж сосчитаемся, а теперича пей, посудину-то зря не задерживай.　

— Ну, будь здоров, дай тебе Господи! — ответил рабочий и, перекрестясь и подув на стакан крест-накрест, смаху опорожнил его. — А-а… ну и водка! — крякнув и поморщившись, произнес он, возвращая стакан.　

— Промой глаза-то, авось сызнова свет увидишь, хе-хе…. как, бишь, тебя по имени-то и отчеству? — спросил Иван Матвеич, поднося налитый стакан покупателю азяма.　

— Евсей, — ответил он. — Макарычем буду: Макаром отца-то звали.　

— О-о… Евсей, да еще и Макарыч! Ну, будь здоров! — произнес Иван Матвеич на его пожелания. — А бабы своей не забывай, гре-е-ех; подругу жизни, так сказать, и не ценить… Я тебе вот ужо ситчик-то покажу. А вы, молодцы, што ж? Эй, разлюбезные, промочите в горлышках-то; чай с молчанки-то у вас закуржавело! — крикнул он рабочим, сидевшим на приступке лавки.　

Те сначала оглянулись на его зов, потом встали и, медленно, раскачиваясь, вошли в лавку.　

— Угощенье? — почти в голос спросили они. В это время Петюшка, запыхавшись, вбежал в лавку, неся большую хлебную чашку с крошеным студнем, облитым хреном и красным хлебным уксусом. Несколько деревянных ложек лежало поверх каравая хлеба, которым была покрыта чашка. Иван Матвеич и гости его, выпившие уже по другому стакану, обступили чашку и, вооружившись ложками, быстро опорожнили ее.　

— Я, милый, што ж… я бы всей душой! — говорил заметно охмелевший Евсей Макарыч. — Неуж я своей бабе цены не знаю, а?.. Да я то ись все ее качество постиг, вот ведь как распинаюсь; да вишь, достатки-то мои… суди!.. Сорок целковых ведь одной подушной, а-а, шутка ли… На чего ведь и робить-то ходишь. Неуж, кабы што…　

— Спра-а-авишься, никто как Бог; а бабу польсти!.. Полюбовниц люди честят, а ты законное естество обойдешь… не хвалю! — строго ответил Иван Матвеич.　

— Кто похвалит! — произнес один из рабочих, свивая из картузной бумаги папиросу.　

— Я вон Матрешке — а што она мне, припека, — и тут, брат, шаль-то без мала в сажень выворотил; а уж она ли не шкура! — похвалился рабочий с изъяном на шальварах. — А кажи-ко веницейские-то, — вдруг спохватился он.　

— Мерять, што ль? Заодно бы уж? — настойчиво спросил Иван Матвеич, обратившись к Евсею Макарычу.　

— Мерь! — крикнули в голос рабочие. — Сам после спасибо скажет. Ведь нашего брата на путное-то дело взашей толкай, на худое-то только без спросу лезем.　

— Верно, молодцы, люблю за правду! — крякнув, одобрил их Иван Матвеич.　

— А-а-ах, други вы мои! — всплеснув руками, произнес Евсей Макарыч, как бы оправдываясь перед ними. — Достатки-то мои, а-а-а?.. — И, махнув рукой, он отвернулся в сторону, но через минуту решительными шагами подошел к прилавку и крикнул:　

— Ме-ерь, штоб тебя раздуло, заодно уж! — На глазах его сверкали слезы.　

— Не горюй; баба-то тебя сторицей усладит за принос, — утешил его Иван Матвеич, с непостижимым для лет его проворством сдернув с полки штуку ситца и связку шаровар веницейского плиса. У Евсея Макарыча и остальных присутствующих даже зарябило в глазах от быстрого мелькания аршина при отмеривании ситца. — Ситчик, милый, ножом не взрежешь, — говорил он, положив на прилавок совсем уже свернутый кусок его. — С другого бы за этот ситец я и полтину-то за аршин взять подумал бы да и подумал, а с тебя, по-божьи говоря, единственно снисходя к твоим недостаткам, сорок копеек кладу, верь… А шаль-то возьмешь?　

— Ни-и в жисть, провались ты.　

— Ну-у… Экой скупящий ведь ты; а-а-ах, братец, да рази можно этак-то?..　

— Убей, говорю.　

— Пригодишься исшо. А-ах ты какой; да ты погляди, ведь в глазах-то, чай, с двух стаканчиков посветлей стало…　

— Не блазни; о-ой, не блазни.　

— Огляди! — быстро развернув перед глазами его шаль, пестревшую ярким узором и цветами, говорил Иван Матвеич. — Узор-то чего стоит! Ведь баба-то тебя за экую-то шаль, а-ах, как уконтентует, — с искрившимися от смеха глазами говорил он. — В пот вдарит от ласки-то ее, — помяни!　

— Не анафема ль? — с болью в голосе произнес Евсей Макарыч, обратившись к остальным рабочим, поглощенным рассматриванием шаровар. — Говори уж, сколько с меня денег-то?　

— Давно бы вот так-то, — ответил Иван Матвеич, берясь за счеты и проворно побрякивая косточками. — А то убей, да провались — только и разговору; а все и дело-то с азямом вместе — двадцать шесть рублей сорок копеек стоит. Из чего только бились… э-эх!..　

— Бились!.. Хе… как побьешься, брат, за лето-то, так над каждым грошом вздохнешь, да дважды на него оглянешься, допрежь чем из рук-то выпустить… Побьешься!. А ты по-божьи ли считал-то?　

— Саваофа в свидетели позову. Лучше свое передам, чем твоей трудовой копейкой обременюсь.　

— Трудовая, брат, она, о-о-ох, — это ты верно…　

— Еще б. Нам ли не знать!　

— О-ох!.. Медный вот он грош-то. Кому их зря бог-то дает, чего он ему стоит, и званья ему нет… А для тебя энтот грош — о-о-о… жи-изть одно слово, да-а-а! — ударив пальцем о прилавок, говорил оживившийся Евсей Макарыч. — Што божий свет в окне, то и энтот грош в твоем глазу, да-а!..　

— Пособляет, точно.　

— Да уж как исшо пособляет-то! Слезу утрет!　

— Утрет; а особливо коли глаз ненароком подобьют, только потри им, грошом-то, сейчас кровь планирует, чего говорить, — согласился Иван Матвеич. — Ну, так пока што вынимай-ко, полюбуемся, какими тебя грамотами-то снабдили!　

— Уж так-то, брат, тошно мне казну-то починять, а-а-ах! — произнес, вздохнув и качая головой, Евсей Макарыч, и, сняв с себя старый азям свой, воротник которого был обшит кожей, до того засаленной, что он лоснился, — ощупал его, затем поковырял его своим заскорузлым пальцем и, снова покачав головой, вздохнул.　

— Дай-ко, друг, ножика, — обратился он к Ивану Матвеичу, — дратву-то зубом не возьмешь! — Распоров поданным ему ножом пространство в вершок на внутренней стороне воротника, вынул из-под кожи тщательно завернутые в бумагу деньги.　

— Бережливый ты! — заметил Иван Матвеич, пристально наблюдавший за ним.　

— Учен, брат! Раз у меня свистнули их, так мало горя-то было!.. Сколько же тебе отсчитывать, а?..　

— Давай все, сколько есть.　

— О-о-о, все хе-е… Эк-то, брат, разопре-ет…　

— Сохраню.　

— Место им и мы найдем; ничего, учены…　

— Учены да не выучены… Давай, у меня, по крайности, в сохранности лежать будут, а то ведь пойдешь путаться по селу, то долго ль до греха: сызнова свистнут.　

— Свистеть-то и мы ноне умеем.　

— Ой, просвистишься; давай лучче…　

— У сердца, во, складу…　

— Ну, как знаешь, твое дело. Считай двадцать шесть рублев сорок копеек.　

— Многонько чего-то, паренек, сдается, а?　

— Ну, ну, подавай; мне время-то не терпит на пустом точиле язык вертеть; сторговано — и подавай! — сурово ответил ему Иван Матвеич.　

Евсей Макарыч, махнув рукой, молча отсчитал двадцать семь рублей и, получив сдачу, медные деньги положил в карман, а ассигнации, снова завернув в бумажку, затолкал за кожу воротника. Распростившись любезно со всеми, заявив при этом, что он вечером пойдет в дальнейший путь, ибо заскучал о семье, Евсей Макарыч вышел из магазина. Но, по злой иронии судьбы, его в тот же вечер видели гулявшим в толпе рабочих в обнимку с какою-то миловидною женщиной, на плечах которой красовалась шаль, купленая им для жены. Плохо владевший ногами Евсей Макарыч одет был в новый зипун, сползавший с плеч его, так что полы его тащились по земле, покрытые густым слоем грязи.　

В то время, как в магазине Ивана Матвеича происходила описанная выше сцена, в небольшой лавочке, сколоченной из досок и обставленной весьма скудно, толпились несколько человек рабочих. Хозяин лавки, низенький, но коренастый и плотный человек, стоял за прилавком, то и дело снимая с головы картуз и обтирая ситцевым платком потное лицо, слегка попорченное оспой. Пухлые губы его постоянно складывались в приветливую улыбку, с какою он встречал входивших к нему покупателей. А покупателей у него было много. С раннего утра и до позднего вечера лавка Семена Петровича Костылева стонала от говора стекавшегося к нему народа. Двое сыновей его, молодых людей с цветущими физиономиями, и работник, превращенный на это время в приказчика, едва успевали справляться с аршином, удовлетворяя разнообразные запросы. Предпочтение, оказываемое на этот раз небогатой лавочке Семена Петровича перед прочими лавками, объяснялось тем, что он объявил неслыханную еще в Т…е «дешевую распродажу товаров». Новость эта произвела сильное впечатление на его сотоварищей по ремеслу и вызвала со стороны их громкие порицания его нововведению.　

— Мошенники, — объяснял теперь Семен Петрович теснившимся в лавке покупателям, обтирая платком лицо и наблюдая за действиями сыновей и приказчика, — право, мошенники; им бы только теперича обобрать бедного человека, навязать ему за тройную цену всякого гнилья, а нет того соображения, как бы помочь ему! Нешто у них дрогнет душа, видя теперича, што люди робили, робили за лето, нет-нет вынесли какие-то копейки, вышли и наги, и босы, — так взять с него божескую… цену, если, к примеру, он и захотел бы приодеться.　

— Уж где дрогнет! — отозвался на слова его пожилой крестьянин, убого одетый и толкавшийся в лавке чуть не с утра. — А как божеская-то цена за рукавички-то энти? — спросил он, указав на ряд кожаных рукавиц с шерстяными вязаными варежками, висевших на шесте, протянутом через всю лавку.　

— Рубь восемь гривен, милый!..　

Тэ-эк, — протянул крестьянин. — Уж где дрогнет, што ты, — снова повторил он, продолжая начатый разговор. — Я так теперича полагаю, сердешный, што если обойти с конца-краю всю вашу деревню, так душой-то нигде и не попахнет!..　

— Не говори этак-то! — обидчиво ответил Семен Петрович.　

— О-о!.. Ну, статься может, и есть где заблудшая!　

— Не говори; не у всякого совесть с решетом спорит, — у кого дыр боле, — не-ет! Есть, што и Бога памятуют: вот первый скажу тебе, да и не тебе одному, а на весь свет возвещу: ежели теперича, в случае по ошибке, я допущу какой фальш, — ночи не усну, изведусь!.. А ты, Митрий Савич, не рядись! — обратился он к рабочему, торговавшемуся с одним из его сыновей. — Мы без запроса товар отпущаем, по-божески, не как другие… Нешто не слыхал, меня честят за то, што радею о вас?..　

— Радетелю!.. — громко произнес, подхватив после слово Семена Петровича, молодцевато вошедший в лавку высокий, плечистый рабочий, с красивыми чертами лица, одетый в поношенный полушубок и бродни. — И ты ноне на купецкую ногу живешь? — фамильярно спросил он. — Говорят мне, лавку снарядил, торгуешь… А-ах ты, думаю, дуй его горой, дай пойду погляжу, каков он в купецком-то чине… Узнаешь ли? — спросил он, остановившись против Семена Петровича, отделенного от него только прилавком.　

— Признаться… што-то… — произнес заметно ему смутившийся Семен Петрович, — ровно впервой…　

— Говори уж: знать не знаешь, ведать не ведаешь!..　

— Похоже, милый, на то, не погневи; а ты объявись наперво, кто ты?..　

— О-объявись!.. Не признаешь, купецкая душа твоя? впервой, небось, видишь! Ну-ка, не знаешь ли ты, пощупам, кто это в ланском году более трехсот рублев у меня из кармана вытянул? — спросил рабочий, вперив в Семена Петровича свои серые, несколько навыкате глаза…　

— А ты болезный, коли с вечера угорел, так очнись, ведь день. Ты кто такой есть? — возвышая голос, спросил его побледневший Семен Петрович.　

— А ты не знаешь?..　

— Вижу по лапам, што гусь, да у каждого ведь гуся своя кличка.　

— Так-таки Финогена Зарубаева ты и не видал никогда-а? — говорил рабочий, стоя уже в кругу любопытных, привлеченных их разговором. — А не ты ли в прошлом-то году зазвал меня к себе в дом, угощал меня, сулил мне еще племянницу свою сватать, всячески улещал, сам и постель стлал. Только наутро-то я очнулся под забором, без копейки денег, а тебя и след простыл, из села убег… Не ты?..　

— Иди-ко, милый, без греха отселева, слышь… послушай моего доброго слова… Лексей, — насмешливо обратился Семен Петрович к одному из сыновей, — подай-ко ему гривенник на похмелье, авось в память войдет… Хе-хе, из того, верно, и бьешься, милый. Триста рублев я скрал у него, а-а? — обратился он к окружающим. — О-образумься, нечисть ты экая, — возвышая голос, заговорил он, — у тебя-то ни кола ни двора, поди, нет, наг и бос, а я пятьдесят три года непорочен живу на свете и стал бы это около тебя пачкаться…　

— Взашей бы его, тятенька, а ты разговариваешь! — крикнул Алексей, щеки которого горели от волнения.　

— За што взашей, а?.. Што ты купец, так уж с тобой и не разговаривай? — вступились окружающие.　

— А может, ты и точно скрал: за вами, брат, непорочными-то людьми, энта добродетель водится! — сверкая глазами, заговорил один из окружающих таежников.　

— Стой-ка, други, разберем дело! — обратился он к остальным. — Ты, может, на его-то деньги лавку соорудил, да его же теперь и нищим ругаешь, нечистью… Да ты-то кто, а?..　

— С тобой разве я разговариваю? — спросил значительно понизившимся тоном Семен Петрович. — Ты што лезешь в чужой-то горшок со своей ложкой?.. Брат ты ему али сват?..　

— Брат, по Христу вот брат… и по матери — горькой доле! Ну, можешь ты поносить его, а? — наступая на него, горячился неожиданный защитник. — Ты вот на наши-то деньги в купцы выполз, да мы же и нечисть, а-а?..　

— Ми-и-илые, ми-и-илые!.. Да што вы, одумайтесь, да нешто можно к слову-то вязаться, што впопыхах обронено?.. — унизительно ласковым тоном заговорил Семен Петрович, успокаивая их. — Ну, погорячился, што ж; ведь я в летах человек; легко ль мне в ворах-то быть, посудите?　

— Вор ты и есть! — произнес Зарубаев.　

— Сами вот слышите, милые, а?.. Должон я вступаться за такое поношение, аль нет, — решайте…　

— Стой, братцы! — произнес таежник, назвавшийся братом Зарубаева по общей матери их горькой доле. — Говори по совести, смотри, без фальшу, — обратился он к Зарубаеву, — как дело было?　

— А было оно, други, сказать теперича, не утаивая, очень даже просто, совсем как бы невзначай… На фатере-то стоял я в прошлом году у Нефеда Перетолчина… Ладно… И не шибко штобы пьяный был, только это однова и зашли мы, братцы, сказать так, под вечер время, вместе с иными прочими, вот к эфтому самому Лазарю, — произнес Зарубаев, указав на Семена Петровича, который усмехнулся при этом и, отойдя несколько от прилавка, шепнул что-то работнику своему, быстро скрывшемуся из лавки. — Хорошо… Народ-то, опосля того-сего, разошелся, — продолжал Зарубаев, — и я хотел по их теперича следам идти; а денег у меня, братцы, было триста рублев, да мелкими бумажками рублев, может, двадцать. Он и заприметь, што я из денежных…　

— Из денежных, хе!.. — насмешливо подхватил Семен Петрович, отирая платком потное лицо.　

— Смейся… Я те выведу на свежую-то воду…　

— Сам-то не захлебнись оной!　

— Всплыве-ем: чиста-то совесть не тонет, — огрызнулся Зарубаев. — Заприметь он это, говорю, — продолжал он; — и поведи речь со мной, што в молодых-де летах оченно бы было приятно экому молодцу да при хорошей семье быть не из последних; лучше, говорит, чем в каторге-то убиваться!.. Водочки это подавать мне зачал, рюмочку за рюмочкой… пью… Хорошо… И говорит он мне: племянница, говорит, у меня есть сирая, девица, в пример бы прочим чистотой; вот бы экому молодцу клад. Што ж, мол, ответствую, у нас на всякий клад руки цепки; а тем временем все домой порываюсь… А он и говорит: ложись у меня, полюбился ты мне, а за утро, коли што, еще потолкуем… И постель, как теперича, братцы, помню, стал мне стлать… и свалился я у него, как перед Богом говорю, лопнуть; а очнулся наутро-то, глядь — под забором лежу, на другой стороне улицы… Хватился денег — пусто… Кинулся в дом к нему, — сказывают, вечорось из села уехал… Я в волость с объявкой, а там меня на смех подняли… Вот оно как дело все было, — с дрожью в голосе закончил Зарубаев. — Не ты, скажешь, а-а? — обратился он к Семену Петровичу. — Не ты-ы?　

— Сказка складная; ма-астер, хе… хе!..　

— А-а, сказка, расхожая душа твоя, ска-а-азка, — повторил он. — У меня родитель без ног лежит, миром кормится, мать по людям в работе мыкается; мы на энти-то деньги век бы свой усчастливили, кабы ты их не сгреб. Вот чего мне энта сказка-то стоит, гра-а-абитель!..　

— Придержи язык, милый; о-ой, мотри…　

— Ну-у… моли ты Бога, купец, што ускользнул от меня в прошлом году, мо-о-оли!..　

— Сблаговести, авось и перекрестимся, хе-хе! — отвечал все более и более ободрявшийся Семен Петрович, с нетерпением выглядывая из-за прилавка на улицу, как бы поджидая кого.　

— Ты Бога-то хоть маненечко памятуешь?　

— Во всю даже меру… хе…　

— Не ссорься ты с нами, купец, ой-ой, не ссорься, слышь: нам терять нечего… а тебе мо-отри… Понимаешь ли это слово-то? — сверкнув глазами, спросил названый брат Зарубаева.　

— А ты ужо до волостных бы поберег энти слова-то.　

— Не пужай; мы и не таких соколов за хвост имали, да обрывали им крылья, а у экой-то вороны пуху-то надергать нам в полугоря… Ты купец, а он нищий, — указывая на Зарубаева, говорил он. — Чего на нем, то и при нем… Мирись…　

— А вот посмотрим, как волостные присудят; мы тоже поношения своей чести даром не спущаем, да и за похвальные слова у нас, брат, платятся: здесь ведь не тайга…　

— Мирись!..　

— Семен Петрович, — вступился и мужичок, торговавший рукавицы, — не ты ль хвалился, што у тебя совесть спорей решета? Ведь если он теперича и поношение твоей чести оказал, так ведь суди, милый, слезы его говорят, слезы… утри их!..　

— Рукотерников-то нет, не торгуем ими. Антону Антипычу наше нижайшее, — произнес Семен Петрович, приветствуя сельского старосту, вошедшего в это время в лавку в сопровождении сотских, за которыми и бегал работник Семена Петровича. — А у нас тут бесчинство; заступись…　

— За кого?.. — спросил староста, оглянувшись кругом себя, причем некоторые из рабочих, бывших свидетелями всей этой сцены, поспешили потихоньку выйти из лавки.　

— Вором, Антон Антипыч, сделался на склоне своих лет, да-а! Спроси-ка вот молодцов-то… — указав на Зарубаева, названого брата и старика, торговавшего рукавицы, пожаловался он. — Вишь вот, триста рублев будто скрал, а, слыхал?..　

— А теперича… с процентами их требуют, што ль?..　

— С лихвой, да еще похваляются, иди-ко. Ты этих, Антон Антипыч, прихвати, — произнес Семен Петрович, указывая на остальных, — одного поля ягодки-то… Вот ужо посидишь денька четыре в темной, да за каждое словечко ответишь рублем, и нау-ука будет: вдругорядь сказки-то не станешь сказывать, хе-хе! — говорил, улыбаясь, Семен Петрович, когда рабочие в сопровождении старосты и сотских пошли из лавки. — А я ужо следом за вами, Антон Антипыч; вот только поуправлюсь! — крикнул он старосте, отирая платком свое смеющееся и покрытое потом лицо.　

— Князь! А-а, князь! светлеющий! — кричал, стоя в дверях лавки, высокий, худой старик, одетый в мерлушковый бешмет и сафьяновые татарские ичиги, проходившему мимо лавки рабочему, украшенному шалями поверх халата из тонкого черного сукна, опоясанного алым шелковым кушаком. — Осчастливь, загляни; косяк-то у двери моей высокий; спесью-то об него не треснешься!..　

— Зачем я тебе?.. — спросил тот, остановившись.　

— Угощу…　

— О-о?.. А чем же?　

— Чего душа твоя потребует, изволь; достатку-то про экого дорогого гостя хватит. Ведь год, поди, не виделись. За энто время ты, вишь, в какую сажень вырос, сызнова в князья произошел… Любопытно!..　

— Вороти, братцы, — смеясь, обратился к своей свите князь, или, вернее, рабочий Василий Долгополов, называемый более в своей артели «Васькой Дергачем». Дергач был старинный рабочий, чуть ли не попавший на прииски в ранней молодости. Он перебывал почти на всех приисках Т…ой тайги; его ценили везде как опытного работника, особенно незаменимого во время пробных работ при разведках новых золотоносных площадей; но в то же время и недолюбливали за невыносимо заносчивый характер, тем более что Дергач, сознавая свое значение как незаменимого в известных случаях человека, любил показать всякой приисковой власти, что ему, в сущности, наплевать на все, что за такого человека, как он, руки всегда будут. Дергач всякий раз выносил с прииска хороший заработок. Он не любил забирать у хозяина вещи в долг; все время работ на приисках отказывал себе в самой ничтожной прихоти, но зато уже при выходе с приисков любил щегольнуть средствами.　

Конечно при том разгуле, какому обыкновенно предавался Дергач, средств его хватало всего на несколько дней, но довольный и тем, что он пожил «хоть на час, да вскачь», Дергач, пропив последнюю копейку, снова отправлялся на прииски и работал до упаду, поддерживая ослабевшие силы мыслью о будущем отдыхе и разгуле. Одевшись щеголеватее всех, хотя　и припрятав свою старую рвань — ибо знал, по опыту многих годов, что через несколько дней она снова понадобится ему, — Дергач, вынесший по обыкновению хороший заработок, гулял в Т…е уже третий день, не без удовольствия выслушивая славословия, какие усердно расточала ему подобранная им свита.　

— Зазвал, так угощай! — говорил Дергач, войдя в лавку в сопровождении своей свиты и, приветливо поздоровавшись с хозяином, важно сел на поданный ему стул, тогда как свита его, из почтения к нему, разместилась вне лавки, по ступенькам высокой панели, обносившей весь гостиный ряд. — А ты, Микита Онуфрич, все такой же сыч, как и был: не стареешь и не молодеешь! — сказал он, снимая с головы бобровую шапку и кладя ее на прилавок.　

— Чего пьешь-то ноне, скажи ты мне, чем угощать-то тебя? — спросил вместо ответа Никита Онуфрич. — Ведь простой-то, чай, не потребляешь, сан не допущает…　

— Подавай чего покрепче, штоб шипело на каменке-то…　

— Рому?　

— Наилучшего, мотри…　

— Известно, при такой бы персоне… да конфузиться. Степан! — обратился Никита Онуфрич к парню лет двадцати, служившему у него, по-видимому, в качестве приказчика. — Подь-ка к Кузьме Терентьичу, возьми у него бутылочки три рому, наилучшего, мотри; лимончиков с пяток захвати, пряничков с фунтик, а деньги, скажи, опосля сам я занесу. Да проворней; скажи, мол, светлеющий ждет! — с иронией заключил он. — Ну, как же ты ноне, ваше сиятельство, поживаешь, а?.. — спросил он, когда Степан пустился бегом из лавки по направлению к погребку Кузьмы Терентьича.　

— Живу — не тужу, чего пропью — вновь заслужу. Жизнь у меня одна!　

— Много ноне денег-то вынес, а?　

— В силе!..　

— Талантливый ты… Это, братец ты мой, в ину пору подумаешь: при твоем-то уме да при твоей-то сноровке ко всякому делу как бы то ись можно усчастливиться, а? А у тебя все прахом идет. Вот тебя теперича князем величают; оно, известно, льстит, чего говорить: прирожденный мужик, да вдруг теперича в этакий сан затесался, — хошь у кого взыграет дух. Да только, милый, величают-то поколь у тебя деньги есть…　

— А ты как же бы полагал?　

— То и говорю, што поколь ты при деньгах, ну, и князь, а без денег все та же грязь!..　

— Э-эх, Микита, да ведь всякая грязь при деньгах-то — князь… Нешто я один на белом свете эким-то князем выгляну? Неуж ты думаешь, што я и в самом деле так полагаю про себя, а?.. Ведь я мужик, как есть вот мужик, с пят до рыла, а бренчат деньги у меня в кармане, ну, меня славословят, а я и слушаю, и любо. Угощу за энто… Я вот мужик; ну, што ты скажешь на это?　

— Мужик, чего ж боле сказать-то?　

— Мужик!.. А теперича вот князем меня величают. Хе… Э-ей, вы, сиди да не дремли, содержи себя в струне, потому над вами ноне око есть! — крикнул Дергач, обратившись к своей свите и грозя ей кулаком. — А за што меня славословят? Какие во мне таланы, а? За деньги… вот талан, о коем все люди скучают и все честят, паче всякой заслуги…　

— Верно; чего супротив энтого скажешь…　

— А как это понимать, ежели теперича в разуме человек, а?　

— Глядя по разуму, Василь Петрович… у всякого ведь свой разум-то. Это глядя по точке, на какой фундаме выкладен…　

— А ты узорных-то слов не плети, говори по естеству. Я вот так полагаю: я мужик, да если вот при деньгах, тако и я в почете, и я князь, и ты вот меня в гости зазвал, и другой зазовет, и властен я все делать, и все мне с рук сойдет.　

— Ну, уж и все!..　

— Все!.. Потому — заплачу… И разговор я могу держать теперь, какой на душе моей зудит… Я вот, может, друг ты мой, креплюсь-креплюсь за год-то, чего только на душе-то моей не насаднеет, какой, говорю, мозоли жизть-то не натрет на ней, — колотя себя кулаком в грудь, с ожесточением говорил Дергач, — креплюсь!.. Потому власти во мне энтой нет в те поры разговаривать-то; а деньги, Микита, сила… это в ину пору, я, братец, тоже сумненьем-то задаюсь: коли бы всякой мужик да богат бы был, а-а… чего бы было?　

— Взыграли б?..　

— И-и!.. Как бы исшо взыграли-то!.. И у птицы бы, што в поднебесье летает, пух-то пообщипали бы!.. Да-а!.. Мужик… Ты не почитай, што мужик-то дурак, а по себе суди теперича: ведь и ты не вышнего чина человек, и я не прирожденный князь… Все мы, братец, свет-то божий сквозь бычачий пузырь узрели, а ведь тоже помышляем и всякий разговор держать можем, и все через деньги… Смелость они, милый, придают.　

— Чего говорить; без денег человек… и не в цепях бы, кажись, а все путается; все равно скован даже и в помышлениях…　

— Скован; а раскуй-ко, ободри!..　

— Возмечтали б!..　

— Аа-ах, ма-а!.. Где вот Степан о-то твой с угощеньем-то запропал? Молодцы, ну-ко сбегай кто-нибудь, понудьте-ко　парня-то пошире шагать! — произнес Дергач, обратившись к свите своей. — Да-а, раскуй-то нашего брата золотым-то молотом… а? — снова произнес он после минутного раздумья, обратившись к Никите Онуфричу. — Э-эх, Микита, Микита!.. Вот ты даве укорил меня, што все у меня прахом идет, што при моем бы уме да талане я бы очень мог усчастливиться… И мог бы, вот бы как мог… Я, брат, фортуну-то не раз за подол имал и то ись как бы мог приголубить ее, да душа не лежит…　

— К фортуне-то?　

— Да-а!.. Вот ты и гляди на меня!.. Иной всю жизнь за ней гонится, как собака за тенью; так она к тому, брат, не льнет, потому у нее весь бабий норов; а кто вот от нее воротит рыло, так тот ей и люб. А мне на нее плевать, истинно, как перед Богом, говорю тебе! Нешто, ты думаешь, деньги-то счастливят? Дороги они мне, а-а? Тьфу! — сплюнув, произнес он и отвернулся. — На, вот, гляди на них, — говорил он, — достав из кармана плисовых шароваров толстый пук скомканных ассигнаций и показав их ему. — Ну, землю бы я купил, лошадей, дом бы выклал, хозяйство установил бы, бабой бы обзавелся, а дале-то чего ж бы было? Нешто, ты думаешь, усидел бы я на месте, а? Ни в жизть! Назавтра же все бы опаскудело мне, верь! Во-оля, мне, милый, дорога, во-о-олюшка, и нет, то ись, милей ее красоты на свете!.. Да где ж это твой Степка-то с угощеньем запропал? — крикнул он.　

— Пес его знает, где его там уколачивает! — произнес засуетившийся Никита Онуфрич, на которого показанный ему пук ассигнаций произвел, по-видимому, сильное впечатление. Выскочив из-за прилавка, он выбежал на панель и, приставив к глазам ладонь руки, торопливо посматривал по сторонам. — Ч-черт, право черт! — сердито рычал он когда, немного погодя, Степан, держа в шапке бутылки, вбежал, запыхавшись, в лавку. — По-о смерть только посылать тебя, — ворчал на него Никита Онуфрич. — Я те вот, лешему, вколочу гвоздей в сапоги-то, так будешь напредки пошевеливаться.　

— Не протолкаться, ей-богу, столько народу набилось! — оправдывался Степан, проворно раскупоривая бутылку и смаху обтирая рукавом крупные капли пота с лица.　

— Ну-ка, Василь Петрович, пригубь! — пригласил Никита Онуфрич, поднося Дергачу объемистый граненый стакан с ромом.　

Дергач молча принял из рук его стакан и, пристально посмотрев на налитую в нем жидкость темно-красного цвета, сильно распространявшую запах клопов, покачал головой.　

— Отрава энто питье, Никита; одним только и берет — лютостью! — произнес он. — Ты уж и молодцов-то моих почествуй, — обнеси.　

— Беленьким, разе…　

— Ни-ни, ромом. Все мы, братец, люди, все человеки, помни. Вознагражу, а молодцов моих не обидь..　

— Эх, милый, да разе я в обиду? Ведь если я теперича тебя чествую, так ведь я знаю — кого я чествую. Ведь ты умный; понимаешь, што чего стоит, а они-то што?　

— Люди; и у них, братец, понятие есть!　

— Все мы люди, — точно, и все по одному покрою, да не из одной матерьи, друг; овый из холста, овый из ситца, а овый из шелков соткан; поэтому, друг, каждому и цена своя. Кушай-ка во здравие!　

Дергач перекрестился и медленно без отдышки опорожнив стакан, крякнул и произнес: «Ну и пали-и-ит!».　

— Плесни-ко еще шаечку на каменку-то, хе-хе! — смеясь, говорил Никита Онуфрич, наливая второй стакан, который Дергач опорожнял уже смаху и, выкатив свои большие серые глаза, с минуту бессознательно смотрел на Никиту Онуфрича.　

— И огнь же питье, а-а-а! — произнес наконец он. — Уж я, брат, лют, а энта стихия никак исшо лютее будет! — говорил он, прожевывая откушенную им половину лимона.　

— Нешто ты лют? — спросил его Никита Онуфрич, передав одну бутылку и небольшую рюмку спутникам Дергача и оделив каждого из них по прянику.　

— У-у, зверь!　

— Гляди ж, а мне все казалось, што ты добрый.　

— Я-то? Э-э, лютости энтой во мне, Никита, а-а-ах…　

— По-олно; с чего б?　

Захлебываюсь ею, как бешеная собака пеной, верь! Не таюсь. Времем я тих, не таю, ну, энто, милый, тоже забава! Я ведь умный!　

— Чего умней!　

— И ехидства энтого во мне — боже ты, господи! Ты думаешь, я так вот ни за што, ни про што и мыкаюсь по белу свету? О-о!.. Хе… я все, брат, выглядываю, во все проникаю, я… я… дойду до точки.　

— О-о? До какой же?　

— Энта точка, друг, н-ну! Кто ее сковырнет, тому в царство небесное дорога широ-о-окая, будет, да-а! Васька Дергач… Хе… и имечко-то ведь подобрали, хе, хе…　

— Окрестил-то тебя кто этим-то именем, скажи-ко?　

— Ишь, вот в метрику-то не пишут, кто первый взвелишет. Известно кто: наша же братья — перекати поле — не дадут ли боле. Кто?.. А ну-ка, плесни исшо мне. Ведь это вот пагуба, — говорил он, взяв в руки вновь налитый стакан, — а ведь нашему брату жить без нее не можно, верь! Т ы не зри так на меня, я вправду говорю: сколь она энтой горести в тебе тушит,　а? Теперича взять меня к примеру: кто я? Бобыль, ни кола, ни двора; ну, какая моя жизть? Год каторги, да день просвета; ты робишь, робишь, жизть кладешь, и все ты нищий, а другой за твое здоровье, сложа руки, в прохладе живет. Нешто так должон жить человек, а? В каком законе писано, что я вот, Васька Дергач, стой под одной планидой с бессловесным творением, а? Ну, ответствуй!　

— Предел, милый, уж это кому как.　

— Кто его городил, предел-то энтот? Объяви?　

— А уж это, Василь Петрович, кем оно огорожено, — поумней кого спроси, потому мы грамотой-то, признаться, не задались, — уклончиво ответил Никита Онуфрич.　

— Точка, а? Точка ведь, хе-хе! Постиг теперь ее? Ну, — и, выпив стакан, Дергач стукнул им о прилавок и, посмотрев пристально в глаза Никиты Онуфрича своими значительно посоловевшими глазами, засмеялся, обнаружив ряд белых, как перламутр, и крепких зубов. — Ну, постиг теперь, а? — снова начал он. — Э-эх, Микита, Микита, да што тут слова-то терять! А энтих таланов твоих мне не надо, ни… ни! Во-о-оля, — вот, милый, красота-а-а, и не продам ее ни за какие тыщи, озолоти! Завсегда я сам себе барин: сегодня я князь, назавтра грязь, а все барин. Ну, можешь ли понять теперича, што я за человек, а-а? За деньги меня честят теперь, и чести, — за што ни чести, да чести, а придет точка, ты и за ум меня почтишь!　

— Не в цене он, милый. С умом-то по нонешним временам плохое житье. При деньгах оно исшо в полугоря, а уж без денег, милый, одно только званье, неособливая статья. А што ж, Василий Петрович, похвалялся ты ноне, што тебе плевать на деньги-то, а? Вправду это? — смеясь каким-то приниженно-заискивающим смехом, спросил Никита Онуфрич, ласково заглядывая в осоловевшие глаза своего гостя.　

— Плевать.　

— Плюнь-ко, слышь, и в мою сторону… от щедрыни-то, а?　

— Изволь! — и, харкнув, Дергач плюнул ему прямо в лицо.　

— Ну, это уж, Василь Петрович, не гожо-о-о! — растерявшись от неожиданности и обтирая полою бешмета лицо, произнес побагровевший Никита Онуфрич. — Нет, это уж того… уволь, за это вашего брата учат.　

— Нашего брата, Микита, за все про все учат, и сколь ты, милый, ни живи, никак, то ись, из энтой науки не выйдешь… А што если теперича я супротив тебя бесчинство сделал, так ты не серчай; с твоего ж слова, ты ж просил — плюнь, и я завсегда с полным даже удовольствием.　

— Я не сержусь, — успокоил его Никита Онуфрич, — только вдругорядь, говорю, Василь Петрович, энтих-то шуток остерегись: неровен час да время.　

— О-о, чего ж ты грозишь-то? Ну, што?　

— Не грожу, а предваряю только: стерегись.　

— Микита, ты нашто меня в гости-то зазвал, а?　

— Угощать.　

— За что ты меня чествуешь так, а? Вишь сколь закусок-то накупил, а? А ведь ты скупой, ты Ирод; ты стакана водки даром не дашь, а меня, вишь, ромом уснащиваешь. Ну, за што же экая милость ко мне, а?　

— Стоишь, стало быть и понимай!　

— Стою! — с иронией повторил Дергач. — Если б я и в тыщи раз стоящий был, да коли бы денег не было, так ты бы мне корки хлеба не кинул. Пра-ахвост ты, Микита, одно тебе званье.　

— Спасибо и за-энто. Хорошо. Ай да князь!　

— А-ах, Микита, Микита, насквозь ведь я тебя вижу! Я вот тебе какую хошь пакость сделаю и вторительно в лицо плюну, — сойдет, только другой полой оботрешься. Вот-от он, магнит-то, вишь, хе-хе-хе, — вынув из кармана тот же комок ассигнаий и перекатывая его на ладони левой руки, говорил Дергач, любуясь им. — Си-ила они! За энто самое я и люблю их, окаянных, хе-хе… Сколь ты ни кощунствуй над человеком, какового бы чина он ни был, да только покажи ему энту пшеничку, сичас как воробушек носик протянет к ней, и все тебе сойдет, как с гуся вода. Правда? Ответствуй.　

— Статься может, кому ведь што! Тебе деньги-то зря валят, а нам они, Василь Петрович, до-орого даются,　

— Зря-а!.. хе… Кровью добываем их, кровью, слышь ты это? — ударив себя кулаком в грудь, ответил Дергач.　

— Кровью бы добыл, так не расточал бы.　

— Расточаю?.. Я низменный человек и не хочу быть выше энтого званья, а мог бы; у меня талан, мне во как фартит, а не хочу, знай! Я в энтой доле родился, в энтой доле и умру, наравне с иными прочими, и не хочу превыше их быть, не хочу, совесть не попущает. Не гляди, што я нищий, а во мне вот совесть есть, да-а. Понял? Я вот их, окаянных, кровью добываю, а они мне — тьфу. А мне жизть-то, Микита, так же дорога, как и тебе… Почему?　

— Бог тебя знает, за што ты от своего талану отрекаешься.　

— Бог-то, брат, все знает, и все он это зрит, чего меж людьми деется; ну, до поры до времени, милый, не угневили, знать, вдосталь владыку небесного, а уж, э-э-эх сказал бы я тебе исшо одно словечко.　

— За чем же дело-то стало? Говори,　

— Уж такое словцо… дрогнешь!　

— Не зябкий я, а особливо от слов-то, — смеясь заметил Никита Онуфрич.　

— Дро-огнешь…　

— О-о, сказывай, што ж, послушаем.　

— Не по твоим ушам оно, пра-ахвост ты.　

— О-о, это и есть словцо-то?　

— Это самое!.. На!.. — неожиданно закончил он, бросив на прилавок десятирублевую ассигнацию.　

— За што это?　

— За угощенье… А энту, брат, бутылку-то я с собой прихвачу; ну, и лимончики-то тоже сгодятся, — говорил он, опуская в карман остальные деньги и заткнув за пазуху халата нераскупоренную бутылку и лимоны.　

— Сиди, куда ж ты?　

— Пойду горе, брат, размыкать со своими молодцами… Эй, вы, трогай! — крикнул он свите, выходя из лавки колеблющимися шагами, и через минуту улица огласилась звонкою хоровою песней удаляющейся компании.　

Подобрав пряники, Никита Онуфрич засмеялся и, разгладив скомканную ассигнацию, посмотрел на нее к свету и молча опустил в выручку. Выйдя к дверям лавки, он стал, опершись о косяк, в ожидании покупателей, которые заметно редели, так как день клонился уже к вечеру. Но зато шумнее и безобразнее становился разгул на улицах села, пока рано сгустившиеся осенние сумерки не скрыли из глаз всю неприглядную наготу его.　

Утро было холодное, ясное. Иней, как прозрачная пелена, разостланная невидимою рукой, прикрывал и кровли домов, и видневшиеся луга, и горы, искрившиеся под лучами ярко взошедшего солнца мириадами светлых точек. Жизнь давно уже проснулась в селе, проявляясь в своих обыденных нуждах. По улицам всюду слышалось мычанье коров и блеянье овец, выгоняемых из дворов в поля. К скрытому спуску у реки, запертой в высоких, почти отвесных берегах, сгоняли на водопой лошадей. Женщины и девушки, вчера такие нарядные, гулявшие в цветных шелковых платках на голове и ярких лентах, вплетенных в косы, сновали теперь по улицам босые, в одних рубахах да синих рядных юбках, сгибаясь всем корпусом под тяжелыми ведрами с водой, висевшими на коромыслах. Из труб валил густой дым, столбами поднимавшийся в воздухе. В раскрытые окна домов можно было видеть с улицы яркое пламя в печах и суетливые хлопоты хозяев, месивших хлебы или булки или приставлявших горшки с горячим к обеду. Просыпавшиеся рабочие сплошь и рядом совершали на улице до крайности незатейливый утренний туалет свой. Поплескав воды из берестяного или железного　ковша на руки и лицо, они утирались запросто подолом рубахи, и, напившись воды из того же ковша, усердно крестились на восток и, поклонившись по обычаю на все четыре стороны, входили в дом или присаживались, в ожидании завтрака, на завалины.　

Как близкий предвестник вновь наступающего разгула, прерванного только на несколько часов ночью, порою долетала откуда-то нескладная песня какого-нибудь еще не смыкавшего глаз гуляки, или слышался звон колокольцев запрягаемой тройки. Проснулся и гостиный ряд, распахнув настежь двери своих гостеприимных магазинов; проснулись и кабаки, и проснулись чуть ли не ранее всех. По крайней мере степенный Кузьма Терентьич, одетый в черный суконный халат, опоясанный пестрым кушаком, и в теплый картуз, плотно надвинутый на его широкий, изрезанный морщинами лоб, давно сидел в своем «ренсковом погребе и фрухтовом магазине», как гласила вывеска, прибитая над входной дверью небольшого флигелька, пристроенного к дому его. Ренсковый погреб и фруктовый магазин Кузьмы Терентьича по обстановке своей далеко превосходил все подобные заведения в селе. Каждая мелочь в нем была до того искусно расположена, что глаз посетителя невольно останавливался на ней, и у человека, совершенно сытого, пробуждалось желание познакомиться со вкусом соблазнительно разложенных перед ним предметов. Деревянные пирамиды, симметрично расположенные за прилавком, были заставлены разноцветными и, если можно так выразиться, разнофасонными бутылками с этикетом на каждой из них. Этикеты не отличались особенным изяществом. Они были из простой писчей бумаги и, видимо, домашнего изделия, не выдавались они и красотою надписей на них, но текст этих надписей, вызывавший улыбку в прихотливом читателе, в грамотном простолюдине возбуждал эффект и страстное желание испробовать водки с таким заманчивым, особенно для приискового рабочего, названием, как, например: «Пей с горя и радости для большей сладости!» и т. п. Бутылки с иностранными винами стояли рядом на полках, расположенных в четыре яруса по стенам магазина.　

Несмотря на ранний час утра, деятельность в заведении Кузьмы Терентьича была в полном разгаре. Четыре молодца, исполнявшие в летнее время и зимой домашние работы в доме своего хозяина, а теперь превращенные в приказчиков, суетливо ныряли между пирамидами, полками и длинными лавками, на которых, как на столах, были разложены в деревянных ящиках различные лакомства и закуски. Молодцы проворно отвешивали требуемые предметы и еще　проворнее завертывали их в бумагу или ссыпали в полы азямов и рубах покупателей. В манере обращения молодцов с покупателями проглядывала изысканная, хотя несколько оригинальная вежливость. «Что вам прикажете, чернобровый?», «Чем угодно потешить, соколик?» — обыкновенно приветствовали они вошедших и с любезною улыбкою на губах терпеливо ожидали, пока «чернобровый» или «соколик», не совсем еще очнувшиеся от вечернего разгула, опухшими, налившимися кровью глазами высматривали, что бы пришлось им по душе из разложенных перед ними сокровищ. Впрочем, каждый почти посетитель, войдя в магазин и поздоровавшись с Кузьмой Терентьичем и молодцами, с минуту стоял неподвижно, оглядывая пирамиды и лавки с разложенными на них лакомствами и закусками. Многие, не ограничиваясь обозрением, брали в руки какую-нибудь ягоду, засахаренную апельсиновую корку или что-нибудь подобное и, широко улыбнувшись, обводили присутствующих добродушно-веселым взглядом. «Эко, брат, сколь тут услады-то для брюха, а-а?..» — невольно восклицали при этом иные из них.　

— А што это, к примеру спросить, за вещь такая, Кузьма Терентьич? — спросил один из таких посетителей, взяв в руку плитку красной пастилы и показав ему, осторожно придерживая ее двумя пальцами.　

— Пастила! — ответил тот, искоса взглянув на нее.　

— Фрухта, аль так баловство какое, а?..　

— Фрухтой зовется, братец, такая вещь, што растет; к примеру взять, ягода аль плод, лимон теперича если взять иль померанец; а энто, нешто не видишь, произведение рук… Пастила! — с достоинством пояснил Кузьма Терентьич покупателю, плохо знакомому с подобными предметами.　

— Э! Чай, поди, аглецкая вещь-то, а?.. — снова спросил тот, оглядывая плитку пастилы к свету.　

— Загранишная. Мы иного товара не держим, окромя как высших сортов из-за границы, — горделиво заметил Кузьма Терентьич.　

— Шту-у-ука!.. Хе!.. Глянь-ко, Дмитрий Егорыч, — произнес рабочий, повертывая пастилу перед носом седенького, сгорбленного старичка, который тоже, улыбнувшись, осмотрел ее своими подслеповатыми глазами и, чмокнув губами, покачал головой.　

— Хе… скусная поди, а-а? — спросил тот, снова обратившись к Кузьме Терентьичу.　

— Отведай.　

— А што энтот брусок-то стоит, ежели на деньги класть?　

— Энтот товар, друг, по фунтам отпущаем, не иначе.　

— А-а-а!.. Ну, оно известно, аглецкая вещь, — согласился рабочий. — Сколько же полешков в фунт-то пойдет, а-а?　

— Ужо свесим! Варсоноф! — крикнул Кузьма Терентьич одному из молодцов. — Отвесь-ко пастилы фунт молодцу-то.　

— Сто-ой… — крикнул покупатель. — Ты наперво скажи мне, сколько слупишь-то?　

— Рупь двадцать копеек за фунт продаем..　

— Цена-а-а!.. Гляди-ко, смотреть не на што, а рубь двадцать копеек, а? Ну, энто, брат, цена-а-а! Слышь, Митрий Егорыч, рубь двадцать копеек, а? Вот она, загранишная-то вещь, а-а? Не-ет, брат, наше брюхо аглецкой закуской баловать на-а-акладно; а ты вот, Кузьма, отпусти-ко нам «бабьей желчи» бутылочку; вот энто статья будет! Ну и водка; уж точно, что бабья желчь. И где ты экое зелье травишь на нашего брата, а? Тоже от аглича?..　

— Энто русская… Ты нешто не знаешь, што если взять крепостью, то супротив русского вина во всем свете напитка нет?.. — спросил Кузьма Терентьич.　

— А-а! Вишь мы чем взяли!.. — удивленно протянул рабочий. — Ну, и точно, экой водкой, как бабья желчь, хоть кого доведешь, — зе-е-елье!　

— А то, может, другого сорта испробуешь, а?.. Есть, пожалуй, и крепче, отведай, может, и по скусу придет, — произнес Кузьма Терентьич. — Варсоноф, дай-ко ужо бутылочку «мужичьей слезы»!　

— А-ах-ха-х-а-а-!.. Это вину-то такое прозванье, а? Мужичья слеза, а! Слышь, Митрий Егорыч? Ну, это, брат, должно, покрепчай. Мужичья слеза, хе!.. Давай-ко плеснем ужо ваше добро да в наше нутро, не все его другим через край ковшами хлебать…　

Варсонофий, крайне подвижный человек небольшого роста, с миниатюрным лицом, густо усеянным веснушками, и с мутно-серыми и подобострастными глазами, проворно сдернув с пирамиды бутылку с жидкостью неопределенного цвета, быстро отбил краем штопора темный сургуч, которым была залита пробка, и, раскупорив, подал покупателю.　

— Мутна же, брат, наша-то слезница!.. — произнес покупатель, посмотрев на бутылку к свету. — Ну, да и то сказать надоть, што чистой-то ей и быть не с чего!.. А што ж, молодец, ты б и стаканчиков…　

— Один или пару потребуется? — спросил Варсонофий.　

— Изотыч!.. — крикнул вместо ответа покупатель, обратившись к вошедшему в магазин рабочему, одетому в красную кумачовую рубаху, поверх которой был накинут смурый азям с расшитыми белью полами. На голове вошедшего была надета поярковая шляпа, из-под которой выбивались черные,　вьющиеся в кольца волосы. Смуглое, худощавое лицо, обрамленное небольшой черной бородкой, было весьма красиво, и особенною красотою отличались в нем большие черные глаза, загоравшиеся каким-то лихорадочным блеском всякий раз, когда он говорил. Улыбка не сходила с полных, красивых губ вошедшего. Иногда она казалась какою-то бесцельною; в другое же время в ней проглядывала глубоко затаенная злость, и что-то мрачное, отталкивающее появлялось в эти минуты на симпатичном лице его.　

Услышав свое имя, Изотыч быстро подошел к рабочему, державшему в руках бутылку с «мужичьими слезами»[3], и, тряхнув головой, причем надетая на ней шляпа слегка колыхнулась, молча взял из рук его бутылку, прочитал надпись на этикете и усмехнулся, выказав два ряда крепких и белых зубов.　

— По каким это святцам ты крестишь, Кузьма Терентьич, нашу-то пагубу, а-а? — спросил Изот. — «Мужичьи слезы»! — смеясь, произнес он. — Ты возьми-ко меня в кумовья-то; я те почище накрестил бы. А то — мужичьи слезы! Кому их пить-то ноне, скажи-ко, а? Дворянину пора отошла; другой, поди, сызмальства так хлебнул их, што и теперь ходит как одурелый, да с горя своими опохмеляется, а мужику и покупать незачем: с утра до ночи от своей муки пошатывает, а ты исшо бутылошной хошь подбавить ему. И остается только самому себе потреблять их на здоровье, а разве это по коммерции не убыток, а?.. — насмешливо сверкнув глазами, спросил он.　

Облокотившись левой рукой на приделанную к прилавку конторку, на которой лежала книга для записывания товара, выходящего в расход, Кузьма Терентьич молча, с добродушной улыбкой на губах выслушал Изотыча.　

— А што тебя давно не видно было по нашим местам? Где ноне на фатере-то стоишь? — спросил его Кузьма Терентьич.　

— У Поршнякова Матвея.　

— Што же меня-то обошел, а?　

— Уж подстать ли вороне вить гнездо в хороме, Кузьма Терентьич… Для нашего брата и овин — палата! — ответил Изот. — Все ли по добру, по здорову поживаете? — спросил он.　

— Живе-е-ем! — благодушно ответил ему Кузьма Терентьич, подавая руку.　

— Эй, Флегонт не из тутошных, угощай слезьми-то! — шутливо крикнул Изот рабочему, купившему бутылку «мужичьих слез» и громко теперь рассуждавшему в кучке покупателей на другом конце магазина. — Свои-то за лето выплакали, так хоть твоих, Кузьма Терентьич, отведаем; чай, скусны, а? — с иронией спросил он.　

При имени «Флегонт не из тутошных» среди рабочих прокатился смех: даже «молодцы», забыв свою вежливость, захохотали, а сам Флегонт, называвшийся в действительности Еремеем Косяковым, шутливо погрозил Изоту рукой, в которой держал бутылку, и, раскачиваясь, подошел к нему.　

— Ну, другому бы я… выдолбил на затылке, из коих местов пришел, а уж тебе, так и быть, спущу! — фамильярно хлопая Изота по спине, сказал Косяков. — Голова, брат, он у нас, Кузьма; знаешь ли ты, што это за человек, а-а? — спросил он, ставя бутылку на прилавок. — Ду-у-ша, — одно, брат, ему званье… Изот, верный ты человек аль нет, сказывай!　

— Язык-то ссохся, а то пошто бы не сказать, какой мы веры…　

— Сказал бы, это верно, Кузьма; он сказал бы!.. — убедительно говорил Косяков, точно Кузьма Терентьич сомневался в способности Изота, с лица которого не сходила улыбка, объяснить, какой он веры. — Давай-ко уж посуды-то, ополоснемся…　

— Варсоноф, дай-ко стаканчиков!.. — произнес Кузьма Терентьич. — Да раскупорь коробочку сардинок для гостей-то! — добавил он, когда Варсоноф бойко стукнул о прилавок донышками граненых стаканчиков.　

Как только Варсоноф подал стаканы, Косяков проворно наполнил их водкой и пригласил Изота промочить ссохшийся язык, пожелав по пути всякого благополучия и Кузьме Терентьичу.　

— Горька же, брат, мужичья-то слеза… а-а!.. — произнес Косяков, опорожнив стакан и с гримасой сплюнув на сторону.　

— Как и следует быть… Только девичья пред венцом, сказывают, сладка-то бывает!.. — ответил Кузьма Терентьич, придвигая к ним раскупоренную коробку сардинок, из которой Косяков вынул пальцем рыбку и, показав ее Изоту, произнес: — Вот так рыба, глянь-ко, Изот! Тоже, поди, аглецкая, а? — спросил он у Кузьмы Терентьича.　

— Загранишная.　

— Ди-и-ивья! У нас, брат, эких-то рыб бабы подолами имают, во-о!.. А коли настоящий невод запустить, так осетра-то пуда в три выхватят, вот так ры-ы-ыба! А то… хе… и на пальце-то не видать, а загранишная… Чай, коробка-то дороже рыбы　обходится, — заключил он, проглотив сардинку и облизывая с пальца масло…　

В это время двери с шумом распахнулись, и в магазин вошел Дергач в сопровождении своей многочисленной свиты. Шляпа его, обвитая лентами, была уже сильно помята, новый суконный халат был облит салом и еще чем-то, а один рукав его висел только на ниточке. Измятая и засаленная физиономия Дергача носила следы самого буйного разгула.　

— Стой! — крикнул он, размахивая руками. — Кто тут есть — ни с места!.. Угощаю! Ну, Кузьма, подавай пару…　

— Вот, молодец, люблю за обычай… Сейчас видать, што князь! — заискивающим голосом ответил Кузьма Терентьич.　

— Молодец? — спросил Дергач, хвастливо избоченившись.　

— Поиска-ать! С одного слова видать, што князь.　

— Изотка, да, никак, это ты? — неожиданно крикнул Дергач, увидя Изота и подходя к нему. — А-ах ты, кусай тебя мухи!.. да ты это откелева взялся здесь, а-а? — спросил он, ударив его с размаху своей широкой ладонью по плечу и тряся его. — Н-ну, нахо-о-одка!..　

— Нешто знакомы? — спросил Кузьма Терентьич.　

— С Изоткой-то это?.. Да ты спроси, што — мы, а? а? Ну-ко, Изот, отруби ему словечко, што мы есть такое, а?　

— И сам он сдогадается, Василь Петрович, какого мы поля ягодки, — смеясь ответил Изот.　

— А-ах, ты… дуй тебя в колья. Ну, нахо-о-одка! Изот!..　

— О-о?　

— Ежели мы теперича вдвоем-то с тобой, а?.. Што мы есть?.. Сила!　

— При каком случае взять, Василь Петрович; в одном, может, и точно конпания, а в другом чем — и два дела розь.　

— Угощаю!.. Кузьма!.. Теперича для Изота, как, стало быть, самого закадышного моего… Ставь!..　

— Чего ж ставить-то?　

— Ставь!.. Чего только есть на полках, все ставь.　

— Добра-то на полках, Василь Петрович, на тыщи… Сообразись…　

— На тыщи! — повторил Дергач и, приподняв шляпу, почесал в затылке. — Много ли тут, считай! — сказал он, вынув из кармана плисовых шаровар комок ассигнаций, значительно уменьшившийся в своем объеме, и бросив его на прилавок.　

Кузьма Терентьич, расправив ассигнации, подложил их по порядку и неторопливо пересчитал, послюнивая время от времени пальцы.　

— Ну, на энтот капитал пирамидку-то можно очистить, Василь Петрович, — с улыбкой произнес он. — Хватит.　

— Исшо считай! — сказал Дергач, выхватив из другого кармана комок ассигнаций далеко полнее первого и так же хвастливо бросив его на прилавок.　

— Во-от князь так кня-язь! — произнес Кузьма Терентьич, причмокнув губами и обведя столпившихся около прилавка рабочих каким-то торжествующим взглядом. — Запасливый же ты, Василь Петрович. Ну, кабы все-то содержали себя в таком аккурате, житье б около вас было!.. Варсоноф! — крикнул он, не досчитав еще кучки, — достань-ко бутылочку ромку, с задней полки, што с беленьким ошейничком; для эких-то гостей и расходоваться любо! — говорил он, продолжая считать.　

— Деньги-то увидал, так и бутылочкой разманить хошь. О-ох, Кузьма, Кузьма! — заметил Дергач.　

— Ноне честь-то воздают не по роду, а по карману, Василь Петрович, — ответил Кузьма Терентьич, не смутившись укоризненным замечанием Дергача. — На-ко, всего твоего капиталу, стало быть, триста сорок два рубля. Помни!　

— Обчелся… не всего еще…　

— А-а, исшо есть в запасе?　

— Есть!　

— Фа-артит! Ну, как же, скажешь, не фартит тебе, а-а? Да, чай, ведь еще прокурил-то уже немало?.. Што ж ты ране-то не объявился нам, а?　

— Объявимся, обожди! — усмехнувшись ответил Дергач, весь избоченившись на сторону и пряча деньги в карман. — О-объявимся… Только покажь нам беленький-то ошейник… Знаешь ты этого парня, а-а? — спросил он, указав на Изота.　

— Видывали!　

— Ты из-под ручки глянь: это, брат, парень-то… да што тут говорить… Изот! — крикнул он, снова хлопнув его по плечу.　

— Чего, Василь Петрович? — обведя его искоса лукавым взглядом, спросил тот.　

— Много мы на веку воды мутили, а?　

— Мутили, Василь Петрович, чтоб чище отстаивалась.　

— Хе… и перья не подмачивали, а?　

— Случалось, и подмачивали, аль забыл? И с гуся-то не вся ведь вода стекает, ина капелька и пристает…　

— Пристает, это верно!.. Н-ну, Кузьма, чист я душой, чи-и-ист! — начал Дергач, колотя себя в грудь, — а скажи ты мне теперича: «Дергач, подь за Изоткой в острог» — по-о-ой-ду, верное слово, и не оглянусь, пойду… Слышал, вот это какой парень, а? Што ж ты беленьким-то ошейничком поманил, да и нет тебя, а?.. Подавай его, будь верен своему слову! — назидательно заключил он.　

— Варсоноф, што ж ты застрял там? — крикнул Кузьма Терентьич, и когда Варсоноф поспешно подал ему бутылку,　Кузьма Терентьич собственоручно раскупорил ее, обтер чистым полотенцем стаканы, налил их и любезно откланялся на пожелания Дергача и Изота.　

— Молодцов-то обнести, — спросил Кузьма Терентьич, — аль нет? Ровно ведь ты всех обещал угощать а?　

— Угощаю!.. Обнеси!.. ведь это теперича если я, Изот да вся наша артель, так знашь ли, чем это пахнет, а?　

— Сотенной, чем боле-то! — c иронией ответил Кузьма Терентьич.　

— Сотенной! — повторил Дергач. — Ты только около сотенных белками-то ворочаешь; а не хошь, мы разнесем всю твою погребицу, а?　

— Ну… уж на эфтом благодарим покорно… ослобони-и…　

— Ослобонить! Эх, Кузьма, Кузьма! Стар ты, сед человек, а все только сотенные в помысле держишь, а нет чтобы о божьем потрудиться! — нравоучительным и отчасти меланхолическим тоном произнес Дергач, когда они выпили по одному стаканчику рому и закусили семгой с теплыми пшеничными калачами, принесенными для них из дому Кузьмы Терентьича одним из молодцов его.　

— А што, Куузьма Терентьич, позвольте как бы к слову спросить, — начал Изот, прерывая Дергача, — акшауловские служащие не выежали еще с промыслов — управляющий Максим Петрович Шустов и становой[4] ихний Иван Артемович?　

— Наниматься к ним хошь, што ль? — спросил Кузьма Терентьич.　

— Нет, я так про всякий случай осведомился; потому как с Иваном-то Артемычем мы в большой приязни живем, так думал, коли здесь они, понаведаться о их здоровье, — с лукавой улыбкой ответил Изот. — О-отменный человек, и житье мне ноне было у них — не давай лучше!　

— У акшауловских-то это? — удивленно спросил Дергач. — А пошто ж народ-то это плачется на ихние порядки, а?　

Оно што сказать, и мы спервоначалу-то не мало слез сквозь подол цедили, но опосля того, по некотором удальстве, на отменных харчах состояли. Вот и хочу понаведаться у его милости, Ивана Артемыча, поблагодарить за расположение.　

— Изо-о-отка… пе-ес!.. Што на уме, сказывай!　

— Про што, Василь Петрович?　

— Смошенничал, што ни есть, говори!..　

— Зачем мошенничать! Дело по чести велось, Василь Петрович, не полагай! А што на бешеный ндрав Ивана Артемыча имели в охрану своего интереса недоуздок, не потаю!.. Позвольте за ваше здоровье еще стаканчик.　

— Пей… шут тебя!.. Кузьма, ну, разве это не парень, а? — спросил Дергач с какою-то восторженностью, показывая на Изота. — И што это за мать родила тебя, Изотка? Поглядеть бы, а?..　

— Мачеха, Василь Петрович, потому как тятенька иа второй был женат, так мы от вторительного брака пошли по свету-то гулять, а те, кто от первой-то произошли, и по сю пору в родном гнезде лаптями пустые щи хлебают, — с иронией и не переводя почти духу, ответил Изот. — За ваше здоровье, Кузьма Терентьич, и вашей милости, Василь Петрович, желаем всякого благополучия, — произнес он, медленно выпивая стакан. — А винцо-то даже очень порядочное, — заметил он, почмокивая губами, — хотя и не то, штоб из первых сортов, а ближай всего из бочешных ополосков, но по здешним местам за большую честь итти может.　

— Ах ты, рыло!.. — не то шутливо, не то обидчиво ответил Кузьма Терентьич. — Почище тебя пьют, да одобряют, а то бочешные ополоски… знаешь ты толк-то?　

— Не погневите, Кузьма Терентьич, а оно точно самого энтого достоинства; потому как мы сызмальства в Москве при ренсковом погребу состояли, так настоящее понятие имеем о винах, вкусу подобных. Энто вино, если теперича разбрать его по качествам, домашнего фабрикату будет.　

— Што-о, Кузьма? — торжествующим голосом крикнул Дергач. — Вот энто челове-е-ек, видал?　

— Сокровище, как не видать! — Ты посельщик, што ль? — спросил он Изота.　

— Поселенец!　

— За што в Сибирь-то прислан?　

— За рукоблудство. Потому как проживая около благородных людей, што не сеют, не жнут, а на чужое живут, прельстились энтим мастерством и единственно только по неосторожности споткнулись через Урал-порог…　

— К-у-узьма, да рази энто не парень, а? Изотка, дуй тебя в каменку… целуй!..　

— Извольте! — и, обтерев губы полою азяма, Изот сдернул со своей курчавой головы шляпу и быстро, крест-накрест, трижды поцеловал Дергача, оторопевшего от такой неожиданной поспешности. — А теперича за ваше здоровье, Василь Петрович, дозвольте стаканчик? — спросил он, надевая шляпу.　

— Пей… угощаю!.. А-ах ты, братец мой, а? Ку-узьма, да ведь с эким парнем, што ж… сквозь огонь и воду… Ведь одним языком тебе мост соорудит, а?　

— Неопалимый даже можем поставить, Василь Петрович! — ответил Изот, наливая стаканы. — А вы, Кузьма Терентьич, — начал он, обратившись к нему, — не полагайте об нас дурного мнения: мы хоша и ссыльнопоселенцы и только ступенькой до варнака[5] не дошли, а тоже честь свою стро-ого соблюдаем! К примеру, вот энта бутылочка што у вас ценой, позвольте узнать?　

— Али платить охота пришла, што справляешься?　

— На случай для соображения.　

— Два с полтиной…　

— Я б вам и рубь-то с великим азартом за нее выдал, н-да-ас! Конечно, при вашем ремесле морочить почтенную публику на всякий образец очень выгодно; а если на знающего человека, так он вас за энтот фальш очень может скрутить. А теперича за ваше здоровье! — с иронией произнес он, так же медленно выпивая стакан, как и предыдущий.　

— Што-о-о, Кузьма, наскочил? Энто ли не парень, а? — восхищенно воскликнул Дергач, держа в руках стакан и расплескивая его.　

— Тьфу ты, прости господи! — с презрением сплюнув на сторону, ответил побагровевший Кузьма Терентьич. — Скрутить за фа-альшь! — повторил он. — Не ты ли это, расейский высевок, скрутишь-то меня, а? Видать, што Иван-то Артемыч не всю еще тлю из шкуры-то твоей выхлопал; на племя, верно, до новых веников гнезда оставил. Зна-а-ающий, гляди-ко! Ба-ахвал — и все тебе званье!..　

— Ну уж, Кузьма Терентьич, кому другому и веник в руки парить нашего брата, только не Ивану Артемычу! Вы полюбопытствуйте-ко наперво, опросите их, как приедут: по какой струнке они хаживали предо мной.　

— Это Иван бы Артемыч стал перед тобой по струнке ходить, а? — насмешливо-презрительным тоном спросил Кузьма Терентьич.　

— На цыпочках.　

— Иван Артемыч?!　

— Так точно-с, они самые, даже сапожки снимали, штобы скрипу по тайге не было, — с такою осторожностью прогуливались перед нами…　

— Тьфу ты, идол! — так же презрительно сплюнув на сторону, ответил Кузьма Терентьич, пожимая плечами.　

— Оно статься может, што и с идолом сходство имеем, а только вы без сумления в эфтом деле положитесь на мое слово. С большим они почтением относились к нам, да-ас! И если бы теперича нам настоящего рому бутылочку, так мы не хвастовства ради потешили бы вас, рассказали, каким манером расейские высевки с немолотой ржи шелуху сдирают.　

— А-ах ты, пес, н-ну… Ставь ему, Кузьма! — крикнул Дергач. — И на каком ты это точиле, братец мой, язык навострил, а?　

— На острожном, Василь Петрович, на энтом бруске, бывалые люди сказывают, и дерево вострей железа в ину пору натачивается…　

— Ну-тко-с, знающий человек, — с иронией прервал его Кузьма Петрович, раскупоривая новую бутылку, которую сам достал с одной из полок и горлышко у которой было опечатано желтым свинцом, — о-одобри-ко, какой энто фабрики?..　

Изот взял в руки стаканчик, вытер его тщательно полой азяма и, когда Кузьма Терентьич налил в него рому из новой бутылки, медленно, с видом действительного знатока, отпил вино, почмокал губами и, прищурившись, пристально, с злою улыбкою на губах, посмотрел на Кузьму Терентьича, который тоже в свою очередь не сводил с него глаз.　

— По расейским ценам если класть, энта бутылка в рубь двадцать копеек… Сорт, оно точно, почище, а все мешаный…　

— Ах ты анафема!.. Да ты и взаболь разбираешь, што чем пахнет!.. с удивлением произнес Кузьма Терентьич.　

— Што-о-о, Кузьма, наехал, а?.. Это ведь креме-е-ень парень, не твоим огнивом из него огонь вырубать… Изо-от, целуй! — И не успел Изот сдернуть с головы шляпы, как могучие руки Дергача стиснули его в объятьях, и в погребке раздались поцелуи, звуки которых издали можно было бы принять за пощечины. — Угощаю!.. — крикнул Дергач, высвободив Изота из своих объятий. — Што, Кузьма, ты думаешь, мы, мужики, в загранишных настойках толку не знаем, а?.. Нет, вре-е-ешь, мы все понимаем… Вот она бутылка-то, рубь двадцать ценой, а мы пьем ее за свои деньги… Пей, Изот, угощаю!.. — снова крикнул он, хлопнув его по плечу так, что тот покачнулся.　

— Ну, так как бишь, тебя звать-то, Езоп, што ль? — умышленно коверкая имя его, насмешливо спросил Кузьма Терентьич.　

— Обмолвились, сударь: Изот.　

— Ишь ведь какими кличками по Расеи-то крестят вас!.. С утра-то, не обмоловши еще языка, не сразу и вывернешь его… Изот! Ну и имя!.. Так как же это, Изот, Иван-то Артемыч по струнке перед тобой ходил, обсказывай… Ужо свижусь с ним, так все ж хоть посмеяться будет чему.　

— Уж ради вашего удовольствия, извольте.　

— Ну, ну, ври, да поскладней, смотри.　

— Ври-и-и?.. Нет, уж вы, Кузьма Терентьич, насчет нашего-то слова будьте благонадежны… Зря-то мы не любим его с колка спущать! — сверкнув глазами, произнес Изот. — А про Ивана Артемыча мы так речь поведем, што по нашей тайге на каждого туза свой козырь найдется. Верно ли-с?　

— Пожалуй што, — согласился Кузьма Терентьич.　

— Очень Иван Артемыч лют ндравом, в ину пору цепную собаку превосходит свирепством, а перед нами, не похваляючись скажу, сробели, и не токмо штоб на рожне, а на простом сучке мы окрутили их, да-а-а-с!..　

— Ну… ну, поверим на сей день, хошь и сумнительно што-то, штоб Иван Артемыча кто-нибудь окрутил! — покачав головой, ответил Кузьма Терентьич.　

— И не веревкой, а ниточкой!.. — улыбаясь, прервал его Изот. — Дело это, точно, было большой смелости… Вы полюбопытствуйте ужо, спросите, как приедут они: «Каково, мол, здоровье Палагеи Мироновны?..».　

— Какой Палагеи Мироновны?　

— Крали, для коей сыр-бор рубили, а в карман к нам щепки прилетели! И если бы теперича только воздержность наша, то мы даже при больших бы средствах могли быть от харчей Ивана Артемыча. Ну, не умели прифортунить судьбы, — разведя руками, произнес Изот. — А очень бы могли оправиться на ихнем иждивении, не похваляючись скажу вам.　

— Не плети околесицы-то, а скажи наперво толком мне: кто энта Палагея-то?.. — прервал его Кузьма Терентьич.　

— Мироновна-с, а по фамилии Одерина.　

— При чем она в эфтом твоем разговоре?..　

— Наживкой для фортуны… их супруга была, вот при чем-с! Двое зайчиков, извольте видеть, на одной зацепке сидели, а третий стойки рубил… хе-е!.. Ка-амедь эго была, если посказать! В половине мая прибыл, извольте видеть, на энтот промысел, где мы маялись грешным делом, рабочий Максим Одерин; звали-то его боле Фып[6], потому как, бывало, подопьет он, а это случалось с ним вчастую, так первым делом уткнет голову в колени и ну песню выть, и столь-то жалостную, што ни дать ни взять фып в кочку дует. Хорошо-с!.. На прииск-то он пришел с энтой самой Палагеей Мироновной… Баба была… а-ах ты, провал ее возьми!.. Белая, румяная… по всем статьям разобрать если… фи-и-гура!.. Н-ну, глядим, не прошло и недели времени, управляющий Матвей Петрович, как человек, стало быть, одинокого характера, присуседил ее в стряпухи к себе. Ладно!.. Немного опосля того соображаем — и Фып в гору пошел, зафортунило. Што, мол, за притча?.. Спервоначалу-то он на обчей работе был, а тут его в конюха произвели, а там, и месяцу нет, подряд ему представили, стойки для орт рубить.　

— Это Максимке-то? — прервал Дергач, сидевший на прилавке, сдвинув шляпу на затылок и распустив по полу полы своего тонкого халата.　

— Максимке-то!.. — ответил Изот, не глядя на него. — По любопытству своего ндрава, — продолжал он, — я тем временем и порасспроси кое-кого: кто, мол, касательно Фыпа делом орудует? Сообча, говорят: и Иван Артемыч, и управляющий… Э-э, думаю. По нашему соображению выходит, што два гуся в одной луже полощутся… Ну, говорю себе, не моргай, Изот, по сторонам, а гляди прямо… Рабочие и то, и се городят промеж себя; кто из них над Фыпом смеется, а кто и прислуживаться стал, под начал к нему в артель полез, а я молчу…　

— Ха-а, молчишь-таки!.. — прервал Дергач.　

— Молчу!.. Сметану-то, думаю, с краев горшка починают снимать, а не посередке. Мо-о-олчу!.. — протянул он, тряхнув головой. — Хорошо!.. Скоро теперича сказка сказывается, да не скоро ведь только дело делается, и стал я в оно время примечать, што пока управляющий Матвей Петрович на промысле, так Иван Артемыч и глазом не ведет на Палагею Мироновну, и даже кажет вид, што она ему очень супротивна; а только управляющий отвернулся куды в отъезд, так и пошло у него с Палагеей Мироновной хи-хи-хи да хи-хи-хи!.. И платочки это аленькие ихнего подарка завелись у нее, и колечки, и сережечки, и на-а поди, — совсем расфуфырь-павой баба глядеть начала. А-а! думаю… Стой же, Иван Артемыч!.. Лакома наживка, да востер крючок, заце-е-епишься!..　

— А сам все молчишь, а? — спросил Дергач.　

— Гляжу: примают без слова и управляющий, и Иван Артемыч, а стойки ниже положенья: не токмо штоб восьми вершков, а в иной и на пятом просчитаешься. Ну, и накатали они, сердешные, эких-то стоек не одну тысячу… Перекрестись, говорю, Изот, и за дело. Теперича и твой черед подошел на фортуну самолов[7] закидывать. Стал и я с исподтиха сначала промеж рабочих словечки ронять, што так и　так, мол, с этими стойками кто-нибудь из нас, мол, жизни решится: быть, мол, обвалу в орте[8] неминучему. Не эким стойкам сотни тысяч пудов турфу сдержать, коли иная, говорю, и на корню-то уж подгнила. Словцо за словцом, што капелька за капелькой — и камень подточит, не токмо што разум у мужика. Сначала-то, как водится, стали затылки почесывать, а опосля того и разговоры повели, и надумали обчим разумом, штоб шел я к управляющему доложить, — убирал бы он эти стойки, коль добра себе хочет; а то, мол, и до горного исправника дойдем, и работу зашабашим! А мне только энтого и надоть было!.. Не медля нимало, пошел я это наперво водицы испил, помылся да, благословясь на восток, и шагни к Ивану Артемычу. Встретились честь честью, обхождение знаем, не впервой с благородными людьми речь вести… Так и так, говорю, ваше степенство, явите божескую милость, не прикажите гинуть, прикажите жить. Стойки-то, мол, што супруг Палагеи Мироновны, Максим Федорыч, поставлять изволят, неблагонадежны… «В чем, говорит, оная их неблагонадежность?» — А сам это так и палит, так и палит меня глазами-то. Вижу, гроза собирается, — бо-о-одрюсь!.. Ну и обсказываю, как то ись по нашему бы разуму надлежащей меры и крепости следовало быть. «Ты кто, говорит, есть?»　

— Это он-то спрашивает, Артемыч-то? — прервал Дергач.　

— Он!.. Чернорабочий, говорю, Изот, по пашпорту Неплюев… «Твое ли, говорит, это дело ходить да указывать нам. Да как ты насмелился, а?» Смелости, говорю, этой, Иван Артемыч, в нас весьма достаточно!.. — отвечаю ему… Ка-а-ак я ему, значит, это словцо выворотил, — думал, и земля встрепенется. И-и-и пошел мой Иван Артемыч заливаться, што соловушко по весне! П-е-ел, пел, а я стою перед ним, што свеча теплюсь… Дал ему, это, время с сердца-то своего пену снять, да и говорю: на все, мол, власть-воля ваша, Иван Артемыч, вы, мол, теперича господа, а мы подисподки; только во всяком случае, говорю, невзирая на это, извольте доложить их　милости управляющему, штоб супруг Палагеи Мироновны энти стойки убрал, а поставил бы мерные, по положению, а то, говорю, ради прохлады их супруги мы своей жисти покладать не намерены… А коли, говорю, вы не доложите, так мы и самолично объясним, по каким кустикам голубки в их отсутствии гнездышки вьют!..　

— А-ах-ха-ха?!! — залился Дергач, стукнув пустым стаканом о прилавок. — Н-ну, Изо-о-отка! А-ах, ты, братец мой, а?.. Так и сказал?!　

— Вымолвил, как сейчас вот перед вами…　

— Ку-у-узьма, это ли не парень, а?　

— Чего ж он тебе на энто слово твое ответил?.. — спросил Кузьма Терентьич, видимо заинтересованный рассказом Изота.　

— Опешил… А потом уж, спустя того время, и спрашивает: «Какие, говорит, голубки?».　

— Сузоперые, говорю, Иван Артемыч! — Да недолго думая, вижу, што оробел он, и махни: э-эх, мол, млад ты, паренек, жиру-то на вольных хлебах боле ума нагулял! Да ведь я, говорю, теперича, коли тебе тысяшное место твое дорого, какую хошь из тебя веревку совью; знаешь это, а? Коли ты послушаешь моего путного совета, усчастливишь, говорю, меня, — смолчу, а нет, так сейчас пойду к управляющему да обскажу, как ты без него с Палагеей-то по кустам порхаешь и за энто не глядючи примаешь стойки, от коих рабочий человек может жизти решиться, а? Хошь, говорю?..　

— Л-ло-о-овко! — протянул Дергач.　

— Л-ло-о-вко!.. — таким же тоном, как и он, заметил Изот. — Даже сам опосля того сдивился отчаянности энтой в себе. Н-ну, вывезло! — сверкнув глазами, произнес он. — Оробел-то он крепко. Словно ведь обухом его по лбу-то шаркнуло, то ись не пикнул, рот-то это разеват, а духу-то нет!.. И-и… пошла мне с энтой поры жизть самая разлюбезная, — неожиданно заключил он самым певучим голосом. — Не однова даже с Палагеей Мироновной чай у Ивана Артемыча вместе кушали, да-а! Мало того, што он мне сто рублев без слова выкатил, — молчи только, — а в матерьяльные допущал, да не пожелал я, — скромно заметил Изот.　

— О-о, што ж так? — спросил Кузьма Терентьич. — Матерьяльным-то жи-изть: и работы почесть нет, и доходы кругом…　

— Прохлада бы, чего говорить, да ндраву нашему не соответствует. Рабочие-то это диву дались, глядя на мое житье, и все пытали: каким это словом я сократил Ивана Артемыча? Ну как им обскажешь истинную суть? Ответствовал одно, што у меня-де корешок этакой имеется от неболтай-травы,　при коем змей не жалит, бешена собака не кусает и злой человек стережется. Верили! Ей-богу!.. — Вот ведь сиволапы какие, и все допрашивали: покажь да покажь его.　

— Однако ты парене-е-ек, погляжу, коли не зря языком-то мелешь! — произнес Кузьма Терентьич, измерив его своим пронизывающим взглядом. — Тебя, поди, чай, на каждом промысле в три полуды лудят, а? — с иронией спросил он. — Должно, тебе и острог-то не в диковинку.　

— Острог-то? — тряхнув головой, спросил Изот, и по лицу его пробежала при этом слове одна из тех улыбок, которые невольно заставляли сторониться каждого от этой надломленной печальной жизнью натуры. — Острог-то! — снова повторил он. — А на мой глупый разум, Кузьма Терентьич, по Расеи милей энтого заведения и места нет. Слыхал ли?..　

— Впе-ервой, брат, слышу…　

— Нет! — повторил Изот. — Даром што стены у него высоки, а выходны двери узки. — Нет!.. Если теперича разобрать, так энти заведения на то и строют, штоб наш брат мужик шлифовался в них да всякую изнанку постигал. Я вот на родимой-то грядке с одного только боку подрумянился, а в остроге-то меня и с другого подпекли, — с иронией произнес он. — Кто меня теперича раскусит, так тот дважды облизнется да почмокает, да-а-а-с! — сверкая глазами, насмешливо говорил он. — Нет, если б начальство-то знало, какие по острогам ягодки-то спеют да по Сибири семечки разносят, так давно бы ужаснулось…　

— Чего ж бы, к примеру? — спросил Кузьма Терентьич.　

— Чего? — прищурив глаза и насмешливо посмотрев на него, переспросил Изот. — А это вот когда я в Нижнем содержался по дороге в Сибирь, — навигации, стало быть, выжидали, — начал он после непродолжительной паузы, — так в остроге-то промеж нас сидел один молодец с Дону. И штой-то за голова была! — На ладони воду кипятил да не шпарился, ей-богу! Так он это не однова говаривал: «Ну, говорит, братцы, у Расеи голова за Уралом горой, у Терека ноги, грудь с подоплекой по Волге легли, по Дону да по Днепру ручки протянулись; а посередь, говорит, одно только пузо лежит, и коли быть, говорит, непогоде когды, так жди ее с востока… и постигай, к чему вот эти слова старыми людьми сказаны…».　

— Изотка!.. — восторженно крикнул Дергач, вскакивая с прилавка. — А-ах ты, братец мой, а-а! Кузьма, ну не гусля ли это? Пей, штоб тебя закачало! — кричал он, наливая нетвердою рукою стаканы и расплескивая вино по прилавку.　

— А ты повоздержней лей… Што даром-то плещешь его? — заметил ему Кузьма Терентьич.　

— Заплачу; не то денег нет, а?　

— Знам, што заплатишь, — не дарено; да все ж подтирать, поди, надоть! — сухо ответил Кузьма Терентьич. — Варсоноф, подь-ко сюда, оботри чем ни на есть! — крикнул он.　

Варсоноф, заворотив полу тикового халата, поверх которого повязан был белый фартук весьма сомнительной чистоты, проворно вытер прилавок и, выжав ее в углу, заткнул для просушки за пояс.　

— Острог, Кузьма Терентьич, вот какой статьи заведение, — снова начал Изот, выпив налитый ему Дергачом стакан, — входишь-то в него, так ровно и самого себя боишься, перед всем-то тебя оторопь берет… Только хнычешь да кланяшься. А как понатрешься там среди умных-то людей, понаслушаешься их речей да присказок, спознаешь все законы, почему и как все на свете деется… и… боже мой, отколь энтой смелости в тебе взымется! Только в те поры и спознаешь, што и ты такой же человек, как и иные прочие, и требухой, и норовом нисколь не ниже самых произвышенных; и возьмет тебя злость!　

— А-а! — протянул Кузьма Терентьич. — Озлобишься же!　

— Лютость не плошь зверя почуешь в себе, — процедил сквозь зубы Изот, — и уж в те поры не подходи-и-и..　

— Укусишь?　

— Изгрызть рад, верь слову!　

— Гляди ж… Ну, да чего говорить, и собаку запрешь, так мечется… Это што ж, стало быть, острожна-то болезь заместо родимчика встряхивает, а? — насмешливо спросил он.　

— Не подходи!.. Одно тебе слово. И каков же ты должен быть человек опосля того, а-а? — сверкая воспаленными глазами, спросил Изот. — Если, стало быть, пребывав все в слепоте и прозрел, а?　

— Это с энтой болезни, што ль, зрячим-то становятся там, а?　

— Ну, когда бельма-то с глаз снимут и спознаешь ты, к примеру, естество… как оно все и почему… По-о-очему, к примеру, всякому иному жизть — мать, одному только мужику — мачеха, а?.. По-о-очему изабольшие воры во всяком благополучии живут, и нет на них ни суда, ни управы, а коли мужик украл… может, с горести передышку хотел только зубам дать на пшеничном калаче… и за энто самое должен всю жисть страждать… По-о-очему?　

— Оно, чего говорить, известно, надоть бы по головке гладить: воруй-де, сердешный, воруй!.. Потому и зуб-то, вестимо, устает все сухую корку жевать; да не вникают ведь в эфто ни обчество, ни начальство!.. — с иронией ответил Кузьма Терентьич.　

Заметив насмешливый тон Кузьмы Терентьича, Изот сдвинул брови и пристально посмотрел на него. Затем по лицу его неожиданно промелькнула улыбка, в которой отразилась и злость, и в то же время лукавство. Оглянувшись кругом и увидя, что Дергач и вся пьяная свита его, распахнув двери погребка, угощались, и в говоре или, вернее, в общем крике и хохоте, наполнявшем погребок каким-то стоном, тонула всякая отдельная речь, он медленно налил себе стакан вина и неторопливо выпил его.　

— Ты давно уж по Сибири сапоги-то треплешь? — спросил его Кузьма Терентьич.　

— Двенадцатый годок с Покрова пойдет, как мыкаемся в оных местах! — ответил Изот. — Умней бы надоть быть-то, учить, да в меру, теперича и очень бы даже благоденствовал!.. — как бы вскользь заметил он.　

— Ты это кого поучил да промахнулся? Аль тебя учили да не выучили?.. — насмешливо спросил Кузьма Терентьич.　

— Я!.. В купце одном совесть будил, да сколь его ни тыкали в бока-то, до совести не достучались. У купцов-то, в народе говорят, она потом выходит, — заметил он. — Уж и шельма же была, о-ох!.. Это он в селе у нас торговал… Запольем село-то зовется; около рабочих все колотился… Я-то у него состоял как бы вот при вас теперича Варсоноф, только куда-а-а бойчей был…　

— Вида-а-ать! — протянул Кузьма Тереньтич.　

— Не в пример бойчей! — с неуловимой иронией похвалился Изот. — Теперича чего он бывало выделывал, посказать вам! Погребок у него был так же, как у вас бы, к слову. А ведь по нашим местам, на Волге, судорабочий народ все бьется, загульный народ, как и здешний, грешным делом… Расчет получит и пойде-е-ет курить, а Артамону Савичу Ожорину это и на руку, как бы вам теперя, к слову говоря… И гра-а-бил! Упаси господи! Меня-то он содержал при себе за то, собственно, што мы сызмальства в Москве при ренсковом погребу по питейной части образовывались, так он это при нашей-то помощи и орудовал… Мы ведь фабрикацию вин, Кузьма Терентьич, в точности постигаем, — сверкнув глазами, заметил он, — дрей-мадеру ли, лисабонское, все это первого, можно сказать, качества произвести можем. Или ром теперича выделать, — нас возьми… Припусти это в полугар пережженого сахарку с перчиком, сандальчику с настоем чернослива для окраски, белены подбавь, штоб потребитель особливый хмель чувствовал, да экстракту для запаху подбавь, — и получится самый ямайский напиток, нисколько не плоше вот энтого, — говорил он, указывая на бутылку. — Вот за бутылку-то эких иностранных напитков　Артамон Савич и жарил по два да по три рубля… Не грабеж ли, а?　

Насупив брови, Кузьма Терентьич молча слушал Изота, измеривая его время от времени своими пронизывающими глазами.　

— Какого вы мнения об энтаких делах, а? — снова повторил Изот свой вопрос.　

— Досказывай; поглядим, чего дале-то!..　

— А дале-то вышла такая канитель, сударь. Глядел я энто, глядел на такой денной разбой, и возьми меня муть… Однова это не вытерпел да и говорю: «Артамон Савич! Ежели бы, говорю, теперича и доброго вора к эфтому мастерству приставить, и у того бы совесть, што вода после дождя, замутилась, а у вашего степенства, говорю, при всей вашей чести, и лик, и подошва одной матери, сыромятной шкуры детки: ни от каких делов не краснеют».　

— О-о!.. Ну он чего ж, взашей, поди тебя?　

— Так точно-с, в самый почесть лен ковырнул.　

— И по пути.　

— Пожалуй што по пути, не зазнавайся! — согласился Изот. — Только мы энтого дела положа рук не спустили… Улучил я этак минутку да все-то его качества перед рабочим людом и выписал: какими, стало быть, образцами он опаивает их… и наусти-и-и!.. Что ж ведь, сударь! По бревну разнесли весь его погреб, и ему, штоб червонные кудри расчесывать, не привелось уж опосля того гребня покупать.　

— Ты за это и судился?..　

— В соприкасательстве только к эфтому обвинялся; а боле-то за то, што во время свалки понаведался, плотны ли замки у его выручки.　

— Эвон за што!.. Ну, по нашим местам такого молодца и до суда бы не допустили, а камень бы на шею да и подь с богом в реку, промышляй рыбкой! — холодно, с какою-то нервной дрожью в голосе ответил Кузьма Терентьич. — Ты допил, што ль? — спросил он, взяв бутылку и поболтав ее.　

— Окончили, благодарим покорно!.. — ответил Изот, приподнимая шляпу.　

— На здоровье! — сказал Кузьма Терентьич, отодвигая от него бутылку и стакан. — А теперича я тебе, добрый молодец, вот чего спою, — начал он, погладив ладонью усы и бороду. — Энта твоя сказка хороша, а моя, никак, лучше будет… На досуге ужо свесь, чья перетянет. Похаживал в нашем селе годов с десяток назад удал-молодец, так же вот языком-то невесть какие кружева плел и вознамеривался было кой-кого опутать ими, да уж так-то хитро выткал их, што допрежь других сам в них запутался и ножки потерял, Видали его опосля　в тележке, по деревням ездил, милостыней побирался!.. Понял?.. Дерга-а-ач! Василь Петрович! Подь-ко сюда! — крикнул Кузьма Терентьич, искоса взглянув на Изота, который, плутовато улыбнувшись после рассказа его, почесал затылок, приподняв шляпу.　

— А-а, меня, што ль?.. Иду-у… — отозвался Дергач, пролезая в дверь, около которой, с наружной стороны погребка, на плотно утоптанной площадке, в кружке сомкнувшихся рабочих кипела орлянка.　

— Ты за угощенье-то платишь?.. — спросил Кузьма Терентьич, когда он подошел к прилавку.　

— Я, я…　

— То-то!.. Молодец-то тут, вишь, заболтался, так проветриться бы надоть сходить ему!.. Подь-ко, слышь, за добра ума, как, бишь, тебя звать-то… Изот, што ль? Тебе здесь совсем не место… — произнес, обратившись к Изоту, Кузьма Терентьич.　

— Покорнейше благодарим! — ответил Изот. — Это, стало быть, слова ваши так понимать надоть — поди вон?.. — спросил он.　

— Убирайся, попросту сказать; заместо кочерги-то торчать здесь нечего.　

— Извольте, уйдем, с полным даже удовольствием. Только позвольте напредь полюбопытствовать несколько: где у вас патент на право торговли, промысловое и приказчичьи свидетельства, а равно примите труд, не откажите предъявить нам дохтурское свидетельство, што в ваших питьях не имеется зловредных примесей… Опосля того мы с полным удовольствием выйдем, поблагодарив вас за ласку!..　

— Чего, чего тебе надоть-то… повторь-ко!.. — удивленно спросил Кузьма Терентьич, широко раскрыв свои глаза.　

— Патент на право торговли, говорю, желаем мы видеть, промысловое и приказчичьи свидетельства и дохтурское о безвредности питей, кои по закону должны быть повешены в вашем заведении на самом видном месте; а окромя энтого ничего иного не желаем от вас… — насмешливо ответил Изот.　

— А-ах, ты, идол, идол, а-а? — произнес, неестественно захохотав, Кузьма Терентьич. — Глянь-ко, левизор какой нашелся, а-а? — говорил он, обращаясь к Дергачу.　

— Изотка, пе-ес! Да ты и взаболь одурел никак? — спросил Дергач.　

— А вы помалчивайте, Василь Петрович, потому энто совсем не вашего ума дело!.. — строго взглянув на него, ответил Изот.　

— За-а-абавник же ты, погляжу, ха-а-а? — говорил Кузьма Терентьич. — Ну, а исшо чего выдумаешь, а-а? — спросил он.　

— Окромя энтого ничего-с…　

— Хошь рубь заробить на голодные зубы, а?　

— Отчего ж, не прочь.　

— Три дам, куда ни шло, не оскудею, будто на комедь глядел. Скажи только, не моргая глазом: покажу я тебе патент и свидетельства, а дале-то чего ж из энтого выйдет?　

— Тронемся в ту же минуту, ослобонив вас от себя.　

— Только и было всего?　

— Только-с!..　

— А коли не предъявлю, так, стало быть, ты засудишь меня, што ль? — кичливо глядя на него, спросил он.　

— Судить не властны, а неприятностей навлечем, не скрою.　

— Ну-ко сблаговести, каких же, к примеру…　

— Не потаимся, объясним, извольте-с! Пондравится ли вам, если мы теперича самолично примем труд предоставить ваши ликеры во врачебную управу, а? И, по рассмотрению оных, окажутся в них сандал, белена и свинцовый сахар, который мы очень тонко различили в вашем роме? — с язвительной улыбкой глядя на него, ответил Изот.　

— И в эфтом вся твоя наука мне? А?　

— Достаточно, кажется. Рассудите, одобрят ли вас за энто?　

— А што ты скажешь мне, сердешный друг, послушать бы, ежели я теперича, допрежь чем ты собираешься в управу-то итти, измелю тебя в два жернова, а-а? — стиснув зубы и злобно глядя на него, спросил Кузьма Терентьич.　

— Мелите! Мы и от энтого не прочь, потому хорошо понимаем, што за помол уплатите.　

— И платить не буду, знай.　

— За чем же дело стало? Насмельтесь!..　

— Исшо раз, молодец, скажу я тебе на память, так и быть… заруби в своей курчавой башке. Видали мы не таких, как ты, соколиков, да и те, сердешный, с подстриженными крылышками ухаживали от нас. А экой-то саранчи, как ты, мы и ногой топтать не станем, сама с голоду сдохнет. Понял?.. Меня ты энто вздумал управой устращивать, а-а? — приподняв картуз на лбу и с презрением глядя на Изота, произнес Кузьма Терентьич. — Ну не дурак ли ты, а? Да ведь у меня рука-то через всю губернию хватает!.. Ценишь ли ты энто мое слово, а?..　

— Ценим-с!..　

— А-а, ценишь! Почувствовал? А энто ты в какую цену поставишь, што мне только свистнуть теперича, языком пошевелить, так тебя по косточкам разнесут, а?　

— Статься может, и энто случится…　

— Сво-о-олочь, тьфу! — с сердцем сплюнув, протянул Кузьма Терентьич. — Ты думал, и здесь Расея?.. Не-е-ет, здесь ведь, брат, Сиби-ирь. Здесь экого-то, как ты, не токмо за ребро, за язык на первой осине повесить можно, и виноватого не сыщешь. Слышал?..　

— Слышал-с!..　

— Теперича чего исшо предъявить тебе прикажешь? Говори!..　

— Три рублика, што обещал, потому как мы и единожды не моргнувши слушали ваши увещания…　

— А-ах ты, шут гороховый, а? И только всего?　

— Только-с!..　

— Ай да Изо-о-от! Вот так креме-е-ень! С трех рублев осечку дает!.. — презрительно покачав головой, говорил Кузьма Терентьич. — Ну, нечего делать, — продолжал он, щелкнув ключом в выручке, и, достав трехрублевую ассигнацию, подал ему. — Ну… прими, будто христа ради… Так это ты из-за энтого только и колотился тут битый час и трепал свой язык, а?　

— Единственно из-за этого, Кузьма Терентьич; потому нам очень желательно было показать, как расейский высевок у такой паршивой собаки, как ваша милость, хоша клочок шерсти да урвет, — сжав ассигнацию в ладони и злобно захохотав, ответил Изот. — А теперича прощенья просим за беспокойство! — вежливо приподнимая шляпу, говорил он. — Ужо когда по косточкам-то разносить меня станете, так и свои-то не забывайте пощупывать. До свидания-с!　

И, пронзительно свистнув, он неторопливо вышел из погребка.　

Весь бледный, Кузьма Терентьич по уходе его с минуту стоял неподвижно, сжимая в руке штопор. Потом, сняв картуз, он провел ладонью по лбу и по голове и, бросив штопор на прилавок, так, что тот зазвенел, забарабанил пальцами правой руки по книге, в которую вписывался расход товара; и только по движению его бровей и морщин на лбу Варсонофий, притаившийся в углу магазина, следил за бурей, какая кипела в душе хозяина.