Привыкший бороться с насилием, Патриарх не терял охоты к сопротивлению, даже когда притомился от бесконечной дороги и в какой-то момент ощутил полное равнодушие ко всему, что с ним происходит, в том числе и к своим похитителям. Если взяли, чтобы банально расправиться, убить, то это маловероятно. Кончить его могли сорок раз, но всегда берегли, как зеницу ока, кто бы ни подступался. А похитители вовсе не выглядели отморозками и хулиганами, скорее, профессионалами, исполняющими заказ. Ничего не требовали, не спрашивали и вели себя вполне миролюбиво.

Пока везли с открытыми глазами, и пока была ночь, Патриарх считывал названия тёмных, призрачных деревень на простреленных дробью указателях и старался хотя бы понять, в какую сторону едут, по какому направлению от столицы. Однако ничего знакомого не попадалось, всё больше какая-то нелепица вроде населённого пункта Шары или Шоры, где они крутились часа два, вероятно, заплутав на многочисленных перекрёстках и распутьях. Да и везли хоть и быстро, но всё какими-то вёрткими, кривыми путями или вовсе долго и нудно трясучими просёлками, объезжая посты ГАИ и крупные населённые пункты.

Он ни на минуту не смирился со своим положением, по сути, пленённого, однако внешне и не противился: даже в столь критический час всё ещё ликовала душа — успел, свалил с себя бремя, некогда помимо воли на него возложенное! Успел избавиться от ноши, которая неотвратимой обузой лежала на плечах лет семьдесят и уже приросла к плоти, давно стала частью его существа, однако, как всё нежелательное, вызывающее чувство несвободы и отвращение, отделилась легко и безболезненно. Патриарх физически ощутил, как не по-старчески распрямилась спина, расправились плечи, и сама собой вскинулась голова. Теперь его ничто не связывало с прошлым, с юностью и молодостью — ни грехи, ни заслуги, и он испытывал одно непреходящее, окрыляющее состояние — чувство исполненного долга.

Оно, это чувство, распирало его изнутри, придавало такую невероятную подъёмную силу, что он вспомнил о незаконченной симфонии «Звон храмовых чаш» и ощутил желание её завершить. Он будто скинул с себя вяжущие движения, оковы, и произошло это в тот момент, когда к нему наконец-то явился долгожданный человек, преемник, которому он завещал всё своё прошлое состояние и, избавившись от груза наследства, наконец-то почуял волю. Теперь ничто не могло поколебать его утвердившегося равновесия в пространстве, даже вот это похищение неизвестными людьми. Дело всей жизни было сделано, сыграно до последней ноты, а теперь пусть происходит всё, что угодно, можно и смерть встретить достойно, с открытым лицом и душой. Но прежде побороться за жизнь, схватиться с незримым противником, испытать его силу и одновременно извлечь из этой ситуации что-то полезное.

Полезного же получалось даже очень много! Завтра помощницы хватятся, установят, что его похитили, и поднимут такую волну — всем тошно станет. Телеканалы и газеты взорвутся от негодования, его имя опять поднимут, как знамя борьбы с насилием и бесправием в государстве. А то что-то успокоились, обвыклись, стали забывать, благодаря кому полностью изменился облик власти и отношение к человеку, как к личности.

Если бы не случилось этого похищения, его надо было придумать, инсценировать!

Потом, с рассветом, похитители завязали глаза шарфом и вздумали ещё сверху натянуть плотный шерстяной чулок, однако заспорили между собой, кому это сделать сподручней. Обоих что-то смущало, один и вовсе советовал оставить только шарф, мол, всё равно проверять не станут, как везли, но второй настоял и сам принялся надевать ему на голову этот злосчастный чёрный чулок. Он оказался настолько тесным, что сразу перехватило дыхание, и Патриарх инстинктивно стал отпихивать руки, вертеть головой, однако похититель бесцеремонно натянул его до самого горла.

— Ну, и как тебе дышится, старче? — ещё и спросил заботливо, незлобиво, однако со скрытой издёвкой.

От чулка пахло женским потом, одеколоном и детской тальковой присыпкой — редким сочетанием запахов, которые он помнил всю жизнь, узнавал и сейчас встревожился, ибо вспомнил двоюродную племянницу Гутю. Эта смесь запахов показалась ему мерзкой, признаком чужой грязи и нечистоплотности. Тем паче, всякая участливость похитителей раздражала его, и пренебрежительное молчание тоже стало бы сопротивлением, но в какой-то момент его прорвало. Скорее, от мерзкого запаха и удушья.

— Вы сволочи и подонки! — заругался он. — Кто вам позволил так обращаться с пожилым человеком? Со старцем? Я ровесник двадцатого века!..

И поймал себя на том, что ругается по-польски, на языке, почти забытом. Да ещё как-то нелепо, невыразительно, без крепких слов и оборотов. Похитители не вняли, но перекинулись несколькими фразами:

— Это он на каком говорит?

— Вроде, чешский, что ли…

— Нет, кажется, хохляцкий.

— Давай спросим?.. Эй, ты что там сказал?

Патриарх оттянул липучую ткань от лица, подавил рвотный позыв и ответом их не удостоил.

Всё происходящее сначала воспринималось как розыгрыш или дурной сон, несовместимый с реальностью, хотя чего-то подобного он всю жизнь ждал и допускал, что его могут даже похитить. И всё из-за этого наследства, обузы, от которой он успел избавиться. Как у человека, пережившего на свете несколько эпох, у него было довольно врагов, но все они остались в далёком прошлом. Даже самые злейшие давно сгинули, иные и вовсе выпали из памяти. По прошествии многих лет вспомнишь имена, и вместо чувства неприятия — ностальгия, тоскливое тепло по сердцу. Да это разве же враги?!

Патриарх был в том положении и возрасте, когда отпадают хлопоты о чести и славе, порождающие вражду и сеющие ненависть. Когда всё, что с тобой ни происходит, только на пользу, всё во благо — и добро, и творимое тебе зло. В последние десятилетия он стремительно обрастал друзьями, и окружающие — молодые, старые люди, простые и высокопоставленные — непременно желали только дружбы, отчего в глаза и за глаза называли Патриархом, иногда добавляя слова «светский» или «культурный». Это звучало не как прозвище — как почётное звание для уважаемого старейшины, в силу собственного несгибаемого характера не заслужившего иных, официальных, чинов и регалий.

Правда, ему впопыхах пожаловали несколько лауреатских званий и даже Госпремию дали за вклад в культуру, но это уже не соответствовало его возрасту, положению, заслугам и никак не прирастало к жизни. Он сам отлично понимал формальную ценность государевых наград, не обольщался и принимал их, как публичные извинения, жертвы или даже как покаяние власти. Оставшиеся в живых близкие друзья в ответ на запоздалое движение системы поворчали, выразили неудовольствие и настойчиво советовали не принимать почестей или, ещё лучше, демонстративно отвергнуть их. Особенно настаивали чёрные вдовы со своим вечно юным максимализмом. Но это бы выглядело дешёвым позёрством. Ко всему прочему, Патриарх считал, что нельзя бесконечно играть на протестных нервах, мордовать власть, не принимать её жертв и покаяний, если они приносятся искренне. В общем, получился даже не спор, не разногласие, а скорее, обмен мнениями, принципиальными точками зрения. В любом случае, зависти ни у кого не было точно, даже у юных, тщеславных друзей, и это уж никак не могло стать причиной хорошо спланированного, с иезуитским душком, похищения: можно сказать, открытым текстом предупредили, прежде чем выманить из квартиры. И в машину сел сам!

Личной охраны у Патриарха не было, хотя при желании она бы появилась безусловно, однако жил он на площадке с одним из вице-премьеров, и стража стояла в подъезде соответствующая. Однако, вечером позвонили из Комиссии по помилованиям, попросили спуститься на минуту и подписать ходатайство. Вызывали его таким образом довольно часто, и, в основном, по делам неотложным или щепетильным, когда требуется уединённый разговор без чужих ушей. А тут час был поздний, выходить в знобкий, дождливый вечер желания не наблюдалось, и он попросил вкратце изложить суть дела.

Здесь и прозвучало скрытое предупреждение, от которого он даже не насторожился, хотя сказали чуть ли не открытым текстом: дескать, произошло похищение человека, за что добропорядочный гражданин теперь мотает срок. И фабулу изложили, мол, некий родитель отчаялся заполучить свою дочь законным образом, выманил куклой из дома, увёз и спрятал. Тогда ещё редко похищали людей вообще, тем паче, из меркантильных соображений, париться на нарах за своего ребёнка было несправедливо. По телефону слишком навязчиво торопили: завтра, мол, заседание Комиссии и на подпись, а к чёрным вдовам обращаться по такому делу бессмысленно, они примут сторону обиженной матери. Выходит, светский Патриарх — последняя, решающая инстанция, авторитетная для главы государства. И ещё ему хотелось своей подписью подразнить двух строптивых и непокорных бабок Ёжек. Приехать завтра в офис и сказать, дескать, а я вчера мужика освободил из тюрьмы…

Чёрными вдовами называли ближайших его друзей и помощниц, в прошлом убеждённых феминисток или, проще говоря, двух одиноких и несчастных старух, которых он в шутку и ласково именовал бабками Ёжками.

И вот везли его всю ночь в неизвестном направлении, потом ещё часа полтора, уже с завязанными глазами и с вонючим чулком на лице. Дорога виляла в незримом пространстве, проезжали какие-то деревни, поскольку мычали коровы и визжали свиньи, затем дружно, разом заголосили петухи, и всё остановилось, смолкло. Патриарха поспешно вывели и положили на обочину сельской дороги с глубокими колеями.

— Лежи тут и жди!

— Может, привязать к дереву? — стали советоваться между собой. — Шустрый ещё старикан! Думал, живым не довезём!..

— Куда денется? Поехали отсюда! Что-то не по себе…

— Хоть руки-ноги спутать? Старая закалка, такие из гроба встают!..

— Не наше дело. Сказано, оставить здесь. Поехали!

— Лежи смирно, — последовал приказ над самым ухом, — и повязку не снимай, ослепнешь без привычки.

— Вы куда меня привезли? — впервые за всю дорогу спросил Патриарх.

— На тот свет! — уже на ходу ухмыльнулся похититель. — Сейчас за тобой прилетят. Ангелы с херувимами!..

И торопливо унеслись в незримое пространство.

Мысль бежать, как только выпадет возможность, тряслась в голове всю дорогу, вместе с жаждой противления насилию, а тут вспыхнула ярко — вот он, случай! Патриарх в тот час сорвал с лица чулок, сдёрнул шарф и зажмурился от яркого, вышибающего слезу света. Солнца не было, а перед глазами плыли режущие красные пятна, чёрные мушки и длинные, яркие искры, словно от выстрелов во тьме. Повязка, в общем-то, была не чёрная, не глухая, так чтобы успел за несколько часов отвыкнуть, серенький сумрак всё же пробивался, а тут резануло так, словно на полуденное солнце посмотрел или на электросварку в темноте. Он вспомнил, когда в последний раз видел свет такой силы и нестерпимой яркости — в двадцатых годах, когда учился в консерватории, и когда после мрачных, пасмурных дней в Москве по секретной директиве Троцкого на три дня разрешили звонить во все колокола.

Он так же стоял у окна и плакал от яркого света.

Но это оказалось лишь началом: следом за слезами в три ручья хлынула огненная, нестерпимая боль, которой он не испытывал тогда, в вибрирующей от колоколов Москве. Несколько минут Патриарх стоял на коленях, едва сдерживаясь от крика, и только стонал, уткнувшись головой в землю. Давление на глазные яблоки было настолько сильным, что чудилось, глаза сейчас выкатятся на траву. Мерцающие болезненные вспышки колотились в черепной коробке, отдаваясь в уши и, как ни странно, в корни несуществующих зубов: у него давно стояли вкрученные стальные штифты, на которых крепились фарфоровые коронки. Патриарх стиснул их так, что услышал стеклянный хруст, однако это внезапно помогло, пламя боли мигнуло в последний раз и погасло.

Не отнимая рук от лица, он опустился на живот, сунулся лицом в траву и расслабился. Остатки недавней боли курились дымком и бесследно таяли где-то над головой. И пока кряхтел и катался, потом привыкал, промаргивался, чтоб осмотреться, услышал рядом дребезжащий, неприятный скрип, затем фыркнул конь, лязгая удилами.

— Вот должно и наш пострел, — определил натуженный, сиплый голос. — Глянь, похож — нет?

— Да вроде, — согласился другой, с булькающий низким баритоном. — Твоя фамилия товарищ Станкевич?

— Говорить не хочет, — при этом щёлкнул кнут. — Гордый, должно быть, товарищ…

— Чего молчишь? Открой лицо-то!.. Станкевич или нет?

В последнее время Патриарх редко слышал свою фамилию и относился к ней, как к собственной истории, однако же кем-то написанной и потому очужевшей.

— Похоже, ослеп, — было заключение булькающего. — Ишь, молчит и только глаза трёт… Для него наш свет не мил.

— Ослеп, да ведь не оглох, — просипел другой. — Эй, дед, как фамилия? Тебя спрашивают!

— Давай лесничего подождём. Тот лично знает товарища Станкевича.

— Тот всех знает в лицо…

— А что делать станем? Давай в карты сыграем?

Булькающий был куда серьёзнее.

— Мы пока костерок разведём, заклёпки погреем.

От их неторопливого разговора повеяло чем-то зловещим и неотвратимым, даже глаза перестало резать, и сквозь щёлки пальцев пробился вполне терпимый свет.

Ещё ночью, будучи в руках похитителей, Патриарха озаряла мысль, что насилие это творится, как расплата за прошлое, но тогда подобное озарение почудилось вздором. Или, скорее, было затушёвано сиянием чувства исполненного долга, в котором он пребывал и физически ощущал, что бы с ним ни происходило. Это чувство будто навсегда и безвозвратно отрезало всё прошлое, и соединить его с настоящим было невозможно.

Как человек, переживший несколько режимов, взлётов и падений, с ними связанных, он понимал, что нынешнее патриаршество не бесконечно. Он чуял, как власть уже устаёт от перманентного пересмотра истории, уничижения прошлых героев и возвеличивания новых, незаслуженно забытых, не признанных в своё время. Власти когда-то потребовалась доза свежей, горячей, бодрящей крови, влитой в её жилы. И вот переливание закончилось, подпитка состоялась, власть перестала нуждаться в донорстве, необходимом в период становления, утверждения, декларации намерений. Теперь подходит срок, когда прежние питающие своей кровью личности становятся лишними. Власти требуются другие доноры, с молодой, живительной кровью; власти всё время необходимо обновление, омоложение, дабы выглядеть привлекательной. Если вскормившие её старцы уходят в мир иной сами, то им и место на Новодевичьем, и воинские почести, и слава на века. А если как он, ещё и не помышляющий о смерти? Напротив, заполучив вечный титул патриарха, продолжает давать советы, как строить новое общество, и при этом подписывает декларации и проекты законов, от которых власть уже коробит или вовсе тошнит? Даже стали поговаривать, мол, Патриарх нынче выглядит, как Григорий Распутин при дворе: если такая личность появилась в высших эшелонах власти, значит, той скоро конец. Мол, старец всюду суёт нос, да ещё тянет за собой въедливых и ненасытных чёрных вдов, вечно жаждущих крови власть имущих…

Правда, не вяжется тут символизм в организации похищения, как-то нелепо выглядит скрытое предупреждение, хотя, при всём том, иезуитский почерк узнаваем…

Так он думал, пока не очутился на обочине просёлка и пока не явились эти двое на скрипучей телеге. И опять пробило: месть за прошлое! С какой бы стати его назвали не просто по фамилии, а с приложением слова «товарищ», от которого он напрочь отвык более полувека назад? А ещё более четверти века именовался не иначе, как гражданин?

Когда же нерасторопные балагуры сбросили с телеги какое-то железо и развели большой костёр прямо на дороге, Патриарх всё же приоткрыл глаза и сквозь расплывчатую слёзную пелену различил двух совершенно незнакомых, монашеского вида, мужиков: вроде, в серых подрясниках, и шапчонки на головах тряпичные. Один сиплый, пегобородый, с рыжиной, у второго чёрная бородища, залысины проглядывают и кузнечный инструмент в руках.

— Дак чего? — спросил этот сиплый. — Заклёпки разогрели. Станем железа накладывать?

— Может, лесничего подождём? — пробулькал чёрный густым неторопким басом. — Вдруг не того привезли, как в прошлый раз…

— Всё одно, того, не того. Отсюда назад не отпустят. А велено всякого в железа.

Они подтащили цепи с прикованной чуркой, приготовили увесистую кувалду вместо наковальни и молоток. Патриарх взирал на всё это сквозь слёзы и чуял, как привычное желание противиться насилию исчезает вместе с глазной болью. И стремительно угасает яркий, режущий свет.

— Давай, товарищ, подставляй ноги сам, — посоветовал булькающий. — Противиться нам — себе дороже. В кандалы приказано обрядить.

И уже в который раз со времени похищения его осенила совершенно новая мысль: да это же всё придумано и воплощено конкурентом, соперником!

Врагов у Патриарха не было, но ревнитель и завистник всё-таки существовал, явный и в единственном лице — Московский Патриарх, честь и славу коего демонстративно стяжали, позволяя называть закоренелого безбожника духовным званием. А соперник и виду не показывал, при встречах они мирно и благодушно раскланивались, по установившейся традиции не подавая друг другу руки. Предводитель духовенства явно знал о прошлом светского Патриарха и должен был бы всячески его поддерживать и благодарить за борьбу с бесовщиной и еретиками. Всё-таки общее дело делали, хотя один бился с крестом в руках, другой, как воинствующий безбожник, но с одним и тем же врагом — сектантами. И Московский Патриарх до поры если и не ценил старания своего невольного соратника, то относился к ним терпимо, с пониманием. Однако в последнее время вдруг отшатнулся, перестал замечать, и близкие друзья, причастные к делам церкви, стали сообщать о ревностном или даже нетерпимом к нему отношении.

Власть наконец-то позволила духовному Патриарху низвергнуть светского соперника: сам бы никогда не решился на столь кардинальную расправу! Ходил, наверное, и шептал на ухо — Патриарх в государстве должен быть один…

Почти не прикрытое похищение, заготовленные оковы-железа, монастырские послушники — это всё изобретения из его арсенала. Чем старше и немощней становился Московский Патриарх, тем всё более тяготел к средневековым традициям, полагая, что таким образом можно вернуть былую крепость веры. Скорее всего, списанному со счетов светскому Патриарху уготовили участь тайного сидельца в юзилище какой-нибудь заштатной обители…

Осенённый своей догадкой, Патриарх воспрял: всё, что ни делается — к лучшему! Самое главное, долг всей жизни уже исполнен, наследство завещано, груз обязательств снят, и всё остальное не страшно.

Он протянул ноги волосатому мучителю, словно принимая брошенный вызов.

— Сделай милость, раб божий! Забей меня в кандалы!

— Забивают в колодки, — поправил его палач, — а железа налагают.

— Это тебе лучше знать!

Послушник недоверчиво глянул, но завернул штанины и пощупал щиколотки.

— А ноги у товарища-то совсем тоненькие! — изумился он. — И стопа сухая. Выскочит ведь.

— Надо было размер снять заранее, — съязвил Патриарх.

— Твой размер знаем, — серьёзно и как-то угрожающе пробулькал палач. — Должно, усох ты за эти годы. Пешим не ходил, панствовал… Чего делать-то станем, Михайло?

— Может, так везти, без железа? — предположил тот. — Если не по размеру?

— Велено заковать!

— Тогда думай сам! Ты мастер кузнечных дел.

— Что тут думать? — отозвался булькающий, верно, и в самом деле знакомый с кузнечным ремеслом. — Разогреем да сомнём поуже. По панским ножкам и будет.

Они и в самом деле сунули в огонь кольца кандалов, нагрели их и, удерживая клещами, придали овальную форму. Потом остудили в луже, примерили к щиколоткам, снять попробовали.

— Годится!

Чтоб сковать ноги, у них ушло минуты три: в отверстия оков вставляли разогретые малиновые заклёпки — по две на каждую ногу, легко плющили их и тут же поливали водой. И ещё спрашивали участливо:

— Не жжёт?

Ручные железа оказались впору, только вот дырок насверлили не того диаметра, пришлось слегка раскатывать заклёпки и забивать их как гвозди, зато уже намертво.

— Не жмут? — всё ещё ехидно интересовался сиплый. — Ты, если чего, так скажи, пока не забили. А то ведь тебе сидеть в этих железах придётся вечно.

«Красавец! — восхищённо подумал Патриарх о своём московском сопернике. — Либретто к опере писал сам! Чувствуется рука знатока…»

И попробовал железа на вес. Кандалы оказались прикованными к ножным, и всё вместе — к дубовой чурке с врезанными обручами, весом пуда в полтора. Послушники помогли её донести и погрузить в телегу.

— Поехали! Глядишь, и лесничего встретим.

Зная его близость к театральному и оперному искусству, особое влияние на их деятелей, а значит, и репертуары, соперник однажды посетовал, что на сценах Москвы никак не звучит тема подвига во имя веры. «Жизнь за царя» и Сусанин есть, где-то опера про лётчика Маресьева идёт, леди Макбет на всех подмостках. А, к примеру, о патриархе Никоне, окончившем земной путь в юзилище Ферапонтова монастыря, ни слова и ни звука. Ведь это не только духовный лидер своего времени, а ещё драматургически интереснейшая, трагическая личность! Посетовал будто бы так, между прочим, размышляя и не требуя ответа, однако же, обязался самолично помочь с подбором исторического материала и много чего рассказать о нравах и обычаях той эпохи.

Вспомнив этот случай, Патриарх окончательно уверился, кому обязан кандалами и своей новой ролью тайного затворника. И роль ему, безусловно, нравилась, открывала новые и совершенно неожиданные возможности: о похищении, точнее, исчезновении его уже известно чёрным вдовам и всем, кому надо. Сегодня рано утром Екатерина обнаружит его отсутствие в квартире — сначала по телефону, затем самолично, и уже к девяти будет у Генерального прокурора. А к полудню Бабы Яги съедутся и поднимут штормовую волну, которая захлестнёт вялотекущую придворную жизнь. Пропал не бомж и даже не банкир или олигарх — светский Патриарх, известный деятель искусств и Президент Фонда защиты прав человека. Только бы у вдов хватило ума не привлекать могущественную Жабу! Нашли бы способ обойтись без её пробивной силы…

В узких и самых широких кругах одновременно, Жабой звали известную правозащитницу, предки которой выжили благодаря тому, что оказались дальними родичами Ленина, потом безбедно жили в период Советской власти. И сама Жаба в юности этим же козыряла, верховодя в комсомоле, говорят, красавица была писаная, все секретари засматривались. Они тогда были подругами с чёрной вдовой Еленой, работали в одном отделе ЦК ВЛКСМ. Однако строптивая родственница вождя или кому-то нужному не отдалась, или вовремя переориентировалась, но, возможно, в самом деле, заболела — история тёмная. В общем, очутилась в психушке, говорили, умышленно, чтобы переродиться в борца с системой и наследием своего родича. Говорят, перепрограммировали психику в психбольницах с помощью каких-то экспериментальных препаратов. Власть думала, прячет инакомыслящих в больницы и лечит их, а на самом деле оказалось — плодит!

Жаба и впрямь вышла другим человеком, полным антагонистом, ярым антисоветчиком и без каких-либо признаков женственности. Говорят, препарат был несовершенен, и красота шла в обмен на идейную убеждённость. Патриарх сторонился таких соратников и заклинал своих бабок Ёжек не привлекать её ни в каких случаях, ибо она одним только своим видом низводит до земноводности самые высокие, эфирные замыслы.

Конечно, если власть причастна, то ко всему этому готова, сделает вид, будто лихорадочно ведёт розыск, устанавливает виновных и громче всех кричит «держи вора!». Даже если везут в самый захудалый и неприметный монастырь, о нём уже к вечеру станет известно чёрным вдовам, и сюда хлынет поток сподвижников, друзей и прессы — такую дорогу набьют в глухомань! Процесс станет неуправляемым, как и всё стихийное в этой стране, где любая перелицованная истина становится культом. Жабу даже привлекать не нужно, сама выползет на экраны, ибо чует, где густо насекомых, комаров да мошек.

Разумеется, его найдут в цепях, и разразится неслыханный скандал…

И тут логично развивающаяся мысль словно на стену наткнулась. Нет, московский соперник не мог так просто подставиться, даже с согласия или подачи властей! Даже если она, власть, станет подталкивать его к такой грубоватой операции при клятвенной гарантии, что похищенного никогда не найдут. Мудрый, дипломатичный и не лишённый провидчества, Московский Патриарх верил только Богу и сразу бы узрел конечный замысел: таким образом избавиться от влияния обоих патриархов. Он всё просчитает, прежде чем заковывать соперника в кандалы, и при малейшем сомнении никогда не совершит махровой, пригодной разве что для оперного театра, средневековой глупости…

Впервые за всё время злоключений вдруг пригасло искристое чувство исполненного долга, и у Патриарха засосало под ложечкой. Озаряющие сознание мысли закончились, и происходящим событиям не было вразумительных объяснений. Кроме единственного: во всём виновато наследство, которое он успел передать. А эти люди — опоздавшие, спохватились и теперь, судя по кандалам, пытать станут не только голодом, холодом и жаждой, к которым он уже привык. И надо готовиться к самому худшему: физической боли, к психотропным препаратам, к гипнозу и прочей современной чертовщине.

Между тем скрипучая, древняя телега, запряжённая горячим, гнедым жеребцом, катила лесным виляющим просёлком как-то уж очень мягко, словно рессорная коляска. Совсем не трясло, не тарахтело на колдобинах, только цепи на руках бархатно позванивали, и слышалось пение птиц в трепещущей листве.

В прошлом Патриарх был музыкантом, однако до сей поры в отвлечённом состоянии сознания начинал мыслить звуками и по ним выстраивать грядущий финал. Кажется, сейчас он испытывал бравурное состояние приподнятых чувств, и музыка окружающей природы вторила ему. Зрение окончательно привыкло к свету, хотя глаза ещё слезились, и изредка проносились радужные сполохи, но при этом Патриарх успевал всё замечать. В том числе и некоторые странные предметы у дороги — старые, обветшалые столбики с деревянными фонарями, сквозь мутные стёкла которых мерцали горящие свечи. Где-то он уже видел подобные маячки и при этом испытывал то же чувство недоумения, как сейчас: кто ходит и зажигает свечи вдоль всей дороги?..

На одном таком фонаре оказался дорожный указатель — полугнилая доска с надписью «Замараево». Название почудилось знакомым, впрочем, и сама полузаброшенная деревня на лесной поляне что-то напоминала, словно уже бывал здесь, но очень давно. По улицам паслись коровы и лошади, отчего гнедой в телеге приветливо заржал, сделал попытку свернуть с дороги и получил кнутом от сиплого.

— Прямо! Домой!

Через пару километров встретился ещё один застарелый, ржавый знак и теперь уж точно знакомый: надпись «Гречнево» была грубовато, мальчишеской рукой, исправлена на «Грешное». Именно так называлась тогда деревня в Костромской области, где ему в стычке с местными бандитствующими сектантами прострелили ногу! Старая рана тут же и отозвалась, заныло выше колена, там, где пуля выщипнула кость и откуда до сей поры время от времени, прорывая давно зажившую ткань, выходят мелкие, как песок, её осколки…

«Если следующая деревня Мухма, — загадал Патриарх, ощущая жар оков и потливость, — значит, костромские выползни…». Развивать эту мысль и вспоминать он сразу даже не решился. Выползнями называли членов секты, опознавательным знаком у которых была змеиная шкурка, зашитая в кожу и носимая на шее, как обережный знак, вместо креста. И это была единственно известная и зримая о них информация, всё остальное, как и чему они молятся, во что веруют, оставалось тайной либо приходило на уровне сплетен и баек. Пойманных с подобными амулетами допрашивали, пытали и, ничего не добившись, сажали на пять лет с последующей пожизненной ссылкой в Нарым. Конечно, если не доказывали, что арестованный принадлежит к секте выползней. Самих же сектантов под серьёзной охраной переправляли в Москву, где их дальнейший след терялся безвозвратно.

В окрестных деревнях змеиная шкурка стала проклятьем, от неё шарахались, если случайно находили в лесу, а иные мстительные хитрованы подбрасывали выползки своим врагам, а потом доносили. Скоро даже сплетен и бывальщин стало не услышать, люди боялись не то что вольно болтать о выползнях, даже вспоминать, думать о них опасались, особенно к ночи, мол, тут и явятся. Поэтому на расспросы отвечали, будто слухи о них — вымысел, и таких сектантов вовсе не существует…

Следующей деревни не оказалось, ибо послушники свернули с зарастающего просёлка на старую, едва приметную дорогу, почти затянутую мелким ельником, и горячий, срывающийся в галоп гнедой как-то сразу присмирел. Патриарха посадили спиной к ходу движения, поэтому он всё время смотрел назад, и тут стал замечать, что ни телега с виляющими колёсами, ни копыта лошади не оставляют следов. Мшистая земля, казалось, покрыта упругой, несминаемой гуттаперчей, в том числе, неестественно выглядели и мелкие ёлки, мгновенно встающие после того, как по ним проехали железными ободьями. И не было уже ни столбиков с фонарями, ни каких-то особых или знакомых примет: он ещё машинально пытался запомнить дорогу, хотя понимал ненужность и никчёмность своих потуг. Необъяснимость, по воле кого и в чьи руки он попал, вышибала непоколебимую уверенность в формуле, за которой он следовал всю жизнь: всё, что ни происходит, нужно перевоплощать во благо. Извлекать его даже из самой лютой нужды, несправедливости и смертельной обиды. Единственное, из чего не получалось добывать благо — из собственных ошибок и заблуждений…

На этой дороге и явился лесничий, верно, поджидавший повозку за деревом. Внезапно запрыгнул на задок телеги, однако эффекта особого не произвёл, ибо оказался совершенно незнакомым, однако же, колоритным. Несмотря на лето, в овчинном полушубке нараспашку, топор за опояской, такой же волосатый, бородатый, да ещё и косоглазый — сразу не поймёшь, куда глядит. А возрастом лет сорок с небольшим.

— Здорово, дед! — признал и будто бы обрадовался. — Ишь ты, ничуть не изменился. А сколько лет прошло!.. Или тебя лучше звать товарищ Станкевич, как раньше?

— Мы шибко сомневались, — не оборачиваясь, отозвался сиплый, — того привезли, не того…

Не в пример послушникам, лесничий почему-то совсем не загорел на солнце, был какой-то бледный, белокожий и изрядно поеденный гнусом, которого, кажется, боялся панически. Он то и дело отмахивался от слепней, шлёпал комаров и постоянно чесал укушенные места. Сквозь прореху на его пропотевшей рубахе Патриарх заметил гайтан — кожаный шнурок на шее. Только вот что на нём подвешено, не рассмотреть…

— Взматерел, но фигура узнаваемая, — продолжал он, разглядывая Патриарха. — Даже седины немного, и все зубы целы! Где-то ещё отметина должна быть. На левой ноге, повыше колена…

— Точно, он ведь стреляный! — спохватился булькающий. — Мы и не догадались посмотреть…

— Да не гляди на меня так, не признаешь, — доверительно посоветовал лесничий, отбиваясь от насекомых. — Когда ты тут озоровал, меня и на свете не было.

Прореха на груди у него растянулась, и на гайтане оказался ключ — самый обыкновенный, от старого висячего замка. Косоглазость не мешала ему видеть всё, а возможно, гораздо больше — перехватил взгляд и усмехнулся:

— От лабаза ключ… Помнишь, амбары такие, на столбах? Ты ещё там мою бабку заживо спалил?.. Посидишь пока в лабазе.

— Это чтобы до суда дожил, — отозвался сиплый. — А то народ у нас лихой, никакого порядка не признаёт. Учинят самосуд…

— Бабку-то мою помнишь? Василисой звали, Анкудина Ворожея дочка?..

Орбиты его глаз наконец-то совпали, зеницы заняли одно положение, и от его прямого взора вновь потекли слёзы…

Первой его хватилась вдовствующая императрица Екатерина — так частенько называли помощницу Патриарха, вдову почившего несколько лет назад физика-ядерщика. Сам академик никаких прозвищ не имел, императором его не называли; он вообще был человеком очень скромным, даже застенчивым, как все гении. Однако жена его в пору моды на поиски высокородных корней заказала себе исследование родословной, и оказалось, что по линии матери она связана с французскими императорами, по линии отца — с испанскими королями. Всё это просочилось в прессу, и только бы гордиться прошлым, но красные и жёлтые газеты опубликовали другое древо, корни которого уходили в местечко Коши близ Львова. Мол, а все предки были очень хорошими портными, вроде даже кто-то придворными белошвейками, откуда и родилась версия о принадлежности к высокородным корням. Однако прозвище уже пристало намертво, да и видом Екатерина ему соответствовала. В юности она тоже начинала с портняжьего ремесла и освоила весьма хлебное дело — перелицовывать пальто. Сукно обычно было двухсторонним: поносил на одной, затаскал, затёр, но распорол швы, перевернул наизнанку и опять как с иголочки. Если же новое купить не на что, то можно повторить процесс, поскольку ставшее изнаночным сукно тем временем отдыхало, само приводилось в порядок и опять выглядело прилично.

Выйдя замуж за учёного из секретной лаборатории, она оставила своё занятие, но, когда он оказался не у дел, да ещё в ссылке за вольнодумство, снова стала брать заказы. И это далеко не императорское занятие помогло не то что выжить, а утвердиться в новой ипостаси. Принцип перелицовывания одежды годился на все случаи жизни, преобразовать таким образом можно было что угодно, от нового состояния жилья, достигаемого перестановкой мебели, до переустройства политической системы в государстве.

Потом скоропостижно скончался муж, и к негласному светскому прозвищу добавилось слово «вдовствующая».

С давних, ещё ссыльных пор она завела змейскую привычку будить Патриарха рано утром, чтоб закрыл за ней дверь. Сама вставала чуть свет — ходила на рынок за тёплым, парным молоком к завтраку своего мужа-академика, которому требовалось биологическое тепло животного. Станкевич тогда жил у них на правах квартиранта и позволял помыкать собой, как ей, Екатерине, вздумается. И ещё тогда он тихо невзлюбил будущую чёрную вдову, но терпел, добывая из этого благо: его существование в доме физика обеспечивало не только близкую дружбу с ним, но видимую безопасность и даже неприкосновенность. Надзирательные органы неожиданно благодушно позволили ссыльному Станкевичу жить у таких же ссыльнопоселенцев, дабы легче было отслеживать сразу всех. Они прекрасно знали о неусыпном наблюдении и прослушке, соблюдали жёсткие правила конспирации, иногда допуская умышленные утечки, дабы запустить дезинформацию. Мастером в этом деле считалась жена здравствующего академика; сам он, как и все учёные, был немного не от мира сего, забывчив и по быту рассеян, да и напуган ссылкой, внезапным поворотом судьбы, лишением всех наград, званий, и всё ещё не мог отойти от стресса. Жизнь в их доме, вольные разговоры, обсуждения политических вопросов и встречи проводились исключительно под её покровительством и руководством.

Ссылка и давление надзирательных органов давно закончились, академик не излечился биологическим теплом и умер, но привычки у чёрной вдовы сохранились прежние: каждый день в половине шестого она звонила Патриарху. Только теперь обращалась уже не как с бесправным, пригретым квартирантом, а как с хозяином, авторитарным шефом — желала доброго утра и напоминала о планах на день. И при этом умоляла, чтоб ни в коем случае не отключал телефон, ссылаясь на безопасность существования при любом, даже самом благоприятном, режиме.

Она и позвонила в половине шестого, а в половине седьмого уже открывала своим ключом дверь его квартиры в элитном доме, причём, в присутствии охраны подъезда, начальника милиции и вице-премьера, живущего этой же площадке.

Вторая чёрная вдова, Елена, носила «домашнее», сказочное прозвище Прекрасная и была ровесницей Патриарху. Однако вдовой на самом деле не являлась, поскольку никогда не выходила замуж, мужа не хоронила, и прозывалась так за компанию с первой. Впрочем, о её жизни было известно всё и ничего; знали, что ещё при Сталинском режиме она отбывала срок за хулиганство на Красной площади — разделась догола в праздник 8 марта, будто в знак протеста против ущемления женского достоинства в СССР. По крайней мере, так заявляла советская пропаганда, что было на самом деле, знал только адвокат Генрих. Выйдя на волю, Елена Прекрасная стала бороться со сталинизмом и считалась самым старым, заслуженным и опытным борцом с вождём народов. Потом несколько лет содержалась в психиатричке, откуда вышла по ходатайству врачей-психиатров, организованному ссыльным академиком и тогда ещё неизвестным адвокатом Генрихом. Вышла и стала ведущим специалистом в области борьбы с узурпаторами власти. Последние пару лет она пыталась учредить соответствующую государственную награду, высшая степень которой была бы равнозначной Ордену Мужества.

Несмотря на возраст, Елена выглядела моложе, отличалась бойкостью, старым ещё, комсомольским задором, хотя страдала бессонницей, однако на квартиру к шефу приехала с небольшим опозданием. Зато уже с информацией, совершенно для всех неожиданной: вчера около полуночи ей позвонил невесть откуда взявшийся внук Патриарха, некий Левченко, и попросил помощи — отыскать деда. Мол, в Москве он проездом, встретиться хотели по важным делам, но по телефонам дед не отвечает. И будто ещё раньше предупредил, дескать, в таком случае обращайся к помощницам, они всегда знают, где он, и свяжут.

— Примерно этого я и ждала, — в ответ на сообщение Елены сказала вдовствующая императрица.

— Что ты ждала? Внука? — попыталась уточнить та, но Екатерина ушла от темы: в первые часы после столь значимого происшествия у них всё было рваное, в том числе мысли, чувства и разговоры.

Обе чёрные вдовы знали о Патриархе почти всё, но про внука слыхали впервые. Елена Прекрасная самозванцу не поверила, заподозрила подвох и стала наводить справки, кто такой и кем доводится Станкевичу. Ей бы сразу позвонить старцу, и пропажа обнаружилась бы ещё ночью, но, невзирая на свои убеждения и ненависть к мужчинам, она очень трепетно относилась к Патриарху и беспокоить в поздний час не посмела. Отложила звонок на утро, а сама тем часом привлекла друзей с Лубянки и устроила срочную и глубокую проверку внука. Личность Левченко установили, есть такой человек, уроженец Ярославской области, но живёт в Гомеле, гражданин Белоруссии, и родственных отношений со Станкевичем не имеет, ни по линии отца, ни по линии матери. Друзья с Лубянки вздумали познакомиться с ним воочию, чёрная вдова назначила встречу на сегодняшнее утро, рядом со своим домом на Гоголевском, однако самозванец не явился и на звонки больше не отвечал. Засада до сих пор остаётся на бульваре, возле памятника Гоголю, но уже понятно — внук не придёт.

По пути в прокуратуру Елена Прекрасная вернулась к неоконченному разговору.

— Так что ты ждала? — спросила она с чисто женским любопытством. — Что-то уже слышала о внуке?

— О внуке не слышала, — призналась Екатерина. — Но в последнее время заставала Патриарха сияющим.

— То есть, как сияющим? Он даже улыбаться не умеет.

— Это в нашем присутствии не умеет. А когда входишь без стука, у него рот до ушей.

Елену покоробили вульгарные слова соратницы, однако надо было знать вдовствующую императрицу: в порыве страсти она могла перейти и на жаргон.

— Я никогда не входила к нему без стука…

Екатерина её не слушала, погрузившись в воспоминания.

— А дней десять назад он случайно проговорил странную фразу: «Теперь я живу с чувством исполненного долга». Какой долг он мог исполнить? И чтобы мы не знали? Перед кем?

— У меня мороз по коже, — Елена съёжилась. — Мистика… Ты не знаешь, кто такой Переплётчик?

— Переплётчик? Это что, фамилия или профессия?

— Больше похоже на прозвище… Никогда про него не слышала?

— От Патриарха не слышала, — призналась Екатерина. — А ты?

— И ещё скажи, а у него есть брат? Или был?

— Он единственный ребёнок в семье, — твёрдо заявила вдовствующая. — Я биографию знаю… Ну, говори, говори!

Елена Прекрасная заговорила виновато.

— Однажды я подслушала разговор Патриарха. Случайно!..

— Продолжай! С кем?

— С самим собой… Нет, не хочу ничего сказать о его здоровье! Может, это были мысли вслух… Или он медитировал…

— Он никогда не медитировал!

— В общем, вёл диалог с неким Переплётчиком, — сдавленно сообщила Елена. — И называл его братом.

Екатерине хотелось услышать суть.

— О чём говорили? Конкретно?

— О какой-то посуде… Я не совсем поняла. Патриарх спрашивал, почему брат не сказал ему о чаше.

— Ну, у него есть неоконченная симфония! — вспомнила вдовствующая императрица. — Называется «Звон храмовых чаш». Слышала? В его исполнении?

— Это я слышала. Только речь шла не о музыке. Патриарх вроде бы предъявлял претензии. Почему он ничего не знает о некой чаше. За которой придут.

— Кто придёт?

— Не знаю.

Екатерину осенило.

— Слушай!.. А что если он дописал симфонию? Тайно от нас? И потому ходил сияющий? Хотел сделать сюрприз!

— Я об этом не подумала, — призналась Елена, стряхивая озноб. — И верно, Патриарх музыкант по природе. А у них бывают… разговоры с самим собой.

В десятом часу обе вдовы были в кабинете Генерального прокурора, который уже знал об исчезновении светского Патриарха и принимал экстренные меры к установлению всех обстоятельств, взяв дело под личный контроль. Он и продемонстрировал помощницам небольшой видеоролик охранной системы, где отчётливо видно, как Станкевич сам, добровольно, садится в машину, судя по номерам, принадлежащую Комиссии по помилованиям. Обстоятельства проверили: автомобиль из гаража ночью не выезжал, у водителя алиби, здесь всё чисто. Злоумышленники отлично знали, с кем имеют дело, чётко спланировали похищение и оставили два ложных следа: второй, считала прокуратура, внезапно объявившийся и исчезнувший внук.

Бабки Ёжки вышли от Генерального в необычном для них, глубоком шоке, поскольку обе были уверены, что похищение организовал и провёл именно самозваный внук! Но законники его явно покрывают, списывая на ложный след, а это может означать единственное: инициатор преступления — власть. А кто с ней сейчас может схватиться на равных, так это один адвокат Генрих. Таково было мнение Елены Прекрасной, которая порывалась немедленно звонить ему и привлекать к раскрытию преступления.

Вдовствующая императрица интуитивно опасалась Генриха, зная его неумолимую, танковую силу напора, неуёмную страсть всё грести под себя и одновременно болезненную склонность к мистификациям. Он мог выполнить любую задачу, достать кого угодно даже с того света, например, вынуждая прокуратуру делать эксгумацию трупов и доказывая убийство или, напротив, естественную смерть — в зависимости от того, кто и сколько заплатит. Однако при этом был известен в кругах благотворителей, кому-то помогал бескорыстно, с кого-то драл три шкуры, по слухам, состоял в некой ложе, к масонству отношения не имеющей, дружил с эзотериками и оккультистами. В нём совершенно невероятным образом сочетались два крайних направления — мистиков и оптимистов. Его невозможно было нанять, как адвоката, никому и никогда; кого следует защищать, он выбирал сам, неизвестно какими целями руководствуясь. Случалось, брал самые бесперспективные дела и каким-то чудесным образом выигрывал жёсткие сражения со стороной обвинения.

Обе чёрные вдовы исконно женским чутьём чувствовали стремительное приближение конца их времени. Нет, сам Патриарх ещё много значил и мог, но, чтобы его свергнуть, уже давно подтачивали опоры, давили его верных помощниц, не выпуская уже в прямой эфир. И напротив, часто выставляли бывшую попутчицу по прозвищу Жаба, которая упрямо норовила быть причастной к команде, везде об этом заявляла и тянула одеяло на себя. Власть стремилась выйти на знак равенства — между величиной светского Патриарха и эту полублаженной внучатой племянницей Ильича, откровенно презираемой народом. И делала это как всегда аляповато, неосмотрительно, без намёка на убедительное изящество. Патриарху докладывали об этом не раз, но тот проявлял степенство и благородство, считая, что всё неестественное отомрёт по законам природы, эволюционным путём. А Жаба просто несчастная женщина.

И дождался…

В двенадцатом часу чёрные вдовы собрали первую пресс-конференцию у себя в офисе, однако журналистские заявки сыпались лавиной, а к обеду проснулись иностранные представители СМИ. Громких, обвиняющих власть, заявлений пока не делали, обсуждали между собой, ибо сами ещё не вышли из шокового состояния и не осознали, что на самом деле произошло. Елена Прекрасная была убеждена: случилось событие знаковое, поворотное, историческое, и страна притихла в ожидании, что же будет?

— Знаешь, у меня такое же чувство, как в день смерти Сталина, — призналась она. — Народ замер, не стало личности, которая олицетворяла власть.

— Ну, ты скажешь! — стряхнув с себя её навязчивый испуг, отозвалась Екатерина. — Нашла, с чем сравнивать!

— Наступает новая эпоха, я это чувствую!

— И перестань хоронить Патриарха! Он нас переживёт.

— Почему молчит страна?

— Она всегда молчит, эта страна! — начинала злиться и негодовать вдовствующая императрица, чувствуя прилив женского, старушечьего бессилия и противясь ему. — Мы не должны молчать!

— Как-то странно ведут себя журналисты…

На Екатерину нападала грубая, надменная язвительность — первая защитная реакция.

— Они всегда ведут себя странно, когда палёным пахнет. Они боятся, рот им заткнут! У нас пресса свободная, когда надо кого-нибудь прессовать с позволения власти.

Как и следовало ожидать, прокуратура в течение дня аккуратно отмахивалась от назойливых чёрных вдов, умоляла не вмешиваться в подробности дела и не комментировать события хотя бы одни сутки. Всё, что вдовы сумели придумать — это организовать пикет из своих сторонников возле Генеральной, куда в обед собралось человек двести с наскоро написанными плакатами и воззваниями. А ещё заехать к знакомому экстрасенсу, которая более напоминала тучную, располневшую ведьму, но киношную, обвешанную амулетами, украшениями и с тяжёлым из-за обилия чёрной краски взглядом. Она мельком глянула на снимок Патриарха и сразу прихлопнула ладонью.

— Он мёртв! Его нет среди живых на нашем свете.

— Его что, убили?!

— Задушили женским чулком.

— Зачем?! Почему? За что?!

— Это пока не известно, — ведьма наложила на фото тяжёлую каменную плиту. — Пусть проявится. Завтра скажу.

Однако на втором собрании журналистов вдохновлённую вдовствующую императрицу внезапно прорвало, и она выдала то, о чём пока что говорили между собой, в кулуарах. Екатерина открытым текстом заявила, что власть причастна к исчезновению светского Патриарха. Сказано это было со старушечьим надрывом и не совсем здоровым видом отчаявшегося пожилого и митингующего на площади пенсионера. Главный козырь был выброшен почти впустую: не здесь, не сейчас и не так должны были прозвучать роковые слова! Благодаря покойному мужу-физику, её личный авторитет ещё сохранялся, имя было на слуху, однако даже оголтелые журналюги заметно оторопели и примолкли. По крайней мере, в вечерних новостях этого не показали, зато выпустили Жабу, которая почти дословно повторила слова вдовы, присвоила их, и, тем самым, как бы размыла актуальность и серьёзность заявления. Ведущий подтвердил это, мягко и сострадательно сославшись на женскую эмоциональность близких друзей пропавшего старца. А на самом деле прозвучало, мол, не обращайте внимания, граждане телезрители, это бабская истерика, отчаяние озабоченных и скорбящих.

Первый день без Патриарха получился, как первый блин, и этот ком, словно застряв в каждом горле, не позволил никому сказать что-либо стоящее и вразумительное. Правда, Екатерине позвонил адвокат Генрих, сообщил, что отслеживает ситуацию и в определённый момент может подключиться к процессу. Это значило, что он держит руку на пульсе, дело это ему интересно, и он непременно захочет поучаствовать, независимо от желания помощниц Патриарха. И неизвестно, из каких соображений, меркантильных, благотворительных, мистических либо каких-то иных, поэтому надо было успеть сделать всё самим и не допускать стороннего вмешательства.

Однако вечер принёс новость потрясающую, и опять через Елену Прекрасную — вновь объявился внук! Позвонил и виновато сообщил, что забыл дома зарядное устройство, а батарея села, автоматы же в Москве попросту не работают. И он, шокированный известием об исчезновении деда, целый день метался по городу, пытаясь встретится с помощницами, однако его никуда не пускали, тем паче, к чёрным вдовам, милиция и охрана нервные, а возле прокуратуры вообще чуть не поколотили древками плакатов, приняв за провокатора.

На сей раз вдовы не стали обращаться даже к надёжным друзьям с Лубянки, уже окончательно убедившись, что власть сливает Патриарха. Они договорились с самозванцем о нелегальной встрече в уединённом месте Кусковского парка, где мастер конспирации Екатерина проводила самые ответственные переговоры. В парк поехали из разных районов города на тщательно подобранных частных извозчиках. После заявления вдовствующей императрицы они не поссорились, когда-то ещё давно договорившись принимать друг друга такими, какие есть, уважать сиюминутные порывы, которые, возможно, несут проявление истинных чувств и мыслей.

Самозванец оказался не таким растерянным простаком, как почудилось в телефонном разговоре. Он смотрел телевизор, чёрных вдов знал в лицо, и прежде чем подойти, сделал несколько кругов, отслеживая, нет ли наблюдения. Однако опытным глазом вдовствующей императрицы был вычислен, и когда подошёл, внука успели рассмотреть и оценить. На вид ему было немного за сорок, не мачо, но с модной недельной небритостью, породистый, благородный профиль, цепкий, сильный взгляд, спортивная фигура и одет соответственно. При этом обе чёрные вдовы, прошедшие скрытое оперативное наблюдение, лагеря, психушки и ссылки, одинаково отметили два главных качества: самозванец не походил на опера, но зато в его облике и стати было так много от Патриарха! Если вспомнить старые фото — почти одно и то же лицо, особенно сверкающие эмалью, совершенно белые, безукоризненные зубы и открытая улыбка, которую видела и помнила Екатерина.

И этот вывод их сильно обескуражил, поколебал уверенность. Когда Левченко подсел на скамеечку с вежливым «здравствуйте», вдовы не успели собраться с мыслями и чувствами.

— Дед ожидал подобных событий, — сразу же заявил он. — В нашу последнюю встречу высказывал опасения относительно своего будущего. Поэтому заметно спешил…

— Послушайте, любезнейший, — наконец-то совладала с собой вдовствующая Екатерина. — Откуда вы вообще взялись? У Станислава Юзефовича никогда не было семьи!

— Официально — да, — мгновенно согласился Левченко. — Для меня родство с Патриархом стало открытием.

— Кто же ваша бабушка? — язвительно вцепилась та.

Самозванец услышал всё — недоверчивый тон, холодность и неприятие, но виду не подал.

— Я сам узнал о ней совсем недавно, от деда, — не сразу признался он. — Считалось, что бабушка погибла в войну. Так говорили родители. Будто её угнали в Германию. А дед тем временем партизанил в белорусских лесах…

— Станислав Юзефович никогда не партизанил!

— Да, он сказал. Дед во время войны сидел в Гулаге. Играл на виолончели, в лагерном оркестре. У них был прославленный на весь Гулаг квартет «Мосты». Этот лагерь строил мосты. Точнее, один его отряд. Он назывался «Московский». Там сидели одни инженеры-строители мостов…

Чёрные вдовы переглянулись, но более ничем не выдали своего удивления. Такие щепетильные подробности лагерной жизни, как игра в квартете, были известны лишь самым близким друзьям. Для всех остальных Патриарх забивал со льда деревянные сваи и наводил мосты, за что ещё тогда получил прозвище Понтифик. Так что было отчего переглядываться. Мало того, Екатерина попыталась и это скрыть, излишне резко и как-то по-змеиному прошипев:

— Вы не ответили, кто ваша бабушка.

Левченко печально улыбнулся, но глаза оставались пронзительными и напряжёнными, как у самого Патриарха.

— Моя бабушка была колдунья. Точнее, даже ведьма. Не такая, как сейчас — настоящая… А так больше ничем не примечательная сельская девушка.

Даже Елена Прекрасная тут не сдержалась от язвительности.

— В белорусских лесах? В Полесье? А звали её не Олеся?

— Нет, не в белорусских, — серьёзно поправил он, — в костромских. Я там никогда не был, только собирался съездить…

— Хорошо, — перебила Екатерина. — Ведьма так ведьма… А когда Станислав Юзефович вас нашёл?

Самозванец позагибал пальцы, считая что-то, и сказал точно:

— Пять с половиной месяцев назад. В марте. Но не дед нашёл — я сам разыскал деда.

— Каким образом?

— Не поверите — случайно! — искренне признался он. — Однажды на вахте ко мне подошёл незнакомец. И сказал, чей я внук. У нас на вахте люди часто меняются… Деда как раз по телевизору показывали. В общем, я не поверил, но спросил у матери. Она всю жизнь молчала, а тут рассказала. И назвала имя бабушки — Василиса Ворожея.

— Почему мы об этом ничего не знаем? — выдала себя Елена Прекрасная и по-старушечьи прихлопнула рот дрябленькой, но девичьей ладонью.

— Это мне неизвестно, — у него на всё был простенький ответ, как забытое зарядное устройство.

— Зато нам известно всё, чем занимался Патриарх! — отчеканила вдовствующая императрица. — Он посвящал нас во все свои дела без исключения. В том числе и личного характера. И мы ничего не слышали ни о вас, ни о вашей бабушке-ведьме.

Левченко пожал плечами, однако сказал убеждённо:

— У каждого человека есть сокровенные тайны. Которыми он делится в последний час. Или уносит с собой в могилу. Дед не исключение. А у него есть что скрывать и таить…

— Если он стал искать кровных родственников, — решила поправиться Елена, — значит, он знал о вашем существовании?

— Он не искал! Это я его нашёл!

— Хорошо, пусть так. Но знал, что есть внук?

— Не знал, но догадывался, — как по писаному выдал самозванец. — И не обо мне конкретно, а о своём ребёнке. Сыне или дочери. Он не знал даже, кого родила моя бабушка.

— Кого?!

— Мою маму.

Чёрные вдовы пережили сотни допросов, поэтому допрашивать умели профессионально, зная, что напор — половина успеха.

— Она жива?

— К сожалению, нет… Умерла в прошлом году. Чуть не дожила, чтоб встретиться с отцом. Но очень хотела и передала мне наказ — найти деда.

— Передала? Почему передала?

— Я не присутствовал, когда умирала, — вздохнул Левченко. — Был далеко, в командировке. На похороны опоздал…

— Зачем он вас искал?

— Да он не искал!

— Ему было неинтересно, есть ли у него дети?

— Этого я не знаю. Думаю, всякому пожилому и одинокому человеку хочется узнать, есть ли у него наследники. Имею в виду нормальных людей.

— Как вы встретились?

— Приехал в Москву, — признался самозванец, — нашёл ваш офис. Подождал деда и объявился. Я же его по телевизору видел…

— Как отнёсся к этому Станислав Юзефович?

— Обрадовался! Есть на свете корешок. Остаётся…

— Он что, собирался умирать?

Самозванец опять пожал плечами.

— Вроде бы нет. Даже напротив, сказал, теперь буду жить ещё, долго. С чувством исполненного долга.

— Так и сказал?! — хором выкрикнули вдовы.

— Так… А что особенного? Старик встретил родного внука, исполнил долг…

— Когда так сказал? — вдовствующая императрица не давала опомниться. — Про чувство исполненного долга?

— В мае…

— Вы говорили — в марте!

— В марте я деда нашёл. А о жизни говорил в мае, когда мы встречались. — Левченко вдруг поник и отёр небритость ладонями. — Только у меня чувство… Нет, ощущение. Что-то случилось такое… И дед погиб.

— С какой стати?!.. — подпрыгнула Елена Прекрасная и настороженно осела, вспомнив заявление экстрасенса.

— Он же внук ведьмы, — ехидно заметила Екатерина и потеряла сдержанность, как на пресс-конференции. — Или профессиональный жулик. Станислав Юзефович вам поверил на слово? Что именно вы — внук? Похожих внешне людей сколько угодно!

— Не поверил, — признался тот. — И заставил сдать анализы на ДНК. Вместе сдавали…

Чёрные вдовы теперь дёрнулись обе, однако лишь слегка вытянули фигуры.

— И что?!..

Левченко молча извлёк из кармана куртки бумагу и отдал вдовам. Но сказал о каких-то своих догадках:

— Я так и знал!.. Теперь начнётся! Эх, дед, дед…

В заключении значилось, что ДНК перечисленных выше и сдавших анализы граждан, совпадают на 99,8 процентов, и это говорит об их прямом кровном родстве.

— И где такие бумажки пишут? — не сдалась Екатерина. — В какой канцелярии? Администрация президента? Лубянка? Или в какой-нибудь сверхсекретной?

— Там стоит штамп, — невозмутимо пояснил внук. — Какая-то закрытая клиника, с улицы не пускают. Дед отвёл, другим не доверял…

Очков они не носили, но тут обе выхватили их из сумочек и тщательно изучили бланк, штамп и печать.

— Всё равно весьма подозрительно… — начала было фразу Екатерина и осеклась.

— У деда где-то дома должна быть точно такая же бумага, — пояснил Левченко. — Он так радовался… И просил прощения.

— Прощения? За что?

— Что заставил проверять ДНК…

— А смысл? — подхватила Елена Прекрасная. — В чём смысл? Зачем? Цель? Наследство?

— Наследство, — признался внук. — Точнее, и наследство тоже.

— Квартира? Он отписал вам квартиру?

Левченко тоскливо посмотрел в обе стороны аллеи.

— Не знаю, не читал завещания… Да теперь это и не важно.

— Что, есть завещание? — уцепилась Екатерина. — Станислав Юзефович написал завещание?!

— Разумеется, написал. Исполнил долг, передал наследство…

— Ложь! Я видела сегодня обоих его адвокатов и нотариуса. Никаких завещаний он не оставлял!

Внук опять порылся в карманах, достал несколько визитных карточек, выбрал одну и подал вдовам.

— Вот у этого адвоката хранится. В запечатанном пакете.

Они изучили визитку молниеносно.

— Но это чужой адвокат! Совершенно неизвестный!

— Я не знаю, ещё не был у него, — помялся Левченко. — Носился по городу, искал вас… Забыть зарядное устройство!..

— Так он отписал квартиру?

— О квартире речи не было, — похоже, въедливость вдов начала раздражать внука. — Дед же не собирался умирать, переезжать куда-то… Он хотел жить. С чувством исполненного долга. Сказал, начнётся новый этап вольной жизни. Наследство его тяготило, опасался, попадёт не в те руки…

— А что же он завещал? — изумилась Елена Прекрасная. — У него кроме квартиры ничего нет! Единственное его приобретение после эмиграции. Всё, что заработал книгами в Соединённых Штатах. Другой собственности нет! Так что можно завещать, если завещать нечего?

— Ну, откуда мне знать? — уже возмутился внук и упёрся во вдов взором гневного колдуна. — Я и видел деда два раза! Вот приехал в третий… Какие-то ценности, что ли. Вроде, художественные. Я не разбираюсь…

— Где у Патриарха художественные ценности? — кого-то вопросила Екатерина. — В квартире голые стены! Разве что мебель, да и то… Уж не клад ли он закопал?!

И засмеялась над собственной злой шуткой.

Левченко отвернулся.

— Он говорил, наследство в каком-то банке, вроде, зарубежном. Я плохо слушал… Не каждый же день деды объявляются! Да ещё такие… Может, в Штатах заработал, скопил и оставил? Помню только условие: на эти деньги построить мост. Так что мне придётся уволиться с работы и строить мост.

Чёрные вдовы опять недоумённо переглянулись.

— Мост?!.. Какой мост?

— Вроде бы каменный, через реку. Я и запомнил-то, потому что условие не обычное…

— Через какую реку? — грубовато произнесла Екатерина. — Вы что несёте?

— Думаю, через Волгу. У нас через Волгу мостов маловато. Дед не сказал, через какую, я потом уточню… Уточнить хотел. Как вы считаете, его поэтому похитили? Кто-то ещё узнал про завещание? Адвокаты — продажные люди…

— Сами подумайте! — возмутилась вдовствующая императрица. — Ну, разве можно на книгах заработать? Чтобы на мост хватило? Ещё и каменный! Даже в Штатах?!.. Все деньги ушли на покупку квартиры. Ему государство выделяло бесплатно, в дар — отверг. Чтоб быть независимым.

— Тогда я не знаю природу ценностей, — подытожил внук. — Вскроем завещание — узнаем…

— Когда вы собираетесь это сделать?

— Хотел сегодня, — как-то вяло отозвался внук, при этом зорко озираясь, — но уже не успеваю… Завтра с утра теперь.

— Мне здесь не нравится. — Екатерина что-то почуяла и встала. — Вон там коляска другая, а мамаша та же… Расходимся!

— И мне здесь не нравится, — поддержал её Левченко. — Чую чьи-то взоры, глаза… За нами следят?

— Не исключено. Расходимся!

— А что с внуком? — спохватилась Елена Прекрасная. — Вы где остановились?

— В аэропорту, — признался тот. — Я же проездом…

— Поселитесь в квартире Елены, — заявила вдовствующая императрица. — Самое безопасное место. У неё совершенно чистая квартира, там можно вести любые разговоры и решать самые секретные задачи. Елена, вы не против, если у вас поживёт мужчина?

— Я не против, — покорно согласилась та. — Правда, у меня в доме мужчины не приживаются…

Екатерина и слушать её не хотела, додавливая самозванца.

— Надеюсь, вы же не уедете, пока ситуация не прояснится? С вашим дедом?

— Я уже понял, — обречённо произнёс Левченко. — Дед разрушил все планы… Как объяснюсь с начальством? Работаю на газодобыче полуострова Ямал. Завтра моя вахта начинается… А мне ещё заявление писать на увольнение. Теперь уж точно придётся строить мосты.

— Утрясём, — пообещала Елена Прекрасная, тоже рассеяно озираясь. — Человек способен построить мост через Волгу, а заботится о какой-то вахте… Дурдом!

— Лирика потом, — оборвала её мастер по камуфляжу, натягивая рыжеватый парик. — Уходим по одному. Вы, наследный принц, идёте за мной, держите в пределах видимости. Такси остановлю я, доставят по адресу на Гоголевский бульвар. И пожалуйста, из квартиры без ведома хозяйки ни шагу!..

Таким образом они миновали значительную часть парка, и уже на выходе к улице Михайлова новообретённый внук Патриарха внезапно исчез из поля зрения. Потом его спина дважды мелькнула меж деревьев и пропала в зелени парка. Обе чёрные вдовы заметили это одновременно, ибо не теряли видимой связи с ним, поэтому тотчас вернулись к месту, где он мелькал в последний раз, но кроме мамаш с колясками, сосущих пиво и смолящих сигареты, никого более не обнаружили…

Взрослым он никогда не плакал, излив все слёзы и выметав из кадыкастой гортани подлые, скверные для парня рыдания ещё в юности, когда лишился родителей и остался, по сути, на попечении двоюродной тётки. Польский Белосток был под немцами, однако их семья не ощущала тогда ни голода, ни холода, ни прочих военных невзгод, поскольку отец владел складскими помещениями на железнодорожной станции, несколькими мясными лавками по городу и ещё помогал родственникам, поселив в своём доме эту самую Гутю, девицу на выданье. Он сам играл на духовых инструментах в любительском оркестре, мечтал вырастить из сына музыканта, поэтому Станиславу, а заодно и юной воспитаннице наняли учителя музыки, краснолицего и веснушчатого студента консерватории Вацлава. Три раза в неделю он приходил к ним в дом и занимался с каждым отдельно по два часа, причём с Гутей только на скрипке, а со Станиславом ещё на альте и виолончели, ибо заметил его особую одарённость.

— Такое ощущение, будто вы сами — смычок! — восхищённо говорил он. — Вы извлекаете из себя божественное звучание!

Война учёбе не помешала, тем более, у отца немцы сначала забрали склады под свои нужды, а потом назначили его управляющим и платили хорошее жалование. А вот учитель музыки страдал, лицо у него выцвело, побледнело, нос от этого словно вырос вдвое, и яркие веснушки стёрлись. Втайне от родителей они с тёткой подкармливали Вацлава, давали с собой съестное и копили для него деньги. К тому же, делать это было не трудно: отец с матерью целыми днями пропадали в пакгаузах, а продуктов было достаточно, особенно немецкого шпика, консервов и муки. Студент быстро ожил, руки перестали дрожать, когда подстраивал инструменты или канифолил смычки, и даже нос стал поменьше.

Обычно Вацлав давал задание Станиславу и сам уходил наверх, к тётке, которой никак не давалась даже простенькая скрипичная музыка, потому как учитель не мог поставить ей руку. Гутя родилась в деревне, закончила всего лишь сельскую школу для бедных, однако говорили, что она очень красивая, и её ждёт удачное замужество и хорошее будущее в Белостоке. Станислав присматривался к своей тётушке, но никакой особой красоты не замечал — чопорная, горделивая и совсем неулыбчивая девица.

Обычно из её комнаты на уроках музыки доносилась невразумительная какофония звуков, перемежаемая бубнящим голосом учителя, который потом исполнял небольшие пьески, заставляя повторить. И ещё горестные вздохи и стоны разочарования бедного и упорного студента. Ей следовало бы прекратить занятия, но отец настаивал, да и сама Августа страстно мечтала научиться играть в надежде, что её выдадут замуж в богатую, образованную семью. Поэтому учитель терпеливо возился с ней часами и, даже будучи бледным, возвращался от неё красным, вспотевшим, но зато улыбался, когда слушал Станислава, и говорил:

— Вы будете ещё великим музыкантом! Запомните только одно: великое достигается великими поступками.

Это льстило, вселяло уверенность. Учитель потом смеялся и по секрету сообщал:

— А вашей милой тётушке я до сих пор не могу поставить руку. Ей самое место в мясной лавке.

Беда на их семью обрушилась внезапно.

Сначала её узрел один только Станислав, причём сквозь щёлку приоткрытой двери. Тётка стояла, почему-то согнувшись, с распущенными волосами, скрипкой в руках и при этом была совершенно голой! Но водила смычком по струнам, стонала и улыбалась. И Вацлав тоже был голым! Он возвышался сзади, держал её за талию и как-то торопливо, коротко дёргался, зажмурившись, словно слушал чарующую музыку.

Станислав в первый миг даже не понял, что происходит, и чуть не вошёл в комнату, однако неестественность их поз потрясла и оцепенила одновременно. В тринадцать лет он уже знал, что бывает между мужчинами и женщинами, но никак не мог предположить этого между чопорной, строгой на всяческие вольности тётей Августой и веснушчатым, полуголодным учителем. И когда он догадался, что происходит, испытал жгучее, навязчивое любопытство, отчего замер под дверью с открытым ртом и вмиг пересохшим горлом, поскольку представил себя на месте учителя.

Он не помнил, сколько так стоял, взирая на зрелище постыдное и будоражащее, погружаясь то в жар, то в холод. Тут он впервые и рассмотрел, что Гутя и в самом деле красивая и невероятно желанная! Так и хочется потрогать руками! Потом студент тихо завыл, застонал и словно спугнул Станислава. Он воровато спустился в свою комнату, схватил альт, но играть не смог — перед глазами всё ещё конвульсивно двигались обнажённые тела тётки и учителя.

В этот день он вообще не смог взять смычка, тряслись руки, словно у студента от голода, и от распирающего жара краснело в глазах. Так что пришлось соврать, что вчера долго гулял, простудился под дождём, и у него жар, а может, воспаление и лихорадка: в общем, смущённый и подавленный, лепетал учителю что-то мутное, невразумительное и уже испытывал ненависть.

Мысль пойти к тётке возникла у него в тот же час, как ушёл учитель, но раньше обычного вернулись чем-то сильно озабоченные родители. На следующий день музыкальный урок был назначен на утро, но Станислав запер входную дверь изнутри и поднялся в мансарду Августы.

— Вчера я всё видел, — сказал он, с неведомым ранее любопытством разглядывая тётушку, которая жила у них в доме уже четвёртый год.

— Что ты видел, мальчик? — засмеялась и насторожилась она.

— Как вы занимались с Вацловом! Музыкой!..

Гуте было тогда семнадцать, родители говорили о замужестве и будто бы подыскивали ей стоящего жениха из детей отцовских знакомых. Один такой даже часто приходил к ней в мясную лавку, где тётя работала три дня в неделю, но с утра и до вечера.

Она сразу же догадалась, что Станислав мог видеть, но ничуть не испугалась и даже не смутилась.

— Занимались, ну и что? — с вызовом спросила. — Подглядывать низко и подло!

— Я тоже хочу заниматься с тобой, — заявил он, раздираемый чувством стыда и желания.

— Чем?

— Музыкой, как Вацлав!

— Тебе нельзя! — отрезала она, однако уже не так решительно. — Ты ещё маленький.

— Я не маленький, — чужим, грубовато-мужским голосом произнёс он. — И хочу заниматься, с тобой. Вацлаву можно, а мне нельзя?

— За Вацлава я, может быть, замуж пойду!

— Тебя не отдадут!

— Почему?

— Он нищий студент!

— А ты женишься на мне? — Гутя смеялась и дрожала от страха.

— Если бы ты не занималась с учителем — женился бы, — ревниво произнёс он.

И стал как-то по-ребячьи ощупывать тётю, словно впервые видел. Оказывается, у неё была такая манящая грудь, которую бы он никогда не заметил, если бы не увидел вчера обнажённой. Гутя всегда носила застёгнутые до горла платья, глухие жакеты и длинные юбки, поэтому и мысли не возникало, что у неё есть под одеждой. А сейчас была в деревенском льняном платье со шнуровкой на груди, под которым угадывались все прелести её тела.

— Стасик, ты с ума сошёл? — спросила Гутя с дрожью и испугом, однако же не уходя от его рук. — Ты же мой родственник!

И тут голос оборвался, как басовая струна, в горле что-то лопнуло, и заныл кадык. Каким-то детским, натуженным фальцетом Станислав выдавил:

— Тогда я всё скажу родителям!

— Только посмей! — бессильно выкрикнула она. — Как тебе не стыдно?..

В этот момент в ней тоже что-то оторвалось. Тётя засмеялась и заплакала одновременно, потом встряхнула своими белесыми, сыпучими волосами и задышала в лицо.

— Стасик, а ты сможешь? У тебя там… уже что-то есть?

И полезла руками в его брюки, торопливо расстёгивая тугие пуговицы. Ладони у неё были ледяные, неприятные, но вмиг стали горячими и желанными, когда наткнулись на что-то и замерли.

— Ладно, Стасик, — прошептала, щекоча волосами, — давай попробуем… Если у тебя получится. Снимай брюки!

Она уже приготовилась к приходу учителя, развязала шнурок на груди, спустила к ногам деревенское платье и легла на кровать совершенно голой. Тело у неё было округлым, мягким и трепещущим, казалось, оно даже на расстоянии излучает манящее тепло и затаённый, как её полуулыбка, мерцающий свет. К нему хотелось прикасаться, оглаживать его и, погружаясь лицом, как в искристую солнечную воду, пить. Он больше никогда в жизни не испытывал подобных чувств к женщинам, даже самым обольстительным и опытным.

Станислав выпутался из брюк, но в этот миг пришёл учитель и стал крутить звонок у входной двери. Сначала они оба замерли от этого звука, словно застигнутые врасплох воры, но Гутя быстро справилась с замешательством и потянулась к нему руками.

— Пусть звонит… Иди ко мне, мальчик!

А он в тот же миг понял, что уже ничего не сможет. Прекрасная, пьянящая тётушка лежала перед ним, заманивая открытостью и доступностью, от которых качался пол и слезились глаза. Но жар, бывший всего мгновение назад, улетучился, оставив мокрый след на трусах. И тут ещё учитель принялся стучать в дверь!

— Ну вот! — разочарованно и почему-то счастливо засмеялась Гутя. — Ты ещё ничего не можешь! Ты совсем маленький!

— Хочу, как учитель, — однако же мужским голосом заявил он. — Чтоб ты стояла.

— Ах ты, мальчик мой! — она вскочила. — Надо, чтобы ты стоял!..

Много лет он потом вспоминал это мгновение и всякий раз оставался с убеждением, будто в тот миг на его месте вдруг возник кто-то другой, сильный, беспощадный, жестокий. На секунду вошёл, вселился и одним тяжёлым ударом сбил тётю с ног, так что она укатилась в угол кровати. И осталась там лежать, голая, беззащитная, смертельно обиженная, но не уронившая ни единой слезы.

— Так мне и надо! — мстительно произнесла Гутя. — Бей меня, мальчик! Бей, мой чистый ангел! Я это заслужила!

А он изумился и испугался того, что натворил, что подглядывал вчера, что посмел бесстыдно ворваться к ней и требовать близости. Этот сильный и жестокий испарился так же быстро, как плотский жар, оставив мокрый след слёз на лице. Они сначала навернулись, накопились в глазах и потом хлынули ручьём, Станислав упал на колени и стал просить прощения, умолять, целовать мягкие безвольные руки.

— Прощаю, прощаю тебя, — уже как ребёнка утешала она. — Ну что ты? Перестань, сама виновата… Иди к себе! Я никому не скажу. И ты теперь не скажешь. Только Вацлава не впускай!

Гутя больше всего боялась, что её отошлют назад, в захудалую деревню, где она пропадёт. Тогда он ещё не знал, почему дальняя бедная родственница живёт в их доме.

Станислав убегал к себе, но возвращался, видел разбитое лицо, багровый, назревающий синяк и опять просил прощения, целуя руки. Тётя уверяла, что простила, что всё забыто и никогда не вспомнится, что они снова будут дружить, как прежде, и учиться музыке. А родителям она скажет, будто упала с лестницы — ступени в мансарду и впрямь были крутые.

Но лучше бы она не говорила про учёбу, потому как перед глазами вставал голый, стонущий и нависающий над ней Вацлав, который всё ещё бродил возле дома и стучал время от времени. Ненависть к учителю вспыхнула так ярко, что этот, сильный и жестокий, вновь вселился в него и потряс кулаками.

— Я убью его!

Студент словно услышал угрозу, перестал стучать и исчез.

— И ещё убей своего папу! — зачем-то мстительно и горько вымолвила она.

Станислав убежал к себе, поскольку вот-вот должны были вернуться со станции родители, и, мечась по комнате, переживал всё заново. Он плакал и всё время насухо вытирал лицо, чтобы не заметили слёз. И так натёр, что оно загорелось и сделалось красным, как у Вацлава. Потом лёг, съёжился, показавшись себе маленьким, несчастным, и внезапно заснул. И проснулся поздно вечером от того, что Гутя сидела рядом и гладила его по волосам.

— Родители не пришли, — сообщила она, отдёрнув руку. — Мне страшно…

Дома было холодно, потому что куда-то пропал и слуга — не принёс угля из сарая и не затопил печи. Лицо у тёти распухло, глаза заплыли, и близость её тела почему-то больше не вызывала обжигающей плотской страсти. Возможно потому, что было студёным, напряжённым и на ощупь словно окостеневшим. Чувство вины всё ещё колючим комом топорщилось во всём его существе, но Станислав молчал и только гладил её поникшие, полуголые плечи. Они сначала сидели на кровати, прижавшись друг к другу от холода, потом, несмотря на опасность появления родителей, забрались под одеяло. Как-то незаметно оба согрелись, и в нём опять проснулась ревность, затмившая предощущение грядущей беды.

— Зачем ты занимаешься с учителем? — спросил он ломким голосом. — Он же мерзкий, красный и веснушчатый!

— Назло твоему папе! — мстительно призналась она.

И вдруг рассказала, почему отец приютил бедную родственницу в своём доме и всячески её опекает. Оказывается, три раза в неделю, когда Гутя работает в мясной лавке, он приходит туда, запирает дверь и делает то же самое, что учитель музыки, но уже без всякой какофонии. И это продолжается четвёртый год — всё время, пока она живёт в Белостоке.

В этот миг он возненавидел отца и мысленно поклялся каким-то образом отомстить ему. Он хотел этого так страстно, что молитва была услышана. До утра они с тётей так и не уснули, испытывая ненависть ко всему окружающему и друг к другу, а в седьмом часу в дверь застучали и по-немецки потребовали отворить. Сначала дом обыскали, перевернули всё вверх дном, но ничего особенного не нашли кроме продуктов с интендантских складов. Станислав с тётей уже принялись наводить порядок, однако немцы снова пришли и выгнали их на улицу, повесив на дверь свой замок. Они и сказали, что родители сидят в тюрьме, а дом преступников и всё имущество, в том числе и мясные лавки, подлежат реквизиции в пользу армии.

Первую сиротскую ночь пришлось пережидать в угольном сарайчике, закутавшись в тряпьё, но пришёл интендант и велел убираться прочь. Их приютили соседи, предупредив, что ненадолго, и чтобы искали себе жильё и работу, поскольку держать в доме родственников арестованных очень опасно. Оказывается, отец и мать Станислава были связаны с какими-то польскими бунтарями, выступающими против германской власти, и, пользуясь её доверием, воровали со складов оружие и боеприпасы. Студента Вацлава сначала тоже арестовали, но потом выпустили, и он надолго куда-то исчез.

У соседей они прожили около двух недель, но однажды приехали немцы и увезли с собой Августу. После этого Станислав опять очутился на улице, ночуя где придётся, чаще всего прокрадываясь во дворик своего пустующего и никем не охраняемого дома. Это и побудило его забраться внутрь через мансарду, чтоб взять тёплую одежду и припрятанную на чердаке копилку, где было немного денег, которые они с тётей собирали для бедного учителя. Но, оказавшись в родных стенах, он в первую очередь взял виолончель и собирался не играть на ней, а продать, потому как знал, что она самая ценная из всех инструментов — остальное всё было дешёвое, ученическое. Одевшись потеплее, Станислав выбрался на улицу, в ту же ночь предусмотрительно ушёл в другой район города, чтобы случайно не узнали. И утром решил сбыть дорогой инструмент. Он прекрасно знал, будучи сыном торговца, что товар следует показывать лицом, поэтому достал из футляра виолончель и стал играть. А прохожие стали останавливаться, заслушиваться и бросать деньги, в том числе, немцы и венгры: должно быть, от отчаяния он играл хорошо и проникновенно. Ещё тогда ему в голову пришла совершенно взрослая, зрелая мысль, что настоящий музыкант должен быть непременно гонимым, нищим и голодным.

И в тот же день он решил не расставаться со счастливым инструментом, поскольку денег хватило, чтобы поесть и переночевать в частной ночлежке. А цены даже на дорогие виолончели были такими низкими, что отдавать было жалко; часто подходили и предлагали продать. И так Станислав играл больше месяца, быстро привыкая к новому состоянию уличного музыканта, и только спал плохо, поскольку каждую ночь ему снилась тётя, обнажённая и зовущая. И каждую ночь он смог бы сделать с ней всё ещё лучше, чем студент, и это пробуждало, заставляя плакать. Он тихо ревел в ватную ночлежную подушку, сам не зная, отчего так щемит душу, и текут слёзы.

Станислав бы окончательно привык, и хватило бы денег снять жиль, но в день его рождения, как подарок, появилась Августа. Она бросилась к двоюродному племяннику, как к брату, обцеловала, обласкала и тут же повела к себе. От неё пахло смесью женского пота, одеколона и почему-то детской тальковой присыпкой. Оказывается, немцы подержали её совсем немного, отпустили, и она нашла себе работу, очень хорошую, и всё это время ходила по городу, искала двоюродного племянника. Теперь они беззаботно заживут вместе, под одной крышей, без учителя музыки и ненавистного благодетеля, родителя Станислава. И сегодня они отметят его день рождения, а потом он, Станислав, будет учить её музыке…

Это она нашёптывала ему на ухо, пока шли переулками к дому, где тётя обустроилась на жительство. Комната оказалась просторной, чистой, неплохо обставленной, даже с водопроводом и ванной отгородкой. Две недели в дешёвых ночлежках он не менял белья (не догадался прихватить из дома), зарос грязью, чесался и вонял. Гутя нагрела воды на примусе, сама раздела племянника и стала мыть, как-то по-матерински обходясь с его телом. А сны у Станислава были свежи, и он почуял прежнюю тягу к тёте, стал ощупывать её, будучи мокрым, взъерошенным и страстным, словно петушок под дождём. Она же как-то лениво и бесстрастно лишь отводила его руки и сладко увещевала:

— Ну, погоди. Дам, не бойся, мальчик. Ты получишь свой подарок на день рождения! Я же вижу, ты теперь сможешь, тебе исполнилось четырнадцать лет!..

От предчувствий у него заболела голова и поясница, но тут случилось непредвиденное: едва она закончила мытьё и стала обтирать полотенцем, как в дверь постучали. Гутя отлучилась на миг и, вернувшись, сообщила, что её срочно вызывают на работу.

— Вернусь, и получишь свой подарочек! — горячо прошептала она, схватила сумочку и унеслась.

В последний миг он заметил, что тётя изменила чопорный стиль, носит короткую юбку и туфли на высоком каблуке. Станислав уже довольно пожил бездомным, уличным, знал, как одеваются проститутки, и это заронило огонь сомнений в благополучности жизни тёти. Он отгонял мрачные, пугающие мысли, осматривался, бродя по жилью тёти, и всё сильнее убеждался в том, что старательно отвергал. Он не знал назначения многих женских предметов, например, нижнего шёлкового, фривольного белья, всевозможных бархатных подушечек, валиков на широченной кровати, затянутой белым газовым полотнищем. Ничего подобного он не видел в своём доме, но догадывался, что всё это служит для удобства совершать то, что Гутя совершала в паре с его отцом, с учителем музыки и что обещала ему.

К полуночи он был почти убеждён: тётя продаёт своё прекрасное, манкое тело, свою красоту и ласки! Продаёт, как ещё недавно мясо в лавке, и почти этого не скрывает, иначе бы никогда не надела короткой, до колена, юбки и шёлковых, чёрных чулок на подтяжках. И не говорила бы так вольно, беззастенчиво о своём подарке…

Наутро всё подтвердилось: Гутя пришла с работы слегка пьяненькая, опустошённая и с совершенно отсутствующим взором. Станислав сделал вид, будто спит, а сам незаметно наблюдал за тётей. Сонно тыкаясь и роняя предметы, она согрела воды, стащила с себя одежды и, забравшись в ванную, принялась отмываться, словно после месячного житья в ночлежках.

— Ты же не спишь, мальчик мой, — позвала она между прочим. — Сейчас освежусь и приду… Только дай мне поспать часа два, ладно? Работы было очень много…

Легла и мгновенно уснула как-то по детски, засунув пальчик в рот. Станислав тихо встал, взял футляр с виолончелью и ушёл, поклявшись себе никогда не возвращаться.

Он выбрал новое место, возле ратуши, куда проституток не допускали, и стал играть там, рискуя быть узнанным. Однако странное дело, люди не признавали его, даже хорошие знакомые отца, часто бывавшие в их доме. Они слушали, бросали мелочь и уходили — возможно, никак не соотносили уличного музыканта и сына известного в городе, богатого лавочника и оркестранта. Но возможно, не хотели признавать, дабы никто не заподозрил связей с польскими бунтарями при германской власти.

И если так думали, то были недальновидными и глупыми. Оружие с немецких складов, украденное расстрелянными родителями, свою роль сыграло: в Варшаве оккупантов разоружили, к власти пришёл Юзеф Пилсудский, и германская власть была низвергнута. Польша праздновала освобождение, изумлённые переворотом люди гуляли по площадям, платили щедрее, и проституток пустили к ратуше.

Здесь и нашла его Августа. Теперь она опять была в глухом жакете и в чёрной шляпке, клялась и божилась, что никогда не станет заниматься прежним ремеслом, что это немцы вынудили её, угрожая расправой. И позвала Станислава к себе. Она и в самом деле жила уже в другом месте, устроилась приходящей домработницей в богатую семью, и жизнь на несколько месяцев вроде бы наладилась. О прошлом ничто не напоминало, пока внезапно не появился веснушчатый учитель музыки. Но теперь уже не с уроками, а как чиновник новой власти: оказывается, он принадлежал всё-таки к бунтарям и заслужил должность у Пилсудского. Он стремился совершать великие поступки, верно мечтая потом тоже стать великим музыкантом — ходил теперь в круглых очках, с папкой, был сытым и огнелицым. Станкевич несколько раз видел его издалека, узнавал, однако из застарелого неприятия ни разу не окликнул, напротив, стремился уйти в сторону и не попадаться на глаза.

Однако Вацлав сам услышал игру Станислава неподалёку от дворца Браницких и узнал его не в лицо, а по манере исполнения.

— Великий музыкант! Это говорю вам я!

И этим словно подкупил. Не следовало бы поддаваться на похвалу, но сработала зависимость ученика перед учителем. Станислав сдуру рассказал ему о тётушке, не выдавая её мрачного прошлого, о погибших от рук немцев родителях и только тут узнал, что они не могут считаться героями Польши, потому что крали оружие с немецких складов и продавали его бунтарям, причём, за золото. Таким образом отец скопил целое состояние в драгоценностях и где-то его спрятал. Немцы не могли добиться, где, и казнили сначала его мать на глазах отца, затем и его. Поэтому, если он, Станислав, что-то об этом знает, то лучше признаться и выдать ценности новой власти.

Вместо злобы и ненависти к рыжему студенту, Станислав почуял себя виноватым, стал оправдываться, что о золоте ничего от родителей не слышал. Вацлав будто бы поверил и ушёл.

Встреча эта уже начала забываться, но однажды Станислав вернулся домой и сквозь дверь, как в былые времена, услышал знакомую какофонию, исполняемую тётушкой. Он ушам своим не поверил, приоткрыл дверь и вновь онемел, оцепенел, как в первый раз. Гутя пиликала на скрипке, а учитель музыки пыхтел, преподавая урок и закатив блаженные глаза под стёклами круглых очков. Станислав давно пережил мальчиковый возраст, врываться и творить расправу не стал, а притворил дверь, оставив футляр с инструментом, и ушёл.

В этот же вечер он купил револьвер, опробовал его на пустыре и стал охотиться на краснорожего студента. Высмотреть его на улицах не составляло труда, власть в Белостоке располагалась во дворце Браницких, кроме того, студент ходил теперь в полувоенной форме и заметно выделялся в толпе. Станислав выследил, где он ночует, а вчерашний голодный оборванец жил теперь в солидном доходном доме. Было желание ворваться к нему, но он предусмотрительно прослонялся по окрестным дворам до тёмного, промозглого зимнего утра, и, когда Вацлав вышел, под свист дождя со снегом вогнал ему в спину три пули.

И, поражаясь своему хладнокровию, не убежал сразу, а сдёрнул очки с убитого и с удовольствием растоптал их на обледеневшей мостовой. Тот, сильный и жестокий, вселился в него не во время стрельбы, а потом, когда Станислав топтал очки. Вселился и уже никогда не покидал его существа.

Домой он пришёл как ни в чём не бывало, хотя в пути, удовлетворённый от совершённой мести, несколько прозрел и начал понимать, чтоʹ ему будет за убийство чиновника. И, чтобы снять с себя подозрения, рассчитывал взять инструмент и выйти к дворцу играть, хотя зимой играл редко и только в тёплую сухую погоду — берёг виолончель. Проницательная тётушка что-то заметила, но себя никак не выдала и только сказала, что он стал совсем взрослый. И вот теперь она готова была отдаться ему не из жалости, как раньше, и не в качестве подарка, а как сильному мужчине. Веснушчатый учитель, верно, пробудил в ней прежнюю страсть и воспоминания, однако о его новом уроке она помалкивала.

— Я отомстил за тебя, — признался Станислав. — Я его застрелил.

Гутя словно уже знала об этом, сказала сдержанно:

— Благодарю, пан… Что ты сейчас хочешь?

— Мне ничего не нужно.

— Даже благодарности и поощрения? — она ещё пыталась как-то соблазнить его, трогала, улыбалась и дышала в лицо. — Ты первый мужчина, не требующий награды.

Он тогда задал вопрос, который его мучил все последние месяцы.

— Скажи, зачем ты пилила на скрипке, когда учитель с тобой занимался?

Раньше он думал, тётушка делает вид, будто учится играть. Чтоб не было подозрений.

— А он по-другому не мог, — почти весело рассмеялась она. — Пока играю я, играет он… Ты как хочешь? Может быть, тебя тоже нужно стимулировать? Скажи, для тебя всё сделаю.

— Мне нужно скрыться, — заявил он, — на время. Береги виолончель.

И ушёл, не сказав куда.

Три месяца, до самого лета, он прятался у знакомого старика-еврея, который раньше каждый день приходил к ратуше слушать музыку. Этот старик знал все новости в городе и приносил их постояльцу. Он и сказал, что полиция ищет Станислава, каким-то образом вычислив причастность уличного музыканта к убийству чиновника. Потом старик с горечью сообщил, что Августа продала виолончель какому-то любителю инструментов из Варшавы, но он знает кому, и есть возможность впоследствии её выкупить.

Он так любил свой инструмент, что готов был немедля лететь к тётушке и устроить спрос, но жизнь опередила и наказала: у Гути оказался сифилис в опасной стадии, и, не зная о том, она заразила богатого хозяина, в доме которого трудилась и считалась не домработницей, а содержанкой. По его доносу тётю арестовали и хотели судить, но скоро отпустили. Тогда вообще открыли все тюрьмы и каталажки, поскольку на Белосток уже наступала Красная армия, и власть Пилсудского бежала из города.

Станислав тоже вышел из своего укрытия, как волк с вынужденной лёжки — пустой, оборванный и с голодным блеском в яростных глазах…

Лабаз оказался действительно сооружением знакомым и хитроумным, только вот о существовании таковых он забыл напрочь. На трёх высоких столбах стоял невеликий, сажень на сажень, плотно рубленный амбарчик венцов в шесть, с крышей из толстенных плах и такой же дверью. По всем приметам, здесь был когда-то широченный двор богатой крестьянской усадьбы, теперь заросший молодым лесом, кустарником и высокой травой. И сохранилось в целости всего два сооружения — тесовые ворота под крышей и этот лабаз, которым, вероятно, ещё пользовались. Строили их чаще в лесных районах, где опасались не только проворного дикого зверя, мелких грызунов и моли, но скорее воровитых, пришлых людей, дабы спрятать на видном месте самое ценное — добро, меховую зимнюю одежду, пушнину и провиант. Забраться без лестницы мудрено, тем паче, проникнуть тайно: всякое движение видать за версту, а народ здесь и впрямь жил лихой, редко кто не возил с собой заряженную фроловку, а чаще трёхлинейку или обрез. И вообще, оружия у местного населения было несчётное количество и самых разных эпох. Только в бытность Станкевича его выгребали из разбойничьих закромов дважды, изымали всё, вплоть до старинных фузей и мушкетов, а стволов ничуть не убывало. При этом на территории не было ни войн, ни бунтов, если не считать нашествия поляков и знаменитую историю с Сусаниным.

Так что подумаешь, откуда прилетит, прежде чем штурмовать эту крепостицу на трёх высоченных столбах.

Но более чем пули и сами местные, и пришлые опасались заклятий и оберегов, поставленных на каждый лабаз. На иных даже лестницы были, приставные или в виде поперечных перекладин по одному из столбов, словно приглашающие к ограблению — забирайся, ищи поживу! И добро, если, поднявшись до середины, ощущаешь, как охватывает безотчётный страх или начинает казаться, будто лабаз рушится на тебя. Чаще ни с того ни с сего смельчак срывался с последних ступеней, падал с высоты пяти-восьми метров и ломал себе спину, шею, или от удара отрывалось сердце. Что его столкнуло, почему сорвался, уже и не спросишь.

Возле таких лабазов Команда Станкевича потеряла трёх человек, это не считая ранения его самого и увечья ещё одного местного милиционера. И только после этого пришлось отдать приказание жечь лабазы, не делая попыток проникнуть внутрь: огонь был единственным бойцом, которого не держали человеческие заклятья. А прятали там оружие, ценности, подлежащие реквизиции, в основном — награбленное на больших дорогах, и ещё лиц, подлежащих аресту и препровождению в центр.

Бабушку лесничего, Василису Ворожею, он помнил точно так же, как свою тётю Августу. Обе эти женщины, а точнее, память о них, преследовали его много лет, пока он не искупил вину, оказавшись в мостостроительном лагере Гулага, куда угодил за эту же девицу.

По крайней мере, там и Гутя, и Василиса перестали сниться, а потом и вовсе будто бы убрались из его вольных и невольных воспоминаний.

Василиса хоть и была причастна к местным колдунам и чародеям, однако на допросе выяснилось, ничего зловредного не совершала, даже стыдилась своего родства с ними, и, где-то наслушавшись агитации, мечтала вступить в комсомол, поехать на стройку или выучиться и потом учительствовать на севере, у туземцев. Вести о новой жизни долетали и в такую глухомань, а в Замараево открыли даже избу-читальню и провели радио. Исправлять что-либо в выданном центром ордере на аресты ему было запрещено, однако в особых случаях Станкевич имел право поставить прочерк, означавший, что подозреваемый физически отсутствует в этом мире. Иными словами, погиб при попытке задержания, для чего следовало написать и приложить рапорт о случившемся. Он так бы и сделал, отписавшись, что означенная девица сама бросилась в реку и утонула, но среди бойцов его Команды были доверенные люди Комиссии, писавшие свои секретные отчёты, и Станкевич знал, что его документы могут быть проверены. Поэтому пришлось договориться с Василисой, чтоб разыграть утопление.

А эта своенравная девица на глазах у бойцов и местных жителей прыгнула в омут с камнем на шее. И в самом деле, утопилась! Односельчане выловили её неводом через несколько часов, безропотно завернули в холстину и понесли родителю, Анкудину Ворожею, который в списках тогда не значился. Зловредный Анкудин чуть бунт не поднял. Пришлось Команде стрелять поверх голов пришедших разбираться вдохновлённых им жителей. Утопленницу схоронили на кладбище, поскольку местные церковных обычаев не чтили, а священников тут не бывало полвека, шарахались с тех пор, как последний монашествующий поп расстригся, взял замуж местную ведьму и ушёл в леса.

Станислав видел сам, как несли Василису на кладбище, уже распухшую от жары и смердящую, видел, как заколачивали гроб и опускали в могилу, а своим глазам он верил безоглядно. На похоронах он не присутствовал, чтобы не дразнить местное население, наблюдал издалека, незаметно, и если бы ещё были слёзы, то бы, наверное, плакал. А так лишь непроизвольно стискивал кулаки и гонял тяжёлый, царапающий кадык по горлу, который ему когда-то мешал играть на скрипке.

В эту же ночь она приснилась ему мёртвая, сине-голубая, как русалка, и простоволосая.

— Хочешь, приду к тебе живая? — спросила вкрадчиво голосом тётушки Гути. — Ты же меня хочешь? Я это видела, когда пытал. И когда сговаривал утопиться понарошку… Ты же влюбился в меня, товарищ Станкевич! Как в тётушку Гутю… Ну, хочешь или нет?

— Не хочу! — крикнул Станкевич и проснулся, разбудив товарищей по Команде.

Невзирая на специальный подбор бойцов, верных делу революции и психологически выдержанных, во сне многие кричали и разговаривали, так что на это никто внимания не обратил. Да и сам Станислав помнил сон до полудня, а потом в делах замотался и напрочь забыл. И вечером, когда Латуха, председатель комбеда, сказал, дескать, у него баня протоплена, не желает ли попариться — не вспомнил, однако согласился. У всех тут бани были по-чёрному, первобытные, дикие, даже заглядывать приходилось с опаской, чтоб сажей не перемазаться, а у Латухи — по-белому и совсем новая. Отправился без задней мысли, в предбаннике разделся, взял керосиновый фонарь и вошёл в парную. А Василиса сидит на полке, веником играет и говорит:

— Ну, иди ко мне, попарю!

Не такая, как во сне — живая, розовая, уже разогретая жаром и улыбчивая. Станкевич не страдал набожностью и суеверием, но тут слегка оторопел в первый момент, больше от неожиданности. А девица засмеялась и говорит:

— Да не бойся меня! Мы же уговорились понарошку в омут. Вот я и притворилась утопленницей. Не веришь, так пощупай.

Он и в самом деле приблизился, потрогал руками, даже понюхал — горячая, живая, пахнущая терпкими травами!

— Тебе нужно не в комсомол, — сказал однако же натянуто, — в театральную студию Станиславского.

— Отблагодарить тебя хочу, — обняла его за шею и прижалась. — От смерти спас… Примешь от меня награду? Ты мне тоже приглянулся, товарищ Станкевич. Ты сильный!

И всё это обволакивающим голосом тётушки Гути. А тут ещё запахи в парной особенные, будоражащая трава запарена, вот Станислав и потерял контроль над собой и ситуацией.

Парились они так часа полтора, до изнеможения, и когда Станкевич повалился на пол, Василиса зачерпнула ковшом из кадки и поднесла к губам.

— Пей!

Он подумал, холодная вода, напился и только тогда понял — это самогон! Не поверил, сам зачерпнул из той же кадки, попробовал — натуральная горилка, которой хохлы торговали в Белостоке. Крепкая, бодрящая, хоть в пляс пускайся! Станислав плеснул на каменку — синее пламя взметнулось, и откуда силы взялись — ещё целый час парились, а может и больше: в хмельной голове всё затуманилось, заволоклось паром.

Потом Станкевич вышел в предбанник, чтобы охолонуться, облился холодной водой, отдышался, заходит в парную, а там никого! Всё говорит о том, что была Василиса: кругом ещё не высохли следы её мокрых босых ног на полу, на потолке, ярко-жёлтые, золотистые волосы в сумраке светятся, даже отпечаток ягодиц на полке! Спрятаться негде, хотя он и за каменку заглянул, и даже в кадку с самогоном. Должно быть, мимо прошмыгнула, пока он водой обливался, или привиделась Василиса…

Ошеломлённый, он даже попил из кадки — вода!

Тут у него и возникло подозрение, что наваждение это Латуха устроил, но впрямую не спросишь. Местный председатель комбеда считался единственным доверенным человеком, поддерживающим власть, милиции помогал. Но все они здесь были с причудами, а многие и вовсе приспособленцами, себе на уме. Станислав к Латухе в избу заглянул, за баню поблагодарить, а тот вроде стоит, улыбается, квасу ковш поднёс и спрашивает, показалось, будто с намёком:

— Как парок-то? И на каменку подбрасывать не пришлось? Баня у меня знатная, революционная. Натопишь раз, дак хоть сутки парься. Не то, что у этих старорежимных балдуев! Как пожелаешь ещё, так скажи. Я мигом спроворю!

Жителей местных деревень все остальные называли балдуями. Что это означало, никто толком не знал, прилипло прозвище и всё. Только одна старуха по секрету сообщила, дескать, именовали так с незапамятных времён двенадцать белых чародеев, живших в местных лесах. Каждый из них сам по себе только лечить мог, но когда они собирались вместе, то могли творить чудеса, например, мёртвых оживлять, если тело человека не нарушено, бури останавливать, таёжные пожары тушить, в засуху дожди навлекать. Дескать, истинные балдуи и доныне есть, только меньшим числом, потому, де-мол, давно не собирались. Старуха из ума выживала, не понимала, с кем говорит, поэтому и сказала:

— Собрались бы, дак этой советской власти давно не было! Поганой метлой бы вымели лиходеев, всю державу очистили!

Арестовывать бабку Станкевич не стал, всё равно до Москвы живой не довезут, отпустил с миром, но на ус себе намотал.

От председателя Станислав прямиком отправился на кладбище могилу утопленницы посмотреть — на месте, крест стоит и никаких особых следов. Как мужики землю лопатами прихлопали на могильном холмике, так и есть. А в ушах до сих пор стоит шёпот Василисы:

— Знаю, тебя всё ещё тётушка мучает, не отпускает. Так я пробку эту вышибу. Теперь меня будешь помнить, искать по ночам. Я дева, как бражка сладкая, долго хмелить буду!

На следующий день надо было собирать подводы по деревням и переезжать в Чурилки за семнадцать вёрст, в самый глухой куст деревень всей округи. По оперативной информации там и собрался весь сброд, прячущийся от власти: местные разбойные люди, недобитые беляки, колдуны и ведьмы. Предстояло разыскать и арестовать шестнадцать человек, означенных в ордере Комиссии. Однако Станкевич перенёс поездку, ибо на утро и вовсе сделался зачумлённым. Проснулся от того, что Василиса его окликнула, а потом почудилось, не дежурный по Команде плошку с кашей ему ставит на стол, а она! Вокруг же не бойцы сидят и стучат ложками — будто их дети, и сколько — не сосчитать. Едят весело, жадно, с аппетитом и на него посматривают. Но сморгнул, и исчезло видение…

Пятый месяц Команда рыскала по костромским лесам, исполняя поручение Особой Комиссии, местным чекистам передали уже три партии арестованных, дабы тех препроводили в центр, и ничего подобного не случалось. Конечно, чувствовалась усталость, и у бойцов в том числе: форма поистрепалась в лесах, за внешним видом не следили, коней давно не перековывали, не чесали. Иные спали плохо, во сне маму звали, а самый бывалый и по годам старший, боец Эдгар Веберс, из латышских стрелков, после штурма очередного лабаза в Мухме вдруг замолчал и перестал есть. У Станислава на этот счёт были особые инструкции, но он исполнять их не спешил, думал, пройдёт, но соглядатаи, бывшие в Команде, донесли, и пришла шифровка передать латышского стрелка в ведение местного ОГПУ.

Ему было жалко расставаться с мудрым и обстоятельным Эдгаром, который был с ним вместе ещё в Отряде Особого Назначения при ВЧК. И ещё их сближало то, что оба плохо, с сильным акцентом говорили по-русски, хотя Станкевич всё время пытался исправить своё произношение и благодаря тонкому музыкальному слуху довольно быстро овладел языком. Но для Веберса русский оказался непосильным, хотя он до революции ещё изучал этот язык в Рижской гимназии. Другие бойцы особым интеллектом и образованием не были отягощены, представляя собой бывших кавалеристов Первой конной, матросов и рабочих-железнодорожников.

Пришлось исполнить приказание, Веберса отвезли в Чухлому и передали, Станислав почуял одиночество и с тех пор стал таить всё, что творится в голове и душе. Он быстро отыскал причину остаться ещё на сутки, проверил в Команде оружие, амуницию, лошадей, внешний вид и устроил разнос, приказал привести всё в идеальный порядок, непременно всем постирать форму, а сам отправился к Анкудину Ворожею.

После попытки бунта они не виделись. У Станислава были особые инструкции на этот счёт: в подобных ситуациях он имел право или передать местным чекистам бунтаря, или самому ликвидировать его, не привлекая к себе внимания: то есть, шлёпнуть тихо и желательно самому, без свидетелей и из оружия, традиционного для местности. Например, выставить огнестрельный самострел в его угодьях, застрелить из лука или, на худой случай, грохнуть из маузера, а дом поджечь. Но у Анкудина не было врагов среди местных, тем паче, расправляться с родителем Василисы он не собирался, зная при этом, что о его поведении непременно донесут Комиссии. На этот случай он отправил шифровку, что взял Ворожея в оперативную разработку, с целью через него выйти на некую Памфилу, чуть ли ни главную ведьму, значащуюся в ордере под номером один.

Анкудин в округе был известен тем, что считался самым удачливым охотником-промысловиком и держал у себя на цепи огромного, старого медведя. Говорили, будто он имеет власть над дикими животными, а на звере по ночам катается, запрягая его в телегу. Станкевич подозревал, что он один из двенадцати настоящих балдуев, однако выяснилось, что про него много брехали: ему не повиновался даже домашний медведь и кусал его, когда хозяин терял бдительность.

Родитель был в горе по утопившейся единственной дочери и встретил соответственно; никаких примет пребывания живой Василисы Станислав не заметил, всюду виделись знаки скорби. Она любила полевые цветы, и вот теперь отец нарвал и положил их всюду, чего касалась её рука, в том числе, даже на печной загнеток. У Анкудина, по слухам, и жена была, но будто бы ещё давно ушла в лес и жила так, как местные ведьмы. Василиса была в ордерном списке на арест, но о её принадлежности к миру нечистой силы отец мог и не знать, поскольку у балдуев все тайны колдовства передавались по женской линии. По мужской это было лишь в двенадцати родах настоящих балдуев, которые уже порядочно захирели, а то и вовсе свелись на нет. Но женщины продолжали передавать ведьмачество и строго его хранить. Иные мужья и отцы даже не подозревали, с кем живут и каких дочерей плодят. Поэтому в списке значились в большей степени женские имена и лишь несколько мужских. И то их чародейство было сомнительным: некоторые мужики, видя лёгкость, с которой можно облапошивать доверчивых односельчан и пришлых, объявляли себя знахарями и колдунами. Но по природе ничего делать не умели, разве что обладали стихийным прозренческим талантом, иногда точно могли предсказывать грядущие события за несколько лет вперёд.

Вообще-то балдуев можно было отнести к запретной секте и ликвидировать как класс, но сделать это как раз и не позволяло строгое деление между мужскими и женскими способностями. Из местных чародеев только мифические выползни считались сектой, поскольку у них оба пола творили «чудеса», в том числе и зловредные: по убеждению местных они травили скот, насылали проклятья и вызывали ураганы. Правда, как раз их-то сыскать в лесах оказалось пока сложно.

Станкевич уходил от родителя Василисы ни с чем и напоследок заглянул в угол двора, где за решеткой жил медведь. Мохнатый, линяющий зверюга сидел над большим чаном с водой и самозабвенно смотрел на своё отражение, не обратив никакого внимания на гостя. Однако когда он вплотную приблизился к клетке, дабы глянуть, что же так привлекает медведя, тот молниеносно схватил тележное колесо и метнул его в чан. Столб воды окатил Станислава с ног до головы, причём воды вонючей, застоялой и пахнущей человеческим дерьмом. Хоть снова в баню иди: после войны он стал чистоплотен и брезглив.

Проситься к Латухе он не решился, пошёл на речку, где бойцы купали лошадей и стирали гимнастёрки, прополоскал свою форменную одежду, и когда стал отмываться с илом вместо мыла, вдруг узрел под водой Василису. Она выплыла из омута, как большая белая рыба, прямо перед ним и откинула назад волосы, более напоминающие водоросли.

— Я везде с тобой, — промолвила и ушла на глубину.

Светлое пятно под водой померцало ещё немного и растворилось.

В тот миг Станкевич убедился, что в бане Латухи случилось помутнение рассудка, наваждение, что психика его расстроена, и требуется длительный отдых либо вообще увольнение от службы, ибо он по состоянию здоровья не может исполнять порученное ему дело. Он готов был написать рапорт и отправить его шифровкой в Комиссию, однако в тот же вечер к нему обратился боец Команды, в прошлом, балтийский матрос, и вызвал на доверительный разговор. Матрос этот был из нового, последнего набора, отличался хладнокровием и потому состоял в расстрельной группе, если приходилось ликвидировать арестованных белобандитов на месте. Вместе с тем Станислав подозревал, что он исполняет особое поручение Комиссии — негласно наблюдать и докладывать о поведении начальника Команды на службе и в быту, следить за его моральным обликом.

Оказывается, утренний гнев перед строем, разнос за внешний вид, состояние оружия и коней возмутил и обидел Команду. И особенно тем, что сам Станкевич позволяет себе всяческие буржуазные вольности, как то парение в бане с местной девицей и нарушение «сухого закона».

Услышав это, Станислав чуть не выдал тайных чувств, и чтобы скрыть их, набычился:

— Ты что, сам видел, как я парился с девицей?

— Видел!

— Тебе померещилось!

Матрос неврастенией не страдал и воспринимал мир в его материалистической сущности.

— И не один я — полкоманды! — мстительно добавил матрос. — И видели и слышали. Как ты парил, а она визжала. От удовольствия. А в бане целая кадка самогона стоит! Это моральное разложение и дурной пример подчинённым, товарищ Станкевич.

А он уже готов был признать себя сумасшедшим! Поэтому сдержал внутреннюю радость и спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Про баню и девицу никто не узнает, — нагло заявил матрос. — А ты дай команде послабление. Мы из этой кадки успели ведро самогона зачерпнуть. Пока ты с ней в обнимку спал на полке.

— Я спал? — непроизвольно вырвалось у Станислава.

— Беспробудно! Ты же с утопленницей целые сутки парился! Мы уж потеряли командира… Кстати, Василиса в ордере значится, а на свободе гуляет, с тобой спит… Нам бы тоже не мешало слегка разнуздаться, самогон выдыхается. Душа уже не терпит, раскрепостить требуется.

Покуда был латышский стрелок Эдгар, ничего подобного не могло произойти в принципе. Веберс как-то умел наводить и держать внутренний достойный порядок в Команде, возможно, своим авторитетом, опытом и возрастом — все остальные были ещё мальчишки комсомольского возраста, в том числе и сам Станкевич. В костромской операции уже существовал строгий «сухой закон», за нарушение коего материалы передавались в ревтрибунал. У Станислава были огромные полномочия, означенные в мандате, выданном Особой Комиссией, вплоть до личного решения карать и миловать подчинённых.

Станислав никогда бы не допустил вольности в Команде и обнаглевшего матроса арестовал бы и расстрелял перед строем, будь рядом латышский стрелок. Но тут, чтобы спасти своё собственное положение, пришлось закрыть глаза и ударить по рукам.

И вместе с тем в груди вдруг защемила радостная мысль — Василиса была жива! И, вероятно, где-то скрывалась, выжидая, когда Команда уйдёт из местных лесов. Не могла же она воскреснуть на глазах чужаков! Верно, в самом деле, крепко спали в бане, коль даже она не слышала, как входили бойцы и самогон из кадки черпали…

Получив разрешение, личный состав раскрепостил душу, но то ли не одно ведро зачерпнули, то ли самогон был такой, но двое суток у бойцов по месту расквартирования дым стоял коромыслом. Станислав в загуле участия не принимал, а ночами бродил по селу и окрестностям, искал Василису и даже звал её у могилы, на речке, возле дома Анкудина Ворожея. Она же опять явилась внезапно, когда он сидел на деревянном мосту и с тоской смотрел в воду. Василиса вынырнула перед ним, заставив встрепенуться от неожиданности, и вышла из реки.

— Что же ты не веселишься, товарищ Станкевич? — засмеялась она. — По мне сохнешь?

— Искал тебя! — с жаром признался он. — Вторую ночь хожу… Ты где прячешься?

Хотел обнять её, но Василиса отстранилась.

— Я теперь всегда с тобой. Наклони голову!

Станислав послушался, наклонил, а она вроде бы только вскинула руки, но на шее у него оказался гайтан с кожаной подвеской.

— Это тебе в благодарность за семя!

Он сначала и не подумал, что ему повесили на шею, ибо в тот миг словно захмелел.

— Пойдём к твоему отцу! Я посватаюсь! Возьму тебя замуж!

— Возьмёшь, — пообещала она. — Попробовал бы не взять… А сейчас сам ступай в Чурилки и людей своих уводи.

И убежала по мосту, другой конец которого заволокло утренним густым туманом. Он погнался, закричал и тут же её потерял, как тогда в бане.

Там же, на мосту, Станислав наконец-то обнаружил на себе гайтан с амулетом, пощупал его и сразу же определил — зашита змеиная шкурка! Не догадался, а сразу же поверил, что Василиса и её отец — выползни, те самые, неуловимые, призрачные, которых так настойчиво ищет Переплётчик. Но доказательств в руках, кроме амулета, никаких: арестуй их, отправь — сами не признаются, получат по пять лет ссылки и всё. Пусть уж лучше здесь останутся, может, проявят себя…

Это он так себя убеждал, уговаривал, заглушая непригодный для службы трепет чувств. И чтобы удержаться от искушения переступить черту, взять Анкудина и потом Василису, на утро поднял похмельных бойцов и увёл в Чурилки. Он был уверен, что Василиса останется где-то близ своей деревни или вовсе дома, поэтому ехал с облегчением, что оставляет свои тайны, замыслы и грёзы в этом колдовском месте.

В Чурилках оказалось всё непросто. Слух об особой Команде ОГПУ бежал впереди неё, однако никто не знал, кого ищут и арестовывают, на всякий случай прятались все, кто чуял за собой грех, а кто и вовсе без вины, от страха. Команда исполняла свою секретную миссию под прикрытием, будто изымает оружие и ведёт розыск рассеянных и засевших в лесах белобандитов, офицеров и просто разбойников, кто поживился на горе гражданской войны. Поэтому населению отводили глаза: задерживали и трепали на допросах сначала мужиков и массово разоружали. Лишь потом, после глубокой разведки, сохраняя секретность и осторожность, подбирались к женщинам. Деревень в чурилковском кусту было много, и неучтённого народу достаточно, всяких беглых, пришлых, прибившихся к местным, и вообще бродяг, странников, нищих, бездомных погорельцев и прочих, кто нашёл приют и покой в далёких от власти местах.

Станкевич думал, Василиса не пойдёт за ним в чужие Чурилки, но когда случилась первая стычка с местными, и его ранили в ногу, она вдруг возникла из ничего, из травы и воздуха соткалась, и оказалась рядом.

— Зачем ты снял шкурку? — только и успела спросить. — Эх ты, товарищ Станкевич… Сейчас достану пулю!

И достала бы, своими колдовскими чарами затянула рану, однако прибежали бойцы и спугнули колдунью.

Ранение сначала показалось неопасным, и можно было отлежаться, залечить на месте, но, похоже, извлечённая пуля оказалась грязной, началось гниение, и Станислав получил шифровку немедленно свернуть операцию и в полном составе Команды покинуть район действий для последующего лечения и отдыха.

Он рассчитывал вернуться через месяц-другой, однако наступила осень, потом зима, а к весне, тщательно изучив отчёты, Комиссия расформировала Команду и приказала набрать новый состав. Станкевич потребовал вернуть Эдгара и принимать на службу только хладнокровных и дисциплинированных бойцов из числа латышских стрелков. Сначала ему сказали, что Веберс уволился от службы по состоянию здоровья и уехал на родину, потом случайно выяснилось — он арестован и находится в тюрьме. Все попытки разыскать и вызволить его, наконец, обернулись известием, что Эдгар расстрелян по приговору Ревтрибунала за предательство и измену делу революции. Решающим стало слово и подпись самого товарища Переплётчика…

Первый раз за всё время службы Станислав вздрогнул всей кожей тела, как вздрагивают лошади, облепленные гнусом. Он хотел в тот же час попросить встречи с ним: до сих пор, будучи много младше, Станкевич называл его на ты и товарищем Переплётчиком или просто братом. Однако к лету, когда команда была сформирована, он сам позвал Станислава и сразу же заговорил на польском.

— На тебя написали много доносов, — сообщил он. — Но я верю тебе. Сейчас ты должен действовать решительнее и жёстче. Надо раз и навсегда вытоптать злые дикие побеги у этого народа. Растереть их в пыль. Оправдай моё доверие.

Станислав знал, что брат тайно ненавидит всё русское в русских и считает их характер атавизмом дикости существования.

— Оправдаю, — заверил он, но в этот миг вспомнил Василису и задал спонтанный, не плановый вопрос. — А что происходит с теми… кого я арестовал?

— Проводим специальные мероприятия, работу, — уклонился товарищ Переплётчик. — Не волнуйся, крови на твоих руках нет. Тебя же это смущает? Они живы и здоровы, если страдают, то от насморка. В Москве погода гнилая… И вообще, брат, не бойся вражеской крови. Она укрепляет, делает сильными борцов с нечистью.

Слушая его, Станкевич даже забыл спросить, почему расстрелян Эдгар, и ушёл неожиданно вдохновлённым, готовым к возвращению в костромские дремучие леса, куда сбежалась, утекла из центральных районов вся сволочь, не приемлющая революции.

Новая экспедиция, а теперь это так назвалось по легенде, началась со старых, уже зачищенных от контры, мест. В новом же ордере Комиссии Василиса Ворожея не значилась, однако укрылась на лабазе, поставила заклятье и затаилась, как мышь. Станкевич велел бойцу подняться, проверить, что внутри, но тот хоть и из нового набора, но опытный, умеющий снимать всяческие колдовские обереги, добрался до самых дверей и оттуда вдруг сиганул в траву. Сначала сказал, дескать, скорее всего ступенька была подпилена, вот и сорвался, ногу сломал и руку в двух местах, чуть локоть не вылетел. И спустя какое-то время признался: ощутил мощнейший толчок в грудь, словно торцом бревна ударили, а ничего нет! Воздух!

Рисковать больше не стали, бросили бутылку с керосином и зажигательным патроном пальнули. Причём, пока строение полыхало, Василиса звука не издала, потом уже обнаружили, когда головни рухнули наземь. Скорее всего, задохнулась сразу и потеряла сознание. Но как-то странно, почти не обгорела, хотя одежда сотлела в прах, а у неё ни единого ожога, волосы целые и только кисти рук красные.

Станкевич увидел её и сразу поверил, что она оживёт, поскольку настоящие ведьмы в воде не тонут и в огне не горят. Местные жители зароптали, но тихо, разгребли головёшки, достали тело и унесли к себе в деревню, хоронить уже во второй раз.

Возможно, Василиса и на сей раз ожила, но никогда более наяву к нему не приходила…

Внук словно растворился в вечереющем воздухе парка. Если его выследили и взяли люди с Лубянки, то опытный глаз Екатерины этого бы не упустил, да и не умели современные опера работать так, как прежние, КГБ-шные. И тогда вдовы решили, что Левченко исчез сам, по своей воле, а значит, не всё сказал, что-то ещё замыслил и унёс с собой.

Они разъехались по домам, и вот утром вдовствующей императрице на свежую голову пришла мысль, что наследство, если оно имеется на самом деле, не следует упускать и строить на него мосты. Пусть переправами через свои реки занимается государство. А скопленное Патриархом, ярым подвижником и борцом за права человека, должно служить этому благородному делу. Святые, выстраданные деньги!

Личных притязаний на наследство у чёрных вдов не было, государство щедро расплатилось и продолжало расплачиваться с ними за репрессии — тюрьмы, ссылки и психбольницы. Однако ещё покойным академиком был создан Фонд защиты прав человека, который требовал уйму денег, а сознательные граждане, бизнесмены и виноватое государство стремительно и массово теряли сознательность. Фонд давно существовал за счёт зарубежных пожертвований, и это настораживало ещё больше, чем проявление равнодушия власти. Патриарх ещё как-то умудрялся расшевелить известных олигархов, и те передавали наличными крупные суммы отступных, но теперь этот источник резко иссяк. К тому же, телевидению надоела вечная тема ущемления прав в России, да и западные коллеги всё больше жаловались на кризис, какие-то хитромудрые законы Европейского союза и намекали, мол, пора бы урезать аппетиты, у вас на самом деле свободы больше, чем у нас. Русских вообще не зануздать ни в один закон!

Странное исчезновение Патриарха должно было всколыхнуть общество, пробудить полузабытые защитные мотивы, и это бы стимулировало поступления в бюджет Фонда. Именно об этом чёрные вдовы и говорили весь вечер, повиснув на телефонах, прослушка коих была исключена.

С утра же, вдохновлённая мыслью, Екатерина поехала к адвокату, у которого по свидетельству Левченко хранилось завещание. Звонить своей подруге не стала, напротив, отключила телефон: надо было во всём брать инициативу в свои руки, а Елена Прекрасная и её заморочки сейчас мешали свежести и трезвости мысли.

Адвокат, уже не молодой, но неизвестный широкому кругу человек, был чем-то сильно смущён — возможно, никак не ожидал увидеть у себя в офисе знаменитую на весь мир правозащитницу. Хотя, имея дело с Патриархом, мог бы уже обвыкнуться в общении со столь знатными особами. Закралось подозрение, что никакого завещания нет, с чего бы он суетился и прогибался? Поэтому Екатерина скромно села на стул и начала издалека, спросив, знаком ли он лично с Патриархом. Адвокат согласно и подобострастно закивал, однако при этом разочарованно развёл руками:

— Безусловно… безусловно, знаком! Станислав Юзефович был у меня совсем недавно!

— И оставил завещание? — утверждающе, но скрывая изумление, спросила она.

— Так точно! Мы встречались с ним дважды. Проработали детали, сделали уточнения… И он написал, собственноручно. Вот этой ручкой! Буду хранить, как реликвию… Подписал, сам опечатал сургучными печатями! И сказал ещё, мол, теперь можно жить с чувством исполненного долга.

— Вы проверяли его на дееспособность?

— Лично удостоверился, — без энтузиазма проговорил адвокат. — Я знаю инструкции… Стороннее насилие полностью отсутствовало. Он приезжал ко мне один! Был весел, шутил. Облегчённо вздыхал, словно сбросил с себя ношу. Даже похвастался, внук у него нашёлся!..

Надо было говорить как-то лаконичнее и в приказном порядке, но в тот миг что-то затуманило её голову, возможно, само существование завещания и тайные дела Патриарха. Поэтому к зубам и языку, как жвачка, стала липнуть косность речи:

— Я знаю законы и понимаю ваш… служебный и гражданский долг, — заговорила Екатерина. — Сохранение тайны и всё прочее… Но существует государственная необходимость вскрыть завещание и ознакомиться. Вы слышали, Станкевич пропал при невыясненных обстоятельствах. Потребуется виза Генерального прокурора — она будет. Если суда — будет судебное решение.

С судом ещё можно было решить вопрос, а вот с Генеральным вдова хватила через край, поскольку была не уверена, получит ли его добро, но слово вылетело.

— Да я бы и без визы позволил ознакомиться, — адвоката поколачивало. — Вы лицо известное… Простите. Но буквально час назад я уничтожил завещание в присутствии трёх свидетелей. Не вскрывая пакета. Вот протокол…

И положил какую-то бумагу.

— Как — уничтожили? — не зная, то ли пугаться, то ли радоваться, спросила Екатерина. — По какому праву?

— Утром я получил письмо от господина Станкевича, — обречённо и обиженно признался адвокат. — Заверенное нотариусом ходатайство… Дезавуировать завещание с немедленным уничтожением. Всё законно, оформлено подобающим образом… И это право завещателя!

Вдовствующая императрица всё же решила радоваться, поэтому вернулось присутствие духа.

— От кого получили письмо? Лично от Станислава Юзефовича?

— Нет, через нотариальную контору. Доставил нарочный… Рука, подпись, всё удостоверено мной лично. Зрительно и со специальной компьютерной программой.

— Причина какая-нибудь указывалась?

— Без указания причин! Уничтожить, не вскрывая пакета…

— И вы не вскрывали?

— Не вскрывал!

— Даже из человеческого любопытства?

— Как можно?! Завещание такого лица?.. У нас инструкции, закон! В завещаниях могут быть государственные секреты.

Сквозь нарочитый испуг и естественную растерянность она узрела, что адвокат вскрывал пакет. И читал, возможно, сделал копию для истории, которую потом можно напечатать или загнать за крупную сумму.

— Ну, хорошо, благодарю, — вдовствующая протянула руку. — Вы честный человек и юрист. В случае чего, буду знать, к кому обращаться.

— Всегда рад! — залепетал тот. — Но не по рангу, так сказать. Вам открыт доступ к самому Генриху! Меня поразило, что Станислав Юзефович пришёл ко мне! Он же чистый клиент Генриха!..

На улице она завернула во дворы, нашла уединённое место, чтоб рассказать о новости Елене Прекрасной. Однако как только включила телефон, раздался её звонок.

— Внук объявился! — кричала она шёпотом. — Пришёл сегодня, часа полтора назад… Но это совсем другой внук!

— Как другой?!..

— Другой человек, мужчина!

— И назвался внуком?

— Назвался! Привёз письмо от Патриарха. И собственноручно написанное завещание!

— Задержи его у себя! — последовал приказ вдовствующей императрицы. — Под любым предлогом!

— Он и не собирается никуда уходить, — шёпотом заявила Елена. — Напротив, попросился пожить несколько дней у меня, на Гоголевском. Пока не уладим дело.

— Попросился жить?!..

— Да, я сказала, что у меня чистая квартира, — объяснила Елена. — Проверена на предмет прослушки и видеозаписи. Можно обсуждать любые темы. Он и согласился.

Екатерина собралась с мыслями.

— Где он сейчас?

— А сейчас залез в ванную комнату и там плескается. Никогда не видел джакузи… Я посмотрела у него в карманах и сумке. Некто Ворожей Дмитрий Ульянович. Старший лесничий Замараевской лесной дачи.

— Что ещё?

— Холост. То есть, разведён.

— Я не про это! — вдовствующая императрица и сама не знала, о чём спрашивает и что хочет услышать. — Откуда он взялся?!

— Из Замараевской лесной дачи! — тупо объяснила, видимо, шокированная вдова. — Так в удостоверении…

— Так он дачник, что ли? — погружаясь в зыбкую пучину растерянности, спросила Екатерина.

О лесоустройстве она не имела никакого представления.

— Не знаю! — в отчаянии почти выкрикнула чёрная вдова. — Похож на дачника, загорелый, искусанный…

— Кем искусанный?

— Комарами и мошками! Знаешь, такие насекомые, на дачах…

— А что в письме?!

— Короткая записка! Патриарх просит нас с тобой принять внука и посодействовать ему.

— В чём?!

— Наверное, в получении наследства!

— Сейчас приеду! Только не сообщай своим друзьям с Лубянки!

С тщательностью опытного конспиратора она отловила частника на улице, однако на Гоголевский поехала окольными путями и ещё дважды меняла машины за Садовым кольцом.

Косяк внуков был явлением, в общем-то, ожидаемым и предсказуемым, это стало понятно после первого. Но скорое появление второго, да ещё с завещанием, собственноручно написанным, могло говорить лишь о том, что чёрные вдовы ничего не знали о тайной, второй жизни Патриарха. И ещё о том, что кроме квартиры за ним числится нечто более ценное, если Левченко говорил о строительстве моста через какую-то реку.

Второй внук, точнее, пока что для вдов неустановленный самозванец, преспокойно спал в квартире Елены, смыв пыль в джакузи после долгой дороги. Или был неимоверно глуп, или, напротив, расчётлив и умён, если ничуть не опасался заявиться к помощнице исчезнувшего Патриарха с завещанием, написанным вчера. То есть, всё указывало на его злодеяние — организацию похищения с целью заполучить это самое завещание! А он почивал себе в просторной гостевой комнате, растворив настежь окно, так как привык жить на вольном воздухе.

Вдовы уединились в самом изолированном месте — в ванной, и ещё включили воду. И всё равно говорили полушёпотом, с оглядкой. Сначала они читали записку Патриарха и анализировали каждое слово и букву, но ничего особенного не обнаружили; напротив, такие сопроводительные записки он и в прошлом писал много раз, когда не хотел светиться по телефону. Это была не просто записка — отмычка, ключ и охранная грамота для самозваного внука!

Было бы интересно взглянуть на завещание, но оказалось, Елена Прекрасная видела его лишь как факт, чтобы определить почерк. Читать его псевдовнук не давал, она зрительно выхватила и запомнила лишь несколько слов и выражений, например, «в здравом уме», «Дойче банк», «две тысячи восемьсот карат» и почему-то выражение «виртуальные сосуды». Заметила ещё строчки каких-то цифр вперемешку с латинскими буквами и отдельно, ни с чем не сравнимую, оригинальную подпись Патриарха, в которую был искусно вписан скрипичный ключ. И дату составления документа — вчера!

То есть, похититель и в самом деле находился у них в руках, но мог в любой момент исчезнуть, заподозрив малейшую опасность. Елена Прекрасная предлагала всё же обратиться к Генриху или друзьям с Лубянки, а пока на всякий случай достать из сейфа наградной пистолет, держать наготове и, в случае чего, стрелять. А лучше, пока спит, прострелить ему колено, наложить жгут и ждать подмоги. Так делают бандиты в кино. Иначе он разметает, размажет их по стенам, поскольку мужчина ещё молодой, здоровый, мускулистый и, кажется, весьма решительный. Единственный недостаток — косоглазый, причём на оба сразу, оба гуляют, как хотят, и не поймёшь, куда он смотрит.

Екатерине такой план не понравился категорически, ибо она имела свой план относительно наследства. Вдовы согласились, что поведение Патриарха не логично — назначает встречу с одним внуком, а уезжает к другому и пишет второе завещание, а старое дезавуирует и уничтожает. Это либо насилие, либо… И тут обе они спотыкались, не в силах произнести вслух медицинский диагноз.

То есть, в любом случае действовать придётся самим, без посторонней помощи, а это значит, придётся или договариваться с внуком № 2, прежде установив его истинное родство, или пускаться на женские хитрости. Тем более, записка патриарха к этому обязывает. Например, прикинуться овечками и истинными поклонницами Патриарха, понудить его, чтобы проявил инициативу и сам попросил их помощи в получении ценностей из банка. На вид и по должности он человек лесной, сельский, и вряд ли соображает в банковских хитростях, тем паче, получение наследства по завещанию. Можно выманить у него такую доверенность, что он вообще останется с носом! Но сначала потребовать генетической экспертизы и провести её под надзором чёрных вдов!

Сон у внука оказался богатырским, был бы мелким мошенником, нервничал бы, дёргался, психовал. Так самоуверенно мог спать только человек с чистой совестью, либо полный кретин! Вдовы успели перебрать и обсудить несколько вариантов действий, но первый план показался самым приемлемым и надёжным.

Тем временем лесничий выспался и, потому как имел письмо от Патриарха и статус гостя, сразу был приглашён на чай. Несмотря на опыт, вдовствующая императрица сходу не сумела определить его характер и психологию: сильно смущала косоглазость, делавшая его простаком, мудрецом и одновременно существом, напоминающим пришельца. Причём каждый самостоятельно блуждающий глаз менял впечатление о себе, являясь с противоположным качеством. Например, один был злой, нелюдимый, другой в это же время добрый и благодушный. Кроме того, такой физический недостаток отчего-то навевал чувство непонятной давящей тоски, словно ледяным дождём орошающей сознание.

Это неожиданное обстоятельство как раз и не позволяло начать чёткий и решительный диалог: сидели, как дачники на веранде, какие-то расслабленные, уставшие от хлопот, и пили чай с вишнёвым вареньем.

— Здесь можно вести любые разговоры, — напомнила Елена Прекрасная, чтобы понудить гостя к откровению. — Квартира чище любого освящённого храма.

— Да, я это чувствую, — согласился внук и никакой инициативы не проявил. — Но окропить бы не мешало. Суховато у вас, глаза сохнут.

Наконец, вдовствующая кое-как отвлеклась от блуждающих глаз внука и, глядя в сторону, спросила:

— Нам придётся пройти неприятную процедуру. Вы готовы сдать анализ на ДНК?

— Это ещё что за анализ? — простецки поинтересовался внук.

— Установление родства, генетические коды…

— А, знаю! ДНК-дактилоскопия?.. Вам этого недостаточно?

Тут внук вогнал глаза на одну орбиту и глянул прямо. Елена Прекрасная пролила варенье на скатерть.

Перед ними сидел живой Патриарх, только моложе на полвека! Преображение было настолько стремительным, что скрыть изумление чёрные вдовы не смогли и согласно, дружно и как-то испуганно закивали. В следующий момент глаза у него разъехались, на бритом лице появилась благодушная улыбка и образ растворился.

— Деду этого хватило. А вчера я ещё с бородой был.

— Но так… в обычной жизни, — залепетала Елена Прекрасная, — вы почти не похожи…

— Человек перед фотоаппаратом напрягается, — вдруг объяснил внук, — особенно, если знает, что его снимают. Это инстинкт — выглядеть особью, сообразной со своей породой. А в быту мимика весьма подвижна, положение мышц лица ежесекундно меняется. Если человек говорит, смеётся, пьёт чай… Вы же знаете молодого деда по фотографиям?

Столь глубокие знания лесничего поколебали уверенность Екатерины.

— Хотелось бы увидеть… или услышать. Дополнительные свидетельства, — борясь со своим вдруг возникшим косноязычием, вымолвила она. — Что Станислав Юзефович жив. И здоров.

— А что с ним станет? — внук поблуждал глазами, словно заглядывая куда-то за край пространства комнаты. — Он приехал добровольно, к родному внуку. Жить станет в полной безопасности, на воздухе, на свежем, парном молочке.

Вдруг всё же что-то высмотрел на потолке, сосредоточился в одной точке, однако фотографии достал из кармана пиджака и положил перед чёрными вдовами.

— Кстати, вы любите парное? — с намёком спросил он у вдовствующей императрицы. — Биологическое тепло очень полезно для организма. Выводит радионуклиды. Не так ли?

Вдовы не обратили на его речь никакого внимания, вцепились в карточки, потянули к себе очки.

— Он какой-то здесь не такой! — воскликнула Елена Прекрасная. — Лицо неестественное! Это что за гримаса? Никогда не видела его таким.

— Он просто улыбается, — объяснил внук, хрустя сушками.

— Улыбается?! — вскинулась Екатерина. — Но он никогда не улыбался!

— Да, не улыбался! — подхватила другая вдова. — Он серьёзный человек! Музыкант, писатель!..

— А теперь серьёзный человек радуется!

— Чему?

— Отыскал родного внука!

— Он сам вас отыскал?!

— Не совсем так… Можно сказать, мы всю жизнь шли друг к другу. И когда я перед ним явился, он сразу признал внука!

Чёрные вдовы переглянулись.

— Всё равно придётся пройти процедуру, — совладала с собой Екатерина. — Чистая формальность… У вас потребуют акт экспертизы при оформлении наследства. Таковы правила.

— Да сколько угодно, — отмахнулся он. — А у вас есть база данных деда? Ну, его образцы крови, волос, зубов? Или даже слюна годится. База данных, оформленная в законном порядке?

— У нас всё это есть, — заверила вдовствующая, — официально отобранные образцы… Мы как чувствовали!..

— Неправда, сударыни! — засмеялся он. — Образцов зубной ткани у вас нет. Потому что он потерял все зубы, когда сплавлял лес в Коми АССР.

— В американском посольстве есть, — нашлась Екатерина. — Ему же корни дёргали в Соединённых Штатах? И протезы там же вставляли.

— Корни — да, — согласился внук. — Зубная ткань самая устойчивая…

— Так вы готовы?

Внук глазом не моргнул.

— Когда едем? Сегодня, завтра?

— Сегодня, — обретала уверенность Екатерина. — И ещё, хотелось бы взглянуть на завещание.

— Не вопрос, барышни, — широким жестом выхватил папку из своей сумки. — Можете даже ознакомиться. И снять на телефон. Говорят, сейчас такие телефоны появились, что фотографируют! А я купил себе «полароид» и радуюсь, дурак…

И положил перед каждой по аккуратной пачечке листов, сшитых степлером. Они впились глазами в убористый рукописный текст, забыв обо всём на свете, и на четверть часа впали в состояние, сходное с полным наркозом — можно было резать по живому. Обе отметили, что Елена Прекрасная ошиблась: в завещании вместо «виртуальные» сосуды было написано правильно — «ритуальные». А всё остальное сходилось, и «в здравом уме», и «Дойче банк», и общее указание веса золота до сотых грамма и веса драгоценных камней до карата. Только в копиях были вымараны чёрным номера единиц хранения, банковские ячейки и ещё что-то, возможно, коды и шифры.

Косоглазый внук свёл свои очи и улыбался.

— Но это же копии! — прочитав, спохватилась вдовствующая императрица. — Где оригинал?

— Вы же понимаете ценность такого документа, — ухмыльнулся тот. — Кто же носит с собой состояние? Ну, или например, мост? Каменный?

— Да, здесь указано: условие использования наследства — построить мост!

Внук обречённо развёл руками.

— Воля завещающего — закон.

— И вы станете строить мост?

— Безусловно.

— Но здесь не указано, через какую реку!

— Я знаю, через какую. Дед назвал реку, не волнуйтесь. Это будет грандиозный разъединяющий мост! Не разводной, как в Питере, а именно разъединяющий.

Чёрные вдовы опять не обратили внимания на детали его речи.

— Здесь означена общая сумма наследства, — голос Елены Прекрасной подрагивал. — Семьсот десять миллионов евро… Это же фантастическая сумма!

— Сумма по состоянию на восемьдесят девятый год, — спокойно объяснил внук. — И в пересчёте на европейскую валюту. Сейчас цифра заметно увеличилась. Я ещё не связывался с банком, не заказывал переоценку по курсу. Но полагаю, более миллиарда.

— Какой же это будет мост?! — охнула вдовствующая императрица и замолкла.

— Самый прекрасный в мире, — и он вычертил косым взором что-то вроде арки под самый потолок. — На зависть всем буржуям. И прошу отметить, это будет не простой мост, по которому можно шастать туда-сюда!.. А вы знаете лагерное прозвище деда?

— Знаем, — хором подтвердили чёрные вдовы.

— Отсюда и взялась тема моста… Хотя он никогда их не строил, играл на виолончели. Старику захотелось реализовать себя через наследство. Благородная мысль! И вернуть себе лагерное прозвище. Понтифик ему больше подходит, он же по семейной природе католик.

Екатерина вдруг закачалась на стуле, словно маятник, что говорило о её крайнем нервном напряжении с одновременным поиском спасительной мысли. Она ничего не нашла, поскольку спросила с зубной болью:

— Кто вы, молодой человек? Ангел или чёрт? Бог или дьявол?

— Внук своего деда и бабушки, — опять ухмыльнулся, но погрустнел тот. — Унаследовал всего помаленьку. Но вот бабка моя — ведьма. Истинная! И матушка тоже. У нас всё по женской линии… Но по мужской тоже кое-что передаётся. Говорят, мой прадед, Анкудин Ворожей, был истинный ведьмак. Вернее, чародей из рода балдуев, выползней. Вы про таких даже не слыхали. Не зря он в ордер к товарищу Станкевичу угодил. Но не в первый, а уже во второй ордер. В первом-то как раз и была моя бабушка, Василиса. Хорошо, успела мою матушку родить и своей бабке оставить на воспитание. Дед потом её заживо спалил, в лабазе.

— Какой дед? — опешили вдовы.

— Мой дед, товарищ Станкевич.

Это не укладывалось в их сознание и представление о Патриархе, обе отрицательно помотали головами.

— Такого не может быть! Вы что такое говорите?!

— Может! — с интересом стал рассказывать внук. — А вы и не знали? Он сначала бабку в воде утопил — вышла сухая! А вот в огне сгорела, бедная. Так любила моего деда!..

Они не желали этого слушать, и опровергать что-либо не могли, это было выше их сил и представлений. Поэтому Екатерина перевела разговор на более приемлемый.

— Кто же ваши родители?

— Сиротой рос. Матушка тоже не пожила…

— А что так? — участливо поинтересовалась Елена Прекрасная.

— Судьба! Устроилась монтажником-электриком, по комсомольскому призыву. ЛЭП пятьсот тянули. Помните, барышни, песню, в школе пели: «Повернув выключатель в комнате, вы о нашей зимовке вспомните»? ЛЭП пятьсот — не простая линия… Я спал в корзине вместо детской кроватки. Матушка повесит корзину на крюк изолятора, а сама провода крутит. Было же время!.. Её спалили на проводах.

— Кого спалили?!..

— Матушку мою. Говорят, случайно врубили напряжение, а она заделывала скрутки… Мне хоть бы что в корзине, поскольку на изоляторе висела. Она же полтора часа горела, снять не могли. А на землю упала — как живая. Ведьма.

— Отец? — словно выныривая из услышанного ужаса, наседала Екатерина голосом следователя. — Кто ваш отец?

— Прохиндей, каких свет не видывал, — как-то легкомысленно произнёс внук. — Звали только серьёзно — Ульян Макарыч. Начальник участка восточных электросетей. Красавец, бабник и шалопут. Но ведьмы таких сильных любят… Матушка и нагуляла с ним. Потому фамилия моя родовая — Ворожей.

— Странную историю вы рассказываете, — в чём-то усомнилась вдовствующая императрица. — Её очень сложно проверить. Есть ощущение надуманности…

— Что делать, если ведьмы замуж почти не выходят? — внук развёл руками. — Им нужны мужчины соответствующие, как мой дед. Или как ваш муж — покойный академик.

— Мой?! — изумилась Екатерина.

— Ваш, физик-ядерщик. Мужчина такой, чтоб до самых ядер достал! А таких мало. Ведьминская любовь прёт фонтаном! Не каждый такую выдержит. Вот они и бесятся на площадях. Вон голыми скачут! Феминистское движение… И остаются чёрными вдовами.

— Вы что хотите этим сказать? — вдруг напряглась Елена Прекрасная, и даже голосок зазвенел.

— Ничего. Вы спросили — я рассказываю. А вам удалось учредить награду «За борьбу со сталинизмом»? Сообщение слышал…

— Пока не удалось…

— Как удастся, я первый претендент! — вдруг заявил он. — Всю жизнь борюсь со сталинскими законами об отводе леса. Ну что такое — местному жителю палки не взять? Хворостины не утащишь! Ветровал гниёт лежит, а не тронь!

Он или отвлекал, или хотел втереться в доверие к Елене, известному борцу со сталинизмом.

— Мы слегка ушли от темы, — заметила она.

— Да! — спохватился внук. — Нам пора сдавать анализ на ДНК! Вы же хотели удостовериться? Или необходимость отпала?

— Не отпала, — подхватилась Екатерина. — Сейчас поедем! Ещё один вопрос. Вы единственный внук?

— Единственный, — уверенно заявил косоглазый. — У ведьм их много не бывает. Это простые люди плодятся быстро. А высокоорганизованная высшая сущность формируется и созревает долго. И рождается редко.

Он обезоруживал своими внезапными глубокомысленными речами, но Екатерину даже этим невозможно было сбить с курса.

— Буквально вчера мы встречались уже с одним внуком, — заявила она. — И завещание у него есть. Как вы это объясните?

— Провели деда, на мякине! — засмеялся лесничий. — Клон! Натуральный клон. В Америке у деда удаляли корни зубов и взяли клетки. Потом в Англии клонировали, англичане. Надеюсь, вы знаете, что в секретных лабораториях давно уже клонируют. Дед так возмущался, так крыльями хлопал! Левченко — фамилия?

— Левченко…

— Но клон получился удачный. Этот Левченко славный малый. Он хоть и клон, но получается мне, как брат. Точнее, даже не брат, если от дедовского корня зуба. А получается отец! Или дядька на худой случай. Пожалуй, возьму его помощником к себе, лесные делянки отводить. Ну, или мост строить.

— Вы рассказываете какие-то… — смешалась Екатерина, — фантастические истории… А как же оставленное ему завещание?

Внук выставил свои зеницы на одну орбиту и поочерёдно взглянул на чёрных вдов.

— Всё правильно. Но завещания уже нет, сегодня уничтожили. И вам об этом известно! — он остановил взгляд на вдовствующей. — Вы же недавно от адвоката приехали?

— Клонировали — понятно, — чтобы снять его вопрос, спросила Елена Прекрасная. — Но откуда он у нас появился? Как? Если его сделали в Англии…

— Передали по дипканалам в младенческом возрасте, — мгновенно ответил внук. — Как вы думаете, о чём говорят президенты, когда встречаются с глазу на глаз? Во-от! Договариваются о тайных, секретных от народа, политических и экономических действиях. Грубо говоря, торгуются, как на базаре. Вот этого клона и выторговали.

— А потом? Как потом?

— Хотите, расскажу?

— Любопытно послушать, — скованно отозвалась Екатерина. — Вашу версию…

— Это не версия. Насколько мне известно, самозванец исчез? Верно? А исчез, потому что провалил возложенную на него задачу. С треском! Вы же ему не поверили? Хотя он показал вам заключение экспертизы ДНК и вообще говорил убедительно.

— Не совсем ещё поверили, — поправила Елена Прекрасная.

— Потому что у вас женская интуиция. Вы чуете клонированных людей. Всё вроде верно, точные факты называет, события, а конкретики нет. Неубедительно. А потом вокруг подозрительные люди завертелись… так?

Чёрные вдовы дружно покивали, не в состоянии оторваться от его уравновешенного и притягательного взора. Внук встряхнулся и ошарашил заявлением:

— Московский Патриарх узнал о сокровищах, которые дед хранит в зарубежном банке. Ну и вздумал забрать. Сейчас будет много желающих…

— Хотите сказать, этого Левченко подослал Патриарх? — догадалась Елена Прекрасная.

Внук лишь ухмыльнулся.

— Нет, сам он никого подослать не может. У него не имеется соответствующей службы. У иезуитов есть, а у него нет. Вот и пожаловался влиятельным светским особам. А те привлекли нужные органы. Левченко уже был подготовлен. Он ведь похож на деда?

— Откуда вам всё это известно? — уже со скрытой истерикой спросила вдовствующая императрица.

— Да я и сам не знаю! — искренне признался он и отпустил глаза на волю. — Ну вот, например, гляжу на вас, сударыня, и думаю: ну зачем вам растранжиривать наследство моего деда? Пускать его на распыл в вашем Фонде? Прав у человека от этого не добавится ни на йоту. Расфугуете всё на встречи, презентации, приёмы, поездки за океан. А тут будет стоять каменный мост! Веками соединять и разъединять два берега! Люди наконец-то разойдутся всяк на свою сторону. Будут жить и вспоминать деда…

Он выдержал долгую паузу и окончательно пришпилил вдовствующую императрицу:

— И зачем вам, барышня, связываться с драгоценностями, природу которых вы не знаете? А если на этом золоте и каменьях кровь? Человеческая? Многих людей? Чьи права вы защищаете?.. И хуже того, если в золотых сосудах хранили ритуальную кровь! Или кровь и плоть самого Христа, которые делают из вина и хлеба. Но используют как настоящие, для причастия?.. Вы бы хоть сперва узнали, откуда у деда завелась эта банковская закладка! А то с бухты-барахты… Грести к себе чужое, тёмное… Узнайте! Или у меня спросите!

Он бродил по городу, наводнённому красноармейцами, как голодный, одичавший волк, сжимая в кармане рукоятку револьвера. С неожиданной завистью смотрел, как скачут всадники в островерхих шлемах с синими звёздами — тогда их ещё не называли будёновками — и с ненавистью, когда видел картины грабежа лавок и богатых домов горожан. Палец сам ложился на спусковой крючок, и удерживало только малое количество патронов в барабане: револьвер был крупнокалиберный, но пятизарядный, и после мести за тётушку оставалось всего два. А случая разжиться никак не подворачивалось, хотя он вертелся и возле красноармейских обозов, и возле уличных бивуаков, где солдаты жгли костры на брусчатке, варили в котлах кашу и тут же ели, не особенно-то заботясь о сохранности боеприпасов. Но попадались всё винтовочные, маузерные, английские пулемётные, но к револьверу «Гассер» не было. Он воровал другие патроны и уже пробовал вставлять, но они или не лезли в каморы, или оказывались длиннее барабана.

В то время он ещё плохо разбирался в оружии, и, спустя годы, размышляя о своей судьбе, с замиранием сердца думал, как тонка грань между её поворотами. Вот найди он тогда патроны, непременно бы открыл огонь по грабителям, когда застал их возле своего дома. Солдаты вытаскивали вещи, мебель, грузили всё на телеги, и час был подходящий, вечерний, исчезнуть можно в два счёта. Во временном безвластии, суете множества вооружённых людей и постоянных перестрелок его бы даже никто догонять не стал, а искать виновника среди гражданских и подавно. Тогда бы он превратился в мстителя, и пусть нечестно стрелять из-за угла и в спину, однако, когда ты один противостоишь целой русской армии, то подобное допустимо.

Старик-еврей, у которого он скрывался после мести учителю музыки, был по профессии переплётчиком, и у него в доме скопилось великое множество книг, которые ему снесли ещё в мирное время для ремонта или переплёта, но не забирали свои заказы. Горожанам оказалось нечем заплатить, да и теперь стало не до книг. И вот среди этих завалов Станиславу попалась запрещённая имперской цензурой рукопись о борьбе польского народа за свободу и независимость. Все три месяца он читал только эту не изданную, но переплетённую книгу, и, словно огнём, напитывался желанием постоять за свою страну или вовсе отдать за неё жизнь. Виноватой во всех несчастьях великого и просвещённого народа Польши была Россия и русские варвары, что приходили с востока, дабы терзать его родину.

Пришедшая в Белосток Красная армия вызывала у него противоречивые чувства ненависти и трепета перед силой одновременно. При первом столкновении с ней выяснилось, что грабили его дом не русские, а как раз латышские стрелки, которых он в то же мгновение возненавидел. Но не вытерпел, когда увидел, как выносят музыкальные инструменты, среди коих оказался его альт. И попросил на польском, виновато, слёзно, сдерживая рвущуюся злобу. Наверное, получилось убедительно: невозмутимые латыши посовещались между собой — кто-то понял, что хочет оборванец — и отдали ему футляр.

Но ведь мог он перестрелять всех и взять сам всё, что хотел, и что принадлежало ему. В футляре почему-то не было смычка, и его тоже оказалось негде достать, как и нужных патронов…

Красные власти отдали Белосток на разграбление: несколько дней не только солдаты, но и какие-то банды тащили всё, вплоть до мучных мешков и уличных фонарей. Потом вошёл какой-то серьёзный отряд в островерхих шлемах, случилась стрельба возле ратуши и дворца Браницких, после чего грабёж прекратился, и дворники стали мести улицы.

Станислав все ещё бродил с альтом под мышкой, не в силах ни заработать, ни украсть, и за несколько дней поел один раз — каши из солдатского котла. Просить милостыню он не мог принципиально, да и таким как он не подавали: выглядел ещё не парнем, но уже и не подростком, тем паче, что от природы был крепок, широкоплеч и руки на вид имел далеко не музыкальные. Даже если бы и был смычок, музыку в Белостоке никто слушать не хотел в эти дни, впрочем, как и читать книги. Только раз сыграл военный оркестр красных возле ратуши, но артиллеристы Пилсудского дали откуда-то залп по городу. Народ разбежался, и всякая культурная жизнь в городе надолго замерла. Люди выходили разве что на стихийные рынки и базарчики, куда крестьяне привозили съестное, чтобы обменять продукты на добро — деньги никто не брал.

Станислав и вертелся на таких торжищах, не примыкая ни к каким подростковым стаям и бродяжьим артелям, которые добывали себе пропитание часто с боем, нападая на крестьянские повозки. А ещё возле ратуши стоял пункт, где записывали в революционные солдаты будущей советской Польши: в красной армии тогда ещё служили по найму, за деньги, и, чтобы привлечь желающих, агитировали мало, но кормили дармовой кашей с салом и давали хлеба. Вот там Станислав и поел один раз, однако, чтобы подойти и попросить ещё, надо было выслушать лекцию о революции и получить разовую карточку на полевую кухню. Записавшихся тут же, на показ редкой толпе, переодевали в новенькое солдатское обмундирование, давали островерхий шлем со звездой, котомку с хлебом и немецкими консервами, которые всё ещё хранились в отцовских пакгаузах и бдительно охранялись.

И у Станислава созрела мысль будто бы согласиться, получить солдатский паёк, обмундирование и сбежать, поскольку наёмников самостоятельно, группами, отправляли на сборный пункт, часто без всякого сопровождения. Он бы воплотил замысел, но вдруг услышал за спиной гнусавый, хриплый голос:

— Мальчик мой!.. Ты жив, ревнивый Отелло! Как я рада…

Он обернулся и не узнал тётушку. На лице были розовые струпья, нос замотан тряпицей, и знакомыми оставались лишь глаза да чёрная шляпка с потрёпанной вуалью. Она дёрнулась, было, обнять его, но сама и отстранилась.

— А я заболела… Но это не опасно, не бойся! Я лечусь французским лекарством.

— Слышал, — признался он. — Ты заболела сифилисом.

Станислав смотрел на неё с ужасом и тоскливым, полузабытым ощущением радости от прошлого, как будто бы они вместе когда-то жили в раю, но были оттуда исторгнуты. И вот эта память о прежней благодатной жизни их связывала, но никак не оживала и не могла ожить. Гутя пообещала накормить его и даже переодеть, потому что, когда солдаты грабили магазины, случайно нашла целый большой узел с мужской одеждой и обувью. Она повела его к себе в жилище — заброшенный цех, где когда-то обжаривали семечки и давили подсолнечное масло. Там можно было топить огромную чугунную печь, возле неё жить и даже питаться. На складе лежало много мешков с плесневелым подсолнечником, среди которых находились ещё не порченные.

Он был брезгливым с детства и в другой раз есть кашу из семечек не стал бы, тем паче, из рук больной, однако голод пересилил. Да и Гутя увещевала, что сифилис через еду и посуду не передаётся, а только одним путём, о котором он догадывается. И даже с удовольствием рассказала, как отомстила хозяину дома, где работала, некоторым его родственникам, кто облизывался, глядя на домработницу. Потом мстила солдатам Пилсудского, однажды затащившим её в казарму, а теперь пытается отомстить красным. Беда только в том, что болезнь вылезла на лицо, сразу бросается в глаза, и красные даже бесплатно не хотят…

Августа накормила его и уложила спать, постелив тряпьё на подсолнечную шелуху с другой стороны печи. Утром она обещала сводить его к озерцу, чтоб выкупался, отмылся и лишь после того надел чистую одежду. Разморённому и сытому, Станиславу не хотелось двигаться, и он сразу же уснул. Причём, так крепко, что не услышал, как к нему под дерюжку забралась тётя. Точнее, услышал и почувствовал, однако принял это за сон из прошлой райской жизни. И так хотелось его продлить!

Станислава спасло то, что от семечек и подсолнечного масла у него случился понос, и в самый решающий момент, когда надо было и можно было овладеть неприступной тётушкой, его пронесло.

И сон превратился в явь!

— Возьми меня, — гнусавила она над ухом. — Возьми, и мы вместе унесёмся на небеса! Я не оставлю тебя здесь, мой мальчик! Ты не должен жить в этом мире. В раю ты станешь ублажать своей божественной музыкой только ангелов. Люди не достойны её слушать…

Самое ужасное было в том, что он, наконец, не сломался в решающее мгновение и мог бы сотворить с ней всё, без дурацкой какофонии, как Вацлав. Но в этот миг его и пронесло. А тётушка хрипло засмеялась.

— Ты как всегда, мальчик мой! Ну, кто же так делает?..

В его руке оказалась твёрдая рукоять револьвера. Он не помнил, как нажимал гашетку, и выстрелов не слышал под тяжёлой дерюгой. Только сквозь вездесущий запах прогорклого масла почуял пороховой дым, и ещё — как вытянулось и обмякло тело самой страстной из женщин, получившей наконец-то полное удовлетворение.

Станислав выполз из тряпья и в темноте ещё не понял, что сотворил. Откинул дверцу печи и в свете от красных угольев увидел умиротворённое лицо тётушки и её разбросанные волосы. Показалось, струпья в тот же миг исчезли с её кожи, и выправился, заострился отгнивающий нос. В полубезумии он даже попытался разбудить её, содрал дерюгу и увидел лужу крови. И в тот же миг почуял мерзкую, поносную гадость у себя в штанах!

Сначала он хотел застрелиться, однако револьвер, прижатый к груди, щёлкал курком и не стрелял, в барабане оставались пустые гильзы. Потом он пытался повеситься на потолочной балке цеха, сплёл петлю из тряпья, надел на шею и прыгнул вниз. Верёвка оборвалась, даже не защемив горла, и он упал на каменный пол, сильно ударившись лицом.

И только ползая на коленях, унимая хлещущую носом кровь, догадался, что это всё спасительные совпадения: и понос, и отсутствие патронов, и верёвка. Не было ему смерти! Не пришёл его час! Значит, это знаки, что он должен остаться на этом свете, жить и не уходить туда, куда звала его Августа.

Он долго сидел над её телом, думая о том, как и где её схоронить, но не нашёл лопаты, а земля во дворе маслозавода была утоптанной, как бетон, и руками даже не царапалась. Тогда он обсыпал топящуюся печь и подстилки вокруг неё сухой шелухой, а тело тётушки обложил заготовленными дровами, которых в цехе было с избытком. Он ничего не поджигал, загорелось само, пока Станислав отмывался в болотном озерце, с донным илом, и стирал одежду. Пропитанное маслом дерево пылало страстно и ярко, скоро пламя разбушевалось так, что близко не подойти, а ему хотелось посмотреть, как станет гореть тётя. В сплошном, высоченном костре ничего не было видно, однако воображение рисовало её пылающее обнажённое тело, и поэтому так велик был огонь. Одежда высохла на нём в течение часа — успевал только поворачиваться. Затлел даже покрытый сафьяном футляр, и чуть не сгорел сам альт.

Пожар на брошенном маслозаводе видели из города, но никто не приехал тушить, прибежало лишь несколько беспризорников, и то из любопытства или погреться: август был холодным и дождливым.

Утром по Белостоку бродил уже совсем другой Станислав — не страдающий оборванец-музыкант, а словно очищенный водой и огнём матёрый муж. Он не испытывал такого возвышенного состояния даже после мести учителю музыки; он был уверен, что не убивал Августу, а помог перебраться ей из этого грязного мира в другой, чистый и светлый, которого она достойна. И весь её путь соответствовал желанию уйти в него, и он, двоюродный племянник, исполнил этот завет.

Теперь тётушка Гутя ему благодарна…

Так он думал, бесцельно плутая по улицам, и всё более приходил к мысли, что следует остановиться возле костёла святого Роха и попроситься в монастырь. Наконец остановился и увидел десятки неких людей, которые ломились в храм, а их не пускали. Как выяснилось, голодные и обездоленные горожане были готовы принять иноческий сан и просились направить их в ближайшую обитель. Но там уже было полно таких, кто желал скрыться от невзгод, а не молиться богу и посвятить свою жизнь служению.

Он тоже хотел скрыться от невзгод, поэтому ушёл в парк дворца Браницких, где когда-то играл на виолончели, и сел на землю в излюбленном месте с альтом в руках, но без смычка.

Тут и подошёл к нему Переплётчик, имени которого он тогда ещё не знал.

— Ты почему не играешь, музыкант? — спросил он, вдруг остановившись перед ним, и красноармейцы в шлемах предусмотрительно замерли за его спиной, шаря маузерами пространство.

Спросил по-польски, угадав в нём поляка.

— У меня нет смычка, пан, — признался Станислав.

— А как тебя зовут?

— Станислав, пан.

— У меня был брат Станислав, — опечалился незнакомец. — Он умер…

— Сожалею, пан…

— Не называй меня паном.

— А как тебя называть?

— Просто брат. Все люди братья. Или товарищ Переплётчик.

— Ты тоже переплётчик? Но сейчас не читают книг…

— Я переплетаю не книги — рукопись нового мира. Ты же знаешь, от переплёта зависит жизнь книги. Если он прочный, листы её не разлетятся. Поэтому приходится использовать шило, иглу и суровую нить. Правда, французы придумали дырокол и скоросшиватель. Механизировали процесс, поэтому у них в каждом городе стоит гильотина…

— Которой обрезают поля после переплёта? Я видел… Жил у одного переплётчика-еврея…

— Я поляк! — с гордостью заявил тот. — Гильотина, которой отрубают головы.

Станислав не уловил тогда связи, не узрел смысла и пожал плечами.

— Я тоже поляк…

— Тогда сыграй мне что-нибудь?

— Не могу…

— Почему? Может, ты играть не умеешь? А скрипку украл?

— Это альт — не скрипка.

— Мне всё равно. Сыграй на альте.

— Так смычка же нет, товарищ Переплётчик, — повторил Станислав.

— Принесите смычок музыканту, — тихо потребовал он у своих сопровождающих.

Смычок и в самом деле принесли! Причём, очень хороший, наканифоленный и совсем свежий. Однако Станислав примерился, но струн не тронул.

— Играй! — жёстко потребовал названный брат. — Музыка должна звучать!

— Сегодня не могу, — заявил Станислав и внезапно признался незнакомцу — сделал то, что рассчитывал сделать в монастыре. — Сегодня я застрелил свою тётю.

Высокая фигура товарища Переплётчика повисела над ним минуту и вдруг опустилась рядом, на траву.

— Зачем ты мне в этом признался?

— Ты похож на ксёндза, брат. Ты не похож на красного поляка.

Он помедлил.

— Да, у тебя редкостное зрение. Ты много видишь! И это мне нравится… В юности я мечтал получить этот священнический сан. И хотел научиться играть на органе. У меня неплохо получалось… Ты провидец?

— Я музыкант, но застрелил тётушку. Теперь у меня не поднимается рука со смычком.

Солдаты в шлемах предусмотрительно отошли подальше, чтобы не слушать.

— За что? — спросил товарищ Переплётчик. — Была причина?

И тут Станислава прорвало. Путано, перескакивая от события к событию, он поведал о своей страсти к приживалке Гуте, о её отношениях с отцом и учителем музыки. И о прошлой ночи, включая пожар на маслобойке.

Похожий на ксёндза товарищ задумчиво, с каменным лицом, выслушал и вдруг признался:

— А я застрелил свою сестру. Её звали Ванда. Я тоже любил её. И у нас всё получалось… Но я застал сестру со старшим братом, Станиславом. Это всё равно, что с отцом… И убил. Поэтому не стал ксёндзом.

— Кем ты стал? — спросил Станислав. — Ты не похож на простого переплётчика книг.

— Стал теперь самым главным в Польше. Которую мы скоро освободим от капиталистов. И вернём тебе виолончель. Как только возьмём Варшаву.

— Я не стану больше играть, — клятвенно заявил он. — Игра будет напоминать мне Гутю…

— Ты ещё будешь играть, — не поверил товарищ Переплётчик. — Только другую музыку. И на других инструментах.

Он встал и ушёл, не прощаясь, но Станиславу стало легче. Подбежавшие красные солдаты в шлемах выдали ему карточку на питание в полевой кухне и сразу позвали во дворец Браницких, чтобы определить на ночлег, однако он отказался и побрёл вон из парка.

Это случилось в первых числах августа, а уже к середине Станислав почти освободился от тягостного бремени воспоминаний. На нём, как на молодом волке, раны заживали быстро, и способствовала этому чудодейственная карточка, полученная от товарища Переплётчика. Кроме просяной каши, выдавали кусок мяса и двойную норму хлеба с немецким сыром или шпиком. И, что бы там ни говорили, но пища примиряла его с окружающим пространством и людьми, им владеющими. Он часто ходил в парк усадьбы Браницких, надеясь встретить там названного брата, но ни разу больше не увидел высокой фигуры в простой солдатской шинели и фуражке.

Эта встреча запала ему в душу как первое, осознанное покаяние, хотя он не раз был в костёле на исповеди. И первое прочувствованное просветление, первые сытые дни и первое, осознанное и скрываемое разочарование в самом себе: он понимал, что его прикормили, как зверёныша, причём не только солдатской кашей, и от этого делалось тошно. Однако он уже прочувствовал разницу, когда тошнит нищего оборванца от голода, и когда сытого от пищи.

Станислав в самом деле снова заиграл, и в месте, совсем не подходящем, чтобы заработать: возле дворца Браницких стоял караул, и посторонних не пропускали даже в парк. Но его и тут спасала чудодейственная карточка. Он заиграл, когда в революционном польском штабе поднялась суматоха, на подводы грузили ящики, похожие на гробы, и как-то похоронно суетились. Низковатое звучание альта вписывалось в общую канву событий: он уже знал, что красная армия потерпела поражение под Варшавой, виолончель осталась у нового хозяина, и армия Пилсудского наступает на Белосток.

Заиграл и был услышан. Товарищ Переплётчик вышел из дворца, хотел сесть в автомобиль, но резко изменил направление и остановился возле альтиста. Послушал минуту и сказал:

— Хочешь играть другую музыку?

— Хочу, — признался Станислав, понимая, что сейчас названный брат уедет, и всё закончится. И снова будет голод. Польская гордость трепыхнулась в последний раз и умерла бы, но перед ним был тоже поляк, уже связанный единой, очень похожей судьбой, которому можно говорить всё, как на исповеди.

— Поедешь со мной! — приказал товарищ Переплётчик. — Садись в автомобиль.

На железнодорожной станции их уже ждал готовый к отправке эшелон и мягкий, командирский вагон под охраной молчаливых латышских стрелков. Когда поезд тронулся, стрелки отвели его в отсек с ванной, бесцеремонно раздели и заставили вымыться. Даже принесли ведро горячей воды и духовитое французское мыло. Затем остригли наголо, поскольку он завшивел, намазали голову вонючей жидкостью, дали русское бельё и немецкую офицерскую форму, взятую наверняка с отцовских складов, запах которых он ещё помнил. Френч оказался впору, но галифе великоваты, и один из стрелков по имени Эдгар взялся их ушить. Так Станислав познакомился с Веберсом, который тогда служил в личной охране товарища Переплётчика. Эшелон пропускали без задержек, подавая свежие заправленные паровозы, колёса отбивали железнодорожный ритм, а он стоял в русских подштанниках, играл на альте музыку польских композиторов Огиньского и Эльснера, взирая, как латышский стрелок подгоняет ему суконные галифе немецкого кавалериста.

Тем временем товарищ Переплётчик задумчиво играл его пустым австрийским револьвером «Гассер», после чего встал, открыл окно и выбросил его на железнодорожную насыпь.

— Придёт время, и ты будешь учиться в консерватории, — пообещал он и вдруг, отняв альт, швырнул вслед за револьвером. — И будешь играть другую музыку. Я верну тебе виолончель из Варшавы. А пока вот твой семиструнный инструмент.

Достал из ящика семизарядный наган русского производства и сунул в руки.

В лабаз его поднимали оба послушника: один впереди тянул за цепи, второй подсаживал и переставлял со ступени на ступень окованную чурку. Лестница стояла неустойчиво, слишком круто, и следовало соблюдать осторожность. Переодевшийся и побритый лесничий аккуратно складывал листки в пластиковые пакеты, каждый отдельно, и убирал в папку, превратившись в канцеляриста. После того, как Патриарха поместили в юзилище, он поднялся и предупредил совсем по-родственному, но иносказательно:

— Дед, ты сиди тихо, не буди лиха. У нас тут всякое желание с лихвой исполняется. Чего очень захочешь, то и свершится. Так что нрав свой умерь, сиди с чувством исполненного долга!

Лично запер дверь на висячий замок и ушёл. Приставную лестницу убрали и, скорее всего, унесли: что происходит за стенами, видеть Патриарх не мог, в амбаре не было и щёлки, не то что окошка. Однако дух противления не угасал, и, чтобы хоть как-то разрядиться, он крикнул в темноту тесноватого пространства:

— Не видать вам чаши, как своих ушей!

Слова его прозвучали безответно и самому показались глупыми: не гнев свой вложил — бессилие…

Потом заскрипела телега, всё смолкло, только вечерние птицы, дергачи, голосили по окрестным травам, на деревьях покрикивали иволги, да куковала припозднившаяся кукушка. Он нащупал ворох свежей травы в углу, однако, сколько ни шарил, в том числе и по стенам, никакой посудины с водой не нашёл, а хотелось пить после дороги и жаркого дня. Он не мог унизиться, чтобы попросить у палачей воды, а сами они тоже не пили всю дорогу и ему не предлагали. Патриарх, однако, ждал и ещё мыслил покуражиться, если подадут пить из лужи, мол, хочу родниковой или уж речной. И в результате остался без какой-либо. В сухом, замкнутом пространстве лабаза жажда лишь усилилась, и это вначале было единственным желанием, пересилить которое он не мог, хотя со всеми остальными справлялся легко, даже с отсутствием света.

Потом жажда стала мучительной, и Патриарх принялся есть увядшую траву, выцеживая из неё остатки соков и проглатывая вместе с горьковатой кашицей, благо, что искусственные зубы молотили в прах даже жёсткие стебли. И съел целый пучок, но не утолил жажду, лишь размочил пересохшую гортань.

За последнюю четверть века, в эмиграции и после возвращения на родину по личному приглашению главы государства, он привык к размеренному, обустроенному состоянию существования. И более к ощущению силы своей власти, когда окружающие прислушивались к каждому его слову, упреждали всякое движение мысли. Быт его не особенно-то заботил, впрочем, как и удобства: беспризорная юность, служба в ВЧК, потом лагерь, ссылка и чужбина — всё состояло из суровой цепи лишений. Вечно чего-нибудь не хватало или умышленно отнималось, и вот только по возвращении из Штатов впервые у него в России появилось всё и с лихвой. Можно было даже потребовать ещё множество всяких благ, например, домик на берегу Чёрного моря, дачу в ближнем Подмосковье, личную охрану, прислугу, однако он привык к аскетичной жизни и принципиально не желал подачек от государства.

Теперь он был лишён сразу всего, даже тех малых бытовых благ, коими пользовался. Причём лишился так стремительно и жёстко, что организм и сознание ещё продолжали жить прошлым, а реальность обрушилась на него неотвратимой лавиной и диктовала свои условия в великом и малом. Стало даже воды не у кого попросить или потребовать. И уж конечно же, из своего положения теперь можно извлечь столько же блага, сколько жидкости из свежей травы!

Как человек бывалый, он знал, что ко всему можно привыкнуть, даже к лагерной, каторжной жизни, как на известном полотне Ярошенко: она, жизнь, была всюду. Вон за стенами птицы поют, и даже лесные голуби грубо передразнивают кукушку… И чтобы процесс адаптации происходил быстрее, с этим надо переспать — утро вечера мудренее. Завтра, возможно, придёт ещё большее отчаяние, но вместе с ним уже будет физическое ощущение реальности. А это легче, чем блуждать между сном и явью. Можно проснуться в своей собственной постели в московской квартире, или даже тут, в лабазе, и это уже будет откровенная, осознанная явь.

Он подтащил чурку, положил её в изголовье, притрусив травой, поскольку любил высокие подушки, закрыл глаза и, намотав нервы на кулак, приказал себе уснуть.

Похожее состояние он уже испытывал не раз: когда очутился в мостостроительном лагере, потом в ссылке, и даже в эмиграции, на воле, в собственном домике в штате Массачусетс, ему потребовалось время и несколько ночей, чтобы привыкнуть, слиться со средой обитания. Или хотя бы освоиться и исторгнуть жёсткое, как тёрка, отчаяние. И везде помогала пережитая ночь и одухотворяющий сон.

Однако в амбарчике на столбах всё воспринималось совершенно иначе, кажется, беспокоили и бодрили запахи старого дерева, свежей травы и кисловатый дух калёного и остуженного в луже железа. К тому же поочерёдно начали давить кандалы: сначала ножные, поскольку ему пришлось свернуться в эмбрион, чтобы чурка была под головой, не хватало длины цепи. Патриарх скатил её в ноги, нагрёб травы под голову и лёг, но под боком подстилка оказалась совсем тонкой, и заболели сначала плечи, потом заломило запястья с железами.

Он укладывал, пристраивал руки и так, и эдак, пихал под оковы обшлага рукавов и траву, но жгучая боль только разрасталась и прогоняла сон. Тогда он сел, привалившись спиной к стене, положил кандалы на колени и закрыл глаза. Спать полусидя он научился в эмиграции, когда упорно работал над книгами о бесправном, полуживотном положении человека в СССР, а потом о своей лагерной жизни и строительстве мостов. Эта книга так и называлась — «Симфония Гулага», и принесла ему бешеную популярность. Бывшие коллеги с Лубянки не раз покаялись, что вынудили его покинуть страну, лучше бы уж держали где-нито на длинном поводке ссылки. Патриарх писал книгу на одном дыхании, самозабвенно, не отвлекаясь на дешёвые заманухи, типа платных интервью для газет и журналов. Мог бы заработать миллионы долларов, а он сидел и писал, увлекаясь всё больше и больше словесным творчеством. В то время и научился спать в кресле, отвалившись на спинку и не покидая рабочего места. Тогда ему чудилось, что он не успеет и скоро умрёт своей смертью, в рабочем кресле. Он ничуть не боялся, что бывшие коллеги подошлют наёмного убийцу с альпенштоком, отравят или заразят неизлечимой болезнью. Но организм выдержал напряжение, откуда и силы брались работать по двадцать часов в сутки, а после выхода книги только окреп и помолодел.

Уснуть в лабазе, как в штате Массачусетс, не удалось, хотя он часа полтора жмурился и вспоминал благословенные времена работы в литературе. Там не было оков, но их заменяла чужбина, хотя и Россия тоже не стала родной. А Польша давно отвалилась от его жизни, как случайная пристройка, ибо вспоминалась, как вспоминается родина выброшенному из дома и выросшему на помойке бродячему псу.

Так и не вызвав даже призрачной дрёмы, Патриарх лёг на спину, зная, что в таком положении никогда не уснёт, положил цепи на грудь и стал погружаться в спасительный мир звуков. Упражняясь таким образом с непривычными кандалами и нереальным, диким состоянием кандальника, он услышал тихий булькающий звон, будто при опускании на пол цепи погружаются в воду. Даже поиграл ими, слушая, и отнёс это к фантазиям неистребимого музыкального слуха, сочленённого с непроходящей жаждой. А сознанием композитора оценил необычный звук, который можно было бы воспроизвести на виолончели. И наконец-то завершить сочинение неоконченной когда-то симфонии под названием «Звон храмовых чаш». Ему почудилось, что звуки цепей — это продолжение звучания церковных сосудов, старинных, аляповатых, ещё средневековых, густо и беспорядочно осыпанных рубинами и изумрудами. Именно излишества глушили чистоту звучания золота в натуральном виде, но позволяли бесконечно фантазировать на эту тему, если в руке смычок и перед тобой четыре волшебных струны.

Тогда он перевернулся на бок и стал играть цепями, как на инструменте, мысленно записывая нотами звуки. Кандальный звон в тишине лабаза слышался совершенно иным — мелодично-красивым и трагичным одновременно. Вот бы ещё кроме симфонии реквием написать в таком же стиле!

Ещё отметил, что никогда бы не узнал истинного звучания беды, не окажись в цепях — во всём есть благо!

И вдруг не услышал, а почувствовал воду: куртка на плече и брюки на бедре промокли насквозь, и спутать прохладную влагу на теле с чем-либо иным было невозможно. Сначала подумал, это ему снится барак сплавщиков в лесном лагере Коми АССР, который топило после каждого сильного ливня в горах. Патриарх ненавидел этот мерзкий отрезок своей лагерной жизни, и от этого даже пригасла неуёмная жажда. Чтобы стряхнуть дрёму, он сел, и руки с цепями хлюпнули, погрузившись в воду!

И это уже был не сон: по обе стороны на полу образовались лужицы, приятно охлаждающие ладони. К тому же, увлажнённое запястье перестало ломить.

Ещё не разобравшись, откуда здесь вода, он перевернулся на живот, сполз с подстилки, и, нашарив лицом лужу, стал пить крупными глотками, по-конски отфыркиваясь. Забыл даже о том, что затёкшая в амбар вода может быть грязной. И только напившись, отдёрнулся, поскольку такого не могло быть: лабаз возвышался над землёй метров на восемь! И откуда?! Откуда могла затечь вода, если даже дождя не слышно, и в траве скрипят коростели?!

Он встал на колени, и мысли, одна сумасшедшее другой, запрыгали в голове, словно языки разгорающегося пламени. Открыли некий бак на кровле и заливают?!.. Стены настолько толстые и не пропускают звуков ливня?!.. Подняли некие шлюзы и затапливают бывшую деревню водой?!..

Но близко не должно быть таких водоёмов, по крайней мере, раньше не было! Что, если мелиораторы заперли речку плотиной ещё в советские, экономически бестолковые времена? А теперь прорвало, и накатывается огромная волна?!..

Или внук, получив завещание, открыл шлюзы, чтобы концы в воду? И заковал, чтоб не уплыл…

Через минуту вода уже достала пояса и всё ещё стремительно продолжала прибывать, всплыла подстилка и взвесилась окованная тяжёлая чурка, толкая его в зад, а потом и в поясницу. В этот миг он понял — надо не размышлять, а спасаться! Но что можно сделать, если могучая дверь заперта снаружи, и нет окон? Да и куда уплывёшь в кандалах?

Паники он не испытывал, напротив, сознание, как обычно в таких случаях, просветлело — надежда была! Даже две: сухой, деревянный амбарчик непременно всплывёт, как только воды станет столько, чтобы оторвать от столбов и поднять строение, как вселенский потоп поднял Ноев ковчег. Плавает же окованная чурка! Если даже основание прибито гвоздями, приковано скобами — сорвёт кровлю, всплывут потолочные плахи, верхние венцы.

Ну, не может деревянное строение уйти под воду! По законам физики, разницы удельного веса!

И Патриарх изготовился к обоим вариантам: встал на ноги, взял чурку, как дитя, но поскольку распрямиться в полный рост не смог, то стоял, ссутулившись, по-морскому, расставив ноги, насколько позволяли кандалы. Вода прибывала стремительно, подступила к груди, и тут, показалось, уровень её замер у самого сердца. Потолочины были уложены домиком, одновременно являясь крышей, и воздуху оставалось достаточно, чтобы дышать. Он уже готов был возликовать, но вдруг ощутил, что чурка уплыла из рук, стукаясь в подбородок, а в следующий миг вода полилась в широко открытый рот, и всплыли длинные волосы.

Он мог бы захлебнуться сразу, но машинально, помня жажду, стал пить, однако спасти это не могло. Осознанным действием было последнее движение головой и плечами, попытка выдавить плахи перекрытия, но они не поддались. Потом тело потеряло вес, и, несмотря на цепи, ноги оторвались от пола, и стало легко. Сознание ещё теплилось, ещё был остаточный кислород в крови, и в последних его проблесках была мысль о коварном внуке: мог бы и не так расправиться с обречённым дедом…

А ещё вспомнил его бабушку, Василису, которая ушла в омут с камнем на шее.

Последний глоток воздуха он сделал уже напополам с водой и сразу успокоился, ибо ещё товарищ Переплётчик учил в любом случае умирать достойно. Это от подсолнечной каши и сифилисной тётушки можно навалить в штаны, однако потом прополоскаться и жить дальше. Но если косая пришла на поле брани, а поле это — всё остальное пространство, то принимать её следует с открытой для вечного блаженства душой и плотно стиснутыми челюстями.

Он так и умер, в последний миг стараясь сомкнуть зубы, чтоб не предстать перед похоронной командой с разинутым ртом. Просто он много видел таких трупов, и зрелище это говорило о скрытом трусливом характере погибшего. Искусственные челюсти никак не смыкались, верно, не подчиняясь обычным законам, и он всплыл вместе с чуркой, прижатый к потолку, ибо плоть была легче воды, а кандалы и цепи, как всё земное, тяжелее и тянули вниз. Поэтому он плавал, как заякоренный морской буй.

Сколько продержался паводок, отметить было некому, однако наступил момент тишины, замолчали крикливые птицы, уснула, наконец, сумасшедшая кукушка, но затопленное пространство вдруг огласил петух, после чего уровень так же стремительно начал спадать. Волна схлынула, и на пол сначала упала окованная чурка, брякнув цепями, затем расплывшаяся по всему амбарчику, напитавшаяся трава, и в последнюю очередь опустилось тело Патриарха. Он лёг лицом вниз, поскольку тянули цепи, и остался лежать в позе парашютиста, только что покинувшего самолёт. А точнее, в позе утопленника, вынутого из воды…

Патриарх не дышал, но искра сознания всё же осталась в мокрой золе залитого кострища, ибо он слышал! Сначала звук стекающей жидкости, звук тонких струй и отдельных капель. Причём уровень спадал так быстро, что тональность изменялась, как при настройке рояля, когда трогают и натягивают струны. Эта обратная связь с миром, словно живительный ветерок, вздула искру, и она стала увеличиваться в объёме, как ядерное горение между критическими массами, снятое на плёнку, прокрученную с замедлением.

И вдруг эта масса вырвалась из оков, осветила сознание — да это же был сон! Поэтому и утратился счёт времени, как тогда, в бане Латухи, где он пробыл в объятьях Василисы целые сутки, а казалось, час-два.

Озарение разума всколыхнуло чувства, он попытался вздохнуть и не смог. Как будто упал на скаку с лошади, ударился грудью о землю и отбил лёгкие. Такое случалось несколько раз, и он знал, что спазм сейчас пройдёт, он раздышится. Значит, во сне произошла остановка сердца, повлёкшая за собой остановку дыхания, а фантазии дорисовали картину потопа…

Однако и наяву творилось невообразимое: сначала он вновь услышал бег струй и капель, затем ощутил жидкую, перетекающую тяжесть в лёгких, как бы если в резиновый шар закачали ведро воды.

Первым погибшим от утопления человеком в его жизни была Василиса Ворожея. Он присутствовал, когда местные достали её неводом из омута и начали откачивать. Они пытались вылить из неё воду, трясли вниз головой, баюкали, как дитя, на руках, мяли грудь, пихали пальцы в рот — ничего не помогло. Так и унесли, раздувшуюся, ещё белую и булькающую, как пузырь с молоком…

Тут же вода полилась сама! Сначала из носа тонкой струйкой, потом из открытого рта — он почуял её бег, поскольку была тёплой, согретой его телом, а само тело было холодным, как китайский фарфоровый чайник с двойными стенками. И ещё мёртвый, он понял в чём дело — из-за кандалов и цепей плавал вниз лицом! Поэтому, как перевёрнутая лодка, не заполнился до отказа, где-то остался воздушный шар, возможно, очень маленький. Но вот теперь он нагревался от разгорающегося сознания и, раздуваясь, выталкивал воду.

И вытекло её достаточно много, прежде чем его скрутило от конвульсивного толчка, затем распрямило, вытолкнув остатки воды, после чего он задышал и ещё раз подумал, что это сон. Откуда возьмётся вода на восьмиметровой высоте? Это же надо залить всю округу на много километров, чтобы поднять такой уровень! Просто у него остановилось сердце и дыхание, кислородное голодание породило видения паводка…

Патриарх встал на четвереньки и приоткрыл глаза — откуда-то сверху пробивался свет, коего прежде в лабазе не было. И в этих полусумерках он узрел нутро амбарчика, и сразу стало ясно, что потоп всё же случился: траву разнесло даже по стенам, с которых ещё струилась вода, вытекая из угловых срубных чашек и пазов. Одежда была мокрой, длинные волосы свисали сосульками, а снизу всё ещё доносился звон капели. То есть, его хотели утопить, и утопили, но он каким-то странным образом спасся и ожил. Сил ещё не было, даже чтобы стоять на четвереньках, и он опустился на сырой пол, с удовольствием вдыхая воздух какого-то чайного вкуса. И теперь не мешали, не досаждали оковы и цепи; напротив, они приятно ласкали запястья и щиколотки, вызывая лёгкий, как от лапок мухи, зуд.

Он не заметил, как уснул, причём крепко, без сновидений, как спал только в мостостроительном лагере, за многие годы научившись уходить в небытие и там ощущать себя свободным. Но если там, просыпаясь, он в тот же миг возвращался в реальность лагерного барака, с его запахами кислой капусты, пота, портянок и сохнущей одежды, то здесь вернулся не туда, откуда уходил в сон. Нет, лабаз был тот же, только без всяких следов потопа, если не считать съехавшего на ширину ладони верха. Один венец вместе с плахами потолочин оказался вынут из прирубленного, плотно притёртого места и сдвинут, а сквозь щель с двух сторон теперь попадал яркий, немного слепящий свет. Вместе с бревном ушёл и верхний косяк дверного проёма, боковые же, потеряв опору, держались за счёт двери.

Теперь он ни на мгновение не сомневался, что потоп и смерть ему приснились, и чувствовал от этого невероятное облегчение и радость — блага, извлечённые из кошмара. Единственным тогда ощущаемым неудобством была тяжесть в животе и лёгкая ломота в пояснице. Нигде больше не капало, одежда была сухая, а на воле снова пели птицы, вместо коростелей бесконечно трещали кузнечики и, как метроном, долдонила свою песню кукушка, отсчитывая кому-то бесконечное число лет жизни.

Держась за стену, Патриарх поднялся на ноги и попытался выглянуть в щель, но земли оттуда не было видно, даже вершин деревьев, а только бирюзовое, какое-то осеннее небо. Вероятно, ночью, когда он спал, начался сильнейший ливень, и ему от жажды пришли видения… И на этом можно было бы успокоиться, однако невозможно стало объяснить, откуда взялась щель? Приподнять тяжёлый потолок вместе с венцом и сдвинуть его не под силу ни штормовому ветру, ни, тем паче, человеку. Бурей бы скорее повалило весь лабаз, чем сдёрнуло хитроумно связанную рубкой и шкантами кровлю. От дикого зверя и от лихого человека сделано…

Он приблизился к двери, пошатал боковые косяки и одним толчком выбил её на улицу. В полый дверной проём дохнуло вольным воздухом и ярким, рассеянным светом, который бывает в полдень пасмурного дня. Ливень был точно, земля выглядела умытой, свежей и сверкающей, как после дождя, массивные тесовые ворота и старые столбы среди молодого леса почернели от влаги.

Дверь громыхнула, павши между столбами, выход был открыт, однако спуститься в кандалах без лестницы, да ещё с прикованной чуркой, оказалось невозможно — ни за что не достать опорного столба, подпирающего основание амбарчика. Ни левого, ни правого, а третий сзади где-то. Причём, он только сейчас, сверху и рассмотрел, что это не столбы, а вросшие в землю давно засохшими корнями кондовые, кручёные сосны в обхват толщиной и навек задубевшие. Ни единого сучочка, гладкие, когда-то любовно выстроганные, чтоб и медвежий или росомаший коготь не впился.

И тут же его осенило: если дорушить потолок и стены, оставив только пол, то можно спокойно выбраться на одну из опор. А там обнять её — кандалы позволят! — и под тянущим весом чурки преспокойно съехать на землю. Патриарх пошатал верхний оторванный венец, потолочины, упёрся плечами и загривком, напрягся изо всех сил и попробовал приподнять — мёртво! Скорее всего, от напряжения его замутило, сделалось дурно, и он встал на колени возле пустого дверного проёма, чтобы отдышаться. Но не сдержал позыва и рыгнул — изо рта фонтаном ударила слегка позеленевшая вода! Причём сразу полведра: лужа потекла по полу. Его же скрутило во второй раз, и ещё один фонтан исторгся на волю, сразу же облегчая желудок.

Он не пил сутки, страдал от жажды и вкусил влаги разве что вчера из травы. А тут не меньше ведра изверглось! Патриарх вспомнил сон и с ужасом понял, что это вовсе не сон — потоп был, и перед смертью он пил воду! Мало того, заметил свежую, оранжевую ржавчину на оковах, особенно на цепях, которая ещё не прикипела и легко стиралась с металла. То есть, железо побывало в воде…

Это его поразило и обескуражило больше, чем невозможность спуститься из лабаза на землю. Несколько минут заворожённо, ошалело он взирал на убегающую вниз лужу воды и время от времени тряс головой, пытаясь избавиться от наваждения. И в это время услышал знакомый скрип колёс, спутанный с гулким пением иволги и кукушки. Потом стоящие среди леса, бессмысленные уже, но крепкие ворота открылись — то ли ветром отворило, то ли незримым в траве человеком, и в широкий проём гнедой жеребец вытащил телегу. Он сам встал возле лабаза и замотал головой. Вчерашние послушники устало соскочили на землю, один затворил ворота, второй стал разминать затёкшие ноги.

На телеге стоял белый, только что сколоченный гроб с крышкой и наживлёнными в неё самоковными гвоздями.

— Напился наш сиделец до отвала, — произнёс булькающий голос. — Говорено же было: умерь свой норов.

— Кем говорено? — откликнулся сиплый.

— Лесничий же ему сказал, не буди лиха. Теперь напился вдосталь. Сам виноват…

— Ишь, дверь даже вывалилась. Чуть лабаз не снесло…

— Ещё бы. Такая волна… Это надо же, какая неуёмная жажда была в человеке!..

— Я бы сказал, нечеловеческая. Сдох от своих страстей.

— Не надо так о покойнике, — посоветовал сиплый.

— А как ещё? Как жил, так и сдох.

— Ну что, давай за лестницей, и спускаем?

— Может, сбросим на хрен? — пробулькало в ответ. — Он закованный да ещё, поди, склизкий…

— Нет уж, давай окажем честь, — не согласился ещё вчера бывший злым, а сегодня вдруг подобревший сиплый. — Патриарх всё-таки, не нам ровня…

Они достали из кустов лестницу, но прежде чем приставить её к лабазу, сиплый снял шапку и набожно перекрестился.

— Ну, с богом… Давно я утопленников не таскал.

— Или с чёртом, — насмешливо отозвался булькающий. — Тут бабка надвое сказала…

Первым полез более лёгкий и подвижный сиплый. Лестница была коротковата, стояла почти отвесно, и послушники жались к ней, боясь опрокинуться назад. Сверху было видно, что на макушке у сиплого круглая, стариковская лысина, и волосы растут кружком, как у Саваофа, каким его рисуют на картинках. Макушка второго была укрыта тряпичной шапчонкой, но Патриарху почудилось, что и тот лысый, хотя он был более похож на апостола Павла — чернобородый, лобастый, теряющий волосы благородно, спереди. И всё равно оба сейчас показались смешными. Голова сиплого уже возникла в дверном проеме, когда Патриарх высунулся, брякнув цепями, и не сдержал насмешки.

— Здорово ночевали, архангелы!

Сиплый вздрогнул, отпрянул, хотел заслониться руками, но получилось, оттолкнул и так неустойчивую лестницу. И она, как отбитая защитниками крепости штурмовая, встала вертикально. Патриарх попытался накинуть цепь и поймать её, притянуть к себе, но не для того, чтобы спасти и избавить от падения штурмующих; намеревался использовать её для побега, но лестница качнулась и всё же опрокинулась. Булькающий послушник был ниже на несколько ступеней, не видел, что произошло, поэтому перекладины не выпустил и падал вместе с лестницей. А бывшим на конце её сиплым, как из пращи, выстрелило; он описал дугу и рухнул в высокую траву, перелетев через телегу с гробом. Конь перепугался, дёрнулся и понёс бы, коль не был бы привязан к деревцу. Телега сложилась пополам, затрещали оглобли, перекосилась дуга.

Булькающий почти не пострадал, разве что шапку потерял, и теперь на самом деле напоминал апостола Павла, но сиплый выполз из травы на карачках, должно быть, ударился сильно. Несмотря на это, они оба кинулись к повозке, сбросили гроб и, мордуя коня плетью, умчались прочь — кусок повода всё же оторвался и остался висеть на деревце.

Через полгода Станкевич получил новый мандат и секретную директиву — создать Отряд Особого Назначения. Пока что без определённой задачи, но с требованием, в котором была подсказка: подбирать людей, исключительно преданных делу революции, ярых безбожников, имеющих образование не ниже пятого класса гимназии и желательно прошедших школу нелегальной работы. Особое предпочтение рекомендовалось отдавать бойцам, знакомым с ювелирным делом, например, некогда служившим в ломбардах либо на фабриках по производству украшений, кто на глаз мог отличить драгоценности от подделок.

Но всё это при обязательном условии, чтоб подобранный кадр был какой угодно национальности, но только не еврей. И весьма ограниченно брать на службу чекистов из числа латышских стрелков. Следить за этим щепетильным условием следовало весьма жёстко, а более хранить его в строжайшей тайне, поскольку такая избирательность противоречила интернационализму и революционному братству народов. Особенно беречь этот секрет от всемогущего товарища Троцкого, который может испортить замышляемую операцию или вообще отнять её у ОГПУ и провести только собственными силами.

Ещё будучи охранником своего брата, Станкевич замечал почти не видимые глазу трения, происходившие между Переплётчиком и Председателем Реввоенсовета. Но временно отставленный от всяких дел, не увидел, что от их взаимоотношений уже валит дым и вот-вот вспыхнет огонь. Да и по молодости лет он не стремился вникать в такие подробности бытия высшей власти и принялся исполнять директиву.

Станислав без всяких условий и по рекомендации названного брата взял с собой латышского стрелка Веберса и уехал с ним на конспиративную квартиру, выделенную специально для штаба ООН. Набрать требуемых людей в отряд оказалось не так-то просто, в ОГПУ тогда, кроме латышских стрелков, возглавляемых Петерсом, служили бывшие лихие рубаки-конногвардейцы, в обилии петроградская матросня, недоученные гимназисты крестьянского корня и необразованные, но преданные подмастерья из бывших расклейщиков листовок и прокламаций. Интеллигентных и учёных было в обилии, особенно в столичном и Петроградском ЧК, и связанных с ювелирным производством тоже. Попадались даже эксперты по драгоценным камням и благородным металлам, специалисты-оценщики, но все до единого не годились как раз из-за своей еврейской национальности. Переплётчик скорее всего прекрасно об этом знал и поставил невыполнимую задачу, к тому же ещё запретив брать в ООН людей с улицы, тем паче, классово чуждых.

Станкевич перетряс огромную картотеку чекистов и с трудом выловил одного немца — бывшего студента Политехнического, который изучал ювелирное производство и носил музыкальную фамилию Шуберт. Потом в картотеках губернских ОГПУ отыскал татарина Абашева, потомственного казанского ювелира, Ли Суя, командира китайских наёмников и в прошлом мастера по огранке алмазов. А из милиционеров подобрал своего львовского земляка, Ежи Мазуревича, начальника угрозыска из Нижнего. Это был командный состав ООН, по штатному расписанию руководители троек. Товарищ Переплётчик список проверил, утвердил, и теперь предстояло каждому командиру найти по два подчинённых. Здесь условия были попроще, но только касаемо образования и знаний, всё остальное требовалось соблюдать строго. Станислав сутками сидел над картотеками и списками личного состава, как цыганка, ворожил над карточками, кого предпочесть, потом вёл долгие опросные беседы с кандидатами, выявляя личные качества и, прямо сказать, от такой работы осатанел. Самое главное — будущее никак не грело, поскольку он до сих пор не знал конечной задачи ООН, порой терялся в догадках, но мудрый латышский стрелок и тут преуспел, однажды заявив, что отряду предстоит изымать драгоценности из московских и питерских храмов и монастырей для того, чтобы спасти голодающих Поволжья. Причём, сделать это внезапно, в кратчайший срок и далеко не в самых богатых церквях — буквально за сутки! И не из-за опасности, что попы спохватятся и начнут прятать сокровища; надо было опередить людей Троцкого, коему поручена вся операция по реквизиции ценностей и который формировал свои команды.

То есть, с таким трудом собираемый отряд должен был выполнить единственную, точечную задачу и потом уйти в небытие, ибо подлежал немедленному расформированию.

Откуда об этом узнал Веберс — особой тайны не было: Эдгар всегда был молчалив и себе на уме, однако Станкевич знал, что он дружен с Петерсом. Назначенный командиром тройки, он давно, по собственному выбору, нашёл себе подчинённых, латышских стрелков, таким образом, исчерпав весь отпущенный лимит на соотечественников, и ждал сигнала к действию. Но вот откуда узнали про засекреченный ООН желающие в нём послужить чекисты еврейской национальности, было загадкой. А они пошли косяком, так же негласно перехватывая его в самых неожиданных местах. Однажды поймали в туалете, когда он сидел в кабинке и разговаривал с кандидатом, как с ксёндзом на исповеди, через перегородку. Причём, местечковый, грассирующий голос невидимого чекиста так и остался без ответа — выдавать себя не следовало даже в таких случаях.

Станислав относился к евреям с состраданием, поскольку видел погромы сначала немцами, потом пришедшими к власти бузотёрами Пилсудского, да и красные конники в Белостоке не прочь были пощипать их лавчонки. Отец дружил с еврейскими семьями, поскольку поставлял им кошерное мясо и вёл какие-то совместные дела. К тому же, Станкевич несколько месяцев скрывался у переплётчика с ветхозаветными взглядами на жизнь, вполне справедливыми, простыми и понятными. Поэтому тогда ещё не понимал, отчего поляки, особенно родовитые, испытывают к ним крайнее пренебрежение.

Товарищ Переплётчик поторапливал, штат наконец-то был собран, и всё получилось так, как предсказывал Эдгар Веберс. За несколько дней до событий ООН перевели на другую конспиративную квартиру и казарменное положение. Штаб теперь помещался в старой дворянской усадьбе деревни Ростокино, где были надёжные, каменные подвалы и такой же забор вокруг. Ещё пригнали шесть отремонтированных автомобилей с крытыми кузовами марки «Руссо-балт», один броневик при полном пулемётном вооружении, всех переодели в кожаные полупальто, выдали маузеры и мандаты. Перед операцией все нужные объекты взяли под негласное наблюдение ОГПУ, и ООН начал действовать на сутки раньше, чем люди Троцкого.

Шесть летучих отрядов, получивших специальные инструкции, разъехались по монастырям и храмам согласно заранее составленному списку в Москве, Петрограде и Нижнем Новгороде. Вышли на исходные рубежи и в назначенный час вскрыли пакеты, где конкретно указывалось, что и как производить, какие ценности изымать, и одновременно приступили к операции. Никакого сопротивления они не встречали, ибо застали священнослужителей и местные власти врасплох. Реквизировали не только золотые и серебряные изделия; был приказ, например, изымать все имеющиеся ритуальные чаши и сосуды, в том числе бронзовые, медные и даже оловянные. Это не считая прочей церковной утвари, окладов икон, книг в переплётах из драгметаллов и камней, имеющих историческую и художественную ценность.

Перепуганные насмерть, поднятые из постелей старосты и дьяконы, не понимая ещё, что происходит, сами выдавали требуемое, а если кто упрямился, применяли допрос с пристрастием. Однако в некоторых храмах уже была милицейская охрана, выставленная по приказу Троцкого. Она тоже ничего не понимала, пропуская чекистов с мандатами, и только в Нижнем случилась перестрелка, поскольку милиционеры приняли тройку ООН за грабителей, но потом разобрались. За ночь и последующий день отряд успел снять сливки в трёх крупных городах и незаметно исчезнуть по заранее намеченным маршрутам вместе с реквизированными драгоценностями.

Отряды Троцкого начали операцию на сутки позже, и не сказать, что пришли к шапочному разбору. Церкви накопили огромное количество драгоценных предметов, стоимость которых исчислялась в миллиардах золотых рублей, поэтому изъятие продолжалось несколько месяцев по всей стране. А параллельно с ним массовое закрытие храмов, монастырей и аресты священников, которые пытались поднять прихожан на бунт либо прятали сокровища.

Троцкий получил головную боль и ореол кровавого палача всех церквей, поскольку изъятие производилось не только в православных храмах, но и в костёлах, мечетях и синагогах. Говорят, Председатель Реввоенсовета рвал и метал, узнав, что Переплётчик его опередил всего на сутки и собрал будто бы самое ценное, однако, сделать уже ничего не мог, даже пожаловаться Ленину, поскольку ОГПУ было задействовано в операции на законных основаниях. Только вот о существовании подготовленного и правильно сориентированного ООН Троцкий узнал много позже, самоуверенно полагая, что он держит конкурентов под контролем.

Отряд, как и предсказывал Эдгар, тотчас же расформировали, как только реквизированные ценности доставили в Ростокино и поместили в специальное хранилище. В штабе остались Станкевич, Веберс и два латышских стрелка, исполнявших обязанности охраны, а ещё автомобиль и броневик, ощерившийся пулемётами у входа в подвалы усадьбы. Переплётчик всё же опасался нападения, и в течение полутора месяцев напряжённого ожидания дважды менял дислокацию штаба и хранилища. Оставшиеся ООНовцы сами грузили ценности в машину и броневик, после чего под покровом ночи, окольными путями переезжали к новому месту дислокации. Последним пристанищем остатков отряда и его добычи стал бронированный железнодорожный вагон, стоящий в тупике подмосковной товарной станции.

И опять Станкевич сатанел от тупости существования и своей службы, оставаясь в неведении, что же будет дальше. Он составлял подробную опись изъятого, рассматривал церковные сосуды, оклады и книги, оставаясь совершенно равнодушным к сокровищам. Уж лучше бы люди Троцкого напали на вагон, и была возможность активного действия! Был приказ не подпускать никого на выстрел и держать оборону до подхода подкрепления, кто бы ни напал. Кроме телефонной связи, придумали даже систему оповещения о нападении: в навершии отопительной трубы вагона закрепили гранату, которую взрывали и тем самым подавали сигнал неким дежурным, находящимся в отдалении.

Говорили, Троцкий лихорадочно ищет изъятые ООН сокровища, его агенты переворачивают столицу и пригороды, однако перехитрить мудрого Переплётчика ещё никому не удавалось. Нападений не случилось, и единственной отрадой оставалась конфискованная где-то виолончель, доставленная ему в вагон специальным порученцем. Тогда он от великого безделья и начал сочинять музыку. Первая неоконченная симфония у него называлась по тем временам выспренно, однако соответствовала реальности звуков, которые он слышал в последнее время — «Звон храмовых чаш».

Наконец, через спецнарочного его вызвал к себе Переплётчик, обязав захватить с собой опись. Казалось, он давно уже забыл об операции, которая столько времени готовилась, а теперь спохватился и делал всё походя. Тут же, у себя в кабинете, читая опись изъятого, разделил сокровища на три части — две малых, по четверти, и одну большую, половинную, в которой оказалась вся церковная посуда и кое-какая утварь. Обязал Станкевича одну малую завтра же официально сдать в Гохран, остальное передать ему лично, и повторил фразы, которые уже произносил однажды:

— Ты исполнил свою миссию, брат. Больше вряд ли чем поможешь… Поэтому пойдёшь учиться в консерваторию!

Удалился в комнату отдыха и вынес виолончель — ту самую, дорогую, что была продана Августой варшавскому музыканту! Переплётчик умел делать подарки и награждать тоже умел. Станислав даже не стал спрашивать, каким образом удалось выручить инструмент из плена, и тут же, подстроив его, наиграл отрывок из собственной неоконченной симфонии. Брат почти его не слушал, куда-то спешил, однако при этом уловил суть, поскольку, прощаясь, сказал:

— Так звучат золотые чаши, — и, вдруг засмеявшись, добавил, — А может, вовсе и не золотые. На пиру у сатаны!

Станкевич вернулся в вагон, чтобы исполнить поручение Переплётчика, и обнаружил в бронированном хранилище лишь ту часть сокровищ, которая была отпущена Гохрану. Всего остального уже не было, и он, обрадованный, что службе конец, и впереди музыкальное будущее, даже допытываться у Эдгара не стал, куда вывезли всё остальное. Да и вряд ли приехавшие за ценностями люди Переплётчика об этом Веберсу сказали.

Станислав распрощался с латышским стрелком, сдал в Гохран ценности и с облегчённой, крылатой душой отправился в консерваторию, где его уже ждали и устроили чисто формальный экзамен. Однако профессор, выслушав его игру, всерьёз заинтересовался Станкевичем и, как некогда расстрелянный учитель Вацлав, пообещал ему великое музыкальное будущее. Станислав был почти счастлив и хотел поделиться с братом, но выяснилось, что Переплётчик выехал за рубеж и там пропал на целых два месяца — будто бы находился в своей семье, которая жила за границей.

Тогда он не придал этому значения, ибо снова увлёкся музыкой и наконец-то зримо увидел конечную цель. Ещё будучи в охране Переплётчика, Станислав получил отдельную квартиру на Поварской, которая всё это время стояла пустой, а он мотался по конспиративным. И вот, наконец, принёс туда возвращённый инструмент и обжил чужие стены, напитав их музыкой. Вольноотпущенный, порвать с ОГПУ он при всём желании не мог, поскольку был на содержании Политуправления, и Эдгар строго раз в месяц привозил ему деньги и даже продукты — пайку комсостава: в Москве всё ещё было голодно. И, всезнающий, попутно рассказывал последние новости.

А спустя несколько месяцев к нему среди ночи заглянул сам Переплётчик, переодетый в гражданское и почти неузнаваемый. И заявил, что отныне он секретный хранитель ценной закладки, которая находится в одном из самых надёжных банков Германии, что все указания по её применению он будет получать от людей — инструкторов, которые его в нужный момент сами найдут и вручат соответствующий пакет с подробными инструкциями, либо передадут их устно. При этом предупредил, что могут пройти годы, прежде чем эти люди объявятся, и что они могут быть самого неожиданного вида: иностранцы, священнослужители, артисты или вовсе невзрачные на вид бродяги. Однако в экстренных случаях, в качестве дублирующего средства его поведения, он может сам обратиться к инструкторам, назвав пароль, и получить руководство к действию.

Столь мудрёная конспирация вызвала у него тогда приступ несколько грустной весёлости: увлечённый учёбой в консерватории он относился к прошлому, как остепенившийся, отягощённый семейными заботами бывший уличный хулиган. Служба в ОГПУ и память о ней как-то стремительно отмирала, отторгаемая творчеством, и всё, что было прежде, уже, казалось, было не с ним. Однако при этом каждый месяц прошлое напоминало о своём существовании и присылало латышского стрелка с нескончаемым выходным пособием, которое позволяло ему безбедно жить и учиться.

Первый сигнал возможной опасности он получил от Эдгара, когда тот между прочим сообщил, что погиб бывший командир тройки Шуберт. Чекист без всякой видимой причины покончил жизнь самоубийством, причём, не застрелившись, как это делают люди с оружием и характером, а бросившись с моста в реку, будто бы на глазах у прохожих.

Станкевич слишком хорошо знал жизнерадостного недоученного студента, чтобы поверить в такую версию гибели. Шуберт мечтал не о музыке — о геологических экспедициях в Якутию, где он предполагал несметное количество ископаемого золота, начитавшись какой-то литературы по теории происхождения драгметаллов. Он искренне хотел своими открытиями осчастливить молодую советскую республику.

Вторым сигналом стала смерть ещё одного ООНовца — татарина Абашева, который, будучи в крымской командировке, угнал где-то мотобот и попытался уйти в Турцию. Будто бы следствие установило, что он раскаивался за службу в каком-то отряде, сослуживцы заметили, начал тайно молиться своему богу и якобы хотел в Турции поступить учиться в мусульманское духовное училище. Но не доплыл и был убит в перестрелке с морской погранслужбой. Станкевич тогда ещё сомневался, однако в случайность уже не верил. И когда Эдгар сообщил, что китайский товарищ Ли Суй, отправленный в Туркестан, погиб от ножа в драке со своими же солдатами, стало понятно, что ООН истребляют, дабы не оставлять свидетелей.

У Станислава была индульгенция — обязанность секретного хранителя банковской закладки, но в тот момент и она показалась защитой хлипкой, если ОГПУ чистит свои ряды не само, а делает это кто-то другой, со стороны. Кто-то вырывает ещё не прошитые, не переплетённые листы книги, дабы скрыть подлинную историю. Например, Троцкий либо даже Петерс, поскольку Эдгар живёт и служит совершенно безбоязненно и бесстрастно, как и прежде, и однажды сообщил, что третья малая доля от реквизированных ценностей передана его покровителю.

После гибели китайца Станкевич явился со своими соображениями к товарищу Переплётчику, как всегда открыто их изложив. И тут услышал то, что никак не ожидал услышать от своего брата:

— Никакой чистки не производится, — заявил он как-то самоуглублённо, словно решал для себя сложную внутреннюю задачу. — Такое ощущение, будто на командиров и бойцов ООН наложили проклятье. Порчу навели. Или наказание божье.

И рассказал то, чего не знал даже латышский стрелок. Оказывается, их соотечественник Ежи Мазуревич, вернувшись в свой Нижний, запил горькую, после чего сбежал в Великий Устюг, там принял православие, сразу же монашеское пострижение и обет молчания. Отправленные же в Туркестан вместе с Петерсом рядовые бойцы отряда почти все погибли от рук бандитов, причём не от пуль — смертью лютой, как будто басмачи знали, с кем имеют дело. Кому-то отрезали голову, кому-то вспороли брюхо и оставили умирать в пустыне, а кого-то закопали живьём в песок.

Перед роспуском ООН все бойцы были тщательно проинструктированы, получили легенды прикрытия, где служили и чем занимались, особо предупреждены были о соблюдении собственной безопасности, однако жили, словно зачарованные. Беззаботно гуляли по ночам в кишлаках, сидели в чайханах с местным населением и даже участвовали в агитационной театральной самодеятельности: все погибшие в Туркестане ООНовцы были похищены и потом умерщвлены.

Переплётчик тем самым не настращал — ещё раз предупредил об осторожности и посоветовал забыть об отряде вообще. Не вспоминать ни событий, ни людей, ни даже мест дислокации, дабы освободить память от навязчивых мыслей. Убедить себя, что никакого отряда не было, и реквизиции ценностей в храмах тоже. Всё это проделал Троцкий, и вся ответственность, в том числе и перед богом, лежит на нём.

О существовании бога Станкевич услышал от Переплётчика впервые и вспомнил, кем тот мечтал стать в юности. Слова несостоявшегося ксёндза утихомирили разгулявшуюся было фантазию о тайной чистке, поскольку невозможно укрыться от своих. Но от прочих сил уберечься было можно, последовав советам брата. Сейчас бы это назвали аутотренингом, а тогда он просто твердил себе, что ООН не существовало, предавался полностью учёбе и музыке, которая напрочь лишала его действительности. Он даже на Эдгара стал смотреть как на чужого, не сразу вспоминая, кто пришёл и что принёс. Однако вместе с тем со Станиславом начали происходить вещи странные, которые сначала заметил профессор, послушав однажды его игру на виолончели.

— Вам следует заменить инструмент, — после долго молчания вынес он приговор. — Неужели не слышите, у него пропал голос, звучание! Вы что, уронили его? Намочили в воде?

— Не ронял и не мочил, — ошеломлённо произнёс студент.

— Но играете, как скоморох на стиральной доске!

А ему чудилось, будто драгоценная, вырученная из плена виолончель играет превосходно! Он даже готов был поспорить, доказать обратное, и стал играть неоконченную симфонию собственного сочинения «Звон храмовых чаш». Профессор выслушал сам, затем пригласил коллег и заставил играть ещё. Станиславу показалось, он привёл людей, чтобы погордиться успехами ученика, возможно, похвастаться, однако консилиум после исполнения так же надолго замолчал.

— Что с вами случилось, юноша? — заботливо спросили консерваторские мэтры, помня его прежнюю игру.

Один же взял виолончель, произвёл несколько движений смычком, извлекая звуки, и поставил диагноз:

— Ваш инструмент умер. Это не мудрено, молодой человек. В мире, где вместе обитают живые и мёртвые, умирает всё.

— Вчера опять на Сущёвском валу видели покойников, — вдруг встрял другой. — Стрельцов с алебардами. У всех отрубленные головы под мышками. Вероятно, жертвы Петра…

Профессор брезгливо замахал руками.

— Полно! Вы опять о мертвецах! Давайте говорить о жизни!

— Как говорить о жизни, если всё мертвеет? Причём, на наших глазах?

Станкевич тогда ничего не понял и рассказу о мёртвых стрельцах не внял, ибо взирал на свою виолончель, как на покойника.

— Если он вам дорог, юноша, повесьте на стену, — посоветовали мэтры. — Или поставьте в угол. И вечная ему память… А нет — снесите на толкучку. За старого поляка можно получить немного денег. Но не показывайте товар лицом. Сошлитесь на неумение…

Тут же принесли другой инструмент и предложили сыграть на нём. Станислав сыграл, храмовые чаши зазвенели и сорвали аплодисменты.

Виолончель он продавать не понёс, поставил в угол, где стоял прикрытый тряпкой, заряженный и всегда готовый к бою ручной пулемёт, выданный ему для собственной защиты. Однако эти два предмета вместе стали напоминать ему об ООН, и пришлось их разъединить, расставив в разные углы.

Жалованья от ОГПУ ему хватило, чтобы приобрести другую виолончель: музыкальные инструменты тогда тащили на толкучки в избытке, за малую цену купить можно было всё что угодно, на любой вкус и любого мастера. Молодая советская республика тогда не особенно-то нуждалась в старорежимной музыке, которой, казалось, вообще приходит конец. Люди пытались избавиться от громоздких бесполезных вещей, захламляющих тесные, уплотнённые квартирки. Он долго выбирал, пробуя голоса, и взял отреставрированный инструмент Антонио Страдивари, для тех времён вовсе не диковину: вместе с виолончелью продавали ещё и скрипку с набором родных смычков, но не хватило денег.

Новый инструмент радовал его и слух профессуры около месяца, но на сей раз что-то стало происходить с руками, точнее, ладонями. Было полное ощущение, что ему ночью, во время сна забивают гвозди. Сначала вколачивали маленькие, колкие, словно иглы, и он даже слышал стук молотка, но приглушённый. Так на складах мясных лавок приколачивают деревянными гвоздями куски мяса, чтобы остудить, выдержать до мясной зрелости. Эти гвозди были железными и становились всё крупнее, пока не превратились в железнодорожные костыли, не позволяющие пальцам держать смычок и струны. Точнее, держать можно — играть нельзя, мешают.

Через месяц этих странных ощущений во сне, профессор послушал игру Станкевича, вероятно, не поверил своим ушам, сел к виолончели и сыграл сам — инструмент звучал безукоризненно.

— Может быть, вам следует купить новые руки? — уже сердито спросил он. — Или уши?

Он вёл себя так вольно лишь потому, что не знал ничего из прошлого Станислава — ОГПУ в консерватории боялись как огня. Вероятно, профессор уловил взор пламенного чекиста и слегка поправился:

— Помилуйте, молодой человек! Надо заниматься больше музыкой. Играть днём и ночью не с девицами, не в карты и кости, а на инструменте! Год назад вы играли лучше, чем сейчас! Вы живой или покойник?

Станкевич ничего не мог сказать о гвоздях в ладонях, о том, что он живёт с ощущением распятого на кресте, не может от этого избавиться и сказать вслух не может, отчего это происходит. Его положение становилось тупиковым, безвыходным: можно было легко убедить себя, что ООН не существовало в природе, но поделать что-либо с физическим недостатком рук, с приключившейся болезнью оказалось невозможно! Если раньше раны от гвоздей ощущались, когда он подходил к инструменту и брал смычок, то теперь они ныли круглыми сутками. Всё жалованье он тратил на платных лекарей, дорогие лекарства от подагры, мази, примочки, но лишь усугублял страдания.

А внешне на ладонях не было даже признаков болезни!

Станислав потерял сон, лежал с открытыми глазами, бродил по квартире, пробовал играть и спал иногда только в полусидячем положении, разбросав руки по спинке дивана — так боль раздвигалась, и ныла каждая рука по отдельности, а это казалось терпимым.

И вот однажды, в утренней усталой полудрёме, он подсмотрел, кто их вколачивает! Едва он приспустил тяжёлые веки, как услышал шорох в углу, где стояла умершая виолончель, покрытая сверху серым пропылившимся саваном. Постоянная жизнь в напряжённом ожидании возможного покушения отслоила от общего сознания и держала в уединении мысль о защите. Автономная и почти неуправляемая, мысль эта потянулась в другой угол, за пулемё том, но рука за ней не поспела.

Край савана отвернулся, и на свет вышла Гутя в деревенском холстяном платье, но с молотком и двумя самоковными гвоздями: один, как плотник, держала в зубах, другой — в руке. Глаза её были закрыты, из проваленного носа торчал пучок шерсти, и двигалась тётя, как лунатик по карнизу крыши, щупая пространство ногами. Она подкралась к дивану и в тот миг, когда Станислав хотел крикнуть и схватить её, вдруг вскинула веки. И он обомлел, обмер! Голос замёрз сосулькой и застрял, едва высунувшись изо рта, а мышцы ослабли, и тело потеряло чувствительность. Не сводя с него глаз, Августа мастерски вколотила ему гвозди в ладони, пришпилив таким образом к дивану.

— Теперь играть буду я, а ты слушай!

А сама выволокла труп виолончели на середину комнаты, села и принялась издавать жуткую какофонию! Какой-то обвал отвратительных скрипучих, шаркающих и скоблящих звуков, как если бы чистили сковороду, огромный жестяной противень или выдирали ржавые гвозди. У Станислава от такой игры выворачивало душу, хотелось зажать уши, спрятаться, убежать, но руки были прибиты намертво!

— Хватит! — беспомощно попросил он. — Перестань играть…

— Слушай! — засмеялась Августа. — Это твоя неоконченная симфония «Звон храмовых чаш». Хотел узнать, кто забивает гвозди, подглядел за мной сквозь щель — слушай!

И тут условно зазвонил ручной звонок двери: пришёл единственный человек, который приходил к нему регулярно и рано утром, пока в доме все спят — Эдгар. Значит, начинался «день чекиста», когда приносили жалованье. Гутя услышала, вырвала гвозди из ладоней и исчезла в углу, откуда появилась, но на полу остался её молоток и инструмент посередине комнаты! А ещё нестерпимая боль в ладонях. Станислав однако же облегчённо открыл дверь, но вместо латыша увидел немца Зигмунда Шуберта! Смутился от неожиданности, забыл о его самоубийстве, поэтому разочарованно спросил, где стрелок Веберс.

— Уехал в командировку! — радостно сообщил тот, вручая деньги и продуктовый набор в честь Первого мая. — Теперь я буду приносить жалованье.

Зигмунд всегда говорил с акцентом, а тут и вовсе коверкал слова. Энергичный и подвижный не в пример латышу, он как всегда спешил и забыл дать ведомость, чтобы расписаться в получении. Посыльный замешкался, охлопал карманы и засмеялся:

— Вспомнил! Теперь расписываться не надо, — и вынул жестяную табличку, какие обычно крепят к могильным тумбам, но без надписи. — Оставь отпечаток указательного пальца.

— Отпечаток? — слабо удивился Станкевич.

— Дактилоскопический оттиск, — поправился Зигмунд. — Новые порядки для тех, кого перевели в секретные сотрудники…

Станислав приложил палец к жестянке, Шуберт спрятал её в карман и уже взялся за ручку двери, занёс ногу на порог, но что-то почуял или заметил.

— У тебя всё хорошо? — спросил насторожённо и глянул на молоток возле дивана.

— Да, всё в порядке, — отмахнулся Станкевич и выдал то, что первое пришло в голову. — Занимаюсь ремонтом, заколачиваю гвозди.

— А мне показалось, ты играл на виолончели. Я услышал божественную музыку через дверь. И даже остановился…

— Тебе показалось?..

— Да я что, глухой? Ты же играл неоконченную симфонию «Звон храмовых чаш».

Об этой симфонии он знать не должен был, но отреагировать Станкевич не успел.

— Давно не проветривал квартиру, — Зигмунд потянул носом. — Покойником пахнет! Говорят, по Москве днём и ночью теперь ходят покойники.

— Погоди! — опомнился Станислав. — Ты ведь тоже покойник…

Шуберт жизнерадостно рассмеялся.

— Как видишь, жив и здоров! Перевели в другую службу, сочинили легенду. Меня зовут теперь… впрочем, моё имя тебе знать не обязательно.

И ушёл.

Всё это видение можно было бы отнести к бреду воспалённого бессонницей сознания. Мёртвый инструмент он мог вытащить сам, но как объяснить появление молотка?! Даже появление Шуберта можно понять: чекистов изредка переводили в разведку, сочиняли легенду, даже демонстративно хоронили и за пустой могилой ухаживали. А он природный немец из Лотарингии, занесённый в Россию ветром революции, могли отправить назад под новым именем. Там провалился, вернули, и вот теперь вместо латыша разносит жалованье и продуктовые пайки, раз не выдержал испытания нелегала.

Но молоток?! В квартире кроме музыкальных, не было вообще никаких инструментов, и если приходилось заколачивать гвозди, то он делал это чугунной гранатой, предварительно выкрутив запал.

Виолончель он вернул в её угол, но саваном покрывать не стал, чтоб там невозможно было спрятаться. А к молотку долго не мог прикоснуться и рассматривал его на полу, двигая ногой: обыкновенный, побывавший в работе, с серой, захватанной рукоятью и изрядно побитым клювом…

Тут к нему впервые пришла мысль попросить товарища Переплётчика, чтобы дал путёвку в санаторий ОГПУ, где сотрудники отдыхали и лечили нервы. Причём, решил сделать это не откладывая, задвинул молоток под диван и стал собираться.

Но в это время в дверь опять условно позвонили, и Станкевич определил: Переплётчик явился сам…

В течение двух дней внуку сделали две экспертизы ДНК. Одну в закрытой клинике, где любое вмешательство извне было исключено, другую, по договорённости Екатерины — в Американском посольстве, где в банке данных хранились образцы ДНК бывшего эмигранта. И обе почти на сто процентов подтвердили кровное родство Ворожея и Станкевича. Чёрных вдов это не разочаровало, напротив, вдохновило: они как-то сразу поверили, что первый внук, Левченко, и в самом деле подосланный спецслужбами человек, там могут состряпать любую бумагу, в том числе, экспертизу, и ввести в заблуждение даже такого опытного человека, как Патриарх. Тем более, он уже был к нему предрасположен: подпирал возраст и пошатнувшееся в последнее время положение. Поэтому на появление внука сразу откликнулся, поверил и начал с ним тайно встречаться.

Теперь надо было разработать линию поведения. Решить, каким образом дело обставить так, чтобы видящий на три метра под землю внук ведьмы Ворожей не сам занялся оформлением прав на завещанное наследство, а доверил чёрным вдовам. Несмотря на свою лесную жизнь и внешнюю простоватость, он оказался цепким на всё новое, схватывал на лету принцип любого юридически тонкого и сложного мероприятия и уже был готов отправиться во Франкфурт-на-Майне, чтобы предъявить свои права на банковскую закладку. А согласно завещанию, сделать это он мог в любой момент, предъявив доказательства в виде кодов и мудрёных шифров, вымаранных в копиях. Стать полноправным распорядителем и под залог ценностей брать любые кредиты, либо вынуть какую-то часть закладки, преспокойно продать с аукциона и получить ещё больше. Однако он и сам ещё толком не знал, какие конкретно драгоценные предметы хранятся в банковских ячейках и сколько всё это стоит. Но войдя в права, мог легко потребовать полный отчёт банка по каждой единице хранения.

Сейчас пока он мог даже не ездить в Германию, а обратиться в московский филиал Дойче банка, получить все необходимые справки и завтра же приступить к оформлению правонаследия. Отпускать его из своих объятий и оставлять без призора не следовало даже на несколько часов: мало ли что взбредёт в его тёмную и одновременно ясновидящую голову? Узрит подвох, и поминай, как звали!

Вдовы решили дежурить возле него по очереди, отвлекать, забавлять разговорами, и лихорадочно искали подходы. Лесничий Ворожей между прочим как-то сам обронил, что приворовывал государственный лес тем, что продавал лесобилеты на порубку за литр водки. Однако спиртного на дух не переносил, и когда между экспертизами зашли пообедать в ресторанчик и вдовы заказали себе вина, прочитал целую лекцию о вреде алкоголя и пользе от здорового образа жизни. Посмотришь — совок совком, конченый халдей, а рот откроет — профессор. А ещё хуже, когда косить перестанет и смотрит на тебя прямо, в упор: лучше тогда все свои мысли спрятать, затушевать их, вымарать, как номера банковских ячеек в завещании. К женщинам он тоже относился скептически, и подсунуть ему какую-нибудь офисную кралю, чтоб отвлекла на несколько дней, тоже было почти невозможно.

Случись это полвека назад, Елена Прекрасная сама бы обольстила лесничего и таких чар навела, что проснулся бы через полгода и без штанов, но время ушло. Внук и на молодых красавиц-то смотрел, как на мыльные пузыри, и всё больше не наглел, а хамел: сначала попросил позволения называть чёрных вдов бабушками, дескать, по возрасту подходите, а мне по-деревенски привычнее, и не получив позволения, всё равно стал звать уже не ласково бабушками — бабками. Потом и вовсе засмеялся, хлопнул себя по лбу:

— Ба! Вспомнил! Вас же дед звал бабами Ягами? Ну а я стану кликать бабками Ёжками. Вы уж не обижайтесь, но вы такие забавные, честное слово! Прямо сказочные! Вам ещё платки с рогами на головы да в пыльные драные юбки обрядить — хоть в кино снимай!

Высокие государственные чины перед ними прогибались и заискивали, дабы заслужить доверие, дабы во влиятельных западных кругах политиков за них замолвили слово; известные на весь мир журналисты в очереди стояли на интервью, готовые писать целые толкования к их коротким фразам. А тут явился хрен моржовый из лесу и помыкает правозащитницами, как хочет! И они вынуждены терпеть такое хамство! Поскольку лихорадочно искали средство, чтобы укротить дикий нрав лесничего, и пока не находили.

Он же чуял эту свою незримую власть над ними и ещё сильнее наглел.

Когда с анализами и экспертизами было покончено и сомнений не осталось, что перед ними истинный внук Патриарха, он вдруг содрал с себя непривычный галстук и пиджак. Шмякнул всё на пол и достал из сумки тощую пачечку мелких денег.

— А не отметить ли нам это событие? Я ведь тоже сомневался, вдруг не внук, только похож? Вдруг люди наврали и зря обнадёжили? Цыган я люблю! В них есть ещё стихия духа, хотя они прохиндеи и наркодельцы. Травят, суки, народ. Но вот люблю! Особенно, цыганок. Эх, какие они горячие! Кино «Табор уходит в небо» смотрели? Вот! Там, правда, молдаванка снимается, но здорово! Где снять кабак с цыганами?

Чёрные вдовы не знали, где снимают кабаки с цыганами, но быстренько навели справки и нашли нужных людей, а к его пачечке денег тайно добавили ещё сорок раз по столько: внук вообще не разбирался в столичных ценах. Затем по требованию внука наняли кадиллак, который обычно свадьбы возит, и отправились по Ленинградскому шоссе, в ближнее Подмосковье. Там свои люди обставили встречу, как надо, с рюмкой и песнями «К нам приехал, к нам приехал…», потом «Пей до дна!», чтобы взять его на короткий поводок. Внук сделал вид, что выпил, многие будто видели возле его рта фужер с водкой, однако в последний момент, скорее всего, схитрил, выплеснул содержимое за своё плечо. Елена Прекрасная стояла позади, и на неё попали брызги, причём, в накрашенные глаза — даже защипало. Возможно, выпил не всё, только пригубил, но главное было начало положить, потом сам запросит.

В общем, приложился слегка и пошёл танцевать с цыганками! Что только не выделывал: у матёрых цыган из ансамбля «Ромалы» глаза на лоб лезли. Змей-искуситель в пляске, а не лесничий! Обе чёрные вдовы, чтобы ещё пуще раззадорить, тоже в круг выходили, испытывая невероятный позор, но скоро притомились, годы не те, да и не пристало им танцевать пошлую цыганщину. Вышли-то чтоб раззадорить внука, и запыхались, ноги подкашивались, перед глазами яркими шалями круги заплясали.

Среди танцовщиц и певуний как таковых цыганок не было, всё больше хохлушки, молдаванки и еврейки, однако все предупреждены были: на которую глаз положит, не отказывать, исполнить всякую его волю. Главное, задержать его в загульном состоянии хотя бы на двое-трое суток, за каждый день сверх нормы — отдельная плата. Чёрным вдовам требовалось время на консультации, возможное привлечение нужных людей, подготовку адвокатами доверенности, которую можно подсунуть ему на подпись. В присутствии всевидящего внука ничего этого не сделать! Но и глаз спускать нельзя, чтобы не проявлял излишней инициативы.

Пока внук плясал с цыганками, вдовы посовещались и решили: лесничий — излеченный алкоголик! По манере поведения всё точно — нравоучения, лекции, здоровый образ жизни, а чуть попадёт за воротник, не удержишь. С такими уже встречались…

На одну цыганку внук сразу глаз положил, натанцевался в кругу, напелся их песен, и, несмотря на ранний час, поволок её в заранее приготовленный домик на отшибе у кабацкой усадьбы. Бабки Ёжки лишний раз убедились в своей догадке — алкоголик в прошлом и бабник ещё! А избушка хоть и была на курьих ножках в прямом смысле, но доверху заряженная едой и напитками — любой москвич месяц бы оттуда не выходил. Чёрные вдовы первый раз с боязливым облегчением вздохнули: орёл сидел в клетке! И надо было начинать действовать.

Вызвали в срочном порядке своих адвокатов, офисных служащих, сняли номер в кабацком отеле и принялись составлять текст доверенности. Мозги себе к вечеру вывернули — не получается такой, чтобы позволяла всё и со всеми последствиями. А Дойче банк — организация серьёзная, малейший прокол, и документ даже к рассмотрению не примет. Колебались долго, и всё же вечером сняли с судебного процесса и вызвали к себе Генриха, адвоката, одно имя коего навевало страх на самых принципиальных судей. Где Генрих, знали они, там истина, там воля или, наоборот, неволя государства. Иначе пойдёт отражённая волна цунами и всех сомневающихся в истинности адвокатских суждений поднимет в обратном порядке, как поднимается вода в забитом унитазе.

Перед приездом Генриха послали одну цыганку, то бишь, хохлушку, в разведку, спросить, не надо ли чего. А заодно посмотреть на состояние Ворожея и его избранницы, дабы определить, когда можно нести доверенность на подпись. Вдовствующая императрица сама проинструктировала прелестную танцовщицу и пустила, как опытные кинологи пускают собаку по следу. Девица приблизилась к избушке, постучала, и, не дождавшись ответа, вошла. Вошла и канула бесследно, даже не подав знака, и Елена Прекрасная сразу поняла — внук в ударе и оставил разведчицу себе, ибо в этом случае у конченых развратников третий не лишний, третий — запасной.

Так ясновидящий Ворожей попался на том, на чём попадались все мужчины без исключения. Генрих приехал с опозданием, быстро вошёл в курс дела и сочинил доверенность, которую примет любой банк Европы. Если бы назвали ему истинную сумму вопроса, он бы выкупил кабак и не уехал никогда, но чёрные вдовы подготовились к приезду и озвучили цифру в миллион раз меньшую. И то он что-то почуял, завертел носом, но более ничего не вынюхав, исполнил свои обязанности, получил наличными и раскланялся с многозначительными пожеланиями успеха, чем заставил вдов насторожиться.

Поздно ночью Елена Прекрасная сама вызвалась узнать, что происходит в избушке, однако, соразмерив возможности, отказалась от затеи, поскольку оттуда обрывками доносились визжащие женские голоса, стоны и звон битой посуды. Выпивший и развратный внук мог вполне оставить у себя и чёрную вдову — для разнообразия ощущений. Извращенцы непредсказуемы, их маниакальные фантазии не имеют границ. Жалели, что избушка не оборудована видеоаппаратурой, но теперь её уже не поставишь.

Чёрные вдовы переночевали в гостиничных номерах кабака, позавтракали, дали возможность двум засланным цыганкам развеселить внука и ближе к обеду послали третью, дабы уточнить сроки подачи доверенности на подпись. Жительница города Бельцы постучалась, вошла и скоро вышла, почему-то призывно и даже панически махая руками. А по условиям должна была лишь спустить с плеч кашемировую шаль, чтобы знак подать.

Прибежавшие чёрные вдовы обнаружили голых цыганок, спящих друг у друга в объятьях. Внука не было, и следов пьяного разгула тоже — ничего не съедено, не выпито, не разбито, но девицы в изнеможении и не могут проснуться. Когда их добудились и потребовали объяснений, цыганки ничего толком сказать не могли и ужасно стыдились своего вида и состояния, поскольку, имея правильную ориентацию, никогда не были замечены в лесбиянстве. Кое-как удалось допытаться, что внук исчез ещё вчера, и с первой цыганкой только пил кофе и читал наизусть «Челкаша» Максима Горького. Когда пришла вторая цыганка, он как-то странно посмотрел на них, свёл глаза, и словно лишил девушек разума и сознания. Гастарбайтерш тут же уволили из ансамбля, после чего гордые цыгане «Ромалы» сели в микроавтобус и уехали.

Дабы привязать внука к своей квартире, Елена Прекрасная отдала ему запасной комплект ключей, поэтому чёрные вдовы застали его дома, в окружении сразу трёх служащих Дойче банка, о чём свидетельствовали золотые вышивки на офисных пиджаках и манеры поведения. Внук при появлении чёрных вдов не изронил ни слова о делах, мгновенно свернул совещание, и служащие удалились. Сказал только, что проводил консультации с банком, и тут же спохватился и всплеснул руками:

— Что же вы так рано приехали? Погуляли бы ещё, порезвились, бабки Ёжки! Для вас же старался, чтоб отдохнули. И так от дел отвлекаю… Но ничего, с завтрашнего дня открываю офисное помещение возле Дойче банка. Там вывеску должны поставить и деревянные двери заменить на сейфовые, только из бронированного стекла. Туда и переберусь, сниму обузу с вас…

Чёрные вдовы не знали, что и ответить. Но на удивление скоро нашлась Елена Прекрасная.

— Вы можете жить у меня сколько угодно!

— Ну, нет, обременять вас, — скромно замялся внук. — Ко мне станут ходить люди, много людей. А как и где стану хранить ценности и документы? Нет, под офис взял отдельный особнячок, поставлю надёжную охрану…

Отпускать его было нельзя!

— Тогда в квартире Патриарха! — осенило Екатерину. — То есть, вашего деда! У меня есть ключи, а дверь не опечатана… Там будет удобно! Как-то мы сразу не догадались… Жить в офисе очень неудобно!

— Да мне везде удобно! Меня каждый кустик ночевать пустит.

— Нет, вы обязаны поселиться у родного деда! — заявила вдовствующая. — Это весьма символично и справедливо!

— И у деда не могу, — заупрямился тот. — Это будет квартира-музей. Станут водить экскурсии. У меня весьма заслуженный дед. Он даже в ООН служил… Разве можно жить в музее?

Чёрным вдовам предложить было нечего, а Ворожей устало потянулся, зевнул, хотя солнце только клонилось к закату.

— Сутки на ногах, однако спать пора! Престал я, бабки. Делянки в лесу отводить легче. Наследство, такая канитель… Кто-нибудь из вас умеет делать массаж шеи? Лёгкий, ненавязчивый?

Ошалевшие чёрные вдовы всё ещё таращили глаза. Внук стащил с себя деловой пиджак.

— Чему вас только учили? В университетах? Эх, потерянное поколение!

И уплёлся в гостевую комнату, отдыхать.

Внук будто уж ускользал из рук, и надо было принимать кардинальные меры! Паники у чёрных вдов ещё не было, но и готового, приемлемого решения не находилось. Требовались срочные консультации с сильными мира сего, причём говорить уже надо было открытым текстом, жертвуя частью наследства Патриарха. Чёрные вдовы посовещались в ванной комнате и остановились на том, чтобы с утра вдовствующей императрице ехать к Генеральному прокурору. И сначала надавить на него, что слабо ведётся розыск похищенного старца, пригрозить прессой, и в зависимости от реакции действовать дальше. Или в открытую помощи попросить, чтоб посодействовал Фонду, или только рассказать про внука, наследство, завещание и обсудить возможные выходы из положения.

Первую газету с собственными фотографиями Екатерина увидела у водителя-частника. Обе чёрные вдовы танцевали с цыганками! Причём, всё крупным планом, с деталями и наводящим вопросом — куда уходят деньги Фонда защиты прав человека? На отдельном снимке — фотокопия ресторанного счёта в долларах с четырьмя нулями…

Ведь предупреждали своих людей, чтоб позаботились о безопасности, чтоб никаких журналистов и папарацци близко не подпускали! Хорошо, бомбила попался невнимательный, не узнал и довёз до Генерального без лишних вопросов. Вторую газету вдовствующая увидела в киоске, на самом видном месте: опять фоторепортаж, танцы с цыганками, и хоть бы на одном снимке попался внук. Будто его и не было в кабаке! Рядом с чёрными вдовами, наряженными в белые костюмы, плясал сам руководитель ансамбля «Ромалы» — то ли грек, то ли гагауз. А на месте, где в то время отбивал подошвы лесничий, цыганская шаль.

И тогда голову Екатерины ожгла зловещая мысль, которую она произнесла вслух:

— Это война.

Кто-то узнал о замыслах чёрных вдов относительно наследства Патриарха и теперь старательно топит Фонд. Пресса была жёлтой, но это ещё хуже, поскольку сумасшедший народ давно был сбит с толку, больше читал цветных, красочных газет, думая, что это газеты, какой некогда была «Правда». Ноги вдовствующей не подкосились, не дрогнули — напротив, обрели жёсткую поступь, когда она шла коридорами к Генеральному. Тот уже посмотрел газеты и даже не спрятал их, оставив у себя на столе.

— Мои эксперты проверили, — сразу пояснил он. — Это не фотомонтаж в фотошопе. Снимки настоящие. И как вы так могли подставиться, многоуважаемая?.. Что делать? Свобода слова и печати, за которую вы ратовали.

Было чувство, что он беседует сам с собой, точнее, проговаривает речь, готовясь к встрече с вдовствующей. И ничуть её не боится!

— Ну ладно, выйти плясать в театре, — продолжал размышлять Генеральный. — Даже на площади, с народом… А то в кабаке, с цыганами! За которыми дурная слава… Так что ничем помочь не могу! Вы же пришли за помощью?

— Нет! — отрубила Екатерина. — Я пришла потребовать от вас конкретных действий. В розыске Станислава Юзефовича!

— А его розыск прекращён, — вдруг заявил Генеральный. — Как выяснилось, Патриарха никто не похищал.

— То есть, как прекращён?! На каком основании?

— На основании его личного заявления.

Перед Екатериной очутилась бумага, причём, оригинал заявления, заверенного нотариально и написанного собственноручно Патриархом. Станислав Юзефович требовал прекратить всяческие его розыски в связи с тем, что он добровольно уехал на жительство в деревню Замараево Костромской области и просит его не беспокоить хотя бы месяц. А все текущие дела решать с его уполномоченным внуком, Ворожеем Дмитрием Ульяновичем в Москве, либо с главой сельского поселения Замараево, Христофоровым, которые ответят на любые вопросы.

— Я решил, вы в курсе дел, — пожал плечами прокурор. — Коль не скорбите, а веселитесь с цыганами…

Это прозвучало, как язвительная издёвка.

— Вы послали туда человека?! — вскинулась вдовствующая императрица. — В это Замараево?

— Ещё позавчера, — преспокойно отозвался Генеральный. — Пока вы танцевали… Вчера он вернулся и всё подтвердил.

— Что подтвердил?!

— Что Патриарх находится на заимке близ Замараево и жизнью на природе вполне доволен.

— А внука?.. Ворожея допросили?

— На каком основании?.. Вы же знакомы с уголовно-процессуальным кодексом. Я позвонил ему по телефону и получил исчерпывающий ответ.

Раскрывать перед ним замыслы относительно наследства и Фонда, переходить на открытый текст не имело смысла: вероятно, внук успел убедить даже Генерального прокурора, и эти его вскрывающиеся способности удава цепенили и обездвиживали сознание.

Уставшая уже с утра вдовствующая императрица вызвала к прокуратуре служебную машину — скрывать свои разъезды и адреса теперь не имело смысла, и отправилась к Елене Прекрасной на квартиру, почти готовая выбросить белый флаг. Но по пути позвонила экстрасенс и попросила срочно заехать, поскольку, мол, есть потрясающая информация. У этой ведьмы всё было потрясающее, и сама она, растолстевшая до безобразия, тоже тряслась как студень и вызывала отвращение. Однако офис гадалки был по пути, и Екатерина всё же завернула к ней, не питая никаких надежд.

И застала там всемогущего Генриха! Адвокат, словно медиум, сидел в кресле, прикрыв глаза, и нюхал дымок сжигаемой индийской соломины.

— Ваш Патриарх находится между небом и землёй, — заявила колдунья и выложила перед вдовствующей каменную плиту. — Читайте сами: он между жизнью и смертью. Такое бывает в состоянии сомати. За свою практику я это вижу в первый раз…

Руки, голова, грудь и необъятная задница экстрасенса — всё тряслось, причём каждый член самостоятельно и в своём ритме. Екатерина глянула на отшлифованный камень и узрела там некое водянистое изображение, отдалённо напоминающее Большой Каменный мост.

— И что это значит? — тупо спросила вдовствующая императрица.

— Это значит, что Станислава Юзефовича необходимо спасать, — заявил Генрих, всё ещё нюхая дым. — И в срочном порядке. Он между двумя мирами.

Они оба с ведьмой сейчас напоминали пациентов психиатрички, ибо искренне верили в то, о чём так серьёзно говорили. Их бред был навязчивым и лип не к разуму — к телу, как наэлектризованная юбка. Ещё бы минута, и Екатерина поверила во всё — в местонахождение Патриарха, состояние сомати и параллельные миры, презрев убеждения и долгую жизнь с физиком. Но пробудил и вернул в реальность голос Генриха.

— Я работаю за пятьдесят процентов от суммы вопроса. И готов вернуть его в наш мир. Сколько там означено в евро? По курсу на восемьдесят девятый год?

У колдуньи на лице затряслась улыбка…

Переплётчик никогда не приходил к нему открыто, а тут явился, словно забыв все предосторожности, коим учил: фигура заметная, могли узнать встречные соседи на лестнице. И проследить, к кому это наведался зловещий человек в длинной шинели. После несостоявшегося покушения в Харькове он вообще страх потерял и ездил без личной охраны. Вид у названного брата был сердитый и задумчивый, будто обидел кто, и после весёлого Шуберта в квартиру внеслась облаком тихая, разъедающая, как кислота, печаль. В таких случаях сразу задают вопрос — что случилось? Станкевич ничего спрашивать не стал, отступил в сторону и запер дверь. Во второй раз он видел Переплётчика нерешительным, даже сломленным: в первый раз это было в парке дворца Браницких, когда он подошёл, попросил поиграть на альте и тем самым решил его судьбу.

Переплётчик молча подал ледяную руку мертвеца, и не снимая фуражки, присел на стул — туда, где недавно ещё сидела Гутя.

— И у тебя этот же запах…

— Какой? — насторожился Станислав.

— Хвойный, как от похоронных венков. Кто у тебя был?

Вываливать на его печальную голову новость о визите убитой им тётушки Станкевич не решился: сразу примет за психа, и вместо санатория запрёт в дурдом. И он выбрал для начала малое зло, одновременно думая проверить свою версию, поэтому обронил мимоходом:

— Шуберт. Он сейчас под псевдонимом…

— Всё ясно, — неопределённо, без эмоций отозвался Переплётчик и глянул на часы. — Уже время, а колокола не звонят. Не договорился Троцкий. Хотел у тебя посидеть и послушать. Когда мы перенесли столицу из Петрограда, к заутрене вся Москва звенела… Как ты думаешь, почему?

— Не знаю, — Станислав запнул молоток подальше. — Я не прислушивался. Внимания не обращал…

— Чекист обязан на всё обращать внимание, — назидательно проговорил Переплётчик. — Даже на незначительные мелочи. А звон колоколов далеко не мелочь. Вот и шастают Шуберты…

Станкевич присел на край дивана, поглаживая ноющие руки.

— Что-то я не понимаю тебя, брат…

Переплётчик резко встал, отошёл к окну, заслонив распахнутой шинелью половину света, и, раскрыв створки, стал усиленно дышать, словно вынырнул из воды.

Отдышался и сказал обречённо:

— Нет, не звонят. И видно, не будут…

Свежий воздух из окна слегка взбодрил Станислава, по крайней мере, кислотная печаль вроде бы выветрилась. Он редко встречал гостей, да их и не было, если не считать латышского стрелка. Спохватился и предложил чаю, хотя знал, что в доме нет заварки и, тем более, сахара — давно уже сидел без денег, потратившись на лекарства. Но теперь в кармане лежало месячное жалованье, а в праздничном наборе могли быть и чай, и сахар. Станкевич хотел вскрыть бумажный пакет, но был остановлен непривычным голосом гостя. Переплётчик вдруг заговорил резко, со звоном и лёгким польским акцентом, который вырывался во время сильного волнения.

— Что ты не понимаешь? Что мертвецы по Москве ходят? Вот и Шуберт из могилы встал…

Огненная боль в ладонях мгновенно погасла.

— Он разве… не живой?

— Будто ты не помнишь! Шуберт прыгнул с моста! Его зарыли… Он встал, вылез! Вся нечисть повылазила из своих нор! И бродит.

Станислав сунул руку в карман, нащупал и потом осторожно достал деньги. И только сейчас увидел, что они не советские, а керенки, выпущенные ещё Временным правительством и туго свёрнутые в несколько раз. Теперь просто ненужный мусор, фантики. Тогда он кинулся к пакету из крафтовой бумаги, перекрученной шпагатом: вместо продуктовой пайки к Первому мая там оказалась обыкновенная земля, скорее всего, с могилы, потому как в ней попадались листья и лепестки бумажных цветов…

Переплётчик ничего этого видеть не мог, ибо стоял спиной, однако усмехнулся и сказал:

— Убедился?.. Сначала я подумал, у меня затмение, помрачнение ума. Ванда стала являться, сестра моя… Думал, это мне знак, проклятье. Или перетрудился на службе. Надо в санаторий или за границу… А потом пошли доклады, доносы самых разных людей. Покойники разгуливают по улицам Москвы. Многие видят чертей, леших, русалок. Ходят какие-то уроды, двухголовые, многорукие. В общем, нечисть… Сначала по ночам, редко. Теперь и днём, после третьих петухов… Ну, что скажешь? Я сумасшедший? Религиозный фанатик?

Он так же резко развернулся и вообще заслонил окно.

— Ко мне сегодня приходила Гутя, тётка моя, — признался Станкевич. — Которую я…

Переплётчик не дослушал.

— Что делала?

— Играла… Что-то скверное, ужасное…

— А Ванда поёт псалмы, — он ушёл со света и снова сел. — Благозвучные, как песни Лорелей… Думаешь, мы только двое таких? Дежурные части ОГПУ завалены доносами и свидетельствами. Милиция отлавливает, задерживает трупы! Мы пока секретим… И всё потому, что перестали звонить колокола! Неприкаянные мертвецы встают из могил. Нечисть хлынула из лесов и болот в Москву. А в Питере что творится?..

— Хотел попросить у тебя путёвку в санаторий, — вспомнил Станкевич. — Надо лечить нервы… Нам обоим надо лечиться. Это болезнь. Давай поедем вместе?

Переплётчик словно не услышал.

— Сокольников ходил по ночам купаться, в Александровский сад. Русалки чуть не утопили. Хорошо, охранники заметили, отобрали. Всё тело в синяках… Одну поймали, заперли в Комендантской башне. Наутро лужа осталась, в середине что-то вроде гриба или медузы… Ему тоже надо лечиться? От Прошьяна каждую ночь покойную бабушку выносят, у Гуковского в квартире мертвецы в карты играют… Знаешь, почему Ленин всё время в Горках? Врачи доложили, что-то вроде раздвоения личности. Но это так, отговорка. Вселилась какая-то сущность и мучает… Это то, что мы знаем. Многие сидят, как ты, и мечтают подлечиться. Троцкому по ночам кто-то косички плетёт, мелкие — он молчит. На заседание однажды так и пришёл, нечёсаный. Мне стало известно, о чём он молчит. В его голове родился план, как избавить Европу от капиталистов, как двинуть в её просторы мировую революцию. Её понесут на штыках миллионы убитых солдат. Легионы покойников двинутся к Ла-Маншу, а потом в Англию. Там сядут на захваченные корабли и отправятся в Северо-Американские штаты… Легионы уже убитых, поэтому неубиваемых солдат! Сейчас Лев Давидович проводит эксперименты с управлением мертвецами. Колокольные звоны в Москве — часть его грандиозного опыта. Боюсь, что найдёт способ. Потому молчит и не расчёсывает волосы… Только Кобу ничто не берёт. Молится он, что ли?..

— Все сошли с ума! — стряхнул липкое очарование Станислав. — Просто все мы тут сумасшедшие!

— Церкви закрыли, колокольни опечатали, — подытожил Переплётчик. — А что теперь хотели? И это ведь всё Лев Давидович, в душу его!..

Но продолжать обвинять своего извечного конкурента не стал.

— Мы тоже руку приложили, — вставил Станкевич.

— Хотели разрушить старый мир, а разрушили мироустройство, — не услышав его, заявил Переплётчик. — Всё перемешали!.. Мы не можем разобраться, где теперь мир живых. Покойники тоже запутались, не найдут своего мира. Вот и бродят… А раньше в колокола звонили! И все знали: где звонят, там живые. Звоны — это мосты между мирами. Мосты и одновременно границы. Рубежи!.. Теперь мосты разрушены, живые и мёртвые перемешались, а тут ещё звонить перестали. Колокола-то ведь не церковники придумали. В каждой крепости на башнях висели медные била. И не только, чтобы народ собирать. При них часовщиков держали, отбивать час дневной и ночной. Как ты думаешь, для чего? Попов тогда и в помине не было!.. Троцкий быстрее всех догадался. К нему профессор приходил, в прошлом духовного звания. Должно быть, надоумил… Притомился по утрам косички расплетать. Сегодня ночью звонарей собирал по всей Москве, договаривался, чтоб заутреню звонить. Звонари почуяли, в чём дело, и взбунтовались. Не желают исполнять интернационал. Да и не умеют… И сейчас ещё сидят, думают, какую музыку играть. К вечерне, поди, договорятся, опыт проведут. Трое суток по всей Москве звонить станут, как в прошлые времена. Если поможет, оставят звоны…

Он встал, закрыл окно и запахнул шинель, собираясь уходить. Станкевич тоже вскочил, встряхнулся.

— Погоди, брат!.. А мне что делать? Я больше не вытерплю! Если она снова придёт? — Станислав потряс руками. — И будет вколачивать гвозди?!.. Я не выдержу! Я уже играть не могу! Раны на руках! Каждый день распинать меня и уродовать слух!..

— Тебе и в самом деле в санаторий бы, — посетовал и посоветовал Переплётчик. — Но сейчас некогда. Сиди дома, слушай звоны и наблюдай. Ты музыкант, ты чуткий, ты с глазами и ушами, не то, что другие. Можешь видеть и слышать сразу оба мира! Ты всегда стоишь на умозрительном мосту… А я по тебе стану определять, помогают колокола или… Это тебе задание такое!

И ушёл так же, не скрываясь и не соблюдая конспирации.

Спустя час наконец-то явился латышский стрелок с жалованьем и продуктовым набором. Пришёл, как всегда, невозмутимый и бесстрастный: наверное, Эдгара тоже ничего не брало, как Сталина. Станислав принял деньги, расписался в ведомости и получил паёк.

— Ты ничего особенного на улицах не замечаешь? — будто между прочим спросил Станкевич. — Что-нибудь необычное?

— Суета и шум, — проронил Веберс, но отвёл глаза. — Трамваи эти гремят, звук и скрежет — душу выворачивает. Особенно на поворотах… Хочу на свой хутор. Или, как ты, сидеть дома.

Он что-то замечал! Но, как всегда, скрывал свои чувства.

— Чекист должен замечать всё, — передразнивая Переплётчика, сказал Станислав. — И быть внимательным.

Вероятно, Троцкий не уговорил звонарей и к вечеру, потому что колокола молчали до сумерек. Всё это время Станкевич стоял у раскрытого окна и прислушивался к затаённому шуму вечернего города. Вместе с темнотой у него опять заныли ладони, не помогли даже поздно загоревшиеся электрические фонари, тогда ещё редкие в Москве — экономили электричество. В предчувствии грядущей ночи он всё больше испытывал беспокойство, и, разумеется, спать не собирался, а, как вчера, притвориться спящим, и когда явится Августа, не дать ей забивать гвозди. Поэтому он заранее достал из-под дивана молоток, и, выбрав момент, когда на тротуаре никого не будет, выбросил за окно. Однако не прошло и четверти часа, как в дверь позвонили, судя по всему, чужие. Станислав не хотел открывать, однако пришедший гость проявлял настойчивость, и пришлось отворить. За порогом стоял незнакомый мужик с кнутом за поясом, вероятно, извозчик.

— Из вашего окна выпало, — и протянул молоток. — Прямо моему коню меж ушей. Конь понёс, разбил коляску. Прошу заплатить.

Можно было бы вытолкать его взашей, но от извозчика разило покойником! И прикасаться к нему было выше всех сил. Станислав вынул принесённые латышом деньги и протянул гостю с того света. Тот отсчитал какую-то сумму и лишнее вернул.

— Нам чужого не надо. Мы берём свое.

И удалился.

Станкевич слегка отодрал фанеру, которой была заколочена смежная дверь с чужой соседской квартирой — доходный дом после революции перекроили — засунул туда возвращённый молоток и снова забил гвозди, теперь уже незаряженной гранатой.

Ровно в полночь, когда он уже изготовился к встрече с Августой, раскинув руки по спинке дивана, вдруг ударили колокола, и тягучий, басовитый звон влился в растворённое окно. То ли почудилось, то ли внезапный звук как-то отрезонировал в корпусе виолончели, но она слегка загудела, потом взвизгнула, словно от ожога, и умолкла. Станкевич ещё подумал, что надо встать к окну, чтобы услышать, как это звучит на улице, и посмотреть, что там творится, однако, несколько ночей не смыкавший глаз, он внезапно провалился в сон, безбоязненно оставив руки на спинке дивана.

Проснулся так же внезапно, утром, опять же от колокольного звона. И понял, что Гутя не посмела явиться, не вколачивала гвозди: руки не болели! В квартире всё оставалось, как есть, только умершую виолончель кто-то трогал: развернул её поперёк, словно хотел вынести и не успел. Шпиль оказался загнут, одна струна оторвалась и свернулась в пружинку, а другая, басовая, завязана в узел, хотя конец её оставался на колке. Станислав хотел вернуть инструмент на место, но едва прикоснулся, как почуял тошнотворный запах гниения, исходящий из резонатора. Он заглянул сквозь струны, попробовал на вес — внутри что-то было, и смердело оттуда!

Стараясь не трясти, он вытащил виолончель на середину комнаты, за неимением топора взял пулемёт и разнёс прикладом сначала переднюю деку. Резонатор оказался пустым, освобождённые от натяжения струны извивались как живые. Потом перевернул инструмент и добил его, искрошил в щепки. Ни грибов, ни медуз не нашёл, даже мокрого места не осталось, но оборванная струна вдруг сама снялась с привязи, выпрямилась, дёрнувшись, было, к окну, улететь хотела! Однако там скрутилась от колокольного звона в пружину, укатилась к порогу и, нащупав рваным концом замочную скважину, медленно выцедилась и утекла за дверь.

Останки виолончели он сложил в мешок, смёл мусор и только когда понёс на помойку, узрел, что Москва просветлела. Так всё пасмурно было, а тут ярчайший, до рези в глазах, солнечный свет. Он вернулся домой в слезах, в этот же день попытался испытать руки и поиграть на инструменте Страдивари, но едва занёс смычок, как ударили полуденные колокола.

Он и в самом деле раньше не обращал внимания, когда и сколько они бьют — это пока не закрыли церкви: звон никак не ложился на его музыкальный слух, не вдохновлял, но и не раздражал. Прежде он существовал, как фон общего городского шума, как скрежет и лязг трамвая, дребезг тележных колёс по мостовым, басовитое карканье ворон. Колокольный звон относился к природным звукам, коим ухо тогда ещё не внимало, ориентированное на звучание инструментальной музыки, скрипичных струн или даже оркестровых барабанов. И теперь он вдруг оценил, точнее, определил место колокольному звону: и в самом деле нечто пограничное, серединное, существующее между музыкой и природными шумами, как между мирами.

Весь день он простоял у окна, вытирая слёзы: солнечный свет теперь резал глаза даже в квартире, хотя попадал отражённым, рассеянным — мешали дома напротив. Но почему-то он испытывал счастье и облегчение.

Вечером он даже не думал играть, а дождался вечернего звона и долго его слушал, отыскивая доказательства своему предположению. Звон в вечерних сумерках словно тоже пригас и напоминал ему звучание органа в кафедральном соборе Белостока. И тогда он поставил вместе — колокола и орган, окончательно вычеркнув их из перечня музыкальных инструментов.

Переплётчик неожиданно оказался прав: тот и другой существовали не для того, чтобы ублажать душу и ласкать слух. Оба они служили для обозначения границы миров, дабы разделять живое и мёртвое.

Тогда в течениё трёх суток над Москвой, а говорят, и над многими другими городами, как в добрые старые времена, раздавались колокольные звоны. Массового бега вставших из могил и заплутавших в пространстве покойников никто не наблюдал, рассказывали отдельные эпизоды, но заметили: в столице и Питере заметно поубавилось чиновников и милиционеров. Будто восставшие из праха облюбовали себе эти виды занятий, успели поступить на службу и с началом опыта со звонарями бесследно исчезли. Однако в донесениях сотрудников ОГПУ, которых обязали отслеживать, что происходит вкупе с колокольным звоном, отмечалось, что на окраинных улицах Москвы и на вытекающих из города реках, речках и даже канализациях по ночам наблюдалось заметное оживление, звуки торопливых шагов, стук копыт, странные всплески, напоминающие удары бобровых хвостов и бурлящий шум вёсел невидимых лодок.

Через три дня по директиве Троцкого количество звонарей сократили вдвое и звонили ещё сутки — обстановка не изменилась. Разве что небо задёрнуло перистыми облаками, и, соответственно, увернулся наполовину солнечный фитиль, и глаза пообвыклись, присмотрелись к свету. Тогда закрыли и опечатали ещё половину звонниц, и таким образом нашли грань, которая была заметна и живым, и мёртвым. Только было непонятно, удался ли эксперимент Троцкого, нашёл ли он способ управления легионами покойников, чтобы засылать в Европу.

Колокола теперь стали едва слышны, и Станкевич начал играть, думая на днях поехать в консерваторию, чтобы поставить профессора перед фактом приобретения новых рук и ушей. И так уже было пропущено более месяца, впрочем, в те мрачные дни посещений особо и не требовали. Переплётчик не появлялся, должно быть, и без свидетельства музыканта, слышащего миры, стало понятно, что покойники оставили Москву. А условия, что Станислав сам придёт на доклад, не было.

В это время к нему в дверь и позвонила Лиза, точнее, её домработница, приведшая девицу.

— Мы всё время слышим музыку из вашей квартиры, — скромно призналась Лиза, глядя почему-то на свою сопровождающую со скрипичным футляром. — Между нашими квартирами есть заколоченная дверь, и через неё очень хорошо слышно. Не смогли бы вы давать мне уроки?

Она была в модной тогда красной косынке, но подвязанной не как обычно, шалашиком, а плотно охватывающей головку, и только на нежную шейку спускался треугольный шлейфик. Приталенная кофточка обрисовывала изящную и по-юношески ещё незрелую фигурку. Лиза не походила ни на одну девицу тогдашней Москвы, набирающей комсомольский задор и открытость; она словно выплыла и соткалась из того яркого света, что пылал над столицей все три дня колокольного боя.

И он неожиданно для себя согласился: это была первая живая гостья, переступившая порог его квартиры. Тогда он просто ею любовался и не помышлял ни о каких отношениях, тем паче, на уроки она приходила с домработницей. И однажды в паузе между занятиями, тая свой болезненный ещё интерес к нашумевшей теме о гуляющих покойниках, Станкевич спросил, что Лиза думает об этом. Она была наслышана о мрачных событиях, но имела свой взгляд.

— Всё, что мы видим и чувствуем, всё живёт в нас, и всё исходит из нас, — неожиданно по-взрослому мудро произнесла она. — Наше сознание рождает и прекрасное, и монстров. Это как скрипка, из которой можно извлечь божественную музыку и безобразную лавину звуков.

И сказано это было так просто, что он запомнил каждое её слово, думая потом повторить всё Переплётчику, когда тот потребует отчёта по заданию.

— Да люди просто с ума сошли! — не согласилась простоватая домработница. — Вот и чудятся им покойники! Я и ночью ходила — никого не видала.

— Нет-нет, Матрёна, покойники были! — не согласилась Лиза, зазвенев колокольчиком. — Их было много! Люди начали думать о смерти. Днём и ночью только о смерти и почти не думали о жизни. И выпустили из себя толпы мертвецов! А когда услышали звон, вспомнили и обрадовались. И покойники исчезли, ушли в свои могилы. Нужно всё время думать о жизни, даже если ты умираешь.

А Станкевич слушал её, смотрел и мысленно произносил слова, которых прежде и в голове не было, не то, что на языке:

«Она божественна! Она — оживший цветок!»

И даже тогда у него не возникло мысли как-то сблизиться с Лизой, завязать романтические отношения — смотрел, восхищался и ни разу не подумал, что сейчас оказывается в роли ненавистного красномордого Вацлава.

Уроки он давал через день, поскольку Лиза была дочерью ответственного советского служащего и исполняла обязанности его секретаря. И всё это время жила в соседней квартире, через стену с замурованной в полкирпича и заколоченной фанерой дверью, которая когда-то соединяла комнаты и была забита при уплотнении жильцов. Их разделяло пространство в ширину ладони, и могли бы давным-давно встретиться — хотя бы случайно, на лестнице или во дворе. Нет, проскакивали мимо, не замечали друг друга, или час встречи ещё не пришёл, и он не рассмотрел её? Потому что ему из конспиративных соображений запрещено заводить знакомство, а тем паче, дружеские отношения с соседями. И давать уроки он согласился на свой страх и риск, нарушая инструкции. Но ведь должен был обратить внимание и запомнить необычно обтянутую косынкой головку!

Вероятно, Переплётчик был прав, укоряя его в невнимательности…

Это восхищение Лизой оживило и подвигло к походу в консерваторию, дабы сдаться на милость профессора.

Тот же с порога заметил его преображение и сразу простил пропуски занятий. Он сам был почти счастлив, и у Станкевича возникло подозрение, что учителя тоже изрядно помучили покойники. Но спрашивать ничего не стал, сел играть и его порадовал. А профессор вдруг спросил об умершем инструменте, дескать, неплохо бы достать его из почётного угла и опробовать, вдруг ожил? Признаваться, что виолончель разбита в щепки и давно снесена на свалку, он не стал и ответил неопределённо, мол, попробую. Однако это напоминание о прошлом его покоробило и заставило вспомнить о сорвавшейся и улетевшей в замочную скважину струне. Только сейчас ему пришло в голову, что злоключения с покойной Августой не закончились и непременно ещё как-то отразятся на его жизни. Не следовало отпускать на волю эту струну…

После нескольких уроков Лиза стала приходить без сопровождения. Он заранее становился возле своей двери и слушал, когда откроется соседская. И когда она открывалась, сердце стучало в горле, отбивая её мелкие шажочки. Их было ровно семь — таково расстояние между дверями квартир. Станислав без её звонка распахивал свою дверь, и она всякий раз тайно радовалась, что он ждал, и это вселяло надежды. Их нахождение вдвоём в одном пространстве как-то сразу сняло преграду, стоящую между ней и его чувствами. А желание пока было единственным — развязать косынку и посмотреть, какие у Лизы волосы. Из-под плотного и тугого покрова не выбивалось ни одной прядки, и лишь чуть выглядывали нежные мочки ушей, к которым хотелось прикоснуться губами или даже осторожно прикусить. Сама же она косынки не снимала, и Станкевичу однажды приснилось, что головка её украшена золотыми вьющимися локонами. Вероятно, она скрывала свою красоту, чтобы не выглядеть прекрасной, что совсем не приветствовалось среди комсомольской молодёжи.

Желание он испытывал, и на мочки ушек смотрел с вожделением, но всякий раз откладывал даже попытку дотронуться до ученицы, если не считать необходимых движений и прикосновений, когда он показывал, как пальчики должны лежать на грифе, смычке, и как прижимать скрипку подбородком. В такие моменты он ничего не чувствовал, и думал, что испытает некий взрывной восторг, когда коснётся волос либо слегка укусит за мочку уха.

Станислав ждал Лизу на урок, когда в дверь позвонил латышский стрелок и официально вручил предписание немедля явиться к Переплётчику. При себе иметь штатное оружие, запасное бельё, тёплую одежду и запас продуктов на три дня.

Станкевич вынул из футляра виолончель, вложил туда пулемёт, наградной маузер, боеприпасы и в сопровождении Эдгара поехал по указанному адресу. Тайно от него, нарушая инструкции, он написал записку Лизе, что вынужден срочно уехать на гастроли, и что будет помнить её каждую минуту, играть для неё самые нежные, тоскующие и пронзительные соло в симфоническом оркестре, ждать встречи и мгновения, когда она сама снимет косынку и явит ему свои золотые локоны. Написал, перечитал, отогнал мысль, что записка похожа на предсмертную, и в тайне же от Веберса вложил в створ двери.

Латыш всю дорогу помалкивал, на расспросы лишь гримасничал и дёргал плечами, ибо сам пребывал в заблуждении относительно задания. Они приехали на конспиративную квартиру в Лужниках, и сразу стало ясно, что скоро отсюда не вырваться: повсюду лежали старые, явно добытые в патриархии, книги, брошюры и листовки, общий смысл которых сводился к борьбе с ересями, раскольничеством и сектантством. На конспиративных квартирах никогда не хранили чего-нибудь случайного, если и были библиотечки, то их заряжали соответственно, для выполнения предстоящего задания.

Переплётчик в этот день на встречу и постановку задачи не пришёл, поэтому Станислав выждал, когда латышский стрелок преспокойно заснёт в выбранной одной из четырёх комнат, послушал редкий бой полуночных колоколов и, прихватив маузер, отправился домой. На случай обнаружения отлучки, он придумал легенду, будто впопыхах забыл в квартире наградное оружие, а это ведь талисман, оберег! И вот будто сбегал и забрал. Он даже в квартиру заходить не собирался; хотелось узнать единственное — как откликнулась на его пылкие речи Лиза, придя на урок? И оставила ли хотя бы несколько слов в ответ, которые станут греть его долгую будущую командировку.

Его записка торчала в двери так, как он оставлял: специально заметку сделал, если вынимали, будет видно. И всё равно он достал бумажку — ни строчки, ни слова… И вдруг стало так обидно уходить ни с чем! Его пылкие слова прозвучали, как глас вопиющего в пустыне!

Обидно и странно: могла же по каким-то причинам не прийти на урок, но записку не увидеть никак не могла! А на ней крупно написано «Для Елизаветы!» — в любом случае должна бы выдернуть и хотя бы прочесть… Прежде чем позвонить в соседскую дверь, Станкевич долго стоял на площадке и решился: в любом случае дверь откроет домработница, а не сама Лиза, и можно передать ей свои извинения, что не дал урока.

Несмотря на поздний час, дверь ему открыли — зевающий и уже знакомый мужик с кнутом за поясом — тот, что приносил молоток! Он никак не походил на ответственного совслужащего и даже на прислугу.

— Чего тебе, кум? — спросил развязано.

— Я ваш сосед, — признался Станислав.

— Ну, видал… Дальше что?

— Передайте Елизавете мои извинения.

— Какой Елизавете?

— Лизе, которой даю уроки.

Мужик прищурился и зевать перестал.

— Ты не мертвец? — и пощупал рукой предплечье.

— Нет, я ваш сосед, и живой…

— А чего спрашиваешь, как покойник? Нету у нас никакой Лизы!

— Как же нету? — обескуражился Станкевич. — Юная, в красной косынке. Берёт у меня уроки…

— Сказано, нету!

— Где Матрёна, домработница? Позовите Матрёну!

— И Матрёны нету. Ты что, мужик? Ты не из этих? Которые колокольного звуку боятся? Ну, посмотри: откуда у меня домработница? Я сам ночным извозом промышляю!

И захлопнул дверь.

Упавшая лестница зацепилась за телегу, волоклась за ней ещё полсотни метров и оказалась вообще на недосягаемом расстоянии. Патриарх видел её отчётливо, мог даже ступени пересчитать, но оставалось сидеть у дверного проёма и вожделенно созерцать.

А время для побега было самое удобное, перепуганные насмерть послушники оправятся не скоро, а поблизости вроде бы вообще ни души. Если бы спуститься вниз, то можно вырвать из уцелевших ворот самоковный гвоздь, шкворень навеса либо ещё какое-нибудь заострённое железо и с помощью камня перебить цепь, прикованную к чурке. И уже можно не бежать, но спокойно идти, подхватив руками ножные кандалы.

Освобождённый от воды желудок как-то неожиданным образом укрепил мышцы и облегчил тело. Он без напряжения поднял окованную чурку, которая раньше казалась тяжеловесной, и, орудуя ею, как тараном, стал вышибать бревно из венца ниже образовавшейся щели. Уложенное плотно, впритирку, оно после пятого удара расшевелилось, сорвалось со шкантов и вышло из угловых чашек. Патриарх уже руками подцепил его и выбросил наружу. Бревно одним концом зацепило основание столба, и лабаз слегка вздрогнул, неподъёмная кровля встряхнулась и стала более податливой. Свернуть её на бок не хватало сил, но если сколоть углы и выпихнуть ещё одно бревно, то крыша потеряет опору и устойчивость, появится люфт. А если он есть, даже самый минимальный, можно раскачать что угодно, даже планету сдвинуть с орбиты. Прочно пока не шатко!

Разбить углы оказалось нелегко, свитая кондовая сосна не скалывалась и не давала трещин, Патриарх таранил углы, пока не выдохся, и не выскользнула из ослабевших рук потяжелевшая чурка. По инерции она покатилась по полу, сдёрнула его с ног, однако упал удачно и даже не ударился. Отлежавшись, он снова взялся отшибать углы и не заметил, как небо наполовину укрыло тучей, и первые порывы ветра достали разгорячённого лица. А ведь ничто не предвещало дождя! После вчерашнего потопа был ясный безоблачный день, правда, он не видел солнца, которое ходило так, что оставалось незримым ни через щели, ни через дверной проём. И было чувство, что его вообще здесь нет, но что-то светит.

Он снова поднял чурку, но тут со скрипом распахнулись тяжёлые створки ворот и словно выпустили шквал наружу. Толчок воздуха ударил его в грудь, оттеснил к стене, и разом замолкли птицы. Только неугомонная кукушка сделала короткую паузу и вновь запела, словно механическая. Кровля амбарчика заскрипела, слегка зашаталась, и он хотел помочь ветру, начал раскачивать потолочины в такт. И вдвоём они бы свалили крышу, если бы вошли в единый ритм. Но ворота захлопнулись, туча заслонила свет, и стало мрачно, как в ливень, хотя с неба и капли не выпало. Патриарх расценил это как угрозу чего-то большего, чем дождь или потоп, и порадовался, что не успел избавиться от кровли: сидеть под холодным дождём и ветром, да ещё наверняка всю ночь — перспектива хилая. Здоровье уже не то, а он опасался простуды, чаще всего оканчивающейся гайморитом и долгой головной болью. Небо уже плотно обложило, запечатав малейшие проблески синевы, и теперь поверх серого, глухого покрывала нижним ярусом гнало рваные, иссиня-чёрные тучи вместе со шквалистым ветром. Ворота скрипели и хлопали беспрестанно, словно сопровождающая музыка, но ни дождя, ни грозы — ни единого проблеска!

Несмотря на щели и пустой дверной проём, он сегодня не опасался, что зальёт — вчера вода наступала совсем иначе, снизу, а сверху было неопасно: свесы у крыши не позволят, отведут воду. И всё равно он рассчитал самый сухой угол, сгрёб туда траву и лёг. Сухой, горячий ветер налетал зарядами по несколько минут, лабаз потряхивало, кровля сама раскачивалась и увеличивала люфт. Один из порывов подхватил с земли брошенный тесовый гроб, поднял его, словно бумажный кораблик, пронёс по воздуху до лабаза, и тут, задев угол, разбил в щепки. Патриарх тайно надеялся, что таким же образом может прилететь и лестница, но её пошвыряло по траве, кустам и, за неимением парусности, оставило лежать на месте.

Первая волна пустых туч пронеслась за полчаса, и наступила временная передышка, однако совсем стемнело, низовой ветер катался, будто конь в траве, у самой земли, иногда забрасывая в лабаз сорванные листья. Патриарх ещё раз пожалел, что не успел спуститься с небес на землю до этой непогоды: бежать милое дело, при таком ветре хоть собак пускай — не возьмут следа.

Уже в полном мраке, судя по скрипу, ворота распахнулись и не закрывались, ветер несколько сменил направление и теперь врывался прямо в дверной проём, отчего лабаз парусил, и, казалось, раздувался. Загудело, как в тоннеле метро, а потом стал накатываться ещё один вал шума, и в воздухе запахло снегом.

Град прошёлся по лесу будто стальной щёткой, ветер вмиг насытился хвоей, листвой и загустел, словно замерзающая река. Сухое, выстоявшееся дерево амбара зазвенело, как виолончельная дека от вибрации струн, вплетая свой голос в музыку бури. Отдельные градины величиной с яйцо залетали в лабаз и прыгали по полу, рикошетя от стен. Одну Патриарх поймал и, положив в рот, ощутил вкус старого, перемороженного мяса.

И это напомнило ему лагерный случай в целинном Казахстане, где строили деревянный мост. Пастухи пытались перегнать на другую сторону табун полудиких лошадей, но они не пошли по топкой наледи, стихийно повернули на недостроенный настил, и передние кони, теснимые сзади, стали срываться с моста и падать в реку. Они ломали ноги, шеи и тут же гибли, увязая в ледяной каше. Табунщики пытались завернуть их, но одуревшие кони уже не внимали крику и свисту бичей, пёрли только вперёд, и тогда погибло больше сорока голов. Зеки всю зиму долбили лёд, добывали конину, жили сыто и безбедно до самой весны. Так и недостроенный мост вместе с остатками мяса потом уплыл с ледоходом. Сорванные пролёты, конструкции и балки разбило в щепу и унесло без пользы. А конину сначала ели вставшие из берлог голодные медведи вдоль берегов Иртыша, а потом — рыбы. Произошёл круговорот пищи в природе, и до сих пор град хранил привкус конины…

Сейчас град напомнил Патриарху стихию движения табуна по мосту, когда действия передних всецело зависят от неумолимого давления задних. Бомбёжка небесным льдом продолжалась четверть часа, однако всё окружающее пространство, ещё недавно благоухающее запахами леса, уже воняло мороженой кониной. И неизменным оставался только голос сошедшей с ума кукушки, ни на секунду не прервавшей своей метрономной песни! Павший град стремительно таял, оседал, и по земле разносился хрустящий, ломкий звук, напоминающий шелест сброшенной змеиной шкуры. Да и сама тёмная земля засветилась тусклым, отмершим серебром, отражая свет неведомого источника.

Через несколько минут снова хлопнули ворота, смазанные влагой и переставшие скрипеть, и по этому звуку, как по хлопку в ладоши, горизонт призрачно осветился. Показалось, ветер срывает покров, проносит тучи, и обнажается затухающее, заревое небо. Однако свет начал синеть, раскаляться, и когда Патриарх услышал далёкий и бесконечный громовой раскат, понял, что это движется грозовой вал. Звук и свечение разгорались соответственно друг другу, впереди идущие молнии теснились задними, и теперь землю обрабатывала не ледяная шрапнель — тяжёлая артиллерия небесного электричества. Волна накатывалась от горизонта, и по всему её фронту ночная земля была высвечена синим светом молний, так что на этом фоне различались кроны деревьев, мелкий подлесок, кусты и трава. Ощущение неотвратимости бежало впереди, как ветер перед грозой, и достигло лабаза раньше, чем синий газовый свет. Патриарх никогда не видел и не испытывал такой грозы, и только сейчас вспомнил законы физики: лабаз возвышался над всем молодым лесом чуть ли не вдвое и торчал как громоотвод. Молния всегда бьёт в высшую точку!

А он ещё опутан цепями, железом, которое притягивает разряд…

Как хорошо, что не свалил кровлю! В любом случае удар придётся по толстым плахам, и они защитят от прямого поражения. К тому же, древесина сухая, а это диэлектрик, изолятор. Он же внутри, как в коконе. Заряд может миновать его и уйти по столбам в землю. Бывают же чудеса!..

Его лихорадочные воспоминания про законы физики напоминали молитву, и с этим он сел в дальний угол амбарчика, подальше от беззащитного дверного проёма, отпихнув от себя чурку на цепи. Но то ли пол лабаза покривился, то ли от ветра, она с грохотом скатилась назад, придавив ножные кандалы. Патриарх ещё раз попытался избавиться от её близкого соседства, но смирился, заворожённый зрелищем близкого вала небесного огня. Рокот грома не глушил, не обваливался, а нарастал, словно зная законы музыки и сейчас пока отыгрывая аллегро. В какой-то миг даже тенькнула мысль — пронесёт! Но в это время во рту сначала сделалось кисло, потом закололо язык, нёбо и разом заболели несуществующие корни зубов. Изо рта, из стиснутых губ, словно раздвоенные змеиные языки, высунулись голубые, беззвучные молнии! Их становилось всё больше, больше, так что болезненный спазм заставил разжать зубы, дать им ход. Синие змейки вылезли на подбородок и, шаря пространство, потянулись к кандалам.

И он вспомнил, что на нём не только железные цепи, что в челюсти вкручено тридцать два стальных штифта, на которых сидели фарфоровые зубы.

Тут и зазвучало анданте, волосы от наэлектризованного воздуха встали дыбом. А молнии изо рта достали кандалов на руках и по цепям побежали к ногам, и уже оттуда к окованной чурке. Дубовая, она загудела, как трансформатор, потом с железных её оков с треском посыпались длинные искры. Они били в пол, как неопасные, игрушечные стрелы, но становились всё длиннее и ярче.

Потом внезапно погасли, точнее, растворились в свете более зловещем и сильном: молнии рождались зигзагообразные, но мгновенно выпрямлялись, превращались в копья и гвоздили землю, не оставляя на ней ничего живого. Их плотность была так высока, что в некоторые ёлки попадало сразу несколько, и недавний могучий град показался таким же неопасным, как россыпь шариков для пинг-понга. В голубом нескончаемом свечении от земли вздыбился ярко-зелёный пар, сливаясь в некое живое, дышащее плазменное облако. Финал подкатывал вместе с последними аккордами анданте, и он опять, как вчера, подумал, что нехорошо умирать с открытым ртом.

Молнии обработали весь ближний фронт, однако миновали деревянные ворота, даже не затронув худой, дощатой кровли, и это на минуту вселило лёгкую надежду, живущую ровно столько, сколько требовалось грозовому валу, чтоб преодолеть расстояние до лабаза. Ярко-синие копья прошивали его с трескучей частотой швейной машинки, оставляя светящиеся зелёные лучи, застрявшие в дырах. Патриарх мимоходом догадался, или будто подсказал кто — это светится озон! Избыток которого опасен, даже смертелен, однако он дышал, ибо в тесном амбарчике дышать больше было нечем. Всякий раз он неведомым образом уворачивался, и кровля уже стала, как решето, когда белый наконечник одной молнии не пробил амбар, не ушёл в землю, как иные, а застрял в полу, и его древко в кровле начало медленно разогреваться. Или, напротив, остывать, становясь малиново-красным, горячим.

И от него, сквозь густой запах озона, сначала пахнуло перегретой древесиной, затем едким, смолистым дымом, и, наконец, вспыхнуло пламя.

Крыша загорелась сразу по всей площади, словно облитая керосином, зелёный озоновый ветер вздул пламя, вытянув его в гигантский огонёк свечи, и Патриарх оказался там, где должен был торчать фитиль. Лабаз начал заполняться огнем, как вчера водой — с пола, и спасти его мог разве что потоп или шедший вслед за грозой, но с большим опозданием, вал ливня.

Наэлектризованная атмосфера светилась, обвал воды с неба дразнил своей недосягаемостью, как упавшая лестница. Возможно, не хватало всего нескольких минут, чтобы две вечные стихии схлестнулись и спасли его. Патриарх не метался по лабазу, не искал укрытия от вездесущего пламени, впрочем, и ливня не ждал — слишком велик разрыв между волнами. Единожды вдохнув огонь, он сначала опалил лёгкие, но спохватился, зажал рот ладонями и стал дышать сквозь пальцы. Однако красные языки втягивались вместе с дымом и остатками воздуха в лёгкие, как в топку втягивается кислород.

И когда всё его нутро оказалось заполнено огнём, затрещали фарфоровые зубы, и пламя вырвалось наружу…

В этот миг ливень наконец-то достиг пылающего лабаза, обрушился, навалился плотным одеялом, и, поборовшись всего минуту, затушил основное пламя. Шипели и исходили паром кандалы и цепи, дотлевала окованная чурка. И всё же рдеющие, не поддающиеся воде, плахи и брёвна выстояли какое-то время, затем съехала на бок и обрушилась кровля, оставляя дымный след. Следом за нею посыпались брёвна стен, увлекая за собой друг друга, и через несколько минут на трёх высоченных столбах осталась только площадка пола, не тронутая огнём.

Ливень омывал тело Патриарха, как омывают покойного, щедро плеская из ведра от головы к ногам. В прах истлевшая чурка брякала пустыми оковами, и это был единственный в то время хорошо различимый звук.

Волна воды схлынула, а за нею в предрассветном пространстве более ничего не было, старые ворота, впускающие все стихии, медленно затворились, и потому замолкшая было или заглушённая грозой и бурей кукушка опробовала голос, словно струны смычком, и заиграла свою простенькую, но стригущую небеса песню.

И природа как-то сразу начала приходить в чувство, земля зашевелилась, будто скомканная бумага, и стала расправляться. Деревья, кусты, трава приподняли поникшие головы, встряхивались и оправляли свои многочисленные юбки молодые ели, согнутые до земли берёзки вставали в привычное положение, прибитая, прикатанная высокая трава обретала проволочную жёсткость стеблей и поднималась разом, как по команде.

К рассвету от произошедшей апокалиптической бури почти не осталось следа, если не считать запаха озона, сгоревшего лабаза и распластанного на его останках Патриарха.

Как и следовало ожидать, тайные взаимоотношения с адвокатом были скреплены бумажным договором. Генрих в случае удачного исхода, то есть, избавления от внука и возвращения Патриарха, получал ровно половину наследства и сам оплачивал все издержки, связанные с реализацией замысла. Тут же, у ведьмы в офисе, означенный договор был составлен, и адвокат положил его перед вдовствующей императрицей.

— Делим шкуру неубитого медведя, — вздохнула она от сердечной боли: отдать половину. И за что?!

— Медведь будет убит, — заверил Генрих. — Можете не сомневаться.

— Только ради бога — не до смерти! — испугалась Екатерина.

— Смерть внука не выгодна обеим сторонам. Но мы все хотим возвращения Патриарха. Жизнь без него остановится, в мире начнутся политические кризисы. Сами понимаете. Подписывайте!

Чёрная вдова без утайки рассказала о способностях и сверхъестественных возможностях внука, поэтому колдунья тем часом ставила непроницаемую защиту на всё происходящее в её колдовских чертогах. Стояла с воздетыми руками перед каким-то головастым изваянием, за которым висела икона Христа и горели свечи, при этом тряслась от напряжения всеми частями тела одновременно. Всё это должно было бы ослепить Ворожея, снять с него провидческие способности, хотя бы на время обсуждения плана и подписания договора.

И скорее всего, успеха она достигла: ясновидящий внук, ни о чём не подозревая, сидел перед телевизором у Елены Прекрасной. Он самозабвенно смотрел футбол, негодуя, что наши никак не могут пробить, гоняя мяч вдоль ворот противника. Комментатор уверял, что ворота у соперников заговорённые, на них поставлена колдовская защита, однако это не допинг и не запрещено никакими правилами игры. Камеры показывали и самих чернокожих чародеев, сидящих в аккурат за воротами.

— Только проиграйте, суки! — пригрозил окончательно распоясавшийся внук, мимоходом кивая вдовствующей императрице. — Хрен копейки отстегну, когда получу наследство! Вечно всё у вас заговорённое! Ногами шевелить надо, остолопы!

Он был так увлечён, что чёрные вдовы сидели и шептались в соседней комнате, обсуждая планы.

По замыслу Генриха, вначале следовало освободить квартиру Елены Прекрасной от внука, выдворить его за пределы Московской области или хотя бы кольцевой автодороги. Как он собирался выселять его, секретами не делился, лишь поставил простенькую задачу: Екатерина должна под предлогом вечерней прогулки вытащить внука из квартиры. Остальное уже было не её дело. Адвокат своих способов не раскрывал, однако намекнул, что случится некое тривиальное событие, в результате которого Ворожея увезут на «скорой». Вдовствующая поняла по-своему: что-то типа наедет машина, увезут в больницу, а там накачают какой-нибудь мерзостью, и не потребуется ни кабаков, ни цыганок. Дёшево, сердито и практично, однако отдавать за это половину невероятно обидно. Только что делать, если они сами ничего подобного провернуть не могут по соображениям этики и морали. Вот и приходится обращаться к злодею, дабы вернуть Патриарха и продлить жизнь Фонда…

Наша команда проиграла с блеском, раздосадованный внук показал телевизору согнутую руку, отмерив по локоть, и было самое время закапризничать и позвать на прогулку. Мол, они женщины почетного возраста, а на московских улицах и, особенно, в тёмных дворах — неспокойно, подростки любят поглумиться над пожилыми. По другой версии, если не согласится, Екатерина засобирается домой на ночь глядя и попросит проводить её до такси внизу: что уж там удумал Генрих, но даже этого было достаточно.

Она уже хотела высвободить свои актёрские способности, но тут случилось непредвиденное: вдруг объявился первый внук, Левченко! Он позвонил Елене Прекрасной, находясь во дворе, считай, под окнами, и умолял спуститься хотя бы на минутку. Чёрные вдовы так растерялись, что не знали, как с ним обойтись и что предпринять, и, хотя разбирало любопытство, Елена сначала попросту выключила телефон. Надо было решать вопрос со вторым внуком! Однако Левченко не угомонился, и батарея у него не садилась — стал названивать Екатерине, а той телефона не отключить, надо всё время быть на связи с Генрихом. И совещаться времени нет, и в голову ничего не приходит, поскольку другое было на уме. Заманить самозванца домой и потом сдать на Лубянку? Но тут второй внук! Излишняя суета только навредит, заподозрит что-нибудь, и калачом из квартиры не выманить. А потом неизвестно ещё, как обойдётся с ним Ворожей! Вдруг признает клонированное существо за родного брата, чтоб не вступать в конфликт со спецслужбами? Если его и в самом деле вырастили в пробирке, из клетки, взятой от корня зуба Патриарха, то они и впрямь вроде бы родня. Этот непредсказуемый лесник способен на самые неожиданные шаги, поди узнай, что у него на уме. Лучше вообще виду не подавать, что Левченко маячит где-то близко!

Тем временем внук смотрел другую передачу, интеллектуальную «Что? Где? Когда?», но продолжал обсуждать футбол, утратив дипломатический лоск речи и перейдя на жаргон:

— Паскуды! Когда вас мяч держать научат? Такие бабки гребёте, иностранного пахана вам наняли! Кто вас играть заставит? Может, мне в тренеры наняться? Я бы вас, чертей, научил гонять мяч! Но не могу я до такой степени опускаться! Тем более, теперь!

И тогда Елена Прекрасная решила под шумок спуститься во двор и узнать, с чем и откуда явился сбежавший клон, засланный спецслужбами. Пошла совершенно не готовая, не продумала всех вариантов, и потому смешалась, когда самозванец пал перед ней на колени и стал целовать ноги.

— Вы с ума сошли!..

И как в воду смотрела, бросив эту фразу: Левченко цеплялся, тянулся за ней, как сумасшедший, и шептал один вопрос:

— Он в вашем доме?! Он в вашей квартире?! О, господи, прости! Отвечайте же мне, женщина!

Елена Прекрасная на психов насмотрелась и тут поняла, самозванец нездоров, и оттого так навязчив. Что могло произойти за это время, оставалось лишь догадываться, но произошло нечто ужасное для клонированного внука, если он в такой короткий срок потерял рассудок. Возможно, свои же коллеги его пытали, напичкали какой-нибудь дрянью, а он сбежал, и сейчас может испортить всё дело, болтаясь по двору в таком состоянии.

С душевнобольными чёрная вдова разговаривать умела и их слабую сторону знала — брать только собственным покоем и лаской, не распалять их воображение.

— Что же с вами стряслось, любезный друг? — спросила она ласково, поднимая его с колен. — Встаньте, где-нибудь присядем, и вы всё-всё мне расскажете.

Надо было увести его хотя бы за угол, чтоб не торчал перед окнами в ярко освещённом дворе центра города, где уже наверняка есть люди Генриха.

— Он у вас дома? — опять болезненным шёпотом спросил Левченко, однако при этом повинуясь её рукам.

— Кто? Вы о ком? — Елена взяла его под мышку и повлекла на бульвар, подальше от дома. — У меня в квартире только приятельница…

— Он ушёл от вас?! — с ужасом пролепетал Левченко и встал на проезжей части.

Чёрная вдова кое-как стащила его с места и чуть ли не насильно впихнула за решётку сквера.

— О ком вы говорите?

— У вас дома был человек… Нет, он не человек!.. Ну, в общем, назвавшийся внуком Патриарха?

Елена вздрогнула, но нашлась, вспомнила, как следует говорить с больными.

— Какой внук, помилуйте? Внук Патриарха — это вы. Но вы так внезапно пропали. Мы искали по всему парку…

— Благодарю за веру! — искренне просиял и воспрял Левченко. — Я на самом деле внук. Единственный! Но тут произошло… Понимаете… долго рассказывать, но я потом расскажу! А сейчас признавайтесь, он у вас? Чую же…

— У меня только Екатерина, с которой были в Кусковском, — ей удалось посадить больного на скамеечку. — Вы же её помните?..

— И у вас никого не было? — перебил он. — Я же чувствую, он у вас! Он не выходил!

— Ах, вы вот о ком! — будто бы спохватилась Елена. — Да, приходил один прохиндей…

— Он не прохиндей!

— Ну, мужчина. Назвался внуком…

— Вот он не внук! Он — не внук!..

— Самозванец? Мы так и поняли…

— И не самозванец! Он посланец! А где он сейчас?!

— Не имею представления. Ушёл, — его внимание следовало переключить на себя самого. — Лучше вы расскажите, куда исчезли? Где были?

— Всё это время был в храме Всех Скорбящих Радостей, — признался Левченко, потупившись. — Стоял лицом к стене и молился. Потом отбил тысячу земных поклонов! Я благодарил господа, что он образумил меня и просветлил!

Похоже, болезнь у него приключилась на почве религиозного фанатизма, поскольку самозванец перекрестился и вытащил из рукава чётки.

— Мне тоже нравится эта церковь, — согласилась Елена, лихорадочно соображая, что же делать и как отвязаться. — Очень уютная, как домашняя…

— Я должен испытать! — вдруг заявил Левченко. — Мне было видение. И это не моя воля!

— Что испытать? Кого?..

— Того, кто назвался внуком, посланца. И сейчас сидит в вашей квартире.

— Да полно, милейший. Какие испытания?.. Кстати, вы где остановились? Неужели всё ещё в аэропорту?

— Я остановился в храме. То есть, при храме. Самое надёжное место… Но это не важно! Я пришёл, чтоб испытать! Помогите мне, и вам воздастся!

— Чем же я могу помочь?

— Проведите меня в дом. Там внизу охрана и рамка металлоискателя…

Надо было играть с ним в поддавки.

— Хорошо, проведу. И что? Что вы станете делать?

Левченко достал из внутреннего кармана большой охотничий нож в ножнах и выдернул клинок.

— Я его зарежу.

Елену передёрнуло от вида блестящего лезвия: он был не просто тихо помешанный — агрессивный и опасный! Вероятно, переживал провал своей операции, на этой почве сошёл с ума и теперь вздумал отомстить конкуренту. Те, кто его подослал к Патриарху, наверняка об этом догадывались и теперь разыскивали, зная его буйный характер.

— Разве это испытание — зарезать человека? — нашлась чёрная вдова. — Это убийство, криминал…

— Это испытание! — Левченко потряс ножом. — Если он внук Патриарха, я его зарежу! А если нет!..

— Прошу вас, уберите нож, — зашептала Елена. — Люди ходят, увидят. Подумают, вы грабитель и пристали к женщине. Вызовут милицию… Ну, проявите же благоразумие. Вы же внук Патриарха!

Самозванец вдруг послушался, убрал клинок в ножны и спрятал в карман.

— Да, я внук Патриарха. К моей великой радости… И одновременно капитан, оперативный сотрудник. Не зная ничего о своём деде, пошёл по его стопам. Вы знаете, что мой дед служил в ВЧК? Это судьба!.. Но проведение таких операций — не мой профиль. Теперь я просветлился! И, просветлённый, узрел, кто к нам пришёл!

— Вы и в самом деле похожи на Патриарха, — немея от растерянности и беззащитности, услужливо проговорила чёрная вдова. — Даже Патриарх это признал… Если составил завещание.

— Завещания уже нет, — без всякого интереса проронил Левченко. — Не в нём дело… И не в Патриархе! Этот Станкевич творил когда-то такое! Меня ознакомили с личным делом… Инквизитор!

— Как вы смеете так говорить? — сорвалась Елена, забыв, что перед ней умалишённый с ножом. — Про своего родного деда? У Патриарха за плечами двадцать девять лет лагерей! Ссылка, поражение в правах…

И замолкла, опомнившись, однако этот её крик души внезапно подействовал. Левченко слегка обвял и опустил голову.

— Да, простите… Кто служил в таких… органах — все замараны. Нас марают специально, чтобы… Дед искупил вину, простите. Мы считаем, искупил. А он так не считает, вернее, не считал, пока не исполнил долга всей жизни. Вы же знаете: невозможно служить власти и остаться чистым. И я тоже влип… Но я искуплю! Буду молиться!.. Он пришёл к нам, чтоб мы все! Все искупили вину! И вы тоже. Я же вижу, у вас грехов больше, чем у меня! Безгрешных не осталось уже на земле. Разве что новорождённые младенцы… Кстати, зачем вы погубили младенца?

— Какого младенца, о чём вы?

— Вы сделали подпольный аборт! Вы не хотели рожать от чернокожего африканца!

— Если будете болтать вздор, я сейчас же уйду! — решительно заявила Елена Прекрасная.

— Но вы тоже искупили грех, — сбавил напор клонированный внук. — Бог наказал вас бесплодием. Но сейчас не об этом. Проведите меня мимо охраны к себе в квартиру!

— Зачем?..

— Говорю же, испытать! Если он внук — падёт от моей руки. А если нет, стану его рабом… Пустите? Иначе зарежу секьюрити в подъезде и прорвусь. Опять по вашей вине пострадает безвинная душа. У этого секьюрити четверо детей от трёх браков.

Тут Елену осенило.

— Никого не нужно испытывать. Мы уже испытали. Он тоже внук! У Патриарха оказалось сразу два внука! Второй прошёл две экспертизы ДНК.

— Знаю я эти экспертизы!..

— В американском посольстве!

— Это не доказательство. Испытать по-настоящему можно, лишь занеся над ним нож. Как Авраам над своим сыном! И пусть он остановит руку.

Она знала: если человеком овладело навязчивое желание кого-то убить, он непременно убьёт. Сдержать маньяка может только укол со специальным снадобьем либо пуля. Ни того, ни другого у Елены с собой не было, наградной пистолет лежал в сейфе…

— Хорошо, попробую вам помочь, — согласилась она. — Мне тоже любопытно. Может, он и в самом деле не внук?

— Вот! — подскочил он. — Выявить истину можно только через испытание! Другого ещё не придумали. А говорили, дома нет никого! Обмануть хотели? Но я же чую!

— Из предосторожности…

— Ладно, ведите меня!

— Вы сумасшедший, — зашептала чёрная вдова. — Собрались проводить такое испытание у меня в квартире? Проливать кровь? Вы подумали?..

— Нет, я как-то об этом не подумал, — после паузы обескураженно проронил Левченко. — Эгоизм, простите. Мне и в голову не пришло… Что вы предлагаете?

— Сидите здесь, — приказала она. — Я приведу его в сквер. Авраам же привёл сына на гору?

— Тут нет горы…

— Есть памятник Гоголю.

— Верно! — вдохновился несчастный. — Памятник — это хорошо!

Ноги у неё были ватными, непослушными и ледяными, как у покойника, особенно пока шла из сквера через проезжую часть до угла. За углом замершее сердце всё же протолкнуло почти застывшую в жилах кровь, и горячее тепло достало ступней. На третий этаж она забежала на одном дыхании, отворила дверь и, съехав по косяку на пол, выдохнула две заготовленные фразы:

— Пистолет в сейфе… Ключи под зеркалом…

Вдовствующая императрица бросилась к ней, помогла встать и отвела на кухню.

— Что произошло? На тебе лица нет! Зачем тебе пистолет?

— Запри дверь на засов… И достань оружие!

— Да что случилось? — хлопотала возле неё Екатерина. — Он напал? Он что с тобой сделал?..

— Может ворваться сюда!.. Пистолет! И телефон… Позвоню лубянским друзьям…

— Какие друзья? — ужаснулась вдовствующая. — Генрих уже во дворе, ждёт!..

Елена Прекрасная отдышалась, трясущейся походкой подобралась к двери гостевой комнаты и заглянула. Внук смотрел передачу и опять возмущённо комментировал:

— Да какая, на хрен, супонь? Чересседельник, полоротый! Оглобли и дуга удерживаются чересседельником! А супонью засупонивают хомут и дерут ребятишек по пятницам…

Чёрные вдовы вернулись на кухню.

— Он хочет его зарезать! — сообщила Елена шёпотом. — Испытать, с ножом пришёл… Он невменяемый, понимаешь? Больной! Надо что-то делать!

— Только не вызывать Лубянку! — запретила Екатерина. — Генрих уже включился…

— Если он ворвётся сюда, убьёт! А он ворвётся… Едва ушла! Обещала привести ему внука в сквер… Только этим и взяла. Иначе бы не отстал!

Вдовствующая ушла к сейфу в спальню и вернулась в отрешённом, раздосадованном состоянии, но с пистолетом.

— Может, спуститься и прострелить ему ногу? — предложила Елена Прекрасная. — Увезут на «скорой»…

— Ты с ума сошла, прекрати! — урезонила её Екатерина. — И зачем только тебе этот пистолет подарили!

— Что ты предлагаешь?

— Мы поторопились с Генрихом, — сокрушённо заявила она. — Знать бы, так… Представляешь, какая возможность появилась? Мы отводим внука к самозванцу, тот нападает с ножом. Они дерутся. Один из них за решёткой, другой в больнице. А у нас готова доверенность…

— Я больше не хочу связываться, — неожиданно заявила Елена Прекрасная. — Всё, с меня довольно. Такого натерпелась!.. И в самом деле готова стрелять. Хочу к Патриарху в деревню….

Возразить ей что-либо вдовствующая не успела — на кухню ворвался внук, схватил чашку холодного чая, выпил, блуждая косыми глазами по потолку.

— Реклама задолбала! Каждые пять минут, душу выворачивает… А где таких знатоков набрали? Сплошной снобизм. Скажите мне, бабки Ёжки, ну, неужели нет образованных людей? Бабочки нацепили. А не знают, что вкладывают волку в пасть. А волку вкладывают струну! Не от гитары струну, а рябиновую палку. Поэтому говорят, соструненный волк… Ужас!

Они всё это молча выслушали и проводили взглядами. Однако внук вернулся и уже с интересом добавил:

— А вот телевизор у вас хорошо показывает, ярко. Мы в Замараево тарелки вешаем, и всё равно рябит…

И, наконец, удалился, прикрыв за собой дверь.

— Жлоб, — буркнула Екатерина. — Мужик, быдло. Моя бы воля… В любом случае, надо его спускать во двор. Генрих что-то не посылает сигнала. Ты не встретила его внизу?

Елена забрала у неё пистолет, проверила патроны в магазине, передёрнула затвор.

— Надо держать на взводе… Он подождёт и придёт. Поймёт, что я обманула, чтоб вырваться…

— Кто же его пустит? В подъезде такой мордоворот!..

— Зарежет. А у него и в самом деле четверо детей, от трёх браков. И всем платит алименты…

— Успокойся, — вдовствующая выхватила таблетки из сумочки. — Выпей и успокойся. Внизу люди Генриха, их не зарезать. Они следят за подъездом. Давай подумаем, как выманить его из квартиры. И спрячь пистолет! Выйдет опять — что подумает?

— Сама сойду с ума, — залепетала Елена, однако пистолет засунула в карман пиджака. — И зачем я только согласилась?..

— Не падай духом. Надо оттянуть его от телевизора! Если сегодня у нас не получится, завтра уйдёт в офис, посадит охрану. И выйдет из-под контроля!

— Как же оттянуть? Силой, что ли?

Екатерина всегда находила оригинальные решения.

— Где у тебя разводка? — поразмыслив, спросила она. — Ну, электрический ящик, провода всякие? Отрежем антенну.

Елена слегка встряхнулась от уныния. Они проскользнули в переднюю, открыли щит управления, кусачками для ногтей перестригли подходящий провод. И прислушались: телевизор в гостевой продолжал работать.

— Не тот перекусили, — заявила Екатерина и полезла ковыряться в проводах. — Вот же антенна! Экранированный провод!

И отрезала ещё один. Звук телепередачи из гостевой не прервался, и бухтенье внука тоже. Но зато мигнул и погас экран домофона.

— Опять не тот! Ты так перережешь все провода, ещё без света останемся…

— Но их же здесь много! — взмолилась вдовствующая. — Боюсь нарваться на электрический. И так будто мину обезвреживаю. Вдруг, шибанёт?..

Третий провод долго не поддавался, но и разрезанный эффекта не произвёл. Ничего не изменилось!

Екатерина снова полезла в шкаф, но в это время позвонил Генрих. Он в срочном порядке отменил все мероприятия, связанные с внуком, ибо на Гоголевском, в непосредственной близости от дома, сейчас находится вычисленный его людьми представитель спецслужб. Изображая из себя религиозного фанатика, проводит операцию: собрал каких-то сумасшедших прохожих, читает им проповедь о приходе сатаны и готовит то ли штурм памятника писателю, то ли крестный ход по бульвару. Самое странное — народ весьма живо на это реагирует, приходят с иконами, крестами, бутылями со святой водой, и толпа растёт. Люди Генриха докладывают об изменениях обстановки каждые три минуты, и она только раскаляется, может выйти из-под контроля.

Адвокат считал, что откуда-то произошла утечка информации, власть пытается помешать таким образом, поэтому придётся полностью менять очерёдность действий. Без светского Патриарха в Москве может начаться религиозная истерия, беззакония, которые приведут к необратимым процессам, а он — единственный специалист в этой области и знает, как остановить нежелательные явления в обществе. И особенно религиозного характера. Дескать, прежде всего надо вернуть авторитетного и уважаемого старца, гаранта благоразумия и духовного здоровья.

Этот тревожный звонок подействовал с обратным эффектом — несколько снял напряжение с чёрных вдов. Во-первых, сегодня не придётся выманивать внука на улицу, во-вторых, сумасшедший самозванец, по свидетельству Генриха, уже никого не собирается резать и поднимает людей. Основное требование пока — немедленно начать звонить в колокола на всех колокольнях Москвы, причём исполнять праздничные, пасхальные звоны.

Екатерина знала: как только народу соберётся больше полусотни, приедет ОМОН и уведёт несанкционированный митинг под белы рученьки.

Однако, по большому счёту, такой расклад разрешал лишь текущую, сиюминутную проблему, которую можно отнести к недоразумению, и никак не мог удовлетворить вдовствующую императрицу. Она слишком хорошо знала Генриха, чтобы поверить в причину столь резкого изменения планов. Екатерина сразу заподозрила, что это адвокат устроил представление с Левченко, дабы напугать сразу всех: и чёрных вдов, и самого наследного внука. Чтобы сидели в квартире и не высовывали носа, по крайней мере, до утра. А тем временем Генрих отыщет Патриарха в лесах близ деревни Замараево и сам прикинется, обернётся, перевоплотится в его внука! Он в кого хочешь может перевоплотится, хоть в бога, хоть в дьявола, если на кону лежат сокровища стоимостью почти в миллиард. Ему не надо половину, ему надо всё! Патриарха в таком болезненном состоянии убедить можно в чём угодно; если его уже двое убедили, и каждому он выдал завещание, то перед Генрихом не устоит.

Если же в руках адвоката появится третье, то он не станет обращаться к чёрным вдовам, сдавать анализы ДНК; он завтра утром улетит во Франкфурт-на-Майне, арендовав для этой цели боевой истребитель…

Екатерина даже не успела обсудить с Еленой изменившуюся ситуацию и поделиться своими опасениями. Чёрные вдовы запихивали кустистую бороду вынутых из шкафа проводов, когда в дверь неожиданно позвонили. Вдовы кое-как захлопнули щитовую и замерли, Елена сунула руку в карман с пистолетом. Посмотреть, кто там, оказалось невозможно, наружная камера не работала, вероятно, сами отрезали кабель питания, а обыкновенного глазка не было, поскольку он напоминал Елене Прекрасной тюремный волчок в камере.

— Открывать не будем! — одними губами прошептала вдовствующая императрица. — Пусть ломает дверь! Сработает сигнализация, прибежит охрана…

— Если он не зарезал секьюрити…

Звонили настойчиво, требовательно, потом начали стучать ногой и что-то говорить, но глухая дверь слабо пропускала звуки. Охрана должна была услышать, прийти и выяснить, что происходит, но никто не шёл. Дом на Гоголевском был сталинской постройки, с толстенными стенами и широченными лестничными площадками — тут и соседи не услышат. Внук в гостевой явно слышал грохот, но лишь добавил звука в телевизоре, чтобы не мешали посторонние.

На несколько минут звонки и стук прекратились, чёрные вдовы вздохнули было с облегчением, однако скоро послышался скрежет — сумасшедший наверняка принёс лом или какой-то громоздкий инструмент! Прочная стальная дверь, более похожая на дверь бронепоезда, дрогнула и шатнулась, со стены полетела пыль. И оставалось только страшиться и дивиться той нечеловеческой силе, которой не было, и быть не могло в сухощавом Левченко. Болезнь творила с ним чудеса! И охранная сигнализация не срабатывала. Тревожный красный глазок на внутреннем пульте не загорался: скорее всего, и этот провод перекусили!

— Буду стрелять, — решилась Елена Прекрасная и щёлкнула предохранителем. — Как только взломает…

Ни ломать, ни стрелять не пришлось. Из гостевой вывалился чем-то довольный внук и радостно поблуждал разошедшимися глазами.

— Ну что, бабки Ёжки? — заговорил благодушно. — Забыли вечные принципы? Стучат — откройте дверь стучащему. Пока не вынес. Этот вынесет!

— Боимся, — призналась Елена. — Там сумасшедший. С ножом! Он зарежет!..

— Да ну, — зевнул тот и стал вертеть ручки запоров. — Как это — зарежет? Пусть попробует. Мы же не в лесу — в столице нашей Родины. И никакой он не сумасшедший, вполне здравомыслящий и зрящий клон. Со своими тараканами, конечно. Но клонов не бывает без тараканов…

И распахнул настежь дверь.

Вся площадка и лестничный пролёт оказались запружены каким-то оголтелым, фанатичным народом с горящими свечами в руках, большими и малыми иконками, а у некоторых ещё ломы, арматура и фомки. Возглавлял этот крестный ход безумный Левченко с церковной хоругвью в руках. Увидев косоглазого внука, он повалился на придверный коврик и уткнулся лицом в порог.

— Помилуй! Я привёл к тебе народ!..

Чёрные вдовы попятились, а в кармане Елены Прекрасной произошёл самопроизвольный выстрел. По крайней мере, она так утверждала потом, мол, даже не притрагивалась к оружию. В любом случае, крови не пролилось, пистолет отвисал и лежал стволом чуть вбок: пуля угодила в электрощит и должно быть перебила силовой кабель.

Свет вырубило сразу во всём доме, и в непроглядной тьме по лестнице зачирикали комнатные тапочки внука…

Станкевич был так удручён пропажей Лизы, что, вернувшись на конспиративную квартиру, впал в уныние, коего не испытывал даже в лихое время последних месяцев жизни в Белостоке. Внезапное возвращение на службу не только лишило его божественной девицы, их многообещающего уединения на уроках и фантазий; не только отложило учёбу в консерватории на неопределённый срок и грозило изменить весь ток жизни. Вдруг выявило очевидное: он — подневольный! Он не может распоряжаться собой, как хочет, а самое главное, от такой зависимости никогда не избавиться! Для того чтобы безбедно существовать в вольном мире и заниматься приятным сердцу делом, всё равно придётся раз в месяц встречать латышского стрелка, отмечать «день чекиста» и сковывать себя этим по рукам и ногам. И это теперь пожизненно, пока на него возложена задача хранителя банковской закладки!

Тогда у него появилась мысль встать и уйти, пока спит Эдгар, уйти в никуда. Возможно, за границу, скрыться, например, в Польше, однако Станислав сразу же отверг её, вспомнив, что на этом свете уже нет почти никого, кто служил в ООН. Нет командиров и рядовых, а он — хранитель и распорядитель сокровищ. Его найдут где угодно, достанут из-под земли, с того света вернут…

И все прочие бунтарские мысли отлетели в единый миг. А в следующий миг он устрашился тому, что смог так подумать, смог встать на край бездны предательства! Причём, из-за какой-то девицы в красной косынке, мещанки уже советского покроя, которую водит за ручку домработница и которая мечтает вступить в комсомол, одновременно осваивая буржуазную скрипичную музыку. Она же маленькая, мелкая и совершенно пустая, как барабан!

Чтобы стать великим, надо совершать великие поступки. Это сказал расстрелянный учитель Вацлав, и с годами его слова выбраживали и крепли, как хмельной напиток.

Он мысленно повторил эти слова, не забывая ни на минуту, кому они принадлежат, от кого были услышаны впервые, поскольку давно и крепко вросли в сознание.

Переплётчик словно выдерживал его на конспиративной квартире, чтобы отстоялись все его вольные мысли и образовался твёрдый остаток. Он пришёл лишь через сутки и сразу заговорил о деле: Станкевичу предстояло собрать новый состав ООН, однако, из людей попроще. Почти все прошлые требования отменялись, в том числе и ретивое, воинствующее безбожие. Брать можно было недоученных семинаристов и даже расстриженных по убеждениям монахов. Вероятно, колокольные звоны чему-то научили революционную власть, и если не пошатнули материалистических убеждений, то заметно поубавили прыти в деле борьбы с религиозностью. Троцкий всё ещё тайно проводил свои опыты по управлению мертвецами, Эдгар признался, что получил от него предложение о сотрудничестве в секретной лаборатории, однако отказался, ибо предан ВЧК и Петерсу.

По крайней мере, Переплётчик сразу же предупредил, что на сей раз не нужно закрывать церкви, реквизировать драгоценности и уж тем более ловить и наказывать священнослужителей. Пусть этим занимается кровожадный Лев Давидович с его идеями мировой революции. А они, чекисты, станут наводить порядок в России, в умах и чувствах тех своих сограждан, которых лишили веры в бога, но взамен ничего аналогичного не дали, а коммунистические воззрения для них пока слишком далеки и тяжеловесны.

Массовое закрытие храмов принесло свои издержки, и это не только покойники, гуляющие по городам: если раньше с сектантством и суеверием боролись попы, то теперь власти вынуждены брать эту функцию на себя. С закрытием приходов, особенно сельских, появились сотни неких учителей, наставников, начётников и даже жрецов, которые морочат головы тёмному населению. В арифметической прогрессии множится число колдунов, магов, ведьм, чародеев, не считая разнокалиберных и не поддающихся учёту ворожеек, гадательниц и предсказательниц. Всё это грозит захлестнуть общество, ибо свято место пусто не бывает, и вакуум религиозности непременно заполнится безобразным суеверием.

И тут Переплётчик повторил высказывание Лизы, почти слово в слово:

— Всё рождено нашим сознанием: и прекрасное, и уродливое. Покойников на улицах породили мы сами. Люди думали о смерти. И выпустили из себя толпы мертвецов! Колокольный звон привёл их в чувство. Если звонят, значит, есть ещё жизнь на этом свете. На том свете не звонят… И покойники исчезли, вернулись в свои могилы. Теперь люди думают о боге, не зная, каков он на самом деле, в каковом образе может явиться. И, как всегда, ошибаются, принимая за него скорее сатанинское, нежели божественное. Ты же знаешь: всё божественное прекрасно, однако скучно. А дьявольское, напротив, искромётно, ярко, контрастно и притягивает воображение. Мошенники и проходимцы пользуются этим, являя некую смесь добра и зла. Когда нет моста, кажется, жизнь на том берегу милей и краше. А перевозчики, эти паромщики, тут как тут, сажают в лодку и везут. И когда переправляют на другую сторону, людям чудится прекрасным покинутый берег. Нужен мост, чтоб люди могли разойтись по своим мирам.

Убеждать Станкевича уже и не требовалось, Переплётчик скорее убеждал себя. Единственное, с чем невозможно было согласиться, это чтобы новое формирование называлось ООН: такая аббревиатура вызывала у Станислава отторжение. Сами бойцы между собой называли отряд — ГОН, то есть, грабители особого назначения. Тогда они долго ломали головы, как назвать новое формирование. И получалось то слишком длинно и невыразительно, то коротко и непонятно. В результате решили именовать подразделение просто Командой, мол, в процессе найдётся соответствующее название. Переплётчик заметно спешил, намекая, что этого требует сам Ленин, однако, слушая названного брата, Станкевич уловил лукавство, как чуткое ухо дирижёра улавливает фальшь оркестранта, одного из сотни.

А суть его состояла вот в чём: чтобы нанести удар по всему фронту суеверия и всякой нечисти, по логике вещей, прежде надо было хорошо изучить предмет, с коим предстояло бороться. Тут библиотечки про ереси и сектантство из патриархии явно было недостаточно, требовались «полевые работы», то есть, исследования реального положения дел. Это значит, подготовка и засылка агентуры, сбор информации, отвлекающие действия — всё как в ООН, когда надо было в кратчайший срок угодить в болевые точки, взять самое ценное, оставив Троцкому на разграбление уже пограбленную территорию.

Но Переплётчик сразу поставил задачу — разыскать никому не известную секту выползней, установить местонахождение их руководителей и арестовать всех до единого, включая женщин, детей и стариков. Детей предполагалось сразу же отправить в воспитательные колонии, которые курировал сам Переплётчик, а взрослых силами самой Команды, не доверяя местным ОГПУ, переправить в столицу. При аресте и конвоировании ни в коем случае не прибегать к применению оружия даже в исключительных случаях. Короче, доставить живыми и здоровыми.

Столь не революционное отношение к зловредным сектантам сразу вызвало подозрение, что выползни очень нужны молодой советской республике. Точнее, какие-то их возможности или способности, которые можно использовать в достижении целей мировой революции и строительстве коммунистического общества. Переплётчик знал, зачем нужны эти сектанты, однако скрыл от Станкевича, неловко увернувшись от прямого ответа: мол, они самые ярые, непримиримые, и жизнь их таинственна.

Если бы так было на самом деле, про этих выползней уже трубили бы во всех газетах и рисовали сатирические картинки. А про них Станислав впервые услышал от Переплётчика! Даже в книгах про ереси о них ни слова. Зато был указан приблизительный район их обитания — Жигулёвские горы на Волге, куда наспех собранная Команда и выехала в первую командировку. В выписанном ордере на арест не было указано ни имён, ни фамилий, кого следует арестовать; кого внести в список, решал сам Станкевич по мере выявления приверженцев секты.

За всё время действия Команды это был единственный случай таких полномочий, в последующих уже конкретно указывалось, кто подлежит розыску.

Команда прибыла в деревню Ширяево под прикрытием легенды, будто это геологическая партия, изучающая горы Самарской Луки. Надо было нанять местных крестьян якобы в качестве рабочих для битья шурфов, ненавязчивыми вопросами разговорить их о проявлениях чудесного, необычного, необъяснимого и таким образом выйти на выползней. Люди в походных условиях, возле костра и под лёгкую выпивку становятся словоохотливыми, поэтому в Команде суровый сухой закон не соблюдался, и был закуплен самогон. Крестьян нанимал лично Станкевич, заведомо, по едва уловимым приметам определяя, может что-либо знать мужик или нет, или знает, но никогда не скажет. Станислав к тому времени, имея музыкальный слух, уже свободно, без акцента, говорил по-русски, однако крестьяне невероятным образом угадывали в нём чужеземца и спрашивали:

— Поляк, что ли?

Сначала он не признавался, выдавал себя за малоросса, но мужики в тот час замыкались и теряли желание работать на копке шурфов. Эта их наблюдательность и слух могли относиться к тому, что все они тут были потомками местных разбойников, грабивших торговые суда на Волге и довольно повидавших инородцев, или бурлаками, таскавшими эти суда, в том числе и иноземные. Другого объяснения пока не находилось. Потом Станкевич перестал скрывать своё происхождение, дело сразу наладилось, и Станислав понял: они живо реагируют на неискренность. И это его лёгкое, в общем-то, лукавство прикрыло главное, что пришлые люди не горы приехали изучать, а нечто другое.

Рабочих он набрал с лихвой и заставил долбить ямы на склонах горы, в овраге и попутно выведывал о выползнях. То, что район был указан Переплётчиком верно, выяснилось через неделю: о сектантах здесь слышали все, но никто их не встречал. Иные и вовсе рассказывали небылицы, будто они и не люди вовсе, а некие подземные жители, обитающие в многочисленных карстовых пещерах вместе с гадюками, отчего и носят на груди змеиные шкурки. Змей тут и впрямь хватало, по утрам они выползали греться на скальные уступы, потом расползались, в том числе и по стану, забираясь в палатки, рыбацкую избушку, в загородку к лошадям, и пропадали только вечером. У местных существовало поверье, что это и есть выползни, только обернувшиеся подземными гадами. Дескать, если поймать змею и выдержать её на солнце до полуночи, то с сумерками она начнёт принимать естественный облик человека. Станкевич проверил эту версию: бойцы Команды отловили десяток, выдержали, и ничего не произошло, все отпущенные гадюки уже ночью расползлись по щелям и трещинам.

За три недели нанятых крестьян вытряхнули до дна, споили почти весь самогон и никакой толковой информации не добыли. Люди подтверждали существование выползней, мол, были здесь когда-то такие, и будто в самом деле род свой вели от подземных жителей-чародеев, которые по воздуху летали и ходили, как мы по земле. Но не пешими и не на крыльях, а с помощью каких-то летательных машин, совсем не похожих на аэропланы. И на ступы с метлой тоже не похожи. Мол, взойдёт выползень на гору, что по-над Волгой, облечётся каким-то ядрёным, искристым светом и полетит себе, куда хочет. Сами по себе они были беззлобные и безвредные, разве что в храмы не ходили и по ночам в своих подземельях в колокола звонили, дабы ублажать слух то ли ихнего царя, то ли бога в змеином образе — вера у них такая. Некоторые ребятишки даже с ними катались ради забавы и потом говорили, дескать, как с горки на санках летишь, душа замирает.

В Ширяево тогда ещё жило несколько стариков и старух, которые в детстве будто бы дружили с выползнями и катались по воздуху. Но когда сектантов стали вылавливать в лесах, жечь избы, постройки, самых рьяных летунов топить в Волге, а других рассылать или отправлять на каторгу, то выползни куда-то исчезли. Одни говорили, под землю ушли и там, ослепнув без света, живут слепыми до сих пор, другие свидетельствовали об обратном. Дескать, их царь, Змей-Горыныч, выполз из Стрельной горы, расправил слежавшиеся за много столетий крылья, пышкнул огнём и улетел по воздуху. Его же дети, выползни, собрались всем своим родом и пешим порядком отправились вслед за своим летучим царём или богом.

Последние былины очень уж напоминали сказки, и Станкевич даже не пошёл смотреть место на Стрельной, откуда вылез великий змей и где до сей поры лежат камни, оплавленные его дыханием, но зато сам сходил в Ширяево и побеседовал с теми, кто якобы катался с сектантами. Старики несли хоть и красочный, однако полный вздор, явно основанный на далёких детских впечатлениях. Потом выяснилось, не они сами летали, а ещё их деды, когда были малолетними, и всё это теперь обросло наивными подробностями, как выглядит земля с высоты птичьего полёта.

Бойцы тем временем обследовали пещеры, что показали местные, для чего по рекомендации Эдгара в Команду взяли ещё одного латышского стрелка из чекистов, Зандерса, знакомого с горным делом. С утра до вечера, с шахтёрскими лампами, они ползали на четвереньках под низкими сводами и сами постепенно превращались в змей, наполовину скинувших старую кожу: колени, локти, животы и даже лбы уже были в незаживающих коростах.

Следов пребывания людей в подземельях было найдено множество, начиная с самых древних времён и кончая Гражданской войной, когда здесь прятались то красные, то белые. Однако связанных с выползнями напрямую не обнаружили, если не считать самих змей и сброшенных шкурок, бывших тут в избытке. Единственным бойцом в Команде, кто раньше ходил в пещеры, и был как раз Зандерс; все остальные впервые, поэтому боялись любого звука, упавшего камешка, темноты, глубоко заходить и заползать в узкие щели опасались. А этот латыш только посмеивался над их страхами и безбоязненно лазал в самые отдалённые углы и неведомые колодцы, чаще в одиночку или в компании своего соотечественника.

Станкевич запрещал такое самовольство, однако строго не контролировал, и вот пока он разговаривал со стариками в деревне, Зандерс ушёл и в назначенное время не вернулся. Пещера была не длинной и тупиковой, вооружившись фонарями и факелами, бойцы обследовали все её ниши, закоулки и латыша не обнаружили. На следующий день в подземелье спустилась вся Команда, ещё раз просветили и прощупали руками, пошевелили чуть ли не каждый камень — опытный Зандерс словно растворился, ибо выйти из пещеры другим ходом не мог.

Тогда только привлекли местных крестьян, обследовали всю прилегающую территорию, прочесали близлежащие овраги и леса, после чего Станкевич сообщил шифровкой об исчезновении бойца. Он уже начал подозревать своих: могла произойти ссора с латышом, которого не очень-то жаловали, и в результате драки Зандерс мог погибнуть. Опытные чекисты знали, как прятать концы, и спрятали — вовек не сыщешь. Переплётчик велел продолжать поиск выползней и попутно пропавшего бойца, однако рабочие-шурфовщики сказали определённо: если человек здесь потерялся, то уже не найдётся никогда, либо выйдет сам, но лет через сто, мол, такое уже случалось.

Блуждать столько времени латыш не стал и вышел на двенадцатый день после исчезновения. Его состояние можно было назвать слепоглухонемым: уходил молодой весёлый человек, вернулась старая чурка с глазами. Зандерс даже знаками не в силах был показать, что с ним приключилось, сидел, смотрел не мигая и на ощупь, как младенец, размазывал ложкой по лицу просяную кашу. Его накормили, повели в полевую баню, чтобы отмыть и переодеть, и тут обнаружили на шее кожаный амулет, в котором была зашита змеиная шкурка. Про этот отличительный знак выползней говорил ещё Переплётчик, поэтому Станкевич расценил находку, как первый контакт с искомыми сектантами, о чём и доложил в Москву. Зандерса поместили в рыбацкую избушку и приставили охрану, больше для его же безопасности, ибо неизвестно, откуда ждать удара. И ещё Станислав полагал, что латыш отойдёт, образумится и сам расскажет, где был и что видел: заподозрить в измене верного бойца никто бы не решился. Случись это с другим, можно было сделать скидку на неопытность и слабость нервов; тут же хладнокровный чекист со стажем, расстреливал бунтующих офицеров и усмирял крестьянское восстание в Тамбове.

Через несколько суток он и в самом деле слегка отошёл, по крайней мере, вроде бы стал видеть, хотя ещё не говорил и не слышал. Начал что-то показывать знаками, всё время тыча себе в грудь, и сперва это приняли за требование вернуть амулет, который с него сняли, как вещественное доказательство. Потом Эдгар рассмотрел под левым соском, как раз напротив сердца, маленькую ранку с коростой, окружённую розовым пятнышком. Фельдшера в Команде не было, установить происхождение повреждения никто толком не мог, предполагали, что сам напоролся на ветку или ткнули шилом. К тому же, бойцы с ног до головы были в коростах, пойди разбери, чем они нанесены. Однако когда ранку увидел нанятый рабочий, то сразу определил — укус гадюки, причём, давний. Сам Зандерс вдруг согласно закивал, и, оказалось, начал слышать. Его физическое состояние действием змеиного яда объяснить было можно: временный паралич и всё прочее, но откуда на нём взялся амулет? При виде его латыш таращил глаза, отрицательно мотал головой и что-то пытался показать корявыми, непослушными руками.

Ответа на шифровку Станкевича всё ещё не было, и пока Переплётчик раздумывал, что делать с пострадавшим чекистом, появился второй укушенный и со змеиной шкуркой на шее. На сей раз событие произошло почти на глазах у Команды, и жертвой стал многоопытный во всех отношениях и мужественный боец Скворцов. Когда возвращались с обследования пещер по дну глубокого оврага, он немного отстал по нужде и пропал из виду товарищей всего на пять минут. Была строгая инструкция держать друг друга в поле зрения, поэтому его подождали, потом покричали с шутками и пошли смотреть, где застрял.

Бывший матрос со «Святой Марии» лежал, распластавшись на земле, одежда на груди будто зверем разорвана, под левым соском свежайший укус змеи, а на шее точно такой же кожаный амулет. Один чекист остался с потерпевшим, остальные бросились прочёсывать дно оврага и его берега, но никого не обнаружили. Место было отдалённое, глухое, крестьяне ездили сюда только зимой на заготовку дров, так что и свидетелей не было.

Беспамятного и неподвижного Скворцова принесли в стан, тут ещё раз осмотрели, по совету рабочих кое-как влили в рот полбутылки самогона, якобы помогающего организму перебороть змеиный яд, и поместили в рыбацкую избушку. Личные дела чекистов Станкевич изучал наскоро, однако послужной список недоученного семинариста и бывшего матроса помнил, и сознание зацепилось за некоторое совпадение судеб его и Зандерса. Скворцов принимал участие в ликвидации питерских проституток, а потом в усмирении кронштадтского мятежа.

Почему-то эти факты застряли в голове, и он загадал: если третьим укушенным и заслужившим змеиную шкурку станет Райзман, отличившийся при ликвидации казачества и расстреле священников, то значит «правосудие» выползней приговаривает и казнит избирательно: только тех, кого даже свои недолюбливают, хотя никогда не открывали секретных личных дел. Другие же бойцы в нарушение дисциплины и отстают от Команды, и в одиночку, по ночам, ездят с донесениями в Ширяево, где сидит связной из местного ОГПУ, и дежурить в лагере остаются — ничего. Станкевича подмывало предупредить бойца, но хотелось чистого эксперимента, да и сам чекист, кажется, догадывался, что его черёд следующий, и вёл себя очень осторожно. Однако его никто не освобождал от ночной караульной службы по охране лагеря. И хотя обходы делали парами, наблюдая друг за другом, всё равно в тёмное время суток постоянно держать товарища в поле зрения почти невозможно.

Райзман получил награду от выползней на восходе, когда уже притупилась бдительность — укус под сердце и амулет на шею. Его напарник успел заметить некое светлое, искристое пятно, спустившееся с горы и почти тут же исчезнувшее. Это могла быть и игра солнечного света, и «зайчики» в глазах от хронического недосыпа. Подбежав к ужаленному, он на месте преступления застал даже чёрную гадюку, стремительно уползающую от распростёртого тела с разорванной кожаной тужуркой на груди. Амулет надевали торопливо, гайтан зацепился за оттопыренное ухо и лежал под самым горлом. Райзман какое-то время ещё находился в сознании, но уже не мог говорить и указывал пальцем в небо. Поднятая по тревоге Команда прочесала все окрестности, разъезд из трёх конных обскакал обе просёлочные дороги, примыкающие к стану, и даже следа на росной траве не обнаружил.

На обратном пути чекисты встретили нанятых горняков уже за околицей Ширяево, те только ещё шли на стан геологов и, естественно, никого не видели.

Станкевич приказал прекратить всяческие работы и всем неотлучно находиться в лагере. Сам же отвёз шифрованное донесение связному ОГПУ и по совету Эдгара арестовал всех нанятых местных рабочих. Прикрываться теперь геологическими изысканиями не имело смысла, он тут же выстроил крестьян по росту и велел рассчитаться на первый-второй. Когда те, ничего не подозревая, рассчитались, он объявил, что, имея особые полномочия, сегодня в течение дня расстреляет каждого второго, если не услышит вразумительного толкования происходящих событий. А первые получат по десять лет каторжных работ и уже завтра будут переданы местному ОГПУ. Таким образом он думал создать конкуренцию и, рассадив рабочих в ими же пробитые шурфы, стал ждать результата.

И не ошибся. Горняки посовещались, и вскоре из расстрельного шурфа часовые подняли в бадье выдвиженца, самого говорливого, но занозистого мужика по прозвищу Глазыря. Вместо покаяния он встал в позу и спросил:

— А ты не боишься, что и тебя — того? Змея пожалит? С неё-то что спросишь? Гад ползучий…

— Боюсь, — признался Станислав. — Но пока будет жалить, успею к тебе в шурф бросить вот эту бутылку.

И показал ему гранату в чугунной осколочной рубашке.

— Сразу бы признался, что из ГПУ, — укорил мужик. — И что выползней ищете. Приехали горы изучать!.. Вы тёмные, а нам перед вами с какой стати заголяться?

— Выползни всё-таки здесь обитают? — в упор спросил Станкевич.

— Да нету их, ушли давно. Их же всякая власть гоняет!

— Кто змей подсаживает? — он потряс амулетом. — И вот эти штуки на шею вешает?

— Известно кто — Ярёмиха, — как-то уж просто признался Глазыря. — Кому ещё?

— Женщина?

— Старуха! Хилая, горбатая — соплёй перешибёшь…

— И старуха одежду рвёт, как медведь? Кожаные тужурки?

— Одежу сам порвёшь, когда у тебя змея за пазухой!

— А зачем амулеты вешает?

— Дак ведь не всем вешает, — со знанием дела заметил Глазыря. — Только кому положено шкуру менять, за грехи.

— Как это — менять шкуру?

— На том свете старая-то ни к чему. Надо, чтобы все грехи здесь остались. Чтоб другая наросла, чистая.

У Станкевича зажгло под левым соском, словно от укуса гадюки.

— Она что же, вместо судьи тут? Или из выползней? Откуда ей про грехи известно?

— Дак ведь Ярёмиха — ведьма! — спохватился мужик. — Разве не сказал?.. Она всё видит, про всех всё знает через своих змей. Распустит всюду, а потом доносы слушает. Ночью сползаются и шипят ей на ухо про каждого. Змея, она ведь в любую щель протечёт. Мы сами с ведьмой замучились. Только подумаешь чего дурного, она на пути у тебя и пальцем грозит — не смей. А сотворишь чего, подошлёт медянку или могильницу. Тяпнет под сердце, и ты на всю жизнь как бревно. Всё видишь и слышишь, а сделать ничего… Старик её, Ярёма, тот ведьмак был знатный. Говорят, триста лет на свете жил и на этих горах порядок держал. Разбойников, ушкуйников — всех в кулак! В прошлом году его ваши схватили и до Ширяева не довезли. По дороге кончили, в костре спалили и пепел в Волгу ссыпали. Триста лет никому не мешал — вашим не по нраву пришёлся. Вот теперь старуха его мстит.

Тогда Станкевич не особенно-то верил подобным россказням, помня слова Лизы, что всё, и добро, и зло, рождено самим человеком.

— Где найти эту ведьму? — спросил он.

— Да где же ты её сыщешь? — разочарованно протянул Глазыря. — Она же глаза отводит! Мимо пройдёшь — не заметишь. Сам Ярёма не отводил, открыто жил, вот и погорел. А если бы его на благое дело пристроить? И сейчас бы порядок был. Нет, спалили… Да ещё прах по Волге пустили! У нас поверье: кто воду с прахом ведьмака попил, тот его духом и напитался. Только уже злобного характера. Вода-то злобу вымывает и в себе несёт, чтоб в солёном море потом очиститься. Это сколько же народу извратили?.. И вот у меня сомнение есть. Может, с умыслом такое сотворили?

Станислав хотел незаметно потереть грудь, где щипало будто бы змеиным ядом, и отчётливо услышал под пальцами хруст змеиной шкурки…

Лиза исчезла ещё на лестнице, но сама лестница осталась на месте и только освобождённо трепыхнулась, когда вылетела кукушка — словно человек с неё соскочил. Путь к побегу теперь и вовсе был открыт, а в груди Патриарха стало так же пусто, как в раскрытом футляре, лежащем на постаменте.

Вслед за кукушкой улетело последнее желание, которое ещё в нём жило — желание играть. Он много раз испытывал подобное чувство, однако исключительно после сольных концертов, когда рубашка под смокингом промокала насквозь. Он выкладывался весь, без остатка, подменяя упорством свой физический недостаток — слабость слуха, и извлекал из этого благо. Но вместе с пустотой после таких выступлений он всегда ощущал пресыщение от пережитых чувств; эти две половины состояния его естества складывались в целое и наполняли блистающей радостью бытия.

Там была благодатная пустота, чудодейственный вакуум, создающий тягу и подъёмную силу.

Он не лишился дара речи — утратил возможность произносить слова, поскольку язык трепетал во рту, словно живая рыба, насаженная на гарпун. И безболезненно можно было издавать единственный звук, в коем он, язык, почти никак не принимал участия:

— М-м-м…

Зато его можно было тянуть бесконечно, а значит, извлекать благо! К тому же низкое звучание и красочность напоминали виолончельное пение струн. Патриарх мычал и наслаждался, помня картину Ярошенко «Везде жизнь», однако сначала заскрипели тележные колёса, затем эти никому не нужные, нелепые ворота среди леса, и родившаяся, было, музыка мгновенно умерла.

Створки распахнулись во всю ширь, и сначала гнедой втащил телегу, за которой тянулась вереница людей, наряженных разномастно и пёстро. Кринолины соседствовали с рабочими спецовками, стрелецкие камзолы с гимнастёрками времён Первой Империалистической, мелькали даже военные мундиры польских солдат времён Смуты 1612 года; сюртуки, армяки, ямщицкие тулупы и шинели — всё перемешано, будто за театральными кулисами перед грандиозным спектаклем. Похоже, главными исполнителями здесь всё-таки оставались эти два серых послушника, приехавшие на своей несмазанной телеге. Сиплый, с венчиком волос вокруг лысой макушки, был без головного убора и светил блестящей лысиной.

Они привязали коня к тому же деревцу, отпустили чересседельник и начали доставать из передка кузнечные инструменты. От прежнего страха, когда они приезжали с гробом, не осталось и следа, действовали спокойно и уверенно. Правда, сиплый вспомнил прошлый раз, ухмыльнулся и сказал:

— Где-то тут шапку потерял…

Полез в кусты, помахал ногами, разгребая траву, и нашёл!

— Ну, ты спустишься, или нам к тебе подняться? — спросил он без всяких объяснений.

Пришедший народ проходил в ворота и становился в полукруг, будто ожидая представления. Число их росло, передние всё теснились и растекались по бывшему двору усадьбы, задние напирали, и всё равно все не влезли, многие остались за распахнутыми створками. Наиболее шустрые и бесцеремонные мужики в сапогах молча протискивались вперёд, отталкивая женщин в кринолинах.

Послушники подождали ответа, опять разминая ноги и прогуливаясь перед лабазом.

— Ишь, молчит, — заметил булькающий, выжидающе глядя на постамент. — Должно, игнорирует…

— Мы кто для него?.. Сброд со всего света. А он — великий.

Патриарх и ответил бы им, но выдавил единственный звук:

— М-м-м…

— Чего он промычал? — сиплый покрутил головой. — Ты чего-нибудь понял?

— Погоди, дак он язык себе прикусил! — догадался владелец баритона. — Может, заодно и штифты удалим? Как он без речи-то? Как понесёт слово?..

— Пусть играет. Там язык не нужон.

— На чём? У него инструмента нету. Надо вернуть ему язык.

Сиплый поковырялся в телеге и вынул клещи.

— Такие пойдут?

— Других-то всё равно нет… Ну чего, полезем к нему?

— Высоко, мать её… — послушник поправил падающую шапку. — Давай, сейчас ты первый.

— Я что? Я готов, — булькающий пошатал лестницу, утверждая её концы. — Хлипкая, зараза…

И полез наверх, бряцая кузнечными инструментами. Сиплый держал лестницу, задирая голову, и ждал. Когда его напарник выбрался на площадку, он оглянулся к людям и спросил:

— Кто лестницу подержит? Эй?.. Я же навернусь, чего доброго!

Никто из пришедших даже не шелохнулся, взирая на Патриарха.

— Народ безмолвствует, — заключил сверху булькающий. — Лезь, я подстрахую.

Встал на четвереньки и прижал концы лестницы к постаменту. Когда оба оказались наверху, облегчённо вздохнули и огляделись.

— Отсюда вид красивый, — выдавил сиплый. — Ни разу не был…

— Ты не видами любоваться залез, — булькающий взял зубило и молоток. — Помогай! Подставь молот и держи кандалы, чтоб не соскочили.

Они бесцеремонно подступили с обеих сторон, оттянули ручную цепь и приладили оковы на молоте.

— Постой, мы не спросили, — спохватился сиплый. — Может ему лучше, если в кандалах оставим? А что?.. Символично и производит эффект.

— Сказано — расковать. Раскуём. Не наше дело!

— Давай спросим!

— Так он тебе и скажет. Ишь, мычит только…

— Выдергаем штифты — заговорит!

— Ну, давай сначала штифты, — согласился булькающий и надел рукавицы. — Открывай рот, уважаемый! А ты держи ему голову.

Послушник встал сзади Патриарха и, схватив его за лоб, прижал голову к коленям.

— Без наркоза будем?

— Он теперь под вечным наркозом. Огни и воды прошёл…

— Тогда тяни скорей!

— Хорошие штифты, — оценил кузнец, хватая клещами. — Должно, американские. На совесть завёрнуты. Век бы не износил…

— Если вздумает новые поставить? — вдруг спросил сиплый. — Уже арматура есть, только надевай коронки…

— На что ему зубы-то, сам подумай? Пищу жевать не надо.

— Например, для красоты?

— Другие вкрутят… Дерём!

И, с трудом вырвав первый штифт, крикнул созерцающему народу:

— Эй?! Кому надо? Стальные зубы самого Патриарха! Как сувенир или можно на шею повесить как амулет!

Люди у ворот оставались безучастными, храня горделивое, высокомерное спокойствие. Булькающий пожал плечами и выбросил штифт.

— Как хотите!

Он приловчился и все последующие вырвал довольно легко, освободив наконец-то израненный язык. Снял рукавицу, проверил пальцем дёсны, как заправский зубодёр, и вытер руки о штаны.

— Готово! Теперь говори: как лучше тебе, в оковах или без?

Патриарх опробовал движения языка в пустом, свободном от излишеств, рту и спросил:

— Суд уже состоялся?

— Состоялся…

— И что мне присудили?

— Раз ты в огне не горишь и в воде не тонешь — вечную жизнь, — терпеливо и без эмоций объяснил булькающий. — Потому и спрашиваем, снимать — не снимать цепи…

— А кто распорядился снять?

— Известно кто — народ. Суд у нас народный.

— Какой народ?

— Наш, какой ещё? Вон у ворот стоит! Это выборные.

— Что за выборные?

— Ну, по-вашему избранники, что ли, — скучно пояснил булькающий. — Один от миллиона душ.

— От двух миллионов один, — поправил сиплый. — У нас же ещё до сих пор первобытная демократия. Как выборные решат, так и будет. У нас профессиональных назначенцев нету. Так тебе как сподручнее? В железах или вольным?

— Раз народ решил снять — снимайте, — заявил патриарх. — Я повинуюсь его воле.

— Это справедливо, — оценил сиплый. — А что, он молодец! Быстро соображает!

— Он-то соображает, — язвительно заметил его напарник. — А ты полоротый! Я какое велел зубило взять? По холодному металлу! Ты какое взял? По горячему! Мы хрен когда разрубим эти заклёпки. Вон как заковали! На вечные времена! Знать бы, дак наживили только…

— Какая разница? — обескураженно и возмущённо спросил сиплый. — Руби давай!

— Сколько учить? — забулькал кузнец. — По горячему острое, прогонистое. По холодному — тупое.

— Ну уж я назад не полезу! — сиплый подошёл к краю постамента. — Народ, ау? Кто забросит мне зубило? Эй?!

— Народ безмолвствует…

— Всегда одно и то же. Так ходит, пресмыкается, но стоит куда выбрать — нос задирает. На кривой козе не подъедешь…

— Шуруй за зубилом!

Сиплый послушно вздохнул и стал спускаться вниз.

— Раскуёте, а потом куда? — спросил Патриарх.

— А это куда сам захочешь. На всё твоя воля, уважаемый.

— Прошу вернуть меня назад, — потребовал он. — И сегодня же.

Послушник развёл руками.

— Не знаю, что и сказать… У нас обратной доставки нет. Не предусмотрено.

— Меня привезли сюда насильно! И обязаны возвратить на место.

— У нас только в один конец возят, — пробулькал кузнец. — Назад никого ещё не возили. Давай уж сам, на общих основаниях.

— И требую выдать одежду! Моя сгорела по вашей вине!

— Ну это можно! — он склонился вниз. — Слышь, Гаврюха? Захвати там ещё одёжу для Патриарха. Голый ведь сидит, а народ смотрит…

— Отвезите хотя бы до трассы, — уже попросил он. — Как я отсюда выберусь?

— До какой трассы?

— Где можно поймать попутку! Где машины ходят.

— Это надо согласовать, — подумав, сказал булькающий. — У нас всё по согласованию, благословлению… По всякой мелочи!

— Согласуй!

Сиплый принёс зубило и узел с одеждой. Заковывали они быстро, но расковывать вообще не умели и чуть не раздробили кувалдой кисть руки, прежде чем разрубили первую заклёпку. И переругались между собой, обвиняя друг друга, чуть до драки дело не дошло, однако спохватились, что народ смотрит, и утихомирились. Вторую руку высвобождали ещё дольше, исковеркали кольцо, случайно отрубили цепь и наконец-то вырвали заклёпку с «мясом».

— Навечно же заковывали! — пытался оправдаться кузнечных дел мастер. — Кто бы знал, как эти выборные рассудят? Теперь стоят, глазами луп-луп. Не надзор за исполнением приговора, а забава, потеха…

С ножными кандалами поступили проще: поставили кольца на кувалду и отстучали молотком, убрав овальность. После этого Патриарх вынул ноги и оказался вольным.

— Я свободен! — крикнул он народу возле ворот и потряс кулаками.

Однако вспомнил, что голый, схватил узелок и торопливо развязал его. Вместо одежды там оказался длинный, белый балахон или, скорее, саван, в котором раньше укладывали покойников в гроб, и ещё лаковые туфли на картонных подошвах.

— Это что? — возмущённо спросил он. — Как я пойду в таком одеянии? Что люди подумают?

Послушники уже спускались вниз, прихватив инструмент и цепи.

— А что подумают? — отозвался сиплый. — Подумают: вот идёт покойный Патриарх!

— Но я живой!

— Ну да, живой, — подтвердил булькающий. — Теперь вечно живой! А саван — одёжка как раз для вечности.

— Вы там согласуйте! — вслед крикнул Патриарх. — Чтоб подбросили до трассы!

— Непременно! — был ответ. — Думаем, транспорт пришлют!

Они спустились на землю, завалили железа в телегу и развернули коня. Выборные молча пошли в ворота, будто искушённые, высокомерные зрители, не желающие выдавать впечатления о спектакле. Послушники пропустили их вперёд, затем выехали и затворили за собой створки.

Патриарх потрепал саван и всё же натянул его на себя: вечерело, и из лесу потянуло холодком. Примерил и туфли, но они оказались на одну ногу — обе на левую, раненную, отчего ступня была не такого размера, как правая, и он немного прихрамывал. Идти босым нечего было и думать. Это будучи невольником и в цепях, можно бежать, ибо бежишь к свободе, а тут шарашиться по бездорожью, на ночь глядя и неизвестно куда — безрассудство. Он не сомневался, что машину пришлют, а если впереди вечность, то ждать можно сколько угодно.

Между тем наступали сумерки, и становилось прохладнее, хлопчатобумажный саван не грел, а кружевная манишка, выполненная из какой-то химической ткани, вообще холодила грудь. У Патриарха и возникла мысль попробовать забраться в футляр виолончели. Когда-то в детстве он спокойно туда влезал, чтоб спрятаться от родителей — игра такая была, и иногда засыпал. Он даже помнил бархатную мягкость обшивки и приятный запах канифоли, смаривающий в сон. Когда отец всё же находил его, то нарочито радовался и серьёзно считал это забавой будущего великого музыканта.

Мысль сначала показалась вздорной: в футляр контрабаса он бы ещё кое-как вместился, но это же виолончель! Патриарх откинул крышку, брезгливо стряхнул кукушечий помёт и сел на дно. Затем примерился, сложился пополам, подогнул ноги, голову и вошёл! Сначала ощутил некоторое стеснение, начал постепенно распрямляться, принял удобное положение и захлопнул крышку!

Стало мягко, тепло, уютно как в детстве, и он бы безмятежно заснул, но с назойливостью мухи на окне вдруг засвербел неприятный, жужжащий звук. Утлый, мимолетный, он отвлекал от ощущения вечности, заставлял прислушиваться к себе и в результате перерос в отчётливый гул приближающегося мощного автомобиля.

Всё-таки послушники согласовали и прислали за ним транспорт, а так не хотелось покидать обжитого, подогнанного под тело футляра! Когда звук приблизился, Патриарх с великой неохотой откинул крышку, сел и ничего не увидел, даже далёкого света фар, хотя на улице было совсем темно. Машина урчала где-то рядом, уже за воротами, но почему-то поехала лесом, в сторону.

— Эй, я здесь! — крикнул он в темноту. — Поворачивай на голос!

Его не услышали, звук удалился и потом вообще пропал. Патриарх уже снова стал примащиваться в футляре, когда загудело совсем в другой стороне: кто-то ездил по кругу, словно искал дорогу, не включая при этом фар. А ночь, как назло, была хоть глаз выколи. Конечно, обидно, если покрутятся и уедут без него, скажут, не нашли, и утром придётся идти пешком. Сколько тут до трассы, неизвестно, и дороги заросли напрочь, даже при свете сбиться легко. Хочешь, не хочешь, а придётся сойти с постамента и выйти за ворота, чтобы перехватить машину, когда будет возвращаться. Белый саван с ослепительной манишкой и в темноте видно, сами заметят…

Путаясь в длинных полах, Патриарх наконец-то сошёл с постамента на землю, и ощупью, наугад направился к воротам. И удивительное дело, ершистая, лесная почва вовсе не колола босых ног, скорее наоборот, приятно прожималась и ласкала подошвы, словно он ступал по персидскому ковру. Гул мотора снова приблизился, судя по звукам, автомобиль развернулся и встал далеко от ворот, захлопали дверцы и послышались неразборчивые голоса.

— Я здесь! — крикнул Патриарх, прибавляя шагу. — Езжайте к воротам! У вас что, фары погасли?

Сверху при дневном свете он хорошо рассмотрел всю прилегающую местность, отлично помнил, где и что расположено и мог легко ориентироваться даже в темноте — по крайней мере, так казалось. Однако тут прошёл уже более полусотни метров, наступил даже в свежую кучу, оставленную гнедым на месте привязи, а ворот всё ещё не было. Ощупывая непроглядное пространство, он сделал ещё десяток шагов и внезапно обнаружил, что приглушённое урчание машины и голоса оказались почему-то за спиной. То ли успели переехать на другое место, то ли он каким-то образом прошёл мимо.

— Эй! — снова крикнул он в темноту. — Включите свет! Я тут стою!

Фар не включили, но, кажется, его услышали: голоса приехавших по-грачиному тревожно всколыхнулись, захлопали дверцы машины, и рыкнул мотор. Звук теперь наплывал на него, и Патриарх, вскинув руки, стал махать. Невидимый автомобиль проскочил мимо, слышно было, как по траве шуршат колёса и кусты бьют по переднему кенгурятнику. Опахнуло даже вонью выхлопа, повисшего в воздухе!

— Вы куда? — запоздало произнёс он. — Слепые, что ли?

Машина остановилась где-то далеко за лабазом — так ему показалось, двигатель заглох, люди снова вышли на улицу. И тут Патриарх услышал вроде бы знакомый, надсадно хрипловатый голос:

— Станислав Юзефович! Вы где?!

— Да тут я, тут! — громко отозвался он. — Что вы катаетесь туда-сюда?

— Вы слышите меня, Станислав Юзефович? — позвал тот же голос, и отчётливо просигналила машина. — Идите на звук клаксона!

— Иду! — уже раздражённо крикнул Патриарх, меняя направление в сторону звука. — Стойте на месте!

Автомобильный сигнал отбивал азбуку Морзе, две точки и тире, и он шёл по траве строго на звук, но видимо, ошибся, спутал с эхом, поскольку очутился перед плотной стеной старого леса, который наблюдал ещё с постамента, однако далеко на горизонте. Сначала он сунулся было между толстенных стволов, но услышал сигнал у себя за спиной.

Несмотря на глуховатость, Патриарх хорошо разбирался в акустике, мог чётко уловить источник и отражение звука, поэтому круто повернул назад. Это надо же, эхо сбило с толку! Или окончательно слух потерял, или в ночном здешнем пространстве всё звучит навыворот.

Он уже был почти рядом с источником сигнала, когда хрипловатый голос произнёс:

— Нет, придётся ждать рассвета! Так мы его не найдём!

И прекратили сигналить.

Такая мысль и Патриарху понравилась, тем паче, что до рассвета вроде бы оставалось совсем немного. А то в темноте опять или машина мимо проскочит, или он, потому что здесь какое-то искривлённое пространство.

Он помнил это ещё с тех пор, когда ездил по окрестным деревням с Командой. Бойцы третьего её состава специально были подобраны из числа чекистов крестьянского корня, родившихся и выросших в лесных деревнях соседней Вологодчины. Но и они так часто плутали, что приходилось иногда сначала искать по целым дням дорогу в нужную деревню, а потом конный разъезд, отправленный туда на рекогносцировку.

Суть же такой внешней бестолковщины заключалась не в самих бойцах, не в характере местности, и даже не в том, что иные хитрованы под предлогом гостеприимства пытались их подпоить; здесь ставили заклятья не только на лабазы и амбары, но в том числе и на пути-дороги. А делали это так: заговаривали камень и закапывали его на обочине либо прямо в дорогу. И тут будь хоть трижды материалистом, поверишь в мистику, когда до видимой с холма деревни едешь целые сутки и оказываешься совсем в другой стороне! Переплётчик приказывал не уничтожать, не истреблять ведьм и ведьмаков, обладающих способностями ставить такую защиту, а отловить их живыми, здоровыми, чтоб доставить в его распоряжение. Он не говорил, зачем, возможно, не хотел, чтобы его самого заподозрили в мракобесии и невежестве, но в костромских лесах уже стало понятно, для чего объявили борьбу с суеверием и сектантством. Следовало выявить настоящих ведьм и чародеев, дабы использовать их знания и умения для защиты от интервенции, охраны границ молодой советской республики и на благо мировой революции. Можно представить, что стало бы с иностранным легионом, окажись он в районе деревни Замараево! Мало, что бездорожье — заговорённых камней зарыто у каждого распутья, и, если не подействует, на пути окажется какой-нибудь мужик вроде Сусанина. И юного царевича не случайно спрятали именно здесь, на подходах к месту схорона наследника престола расставили заклятья и ещё перекрыли пути ведьмаками, умеющими отводить глаза противнику.

Патриарх всю ночь не сходил с места, слышал обрывки слов и фраз из разговоров людей, ночующих в машине, и старался понять, кого за ним прислали. Дребезжащий, натуженный голос одного из них казался ему знакомым, невзирая на вечную пробку в ухе, слуховая память у музыканта была идеальной. Он мог забыть имя человека, обстоятельства встречи, но звучание — никогда. Эта его способность и помогала, и была в тягость, поскольку слух фотографировал всё, но память — избирательно, и можно голову себе сломать, а чей это голос, не вспомнить. Неузнанный знакомец говорил чаще всех и скорее являлся старшим в машине, ибо звучали начальственные нотки.

Однажды он отчётливо произнёс:

— Нет, так мы его никогда не найдём.

— Да я близко от вас! — закричал Патриарх. — Сейчас рассветёт, и увидим друг друга!

В ответ не прозвучало ни звука. Светать в эту ночь начало поздно, оказалось, ещё и туман поднялся, так сделалось совсем мутно и глухо. Но хрипловатый голос всё же долетел:

— Нам нужен проводник!

С ним вроде бы заспорили, мол, где его взять? И бывают ли вообще они в этих пустынных краях, но дребезжащий сказал уверенно и властно:

— Я знаю, кто нам поможет отыскать Патриарха!

В тот же миг заурчал мотор, захлопали дверцы.

— Стойте! — Патриарх побежал на звук. — Не уезжайте! Я совсем рядом!

Машина стартанула с места так, что комья земли и рваная трава долетели до него и заляпали саван…

Внук незаметно покинул квартиру Елены Прекрасной, воспользовавшись народом, пришедшим во главе с Левченко, и кромешной темнотой. От случайного выстрела, перебившего кабель, не только свет погас, но разом задуло свечи, оголтелые люди мгновенно впали в панику и бросились вниз по лестнице. Началась давка, гремели о гранитные ступени бросаемые ломы, фомки и прочее железо. А тут ещё кто-то крикнул:

— Гром небесный! Конец света!

Сам же безумец с хоругвью оставался ещё у порога и пытался задержать своих последователей.

— Стойте! — взывал он в гулкий лестничный пролёт. — Это обыкновенный выстрел! Из пистолета! Это вовсе не гром небесный! И не конец света! Не бойтесь!..

Но испуганный, потрясённый народ уже было не остановить. Вдовствующая императрица первая совладала с собой, осветила прихожую телефоном и узрела, что внука нет. И тут Левченко как-то странно, по-собачьи, потянул носом, словно след брал, что-то вынюхал и ринулся вниз, за убежавшими людьми. Ещё не сообразившая, что произошло, Елена Прекрасная торопливо захлопнула дверь и завернула замки, заложила засовы. Она даже не поняла, что в кармане у неё стрелял пистолет, и спросила, как спрашивают в американских фильмах:

— Что это было?

— Побег, — коротко заключила Екатерина.

— Какой побег? Крестный ход!

— Внук бежал!

Подсвечивая себе телефонами, чёрные вдовы пробежали по всем комнатам и остались в гостевой. Внук обычно разбрасывал, развешивал свои вещи чисто по-мужски, на спинках стульев, по дивану и даже полу, а вывернутая наизнанку его дорожная сумка почему-то всегда висела на ручке двери. Сейчас же вдовы не нашли даже следов его пребывания! Всё кругом чисто, по-вдовьи аккуратно лежит на своих местах, и нет ни единой чужой вещицы. То есть, к побегу он приготовился заранее, всё за собой убрал, только оставил включённым телевизор. И поначалу вдовы не обратили внимания, что света нет, а он продолжает показывать. Хозяйка квартиры машинально выключила его, и только потом до них дошло, что такого быть не может!

Елена Прекрасная тут же ткнула кнопку на пульте, и экран вспыхнул: шла ночная передача для взрослых. Ошеломлённые, они несколько минут пялились в телевизор на срамные картинки, понимая, что прикасаются к чуду и никак объяснить его не могут, кроме как признать, что в этой комнате и впрямь обитал некий чудотворец, и Левченко не зря привёл сюда крестный ход. Однако не то что признать, произнести свои мысли вслух они были не готовы, языки не поворачивались.

Подавленные чёрные вдовы отыскали свечи, зажгли их на кухне и попытались привести в порядок мысли и чувства, однако помешал новый стук в дверь. Выяснилось, что это пришли электрики, чинить кабель, и пока люди в спецовках ковырялись в электрощите, пришлось неотлучно стоять рядом, ибо мастера поглядывали на женщин как-то недоверчиво, хотя явно узнали их в лицо и понимали, в чью квартиру вторглись. И это отношение породило у вдов встречное подозрение: вместо электриков могли прислать оперов из какой-нибудь службы, а те насуют жучков по всей квартире, а потом опять вызывай друзей с Лубянки и проводи зачистку. Если власть сливает Патриарха, то ждать от неё можно всё, что угодно!

Так думала вдовствующая императрица, но Елену Прекрасную удерживало возле электриков совсем другое: она искала повод, чтобы спросить, как объяснить такое явление, что света нет во всём доме, а телевизор работает. Она никак не могла согласиться с мыслью, что пришедший из лесов мужик способен чудотворствовать, поскольку ни в какие чудеса не верила. Да будь он трижды внуком Патриарха, такое невозможно!

И дождалась момента, когда мастера починили перебитый кабель, позвонили диспетчеру и стали ждать, когда включат свет, как-то по-воровски блуждая взорами по стенам квартиры. На вопрос Елены электрики переглянулись.

— Всё понятно, — облегчённо сказал один. — Я же говорил!..

— Да что ты говорил? — не согласился другой. — У сталинских кабелей изоляция другая. А тут полихлорвинил. Его что, при Сталине изобрели?

— Зато жилы из чистой меди! Где ты видел сейчас чистую медь? Спецкабель старины глубокой… И заметь: напряжение сталинское — сто десять вольт.

— Послушайте, господа, — встряла Елена Прекрасная. — Как же всё-таки объяснить явление?

— Очень просто, — электрики стали собирать инструменты. — В вашей квартире сохранился сталинский кабель. И до сих пор под напряжением. Вот мы и подумали: такие уважаемые жильцы, а воруют электроэнергию.

— Да не сталинский это, — возразил его товарищ. — Совсем новый. Вы когда делали ремонт в квартире?

— Пять лет назад, — со страхом призналась вдова.

— Вот тогда и проложили!

— Зачем?!

— Например, чтобы запитать секретное оборудование, — объяснил электрик. — Прослушку, видеокамеры… Вы отключаете свет, чтоб вести какие-нибудь разговорчики, а вас слушают, пишут и снимают.

— Не верьте вы ему! — засмеялся другой. — Фентези начитался, конспирологической литературы. Сталинский это кабель! Надо же, какое государство было? Вождя народов давно нет, а его напряжение ещё бежит по проводам! Откуда запитан, никто не знает! Но сто десять вольт подаётся стабильно.

— От ста десяти современный телевизор не стал бы работать! — возразил его товарищ. — Сам подумай?

— Но работает!

В это время включили свет, электрики забрали сумки с инструментом, аккуратно собранным мусором и удалились. Чёрные вдовы вернулись на кухню, затушили свечи, да и на улице уже светало, однако говорить боялись.

— Чудес не бывает, — всё же вслух произнесла Елена Прекрасная. — А я чуть с ума не сошла…

Екатерина знаками поманила её в ванную и там включила воду.

— Внук сбежал, — заключила шёпотом. — Что станем делать? Мы с Генрихом договор подписали. Согласно условиям, я отвечаю за внука, держу его под контролем. Где теперь искать?

— Генриха подводить нельзя, — согласилась Елена. — Он единственная надежда…

— А тебе не кажется, адвокат нас кинул? Всё сгрёб под себя? И побег внука с крестным ходом очень уж напоминает его почерк. Любит устраивать мистерии…

Вдова поразмыслила, и, словно крылья, расправила опущенные, было, плечи.

— Генриху верю!

— Кто ещё мог устроить спектакль с Левченко? Ну, кто на это способен? И под шумок увести внука!

— Если это сделал Генрих, не всё потеряно! — опять вдохновилась Елена. — Значит, так надо. А вот если он сам сбежал…

— То мы его никогда не найдём, — обречённо заключила Екатерина. — С вещами ушёл, всё продумал…

— Стоп! Внук собирался снять офис! Особняк возле Дойче банка. Сейчас он там. А где ещё? У него ни родных, ни знакомых, кроме нас…

— А где там особняки? Не помню…

— Вывеска! По вывеске найдём!

— Что на вывеске, знаешь?

— Включим анализ и логику, — не сдавалась Елена. — Не поможет, на нюх возьмём. Мы же с тобой две Бабы Яги! Мы же русский дух нюхом чуем!

Вдовствующая императрица и так согласилась не сразу, а потом ещё попыталась отработать назад.

— Поедем к офису в деловых костюмах? Да нас за версту узнают! Снимут, напечатают… Не годится!

— Переоденемся!

— На лица натянем маски?

— Макияж! Ты же мастер камуфляжа!

Они перетрясли гардероб, подобрали два неброских платья, вязаные кофточки, береты, обувь на плоской подошве, после чего набросали грим. Ловить на улице частников было рановато, и если кто бы остановился, то это могли быть соглядатаи, неизвестно кем нанятые. Следовало опасаться всех и всякого, поэтому вызвали дежурную машину из Фонда и поехали в район Садовнической набережной.

К банку подъезжать не стали, приказали водителю ждать во дворах, а сами пошли искать особняк. Прошли один круг, второй — ничего подходящего, всюду солидные дома, никак не годные для частного офиса. Увеличили радиус и сделали ещё один круг, уже с выходом к Москве-реке, и тут случайно натолкнулись на четырёхэтажное роскошно отремонтированное здание с новой вывеской, которая и привлекла внимание. На фасаде красовался высокий, арочный мост, по перилам которого читалась надпись каменными буквами «ММО ПОНТИФИК». И никакого повторения на представительской доске у входа, ни расшифровки, однако само слово «понтифик» притянуло внимание чёрных вдов. И спросить не у кого, что за контора, чем занимается — прохожих ещё нет, стеклянные двери заперты, и только камеры двигаются вслед за каждым приближающимся предметом.

Они побродили возле, ушли к реке, пытаясь расшифровать буквы ММО и перебрали полсотни вариантов, никак не связанных ни с Патриархом, ни, тем паче, с Папой Римским. Однако изображение моста притягивало воображение, и чёрные вдовы нюхом почуяли, что истина где-то рядом. Вышедший мести улицу таджик по-русски не разговаривал, охрана за дверью не появлялась, хотя они камерам уже глаза промозолили, кнопки звонка нет, и расписания работы тоже. Наконец, с четвёртого этажа спустили люльку с рабочим, который принялся красить стальной мост в ярко-красный цвет.

— А что означает ММО? — прикинувшись любопытствующей прохожей, спросила Екатерина.

— Московское мужское общество, — не глядя, отозвался маляр, сверкая на восходящем солнце красной лысиной.

— Почему «Понтифик»?

— Красиво звучит!

— Да врёт он, — вдруг послышался булькающий баритон из распахнувшегося окна на первом этаже. — Московский мостостроительный отряд.

Чёрные вдовы замерли, и готовы были просиять, но тут банка с краской у верхнего опрокинулась, и красный язык чуть только не достал нижнего.

— Не верьте, барышни, — при этом сказал маляр. — Мой товарищ шутит. На самом деле Московская международная организация.

Последние слова он произнёс уже возле окна, потому как люльку втащили вместе с маляром, и на фасаде здания опять не стало ни души.

Екатерина повлекла Елену подальше от особняка и на выходе к набережной спросила:

— Ты знаешь лагерное погоняло Патриарха?

Переход на жаргонные словечки не предвещал ничего хорошего.

— Это известно — Понтифик, — отозвалась зябнущая чёрная вдова: по Москве-реке гулял студёный ветерок.

— А почему — знаешь?

— Мосты строил. А понтифик в переводе означает «строитель мостов».

Вдовствующая императрица кисловато улыбнулась.

— Не обольщайся, мостов он не строил. В квартете играл. Зато умел понты гонять по высшему классу. Понтярщик, одно слово, отсюда и погоняло дали.

— Не смей так говорить о Патриархе, — строго произнесла Елена Прекрасная. — Самое ядовитое чувство — это святотатство. На вид непорочное, оно разъедает веру изнутри.

— Да он сам рассказывал! — не унималась Екатерина. — Его истопником назначили, железные печи топить. Зеки целый день на морозе, а он в тепле репетирует. По утрам в бараке вода замерзает, представляешь, как вставать бедолагам?.. Так вот однажды надоело ему растапливать сырыми дровами. Патриарх в печках свечи поставил, зажёг и сам на репетицию. Зеки лежат под одеялами, ждут, когда нагреется, чтоб встать. Огоньки-то в дырках трепещут… Час так лежали, другой, бригадир пришёл… В общем, тогда и стал Понтификом. Но, говорит, не били, оценили понт. И мы с тобой при нём, как те зеки: ждём, когда затопит, согреет, а он нам свечки поставил…

— Екатерина, не смей, — прошипела Елена Прекрасная. — Твои аллегории дурно пахнут.

— Он же мог свои сокровища передать в Фонд! Напрямую. Нет, понты вертел, а сам тайно внука ждал. Этот ему мосты наведёт! Чую, этот — понтярщик чище деда! Ещё курочка в гнезде, а офис снял размером с министерство.

Елена ещё старалась защитить Патриарха, сдерживая свои неприязненные чувства. И делала это из последних сил.

— Мост — это тоже неплохо! Не себе же в карман…

— В завещании указано, где возводить мост? Ни слова!.. А построить его можно и возле Астрахани, и в Осташкове, где Волгу перешагивают и не замечают.

Презрев все права на собственное мнение, чёрные вдовы бы рассорились впервые за многолетнее соратничество. И разошлись бы по разным берегам, но в тот момент откуда-то пахнуло мертвечиной, может, от загрязнённой Москвы-реки, но обе отчётливо почуяли запах покойницкой. Почуяли, и это как-то вмиг напомнило и о возрасте, примирило, заставило подумать о вечном.

Они сначала и не заметили, как из нарастающего потока машин по набережной выделился грязный, с лохмотьями травы и лесного мусора, чёрный джип. Выделился и притормозил прямо возле чёрных вдов. Заляпанное стекло со скрипом опустилось, и в окне оказался Генрих.

— Прошу в машину, — потребовал он.

— Откуда вы? — не смогла скрыть удивления вдовствующая императрица.

— С того света, — мрачно пошутил адвокат. — Прошу, садитесь.

— Как вы нас отыскали?!

— С ног сбился, но вычислил и нашёл. Садитесь!

А его шофёр, телохранитель и помощник выскочил из кабины, деликатно распахнул дверцу. Чёрные вдовы забрались в просторный салон, и Генрих ткнул водителя в спину.

— Куда мы едем? — всполошилась Екатерина. — Нам нельзя уезжать! Здесь внук!..

— Здесь уже нет внука, — отозвался Генрих.

— Где он?..

Адвокат посмотрел на часы.

— Вероятно, уже на небесах…

Вдовствующая императрица напряглась, но спросила сдержанно:

— Что вы с ним сделали?

— Ничего, успокойтесь.

Екатерина подозревала самое страшное.

— Почему же он на… небесах?

— Потому что летит в Германию. В центральный офис Дойче банка.

Обе вдовы незаметно и облегчённо вздохнули.

— Вы же понимаете, — попыталась оправдать свои подозрения Екатерина. — Наша репутация должна быть кристально чистой… И особенно репутация Фонда!

— Будет, — пообещал адвокат.

— Его никак нельзя было остановить?

Генрих ухмыльнулся.

— Вам это сделать удалось?

— Но мы женщины… Неужели вы не нашли способов противостоять ему?

— Способ существует всего один, — отрезал адвокат. — У внука нет с собой справки о смерти Патриарха. А она обязательно прилагается к завещанию. Других аргументов Дойче банк не примет.

Вдовствующая императрица поняла: если сейчас на него не надавить, то другого случая может и не представиться. Генриху для чего-то нужны были чёрные вдовы, иначе бы он не снизошёл, не искал их по Москве в столь ранний час.

— А у вас нет ни завещания, ни справки! Вас обвёл вокруг пальца какой-то лесничий с дачи!..

Голос адвоката вдруг стал жёстким — почуял давление.

— Он не лесничий.

Елена Прекрасная вздумала помочь Екатерине и осторожно встряла в разговор:

— Я сама удостоверение смотрела. Лесничий Замараевской лесной дачи.

Генрих ткнул водителя, и джип остановился посередине уже напряжённой полосы движения. И тут адвокат перешёл на язык далеко не адвокатский, тем самым выдавая крайнюю степень возбуждения.

— Вы две слепые дуры! Вы хоть знали, кого приютили в квартире? Он — ангел!

— Какой ангел?.. — начала было Екатерина и замолкла под гипнотическим взором адвоката.

— Он — ангел небесный, — повторил тот. — Божий посланник. И это увидел не только я один. У тебя в квартире жил ангел!

Последние слова адресовались Елене Прекрасной, и та неожиданно огрызнулась, хотя обычно относилась к Генриху с уважением.

— Если он ангел, на что ему наследство Патриарха? Стал бы бог за всякой мелочью посылать ангелов на землю!

— Бог решил вернуть своё имущество! — с адвокатской логикой произнёс Генрих. — Когда-то реквизированное Патриархом. Камешки и золотые побрякушки ему не нужны. Но в банковской закладке есть ритуальный сосуд… Который должен быть возвращён на небеса! И он будет возвращён. Бог скоро проснётся и встанет. Чтобы он знал, что происходило на земле, пока он спал, нужно поднести чашу человеческих слёз. Слёзы есть, сколько угодно, а чаши нет…

Вдовствующая императрица встряхнулась и обрела голос, но слабый; речь, как всегда, повязалась косноязычием.

— Я представляла себе ангела… Ну никак не мужиком… А этот?.. То есть, почему он такой? И ещё косоглазый? При слове ангел представляется…

— Нимб над головой, крылышки? Иконописный лик?

— Что-то вроде того…

— Тебя не спросили, в каком образе ему явиться! — отпарировал Генрих. — Посланник пришёл, а вы его опять не узнали. Какой-то недоделанный опер узнал! А вы, всевидящие и проницательные, стрельбу открыли!

— Это был случайный выстрел, — пролепетала Елена Прекрасная, всё больше теряя уверенность. — Я не хотела!..

Екатерина же, напротив, приходила в себя.

— И что теперь будет? — спросила она, всматриваясь в невозмутимый греческий профиль адвоката.

— Никому не известно! — Генрих толкнул водителя. — Никому не известно, что будет, когда проснётся бог, и ему не поднесут чашу… Поехали! Гони, пока не застряли в пробках.

Тот на ходу выставил синий проблесковый маяк на крышу, машина выскочила на тротуар и помчалась, распугивая прохожих. Чёрные вдовы вцепились в спинки кресел.

— Истинные провидцы сделали всё, чтобы наступил сегодняшний день, — словами проповедника заговорил Генрих. — Они похитили чашу, чтобы ангел спустился за ней. Когда бог спит, чаша пребывает на земле, чтобы собирать в неё слёзы людей… Это ведь нужно было вычислить, где хранится священный сосуд, провести титаническую исследовательскую работу, а потом изъять. Сумасшедший риск, движение по острию ножа, путь между мирами! Вы слышали про ООН? Нет, про другой, про спецотряд? Благодаря единственной его операции удалось добыть эту чашу и заманить ангела на землю! Правда, он спустился с опозданием в восемьдесят лет. Но что для небес эти годы? Большевики не знали, когда проснётся бог. А он крепко спал, когда творилась революция. И вот со дня на день должен встать. Или с года на год… Но его посланник уже на земле! И как вы встретили? Вынудили сдавать анализ ДНК! Да его анализ совпадёт с любым живым и мёртвым! Потому что мы созданы по образу и подобию.

Вдовствующая императрица почуяла фальшь, но сразу не могла определить, в чём она кроется. Замысел адвоката был понятен: нагородить мистики и отогнать чёрных вдов вместе с Фондом от лакомого куска, но что он задумал и как хочет сделать это, оставалось неясным. Если внук и в самом деле неким образом причастен к небожителям, явился за чашей, то что сейчас можно предпринять, дабы остановить его, и как переиграть ситуацию? Как всё обернуть в свою пользу, если нет ни единого документа, чтобы предъявить права на закладку?

— Генрих, прекратите нагонять мистический ужас, — окончательно трезвея, проговорила она. — Ваша информация требует проверки. Я не очень-то доверяю всем этим экстрасенсам, ясновидящим…

— Я тоже, — согласился тот. — У меня иные источники.

И тут встряла подломленная Елена, испортив начало поединка с адвокатом.

— Признаюсь… Я стреляла, через карман! И целилась в ногу внука! Чтоб испытать!.. Левченко хотел ножом, а я из пистолета. Какая разница?

— Вот, слышу откровенные признания, — удовлетворённо произнёс адвокат. — А куда угодила пуля?

— В электрощит…

— Восстанови в памяти всю картину происшествия. Ты стреляешь в упор и в ногу. Свет в то мгновение ещё был!.. А пуля уходит в сторону под девяносто градусов. Попадает точно в кабель, вырубается электричество. Испытания прошли успешно! Кто ещё сомневается?

— Он отвёл мою руку?! Или пулю?!

— Без разницы!.. — из Генриха потоком хлынул беспощадный сарказм. — Впрочем, можешь извлечь и пользу. Для себя. Ты единственная женщина, стрелявшая в ангела. Это интереснее, чем заголять задницу на Красной площади. Твою смелость оценят! Толпы поклонников, фанатов. Сейчас много желающих потягаться с божественными промыслами…

Если адвокат начинал атаку, особенно в судебных заседаниях, судьи непроизвольно вставали. Сарказм для него был кислородом, источником питания и средой обитания одновременно. Ещё бы минута, и от Елены Прекрасной остался красный лишай на кожаном сиденье автомобиля. Но Екатерина в любой ситуации умела переключать его и задавать прямые вопросы.

— Вы нашли Патриарха?

Он на секунду осёкся.

— Точно установил, где находится. Слышал его голос…

— Мы вам зачем понадобились? Если вы верите своим источникам и уже отыскали Станислава Юзефовича? Могли бы взять у него ещё одно завещание!

И почуяла — угодила в болевую точку. Генрих тут же бросил трепать уже растерзанную в прах вдову, убавил гонор и перешёл на деловой тон.

— Надо вытаскивать Патриарха.

— Откуда? — вцепилась вдовствующая императрица. — Он попал в дурную компанию? В тюрьму? Провалился в болото? В преисподнюю?

Адвокат не зря состоял в ложе мистических оптимистов.

— С того света.

Произнёс эту фразу на выдохе и таким зловещим тоном, что, если бы даже того света не существовало, он бы в тот час образовался, поскольку в салоне запахло мертвечиной.

— С того света не по нашей части, — трепыхнулась было Екатерина, однако Генрих посмотрел на неё так, как в решающий момент смотрел только на судей, произнося ключевую фразу защиты.

— По вашей! Вы две последние ведьмы в этой стране.

После того, как от рук неуловимой Ярёмихи пострадал третий боец, Станкевич наконец-то дождался шифровки от Переплётчика. На все его донесения последовала одна директива: все поиски выползней в Жигулёвских горах и подземельях прекратить, сторонних свидетелей операции ликвидировать, пострадавших бойцов, снаряжение, лошадей и длинноствольное оружие передать местному ОГПУ. Самой же Команде незаметно, частями переместиться в Кострому и там затаиться на конспиративной квартире до особого указания.

Станкевич, ещё будучи личным охранником, уяснил главное в службе — беспрекословное подчинение и исполнение приказов, какими бы они ни были. Всякое отступление каралось по революционным законам, и тогда он считал это справедливым, поскольку срабатывала психология исполнителя, выросшая на музыке. Надо было ни на одну ноту не отступать от авторского оригинального образца звучания. Пока он не делал попыток писать музыку, а играл только чужую, ничто не смущало. Однако начало симфонии «Звон храмовых чаш» окунуло его в мир творчества, вселило уверенность, что он сам может создавать гармонию звуков. И это повлияло на его поведение: вместо того, чтобы выполнить предписание, Станислав послал Переплётчику донесение со своим мнением. Уходить с Волги сейчас не имело смысла, Ярёмиха была почти в руках, и он даже разработал нехитрую операцию поймать её на «живца», избрав для этой цели подходящую кандидатуру из состава Команды.

На сей раз ответ последовал незамедлительно и звучал до обиды жёстко — исполнить директиву без всяких аранжировок и впредь не допускать самовольства. Первый раз Переплётчик отнёсся к нему не по-братски, и от этого в душе затлело чувство тайного противления. Он тогда до конца ещё не оценивал своих действий, не знал всей подоплёки дела и впоследствии не раз покаялся.

С выборным переговорщиком Глазырей он разговаривал несколько ночей подряд, как-то проникся к мужику и не стал отправлять в шурф, где сидели приговорённые к расстрелу вторые номера. И сделал это не из жалости, и даже не из сиюминутного чувства мелкой мести: надо было хоть как-то выразить это чувство противления. Убрать имя Глазыри из списков наёмных горняков было просто, и Станкевич порвал договорной листок, наказал держать язык за зубами и отправил подальше в горы, чтоб отсиделся там, и, спустя месяц-другой, вернулся домой. Дескать, сбежал от геологов давно, ничего о судьбе товарищей не знает, ничего не видел. Счастливый Глазыря поклялся молчать о том, чего не знал, и убежал в некий схорон. Всех остальных предстояло ликвидировать, не поднимая наверх, и Станкевич дал Веберсу пулемёт. Однако латыш попросил шесть гранат, связал по три вместе и самолично забросил в шурфы. Стенки от разрывов сильно обрушились, похоронив горняков, сверху бойцы навалили крупных камней — остальное должен был доделать весенний паводок, затянув ямы песком и илом. В эту же ночь Команда покинула место расположения, переехав на ближайшую железнодорожную станцию, где были сданы кони, вооружение и снаряжение.

На костромской конспиративной квартире Команда пролежала полтора месяца, изучая новые условия операции в местных лесах. На сей раз ни под геологов, ни под артель шабашников рядиться не стали, а выступали, как особая Команда по изъятию оружия у населения и зачистке территории от недобитой контры. На самом деле задача оставалась прежняя — искать секту выползней и хорошенько потрясти деревни, жители коих называют себя балдуями. Теперь искали конкретных ведьм и чародеев, означенных в ордере на арест, поэтому задача упрощалась. За пять месяцев старый состав бойцов отловил и арестовал два десятка человек, и завершили бы дело, однако помешало ранение и отзыв в Москву. По решению Особой Комиссии Команду переформировали и вновь отправили в леса, уже с другим ордером, тут и сгорела в огне Василиса Ворожея…

Вообще она стала отправной точкой всех несчастий, должно быть, накликала беду! Сначала стали безответными его шифрованные донесения, и Станкевич узнал о внезапной смерти Переплётчика совершенно случайно — от связного сотрудника ОГПУ.

Умер не просто его покровитель, но организатор операции, и Команда осталась без руководства. Через месяц центр наконец-то раскачался, пришло сообщение, что Станкевич и его бойцы поступают под начало Бокия, и теперь следует исполнять только его личные приказы и распоряжения. Вероятно, Переплётчик не особенно-то делился тонкостями задач, стоящих перед Командой, или вовсе скрывал их даже от Особой Комиссии. Сначала последовало указание Бокия завершить операцию по разоружению населения в два текущих месяца, затем срок сократили до одного, а об исполнении ордера на арест ни слова, будто его и не существовало. Зато внесли невыполнимое дополнение: при обнаружении не сданных винтовок и ружей расстреливать на месте. То есть, пришлось бы ликвидировать половину населения деревень, ибо лесные жители не могли обходиться без дробовиков, которые отнесли к боевому оружию.

Станкевич к Бокию относился неприязненно ещё с тех пор, когда служил телохранителем Переплётчика. Этот человек с воспалённым невыспавшимся взором вызывал чувство затаённой опасности, и, как потом выяснилось, не случайно. Станислав привык исполнять специальные секретные поручения, в структуре ОГПУ относился к неприкасаемым сотрудникам, напрямую завязанным на высшее руководство. Бокий сам был на особом положении и потому конкурентов терпеть не мог; он словно ждал часа, когда можно почистить Политуправление от приближённых или жёстко их переподчинить.

Смерть Переплётчика застала Станкевича врасплох, и ещё больше возмутила зависимость от такого начальника. Он кое-как продержался отпущенный месяц, доложил о результатах работы по разоружению населения, умолчав об ордере, и по ответу понял — Бокий ничего не знает об истинном назначении Команды! К тому же пришло сообщение, что Особую Комиссию упразднили, комиссаров загнали в Туркестан, а Станиславу было приказано прибыть вместе с бойцами в Москву.

Он чувствовал, что новое руководство ещё не разобралось во всех секретных операциях, которые проводил Переплётчик, возглавляя даже другие наркоматы, и что у этой истории ещё будет продолжение.

И загадал: если и его отправят вслед за Комиссией, значит, хотят вообще убрать. Туркестан перемолачивал всех неугодных чекистов как хорошая мельница, погибшие получали посмертные почести и славу. Однако в Москве Команду расформировали, и лично сам Бокий отправил командира на отдых, великодушно позволив заниматься музыкой, пока руководство решает, к какому делу его приставить, правда, теперь с весьма скудным содержанием.

Всю осень Станкевич восстанавливал утраченные исполнительские навыки, полагая вернуться в консерваторию, если ему не найдут применение. В начале зимы его пригласил к себе Бокий, просветил насквозь своим горящим взором и вдруг предложил пойти с ним в экспедицию на поиски загадочной Шамбалы. Станислав знал о ней понаслышке, поэтому новый начальник вручил ему несколько книг и отправил домой — читать, пообещав, что скоро пригласит поделиться впечатлениями.

Станкевич ждал приглашения целую зиму, всё сильнее чувствуя нависающую опасность. Незримая, она источалась отовсюду, в том числе, извлекалась даже из виолончельных струн, и он не мог объяснить причину своей нарастающей тревоги. Он отлично помнил, что полученная индульгенция в виде должности секретного хранителя банковской закладки может его спасти не только от Туркестана, но и от случайной смерти, если он вдруг захочет сброситься с моста в реку, как Шуберт. Однако за всё это время к нему никто не приходил и не давал инструкций относительно его поведения на случай ареста, и Станислав рискнул сам выйти на человека для экстренной связи.

Им оказался одноногий инвалид, промышляющий перепродажей старой, перетянутой мебели. Встретил Станкевича спокойно, видимо, знал в лицо, так же невозмутимо выслушал пароль, сказал ответ и, словно провидец, заявил:

— Тебя скоро арестуют. По старым твоим делам… Но пытать будут о закладке. Пока будешь молчать, будешь жив. Не выдержишь пыток и сдашь — ликвидируют. Твоя жизнь у тебя на языке.

Столь кратких и лаконично-точных инструкций он ещё не получал и ушёл от инвалида с чувством, которое испытал, когда застрелил своего учителя музыки и чиновника власти Пилсудского. Связник дал наказ — не убегать и не прятаться от своих соратников, ибо домзак и лагерь для него самое лучшее укрытие, и что в определённый момент нужные люди о нём позаботятся, пропасть не дадут.

Когда в начале весны его арестовали, Станкевич уже был готов и понял, что Ягода, руководивший ОГПУ, наконец-то разобрался в хитросплетениях операций своего предшественника. Официально его обвиняли в том, что он нарушил директиву Переплётчика и отпустил на волю гражданку Василису Ворожею, которая подлежала аресту согласно ордеру. А он преступно вступил с ней в связь, порочащую чекиста, в расчёт не брался даже тот факт, что в результате Станкевич спалил её в лабазе. Потом ещё порылись и откопали отпущенного в Жигулёвских горах Глазырю.

Его выматывали бесконечными допросами и применяли пока что лёгкие пытки, например, сначала морили голодом, потом давали поесть селёдки и лишали воды. И наконец, стали спрашивать главное: куда исчезла половина ценностей, изъятых во время службы в ООН. Отвечать на этот вопрос было легко — говорить правду, мол, когда вернулся в вагон, где хранились сокровища, то таковых не обнаружил. А куда их вывез Переплётчик, ему неведомо.

Он и в самом деле тогда не знал, в каком немецком банке находится закладка.

Пытки продолжались в течение трёх месяцев, однако его не били, берегли здоровье, ибо его смерть унесла бы тайну на тот свет. Мучили в основном голодом, жаждой и холодом, не давали спать по пять суток подряд. И когда убедились, что это не действует, перешли к долгосрочной осаде: Станкевич получил десять лет и был отправлен сначала в закрытую тюрьму, затем в лагерь, строивший шоссейную дорогу. Везде к нему приставляли секретных сотрудников, в надежде, что случайно проболтается либо проговорится во сне, а иногда вызывали на допросы и опять устраивали изнуряющие голодовки. Он настолько привык к ним, что мог обходиться без пищи по месяцу и без воды по две недели, нарушая всяческие представления о возможностях человека. Не мог лишь привыкнуть к холоду, но научился перетерпливать его, как зубную боль, например, защемляя пальцы и причиняя себе боль, ещё более сильную. Вероятно, это каким-то образом подкупало даже палачей, и они тайно приносили ему сладкой воды или даже давали хлеб, возможно, из чувств, которые мучили тогда многих чекистов: возможность оказаться на его месте.

Человеческая психика не выдерживала электрического напряжения системы, срабатывали некие тайные предохранители, корпоративное мышление, о котором в те времена ещё не ведали и даже слов таких не знали.

Вместе с началом прокладки Беломоро-Балтийского канала его целый год мотали по пересылкам, словно замотать пытались, и, наконец, приземлили в московский мостостроительный отряд Дорожного лагеря Гулага. И тут словно забыли, кто он, и за что угодил в неволю. Сначала думалось, делают передышку, прежде чем пойти на штурм или взять долгим, изнуряющим измором. Но прошёл год, и тогда Станислав понял, что его попросту спрятали в лагерях от беды, ещё большей, неотвратимо ему грозящей. И спрятали те люди, которые отлично знали, что он — хранитель банковской закладки, неприкасаемый, обречённый на жизнь вечную, пока не исполнится или покуда не придёт критический час, когда сокровища должны быть вынуты из хранилища, использованы по назначению либо переданы тому, для кого хранятся и кому принадлежат по неизвестному праву.

Выяснив, что Станкевич по природе своей музыкант — а он даже в лагере сидел под прикрытием, тогда ещё не было отдельных зон для такого контингента — его прослушали и определили в квартет «Мост», который должен был музыкой поднимать каторжный народ на трудовой подвиг. Максим Горький, объезжавший грандиозную стройку, плакал, слушая игру оркестра, и расчувствовавшись, изрёк мысль опасную, крамольную, дескать, среди свободных граждан, в городах и весях советской страны, подобного исполнения не услышать.

Что хотел этим сказать? То ли думал подчеркнуть, мол, все таланты в лагерях, то ли обвинял в лености зажравшуюся столичную музыкальную элиту, сочиняющую музыку на два притопа, три прихлопа? И намекал, дескать, пора им хлебнуть водички из канала. Лагерное начальство же поняло однозначно: «Мост» выдержал испытания и готов играть во всех лагерях Гулага.

Это были самые незабываемые гастроли по всей необъятной стране. Квартет гремел от Минска до Владивостока, и не только в лагерях, но и в филармонических залах или открытых летних площадках. Счастливые советские люди часто не подозревали, что слушают игру невольников, а сами заключённые, наряженные в английские смокинги, забывали о лагерной жизни и возвращались в реальность, когда приезжали конвойные, чтобы загнать в столыпинский вагон для перевозки в другой город. Станкевич играл и ждал конца срока, теша тайную надежду о свободе, однако в самый разгар репрессий ему добавили ещё десять лет, но теперь без официального повода и объяснения причин, о которых он догадывался: струнный квартет «Мост» должен был играть!

И ещё тогда показалось, о нём забыли навсегда, точнее, исчезли из высшего руководства люди, знающие истинную вину. На эту мысль натолкнуло то обстоятельство, что однажды в нескончаемой гастрольной поездке, в одной из пересыльных тюрем, где отдыхал квартет, Станкевич случайно встретил знакомого следователя ОГПУ. Этот палач несколько месяцев пытал его в Москве, требуя сообщить, куда Переплётчик переправил половину церковных сокровищ, реквизированных ООН. В пересылке выглядел он уже доходягой, как старому знакомому и товарищу по несчастью жаловался, что не срастаются поломанные рёбра, и что давно мочится с кровью из-за отбитых почек. Однако не просил прощения, а напротив, чахнущий, он продолжал обвинять бывшего коллегу. Оказывается, срок получил из-за Станкевича! Не сумел вытрясти, что стало с реквизированным храмовым добром, и хуже того, подозревали, будто всё же вытряс, но молчит, потому и били нещадно.

И его теперь радует одно — те, кто бил, уже сами под пытками и некоторые в лагерях. А вот-вот пойдут следом те, кто сейчас бьёт и пытает: система теперь перемолачивала саму себя…

Станислав надеялся, что дело закончится самопожиранием. И в результате в пищеварительном органе системы переварится информация о банковской закладке. Гулаг, как некогда Туркестан, перетрёт в пыль всю цепочку носителей тайн, и почти успокоился, но выяснилось, напрасно. О нём резко вспомнили во время войны, отняли виолончель, запихали в вагон и привезли в Москву, от которой только что отогнали врага. Предложение было заманчивым, и обращались вежливо.

— Вы передаёте права хранителя закладки, — было сказано ему. — Вместе с паролями, шифрами и кодами. В обмен на полную свободу и работу в любом симфоническом оркестре страны на выбор.

Станкевич помнил стратегический наказ Переплётчика, подтверждённый потом безногим инвалидом — пока молчишь, будешь жить. И он промолчал, вернее, в который раз повторил действующую легенду об исчезновении реквизированных ценностей. И лишь тогда понял, что про него не забыли, где-то в глубинных недрах НКВД всё время крутились колёсики некого механизма, который неотступно и медленно катился по неуловимому следу, оставленному Переплётчиком. И приходилось только дивиться столь упорной настойчивости неких сил, дабы заполучить не такие уж и богатые сокровища, что могли бы существенно пополнить казну. Изделия были старинные, вероятно, несли историческую и культурную ценность, однако вид имели непрезентабельный, многие чаши, подносы, кубки сильно потёртые, мятые, дырявые насквозь, иные с выпавшими и утраченными камнями. И при этом ещё часть не золотых или серебряных, а медных и бронзовых! А в них вцепились, как бойцовые псы, и соответственно, всё глубже вгрызались в Станкевича. Его стали уговаривать и давить на патриотические чувства, мол, стране требуется золото для закупки оружия, самолётов и техники в Англии и Соединённых Штатах, что ему не потребуется вынимать закладку, американские и английские союзники сделают это сами, у них имеются все возможности, где бы сокровища ни находились. А если они в нейтральной Швейцарии, то это вообще упрощает задачу.

В то время хранитель сам находился в неведении, что с ними, поскольку у власти в Германии был Гитлер, и неизвестно, как он поступил с русской закладкой, если о ней узнал. Успокаивало лишь то, что в случае грозящей опасности на него непременно вышёл бы нужный человек, инструктор, и предупредил об этом, выдал все необходимые рекомендации, как отвести угрозу. Лагерные заборы и тюремные решётки не были для них помехой. Такой человек не являлся, а это значило, что ценности в порядке, по крайней мере, оставалась надежда, что выстроенная Переплётчиком система хранения сработает и не даст сбоя.

Так его трепали почти год, затем резко бросили и вернули в мостостроительный отряд. Можно было сделать вывод, что посвящённых в тайну сотрудников НКВД либо послали на фронт, либо отправили в лагеря, и интерес к закладке сразу свёлся на нет.

В следующий раз к нему стали подкрадываться уже после войны, под прикрытием, изобретённым в недрах НКВД, почерк коего был всегда узнаваем посвящёнными людьми. На сей раз его никуда не этапировали — подсадили в лагерь человека, который объявил себя связным, то есть, хранителем инструкции по распоряжению закладкой. Не назвав никаких паролей, он чуть ли ни приказным тоном сообщил, что Станкевичу следует совершить побег, безопасность коего обеспечена специальными людьми, и ждать дальнейших указаний. Станислав вопреки инструкции, полученной ещё от Переплётчика, дважды повторил набор условных фраз и, не услышав нужного ответа, стал согласно кивать, будучи себе на уме.

В назначенный час он никуда не побежал, и скоро агент НКВД явился вновь, уже возмущённый, стараясь своим напором избежать процедуры опознания «свой — чужой». Он заявил, что заложенные в банк ценности как раз и существуют для того, чтобы поднять разрушенную войной страну, а более для того, чтобы не отстать от американцев в производстве ядерного оружия. И что мудрый Переплётчик через ведьм и колдунов узнал будущее и готовился к ядерному противостоянию. А немецкий банк, где хранятся сокровища, попал в зону союзников, и есть угроза, что американцы попросту отыщут их и тайно вывезут в США или, хуже того, в Англию.

Им уже было известно, в банке какой страны хранится закладка, и дело оставалось за малым — вынудить хранителя передать её властям.

Звучало весьма убедительно: несмотря на лагерные заборы, информация о международном положении попадала за колючку молниеносно, вместе с потоками новых этапов. Тем паче, квартет «Мост» часто играл в шарашках, среди учёных, которые работали в области ядерной физики, а опытному чекисту, не прибегая к гаданиям колдунов, уже и этой информации было достаточно, чтобы сделать вывод о будущем атомном противостоянии. Станкевич и сам не знал, для какой цели существует закладка, и не исключал, что именно для создания оружия будущего. Не случайно же для Переплётчика отлавливали в лесах ведьм, он мог выведать у них будущее и заложить на этот случай неприкосновенный запас. Станислав был готов свалить с себя многолетнюю ношу, но понимал, что, облегчённый, немедленно лёг бы в яму где-нибудь за лагерным забором.

Его выпустили летом пятьдесят третьего, после смерти Сталина, и не успел он доехать до Москвы, как ссадили с поезда и вновь арестовали, исправляя ошибку. Арестовали под предлогом, что он нарушил условия освобождения, что ему запрещён въезд в столицу, навесили за это ещё четыре года и послали в лесные лагеря Коми АССР. Именно здесь Станкевич понял — власти не знают, что с ним делать: держать на зоне не с руки, всё-таки оттепель, и отпускать на волю, значит, утратить контроль. На Урале он уже не строил мостов и не играл в упразднённом сталинском квартете, а зимой обрубал сучья деревьев и с весны до осени занимался сплавом молевого леса с последующей зачисткой берегов. Здесь Станкевич потерял почти все зубы, заработал ревматизм от холодной воды и хроническое воспаление среднего уха, почти лишившее его музыкального слуха.

И здесь его навестил долгожданный человек, произнёсший все условные фразы и контрольные пароли. Явился он в краснопогонной форме МВД, вроде как приехал инспектировать лесной лагерь. Его повозили по лесосекам, поводили по баракам, затем проверяющий вздумал побеседовать с заключёнными, дескать, на предмет выявления случаев нарушения соцзаконности. Выбирал наугад, из общего строя, ткнул пальцем — ты, ты и ты. Отличить Станкевича среди серых, небритых лиц других заключённых было нелегко, среда обитания сделала своё дело.

Или знал в лицо, или по фотографиям, но Понтифик попал в число трёх.

Обсуждать секретные дела с человеком в форме было непривычно, и сначала он цедил слова сквозь мельчайшее сито, прикидывался глухим, переспрашивал, чтобы присмотреться. Тогда держатель инструкций сам начал предсказывать его будущее:

— Через год вас расконвоируют. Поселитесь возле лагеря, в бараке для бесконвойных, но в отдельной комнате. Возвращаться в вольную жизнь придётся постепенно, свободой очень скоро можно захлебнуться. Сам сидел, знаю… Отсюда направят в ссылку. Поселят в отдельном домике. На полном денежном и вещевом довольствии. Слух вы потеряли, поэтому инструмент не предлагаю. Напишете книгу о лагерях, готовые главы будете передавать через доверенных людей на Запад для публикации. Вам необходимо заработать славу инакомыслящего. Затем последует выдворение из СССР — ничего не бойтесь, уезжайте в Соединённые Штаты. Политическое убежище будет обеспечено.

Станислав слушал его, как следователя на допросе, и вёл себя соответственно. Но когда выслушал, сказал то, что вертелось на уме и языке:

— Может, пришла пора заменить хранителя? Я своё отслужил, только лагерного срока двадцать девять лет. Полный стаж…

— Полный стаж — до последнего вздоха, — перебил инструктор. — У нас нет пенсионной выслуги.

— А если я заболею, умру?

— Передадите свои обязанности внуку.

— У меня нет внука! Потому что не было детей!

— У вас есть дочь. И внук есть.

Станкевич неожиданно для себя вскочил, что не полагалось делать на допросах.

— Дочь?!.. У меня есть дочь?

— Спокойно, не волнуйтесь, — урезонил скрипом инструктор. — Искать не нужно ни дочь, ни, тем более, внука. Он ещё сам не знает, чей внук, но его готовят к роли хранителя. В нужный час сообщат, и он сам явится.

— Хорошо, искать не буду, — покорился Станислав. — Только скажите… Мать дочери — Василиса Ворожея?

— Имя мне неизвестно. Знаю, она — та девица, из-за которой вы попали в лагерь.

— Василиса…

— Сейчас не думайте об этом, — прервал воспоминания мерзкий скрип сапог. — Вам предстоит нелёгкая задача врасти в другое общество с новыми идеями. Под новым прикрытием инакомыслящего.

— Я отвык от светской жизни, — признался Станкевич. — Инакомыслие подразумевает активную жизнь в обществе.

— Поэтому из ссылки перекочуете в Штаты, — он не хотел слушать никаких возражений. — Там не сахар. Там мертвецов среди живых ещё больше, чем у нас. Но жить среди чужих покойников легче. Настанет час, и вернётесь на белом коне.

И тут Станислав решился спросить то, что его мучило все эти годы, особенно после допросов с пристрастием:

— Для чего хоть она, эта закладка? Меня как только не трепали на допросах…

Инструктор сам задумался на минуту, но встряхнулся и заскрипел хромовыми сапогами.

— Это нам знать не положено.

Скрипа сапог Станкевич терпеть не мог: все следователи, кто пытался вытащить из него хоть какую-нибудь информацию о реквизированных ценностях, на допросах нервно ходили и издавали этот мерзкий звук. Тогда было модно носить сапоги со скрипом, для чего между кожаных набоек подошв вставляли два листка бересты.

— Если служить до последнего вздоха, я должен знать, — угрюмо произнёс он.

И чем-то пронял: инструктор перестал скрипеть и сел.

— Это только предположение… Среди заложенных вещей есть старинная чаша. Наподобие братины, что ли, точно никто не знает. В общем, священный сосуд…

— Чаша Грааля?

— Не могу сказать, — признался инструктор. — Информации никакой, возможно и Грааля… В общем, кто-то должен прийти за ней. Мне неизвестно, кто, откуда… Но её должны забрать и вернуть в какой-то храм. Придут к хранителю, без пароля, без всяких там предупреждений. Хранитель должен узнать посланника и отдать чашу. Вы же точно вычислили террористку, стрелявшую в Переплётчика? Она тоже была послана кем-то… И тут ситуация связана с особым зрением. Только вы можете узнать пришедшего…

Он знал о чаше Грааля, но сейчас ко всему на свете испытывал брезгливое чувство.

— Из-за одной посудины весь сыр-бор?..

— Так получается… Но повторяю: это лишь предположение!

— Остальное золото куда? На что? Там много ценностей других…

— Возведёшь мост, — был ответ. — Каменный, чтоб на века. Имя носишь Понтифик, а ещё ни одного не построил…

— Мост? Просто мост через реку?

— Через реку вечности. Между миром живых и миром мёртвых.

Станкевич вспомнил Москву двадцатых годов, когда по улицам ходили покойники, и передёрнулся от омерзения.

— И станут они ходить, туда, сюда, — проворчал недовольно.

— Мосты не только соединяют берега, — заметил инструктор. — Они ещё и разъединяют. Ты построишь разъединяющий мост. И пусть живые уйдут к живым, а мёртвые к мёртвым.

Чёрные вдовы смотрели за окна машины со страхом и замиранием сердца: лес становился глуше, темнее, дороги всё уже и грязнее, зато им конца не было. От крутых просёлочных поворотов кружились головы, ветви уже царапали джип, а сзади почему-то с треском и гулом падали рогатые, сухостойные деревья, перекрывая обратный путь. Генрих всю дорогу пересказывал историю Патриарха, не понятно, вымышленную или нет, но полную мистицизма, и тем самым нагонял страху на притихших чёрных вдов.

— Вы куда нас завезли? — с трепетом спросила Елена Прекрасная, воспользовавшись паузой. — Это и есть тот свет?

— Нет, это пока что этот свет, — адвокат вплёл ответ в общий рассказ. — Только запущенный. Тот ещё впереди… Нами точно не установлено, что находится в банковской закладке. Не исключено, что среди прочих сосудов есть и искомая чаша, в которую собираются слёзы. Иначе бы англичане не проявляли такого пристального интереса и к России, и к чаше с её слезами. Но тут события развернулись на изнаночную сторону, почти такую же, как лицевая, — Генрих саркастически усмехнулся и глянул на Екатерину. — Вам должно быть известно, сударыня, обе стороны хорошего, дорогого сукна можно использовать, как лицевые. По преданию у этой чаши есть одно уникальное свойство. Возвращать троицей то, что в неё положено или влито. Это неиссякаемый источник. Вливаете один объём, получаете в три раза больший. Таким образом Христу удалось накормить одним хлебом тысячи человек, напоить вином… Революция, особенно на ранних этапах, полна романтизма, который впоследствии размывается пролитой кровью тех, во имя которых она совершалась. На ранней стадии большевики увлекались оккультизмом, эзотерикой, и только в их чумные головы могла прийти мысль, каким образом использовать чашу. Выплеснуть часть слёз людей и влить идеи мировой революции. Чтобы, когда её востребуют на небесах, вручить с соответствующим содержанием. Русские всю свою историю плачутся о свободе и равноправии, поэтому их слёзы хорошо смешиваются с идеями и по вкусу ничем не отличаются… Поверьте мне, я вкусил это из адвокатской практики… Не знаю, в какой форме большевики это сделали, но они это сделали! Насколько мне известно, проводились специальные опыты, и весьма успешно. Коммунисты мечтали напоить из этой чаши не только проснувшегося бога, но и всю Европу, начиная с Англии. Там до сих пор чашу Грааля считают принадлежностью британской короны. Если, конечно, это истинная чаша… А если идеи мировой революции охватят Англию, вся Европа загорится её огнём. И бог, вкусивший из неё, поможет…

На сей раз его повествование было прервано водителем. Он остановился перед стеной леса — дорога закончилась, под колёсами не стало даже едва заметных колей.

— Всё, дальше ехать некуда! — заявил он, сдирая с себя промокший насквозь пиджак.

— Ищи дорогу! — был ему приказ. — Ночью мы как-то проезжали здесь.

— За эту ночь я поседел! — начал было противиться водитель. — И уже пятнадцать часов за рулём. Мне необходимо отдохнуть!

— Отдохнёшь на том свете! Ищи дорогу.

— У меня семья, дети! — беспомощно вымолвил тот совсем уж не по-мужски.

— Выходи, — бросил Генрих. — Сам сяду за руль. Ты уволен.

Водитель глянул на стену леса, потом в боковые окна и смирился.

— Простите, шеф… Минутная слабость.

— Ты уволен! — адвокат выскочил из машины и открыл водительскую дверцу. — Пошёл вон!

— Пощадите, Генрих! — взмолился тот. — Сказывается усталость, нервы…

— Пощадите его! — встряла вдовствующая императрица. — Проявите великодушие и простите…

— Мне не нужны неврастеники за рулём, — прорычал адвокат, свирепея. — Прочь из машины!

И насильно вырвал его из кабины. Водитель остался стоять среди леса, растопырив руки, словно мокрая курица.

Генрих сел за баранку и погнал через лес, лавируя между деревьями, причём, так искусно, что ни одна ветка не коснулась машины. И при этом ещё продолжал своё повествование!

Чёрные вдовы вцепились в спинки передних сидений.

— Теперь Европе угрожает опасность мировой революции, — вещал он. — Но уже не от коммунистов — от бога! Идеи мировой революции пришли к нам с Запада. Поэтому вернутся они не к большевикам, которых уже нет, и не в Россию — в Европу. Конечно, если чаша попадёт в руки посланника и потом — на небеса. Если её поднесут проснувшемуся богу… Остановить этот процесс может только Патриарх. Система возвращения подобных закладок в Дойче банке устроена так, что пока жив хранитель, ценности не выдадут даже самому всевышнему, если он явится и пожелает получить своё. Ангел улетел во Франкфурт-на-Майне с завещанием, но без личного подтверждения хранителя либо без справки о его смерти ему ничего не выдадут. На небесах плохо знают земные законы, особенно в банковском секторе. Небожители не берут кредитов и не вкладывают свои сбережения.

— А если он сделает справку? — предположила вдовствующая императрица. — Он парень не промах, адаптируется к среде мгновенно. Купит справку в любом учреждении…

— Такую справку ему не купить, — прервал Генрих.

— Почему?

— Справкой является голова и кисти рук хранителя. Я уже сталкивался с подобными делами в своей практике. Эксгумировали несколько трупов, у которых эти части тела отсутствовали. Прокуратура отнесла это к загадочным ритуальным убийствам. На самом деле, кто-то предъявлял справки, дабы востребовать закладки…

— Пожалуйста, остановите машину! — вдруг взмолилась Елена Прекрасная. — Мне нужно на воздух. Меня мутит, тошнит… Должно быть, укачало.

Адвокат смилостивился и притормозил среди густых ельников. Вдова выскочила из джипа, прихватив сумочку.

— Это зачем? — подозрительно спросил Генрих.

— Не задавайте даме глупых вопросов! — огрызнулась та. — И не подсматривайте.

— Мальчики налево, девочки направо, — проговорила Екатерина и тоже вышла.

Генрих на некоторое время остался один, возбуждённо прохаживаясь перед капотом. Вдовствующая императрица уходила последней, но вернулась первой.

— Скажите мне откровенно, Генрих, — потребовала она. — Вы сейчас едете за справкой?

— Нет, я не ошибся в вас, — удовлетворённо проговорил тот. — Вы соображаете быстро и точно. Да, мы едем за справкой.

— И вы отрубите голову и руки Патриарху?

— Не моргнув глазом. Я не допущу мировой революции в сердце Европы. Вслед за ней вспыхнут Соединённые Штаты. Мир погрузится в хаос. Думаю, Патриарх не обидится и пожертвует собой. Вы это знаете лучше меня.

— Неужели искренне верите в свойства этой злосчастной чаши?

— Это не вера, это убеждение.

— А вы чего-нибудь боитесь на этом свете?

— Боюсь расторопности конкурентов. А их теперь двое. Если не ангел, то внук расчленит деда без тени сомнений. Не удивлюсь, если обнаружим тело Патриарха обезглавленным и без кистей рук.

Они ждали ещё минуту, адвокат стал нервничать.

— Теряем драгоценное время! — и стал озираться. — Где она?

— Елена? — позвала вдовствующая. — Нам пора!

В ответ закуковала кукушка, и застучал дятел.

— Она сбежала, — уверенно произнёс адвокат. — Крысы бегут с корабля.

— Потому что вы рассказываете нам такое!.. — Екатериной опять овладело косноязычие. — Такие тайны открываете!.. И вряд ли после этого оставите в живых…

— Оставлю, — пообещал адвокат. — Потому что ведьмы не умирают.

Вдовствующая императрица ещё не теряла надежды и пошла по ельнику, окликая соратницу. Оставаться один на один с адвокатом ей было страшновато, тем паче, присутствовать при расчленении тела. А он узрел этот её страх и с вежливой настойчивостью подсадил на заднее сиденье.

— Поехали. Здесь уже близко.

Джип наконец-то снова выскочил на заросшую дорогу и некоторое время нёсся, подминая молодые деревья. Скоро начали попадаться старые столбы, рухнувшие изгороди и густые малиновые заросли там, где когда-то стояли дома.

— Уже почти на месте! — подбадривал Генрих. — Ещё пара зигзагов, и мы у цели.

Они проехали две пары замысловатых зигзагов и почему-то оказались на том месте, где выехали на дорогу.

— Леший водит, — серьёзно сказал адвокат. — Ночью кикиморы, днём леший…

И тут навстречу им из высокой травы выехала телега, запряжённая гнедым жеребцом. Два мужика сидели на передке и на ходу играли в карты, причём, так увлечённо, что не заметили машину. Конь встал, всхрапнул и ударил копытом землю. Они оба вскинули головы и бесцеремонно, по-деревенски, уставились на приезжих.

Адвокат находил общий язык с любым контингентом.

— Мужики, а где здесь деревня Мухма? — простецки спросил он. — А то ездим, ездим кругами…

— Тебе на что? — спросил один сиплым голосом.

— Да вот место присматриваем, землю прикупить. Для дачи.

— Чего ты пытаешь людей? — проворчал второй. — Едут, значит надо… Тут рядышком Мухма. И земли — бери сколь хочешь. И всё даром. У нас тут власти никакой, всё даром…

Генрих почесал затылок.

— Как проехать-то, мужики?

— Забирай всё время влево, — посоветовал сиплый, тасуя колоду. — Два поворота и будут ворота. Это и есть Мухма.

— Там ещё лабаз торчит сгоревший, — уточнил второй густым баритоном. — Открывай и заезжай! Да обратно поедешь, так ворота затвори. Чтоб всякая нечисть не попала.

Он понукнул коня, объехал машину, шаркнув виляющим колесом по дверце, и приветливо помахал рукой.

— Нечисти здесь хватает, — усаживаясь за руль, проговорил адвокат.

Ворота и в самом деле оказались в километре, за двумя поворотами на третьем: на высоких монолитных столбах в обхват, тесовые, старые, подёрнутые медной патиной, отчего выглядели ещё крепкими. Генрих попробовал открыть створки, однако изнутри было чем-то подпёрто или заложено.

— Давайте объедем? — предложила вдовствующая императрица.

— Эти ворота не объехать, — заявил адвокат. — Ночью уже пробовали…

— Что станем делать?

— Таранить, — он сел за руль. — Держитесь крепче!

Генрих отъехал назад, Екатерина упёрлась руками в спинки. Машина набрала скорость и въехала в створки. Раздался могучий удар, словно в царь-колокол, однако звона его вдовствующая императрица уже не услышала. У адвоката вздулся белый пузырь подушки безопасности, а она не удержалась, вынесла головой лобовое стекло и, словно скомканная тряпка, вылетела за ворота…

Приёмная «ММО ПОНТИФИК» тоже была оформлена в конструктивистском стиле, хотя напоминала средневековые кремлёвские палаты. Между двумя дверями кабинетов руководства возвышался декоративный арочный мост, обложенный красноватым, шлифованным гранитом. Чтобы войти к кому-либо из первых лиц корпорации, надо было, как на голгофу, подняться по ступеням к секретарю возле пропускных вертушек посередине моста, и уже оттуда спуститься налево или направо, в зависимости от вопроса, с которым явился посетитель. Обстановка была на первый взгляд типично современная, офисная, деловая, с соблюдением дресс-кода, но на этом всё и заканчивалось. Спустившись с моста, всё равно приходилось садиться на обыкновенные стулья вдоль стены и ждать приёма. Правда, часы, проведённые в ожидании, скрашивались несколько необычно для подобных контор: отовсюду звучала ненавязчивая, релаксационная музыка, и всегда одна и та же, но слушать её можно было бесконечно. Симфония называлась «Звон храмовых чаш» в специальной для центрального офиса корпорации аранжировке.

Генрих с вдовствующей императрицей приехали в разгар рабочего дня, когда приёмная уже была изрядно заполнена, а народ всё шёл и шёл, причём, вида непростого, и много узнаваемых лиц: министерские чиновники, бизнесмены, политики, журналисты. Очереди возле дверей кабинетов разрослись так, что крайние посетители уже терпеливо стояли, ожидая, когда освободится сидячее место.

Елена Прекрасная стояла на середине моста за сверкающей пропускной вертушкой и, словно дорожный регулировщик, делала отмашку руками, кому следует идти налево, к арочному дверному проёму с краткой табличкой «Понтифик», а кому направо, к скромной двери президента корпорации, Левченко. Чёрная вдова справлялась с новой должностью очень ловко и сноровисто, так что посетители возле её царского трона не задерживались. Вертушка срабатывала на движение руки секретарши, издавая при этом звук, словно били в малый колокол.

Возможно, в порыве напряжённого рабочего момента чёрная вдова не признала изнемождённую пару, взошедшую к ней на пьедестал. Генрих глянул в обе стороны моста и третьей, самой главной двери не увидел.

— Пропускай, мы очень спешим, — потребовала вдовствующая императрица. — У нас срочное дело.

Елена Прекрасная вроде бы сбросила производственные шоры и взглянула осмысленно. Адвоката с Екатериной, конечно, узнала, но спросила с профессиональной дотошностью советской секретарши:

— Вы откуда, граждане?

— С того света, — мрачно отозвался Генрих. — Где кабинет лесничего?

Спросил грубовато и сразу же подпортил отношения.

— У нас лесничих нет, — был ядовито-жёсткий ответ. — Вы не в лесу, господа.

Адвокат накатывал, как тяжёлый танк.

— Где этот? Второй внук? Посланец?

Чёрная вдова брезгливо отпрянула.

— Не понимаю, о чём вы. И не дышите мне в лицо!

— Где сидит ангел?

— Ангелы сидят на небесах, а не у нас. Следующий!..

— Пропускай без очереди! — потребовала вдовствующая императрица. — Миру угрожает катастрофа!

Ещё недавняя соратница изображала из себя начальственную особу — быстро перелицовывалась.

— По поводу катастроф обращайтесь в МЧС! Мы строительная корпорация.

— Да ты меня не видишь! — возмутилась Екатерина и пощёлкала пальчиками перед носом секретарши. — Алё? Елена Прекрасная? Очнись, это же я!

Та и впрямь словно очнулась, посмотрела в лицо.

— У нас в порядке живой очереди, — однако же отчеканила жёстко. — Вы, гражданка, можете спуститься и спросить крайнего к товарищу Понтифику.

— А я? — слегка оторопел от такой встречи Генрих. — Мне тоже к Понтифику! Если нет ангела!..

— Вы спускайтесь направо, к господину Левченко.

Вертушка по мановению её руки отворилась, звякнул колокол.

— Но мне нужно к Патриарху! — возмутился тот.

— Вам туда нельзя! — в голосе Елены зазвучала сталинская броня под тупым фашистским снарядом.

Адвокат услышал этот звон и тут же изменил тактику.

— Мне только взглянуть, — доверительно сообщил он. — Можно сквозь щёлку двери… На месте ли у него голова и руки.

— Живых велено не впускать, — был ответ.

Генрих склонился к её уху.

— Елена Прекрасная, радость моя… Скажите, эти части тела у Понтифика на месте? Поверю вашему слову. Я же когда-то выручил вас? И не взял ничего. Теперь ваш черёд.

Она несколько съёжилась от его щекотливого шёпота.

— Не знаю… Если даже и нет частей тела, то нам покажется, что есть…

— Как это понимать?

Елена на минуту замешкалась, смутилась.

— Понтифик, он же… Как бы это сказать? Весь на понтах. Он же вроде как призрачный.

— Позвольте мне самому взглянуть? Я вижу призраки.

Секретарша однако же встряхнулась, прочистила ухо костяным мизинчиком.

— Не позволю! Мне самой туда заходить нельзя.

— Почему? Вы же тут хозяйка!

— У нас жёсткие правила, — отрезала она. — Живые к живым, мёртвые к мёртвым. Но везде в порядке живой очереди. Ступайте, куда указано, гражданин!

— Ну и порядки у вас!.. И сколько прикажете ждать?

— До самой смерти. Или пока не построим мост.