Двадцать четыре рассказа. Двадцать четыре лика страха. Под этой обложкой собрались маленькие истории Алекса Лоренца, написанные с 2012 по 2022 год. Одни публиковались ранее в антологиях и журналах, озвучивались на тематических YouTube-каналах, другие видят свет впервые. Все произведения – в новейшей редакции. Добро пожаловать в книгу уютных кошмаров! Книга содержит нецензурную брань.
© Алекс Лоренц, 2022
ISBN 978-5-0059-0921-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Сырой ветер пробирал до костей. От дома до работы – километр напрямик по загаженным дворам обшарпанных многоэтажек. Или крюк в четыре остановки – если по проспекту. Антон всегда, в любую погоду, добирался до сторожки на своих двоих. Ходить ему было больше некуда, разве что за водкой в продуктовый по соседству. Так он жил последние три года – сидел в кресле перед телевизором, жирел, спивался, тупел. Тридцатилетний мужчина день за днем превращался в забулдыгу неопределенного возраста – и находил в этом свою, особенную прелесть.
Полтора года назад у матери диагностировали рак. Ей пришлось оформить инвалидность и уйти со службы. Содержать опустившегося взрослого сына она больше не могла, о чем однажды прямо ему сказала. Он встретил известие насупленным молчанием, однако в тот же день взялся искать источник заработка. Устроился ночным сторожем на главное городское кладбище. График – три через два. Зарплата не бог весть какая, но платили исправно, да и стаж капал.
В тот октябрьский вечер хлесткий ледяной дождь пригнал его к сторожке на десять минут раньше обычного. Администратор – рослый усатый мужик – широченно улыбнулся и сообщил, что дождется здесь, пока непогода поутихнет. Антон мысленно чертыхнулся, но кое-как наскреб в себе сил состроить дружелюбную мину.
«Летной» погоды администратор так и не дождался – через полчаса затрусил на остановку, вобрав голову в плечи и укутавшись в плащ. В конце концов, какой у него был выбор? Дома ведь ждет семья.
Семья…
Двадцать девятое октября. День рождения дочери.
Как ты мог забыть?..
А сколько ей вообще лет? Шесть? Нет, пожалуй, семь.
Да, семь. В сентябре, получается, в первый класс пошла.
С прошлогоднего Ирочкиного дня рождения ни звонков, ни поздравлений от Антона не ждали – и в этом был виноват он сам. Немного ранее Лариса вышла замуж за другого – и этот сраный качок стал для Ирочки новым «папой», как только Антон окончательно все испортил…
Он включил первый канал. По экрану ползали полуголыми задницами изрядно потасканные, но молодящиеся поп-звезды. Достал из потрепанного рюкзака пол-литровую флягу с водкой, пакет с бутербродами.
Свои трудовые обязанности он выполнял прилежно – рабочее место не покидал, вовремя делал обходы, два за ночь. Некрополь был огромным – начинаясь в городе (далеко не в самом отдаленном от центра месте), он тянулся к соседнему поселку; могилы каждый божий день вырастали в близлежащих перелесках, рощах, оврагах, на пустырях. Согласно инструкции, сторожу полагалось проверить все участки за один час, что было невозможно даже на велосипеде. Усач-администратор в день оформления Антона на работу сразу сделал оговорку: на самые окраины лезть не стоит; осматривай, мол, только вдоль асфальтированных дорожек. Как раз на это одного часа хватало.
Уже в день собеседования Антон получил место (
Антона это соседство не пугало. Атеистом он себя не считал, но был убежден: кладбища выполняют функцию сугубо утилитарную – и ни капли мистического в них нет.
И еще в одном он был полностью уверен: все худшее, что могло с ним случиться, уже произошло.
Несколько лет назад у него было все, чего мог пожелать себе юноша из небогатой семьи. С отличием окончил вуз по специальности учителя математики, устроился в школу, через год стал многообещающим педагогом, подал заявку на престижный грант, готовился побороться за звание учителя года.
Зарплаты в провинциальных школах скромные, но за счет классного руководства и других дополнительных обязанностей Антон имел вполне приличный заработок. К тому же на второй год работы, когда он уже успел заработать себе репутацию сильного учителя, родители завалили его просьбами обучать отпрысков индивидуально, причем за неплохие деньги. Антон не отказывался даже от трудных детей – учил всех.
Сразу после выпуска из университета он без роскоши, но с достоинством сыграл свадьбу с Ларисой – отношения у них завязались еще на первом курсе. Семейная жизнь протекала гладко, если не считать совсем уж мелких неурядиц. А у какой супружеской пары их нет? Главное, что дочка Ирочка росла здоровенькой и в целом все шло хорошо…
…пока одна маленькая слабость не вызвала чудовищный пожар, который подчистую выжег семейную идиллию.
Время близилось к полуночи. По первому крутили дебильное политическое ток-шоу с руганью и брызгами слюны. Антон остекленело глядел в ядовито мерцающий экран, сути дискуссии не улавливал. Когда постылые бульдожьи хари сменялись рекламой, он переключал на второй, где шел фильм про Индиану Джонса. Как только реклама прерывала кинокартину, – обратно на первый.
От выпитого он порядком осоловел. Впрочем, у него сильное опьянение давно перестало быть таким, как у людей умеренно выпивающих. Он впадал в ступор. В отупение. Если продолжал напиваться, то проваливался в сон – организм переводил невидимый рубильник в положение «выкл», когда количество выпитой водки переваливало за пол-литра. Поэтому на работу он всегда брал с собой именно столько – в самый раз, чтобы крепко опьянеть, но не впасть в забытье.
23.45. Время оставить уютную конуру. Первый обход.
Антон замотал горло шерстяным шарфом, надел шапку-гондонку и стариковскую куртку, что придало ему сходства с забулдыгой предпенсионного возраста.
Обход можно было и пропустить. Даже если бы вандалы разгромили целый участок, сторож не понес бы наказания. Так, пожурили бы – и дело с концом. На таком ненормально огромном некрополе должна дежурить бригада крепких охранников, а не один-единственный пропойца, которого соплей перешибешь. Однако Антон всегда с удовольствием обходил территорию – проветриться и слегка отрезветь, перед тем как снова принять на грудь.
Он вывалился из теплой сторожки в колючие объятия холода и мороси. В голове сразу прояснилось. Он включил фонарь и отправился в путь по молчаливым кладбищенским аллеям. За массивной каменной оградой с металлическими решетками шумела одна из главных транспортных артерий города, однако гул звучал приглушенно, словно некрополь находился под невидимым куполом.
Он прошел мимо первых могил – захоронений послевоенной пятилетки. Тогда, в конце сороковых, к городу официально присоединили множество примыкающих поселений, а их погосты упразднили. С тех пор кладбище, изначально крошечное, год от года росло как на дрожжах. Некрополь превратился в монстра, чьи щупальца протянулись далеко за город.
Подошвы чавкали гнилым месивом опавшей листвы.
Вот Аллея Славы под сенью стройных кипарисов. Скульптурные композиции, мемориальные комплексы. Братская могила павших в боях неизвестных солдат. Ряды захоронений героев войны. Люди, прославившие город.
Вот еврейский участок. Антон давно заприметил здесь могилу мужчины, прожившего сто шесть лет. Всякий раз, когда он видел у дороги тот памятник, его разгоряченное водкой воображение не на шутку разыгрывалось. Он пускался в путаные беседы с самим собой о жизни, смерти, вселенной.
О тщетности людского бытия.
А ведь к нему давненько не обращались по имени-отчеству. Когда-то привычное сочетание «Антон Викторович» зазвучало странно, словно стало обозначать некий неведомый объект.
– Антон, сука, Викторович! – издевательски произнес он вслух, смакуя.
Новые участки.
Увязнув в болоте угрюмых размышлений, Антон забылся и прошел дальше своего обычного последнего рубежа.
Из перелеска поодаль донесся крик.
Затем еще один.
Человек?..
Так надрывно и надсадно способен вопить лишь тот, с кого заживо сдирают кожу.
Для самоуспокоения Антон решил, что это дворняга защемила лапу – вот и орет как припадочная.
Он развернулся и заспешил восвояси.
Крик повторялся снова и снова, пока его не пожрала октябрьская морось.
Антон вернулся в сторожку, запер хлипкую дверь на замок.
– Хватит на сегодня обходов, – буркнул себе под нос.
Черт… а ведь эту дверку какой-нибудь громила вышибет одним ударом ноги. Тревожной кнопки для вызова подмоги здесь нет. И как же тогда спасаться? Антон был не в той физической форме, чтобы дать отпор врукопашную. Если повезет, успеет выстрелить в лицо из стартового пистолета. Это оглушит противника, причинит ему немного боли. Может быть, ослепит. А может быть, лишь разозлит или раззадорит.
Лучше забыть о тех воплях в перелеске. В жопу это все. Водка стынет.
Он устроился поудобнее в продавленном кресле, придвинул поближе обогреватель.
Прошло минут пятнадцать, и ему показалось…
…будто он слышит голоса снаружи.
Он прибавил громкости, позволив старому сварливому ящику орать вволю.
Голоса приблизились. Несколько человек то и дело срывались с шепота на громкий спор. Теперь у Антона не осталось сомнений: ему не мерещится.
За все время его работы кладбищенским сторожем ничего подобного не случалось. Сатанисты, готы, вандалы, некроманты и прочие любители нарушать покой мертвецов пробирались на кладбище с дальних подступов. Никто не рисковал приближаться к главным воротам и сторожке. Даже если б нашлись такие сорви-головы, вряд ли осмелились бы громко переговариваться, видя перед собой вагончик, в котором горит свет.
Антон поднялся из кресла, взял пистолет, рывком распахнул дверь. Пузырь теплого, застоялого, напоенного алкогольными парами воздуха выскользнул наружу. Каморку тут же заполнила холодная сырость с ароматом гниющей кленовой листвы.
Перед вагончиком остановились трое субтильных подростков – два парня и девушка. По виду одиннадцатый класс или первый курс универа (как вариант – технаря). Пацаны были одеты в длинные черные пальто и узкие джинсы, заправленные в говноступы с высокой шнуровкой. Один из ребят был настолько высок и тощ, что на него было некомфортно смотреть. Другой носил неопрятные сальные патлы до плеч. Девка – той же готической породы. С черными ногтями и волосами, густыми тенями вокруг глаз. С обильно напомаженными, глянцево блестящими губами цвета переспелой сливы. Со слипнотовским рюкзаком-торбой. Сочно чавкала жвачкой.
– Вы какого хрена здесь? – с порога выпалил Антон.
– Мы-ы-ы-ы-ы… – начал было один из пацанов – тот, что длинный как жердь.
– В курсе, что после восьми кладбище закрыто? – продолжал напирать Антон, тыча в них пистолетом.
– Э, дядь, ты потише-то с пушкой, – сказал патлатый.
– Рот закрой, – отрезал Антон. – Будешь мне еще указывать, дрищ.
– Пистолет свой на людей не наставляйте, – поддержала патлача девка. Из них троих она лучше всех владела собой.
– Вызываю полицию. – Антон протянул руку за лежавшим на столе кнопочным мобильником.
– Не, мужик, стой! – замахал руками тощий. – Мы ж к тебе и шли.
– Дядь, давай без этого, – попросил патлатый. – Вот серьезно. У нас беда случилась.
– Меня ваши беды не касаются. Я не благотворительный фонд. – Антону хотелось поскорее избавиться от нежеланных гостей и продолжить закладывать за воротник. Любое, даже незначительное, отклонение от привычного хода вещей он воспринимал болезненно.
– У нас форс-мажор! – с укором произнесла девка. – И нам нужна ваша помощь!
Антон печенкой чувствовал: сраные готы принесли с собой крупные проблемы. А значит, ночь испорчена.
– Что у вас стряслось?
– В общем, – начал тощий, подкрепляя свое повествование несдержанными жестами, – мы сюда пришли вчетвером. Мы не вандалы, ниче такого. Просто нравится по кладбищу гулять. А тут еще погода такая, ништяк…
– Ближе к сути, – поторопил Антон.
– В общем, бродили мы возле могил, и наш друг пропал.
– Как это – пропал?
– Раком! – вспылил патлач. – Пушку убери, млядь!
Антон опустил пистолет.
– Рассказывайте, как пропал, – потребовал он. – Где именно?
– На кладбище, епт, – осмелев, усмехнулся волосатый и сплюнул.
– Мы искали старое кладбище, – выручила двух дебилов девка. – Ходили-ходили, а потом смотрим: одного из нас нету.
Антон поежился, вспомнив истошный вопль в отдаленном перелеске.
– Это не он орал на окраине?
– Не знаем, – продолжила готка отдуваться за всех. – Вроде голос похож.
Антону была безразлична судьба всех четверых – пусть хоть подохнут в муках, лишь бы не на вверенной ему территории. Убийство чревато приездом табуна ментов, бесконечными расспросами, разбирательствами. Придется невесть сколько торчать тут после смены. Еще, не дай бог, проверят на алкоголь.
– Что за старое кладбище? – спросил он. – Тут только одно кладбище, никакого старого даже близко нет.
– Да ты не в теме просто, – махнул рукой тощий. – Есть такая городская легенда. Типа, в этих местах раньше был погост. Там еще при царях хоронить перестали. И вот, типа, он как бы есть, но в очень укромном местечке. И искать его лучше вот такой ночью в октябре.
– Вы больные, – вздохнул Антон.
Он оделся, запер дверь на ключ, включил фонарь.
– Ведите, где ваш говнюк потерялся.
Они брели по мокрой асфальтированной дорожке в сторону новых секторов. Патлач первым нарушил молчание:
– Дядь, тебя как зовут?
– Чего? – высунулся Антон из вороха мрачных мыслей.
– Как тебя звать, а?
– Не твое дело. – Не хватало еще с этими чмошниками знакомиться.
– Антон, кажется? – сказала девка.
Он остановился.
– Допустим. А ты откуда знаешь?
– Ты у нас в школе работал. Антон Викторович, да ведь? Классный руководитель в бэ-классе моей параллели.
Она ухмыльнулась, ехидно шевельнув бровями. Паскудный нрав. Будучи сама ущербной и гонимой, норовила выискать в ближнем слабость, уязвить.
Антон скрипнул зубами и двинулся дальше. Ему отчаянно хотелось отделаться от мерзкой троицы, причем теперь его устроил бы любой исход – даже с ментами.
А троица специально поотстала от него. Девка принялась нашептывать что-то своим дружкам-обсосам.
Она помнит. Не может не помнить. Скандал прогремел на всю сраную школу. И на весь сраный город.
Антон Викторович всего раз потерял голову. Лишь раз дал маху. Из-за минутной слабости вся жизнь перевернулась вверх тормашками – и кувырком, со свистом, загрохотала под откос.
Это случилось во время одного частного занятия. Он никогда не принимал учеников у себя дома, чтобы не мешать жене и малышке, – сам ездил.
Та сука училась в одном из одиннадцатых классов его школы. Ее родилка заявилась посреди учебного года. Нужно, мол, срочно (СРОЧНО!!!) восполнить пробелы в знаниях, иначе «ребенок» не наберет нужных баллов, не поступит в вуз. Антон кое-как втиснул новенькую в давно устоявшееся расписание. Посещал ее по будням в рабочее время, когда родилка в поте лица тянула лямку мужчины-добытчика.
Самой ученице на вид можно было дать все двадцать. Сформировавшаяся фигура, чистейшая кожа, ухоженные волосы. Во время занятий она не тушевалась – принимала молодого репетитора одетая в короткий халатик на голое тело. Заигрывала, строила глазки, придвигалась поближе.
Он долго сопротивлялся первобытному инстинкту, но в один роковой день не выдержал. Секунда – и разум помутился. Родилка никогда раньше не показывалась дома во время занятий. Это придало Антону уверенности.
Только вот день выдался неудачный.
Словно почуяв неладное, мамаша нагрянула домой в самый разгар. Распахнув дверь в комнату, узрела дочурку голой, прикрывающей наготу одеялом, а незадачливого репетитора – лихорадочно напяливающим на себя мятую одежду. Дальше – ругань, крики, сбивчивые оправдания школьницы и поспешное бегство Антона Викторовича, не успевшего завязать шнурки.
Родилка взбеленилась не на шутку. Антон надеялся, что все обойдется, но вздорная баба на следующий день отправилась к директрисе и выложила историю как на духу. Потребовала уволить развратного педагога, хотя эксцесс имел место на частном занятии и не с ученицей из его классов. Угрожала публичным разбирательством с тяжелыми для учебного заведения последствиями. По-видимому, убедительно.
Он как ни в чем не бывало явился на работу, провел первый урок. На втором ему позвонили из приемной и приказали тотчас явиться «на ковер». Директриса, не глядя ему в глаза, велела написать заявление об увольнении по собственному желанию задним числом. Антон не пытался возражать. У него внутри воцарилась жгучая пустота. Деревянными пальцами он взял ручку и листок, написал «заяву», забрал из классной комнаты портфель и, не попрощавшись с учениками, навсегда покинул школу.
Возвращаясь пешком домой, он размышлял, что наплести жене, да так ничего и не придумал. Впрочем, врать не пришлось: в прихожей его встретила не любящая супруга, а несколько набитых до отказа сумок.
Как раз в те минуты, когда Антон писал заявление, родилка отыскала Ларису в социальной сети (что оказалось нетрудно) и в красочных подробностях описала ей то, чему накануне стала невольным свидетелем. Жена выставила Антона из дома, подала на развод, переоформила ипотеку на себя. Тут же нарисовался ухажер – какой-то старый школьный друг, который совсем скоро обзавелся статусом мужа. Сраный качок.
По городу поползли слухи. Клиенты один за другим отказались от репетиторских услуг Антона Викторовича. Он остался у разбитого корыта. Вернувшись к маме, несколько месяцев пил, разбазаривал сбережения и превращался в жалкую развалину. Потом худо-бедно взял себя в руки – устроился менеджером в частную компанию. Ненадолго. Его все глубже затягивало в яму алкоголизма. После нескольких прогулов ему указали на дверь.
Цыганские склепы. Могилы застреленных «братков». Белые березы, «мерседесы», спортивные костюмы.
Мелкая, похожая на пыль морось переросла в секущие ледяные струи. Ветер завывал, словно раненый зверь. Стволы голых деревьев жалобно скрипели.
– Вот здесь, – сказала девка, когда они оказались среди захоронений начала-середины девяностых. Примерно отсюда Антон и услышал вопль в отдаленном перелеске.
– Где именно вы заметили, что вашего… гм… друга с вами нет?
– Да шатались во-о-о-о-о-он там, где ивы, – ответил патлатый.
– Прямо среди могил?
– Ага.
Антон размахнулся и шарахнул фонарем по немытой волосатой башке.
Патлач сдавленно вскрикнул.
– Э, слышь, хрен, ты че, а?! – взвился тощий.
– Заткни пасть! – рявкнул Антон. – Не то сейчас тоже схлопочешь.
– Ты мне бровь рассек! – по-девчачьи скулил волосатый, шмыгая носом.
Антона трясло от злости.
– Думаете, смерть – это привлекательно, да? Заманчиво, прикольно? Считаете, можно ломать памятники, топтать то, что дорого семьям, и вам ничего за это не будет?
– Мы ни одной могилы не тронули! – возмутилась девка, гневно сверкнув глазами. – Просто гуляли!
– Как же, знаю я вас. Вандалье поганое. Найдем вашего дружка-полудурка – сразу вызову ментов. И попробуйте только рыпнуться, твари! Пистолет у меня с собой. – Он похлопал по карману куртки. – Не убежите. Да и в городе камер полно. На каждом магазине есть. Вас найдут в любом случае. И будете тогда отвечать за ВСЕ сломанные памятники! – Последнюю фразу Антон выплюнул вместе с брызгами слюны.
Подростки молчали. Даже девка уперлась взглядом в землю. Волосатик зажимал пальцами рассеченную бровь и всхлипывал, как девчонка. Из носа лилось ручьем, сопли смешивались с кровью, жижа стекала по подбородку и на отворот пальто.
– Готика ваша – говно, – сказал Антон. – И музыка ваша – тоже полное говно. И сами вы жалкие куски говна. Одеваетесь как чучела. Вами только ворон в огороде пугать.
Он презрительно сплюнул на асфальт и скомандовал:
– Пошли, быстро. И чтоб я ни слова лишнего от вас не слышал.
До перелеска у дальней окраины пришлось шлепать по жидкой грязи. Там из зарослей золотарника выглядывали неказистые кресты с номерами. Чувствуя, как набухают влагой ботинки и мокнут ноги, Антон думал: «Лучше б сразу сдал малолетних дебилов ментам». Миновав последние участки, они спустились по скользкому глинистому склону в овраг. Тощий поскользнулся и съехал вниз, изгваздался с ног до головы.
Вот он, перелесок, на пригорке.
– И кому только могло прийти в башку сюда лезть… – произнес Антон, взбираясь по склону в поникшей от дождя высокой траве.
– Мы сюда и не лезли, – осмелился возразить патлатый. – Мы
– Да нет здесь никакого старого кладбища! – заорал Антон, перекрикивая хлещущие кнутом косые струи. – Тут ничего не было до пятидесятых годов! НИ-ЧЕ-ГО!
– Но легенда…
– В жопу ваши легенды! Их сочиняют такие же бездельники, как вы!
Ребята сочли за лучшее не спорить с взбесившимся сторожем, иначе рассеченная бровь патлача могла оказаться лишь легкой затравкой.
Они поднялись по косогору в перелесок. Вдали виднелись редкие огоньки складов, граничащих с полудохлыми дачными поселками. Там, где днем хорошо просматривалось кладбище, теперь царила непроглядная темень, словно за краем плоского мира.
Они двинулись в глубь перелеска. Луч фонаря выхватывал из темноты одинаковые куски унылого пейзажа: поросшие грязно-желтой травой кочки, голые деревья, кусты.
Через пару десятков метров показались покрытые мхом и лишайником каменные плиты, обломки крестов. На поверхностях – остатки выбитых зубилом фигурных букв и цифр, дореволюционная орфография.
– А вот и старое кладбище, – произнесла девка то, что боялись сказать вслух остальные.
Антон не верил своим глазам.
– А кто-то только что утверждал, что нет никакого старого кладбища, – недовольно пробубнил тощий себе под нос.
– Смотрите, кровь! – воскликнул волосатый, указывая на темную лужицу в обломке каменной чаши.
– Да не кровь это, – отмахнулся Антон. – Вода обычная.
– И здесь, – проигнорировал его патлач.
Девка застыла на месте, зажала рот ладонью. Антон направил луч на предмет, приковавший ее взгляд.
Несколько отрубленных – нет, вырванных с корнем – пальцев на поваленной могильной плите.
– Его убили… – пролепетал тощий, вытирая с лица перемешанные с грязью капли воды.
– С чего вы решили, что это именно ваш? – спросил Антон.
– Кольцо.
Антон присмотрелся. На одном из пальцев – наверное, среднем – красовался дешевый перстень с несуразной гравировкой в виде вороньей головы.
– Надо уходить, – сказал Антон.
– А как же… – попыталась было возразить девка.
– Он сдох! Нет его! И искать мы его больше не будем. Во всяком случае, я точно не собираюсь, а вы как хотите.
– Ляньте туда, – обесцветившимся голосом произнес патлач, выпрямившись, как древко швабры.
Антон перенаправил луч – и…
Увидел.
Пацаненка – одного из готов – кто-то лишил ног, дочиста выпотрошил и, как резиновый чехол, натянул на могильную плиту – так, что ребра разломились, а острые зубчатые обломки пронзили плоть. Голова свесилась набок. На лице застыла маска запредельного страдания: парня потрошили заживо. Губы растянуты, зубы стиснуты. Глаза закатились так, что видны лишь белки, подернутые сеткой лопнувших сосудов.
Позади кошмарной инсталляции виднелся нескладный одноэтажный домишко с глинобитными стенами, грязным окошком и крышей из побитой ветрами дранки.
– Там сторожка, – сказал тощий.
– Правильно, – оторопело отозвалась девка. – Есть кладбище – должен быть и сторож.
В окошке засветился тусклый огонек. Внутри мелькнула тень.
Антон развернулся и бросился наутек. Готы припустили следом.
Услышав, как позади скрипнули ржавые дверные петли, Антон прибавил скорости. Остатки опьянения спали, словно разомкнутые чугунные кандалы. Ослабевшее от безделья и пьянства тело сопротивлялось: мышцы ныли, голова кружилась, в пищеводе закопошилась мягкими лапками тошнота. Дыхание сбилось до натужных хрипов. Антон бежал вниз по холму, увязал в длинных волосьях вымокшей травы, спотыкался о коряги.
Карабкаясь на противоположный склон, он несколько раз поскользнулся на мокрой глине. Падал, пачкал ладони, локти, колени.
Оказавшись на одной из дорожек своего – теперь казалось, такого родного и уютного – кладбища, он остановился, согнулся пополам, перевел дух. Под черепом пульсировало. Казалось, еще немного – кости треснут, розоватая жижа мозга с шумным жирным плеском вырвется на волю.
Готы тоже остановились.
Отдышавшись, Антон заявил:
– Значит так. Сейчас я возвращаюсь в свою сторожку, а вы – валите на хрен с кладбища и дальше разбирайтесь сами. За оврагом не моя зона ответственности.
Девка раскрыла было рот, чтобы возразить.
– Знать ничего не желаю! – отрезал Антон. – Я тут не при делах, так что сами думайте, как быть. Мне вас, обсосов, ни хрена не жалко. Ни грамма симпатии я к вам не испытываю.
Кое-как отряхнувшись, он зашагал по хорошо знакомой асфальтированной дорожке.
Вдали забрезжил робкий свет.
Вагончик. Водка. Наконец-то.
По телу жидким свинцовым грузом разлилась болезненная усталость – и ночная реальность словно обрела иные формы и оттенки. Антону казалось, он не узнает местность. Многовато зарослей, могилы слишком неухоженные…
Надгробные плиты захоронений полувековой давности сменились грубо тесанными массивными камнями, на которых прочно укоренился мох.
Кровь в лужицах.
Антон чувствовал, как внутри закипает паника – рвется наружу, словно перепуганный до чертиков дикий зверь.
– Опять старое кладбище… – едва слышно пролепетал патлач, вытирая мокрое лицо.
В тускнеющем – батарейки доживали последние минуты – луче фонаря показался зачехленный человеческим телом памятник. Голова мертвого гота уже не свешивалась набок. Она застыла в вертикальном положении. Белки закатившихся глаз уставились на гостей.
Позади, в неверном свете окошка глинобитной хатки, утесом возвышалась фигура в длинном плаще и фуражке.
Антон развернулся, бросился прочь. Готы – следом.
Дряблые мышцы взвыли волком. Головокружение… тошнота… хрипы…
Заросли, кочки, коряги, лужи…
Противоположный склон. Предательски скользкая глина…
Кладбище – свое.
Антон останавливается.
Готы тоже останавливаются.
– Оно не хочет нас отпускать, – сказала девка дрожащим от подступивших слез голосом. – Водит за нос, не дает уйти.
– Давайте вот этой дорогой попробуем, – предложил патлатый. – Тут пешком минут пять до гаражей, добежим быстро. Дальше в поселок вырулим.
Внизу, под склоном, послышались чавкающие глинистой хлябью тяжелые шаги.
Они бежали пару минут. У Антона перед глазами пульсировала кровавая пелена. Сердце колотилось. Как бы в больничку не угодить после такого марафона…
Один из новейших секторов кладбища. Много свежих могил с еще не убранными пластиковыми венками. Яркие, причудливо переплетенные искусственные цветы, расписные черные ленты. Неопрятная помойка у обочины. Отсыревший мусор свален в кучу, которая, словно противотанковый еж, ощетинилась торчащими в разные стороны крестами-времянками.
Фонарь предательски мигал, готовясь вот-вот погаснуть окончательно.
Впереди показались похожие на монструозных глистов вереницы гаражей.
У Антона паника и страх уступили место облегчению.
Четверо нырнули в один из проходов между гаражами и понеслись по лабиринту.
Поворот…
Поворот…
Поворот…
Чтобы не заблудиться, всегда направо…
– Стоп! – крикнул волосатик. – Мы тут уже были. Я видел эти номера.
– НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ! – возопил тощий, согнулся пополам и схватился за голову, выжимая из волос ручьи холодной дождевой воды.
– Давайте в другую сторону, – скомандовал Антон, и они повернули налево.
Они ожидали увидеть еще гаражи. Гаражи, гаражи, гаражи…
Но их приняло в свои смертельные объятия старое кладбище.
Фонарь погас, но участок освещался подрагивающим светом керосиновой лампы, которую Сторож держал в приподнятой руке, облаченной в черную перчатку. На нем был длинный коричневый плащ, сшитый из лоскутов кожи. В отсветах керосинки зловеще поблескивал козырек форменной фуражки, соприкасавшейся с поднятым воротом плаща. Сторож был раза в полтора выше среднего человеческого роста.
Голова выпотрошенного, нахлобученного на плиту гота рывками моталась из стороны в сторону. Дьявольской белизной мелькал посмертный оскал. Разлетались кровавые брызги.
Великан сдвинулся с места. Заскрипел кожаный плащ. Послышалось низкое, зычное дыхание. Повеяло трупным смрадом.
Тощего обильно вырвало.
Антон отшвырнул бесполезный фонарь, развернулся и бросился прочь.
Не сделал он и двух шагов, как увяз. Ноги превратились в деревянные колодки, перестали слушаться. Вместо того чтобы бежать, пусть и медленно, он топтался на месте. Так бывает во сне, когда пытаешься удрать – и не получается; и просыпаешься в липком поту.
Только Антон не мог проснуться. Потому что все это происходило наяву.
Медленно, словно муха в банке с вязким вареньем, он повернулся. Повернулся, чтобы увидеть, как Сторож, держа в одной руке закопченную керосинку со стервозно повизгивающей проволочной ручкой, выпростал из другого рукава плаща пучок щупалец и потрошит готку. Одни щупальца связали ее по рукам и ногам, другие острыми концами вонзились в тело, остальные методично выматывали кишки. Формой образовавшийся клубок напоминал щедрую порцию розовой сахарной ваты на палочке.
Не в силах пошевелиться, Антон целую вечность созерцал чудовищную картину.
Покончив с девкой, Сторож повернулся к тощему, который толокся коленями в грязи, хныкал и молил о пощаде. Щупальце метнулось молнией, острым концом пронзило парню шею, с хрустом перешибло позвоночник.
– Главное – не бояться, – лепетал волосатик, стоявший здесь же, рядом, дрожа. – Главное – не бояться… Главное – не бояться…
Надрываясь и кряхтя, он поднял двумя руками кусок могильной плиты. Поросший осклизлым мхом камень выскользнул из рук, сорвал пацану ногти. Тот взвизгнул. От резкой боли его страх отступил. Он снова подхватил кусок плиты – на этот раз легко, словно пустой мешок. Выкрикнул дурным фальцетом: «Я тебя не боюсь!» – и бросил в подоспевшего Сторожа.
Щупальце ловко перехватило обломок и с влажным арбузным треском размозжило им голову волосатика. Тот рухнул навзничь и обмяк.
Извивающийся тугой отросток убрался обратно в рукав.
Антон стоял столбом. Ноги пустили корни глубоко в землю. Великан медленно повернулся к нему. Под низко надвинутой фуражкой сверкнул мертвенный свет, похожий на холодное свечение звезд в безоблачную зимнюю ночь. Огонек керосиновой лампы, словно беснующийся демон, выписывал замысловатые пируэты среди останков древних могил.
Скрипя кожаным плащом, Сторож медленно развернулся. Размякшая почва сочно захлюпала под подошвами сапожищ. Он удалился в свой домик. Скрипнули петли, хлопнула дверь. А снаружи осталось немыслимое кровавое побоище, посреди которого стоял Антон.
…Заперев дверь, Антон заглянул в маленькое зеркальце, висевшее над столом.
Синее от холода лицо. Дергающиеся веки. Поседевшая всего за одну ночь недельная щетина.
Он стащил с себя перепачканные куртку и штаны, бросил в угол. Упал в кресло, включил телик. Сделал пару глотков из спасительной фляги.
Уф!
Полегчало.
Он взял мобильник, который, уходя, в суете забыл на столе. Убедился, что начальство его не искало.
Зато двенадцать пропущенных от бывшей жены. А ведь за прошедший год она ни разу не попыталась с ним связаться. Как и он с ней.
Что могло приключиться?
Предчувствуя беду, он перезвонил Ларисе. Несколько издевательски долгих гудков. После – надрывные всхлипы.
– Лора, что случилось?
– Антон… Ирочка… – Всхлипы, всхлипы, всхлипы.
– ЛОРА!
– Ирочка умерла.
– Как…
– Праздновали сегодня… вчера… день рождения с другими детками. Нарезвились. Наверное, долго не могла уснуть. Встала ночью попить водички… или в туалет, не знаю. А на полу валялся медведь, которого ты подарил в прошлом году. В темноте наступила, поскользнулась. Ударилась виском о комод. Мгновенная смерть. Я эту мерзость еще тогда, год назад, выбросить собиралась… – Она разразилась горькими рыданиями.
Антон хорошо помнил свой позор на праздновании дня рождения дочки. Он выпросил у матери денег на дорогой подарок от них двоих – отца и бабушки, – но за день до торжества втихаря пропил почти все. Остались жалкие копейки, которых едва хватило на уродливого тряпичного медвежонка. В память впечаталось, как презрительно скривилось Лорино лицо, когда он вручал своему ребенку – своей «принцессе» – позорный подарок. Из вежливости его пригласили к столу. Он в считанные минуты наклюкался и учинил драку с новым мужем Лоры. Впрочем, «драка» – слишком громко сказано. Здоровый, крепкий мужчина сгреб алкаша в охапку и выбросил за порог, словно мусор. На следующее утро Лариса позвонила и потребовала забыть об их семье. Антон мог бы обратиться в суд, чтобы отстоять законное право видеться с дочерью, но на это нужны деньги и яйца – хотя бы немного того и другого…
Лариса стала говорить что-то о предстоящих похоронах, но он вдавил красную кнопку и не отпускал, пока мобильник не выключился.
Под развеселый шум очередной телевизионной развлекухи он сделал затяжной глоток из фляги. По щекам покатились жгучие слезы.
– Почему ТЫ не убил и меня? – вопросил он. – Почему?
Свет в сторожке погас.
Аляповатое мельтешение в телевизоре сменилось чернотой. Тишина мешком навалилась на Антона.
На черном экране проступили очертания старых надгробий. Из хриплого динамика послышались хлюпающие шаги, натужный скрип кожаного плаща. Из мглы выплыл демонически пляшущий огонек керосиновой лампы.
Сторож старого кладбища вплотную приблизился к экрану с оборотной стороны. На сей раз под фуражкой не мерцал звездный свет. Там зиял черный провал.
Сторожка Антона заполнилась застарелым трупным зловонием.
– Что толку тебя убивать? – заговорил великан голосом тысяч вещающих в унисон покойников с тронутыми тленом голосовыми связками. – Ты и так мертвец.
Изрытая ямами, как после бомбежки, грунтовая дорога вот уже много километров тянулась сквозь дремучий болотистый лес. Под колесами велосипедов мелькали отстрелянные ружейные патроны и кабаньи рытвины. По лицам струился пот. Жирные слепни спешили насытиться кровью на исходе лета. Местами колеса увязали в песке – приходилось тащиться пешком.
– Уверен, что правильно едем? – нарушил долгое молчание Егор.
– Угу, – промычал Леонид.
– Уже километров восемь отмахали. И везде лес. Кто в наше время согласится жить в такой дырище? Сюда ни «скорая» не доберется, ни пожарка, ни менты. И телефоны тут не ловят.
– Никто, наверное, и не живет, – отозвался Леня. – Думаю, деревня заброшена.
Из кустов впереди донесся суетливый шум. Через мгновение оттуда пулей вылетел перепуганный заяц, скрылся на другой стороне дороги.
Егор выругался, сильнее надавил на педали.
Топи сменились мшистым подлеском. Местность пошла на подъем, дышать стало легче. Вдоль дороги посреди смешанного леса стали возникать травяные проплешины со скрюченными одичавшими яблонями.
– Где-то здесь, – сообщил Леонид.
Через месяц с небольшим, в начале октября, Ленина жена Таня готовилась рожать. Потом – бессонные ночи, пеленки, какашки, сверхурочная работа. И никаких тебе больше развлечений. Беспросветная бытовуха. Поэтому Леонид решил провести свое
С Таней они обстоятельно обсудили, как изменится его образ жизни с рождением малыша: он пообещал продать велосипед, а количество дружеских пятничных попоек урезать.
Никому из его закадычных приятелей, как и ему самому, не исполнилось тридцати. И никто из них не спешил обзаводиться детьми. В их компании Леня стал первой ласточкой. Поэтому во время барных посиделок, как только речь заходила о пополнении в его семье, за столом воцарялось неловкое, почти скорбное молчание…
Затерянную в лесах деревню Житную Поляну – настоящий медвежий угол – Леонид обнаружил случайно, просматривая карту. И без раздумий воспользовался последними августовскими выходными: синоптики пугали скорым похолоданием с частыми дождями. Егор, велосипедист с многолетним стажем, редко отказывался составить Леониду компанию. Присоединился и в этот раз.
– Тут уже давно ничего нет, – сказал Егор, когда они миновали несколько проплешин, на которых, вероятно, раньше стояли дома. У него внутри скребло предчувствие недоброго. Хотелось поскорее оставить эти места.
– Возможно, – рассеянно отозвался Леонид, ведя велосипед за руль и всматриваясь в заросли. Он не обращал внимания ни на атакующих насекомых, ни на кожный зуд от соленого пота и укусов.
А Егору тем временем казалось, будто из чащобы за ними наблюдают. В буреломе мерещились то человеческие лица, то звериные морды.
Проплешины с заскорузлыми яблонями остались позади. А впереди, у границы урочища, над дорогой нависла арка из переплетенных ветвей. Не доехав до нее, путники заметили справа, чуть поодаль от дороги, крытую шифером кровлю. Грязные оконные стекла едва выглядывали из гущи плюща, увивавшего фасад. Мясистые сочно-зеленые колонны протянулись и по бокам крыши. Еще пара лет – растение погребет под собой весь дом.
Через несколько шагов парни оказались у почерневшей от времени деревянной калитки. Местами из земли торчали догнивающие штакетины забора, павшего в неравной схватке с сыростью и лишайником.
Леонид бросил велосипед у калитки, достал из кармана мобильник, включил камеру и принялся фотографировать все подряд, восторженно матерясь. Егор обреченно вздохнул, прислонил своего «стального коня» к дереву и отправился следом.
Вокруг дома сохранились остатки надворных построек – полуразрушенный навес, остов сарая. Подход к жилищу преграждали плотные заросли крапивы в человеческий рост. Леонида это не остановило. Он подобрал массивную ветку и, орудуя ею как мачете, стал прокладывать дорогу. Егор двигался за ним след в след.
Это был просторный бревенчатый дом послевоенной постройки. Хотя его явно давно забросили, стекла в окнах и шифер на крыше уцелели – наверное, потому, что в такое захолустье попросту мало кто суется, кроме охотников да редких городских придурков в погоне за острыми ощущениями. А вандалам и в городе есть где разгуляться.
Крыльцо покосилось. Отдельные несущие доски не выдержали тяжести козырька – надломились, ощерились острыми заусенцами. Ступеньки превратились в труху.
Дверь была приоткрыта.
Парни переглянулись. А вдруг там все же кто-то есть? Спятивший бородатый отшельник с заряженным ружьем.
Не советуясь с другом, Леня шагнул к двери, постучал. Громко.
Отозвалась лишь птица на ближайшем дереве. Коротко ругнулась и улетела подальше от незваных гостей.
Леонид стащил с головы бандану, утер ею лицо. Шагнул внутрь.
Сенцы. Кирпичная печка. Обувница с дырявыми калошами и стоптанными ботинками. На деревянной вешалке – фуфайка. На уровне глаз – полка с пыльными склянками.
Слева – дверь с щеколдой и металлическими проушинами для наружного замка.
Леонид распахивает дверцу. Пустое тесное помещение без окон. Из бревенчатой стены напротив входа торчат на расстоянии метра друг от друга ржавые железные кольца, с них свисают толстые цепи.
Комната. Письменный стол, стулья, погрызенные мышами катушки ниток на полу. Повсюду стреляные патроны, зернышки мышиного кала. На стенах – пожелтевшие, в потеках обои с цветочным узором.
Спальня. Хромоногий стул. Провалившаяся в пол одноместная кровать с плесневелым матрацем. Настенные календари поверх обоев: цветы, животные, цирк. Последний календарь – за 2002 год, семнадцать лет назад.
На подоконнике – самодельная подставка для посуды. С замысловатым, искусным резным узором.
Егор вертит вещицу в руках.
– Возьми с собой, – советует Леонид. – Подгонишь коллекционерам за бешеные бабки.
– Нельзя, – качает головой Егор.
– Почему это?
– Плохая примета – присваивать вещи из брошенных домов.
– И ты веришь в эту херню? – усмехается Леонид.
Егор не отвечает. Бережно кладет резную подставку обратно на подоконник.
Сделав сотни фотоснимков, Леонид направляется к выходу, но задерживается в первой комнате. Смотрит в окно.
– Пойду поссу, – сообщает Егор, выходит из дома и пристраивается сбоку крыльца.
Леонид замечает между подернутыми пыльной паутиной оконными створками маленькую голую пластмассовую куклу. Жутковатая инсталляция. Леня фотографирует с разных расстояний и ракурсов.
– Ну что, идешь? – зовет Егор снаружи.
Леня пристально глядит на куклу. Взгляд ее схематично обозначенных глазок под насупленными бровками устремлен вверх, в вечность. Когда-нибудь стены дома уйдут под землю – и куколка окажется погребена навсегда.
Повинуясь некоему неведомому инстинкту, он протягивает руку, приоткрывает внутреннюю створку. Визжат петли. Сухо трещит краска. Дребезжит потревоженное стекло.
Он очищает куклу от паутины и пыли, прячет в рюкзаке. Убирает телефон в карман, спешит покинуть дом. Под ногами скрипит трухлявый пол – словно стрекочет саранча или старуха смеется.
Они возвращались в город другой дорогой – через санаторную зону у городской окраины. Если не считать нескольких одичалых яблоневых садов, мимо весь путь тянулись две стены непроходимого леса, смыкающиеся верхушками.
Когда чащоба стала редеть, впереди замаячила кряжистая мужская фигура в одежде защитной расцветки и высоких резиновых сапогах. За плечами рюкзак. В руке плетеная корзина с грибами. Загорелое морщинистое лицо. На вид лет семьдесят.
– Соткудова путь держите, ребятки? – поинтересовался грибник, поравнявшись с ними.
Велосипедисты остановились.
– Из Житной Поляны, – ответил Леонид.
– Эк вас угораздило! – Добродушная беспечность на лице старика сменилась тревогой.
Егор глядел в сторону и помалкивал. Меньше всего на свете ему хотелось задерживаться в этих местах – тем более для болтовни с приставучим грибником-пенсионером.
– А чаво, у вас родня с ентих краев? – продолжал допытываться дед.
Леонид помотал головой.
– Вы лучше б туды не сувались – вот чего я вам скажу.
– Эт еще почему?
– А оттого, что место енто нечистое.
– Можно поподробнее? – Леонид положил велосипед на землю. Егор тяжело вздохнул, опустил голову и стал разглядывать березовые листья под ногами.
– Ведьма тама жила. Померла, нет – неизвестно. Труп ейнай нихто не видал. Сгинула лет пятнадцать-двадцать назад. Мож, спотыкнулась да залилась. Злющая баба была. Ух, злющая! Не дай бох! По деревням окрест, бувало, ходила, порчу насылала, хто косо взглянет. А то, бувало, колесом обернется. А то кабаном…
– Колесом? Это как?
– Да вот поди пойми! Колесом обращалась да катилась за тобой всю дорогу – хрен отвяжешься. Но чаще все ж кабаном. Вот тода токо держись! В селения редко хаживала, конечно, но вот в еланях тамошних ее часто видать бувало.
– В тамошних… где?
– Еланях, еланях. Болотах.
– А сами вы откуда?
– Сам с Осиновой Горки. Мимо того места обходная дорога имеется. По ней и хожу. Ну его на хрен – в края гиблые лезть. Боязно. Всяко тама разно творится непонятно. Люди, бувает, пропадають. А с год назад охотник тама застрялился, прям у хате у ейной. Мозги ажно по стенам порскнули. А отчего – нихто не знаить. В семье навродь усе ладно да складно было. Ведьма, видать, сглазила… Вы ж соттудова с собой вещей никаких не унесли, не прихватили?
Парни молча покачали головами. По телу Леонида пробежал холодок.
Поездка в Житную Поляну оказалась последней. В первых числах сентября осень громогласно заявила о себе проливными дождями и пронизывающим ветродуем. Леонид, как и обещал Тане, продал велосипед.
Двадцать четвертого сентября супруга легла в больницу на стационарное сохранение перед родами.
Когда город затянула пленка октябрьской серости, Таня родила мальчика. В день выписки медсестра с наклеенной на лицо фальшивой улыбкой вручила Лене перевязанный ярко-голубой лентой сверточек. Леонид взглянул в личико младенца и…
…оторопел.
Ему стало не по себе. Дежурный персонал осыпа́л новоиспеченного папашу поздравлениями, а тот в ответ молчал – лишь лыбился как дурак.
Внизу, в замусоренном окурками дворе, он всучил новорожденного супруге, усадил ее на заднее сиденье такси, а сам устроился спереди. По какой-то необъяснимой причине он опасался находиться рядом с Таней и мальчиком. Тревожное чувство царапало стенки пищевода.
Что-то шло не так.
Не успели они зайти в квартиру – бигль по кличке Джек вылетел навстречу и облаял хозяев. Он злобно рычал и брызгал слюной, чего раньше за ним никогда не водилось – даже если в дом заявлялись незнакомые. Леонид, у которого голова и без того раскалывалась от пережитого волнения, накричал на собаку, шлепнул по морде ладонью. Бесполезно. Пса словно подменили. Он так неистово заливался и бросался на молодую мать, прижимавшую к груди сверток с ребенком, что пришлось оттащить брыкающееся животное на балкон и там запереть.
Таня уложила малыша в новенькую детскую кроватку.
– Он разве не должен первое время спать с тобой? – Леонид сидел на диване и, подперев ладонями отяжелевшую голову, с недоверием косился на жену.
– Зачем? – ответила та, не глядя на него. – Нашему малышу и в кроватке хорошо будет. Он уже вон какой смышленый.
«Что за херню ты городишь?» – подумал Леонид, но ничего не сказал.
– Ты ведь смышленый, правда, Сереженька? – Она склонилась над сынишкой, принялась издавать каркающие звуки, корчить немыслимые рожи.
Младенчик не сучил ножками, не плакал, не гукал. Глядел на маму суровым, холодным взглядом из-под насупленных безволосых бровей. Пухлые щеки, совершенно голая, даже без пушка́, головка, выпяченные губки – все это вместе придавало ему вид очень недобрый.
«Сереженька… У этой личинки еще и имя есть…» – промелькнула возмутительная мысль. Леонид прикрыл глаза – и перед взором запульсировала венозная синева с красной каймой.
Нужно поспать…
Как Таня кормила младенца грудью, Леонид не видел. Перед началом этого омерзительного действа он ретировался на улицу – мол, собаку выгулять надо.
Пес так и не угомонился. Всякий раз, когда Леня собирался впустить его обратно в комнату, тот снова принимался заливаться как оглашенный. После вечернего выгула бигль и вовсе отказался переступать порог квартиры. Пришлось приподнять скулящее животное за ошейник и затащить внутрь.
Весь остаток дня Сережа ни разу не дал о себе знать – лишь вертел лысой башкой, оценивал обстановку колюче-холодным взором. Таня не сводила с него умиленного взгляда, корчила гримасы и протяжно завывала: «Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!» – а затем шкодно хихикала в кулачок.
«Неужели это послеродовой гормональный фон так влияет?» – оторопело думал Леонид. А потом ловил себя на страшной мысли: лучше бы проявил мужскую твердость и уговорил ее на аборт.
Ночью он проснулся от настойчивого, требовательного стука. Выругался, приподнялся на кровати, огляделся. Дал глазам привыкнуть к темноте. Сереженька стоял в кроватке на ножках, держался одной ручонкой за бортик, а другой, сжатой в кулачок, стучал по заградительной перекладине.
Леонид тронул за плечо спящую жену.
– Ау! – позвал он, когда супруга подала признаки жизни. – Он жрать, наверное, хочет. Стучит.
– Кто? – последовал вопрос.
– Сер… сын твой, кто еще! – Назвать ребенка по имени не повернулся язык.
Таня нехотя откинула одеяло, сладко потянулась под аккомпанемент стука. Неспешно подошла к кроватке. Взяла сынишку на руки, обнажила одну грудь. Малыш жадно присосался, принялся сочно, с похрюкиванием чавкать.
Леонид отвернулся, накрыл голову подушкой.
Во второй раз он проснулся под утро, часа за полтора до звонка будильника. Черная звенящая тишина навалилась мешком. Спросонья ему померещилось, будто кто-то невидимый склонился над ним и хрипло, неразборчиво бубнит. В черепную коробку словно проникли чьи-то холодные пальцы, ощупывали полужидкую мякоть мозга.
С трудом поднявшись по будильнику, он пошел в ванную, кое-как привел себя в порядок. Вид у него был помятый, как после бурной вечеринки. Под глазами набрякли солидные мешки.
«Надо бы взять отгул на пару дней…»
Таня спала. Он прикрыл дверь в комнату, а сам отправился в кухню состряпать себе нехитрый завтрак из двух яиц, хлеба и кофе.
Кусок не лез в горло. Еда горчила, вызывала тошноту.
Хлопнула дверь, по полу зашаркали тапки. Танин несдержанный зевок перешел в раскатистую отрыжку.
Пальцы Леонида выпустили вилку. Она тяжело клацнула о тарелку.
Супруга заглянула в кухню – просунула голову в дверную щель.
– Как малыш? – спросил Леня, повернувшись к ней. Он по-прежнему не мог заставить себя назвать сына по имени.
Жена лупала глазами. За ночь ее лицо заметно изменилось: щеки впали, кожа посерела, вокруг глаз образовались коричневатые круги. А на верхней губе…
…усы?!
Нет, не то чтобы настоящие, как у мужика. Лишь тонкая полоска пушка. Но черная и потому хорошо заметная.
Леонид поперхнулся куском яичницы.
Уходя в офис, он заглянул в комнату попрощаться. Дверь была приоткрыта. Таня стояла у окна, держа на руках ребенка, одетого в ядовито-красные колготки и распашонку – одежку, которую они купили на будущее, когда ребеночек подрастет.
Их шестнадцатиэтажку возвели на самом краю города. С пятнадцатого этажа, где поселилась молодая семья, открывался вид на болотистую равнину. Далеко впереди зеленела полоска хвойного леса, а на горизонте в ясную погоду живописно пылал закат.
Леонид подошел к двери так тихо, что Таня не услышала.
– Ты только погляди, дитятко, какой нонче седой туман в еланях! – приговаривала она.
Младенчик осторожно повернул лысенькую головку на толстой шейке. Но не к окошку, а в противоположную сторону. Пронзил отца взглядом, словно ржавым шилом.
Тот отпрянул от двери.
Губки Сереженьки растянулись до ушей, обнажив два ряда побитых застарелым кариесом, по-акульи острых зубов.
Леонид ринулся прочь из дома.
Гудки. Гудки. Гудки. Длинные. Издевательски долгие.
– Оп-па! Ленчик! Сколько лет сколько зим!
– Привет, Егорка. Я по делу…
– Сын-то у тебя родился наконец?
– Родился. Вчера выписали…
– Поздравляю, братишка, рад за тебя, – слукавил Егор. – Тыщу лет не виделись. Когда будем обмывать пополне…
– Егор, я за помощью! У меня проблемы!
– Что стряслось?
– Тут какая-то чертовщина. Ты, наверное, не поверишь. В общем… даже не знаю, как объяснить…
– Да уж попытайся как-нибудь.
– У меня дома стало опасно. И это как-то связано с нашей летней поездкой в Житную Поляну. Обязательно все расскажу, но не по телефону. Нужно сесть в спокойной обстановке, выпить, потрындеть. Ты ведь один живешь… Вот я и хотел попросить приютить меня на пару деньков, пока буду подыскивать съемную хату.
– Ну… не вопрос. Конечно. Когда ждать?
– Часа через два. Только вышел из офиса. Заберу из дома паспорт и шмотки кое-какие. И пса захвачу.
С порога его обдало запахом гари. В квартире по воздуху вальяжно дрейфовали тонкие слои сизого дыма.
Навстречу вышла Таня, держа в руке блюдце с черным дымящимся комком.
– А я котлетки готовлю! – возвестила она, по-детски гордая собой. – Ну-ка, попробуй! – Она перегородила мужу проход, взяла двумя пальцами «котлетку», поднесла к его рту.
Он отклонился, непроизвольно поморщился.
– НЕТ, ПОПРОБУЙ! – потребовала она и сунула черный ком ему в губы.
Пришлось открыть рот, откусить кусок. На зубах захрустели угли.
– Ну как, вкуснятина, да?! – Ее лицо лучилось нездоровым восторгом. – ДА?!
– Умгу, – промычал Леня, вымучив из себя улыбку.
– Приходи за стол. Руки помыть не забудь. – С этими словами она исчезла в кухне, закрыв за собой дверь.
Под толстой сгоревшей коркой оказались не то сухожилия, не то еще какая резиноподобная дрянь, которую невозможно было прожевать. С волосками. И кусочком хряща. Леня сплюнул горелую мерзость за порог.
Он оставил дверь в квартиру приоткрытой, чтобы потом быстро и тихо выскользнуть. Вихрем влетел в комнату. Детская кроватка пустовала. Выходит, Таня забрала кроху с собой в кухню. Тем лучше. Чувствовать на себе этот пронизывающий взгляд – сущая пытка.
Он заглянул на балкон. Пса там не было.
От страха и незнания, с какой стороны нагрянет опасность, свело кишки. Капельки холодного пота проступили на спине, пропитали рубашку.
Он рванул дверцу шкафа. Аккуратную стопку постельного белья увенчивала отрубленная собачья голова. Остекленелые глаза жалобно глядели на хозяина. Простыни в крови.
Леонид дрожащими руками попытался отыскать свой паспорт в кипе бумаг на другой полке. В этот самый миг в соседнем отделении что-то шевельнулось. Блеснул нож для разделки мяса. Лезвие прошло между пястными костями, пригвоздило Ленину руку к дереву.
Он не вскрикнул. В первые мгновения он не чувствовал боли. Стоял, хлопал глазами. Из кучи беспорядочно напиханных свитеров и носков высунулась гладкая голова. Леонид свободной рукой попытался ухватить существо за глотку, но карлик ловко выскользнул, приземлился на пол и дал деру.
С трудом сдерживая крик, он выдрал нож из руки и скорчился от обрушившейся на него боли. Пачкая кровью одежду и поскальзываясь на половиках, он нагнал зловредную тварюгу почти у самой кухонной двери, за которой громко шипели на сковороде…
…
Леонид рухнул на четвереньки, обхватил лилипута, а лысый мерзавец вновь, подобно верткой рыбине, выскользнул из его рук и помчался в обратную сторону – к входной двери.
Леонид кинулся следом.
Сереженька шмыгнул за приоткрытую дверь. Ножки затопали к мусоропроводу. Когда Леня выскочил в подъезд, ребеночек уже повис на ручке крышки. Под его весом она отвалилась вниз. Кроха подтянулся на двух ручонках и ухнул в воняющую помоями гулкую трубу.
Леонид оторопело застыл на месте, обдуваемый помойным сквозняком. Из колодца слышался удаляющийся шорох.
Сзади, в квартире, сердито хлопнула кухонная дверь. С треском распахнулась оконная створка в комнате. Несколько ударов по жестяному отливу. Ворвавшийся с улицы ветер отправился гулять по лестничным клеткам.
Путаясь в собственных ногах, Леня бросился внутрь, подбежал к распахнутому окну. Выглянул.
Пятнадцатью этажами ниже по болотистой равнине нечеловеческими, семимильными прыжками неслась Таня. Черные как смоль волосы развевались за плечами, словно сама тьма гналась за ней по пятам. Полы халата полоскались на ветру. Следом, бойко поспевая за мамашей, вприпрыжку бежал лысый карлик.
Они мчались по болотам —
Обуглившаяся собачатина жутко воняла. Дым повис плотной завесой. Леонид выключил газ, распахнул форточку.
Он выпотрошил шкафчик в ванной, отыскал флакон с перекисью, вылил на проткнутую руку. Согнувшись в три погибели над ванной, заскулил от боли. Сердце трепыхалось, словно птица в силке. Из зажмуренных глаз катились слезы. Придя в себя, здоровой рукой он кое-как перебинтовал поврежденную кисть. Достал из холодильника початую бутылку коньяка. Прополоскал рот от остатков горелой собачатины, затем основательно приложился. Спирт приятно обжег пищевод и желудок. Лишь тогда нервишки поутихли. Боль в порванных сухожилиях и задетых лезвием костях чуточку улеглась.
Он сгреб в пакет голову питомца вместе с перепачканным бельем. Спустил в мусоропровод. Туда же отправил сковородку с почерневшим прахом.
Вернулся, упал в кресло. Хлебнул еще коньяка.
Егор… как же чертовски прав ты был тогда…
Трясущимися пальцами Леонид взял телефон, набрал номер друга. Длинные гудки. После – автоматическое отключение. Нет ответа.
– Твою мать! – брызгая слюной, сквозь зубы процедил Леня. – Почему ты не отвечаешь, когда больше всего нужен?! Где эта сраная кукла? Куда я ее подевал?..
Вернувшись из поездки в Житную Поляну, он зашвырнул походный рюкзак в кладовку. Хотел потом постирать, да так и забыл. И об игрушке тоже.
Нужно вернуть ведьме хренову куклу – и тогда все встанет на свои места. Наверное…
Рюкзак обнаружился в кладовке под слоем барахла. Леонид помнил, что положил куклу во внешний карман, а потом не вынимал.
Теперь ее там не было.
Молчок.
Он задумался: как поступить? В вечерних сумерках ехать в те места, чтобы…
ЧТОБЫ ЧТО?! ЧТО ТЫ СОБРАЛСЯ ТАМ ДЕЛАТЬ БЕЗ ЭТОЙ БЛЯДСКОЙ КУКЛЫ?
Тупик.
Так… так-так… Выпей снотворного. Поспи хотя бы пару часов. Дождись утра…
Он проснулся около шести утра. Хмурый октябрьский рассвет едва забрезжил. В квартире стоял дубак. Подняв деревянное тело с мятой постели, Леня первым делом закрыл форточки, о которых напрочь забыл, когда ложился. По комнатам стало нехотя расходиться скупое тепло.
Голова разламывалась. Желудок скручивало от голода, нервного истощения и принятой накануне обильной порции крепкого алкоголя. Боль локализовалась в поврежденной кисти, ноющей почти непереносимо.
Ночной кошмар кровавыми пятнами проступил в сознании. Кукла заползла Тане в вагину?! Сожрала ребенка, а потом завладела разумом и телом матери?
Он включил ноутбук, открыл папку с фотографиями, которые сделал во время велосипедных поездок. Заросшие подходы к дому… Крыльцо… Утварь…
Окошко с куклой между створками.
Среди десятков фоток он отыскал ту, где свет наиболее удачно падал на игрушку. Над маленькими глазками две бровки срослись в одну волнистую складку, придали личику каменную, потустороннюю,
На столе у компьютера стояла бутылка с коньяком. Он жадно высосал остатки спиртного, подавил рвотный спазм.
Абонент не отвечает или временно недоступен.
Есть СМС.
Открыл.
От Егора. Вчера в 22.33.
«Я в Житной Поляне, как ты просил. Таксист до конца ехать отказался. Стою на дороге в лесу возле того дома. Связь плохая, не могу до тебя дозвониться. Что, блядь, происходит? Ты где? Это что, шутка такая?»
– Это что, шутка такая? – заплетающимся языком повторил Леонид, тупо пялясь на дисплей. – Вы все сговорились меня разыграть? Наняли сраного карлика-аниматора?
«Я заболел, сегодня отлежусь», – эсэмэска шефу. Отправить.
Он пригладил водой непослушные вихры, чтобы не выглядеть совсем уж опустившимся забулдыгой. Обулся, надел пальто. Отправился на остановку.
В ожидании пригородного автобуса Леня продрог, голова превратилась в гудящий колокол. Кое-как втиснулся в машину-душегубку, под завязку набитую преющими пассажирами. Минут сорок ехал стоя, зажатый со всех сторон, едва дотягиваясь до поручня. Когда вывалился на безлюдную остановку с покореженным козырьком, вовсю лил дождь. В лес, к Житной Поляне, тянулась серая грязевая лента раскисшей дороги. Впереди – восемь километров пути.
Через два с лишним часа, грязный, усталый и издергавшийся, он оказался в урочище. Секущие струи частых ливней сбили с ветвей всю листву, так что место теперь выглядело совсем по-другому. Дом хорошо просматривался с дороги.
Леонид пару минут раздумывал, переминался с ноги на ногу у калитки.
Нужно поговорить с Таней, воззвать к крупицам здравого смысла, которые у нее остались.
А потом что? Как вытравить ведьмино семя, если оно не выйдет само? Позвать священника? Экзорциста?
И где теперь искать Егора? Он вернулся домой или?.. Тоже
Он не знал. Все происходящее казалось бредом душевнобольного.
По огибающей дом тропинке он двинулся к крыльцу. Дверь оказалась прикрыта, но незаперта. Он рванул ее на себя и погрузился в плесневелую затхлость брошенного деревенского жилища.
Женщина, бывшая некогда женой Леонида, неподвижно сидела на табурете в ближней комнате, положив руки на колени. Халат и ночнушка сплошь заляпаны грязью. Кожа посинела. Кисти превратились в сведенные судорогой узловатые лапы. На лицо свесились волосы, в которых застряли палые листья и комки грязи.
Из-за двери чулана слева слышалось увлеченное чавканье.
Леонид потянул на себя дверцу, приоткрыл. Заскрипели петли. Скудный дневной свет выхватил из тьмы то, что происходило внутри. Цепи на стене сковывали запястья обнаженного мужчины. Сереженька вынимал из вспоротого брюха пленника волглые красные внутренности, от которых поднимался пар, и с аппетитом, причмокивая, пожирал. Острые зубы с резиновым звуком пронзали ткани, отрывали куски. Брызгала кровь.
Опущенная голова умирающего приподнялась. Исполненные боли и страха глаза с мольбой воззрились на Леню.
Егор.
Карлик прекратил жрать. Замер, но оборачиваться не торопился.
Леонид захлопнул дверь, запер щеколдой. Чавканье возобновилось.
Он обратил взгляд к ведьме, что неподвижно сидела на стуле посреди комнаты. Облизнул шершавым языком пересохшие губы.
– Таня… – пересохшими губами пролепетал он.
Ведьма вскинула голову. Открылось синюшное, покрытое взбухшими венами лицо. Глаза – чернее дегтя. Она разинула пасть до невообразимых размеров. Остальные части лица превратились в едва видное мертвенно-синее обрамление бездонного рта.
Дом сотрясся от рева, в котором сошлись сонмы неистовых октябрьских ветров.
Он не помнил, как покинул дом. Первая осознанная мысль возникла, лишь когда он, скользя по грязи, несся прочь. Решил, что маршрут лучше сменить. Дальше по главной лесной дороге, через несколько километров после поворота на ведьмино урочище, железнодорожная платформа, откуда можно уехать в город электричкой.
Убедившись, что за ним не гонятся, он перешел на шаг. Силы были на исходе: сказались напряжение последних дней, сидячая работа да жирок, наеденный за три года семейной жизни.
Семейная жизнь… Что он ощутит, когда окажется дома? Тоску по Тане, чью душу высосала, а оболочку присвоила себе ведьма из глуши? Вину перед другом, которого он обрек на гибель? Или желание поскорее все забыть?
Как объясняться перед Таниными родителями и полицией, когда исчезновение молодой матери и младенца выплывет наружу? Он не знал ответов.
Смешанный лес растворился в душистом сосняке, а тот, в свою очередь, сменился жиденьким березняком. Серый день катился в черную пропасть ночи.
«Только бы успеть на платформу дотемна», – думал Леонид. Меньше всего ему хотелось пробираться по этим местам ощупью.
Впереди, за изгибом дороги, среди берез что-то мелькнуло. У Лени екнуло сердце. Он остановился. Ноги подкосились от нахлынувшего страха.
Из-за поворота выскочило деревянное колесо и, подскакивая на ухабах, понеслось прямиком на него. Он попытался отклониться, но колесо оказалось ловчее. Высоко подпрыгнуло на кочке, врезалось Леониду в лоб.
Звук – как хлесткий удар кнута.
Перед глазами взорвался фейерверк. Леня опрокинулся на спину.
Он очнулся от пульсирующей боли в раненой руке. Ее кто-то небрежно теребил, словно тряпку.
Попытался приподняться – тщетно: голову будто придавил к земле свинцовый груз. С трудом повернув ее, он увидел, как в кисть вгрызается здоровенный кабан. Бинт растрепался, окрасился свежей кровью.
Зверь заметил, что жертва проснулась. Оставил руку в покое, приблизился. Заглянул в глаза. Фыркнул, выпустил в воздух облако тухлого влажного тепла.
Бодро работая челюстями и похрюкивая, принялся объедать лицо.
– Что за звуки из ванной?
– Ага, напрягают чутка. Уже часа два их слышу.
– А ты еще вискаря накати – не будешь слышать.
– Сделай что-нибудь. Ты же хозяин.
– Если б мог, сделал бы. Походу, слив забился. А разбирать – тот еще гемор.
– И как ты так живешь? Невыносимо же.
– Это он сейчас че-т разошелся. Раньше не так громко было.
– Оборзевший хлюпик.
– Тоже выпить хочет. Давайте ему глинтвейна горяченького вольем!
Словно в ответ, из ванной донесся звук, похожий на слоновью отрыжку.
– Если пару минут подержать кран открытым, оно прекращается.
– Ты его почаще пои водичкой.
– Вот именно. Пусть водицу хлебает. Хрен ему на нос, а не глинтвейна…
Пьянки по воскресеньям – абсолютное зло. Нет ничего кайфовей и нет ничего паскудней. Вроде выпил – и хорошо. Но завтра ведь понедельник, хренова работа. Не проспишься толком. Трудовые подвиги зовут, типа того, а ты похож на половую тряпку. И чувствуешь себя аналогично.
Выпили мы тогда зашибись. Под сплетни, шуточки, настольные игры бухлишко на ура зашло. Мешали пиво с вискарем, «кровавой Мэри», сухим красненьким. Глинтвейна наварили целую кастрюлю – мама не горюй. Уж не знаю, с какого по счету бокала начался перебор: никогда у меня не получалось вовремя стопарнуть.
Гости рассосались, как всегда, ВНЕЗАПНО. У меня обычно все допиваются до состояния нестояния в одно и то же время. Часа в два ночи какой-нибудь слабак говорит: я, мол, пойду. Остальные ватные тела держатся в сидячем положении еще максимум минут десять, а потом херак – и посыпались. Тоже вызывают такси, сливаются. Остаюсь дома один. С горой немытой посуды, батареей пустых бутылок да утекающими под плинтус остатками веселья.
Посуду обычно мою перед сном, чтоб не оставлять на завтра. Утром с похмелюги срач в хате особенно удручает. Но в ту ночь пришлось сделать исключение. В глазах помехи, в башке, бля, первозданный квантовый хаос, ноги не держат. Не то состояние. Лучше сразу в кроватку. Хотел даже зубы не чистить, но предки в детстве слишком хорошо приучили к гигиене. Ремешком приучали. Ших-х-х-х, ших-х-х-х-х!
Открыл, значит, воду. Смотрю на себя бухого в зеркало. Отражение ходуном ходит. На автомате выдавливаю пасту на щетку. Кладу тюбик на раковину – тож на автомате. А дальше автомат отказывает. Пальцы обмякли – почти жидкие. Щетка выскальзывает, падает на пол. Пытаюсь поднять, равновесие подводит. Ногой заехал по этой самой щетке. Улетела под ванну, сука. А там темное ущелье, и творится в нем хер разберет что. Даже знать не хочу. Не-не. Лучше не надо.
Не помню уж, как и чем я ее оттуда выколупывал. Но долго.
Все это время из крана лилась вода. Когда я таки нащупал щетку, мне что-то послышалось подозрительное. Как будто в сливе под раковиной, в глубине кто-то глотает. Глыть, глыть, глыть. Хлебает.
Знаете это состояние, когда ночью после пьянки со сна подрываешься? ВНЕЗАПНО. Пописать там или водички попить. Вставать тяжко – мама не горюй. А надо. Потому как хрен ты уснешь, когда мочевой пузырь туда-сюда треснет или в горле кошки насрали. А хуже, когда и то и другое.
Вот и в тот раз у меня так – и пописать, и попить приперло. Только вот проснулся не от этого. Сначала даже не понял отчего. А потом, когда картинка сложилась, ка-а-а-а-а-к понял!
Мразь опять хлюпает. Громко так, настойчиво. Причем как будто вопрос задает.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП?
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП?
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП?
Потом интонация меняется.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП!
Восклицательная уже. Типа: «Хорэ спать, дрыхло! Шуруй-ка сюда, кабанчиком!»
Приподнимаю, значит, голову. С неизбы-ы-ы-ы-ывной болью в голосе говорю:
– Ну сука…
(Про неизбы-ы-ы-ы-ы-ы-ывную боль – эт я не сам придумал. В киношке какой-то слышал.)
А сам думаю: какого это хера происходит у меня дома?! Почему какое-то говно под раковиной мешает мне спать? По какому праву?!
Иду в ванную, открываю воду. Думаю: пусть льется, пока я свои мокрые делишки делаю.
Минуту, наверное, отливал в толчке, потом зашел на кухню водички хлебнуть. Выглушил два полных стакана, так что аж пот прошиб. На это время звуки пропали. Ну, вернее… не то чтоб совсем пропали. В трубе опять как будто кто-то хлебал – приглушенно так. Чавкал водицей. Прям как я с похмельдоса.
Пошел выключил воду. Слив рыгнул. Смачно. Прям по-человечьи.
Подождал еще минуту-две. Все тихо. Почти. Булькнуло только пару раз. Негромко. Как будто напился пива и икает.
Пошел спать.
В будние дни встаю в половину седьмого. По будильнику, ясный красный. Работка зовет, типа того. Время и так раннее, но хуже всего, когда просыпаешься за чуток до будильника. Пять минут, семь, десять. Бывает такое – приспичит в сортир или просто отчего-то проснешься – я хрен знает, если честно.
Так оно и тут вышло. Просыпаюсь, значит, башка трещит, солнце уже в окна лупит. Беру мобильник, смотрю. 6.15. Вот же херня, несправедливость вселенская! Пятнадцать минут эти ни в пизду, ни в Красную армию.
А из-за чего я вообще проснулся-то? От боли в башке?
Нет, фигушки. Лучше бы от нее, ч-ч-черт…
Тварь…
Вот же тварь…
Боже, как же гудит башка… Зачем было столько бухать? Каждый долбаный раз задаю себе этот вопрос, и все равно жизнь ни хрена ничему не учит.
Звуки стали громче, зачастили. Как будто гигантская жаба в сливе застряла и квакает.
Надо сантехника вызвать. Вот сегодня и займусь, нечего кота за яйца тянуть.
Злой как собака. Все кругом раздражает. Любой звук. Каждое движение болью в башке отдается.
Выдул воды еще два стакана. Знаю, от такого только хуже будет, но все равно всегда так делаю.
Врубил чайник. Первым делом надо умыться и кофе хлебнуть, а то котелок не соображает ни фига. А потом уж думать, чего пожрать.
От мыслей про работу прям-таки затошнило. По трезвяку от этих офисных рож с души воротит, а с похмелюги так ваще… Еще и сидеть на жопе весь день. Кровь застаивается. В обеденный перерыв похаваешь – вроде как отпускает. Но такая слабость накатывает, что лечь бы прям на пол да отъехать…
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП…
Сантехника вызвал, когда на работе был. Занудная бабища прогундосила в трубку: заявка, мол, принята. Говорит: ждите, типа того. Я говорю: я вообще-т работаю; когда ждать? Она: завтра в течение дня. Я: а поконкретнее? А она в ответ трубку швыре́нь.
Ну что за уроды, а? Я им бешеную квартплату отстегиваю просто так, что ли? Чтоб они вот так трубки кидали? Скоты позорные…
Вечером ехал домой на маршрутке. Потно, душно. Чуть не сдох. С похмелья все эти людишки, твари, бля, раздражают неимоверно. (Как один мой кореш их называет, хомо эректусы.) Локтями пихаются, на ноги наступают, от кого луком ядреным прет, кто по мобиле трындит на весь салон, у кого личинка на коленях визжит… А вон тот с козлиной бородой сидит и смотрит.
Хрен ли смотришь, пидорюга?
Возвращаюсь домой разбитый и, значит, деморализованный – типа того. Открываю дверь.
И застыл на пороге.
Обложило меня, значит, запахом таким… затхлым-затхлым… Нет, не запахом, это неправильное слово. Смрадом – вот чем! Зловонием. Не то рыба тухлая, не то морская капуста сраная испорченная – помните, в детстве предки заставляли жрать… А может, все это вместе. Да, скорее так.
Что тут, бля, делалось, пока меня не было?! Кто-то притащил сюда херов склад морепродуктов?!
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
А, вон оно че! Это все хренов говнослив, трахать его в жопу!
Все проблемы оттого, что он изначально неправильно сконструирован. Потому что нефиг в новой квартире ремонт своими кривожопыми ручонками делать – вот что. Лучше специалистов позвать. Недешево, зато надежно – типа того.
Вся хрень в том, что мой слив опускается вниз, а потом резко изгибается вверх. Слишком резко. И вот в этом самом изгибе со временем скапливается всякое дерьмецо и не вымывается. Мыльная вода, жирные волосы, высморканные сопли, грязь с ботинок – чего там только нету. И все это застаивается, бродит, цветет.
Года два назад я почувствовал – в ванной какой-то гадостью резко запахло. Это долбаный слив переполнился отходами жизнедеятельности, так сказать. Решил я, значит, эту сраную трубу прочистить. Пока раскручивал, она у меня из рук выпала и все говнище на пол вылилось. Черная такая жижа. С прозеленью, с какими-то вкраплениями отвратными. А вонь-то, вонь какая стояла! Мне ажно поплохело. Слава богу, на пол не струганул, а то еще и рвоту пришлось бы убирать.
А пару месяцев назад я туда какую-то непонятную личинку смыл. Щас расскажу. Ездили мы с другом в июле на великах по ебеням. В такие дебри забрались, что не дай бог никому. Еще и под ливень попали. Приехал я после этой, значит, восхитительной-охуительной велопрогулки домой, зашел в ванную ботинки помыть: на них грязюки тонна налипла. Вместе с грязью смылся… такой… кокон, не кокон – хрен разберет. Белая длинноватая штукенция, но не червяк, не гусеница. Такая маленькая, твердая… сантиметров пять… Ну, я воду включил, смыл хреновину к чертям собачьим. Верняк, оно там и осталось, в сливе, в изгибе. Может, из этого кокона какой мутант вылупился?..
Умылся. Поглядел на свою рожу в зеркале. Тоскливое зрелище. Не из приятных, прямо скажем. Таким людям хочется оказать гуманитарную помощь.
Надо пожрать и поспать – вот что. Вздремнуть с набитым брюшком – самое то…
Так-так. Слив вроде не хлюпает. И на том спасибо, как грится.
Все бы вроде ничего, но этот сраный запах…
Пошел я на кухню, пожарил яишенку, котлетки разогрел. Запах божественный – типа того. Жить можно.
Поддеваю я котлетку лопаткой со сковородки, собираюсь положить на тарелку, а тут…
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-УП
Громко – пипец, чуть в штаны не навалил. И это при закрытой-то двери. А котлетка вместо тарелки на пол шлепнулась.
Тут меня и прорвало.
Матом заорал, пнул котлету ногой. Она об стенку шмякнулась, на обоях пятно жирное. По полу фарш, масло растительное.
Бегу в ванную, хватаю долбаный вантуз. Разворачиваю боевые действия. С каждым толчком хлюпает сильнее. Потом совсем громко становится. С такими звуками машина-говновозка кал из очкового сортира отсасывает.
Хренов хлюпик сопротивляется. Раковина трется о подставку, повизгивает.
Ну его на хрен. Прекращаю это дело. А то сворочу всю конструкцию к чертям собачьим. Со злости выдираю себе клок волос с головы. Ору фальцетом. Зубы скрипят.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-УП
Раковина дрожит. Пол вибрирует. Смрад так загустел, что щас блевану.
И тут чувствую помимо этой рыбной вонищи что-то горелое. Очень сильно горелое. Прям угольки.
Блядь… Сковородка с яичницей. Конфорку забыл выключить.
Бегу на кухню
поскальзываюсь
падаю
что это? слизь какая-то? откуда?
да хрен с ней!
вырубаю конфорку
дым
закидываю сковородку в раковину вместе с углями от яичницы
бегу обратно в ванную
нахожу пробку от раковины
затыкаю
Жду.
Раковина вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает. Как будто чихнуть хочет, но никак.
Нет, так дело не пойдет.
Вырываю из дырки пробку, швыряю в сторону, становлюсь на колени, руками раскручиваю слив.
Как и в прошлый раз, все дерьмо выпадает на пол. Причем в самое неудобное место – за подставку, где труднее всего убирать. Там еще и темно, как у слонихи в пизде. Вонища – жесть. Как от тухлых креветок или чего-то такого. На полу черная куча водорослей с волосами.
Чуть не блюя, нахожу под ванной тряпку. Собираю всю эту гадость, выхожу в подъезд, выкидываю в мусоропровод вместе с тряпкой. Возвращаюсь, беру другую тряпку, вытираю насухо.
Ну все, дело сделано. Теперь можно спать спокойно. Не так уж трудно оказалось. Сам справился, без сантехника.
Закрутил слив обратно.
Еще полчаса – привел в порядок кухню. Правда, жирное пятно с обоев уже никуда не денется. Будет глаза мозолить.
Прошло полчаса. Сижу на диване, жду. Молчит. Видать, и правда вся фигня была из-за засора. А из-за чего еще.
Ладно, ща успокоюсь. Надо почитать книженцию какую-нибудь. Редко я это делаю…
Беру с полки первую попавшуюся. Кафка. Рассказы. Не читал. Кто-то подарил года три наз…
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Да епт! Выходит, засор глубже засел?
Вот опять!
Хочется заплакать. Щас разноюсь, как сикуха.
Раковина дрожит. Сердито так. С агрессией.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
– Чего тебе, мразь?! – ору в раковину. Голос мчится по трубам, как хренов свихнувшийся поезд. Crazy train, епт. Сходит с рельс, падает в пропасть.
Опять затыкаю пробкой. Раковина содрогается примерно раз в двадцать секунд.
Но хлюпов больше нету.
Стою, смотрю на пробку. Кольцо подскакивает.
Кафка.
Диван.
Страниц через пять привык к глухим стукам. Не так страшно. Не сильно хуже, чем когда соседи ремонт делают или трахаются громко.
Странице на десятой глаза стали слипаться. Бля, ну и вечерок…
И вот, когда уже почти уснул…
…хлопок.
Клац – металл по плитке.
Сучара вытолкнула пробку!
Чувствую себя бессильным. И перед чем? Перед сраным сливом под раковиной!
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Звук – как будто кто-то вынырнул из-под воды и резко вдохнул.
На подоконнике на кухне есть горшок с орхидеей. Тяжеленный. Мама принесла на кой-то хрен – мол, интерьер оживить. Он-то, этот горшок, мне и поможет. Ща разберемся.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Опять заткнул пробку, а горшок поставил сверху. Что ты на
Просыпаюсь от громкого звука.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Звон. Что-то разбилось. Сначала не понял толком, в чем дело. А потом дошло: орхидея!
Подрываюсь, бегу в ванную.
Сраный Хлюпик уничтожил мамину орхидею. Валяется на полу поломанная. Горшок вдребезги, грунт по всему полу.
Бля, ну и вонь. Невозможно терпеть…
Долго стою над раковиной, сжимаю кулаки. Визжу как обосравшееся животное.
Стоп… Есть ведь чудодейственное средство от засоров. Купил с год назад. И как только забыл… Где оно? В туалете, наверное… Да, вот. Подумал тогда, в хозяйстве рано или поздно пригодится. Может, убьет Хлюпика?
Пальцы дрожат. Срываю крышку. Жижа едко пахнет. Выливаю в раковину всю бутылку. Из слива шипение, рев – как будто бы демон кончает.
А трубы не разъест?
Ну, разъест – и хер с ними. Новые поставлю, лишь бы этих звуков не слышать.
Трубы дрожат. Сильнее, сильнее. Кажись, вся ванная дрожит – пол, потолок, стены, ванна, стиралка, зеркало, отражение в нем моей морды ошалелой.
И вдруг все стихло. Напряженная такая тишина.
Наклоняюсь, смотрю вниз, в темноту.
Сдох?..
Отрыжка. Короткая. Злая.
В лицо хуярит черный фонтан. Едкий запах химикатов. Жижа в нос, рот, глаза. Задыхаюсь.
Нащупываю кран ванны, включаю, сую голову под воду. Кое-как промываю глаза, волосы, полощу рот, высмаркиваюсь.
Смотрюсь в зеркало. Глазья красные, навыкате – как у бешеного быка. Щиплет. Слезы ручьем.
Плетусь к кровати. Падаю. Пытаюсь заснуть под звуки ада.
Ну и рожа, блин. Глаза пульсируют. Но вроде полегчало. Щиплет не так сильно.
Запах в квартире непереносимый. Смрад в каждом углу, в каждой щели. Впитался в одежду, мебель.
Открыл все окна. Полчаса проветривал. Не помогло. Тухлятина победила.
Пока собирался на работу, решил через силу съесть пюрехи. Если не набить чем-нибудь боюхо, потом весь день рабочий через жопу.
Пока под саундтрек хлюпов и рыготы поедал комковатое месиво, на глаза попалась лейка. Маленькая леечка. Она у меня всегда на подоконнике стоит, а теперь вот на полу валяется.
Обычно поливал орхидею по четвергам. Потом сразу опять наполнял, чтоб вода неделю отстаивалась. Сегодня вторник.
Лейка на полу, воды вокруг нету. Внимание, вопрос: куда делась вода?
И что за мутные разводы кругом?
У плиты и под подоконником пол в пятнах. Что-то густое, прозрачное. Типа как клейстер. Но зеленоватый. Точно не вода из лейки.
Бросил вилку, встал из-за стола. Подошел к месту, где слизь. Сел на корты́, уставился.
Глянул на потолок. Не, не оттуда накапало.
Тогда откуда?
Зацепил слизь пальцем, нюхнул.
Бля… Что может так мерзко пахнуть? Ящик с тухлыми улитками?
Вымыл руки с мылом. Глянул на палец. Целый. Даже не покраснел.
Так
У меня дома кто-то есть. Живет в сливе. Доводит до нервного срыва своими сраными хлюпами.
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Тапок при поднятии ноги отрывается от чего-то липкого. Разводы не только возле плиты. Они, мать их, везде. Возле плиты их просто больше всего. Жирный липкий след идет с кухни…
…в коридор…
…в ванную…
…к раковине.
Вот тут-то мне рил поплохело.
Либо Хлюпик из слива правда существует, либо…
БУА-А-А-А-А-А-А-А-А-А
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Покрываюсь холодным потом.
Дома какая-то херня, ребяты. Надо отсюда валить, пока оно опять не вылезло и не придушило меня.
Но сначала…
– Управляющая компания. Я вас слушаю.
– Здравствуйте. Дом номер один дробь четыре, квартира двести один. Вчера оставлял заявку на сантехника.
– Вообще-то у нас еще рабочий день не начался. Меня тут в это время быть не должно.
– Ну пожалуйста!
– Минуту… Да, ваша заявка в процессе рассмотрения.
– Что значит в процессе рассмотрения?! У меня раковина… ИЗДАЕТ ЗВУКИ! Я спать не могу!
– Кхм… звуки? Раковина? Издает? – Смешок.
– Ну… я не знаю… Наверное, засорилась. Пришлите кого-нибудь. Срочно! Весь санузел дрожит. Как будто тут землетрясение!
– Не может такого быть, молодой человек. – Сука уже еле сдерживает смех.
– Не может?! Вот, послушайте! – Захожу в ванную, подставляю трубку к раковине.
И тут все затихает. Ни звука. ВНЕЗАПНО.
– Ну, и где? – слышу по громкой связи. А потом эта тупая манда ржет.
– Ща будет.
Еще с полминуты проходит.
– Послушайте, молодой че-е-ек! Обратитесь лучше к психиатру.
Бросила трубку.
Ну и жопа…
Наспех оделся, взял портфель, двинул на работу. У лифта столкнулся с соседкой сверху. Тощая мымра в халате.
– Это
Ну и наглая же…
– Во-первых, здравствуйте, – говорю.
– Здра-а-а-а-а-а-асьте.
– Нет, не я, – отвечаю.
– А мне кажется, что все-таки вы, – настаивает.
Обхожу ее, вызываю лифт, говорю:
– Когда кажется, креститься надо.
Пока манда думала, как нахамить в ответ, приехал лифт.
Выхожу из подъезда.
Блин… чует моя задница, что-то я забыл.
Шарю по карманам. Ага, так и есть. Пропуск на работу. Идиот. Назад не хочется, а надо.
Подымаюсь опять на свой этаж. Моя квартира – за поворотом и дальше по коридору. Останавливаюсь возле лифта. Слышу, шаркают, возятся.
Стою.
Высовываю голову из-за угла.
Долбососедка стоит там, ухо к двери приложила. К
Но не пойду. За моей дверью хлюпы, рыгота. Шаги тяжелые. Как будто кто-то шлепает по воде. Что-то переворачивается. Стол кухонный.
Не-е-е-е-ет, ребятки, туда я сегодня точно не ходок. Добазарюсь с охранником – он меня так на работу пустит, без пропуска. Будет, конечно, быковать, но пустит.
Может, ментов вызвать?
Не, не буду. А то вдруг там ничего нету и меня в дурку упекут?..
После работы двинул в бар с корешем Яриком. Посидели, кружек по шесть пива приговорили. Наконец-то чутка расслабился. Выложил ему все как на духу.
– Должно быть разумное объяснение, – говорит. Язык чутка заплетается. Почесал каштановую бородку. Аккуратная – пипец. У меня такая не получается ни хрена.
– Должно быть, ясный красный, – говорю. – Но нету.
– А не хочешь томограмму мозга сделать? – говорит.
– Чего, пардон?
– Ну, это типа сканирование такое. Покажет, есть у тебя мозговая опухоль или нет. Такая хреновина говенная. Всякие там глюки от нее быть могут.
– Да не глюки это! – почти кричу, допиваю кружку залпом.
На нас люди ажно оборачиваются.
– А давай пойдем посмотрим, че там как, – говорит.
– Не ссышь?
– Если по чесноку, я тебе не верю ни хрена. Не то чтоб я утверждаю, что ты брехло, но… приглючило. Да. Со всяким может, знаешь ли.
– Ладно, пошли.
А бар тот как раз в моем доме, на первом этаже. И вот мы, порядком бухие, вываливаемся, заруливаем в подъезд. Подымаемся на лифте. Подходим к квартире.
Вставляю ключ в верхний замок. Незаперт.
Смотрю в Яриковы пьяные глаза.
– Что? – спрашивает.
– Запирал утром, – говорю. – А теперь незаперто.
– Да не гони ты!
– Не ори на весь этаж, – говорю. – Правда запирал.
– Смотри-ка сюда, – говорит Ярик. Глядит в пол, поправляет чуть съехавшие очки.
Смотрю на плитку. От моей двери к общему балкону тянется слизь с прозеленью. С тонкими красными прожилками. Кровь?
Переглядываемся.
– Открывай, – говорит Ярик тихо.
Аккуратно нажимаю на ручку. Свет из подъезда освещает прихожку.
Все перевернуто: ботинки, тапки, пакеты, обувница. Велик на полу валяется. Зеркало разбито. Шкаф сдвинут. Кругом слизь вонючая. Блестит на стенах, жирно капает с потолка.
– Блин, ну и вонища! – Ярик закрывает нос и рот рукавом пиджака. Кашляет. Морщится.
Запах невыносимый. Тухлая рыба, водоросли гнилые.
В прихожке лежит тощий-претощий трупак. Только по халату и седым волосам понимаю: мымра с верхнего этажа. Теперь что-то наподобие мумии. Как будто высосали досуха. Рот разинут. Глазья пустые. Волосы клочьями в разные стороны.
Из-за угла в подъезде доносится
ХЛЮ-У-У-У-У-У-У-УП
Слышу шаги. Тяжелые. Волочатся.
Ярик вталкивает меня внутрь. Захлопывает дверку, запирает.
– Твою мать, ты куда меня привел?! – Глаза как салатницы.
– Ты сам хотел, – говорю одними губами.
Включаю свет.
На полу в комнате за прихожкой лежит белесая куча. Такие ж личинки, как та, что я летом смыл в раковину после велопрогулки.
– Да что тут на хрен творится?! – истерит Ярик. Прижался спиной к стене. Лицо в поту, мертвенно-бледное, с синевой.
Удар в дверь. Огромное, тяжелое.
Меня трясет. Ярика тоже.
Еще удар.
За дверью хлюпают, слюняво жуют, рыгают…
Удар.
– Дверь выдержит? – спрашивает Ярик.
– Я откуда знаю! – почти ору. – Должна выдержать!
Удар.
Ярик отлипает от стены, медленно приближает лицо к глазку.
Отскакивает.
Теперь я подхожу к двери, смотрю в глазок.
Господи… За что ж это? Что ж за дерьмо-то такое?!
Там, за металлом и обивкой, двадцать сантиметров от меня, стоит ОНО. Расплывчатое, осклизлое, бесформенное. Рот шамкает, похож на пожарное ведро. Из него красные куски выпадают. Как фарш мясной.
Поворачиваю голову к Ярику. Он сполз на пол, свернулся в позу эмбриона, зубами в колено вцепился.
– Не ссы, у меня второй этаж, – говорю. – Если что, в окно сиганем.
Он в ответ только мямлит – ни слова не разобрать.
Грохот в ванной. Раковина раскололась.
Ярик поворачивает голову на звук.
Мокрые шаги волокутся. ОНО рыгает.
Не вижу, что за углом – там, где ванная. Стою столбом.
Зато Ярик со своего ракурса видит. Глаза совсем безумные стали.
Шаги приближаются.
– Ну что, поворачиваем? Возвращаемся на станцию?
– Это ж долго!
– Долго, не долго, а тут оставаться – околеем. На станции хотя б люди живут.
Шум реки Чусовой, вдоль которой путники прошагали двадцать километров от захолустного полустанка, давно стих позади – за снежной стеной.
Апрель месяц. Теплая солнечная погода давно устоялась, так что четверо старых друзей наконец собрались в пеший поход, о котором вели разговоры последние три года. Из Перми выехали за полночь. Подремали в одной электричке, потом в другой. Вышли в отправном пункте пешего маршрута – на станции Рыбье Болото. Добрались до Чусовой и двинули вдоль русла вниз. Так ни карта, ни навигатор не нужны – идешь себе и идешь; главное, чтоб река оставалась на виду – тогда точно не заплутаешь.
К наступлению темноты планировали добраться до покоса у камня-бойца Хултум, где раньше была деревня с тем же названием. Там поужинать консервами с хлебом, выпить водки, потрещать за нелегкую семейную жизнь, заночевать, а наутро двинуть восвояси.
Димон, Леха, Саня и Петька – четверо тридцатилетних мужиков. Офисный работник, ремонтник-самоучка, дизайнер-фрилансер и университетский преподаватель экологии. Учились когда-то в одном классе. Не бросали друг друга все годы после выпуска.
Петька – бородатый эколог, опытный по части походов – сам спланировал путешествие, выбрал маршрут. К слову, раньше ему здесь хаживать не доводилось, но опасаться, мол, нечего, раз весь путь лежит вдоль Чусовой.
Шагать было весело и легко. Сальные шуточки с крепким матом сыпались, словно из волшебной сумы. Вокруг ни души. Вовсю светило ласковое апрельское солнце, заливались радостно птицы.
Только вот до Хултума путники так и не добрались.
Около четырех пополудни откуда ни возьмись налетел злой колючий ветер, а небо затянула необъятная свинцово-серая, почти черная, туча. Повалил крупный снег.
Тут-то веселье и поутихло.
Еще с час они молча брели вереницей по тропе, которую все сильнее заметало. Температура стремительно падала. Обманули синоптики, черти! Ни в одном прогнозе не намекнули на такой поворот событий. Оделись путешественники тепло, но все же совсем не для зимы.
Около пяти пополудни, когда тропу основательно замело и повсюду выросли сугробы, Петька стал что-то сосредоточенно искать на бумажной карте, которую свирепый ветер норовил вырвать из рук. Электронным навигаторам Петр не доверял: бесовская это, мол, хреновина – всегда врет и заводит не туда; лучше, дескать, по старинке.
– До Хултума по такому снегу не дойдем, – удрученно признал он. – Еще целых десять кэ-мэ. Можем свернуть вот сюда. – Отряхнув снег с густой бороды, он указал на ответвление от прибрежной тропинки, уходившее в лес. – Через километр деревня Пять Сычей. Полсотни домов. Попросимся на постой.
Коренастый Леха – ремонтник – с присущей ему практичностью попытался возразить: не стоило бы, мол, от Чусовой так далеко отходить, особенно в лес; по такому-то снегу и заблудиться недолго; на метр впереди ни зги не видать. Но остальным так хотелось согреться, поесть и нагрузиться водкой, что они и слушать не стали.
Они тащились растянутой цепью по занесенной снегом лесной тропе, отмахали намного больше обещанного Петькой километра, а деревня Пять Сычей так и не показалась. Только снег, валуны уральских предгорий да потрескивающие от внезапного мороза деревья. Ветер выл, хлестал снегом в лицо, ослеплял.
– Ну что, поворачиваем? – предложил толстый Саня. – Возвращаемся на станцию?
– Это ж долго! – воскликнул щуплый Димон.
– Долго, не долго, а тут оставаться – околеем. На станции хотя б люди живут.
– Смотрите-ка! – воскликнул Петька, указывая пальцем вперед. – Я что-то вижу. – Он сорвался с места и побежал трусцой – быстро, насколько позволял наметенный снег. Остальные – следом.
Эколог остановился у торчавшего из земли деревянного столба с неопрятной табличкой на кривом ржавом гвозде. Надпись было не разобрать – краска почти стерлась.
– Это Пять Сычей! – обрадовался Петька и улыбнулся во всю ширь своей бороды. – Точно Пять Сычей!
– А почему на карте они показаны на километр раньше? – засомневался Леха.
– Значит, карта неточная, – быстро нашелся эколог. – Место ведь глухое. А может, в последние годы хаты, что стояли ближе к реке, опустели и исчезли.
– Исчезли, – тупо повторил Димон.
– Ладно, пойдемте, нам в эту сторону, – позвал Петька.
– А ты почем знаешь? – спросил Саня. – Тут тройная развилка. Дороги-то, поди, скоро совсем заметет. Потом и вернуться не сможем, если что. Заблудимся к хренам.
– Видишь, куда стрелка показывает?
Остальные пригляделись: табличка, оказывается, была не просто табличка, а вырезанная из щербатой доски стрелка-указатель. Если считать с левой стороны, то идти нужно было по третьей дорожке из трех.
На лес опустился полумрак. Ребята замерзли как цуцики. Под носами наросли сосульки.
Среди деревьев показался просвет. На небольшом холме виднелись три дома. Если считать слева, то лишь третий выглядел жилым. Первый стоял заколоченным, у среднего провалилась крыша.
– Это и есть твои полсотни домов? – усмехнулся толстый Саня.
– Ну, карта старая, советская, – оправдался Петька. – Давайте к третьему дому.
Пока пробирались к жилищу, утопая в снегу по щиколотку, вдали раскатился эхом низкий, утробный отрывистый рев.
– Что это?! – перепугался Димон.
– Кажись, человек, – отозвался Леха – не то в шутку, не то всерьез.
– А мне думается, не станет человек так реветь, – сказал Петька. – Медведь, верняк.
– Медведь ниже ревет.
– Ладно, хорэ сиськи мять, пойдемте в дом.
Петька громко постучал в дверь. Затем еще раз. Потом Леха отодвинул его, схватился за ручку и дернул на себя.
Дверка открылась. Изнутри хлынуло тепло с прелым запахом деревенского жилья.
Четверо переглянулись.
– Заходим, заходим, – поторопил Леха. – Тепло не выпускаем.
Они ввалились, последний плотно закрыл за собой дверь.
Тесные, темные сенцы. Чугунные горшки в углу. Старые кирзовые сапоги. Одинаковые серые фуфайки на вбитых в стену гвоздях.
– Э-э-э-э-эй! – позвал Петька. – Есть кто?
– Видать, хозяин отошел.
– Хорошо, если не в мир иной.
Петр приоткрыл дверь в комнату. Внутри – грубо тесанный стол, три табуретки, похожая на лагерные нары кровать. На полу – вытертый половик.
На столе в тарелках – хлеб и сало. Свежие.
Натопленная глиняная печь чуть слышно гудела жаром. Леха приоткрыл заслонку, заглянул.
– Дровишки-то почти прогорели. Наверное, хозяин в лес отправился.
– Есть идея, – сказал Петька. – Давайте-ка его найдем, объясним ситуацию. А то вернется, увидит четверых пришлых лбов у себя в хате, испугается и убежит.
– Давайте, – откликнулся Леха.
– Я за, – поддержал Саня.
– А я бы лучше тут остался, – пошел на попятную щуплый Димон. – Что-то мне, ребят, совсем лихо. Замерз. Вы теплее меня одеты – вот и идите.
– Ишь ты какой хитрожопый черт! – завозмущался Саня. – Нет уж, если идти, то всем!
– Да ладно, пусть остается, – великодушно разрешил Петька. – Ты глянь на него. Весь посинел. Втроем справимся. Пошли.
Оставшись в одиночестве, Димон уселся за стол, поудобнее пристроил голову на изгибе локтя и уснул сном младенца.
Вскинулся, когда стемнело. Он все еще был в доме один. Поднес к глазам часы, включил подсветку, посмотрел время. 20.34. Выходит, ребята отсутствуют больше двух часов.
Глянул в окно. Похмуревший день догорал последними отблесками. За вечер намело немерено. Буря поутихла, но снег не перестал, а ветер выл раненым зверем.
Димон достал из кармана мобильник, посветил на потолок. Ни лампочки, ни даже торчащего провода. Деревня без электричества.
Зато на столе стояло блюдце с огарком свечи. Димон поднес к фитилю зажигалку, как вдруг…
…снаружи донесся рев, отдаленно похожий на человеческий крик боли. Низкий, яростный, короткий.
Димон остолбенел.
Вот снова! Очень близко к дому. Совсем рядом.
Что это? Скрип свежего снега под ногами? Или под лапами?
Так и есть! Шаги. Приближаются.
Димон отпрянул от окна, вжался в угол между теплой печкой и стеной.
Существо обогнуло хибарку и оказалось у двери. Димон с ужасом вспомнил, что не стал запирать засов, когда ребята уходили. Клятая беспечность!
Дверь отворилась. Послышалось старческое кряхтение. Пришедший обил снег с сапог о порожек, плотно закрыл за собой. Стал снимать верхнюю одежду в сенцах.
– Не стреляйте! – крикнул Димон.
Возня за закрытой дверью прекратилась.
– Мы заблудились, замерзли, оказались у вашего дома! Было незаперто. Мы просто хотели погреться. Только не стреляйте!
Шаркающие шаги. Распахнулась дверь. Во мраке проема выросла сгорбленная низкорослая фигура. Человек подошел к столу, достал из кармана коробок спичек, чиркнул, зажег огарок свечи. Комната наполнилась тусклым теплым светом.
То был старик лет восьмидесяти. Высохший, маленький. С густой, неухоженной бородой. Жилистый. Живчик – помирать явно не торопился.
– Здравствуйте, – поздоровался Димон, поднимая руки и выходя из угла.
– Сдаешься? – усмехнулся хозяин. Голос был сухой, как прошлогодняя листва.
Димон опустил руки, виновато улыбнулся дрожащими губами. Ружья при старике не было.
– Дык чаво ты там говорил? – спросил дед.
Димон сбивчиво рассказал, как они с друзьями отправились в поход, как внезапно повалил снег, как они набрели на домишко, как ребята отправились искать хозяев.
– Это ведь деревня Пять Сычей? – спросил Димон.
– Хо-хо-хо! – рассмеялся дед. – Вы с развилки по какой дороге пошли?
– По третьей слева.
– А надо было по первой – тогда бы попали в Пять Сычей. Там-то народу поболее. А тут-то я один остался.
– Как мне к вам обращаться?
– Чаво?
– Как вас звать?
– Тимофей Иваныч я.
– Дмитрий. – Он протянул руку для пожатия, но собеседник проигнорировал жест вежливости.
– Вы ребят не встречали в лесу?
– Не, никого не видал. – Повернувшись к гостю спиной, дед рылся в тряпье на подоконнике у стола.
– Их уже два часа нету. Даже больше. Что делать?
– Ни хрена. Ждать.
– А вдруг они в беде?!
Старик по-молодецки развернулся и заглянул непрошеному гостю в глаза.
– Ты тут-то не ори, сынок. Не люблю, когда орут у меня в хате. Слух покамест хороший, слава богу.
Димон смутился.
– Ты, братец, не суетись. – Дед положил сухую ладонь Димону на плечо и стал совсем другим – добрым, гостеприимным. – Сядь, подкрепись. Вот сало сопсного приготовления, хлеб – тож, из печки. Поешь. Небось голодный. Лучку, правда, нету, только к лету будет, тут уж не серчай…
При упоминании о еде Димон понял, что зверски голоден. Второго приглашения не понадобилось. Он сам отрезал ломоть хлеба, положил сверху сала, стал откусывать большие куски, жадно жевать.
– Во, другое дело, – похвалил Тимофей Иваныч, усаживаясь напротив. – Соткуда сами?
– С Перми, – ответил Димон с набитым ртом.
– Погулять прибыли, значит?
– Вроде того. В поход с ночевкой.
– Эх, ребяты! Зря вы так рано. В походы самое оно ходить в мае, июне. А то у нас тут так часто. Вроде в апреле, кажись, уж почти лето, а тут – херак! – и снегопад – вот как нынче.
– Первый раз такое вижу.
– Потому что в городе живешь. В Перьми-то небось тепло щас. А вы забрались к черту на рога.
«Странно, – подумал Димон. – Не такое уж большое расстояние, чтоб настолько разнилась погода».
– Ты кушай, кушай. Мне не жалко. У вас-то пожрать есть чаво с собой?
– Тушенка.
Старик поморщился.
– Дрянь-то какая… Тута у меня все свое. Я по весне порося завожу, откармливаю, а по первым снегам закалываю. На всю зиму хватает. А весной уж утки дикие идут, куропатки. Не бедствую. Хлеб тож сам пеку. Много все равно не ем. Оно с возрастом, знаешь, уж и не нужно-то много.
– Хорошо вам тут одному, наверное, – разговорился Димон, наевшись. – У меня вот мечта – подзаработать, уехать в деревню. Подальше. Чтоб вокруг ни души… Вам, смотрю, и деньги-то не особенно нужны.
– Пенсию получаю, покупаю кой-чаво. Спички, всякое по мелочевке. Хватает… Вкусное сало?
– Еще какое!
– Во-о-о-о-о-о-от! Дед Тимофей умеет!
– А что за животное тут ревет постоянно? – сменил тему Димон.
– Вот это? – спросил дед. Снаружи донесся рев – как будто по команде старика.
– Ну да, – растерянно отозвался Димон.
– А, не знаю, – отмахнулся Тимофей Иваныч, отводя взгляд в сторону. – Зверь какой-то ходит. Бывает, спать мешает.
– Не нападал на вас?
– Не. На глаза не показывается. Мал клоп, да вонюч, как говорится… А ты своим друзьям по етому свому… как его… сотовому звонить не пробовал?
– Тут сети нет. Не ловит.
– Хреново дело, браток. За три часа уж сто раз бы вернулись, кабы могли.
У Димона внутри росло черное отчаяние. Вот бы распахнулась дверь и на пороге появились друзья – все трое. И нашлось бы какое-нибудь смехотворно простое объяснение их долгому отсутствию…
– А как эта деревня называется? – поинтересовался Димон.
Тимофей Иваныч выдержал паузу.
– Три Лица.
– Странное название.
Старик пожал плечами.
– На Урале таких пруд пруди. Вон, Пять Сычей – не странное?
– Не знаете, почему так называется?
– Знаю, конечно! Я ж тута коренной. У меня и мать с отцом, и дед, и прадед – все сотсюда. С Трех Лиц. Я последний. Все померли да поразъехались. – Казалось, старик хотел увильнуть от ответа на вопрос.
– Так почему Три Лица? – настаивал Димон.
Тимофей Иваныч зыркнул исподлобья.
– Снегопад кончился, – вкрадчиво произнес хозяин, покачивая головой. – Самое время поискать твоих ребят.
– Расскажите все-таки сначала про Три Лица, – попросил Димон подрагивающим голосом. Он тянул время. Даже мысль о том, что его друзья попали в беду, не смогла подавить желания отсидеться до утра в теплом домишке. Выходить в колюче-холодную тьму – туда, где ревело неведомое животное, – нет уж, дудки!
– Ну, раз просишь, – нехотя согласился дед. – В общем, Три Лица – это вроде как местный злой дух. Есть про то старый уральский сказ – еще с древних времен. Когда еще русские сюда не то что не явились порядки свои скотские наводить, а знать не знали про такое место – перьмь. Три Лица – огроменная толстая баба в шубе из человечьей кожи. У ней одна большущая башка, а лиц целых три – тех, кого она сожрала последними.
– Сожрала? – отупело повторил Димон.
– Ага. Если трое путников забредут в ее логовище в чащобе, она их сожрет, кости дочиста обглодает. Если больше или меньше – не тронет. Мне бабка моя сказывала маленькому, как трое ейных подружек в лес пошли. Дело было в пору бабкиного детства. По ягоды, значит, собрались. И бабка моя с ними должна была. Да не пошла – по дому мамке надобно было помочь. Девки пропали, сгинули. Искали их всей деревней. А потом мамка да папка одной вернулись домой какие-то пришибленные да разговаривать совсем перестали. Месяц молчали, а потом языки у них все ж развязались. Сказали, будто встретили они в тот день в лесу огроменную бабу в шубе из голой кожи. Она к ним башку повернула – а там три лица. То были лица пропавших девок. Баба на родителей шестью мертвыми глазьями зыркнула, развернулась да исчезла. Вот так-то. А еще – это уж на моей памяти – в тридцать седьмом была история. Тута ж у нас, в Перьмском-то краю, одна сплошная зона. Лагеря, лагеря, лагеря. Беглых зэков тьма тьмущая. Вот так трое с ближней зоны сбегли да дотопали до тутошних мест. Зашли в деревню нашу. Хотели обобрать одну старуху, да та прикинулась – мол, ей их жалко. Сама отдала все съестное, что у ней было, тряпки какие-то тож, пожитки. И указала, какой дорогой идти. Знала, ведьма, где баба Три Лица живет. На следующий день пошла в лес – вернулась с узелком, что сама собрала беглым зэкам. Вот. А еще лет эдак тридцать назад забрели сюда трое туристов – два парня да девушка. Комсомольцы, энтузиасты, студенты, мать их налево, тьфу! Место для большого слета, говорят, разведывать. Ну, их кто-то в шутку и послал по тому ж маршруту, что бабка отправила беглых зэков. Никто их больше и не видал с тех-то пор. Нашли только вещички в крови. Видать, угодили прямиком в логовище бабы Три Лица. Во как бывает.
– А вы сами в эту бабу Три Лица верите? – спросил Димон, нервно сглотнув.
– Да кто ж знает, есть она или нет, – уклончиво ответил Тимофей Иваныч. – Я-то сам не видал… Ну что, пошли твоих искать? – Он встал из-за стола, взял старую фуфайку и швырнул Димону. – На, надень, а то замерзнешь. И топор, вот, возьми. Ежели какой опасный дикий зверь – промеж глаз ему садани, не тушуйся. Крупных тута быть не должно. Волки, медведи – все перевелись давно уж. Мож, собака какая, не знаю. У меня-то руки уж слабые, я не замахнусь как надо. А ты молодой, потянешь. Пошли.
Димон кое-как напялил на себя фуфайку и удивился, увидев на ней грязный, вытертый номер лагерного заключенного.
Взял топор.
Тучи рассеялись, взошла луна. Неземной свет отражался от полотняно-белого снега. Лес, пригорки, валуны – все подернулось пленкой синеватого свечения.
Издали послышался отрывистый рев.
– Вот видишь, – сказал Тимофей Иваныч. – Та зверюга нас сама боится как огня. Аж вон куда ноги унесла. Пошли.
Они двинулись по просеке. Лес молчал. Только хрустел под подошвами свежий снег, хрипло дышал старик, да безответно звал друзей Димон. Рев тоже временами слышался, но с каждым разом все дальше.
Они долго брели, утопая в снегу, – пока местность не пошла под уклон. Лес сгустился. Просека превратилась в едва заметную тропку.
– Вот, видать, где-то тута они и заплутали, – сказал Тимофей Иваныч. – Если ты не местный и очутился в такой чащобе, сразу назад повертывай. Эт я тут каждую травинку знаю, а вы… – Он махнул рукой, гневно сплюнул в снег. – Э-э-э-э-эх! Дрочилы городские!
Вскоре в чащобе показалась поляна, посреди которой громоздился серый валун в шапке из снега. Его окружили несколько елей – стояли, как язычники вокруг идола.
– Давай-ка наверх взлезем, – промолвил старик. – Соттуда окрест получшей видать.
Они обогнули валун, за которым прятались еще два помельче; взобрались по уступам наверх. На самом высоком месте росла одинокая ель. Снег под ней был в брызгах свежей крови. Повсюду – дочиста обглоданные кости и ошметки одежды.
– Вот те раз, – озадаченно брякнул старик.
– Что это?! – воскликнул Димон. Внутри у него снежным комом росла паника.
– Друзья твои – вот что, – сварливо бросил Тимофей Иваныч.
– Кто… кто мог…
– Да я почем знаю.
Димон задыхался. Его захлестнула волна животного страха.
– Дай-ка топорик сюды, – приказал дед. Димон, словно робот, протянул ему топор.
Тимофей Иваныч подошел к ели, уселся на корточки спиной к спутнику и принялся что-то делать. Димон тупо глядел перед собой. В голове не было ни одной внятной мысли.
– Трое их было, говоришь? – произнес дед, не оборачиваясь.
– Трое, – бесцветным голосом ответил Димон.
– Эт зря. На какую тропинку, говоришь, вы у развилки свернули, ежели слева считать?
– На третью.
– В какой дом, ежели считать слева, заглянули погреться?
– В третий.
– Сколько тут валунов?
– Три.
– Сколько я табе историй нынче рассказал?
– Три, кажется.
– Твоя правда, малец.
– И что?! – Паника уступила место раздражению. – Не верю я в эти ваши хреновы сказки! Вы ЗНАЕТЕ, кто их убил!
– Хе-хе! – недобро усмехнулся дед.
– Чего смеетесь?!
Димон сжал кулаки и двинулся к старику. Тот поднялся на ноги – словно пружина распрямилась.
– Ты погоди, сынок, – сказал Тимофей Иваныч, все еще не оборачиваясь. В руке он сжимал топор. – Не торопись. Некуда табе торопиться.
Димон остановился в растерянности: дедов голос звучал слишком спокойно. Настолько невозмутимо, что пугал.
– Я табе не сказал кой-чаво про бабу Три Лица. Когда ей надо, она может человеком прикинуться. Легче легкого. Ну, и на всякие другие чудеса горазда.
Старик стал расти, разбухать – пока не сделался почти в два раза выше Димона, а заодно и в несколько раз шире. Раздался тугой щелчок. То лопнула дедова обескровленная оболочка. Кучей тряпья и сухой кожи она упала на снег.
Великан, одетый в шубу из желтоватого материала, стоя спиной к Димону, издал отрывистый рев – тот самый. Повернулся неспешно.
Из отороченного выдранными с корнем человечьими волосами капюшона выглядывал кусок красного мяса, а из него высунулись три лица. То были лица убитых друзей – посинелые, мертвые. Три рта одновременно раскрылись, словно приводимые в движение внутренним механизмом.
– Вот и ты попался, – произнесли в унисон три жутких голоса.
– Вы… ты же… ты же сказал… сказала, что… – Димон тщетно пытался собрать в кучу расползающиеся слова.
– Что нападаю на путников, только когда их трое? Так то ж в сказе. А так-то и на одного могу. И на пару. И на четверых… А ты никак по правилам захотел? – с усмешкой полюбопытствовала баба.
Не в силах выдавить ни звука из пересохшего горла, Димон закивал – авось пронесет.
Баба Три Лица подняла топор, казавшийся в багровой лапище детской игрушкой, и произнесла своими леденящими кровь тремя голосами:
– Что ж, уболтал. Будь по-твоему. Топориком немножечко поработаю – станет тебя не один, а трое. Тогда и съем. Все по правилам. По сказу. Как ты просил. Тут уж не серчай.
Жил-был в одной панельной многоэтажке подмосковного города Королёва маленький мальчик. Бабушка ему всегда говорила: как станет темнеть, прекращай все игры с ребятами во дворе и мигом ступай домой. Однажды мальчик спросил: но почему, бабушка? А мудрая бабушка ответила: потому что выйдет из лесу лось, схватит тебя да утащит с собой. Ты что, мол, не знаешь, какие у нас тут в округе лоси огромадные водются?
Мальчик испугался. С тех пор, едва начинало темнеть, он со всех ног мчался домой.
Когда мальчик чуточку подрос, он перестал бояться. Теперь из уроков природоведения он знал: лоси – травоядные звери. Зачем им утаскивать людей в лес?
И вот однажды зимой мальчик допоздна заигрался с ребятами во дворе. Погода стояла хорошая, они построили горку, катались, бросались друг в дружку снежками, хохотали.
Наступили сумерки. Еще чуть-чуть покатаюсь и пойду домой, подумал мальчик.
Внезапно ему приспичило пописать. Он зашел за гаражи. Только он расстегнул ширинку – из лесу показался огромадный лось.
Мальчик перепугался и бросился наутек с расстегнутой ширинкой. Дома он ничего не рассказал бабушке, потому что не хотел ее огорчать.
Ночью мальчику приснилось, будто он писает за гаражами и к нему подходит лось.
– Мальчик, принеси мне соли, – просит лось. – Я очень люблю соль. Пожалуйста. Будь другом.
На следующий день мальчик тайком от бабушки прокрался на кухню, отсыпал соли в целлофановый пакетик, сунул в карман, оделся, обулся и отправился во двор к ребятам.
Наступили сумерки, и мальчику захотелось пописать. Он зашел за гаражи, и из лесу вновь показался лось. Мальчик достал пакетик с солью, раскрыл его, протянул лосю угощение на ладошке. Зверь разинул пасть и заглотил руку мальчика почти по плечо. Тот даже вскрикнуть не успел – лось уже жевал оторванную руку, аппетитно хрупал косточками, причмокивал от удовольствия. Из плеча мальчика хлестала кровь.
– Спасибо тебе, мальчик, – поблагодарил лось, жуя. – Я люблю человечинку с сольцей.
Мальчик повалился на желтый от ссак снег, истек кровью и умер.
И поделом! Потому что бабушку нужно слушаться!
Королёв – наукоград, город космической славы, гордость Страны Советов.
– Э, мадам! Пятнахи на опохмел не найдется, а?
Пьяница появился откуда ни возьмись – словно из-под земли вырос. Сутулый, тощий, похож на глиста. В мешковатой одежде. С блуждающими водянистыми глазами, коричневыми зубами в сколах. Волосы – грязная солома. Рыжеватые усы торчком. Беспробудное пьянство стерло признаки настоящего возраста: можно дать и двадцать, и сорок.
Николь отшатнулась от смердящего перегаром упыря.
– Мадам! – повторил абориген, пьяно растягивая слова. – Мелочевки займи, слышь!
Она боязливо оглядела главную площадь: два продуктовых магазинчика, заколоченное отделение почты, сельский клуб. И никого. Анатолий остановился здесь, вспомнив, что в доме закончилась соль. Повезло, что спохватился в поселке. Дальше путь лежал по наплавному мосту через реку, а затем пятнадцать километров по лесу – до забытой богом деревни, где остался один дом – тот самый, доставшийся Анатолию от деда. Без соли ужин не приготовишь, а лишний раз мотаться в такую даль заняло бы уйму времени.
Пока он отсутствовал, Николь вышла глотнуть свежего воздуха: из-за недосыпа и долгой дороги ее мутило.
Анатолия не было долго. Наверное, безуспешно пытался расплатиться в сельмаге банковской картой.
– Че, оглохла, мать?! – продолжал приставать булдырь.
Николь попятилась. «Почему ты не возвращаешься?!» – мигала в голове панически-красная лампочка.
Словно откликнувшись, Анатолий пружинистой атлетической походкой вышел из магазина. С упаковкой соли в руке. Судя по смурной мине, остался недоволен обслуживанием. Увидев пристающего к девушке алкаша, ускорился. Словно хищник, приблизился к деревенщине со спины. Пьянчуга повернулся и тут же схлопотал сильный толчок в недоразвитую цыплячью грудь. Шлепнулся на задницу, принялся хватать ртом воздух.
– Поехали, – грубо скомандовал недовольный всем на свете Анатолий.
Когда они уселись и закрыли двери, он вдавил педаль газа так, что у девушки захватило дух. Она положила ладонь на его руку, погладила. Он рывком высвободился и наорал:
– На кой хрен ты вылезла из машины?!
Раньше она его ни разу таким обозленным не видела.
Всю оставшуюся дорогу они молчали.
Одинокий двухэтажный дом стоял на границе леса и прибрежной луговины. Деревянный, обшитый крашенной в коричневый цвет вагонкой. Несмотря на почтенный возраст, жилище выглядело крепким, добротным. Вокруг – высокий забор из сетки-рабицы.
– Тебе тут не страшно ночевать одному? – спросила Николь.
– Я привык, – отозвался Анатолий. – Тем более у меня надежная защита.
Из дома приглушенно доносился собачий лай – напористый, злобный.
– Почему ты именно бультерьера завел? – поинтересовалась Николь. – Они ведь дико опасные, даже для своих хозяев.
– Это смотря как воспитать, – принялся объяснять он, вынимая сумки из багажника. – Главное – строгость и готовность потратить много времени. Зато потом, если кто заберется в дом, уйдет без яичек. Если уйдет.
Девушка поежилась от пронизывающего ветра, окинула взглядом окрестности – бескрайнюю октябрьскую серость, граявшую сиплыми грачами.
– Почему мы сюда не ездили летом? – спросила она.
– Не было времени, – ответил он. – К тому же тогда я еще не до конца убедился, что у нас с тобой серьезно. Мы ведь только в июле познакомились. – Он захлопнул багажник, нажал кнопку включения сигнализации на брелоке.
Николь захотелось домой. Она расслышала неприятную новую нотку в отношениях. Нотка пока не приобрела отчетливого звучания.
Он ворвался в ее жизнь ниоткуда. Добавил в «друзья». Поначалу Николь настороженно отнеслась к Анатолию, даже порывалась отфрендить. Но всякий раз что-то ее останавливало. Он был убедителен. Делал небанальные комплименты, грамотно писал, что вообще редкость. К тому же красив – с мускулами, белой улыбкой, почти гипнотическим взглядом. Ну, и деньжата у него водились – тоже плюс.
В общем, так она и не удалила его из «друзей». Прошло немного времени – и они встретились. Николь – приличная девушка, на первом свидании не отдается. Отдалась на третьем. У него дома. Он снимал однокомнатную квартиру в центре. Обставлено уютненько: диванчик разноцветный, кухня в стиле хай-тек, здоровенный плоский экран посреди зала. Когда она увидела все это, сразу представила: Анатолий после работы возвращается в свое холостяцкое убежище, достает из холодильника бутылочку дорогущего пива (непременно 0,33), устраивается на диване, не снимая брюк и белоснежной рубашки. Включает стендап-шоу. Не спеша пьет, посмеивается над остротами. Отдыхает. Как в фильмах о состоявшихся, успешных мужчинах…
Да, и никаких уменьшительных кличек, пожалуйста. Никаких «Толь» и «Толиков». Только полное имя.
Месяца два прошли как в сказке. Дорогие подарки, роскошные вечера, страстный секс.
И вот, вдруг…
…неприятная нотка.
Он отпер два замка – верхний и нижний. Восемь раз клацнуло с визгливым скрипом железо. Дверь открылась, изнутри потянуло затхлостью сезонного жилища.
– Ты хотя бы пыль здесь вытираешь? – поинтересовалась девушка.
– Когда как. – Он поставил на пол сумки, одной рукой захлопнул дверь, другой притянул Николь к себе и произнес: – Тебе придется покормить песика. Иначе он тебя не будет любить.
Животных Николь обычно сторонилась.
– Без этого никак? – спросила она. В ее планы не входило наводить мосты дружбы с бойцовым псом.
Анатолий покачал головой.
– На самом деле он ласковый. Если сначала покормишь.
Теперь Николь поняла окончательно: отдых в глуши пройдет совсем не так хорошо, как она ожидала. Дома Анатолий разозлился на нее из-за затянувшихся сборов. Впервые за месяцы их знакомства он выказал раздражение. Разговаривал сквозь зубы, старательно отводил взгляд. Когда она спросила совета, какой из свитеров – толстый или тонкий – взять с собой, он насупленно отвернулся и промолчал. За всю дорогу они обменялись лишь парой фраз. Остальное время она подавляла в себе чувство горечи и неопределенности, а он, набычившись, крутил руль. Мимо мелькали голые деревья, придорожные селения, заправки, закусочные – все угрюмое до невозможности.
А потом еще грубость во время вынужденной остановки в поселке. Как будто Николь была виновата в том, что к ней пристал пьяница.
А теперь, ко всему прочему, придется задабривать подношениями бультерьера.
– Ди-и-и-и-ик, мальчик, иди-ка сюда, – приговаривал Анатолий, выводя из кухни за ошейник утробно рычащую собаку. Вытянутая морда животного напоминала осклабившиеся хари вурдалаков со средневековых полотен. Крошечные красноватые глазки. Уверенный взгляд. Мощные мышцы играют под короткой гладкой шерстью. Из пасти тянутся нити слюны.
– Тихо, тихо, малыш, – ворковал Анатолий. – Николь, возьми из холодильника кастрюлю.
– Что? – спросила она в замешательстве.
– Ка-стрю-лю, – повторил он по слогам. – Из хо-ло-диль-ни-ка.
Она неловко сдвинулась с места, зашла в кухню. Открыла допотопный тарахтящий холодильник «Смоленск». Большая алюминиевая кастрюля оказалась тяжеленной – заполнена была под завязку. Николь отнесла ее в прихожую, водрузила на тумбочку. Вопросительно уставилась на хозяина. Собака вырывалась и ворчала.
– Ну, чего стоишь? – Раздражение Анатолия вновь росло снежным комом.
Николь хотелось ответить: «Я тебе не „ну“, мразота. И с твоей слюнявой псиной в одном доме находиться не собираюсь. Отвези меня в город, немедленно». Вместо этого она произнесла:
– Скажи хотя бы, что делать.
–
Рваное мясо было напихано в кастрюлю вперемешку с жилами и раздробленными костями – как будто разделывали кувалдой. Выглядело месиво неаппетитно. Но у Николь снова не хватило духу возмутиться вслух. Не хотелось злить бойфренда. Набитая дура внутри настаивала: нужно быть шелковой, угождать; это естественное желание женщины перед таким сильным и властным самцом. Да и здравый смысл советовал помалкивать: говорят, собачники бывают склонны к неадекватному поведению.
Она взялась за кусок. В нос ударил противный запах. Мясо было явно не первой свежести. Николь задержала дыхание, взяла двумя пальцами склизкий ошметок, осторожно подступила поближе к бультерьеру. Бросила жратву ему под нос. Кобель подобрал подношение, прожевал, аппетитно похрустел обломками хрящей, проглотил. Вновь уставился на гостью. Зарычал, но уже тише.
– Во-о-о-от, так-то лучше, – одобрил Анатолий. – Продолжай.
Еще после трех кусков животное, казалось, утихомирилось.
– А теперь еще один – и ты сможешь его погла-а-а-а-адить. – Хозяин потрепал безобразную морду Дика. В стороны полетели слюни. Пара капель попала Николь на джинсы.
– Подойди к собаке и погладь, – приказал мужчина стальным голосом.
Пересиливая страх и брезгливость, она еще на шаг приблизилась к Дику. Пес уселся на задние лапы. Анатолий придерживал его за ошейник. Когда девушка протянула руку, зверь ощерился, зарокотал.
– ДИК! – рявкнул Анатолий так, что животное подавилось собственным рыком.
Голова питомца была неприятно гладкой на ощупь. Местами с противными складками.
– Вот видишь, не так уж страшно. – Анатолий отпустил Дика. Тот принялся носиться вокруг Николь. – Теперь он тебя точно не укусит.
– Я все равно не хотела бы, чтобы он свободно бегал по дому, пока я здесь, – попросила Николь, косясь на мечущегося бультерьера.
Анатолий пожал плечами. На его лице читалось детское разочарование.
– Ладно, как скажешь, – бросил он. Взял Дика за ошейник, отвел в кладовку и закрыл. – Хороший ведь пес.
– Не спорю, хороший. Красивый, – соврала она. – Но я побаиваюсь таких животных.
– Ладно, ладно, – отмахнулся Анатолий, словно обиженный мальчишка, который, впрочем, не желает ссориться.
Николь знала: она больше в жизни сюда не приедет, пока четвероногая тварюга не подохнет.
Когда они разобрали пакеты с продуктами, Анатолий надел рабочую фуфайку и сказал:
– Мне надо час-полтора. Дров наколоть, еще кое-что сделать по хозяйству. Ты ведь всю ночь что-то по учебе готовила, да?
Она кивнула. Чтобы получить «автомат» по социологии, нужно было защитить ошеломительный проект с компьютерной презентацией. Время поджимало. Совершив героическое усилие, она подготовила все за одну ночь.
– Пойди наверх, отдохни, – посоветовал Анатолий.
Она согласилась: если не вздремнуть сейчас, есть риск не досидеть до ужина – тогда и романтической ночи не получится. А день и без того проходит не слишком-то радостно.
Анатолий показал ей спальню – комнатушку, занимавшую весь получердачный второй этаж. Единственное, что там помещалось, – это кровать. Не то чтобы односпальная, но и на двуспальную не потянет. Ночью вдвоем будет тесновато.
Он пожелал Николь спокойного отдыха, чмокнул в щечку и удалился. Когда дверь за ним закрылась, девушка, не раздеваясь, бухнулась на матрас. Сон навалился почти мгновенно.
Ее разбудил неистовый лай. Дик заливался так, словно ему наступили на яйца.
Дик… Боже, каким же надо быть придурком, чтобы ТАК назвать собаку…
Почему он лает как оглашенный? Кто-то заявился в гости?
Со двора слышался размеренный стук топора. Мало ли, что могло произойти в доме, пока Анатолия нет. Нужно проверить.
Она разлепила веки, поднялась, сунула ноги в привезенные из дома тапочки с заячьими мордочками. Посидела неподвижно, прислушиваясь к дребезгу стекол в рамах и вою ветра в щелях. За окном на луговину и лес ложился пока еще робкий предвечерний морок.
Она спустилась. Взяла свой мобильник, который оставила на подоконнике в прихожей. Проверила, не было ли звонков и сообщений.
Нет, не было. На экране уведомление: «Вставьте SIM-карту».
Странно. Наверное, место настолько глухое, что даже карта не распознается…
А ведь она не предупредила родителей. Черт, да они даже не знают, что у нее есть парень! Совсем все запущено. Надо к ним съездить, что ли, а то некрасиво выходит.
Она машинально сунула бесполезный мобильник в карман джинсов. Подошла к входной двери, приоткрыла. Поежилась от сырого холода. За порогом – никого. Не желая по пустякам отвлекать Анатолия от рубки дров, снова закрыла дверь и прислушалась.
Ей казалось, она слышит тоненький звук, но непрекращающийся лай не позволял определить его источник.
Прошло с полминуты – и мозг соединил слабые сигналы воедино: плакала женщина. Близко, но вместе с тем далеко. Глухо. Как будто внутри подушки.
Николь подумала было, что спросонья ей мерещится, как вдруг послышалось первое членораздельное слово – «помогите».
Она похолодела и замерла.
Где это? Дом небольшой; голос наверняка доносится из подвала – больше неоткуда.
Поискав, она обнаружила под кухонным столом люк. Крышка была накрыта линялым половиком.
Кто стелит половик под кухонный стол? Это ведь непрактично…
Она потянула за кольцо, откинула массивную деревянную крышку. Рыдание сменилось всхлипами. Во дворе стучал топор. Запертый в кладовке Дик надрывался до хрипоты.
– Не бойтесь, – сказала Николь в сырую тьму погреба. – Я сейчас к вам приду.
Всхлипы прекратились.
Черт… Как женщина ухитрилась туда попасть? Заблудилась в лесу, а потом влезла в подпол через нору крупного животного? Да не, это бред какой-то…
– Я иду, – повторила Николь, спускаясь по приставной лестнице. Деревянные перекладины прогибались и скрипели.
Почему она не догадалась позвать Анатолия? Просто не догадалась – вот и все. Бывает такое. Тем более, он раздраженный какой-то сегодня…
Она встала на земляной пол. Впереди – темный коридор. Она достала из кармана смартфон, посветила. Вдоль подернутых известью кирпичных стен громоздились стеллажи с пыльными банками. Всхлипы слышались в нескольких метрах впереди.
– Я уже здесь, – сообщила Николь темноте.
– Сюда, – отозвался слабый женский голос. Перед мысленным взором пронеслись кадры из паршивенького фильма о туристах, заблудившихся в лесу, где их преследует НЕЧТО.
Она оказалась в просторном помещении. Там было сырее и холоднее, чем в коридоре. Изо рта шел пар.
В углу на земле сидела девушка. С руками, заведенными за спину. Одна нога отрезана почти по самый пах. Обрубок забинтован. Одежда грязная, драная – трусы да растянутый свитер. Рядом алюминиевая миска с темными разводами.
Пахло давно не мытым телом, мочой и болью.
– Где здесь свет? – спросила Николь. Она понятия не имела, что делать. Хотелось исчезнуть отсюда, начать день заново – получить второй шанс. Вернуться в утро, сказать Анатолию: прости, я заболела и не смогу поехать…
– Откуда я знаю! – хрипло, с отчаянием в голосе произнесла девушка. – Он не включает.
– Слушай, – сказала Николь как можно спокойнее, – тут мой парень, я его сейчас позо…
– НЕТ! – выкрикнула пленница и зарыдала: – Пожалуйста, не надо! Вызови полицию!
Николь склонилась над незнакомкой. Оказалось, та была прикована наручниками к толстому металлическому шесту, который уходил концами в пол и потолок. Наручники массивные, внушительные. Явно не из магазина секс-игрушек. Без ключа не разомкнуть. Кисти рук покрыты запекшейся кровью.
От девушки смердело.
Незнакомка подняла на гостью мутный взгляд, полный безнадеги, граничащей с безумием.
– Сейчас приведу помощь, – пообещала Николь. – Здесь мой парень, он тебя освободит…
– ЭТО ОН! – хрипло заорала девушка, разбрызгивая слюну и трясясь от беспомощного гнева. – ЭТО ОН, ТУПОРЫЛАЯ ТЫ СУКА!
Осознание свалилось на Николь, как сошедший с крыши снег. Первые зерна понимания проросли еще наверху, у люка, но она никак не могла заставить себя
Как быть?
Оглядевшись, она заметила в дальнем углу шесть земляных холмиков, формой и размером похожих на могильные.
Внезапно что-то исчезло. Что-то, к чему Николь успела привыкнуть.
Стук топора – вот что. Собака продолжала неистовствовать, но стук точно пропал.
– Заткнись теперь! – приказала Николь всхлипывающей пленнице. – Я пойду наверх и что-нибудь придумаю. Только молчи, пожалуйста! Не выдай нас!
Девушка приумолкла, а Николь бросилась к лестнице.
Поднялась в кухню, захлопнула люк, прикрыла половиком. Больно стукнулась макушкой о столешницу.
В этот самый миг у порога зазвучали шаги. Когда она вынырнула из-под стола и встала у холодильника, Анатолий мелькнул в кухонном дверном проеме. Заметив Николь, вернулся. Посмотрел на нее. Пристально, испытующе. Ее трясло. Она до смерти боялась увидеть в его глазах ПОНИМАНИЕ.
– Проснулась, – улыбнулся он. Теперь она не знала, как расценивать его улыбки – как признак хорошего расположения духа или как угрозу.
– Д-д-да… проснулась, – выдавила из себя Николь.
– Ты чего дрожишь? – Он подошел к ней, обнял. Тепло его разгоряченного рубкой дров тела больше не было приятным. Николь только сильнее затряслась в объятиях.
– Холодно, – пролепетала она.
– Почему ты так мало поспала?
– Надо позвонить родителям. – Голос предательски задрожал. – Оставила здесь телефон – вот и спустилась.
– Тут нигде не ловит. Забыл тебя предупредить.
– И что теперь делать? – У нее внутри бушевала паника – вот-вот прорвется наружу.
– Ничего. – Он выпустил ее из объятий. – Думаю, до завтра тебя точно не хватятся и в полицию не сообщат.
Он шагнул к двери кладовки. Открывая, произнес:
– Дик, ну, ты чего?
Едва дверь приоткрылась, псина пулей вылетела из чулана, нырнула под кухонный стол, отодвинула лапой половик и принялась скрести когтями крышку люка.
– Дик! Что тебе там понадобилось? – Анатолий заметно занервничал.
Николь наблюдала, как он оттаскивает пса от люка, и размышляла: «Почему кобель только сейчас поднял лай? У собак ведь хороший слух, а пленница явно давно там, внизу. Выходит, мудило накачал ее препаратами, чтоб не шумела, но что-то пошло не по плану. Так
– Наверное, крысу почуял, – выдумал объяснение Анатолий. – Ты ничего не слышала? – Он вбуравил в гостью испытующий взгляд.
– Нет. – Полностью овладев собой, Николь покачала головой.
– Не боишься крыс? – спросил он со злобненькой издевочкой.
– Боюсь. – Она поежилась, когда представила, как жирный помоечный грызун подбирается к пальцам на ноге, нюхает, дотрагивается до кожи мокрым холодным носом. – Я пойду посплю еще чуть-чуть. К вечеру надо быть в форме. – Она вымученно улыбнулась и подмигнула ему.
Казалось, ей удалось рассеять его подозрения. Хотя бы ненадолго.
С трудом подавляя желание побежать, она дошла до лестницы, поднялась по ступенькам.
раз
два
три
четыре
пять
шесть
семь
восемь
девять
Плотно закрыла за собой дверь, сбросила тапки, улеглась на кровать. Укуталась в одеяло.
Внизу заиграла музыка: Анатолий подрубил свой смартфон к колонкам.
Брайан Адамс.
Хлопнула входная дверь: Анатолий вывел во двор собаку, вышел сам. Снаружи возобновился монотонный стук топора.
Попытаться бежать?
Николь перебирала в голове пути к спасению и отбрасывала их один за другим как непригодные. Так прошло полчаса. Густой студень страха, казалось, заполнил весь дом – каждый зазор между створками оконных рам, каждую мышиную щель.
Топор стих. Брайан Адамс внизу сменился Стингом.
Снова хлопнула входная дверь. Пару раз гавкнул Дик. В дом хозяин его не пустил.
Шаги по лестнице.
раз
два
три
четыре
пять
шесть
ЧТО ДЕЛАТЬ ЧТО ДЕЛАТЬ ЧТО ДЕЛАТЬ ТВОЮ МАТЬ
семь
восемь
ДЕВЯТЬ
Только б не облажаться…
Он остановился у двери, прислушался. Николь изобразила дыхание спящего.
Только б не переборщить…
Ручка тихонько повернулась, скрипнули петли. Он осторожно вошел. Остановился у кровати, вгляделся в высунувшееся из одеяльного кокона лицо Николь.
Она чувствовала, как от страха мелко подрагивают веки.
Он стоял над ней. Она ощущала запах разгоряченного вспотевшего тела, смешавшийся с нотками свежего дерева, хвои и смолы. Еще вчера (нет, даже сегодня утром!) приятный, теперь он казался гадким.
Как, оказывается, легко, в одночасье, тот, в кого ты была влюблена, может стать отвратительнее слизня. Слизни, по крайней мере, не пытают людей в подвалах…
Дверь плотно закрылась. Удаляющиеся шаги.
Фух. Слава богу. Поверил.
Наверное…
Николь подождала, пока он спустится. Приподнялась на кровати, прислушалась.
Внизу скрипнули петли. Люк. Глухой стук крышки.
Мучительные, тягостные минуты. От бесконечного ожидания в голове поднялся комариный писк.
Наконец, петли крышки люка вновь взвизгнули. Снаружи гавкнул Дик. Шаги внизу.
Анатолий запустил собаку в дом. Пес поворчал и заткнулся.
Раньше Николь, конечно, слышала о маньяках. Даже читала что-то про последние громкие дела: то шесть жертв, то двадцать, то еще больше. Изнасилованные в особо извращенной форме, зверски убитые. Ты воспринимаешь эти истории как нечто… ненастоящее. Потому что ТЕБЯ не коснулось. А между тем ОНИ рядом с нами каждый божий день. Мы просим их передать за проезд в маршрутке, заходим с ними в лифт, едим из одной посуды в ресторане. Подносишь ты вилку ко рту и не подозреваешь, что какой-нибудь час назад ее облизывал тот, кто мучает и убивает – снова и снова.
И вот, теперь ты сталкиваешься с ЭТИМ. Лицом к лицу с чудовищем. У которого ты ночевала. С которым занималась сексом. Завтракала. Которого ты, мать твою,
Почему именно сегодня ты впервые заметила в нем едва уловимую гнильцу? Все очень просто. Потому что этот день, по его замыслу, должен стать последним в твоей нормальной жизни. Ублюдок уверен, что домой ты больше не вернешься. Что твой дом теперь – это его подвал!
Он опять идет сюда! Ступени скрипят надрывно. Как будто вся тяжесть того, что он натворил, давит на них многотонным весом.
раз
два
три
четыре
Что делать?! Состроить умильную заспанную рожицу, потянуться к нему в объятия, словно ты ничего не знаешь?
пять
шесть
семь
восемь
ДЕВЯТЬ
Николь закрыла глаза. Слишком крепко – почти зажмурила. Стало больно.
Он тихонько подошел. Она во второй раз изобразила сонное сопение. Не слишком убедительно, как ей показалось. А он стоял и наблюдал. Строил умозаключения, делал выводы.
Казалось, он смотрит на ее лицо и сканирует мысли. Как бегунок в ксероксе, что ездит туда-сюда, распознавая содержимое страницы…
Вжииииииик
Вжииииииииииииик
ВЖИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИК, СУКА!
Легкий удаляющийся шорох.
Он ушел в кухню, стал греметь посудой. Только после этого она решилась открыть глаза.
Она лежала еще некоторое время. Разглядывала коричневые потеки на деревянном потолке. Прислушивалась к звукам из кухни. Анатолий явно решил, что с проблемой покончено, и успокаивал расшалившиеся нервишки готовкой.
Прошло еще минут двадцать. Желудок ныл: стресс наложился на голод. Пора спуститься, разведать обстановку, перекусить бутербродом, а заодно предложить помощь с готовкой – для отвода глаз.
Она вставила в тапки вспотевшие от страха ноги, поднялась с кровати. Дерево мучительно скрипнуло. Николь представила себе, как оно завизжит, когда Анатолий будет ее трахать. От этой мысли затошнило.
Она заглянула в овальное зеркальце на стене. Слегка растрепала волосы, чтобы сойти за только что проснувшуюся. Проморгалась.
Открыла дверь, остановилась у лестницы. Не хотелось спускаться. Не хотелось идти в кухню. Не хотелось видеть
Здравый смысл диктовал: «Нужно спуститься и вести себя как ни в чем не бывало». Инстинкт самосохранения истерически вопил: «Не ходи туда, он опасен!»
Она топталась на месте еще долгих полминуты. Здравый смысл внушал: «Надо идти. Попытайся его перехитрить».
Николь начала медленный спуск по скрипучей лестнице.
девять
восемь
семь
Инстинкт самосохранения визжал: «Стой, тупая ты корова! Вернись в комнату, выпрыгни в окно и, если кости останутся целы, беги!» – «Далеко не убежишь, – уверенно твердил здравый смысл. – Придется поработать мозгами. И от того, насколько добросовестно ты напряжешь извилины, зависит твое выживание». – «Уходи обратно в комнату, пока он не услышал, что ты спускаешься!» – истерил глупый инстинкт.
шесть
пять
четыре
Было похоже, что Анатолий действительно не слышит. Он гремел кастрюлями, ложками, черпаками. Из динамика, который не переставал вещать, снова сухо сыпалась хрипотца Брайана Адамса.
Надо же, похититель, насильник и убийца тащится от сладеньких рок-баллад! Раньше Николь в голову бы не пришло, что можно упечь живого человека в подвал, а потом преспокойно вести машину, подпевая стинговской «Розе пустыни». Дикость.
три
два
Он и теперь подпевал. Как всегда, отвратительно фальшиво. Не всякий выдержит эту пытку. Николь до сих пор выдерживала. А зря. Отличный был бы предлог разорвать отношения с парнем: ты подпеваешь Брайану Адамсу в машине, мразь.
РАЗ
Откуда ни возьмись – грязно-серое пятно.
Она отпрянула, опрокинулась навзничь на ступеньки. Исходящая слюной, гавкающая упырья харя нависла над ее лицом. Дверь кухни распахнулась, голос Брайана громко рассыпался по прихожей. Пса куда-то унесло. Молниеносное движение сопровождалось жалобным скулежом.
– Дик, скотина ты эдакая! Ты что творишь, падаль!
Николь лежала на ступеньках, не в силах даже набрать воздуха в легкие.
Несколько глухих ударов по мускулистой плоти. Бультерьер скулил. Анатолий по-хозяйски схватил пса за ошейник, швырнул в кладовку, грохнул дверью.
Настала очередь Николь. Он сгреб ее за свитер, поднял рывком – тоже по-хозяйски. Его лицо оказалось в паре сантиметров от ее лица. Глаза навыкате, налиты злобой. Скулы сведены судорогой. Дыхание казалось затхлым, гнилостным, хотя на самом деле пахло всего лишь обыкновенной мятной жвачкой.
– Ты больная?! – заорал он. Теперь на лицо Николь летела не собачья, а
Несмотря на новый испуг, девушка быстро овладела собой. Воротник рубашки впился ей в шею – и это ее взорвало.
– Отпустил! – сквозь зубы процедила она и что было силы оттолкнула мужчину. Тот разжал хватку, отшатнулся. Бешенство сменилось растерянностью.
– Что ты себе позволяешь?! – закричала Николь. Стены завибрировали. Собака тявкнула и заткнулась. – На кой черт я вообще сюда приехала?!
– Любимая… – робко попытался возразить Анатолий. Он стушевался. Безжалостный насильник и похититель, опасный тип с нездоровой башкой превратился в пугливого мямлю.
– Держи своего сраного пса под замком! Дебил!
Он ссутулился – словно уменьшился в размерах.
– Дорогая, усп… успокойся. – Он приблизился к ней на маленький шажок, она отдалилась на такой же шажок. – Прости, я как-то не подумал…
– Так научись наконец думать, – произнесла она спокойно, с изрядной долей презрения.
– Прости меня. – Он виновато потупил взор.
Она обрела над ним неустойчивую и недолгую, но все-таки власть. Заставила его усомниться, что он командует парадом. Или он лишь симулирует замешательство, примеряя новое актерское амплуа?
Он приблизился к ней, попытался обнять. Она отстранилась.
– Мне надо в туалет, – сказала она. И не соврала. От страха, который владел ею в последний час, она напрочь забыла о существовании мочевого пузыря. А теперь, когда ощущение ужаса притупилось, поняла: еще чуть-чуть – и моча потечет по ногам.
– Давай провожу, – предложил Анатолий.
– Сама справлюсь, – отрезала она.
– Ладно, – нехотя согласился он. – Туалет за домом… Поможешь мне потом с ужином?
– Да, – бесцветно ответила она, не оборачиваясь.
Деревянный сортир из посеревших досок стоял позади дома, у крытой брезентом поленницы, где пахло свежепорубленной древесиной.
Пока Николь опорожняла мочевой пузырь, в голове зрел план: во время ужина, когда стемнеет, а Анатолий слегка захмелеет, она пойдет в туалет и… не вернется.
Зато ночью там хотя бы будет где спрятаться. Если двигаться по тропе, вдоль противопожарной канавы или русла ручья, то через несколько часов выберешься к людям. Слава богу, не в Сибири живем…
Сходить на разведку?
Она вернулась к входной двери дома, открыла и громко сказала внутрь:
– Я прогуляюсь минут пятнадцать.
Обеспокоенное лицо Анатолия высунулось из кухни.
– Чего это ты решила?
– Хочу проветриться. Что, нельзя?
– Можно, конечно. – Он прикинулся, будто не беспокоится. – В лесу гулять будешь?
– Да, осмотрюсь. Сколько можно сидеть взаперти.
– И то верно. – Он почесал подбородок.
– Скоро вернусь, – пообещала она.
Внезапный порыв холодного октябрьского ветра заставил Николь поежиться. Ночью, наверное, дубак будет…
Дорога огибала лес дугой и уходила вдаль. Минут через пять показалось ответвление влево. Поросшие травой неровные колеи.
Она свернула туда, прошла метров двести. Над колеями нависали деревья. В некоторых местах упавшие стволы лежали поперек дороги. Лес напирал стенами с обеих сторон, отвоевывая то, что у него украли люди.
…Мобильник. Николь определенно от кого-то слышала, что даже без СИМ-карты можно позвонить в службу спасения. Только вот местоположение в этом случае автоматически не определится. Придется объяснять. А названия этого медвежьего угла она не знала. И названия того поселка с приставучим алкашом у магазина. Черт бы побрал эту сраную глушь!
Хотелось броситься бежать. Мчаться без оглядки.
Но днем в лесу человека легче обнаружить, чем ночью. Нужно ждать сумерек.
Убрав глиняные горшочки в печь, Анатолий картинно вытер со лба несуществующий пот.
– У нас полтора часа. – С заговорщицкой улыбкой он обнял Николь, прижал к себе. С трудом пересиливая отвращение, она тоже обвила его руками.
– Пойдем наверх, – сказал он.
Она лихорадочно перебрала возможные отмазки и остановилась на самой банальной:
– Любимый, у меня дни начинаются.
– Нам это когда-то мешало? – В его голосе зазвучала досада, но рука все равно скользнула ниже спины Николь.
– Сильно болит живот, – продолжила врать она. – Прямо жжет. Прости. – Она уткнулась лицом в его плечо.
– Да, я заметил, с тобой как будто что-то не в порядке. – Он погладил ее по волосам. – Хочешь, посмотрим телевизор? – В его интонациях сквозил холодок.
– Давай, – согласилась она.
В комнате он включил старый телик «Горизонт», уселся на продавленный диван. Она устроилась рядом, накрылась по шею пыльным пледом. Анатолий привлек ее к себе, обнял, положил руку ей на живот. Она вздрогнула от этого прикосновения.
– Тебе холодно? – спросил он, почувствовав ее дрожь.
– Да, что-то прохладно, – соврала она. – Знобит.
По телевизору участники дебильного ток-шоу горячо обсуждали драму семейства из глубинки. Тринадцатилетней девочке восемь месяцев подряд удавалось скрывать от окружающих свою беременность. В студию одного за другим вытаскивали ее родственников-алкоголиков, любовников – беззубых слюнявых хмырей. Пытались разобраться, кто все-таки отец. Дело шло к тому, что зачал ребенка девочкин папаша. Участники из кожи вон лезли, чтобы переорать друг друга, а хрипнущий ведущий с трудом рулил всем этим адом.
Николь закрыла глаза. Анатолий нежно гладил ее по волосам.
Когда наступило время вытаскивать горшочки из печи, он наклонился и поцеловал Николь в щеку. Она не спала – прокручивала в голове план действий. Снова и снова. Тринадцатилетнюю девочку, к слову, действительно обрюхатил папаша-алкаш…
– Проголодалась? – спросил Анатолий.
– Да, пожалуй, – ответила она слабым голоском, притворяясь разбуженной.
– Тогда идем на кухню.
Он встал, выключил телик, вышел из комнаты.
Что взять с собой? Разве что самое необходимое – ключи от дома, телефон, деньги. Лучше налегке – чтоб не вызвать подозрений, ведь…
Она сбросила с себя плед, поднялась наверх, вынула из рюкзачка ключи, сунула в карман джинсов. В карман толстовки положила пару тысячерублевых бумажек, что были в кошельке.
Когда спустилась, Анатолий, расправляя на столе скатерть, первым делом поинтересовался:
– Зачем наверх ходила?
– Поменять прокладку, – раздраженно ответила она. – Это важно?
– Быстро ты, – оценил он.
– Хорошо, в следующий раз буду делать это медленнее, – огрызнулась она.
Он прекратил разглаживать скатерть, выпрямился, посмотрел на нее.
– Ты почему такая сердитая, солнышко?
– Я тебе уже, кажется, объяснила, – ответила Николь. Чтобы не смотреть на него, она открыла холодильник, принялась доставать закуски, расставлять на столе. Оливки, охотничьи колбаски, бутерброды из румяного жареного хлеба с тертым сыром и соленым огурчиком.
–
Только теперь она осознала, насколько сильно всего за один день поменялся в ее голове образ этого человека. Его словно подменили. Даже внешность, казалось, стала другой. Из мужчины, которого любишь и с которым чувствуешь себя как за каменной стеной, он превратился в мутного субъекта с мутными намерениями. В неприятного типа, которого совсем не знаешь. Который напрягает своими привычками, манерой речи, жестами – каждой мелочью.
– Я говорила: у меня сильно болит живот, – напомнила она.
– А, точно. – Анатолий театрально стукнул себя ладонью по лбу. – Прости.
– Ничего страшного, – отозвалась она.
– Все еще болит? – продолжал доставать он.
– А с чего бы ему не болеть? В день перед месячными у меня так всегда.
– Что-то раньше не замечал. – Анатолий выставил на стол бутылку итальянского вина. – И вообще, не слишком ли часто у тебя месячные?
– В смысле? – Николь оторвалась от тарелок с закусками, уставилась на него.
– Мне кажется, недели две назад были, – произнес он и тоже посмотрел на нее.
– Не было их у меня две недели назад, – нагло соврала она. – Ровно месяц прошел.
– Но я ведь помню, что…
– НЕ БЫЛО! – выкрикнула она.
– Го-о-о-о-осподи, – ужаснулся Анатолий.
– Чего ты допрашиваешь?!
– Да ничего, ничего, успокойся, – пошел на попятную он. – Не было, так не было.
За окном послышался шум приближающегося автомобиля. Пес залаял. Николь и Анатолий вскинули головы, замерли. Он – потому, что непрошеные гости могли сорвать его планы. Она – потому, что
Но машина проехала мимо. Двигатель затих вдали, а собака быстро успокоилась.
Ужин начался в наэлектризованном молчании. Николь через силу заталкивала в себя картофель с мясом: перед побегом не мешало подкрепиться. Слегка. Объедаться не стоит.
Блюдо получилось на удивление вкусным. Раньше она не подозревала о кулинарных талантах Анатолия. Наверное, он решил приберечь их для
– Нравится? – спросил он.
Она вынырнула из моря тяжелых мыслей, подняла на него непонимающий взгляд.
– Тебе нравится, как я приготовил? – конкретизировал он.
– Угу, очень вкусно. – Вышло неубедительно.
Анатолий заиграл желваками.
Она шумно хлебнула вина и, вложив в голос столько показной нежности, сколько сумела наскрести, сказала:
– Не обижайся, малыш. Правда, очень вкусно. Я просто плохо себя чувствую.
– Ладно, ничего страшного, – подобрел он и взял ее за руку через стол. – Может, тебе какую-нибудь таблетку выпить?
– Уже выпила аспирин, – соврала она. – Не помогает.
– Жаль, что так получилось, – посетовал он. – Не знаю, когда мы теперь сможем отсюда выбраться…
– Что ты сказал?! – вскинулась Николь, вырвав руку.
Анатолий недоумевающе взглянул на нее.
– Я сказал: не знаю, когда мы теперь сможем сюда выбраться, – спокойно повторил он.
– Почему я услышала «отсюда»? – спросила она скорее у самой себя, чем у него.
– Не знаю. – Он пожал плечами и сосредоточился на еде.
Ровно в восемь она решилась.
– Мне нужно в туалет.
– Там темно, – отозвался Анатолий. – Я провожу.
– Не нужно, сама дойду.
– Ладно, как скажешь. Фонарик дать?
– Смеешься? Здесь идти всего ничего.
Николь надела куртку, застегнула молнию до самого верха. Обуваясь и покрепче завязывая шнурки, чувствовала мелкую дрожь.
Он закрыл за ней дверь. Щелкнул язычок замка.
Она планировала бегство через калитку. Но чтобы обмануть болезненно обостренное внимание душегуба, нужно было пойти на маленькую хитрость. Нарочито шумно пришаркивая, она обошла дом, громко хлопнула дверью сортира. Крадущимися шагами стала продвигаться к калитке, напряженно вглядываясь в окна. Анатолий сидел в кухне и тупым, пустым взглядом смотрел в противоположную стену. Его лицо не выражало ничего.
Сердце девушки провалилось в желудок, когда она подобралась к калитке.
Заперто на амбарный замок. Изнутри!
– Твою мать! – прошептала Николь, боязливо оглядываясь.
Тягучие, наполненные влажным страхом мгновения.
Со сбившимся дыханием она мелким бегом бросилась обратно к сортиру.
Оказавшись сбоку дома, она услышала звук открывающейся двери. Анатолий вышел на порог. Изнутри залаял Дик. Разминулись на две секунды. Заметь он, как она мечется туда-сюда по участку, – сразу разгадал бы ее план.
Впрочем, все равно ситуация складывалась хреновая донельзя. «Гениальная» схема летела ко всем чертям.
Она спряталась за задней стенкой туалета, перевела дух. Анатолий стоял на крыльце. Решил перед кульминацией подышать свежим воздухом. Или заподозрил неладное.
Ступор. Драгоценное время убегает, как песок сквозь пальцы.
Путь только один – через изгородь. Высота – полтора человеческих роста. Сетка-рабица. По крупным ячейкам карабкаться будет удобно. Однако шума избежать не удастся. Поэтому придется двигаться быстро, а потом мчаться что есть сил к заброшенной дороге.
Она пантерой вскочила на изгородь, принялась перебирать руками и ногами. Шершавая ржавчина впивалась в пальцы. Сетка была плохо натянута, ее мотало туда-сюда.
Когда она оказалась у верха, Анатолий позвал с крыльца:
– Николь?
Она запаниковала, на мгновение потеряла контроль над своими движениями. Острые концы разодрали куртку, сквозь джинсы впились в плоть. Отчаянно сопротивляясь, Николь перелезла на другую сторону. Когда перебрасывала ногу, шнурок кроссовки зацепился. Она дернула ногой, потеряла равновесие. У нее перехватило дыхание. Она сдавленно вскрикнула. Другая нога взорвалась болью.
Николь полетела вниз. Толстый слой хвои смягчил падение, но нога пульсировала свирепой болью, воздуха мучительно не хватало из-за удара о землю и нахлынувшей паники.
Она кое-как сумела подняться. Судя по ощущениям, повредила связки в колене. Хорошо хотя бы, что не сломала.
Анатолий уже стоял у сетки с другой стороны.
Они всего долю секунды смотрели друг на друга – вырвавшаяся из капкана жертва и безжалостный убийца.
Дик залился свирепым лаем. Лицо Анатолия треснуло гадкой ухмылкой.
Хромая, Николь побежала прочь. Ей повезло: колено оказалось почти в порядке. В движении боль ушла.
У дома гневно взревел мотор.
Интересно, куда он поедет?
Внезапно лес заполнился нарастающим шумом дождя. Сквозь шорох падающих капель слышалось, как внедорожник несется на скорости, страшной для поездок по сельским дорогам. Звук двигателя удалился… приблизился… удалился…
…растворился в шуме усиливающегося дождя.
Глаза привыкали к мраку. Очертания с каждой минутой становились четче.
Пройдет совсем немного времени – и одежда промокнет до нитки.
Сколько до ближайшего селения? Может, километров пять. А может, все двадцать. Тогда, вероятно, к утру Николь туда добредет – простуженная, изможденная и с кровавыми мозолями на ногах. Если…
Она оказалась у заброшенной дороги. Огляделась. Двинулась по колее.
Хлюпающие черви темноты и страха жрали время. Минуты комкались, растягивались, снова комкались, опять растягивались.
Как только под тяжестью влаги ломалась и падала мертвая ветка, Николь вздрагивала. В голове роились тревожные догадки. А что если
Об этом она заранее не подумала.
С другой стороны, у Дика необузданный нрав. Если он учует цель издали, то залает и тем самым выдаст себя, а заодно и своего хозяина. Тогда придется нырнуть в чащу и улепетывать со всех ног по бурелому. Спрятаться и пересидеть не получ…
Метрах в десяти впереди стоял внедорожник Анатолия. Свет в салоне не горел. Фары тоже.
Николь остановилась, задохнулась от нахлынувшей тревоги, но быстро овладела собой – ушла в сторону, в лес, чтобы сделать крюк. Пройдя метров двадцать, услышала надрывный лай.
Она замерла, принялась озираться. Собака загавкала снова – теперь, как показалось девушке, ближе, хотя она не была в этом полностью уверена.
– Ау, солнышко! – послышался голос.
Она вздрогнула. Мозг лихорадочно пытался определить, с какой стороны доносится звук.
– Я ведь знаю, ты здесь. Что плохого я тебе сделал? Тебе не понравился ужин?
Николь различала шаги, но ей никак не удавалось понять, с какой стороны. Лес коварно играл звуками.
– Николь, а теперь без шуток. Отзовись – или спущу кобеля. Не доводи до этого. Если Дик вцепится, я уже ничем не смогу помочь.
Она вертелась на месте в поисках путей отступления, но взгляд ни за что не цеплялся, а в голову не приходило ни единой ценной мысли.
– Последний раз предупреждаю. Считаю до трех. Если ты не…
Она не дослушала и со всех ног помчалась куда глаза глядят.
Легко сказать…
Поврежденное колено снова дало о себе знать. Бежать стало труднее. Николь хромала. Сзади – разъяренный лай. Меж деревьев поодаль несся ракетой комок обтянутых шкурой мускулов. Бультерьер стремительно приближался.
Николь не заметила корягу, споткнулась, пропахала лесную подстилку локтями и коленями, тут же поднялась, побежала дальше.
Местность круто пошла под уклон. Под ноги то и дело попадались кочки, пни, противопожарные рытвины. Бежать было трудно.
Где-то поблизости шумел ручей. Склон с каждым шагом становился круче. Наконец девушка не удержалась на ногах, упала и поехала вниз. Пытаясь затормозить, она отчаянно хваталась за стебли, но только раздирала в кровь ладони.
Она плюхнулась в ручей – в ледяную воду. В рот попала какая-то осклизлая дрянь. Наверное, водоросли.
Взобралась на противоположный берег, поднялась на ноги. Отплевалась. Осмотрелась. По овражному склону за ней следом, деловито перебирая мускулистыми лапами, спускалась собака. Николь взглянула на другой склон. Он был таким же крутым. Быстро взобраться не получится.
Дик вальяжно двинулся через ручей.
Выжимая из себя все силы, она бросилась к противоположному склону, перепрыгивая через кочки и нагромождения бурелома.
Ритмичное собачье дыхание и мягкий стук лап о лесную подстилку слышались все ближе. Бультерьер почти дышал в спину.
Только она стала взбираться, судорожно хватаясь саднящими ладонями за голые кусты…
Раздался хлесткий металлический щелчок. Дик завизжал как резаный.
Упав на землю, он забился, завертелся, заклацал чем-то металлическим.
Николь невольно оглянулась. Переднюю правую лапу пса намертво зажало в большом ржавом капкане. От рывков Дика прибитая к стволу цепь дергалась и звенела.
Когда Дик, поскуливая, принялся перегрызать зажатую в капкане лапу, девушка ринулась наверх и не останавливалась, пока скулеж не затих вдали.
Она выбралась из оврага, продралась сквозь чащобу, вышла на наезженную грунтовую дорогу – еще одно ответвление от той, по которой Анатолий привез ее в свой деревенский дом.
Впереди, в шуршащей дождем тьме, виднелась низкорослая, сгорбленная фигура. Плелась, пошатываясь.
Ускорив шаг, Николь догнала ночного путника.
– Эй! – негромко позвала она, приблизившись.
Он повернулся. Деревенский алкаш, что побирался возле сельмага. Воняющий перегаром, в грязной одежде. Направил на девушку мутный, расфокусированный взгляд. Сделал добрый глоток из початой чекушки.
– О, а мы знакомы! – слюняво ухмыльнулся он, вытерев губы рукавом. – Соткуда идешь?
– Оттуда, – показала она. – Там раньше была деревня, сейчас один дом.
– Маниловка называется, – сообщил он. – А я с Золятки.
Вот и узнали название этой дыры. Самое время звонить в полицию.
Николь полезла за телефоном в карман, но там было пусто. Видать, обронила, пока спасалась от бультерьера. Или вообще оставила в доме – какая теперь разница…
– Чего у вас тама стряслось? – спросил булдырь.
– Долго объяснять, – сказала она. – Меня пытались убить. Надо позвонить в полицию. У вас есть мобильный телефон? Я заплачу.
– Ух, – оценил мужик и икнул. – У меня-то мобилки нету, но у нас в деревне стоит етот, как его… таксофон – во. Звонить бесплатно, если че вдруг, как грится. – Он сделал еще глоток, потом спохватился – вспомнил о вежливости: – Водку бушь? – и протянул даме бутылку.
Она с благодарностью приняла угощение, отхлебнула. Паленое пойло обожгло пищевод. Она поморщилась.
– Меня Василием звать.
– Я Николь.
– Городские, блин… – посетовал мужик. – Понапридумают имен нерусских, тьфу! Ладно, пошли. Тута недалеко.
– Много людей в вашей деревне? – поинтересовалась Николь, хромо плетясь рядом с шатающимся Василием. Поврежденное колено опухло, отяжелело.
– В нашей-то? Да почти что никого. Я да мамка лежачая. Тута раньше два моста было через реку в райцентр, а лет пять назад один смыло по весне. А он прям рядом с нашей Золяткой. Восстанавливать не стали: мол, невыгодно. Вот все и поразъехались, дома побросали. А мне и ехать-то некуда. Я инвалид детства. Неполноценный. На пенсию маленькую выживаю. Ну, ты пóняла. И мамку не брошу тож подыхать как собаку.
С юродивым деревенским пропойцей, напугавшим ее у сельмага, Николь чувствовала себя в безопасности. Теперь все позади. Сейчас они доберутся до деревни, она позвонит в полицию, ублюдка поймают и накажут…
Золятка – несколько улиц, все пустующие. С мрачными, мертво глядящими окнами. На деревушку легла неизгладимая печать запустения.
По дороге Николь не очень-то много разговаривала с хануриком Василием: тот отчаянно боролся с взрывной икотой.
У одной из почерневших хибар он остановился, стал рыться в карманах, ища ключи.
– Так где здесь все-таки телефон? – спросила Николь. Ей хотелось как можно скорее со всем разобраться и оказаться дома – подальше от этих гиблых мест.
– Щас покажу, – пообещал Василий, отпирая замок. – Надо мать проверить, не померла ли. А то я подзадержался… Ты зайди покамест, посиди у печки, погрейся. Я мигом.
Она шагнула внутрь следом за Василием и окунулась в приторный чад неухоженного жилища. Пахло носками, кислой капустой, кошками и лекарствами.
– Щас я, мигом, – повторил Василий и скрылся за занавеской, заменявшей межкомнатную дверь.
Николь уселась на корявую табуретку. Как только мышцы расслабились, она ощутила каждый ушиб, каждую ссадину, каждую царапину. Тело засаднило, заныло. Колено горело и пульсировало.
Василий вынырнул из-за занавески, а вместе с ним – мяукающий котенок, тощий – наверняка давно не кормленный.
– Щас, дровишек в печурку подкину да провожу тебя до телефона, – сказал хозяин.
Он открыл печь. Из нагретой утробы в сенцы вырвалось облачко уютного тепла. Взял увесистое полешко из кучи в углу. В этот самый миг Николь наклонилась погладить исхудалого котенка, что терся о ее ногу.
На ее темя обрушился удар – сильный, точный, звонкий.
Картинка перед глазами взорвалась снопом искр, а спустя мгновение сменилась тьмой.
Она очнулась с гудящей головой. Разлепила налитые свинцовой тяжестью веки. Сквозь грязное оконное стекло пыльно струился дневной свет.
Она со скрипом повернула голову в одну сторону, в другую.
Оказалось, ее привязали к железной кровати. Крепко-накрепко. За руки и за ноги. Веревки впились в плоть, нарушили кровообращение. Пальцы посинели.
И она была голой. Уязвимой, как нежный росток на внезапном морозе. Продрогла.
В комнате крепко пахло тленом и кишечными газами. Слева, на соседней кровати, лицом вверх лежала старуха, накрытая одеялом по подбородок. Рот открыт. Из-под фиолетовой нижней губы торчат два кривых желтых зуба. На коже серые пятна. Веки в складках, как мятая ткань.
Котенок вспрыгнул на изножье кровати, игриво взглянул на Николь и впился зубками в палец ее ноги.
Она хрипло вскрикнула.
За занавеской скрипнул табурет.
– Здравствуйте, уважаемые зрители. «Городской портал» ведет репортаж из деревни Лысые Камыши. Напомню, в болотистом лесу неподалеку на прошлой неделе бесследно исчезли пятеро грибников. Команда нашего канала внимательно наблюдала за работой волонтеров, которые исходили местность буквально вдоль и поперек. Вчера нам удалось выяснить, что поисковые отряды по недосмотру пропустили населенный пункт Нигур в восьми километрах отсюда. Дорога туда лежит через эту деревеньку – Лысые Камыши. Спросим у местной старожилки Устиньи Федоровны Сологуб, что ей известно о затерянной в лесах деревне Нигур. Устинья Федоровна?
– Ой… ой… ой-ой… батюшки мои… ета мяне ужо снимають?
– Да, расскажите нам немного о деревне Нигур.
– Давным-давно не слыхать про няе ничаво. Я када крохотка совсем была, слухи нехорошаи ходили. Нелюдёмы тама жили. Во Христа не верили. Йидолу поганому кланялись, тьфу!
– А потом что с ними стало?
– Потома йих увели.
– Куда увели?
– У лагеря. У Сибирь. У вагоны погрузили, как скот, да туды йих – у Сибирь. Ни один потома не вертался. Как угнали йих, тута ж колхозных организаторов завезли, дома еще теплаи стояли. Потома усе поразвалилось, люд увесь поспился да поразъехался. Хто поостался – тож нелюдёмы стали. А таперича и не видать никого. Бабка у нас тута жила – Праскоуя, – так она усе про места тамошние знала. Говорила, нечисто тама. А чаво нечисто – бох яе разбяреть. Сын у ней остался, старай ужо, за семисят годов. Вы лучша у няго поспрошайте.
– Где его можно найти?
– Он у город к родне уехал. К завтрему вертается.
Картинка на дисплее видеокамеры застыла: старушка в платке, с беззубым личиком, похожим на обветрившееся сморщенное яблоко; покосившееся крылечко дома, который, как и хозяйка, доживает свой век; позади, чуть поодаль, – болотце с сиротливо торчащими камышами. Над поселением – серый свинец позднеоктябрьского неба.
Деревушка Нигур приютилась у подножья высокого холма, у заводи пересыхающего лесного ручья, в стороне от петляющей по бескрайним лугам дороги. Спуск сначала был пологим, а потом, когда мы на своем внедорожнике проехали сквозь березовую рощицу, стал крутым – не всякой легковушке даже в сухую погоду хватит тяги взъехать на такую горку.
Боковая дорога наполовину заросла травой, ездили по ней редко. В Нигуре нас встретила растянувшаяся вдоль ручья цепь убогих заколоченных хибар. Ни лая дворняжек, ни крика петуха, ни хиленького дымочка из осыпающихся краснокирпичных труб – ничего, что намекало бы на слабо теплящийся огонек жизни посреди необратимого упадка.
Оно и понятно, почему деревня вымерла. Добраться сюда непросто, путь из Лысых Камышей лежит через болотистую низину, раскисающую даже в мелкий дождик. При советской власти жители Нигура кое-как справлялись – насыпали песок, укладывали настилы из бревен. В начале девяностых колхоз развалился, окультуренные поля быстро превратились в дикие луга. Леса и топи отвоевывали свое. Работать стало негде – вот жители и разъехались, а те, кому ехать было некуда, умерли.
Так и стоит деревня Нигур, достаивает свое – темная, пустая, никому не нужная.
Эдик и Кирилл отправились на пригорок прочесывать березовую рощу, а мы с Виталиком уселись на бревнышке у полуразвалившихся мостков на берегу ручья, чье русло скрылось за сухостоем борщевика. Я подливал себе в кружку чай из термоса и просматривал отснятый в Лысых Камышах материал, а Виталик изучал карту навигатора. Тучи набрякли венозной синевой. Накрапывал холодный дождик.
– А что там, по ту сторону ручья? – спросил я, заметив поодаль перегнившие бревна, служившие когда-то мостиком. За ручьем виднелась лишь непроглядная стена мокрого голого леса.
– Ничего, – ответил Виталик, почесывая густую бороду. – На километры и километры пустота – и так до самой границы района. Вряд ли грибники забрели туда. А если так, то им точно конец. Там нехоженые болота. Навигатор ни одной захудалой тропинки не видит.
Между нами повисла пауза, которую заполнил рев ветра, что безумной конницей срывался с крутого холма.
– А все-таки, – подал голос Виталик, – тебе не кажется, что здесь кто-то есть?
– Ты это о чем? – насторожился я. – Мы ведь все дома обошли, осмотрели снаружи. Ни один не похож на жилой. Ставни заколочены, дворы сорняком поросли.
– Мне постоянно кажется, что за нами следят. Как будто вижу боковым зрением какую-то фигуру, но, как только поворачиваюсь посмотреть, она отодвигается.
– Мужчина или женщина? – спросил я.
– Больше похоже на женщину. Как будто светлые волосы.
– И где она сейчас?
– Вон там. – Не глядя в ту сторону, он вслепую указал пальцем на один из мертвых домов.
Я повернулся туда – и мне померещилось, будто кто-то скрылся за углом. Но я понимал: это лишь игра воображения; иногда видишь то, что ожидаешь увидеть, а здесь само место располагает к тому, чтобы чудилась всякая чертовщина.
– Когда кажется, креститься надо, – буркнул я и сменил тему: – Тебе тут кладбище на глаза не попадалось?
– Кладбище? – переспросил Виталик в замешательстве.
– Ну да, кладбище. Погост деревенский.
– Когда ехали, точно не видел.
– Пойду погляжу с другой стороны ручья, – сказал я, завинчивая крышку термоса. – Если был мост, то не просто так ведь. Со мной пойдешь?
– Лучше здесь посижу.
Бревна оказались не такими гнилыми, какими выглядели издали. Надломленной серединой они касались воды, однако по ним можно было перейти на другой берег не замочив ног. Дальше в лес тянулась грязная неровная дорога. Поперек лежали гнилые стволы. Вскоре я наткнулся на возвышенность, где приютилось крошечное кладбище – всего могил шестьдесят, многие превратились в покрытые мхом бугорки без опознавательных знаков. Кое-где сохранились ржавые оградки, кое-где – черно-белые портреты и таблички с именами. Мох, плющ и болотная влага медленно, но неотступно отвоевывали территорию, захваченную слабым, жалким временщиком – человеком.
Мой взгляд уловил легкое движение сбоку, на периферии зрения. Я повернул голову. Неуловимый незнакомец мелькнул среди деревьев – человеческая фигура в серых одеждах, что сливались с октябрьским пейзажем. Деталей я разглядеть не успел.
«Вдруг это кто-то из потерявшихся грибников?» – подумал я и ринулся следом, окликая:
– Эй, подождите!
Пару десятков метров я продирался сквозь бурелом, изредка останавливаясь, чтобы прислушаться. Ни шагов, ни треска – все тихо. Только набирающий силу дождь шумел фоном.
Показалось? Леший шутки шутит?
Я уже собрался было повернуть назад, как вдруг заметил впереди просвет. Добравшись до него, я оказался на поляне. Это был расчищенный круг идеальной формы, по краям симметрично возвышались замшелые камни – на каждом один и тот же выдолбленный рисунок – примитивное изображение козлиной головы. Посреди поляны стояло громадное дерево – тысячелетний дуб с чернеющим, словно разверстая пасть, дуплом на пятиметровой высоте.
Картина казалась неземной. Она меня настолько приковала, что я не сразу заметил поодаль стройную девушку лет двадцати с безупречно правильными чертами бледного лица. Грубая невзрачная одежда маскировала ее на фоне октябрьской серости. Волосы тоже были грязно-серыми, словно она поседела раньше времени. На лице читались беспокойство и страх.
– Вам помочь? – спросил я громко.
Она на пару мгновений задержала на мне полный отчаяния взгляд и скрылась среди деревьев так ловко и плавно, как угорь, изгибаясь всем телом, исчезает в водорослях.
Я остался стоять в растерянности. В моей голове возникла неприятная тяжесть.
Пока я возвращался, налетел злой ветер. Проливной дождь хлестал плетью. Местность превратилась в одного громадного, разъяренного сивого зверя.
Эдик, Кирилл и Виталик стояли у машины, натянув на головы капюшоны. Угрюмо ссутулившись, они курили «по-солдатски».
– Нашел что-нибудь? – спросил у меня Эдик, которого шеф назначил ответственным за выезд.
– Кладбище старое, – ответил я. – Больше ничего.
Что-то удержало меня от упоминания о поляне с кругом камней и о загадочной девушке, в реальности которой я сам не был до конца уверен.
– Тогда снимаем кусок и валим отсюда, – сказал Кирилл – оператор и по совместительству водитель. На его «дастере» мы сюда и прибыли. – Дождь усиливается, – объяснил он. – Дорога скоро размокнет – не взберемся на эту горку даже пешком.
Мы записали короткий репортаж на фоне брошенной деревни, быстро темнеющего неба и сердито шумящего безлистого леса. Виталик брякнул в микрофон пару дежурных фраз – мол, добрались аж до деревни Нигур на самом краю земной плоскости, но следов незадачливых грибников так и не обнаружили.
Тем временем дождь усилился многократно. Лило как из ведра. Ручей пузырился, распухал, поднимаясь к кромке берегов. Мы впопыхах побросали в багажник оборудование. Эдик, Виталик и я остались внизу, чтобы «дастеру» было легче подняться на косогор. Кирилл завел мотор, с минуту подождал, пока он прогреется, и, для разгона отъехав задом к ручью, рванул наверх. В первые секунды внедорожник уверенно карабкался, но на середине подъема вдруг забуксовал, поборолся еще несколько мгновений, а затем, скользя колесами по жидкой грязи, полубоком сполз вниз.
Кирилл повторил попытку – с тем же результатом.
Позвонить шефу мы не смогли: даже на горке связь была неустойчивой, ее хватило лишь отправить СМС. Предупредив начальство, что забуксовали в глуши и явимся на работу не раньше завтрашнего полудня, мы забились в салон внедорожника – в тепло и сухость – и обсудили, как быть дальше. Решили поспать, а с рассветом отправиться пешком за помощью. В Лысых Камышах сотовая связь работала стабильно, так что оттуда мы смогли бы переговорить с шефом и убедить его подыскать спецтехнику.
Кирилл припарковал машину на небольшом пустыре под деревьями. От тепла мы быстро разомлели и уснули.
Я проснулся, когда мне приспичило в туалет.
Дождь перестал барабанить по крыше. Я взглянул на часы. Четыре. Мертвое время. До рассвета еще часа три с половиной. Над лесом, луговиной и деревней светила луна, мерцали звезды. Утром всю округу наверняка затянет непроглядным туманом.
Ребята спали – забылись мертвым сном, даже не сопели. Я тихонько привстал, дотянулся до отпирающей кнопки. Мягкий щелчок. Я выскользнул наружу и поежился от сырого, стеклянно-безветренного холода. Изо рта клубами валил пар.
Я пристроился у ближайшего дерева, и мой слух уловил странный звук, похожий на шелест листвы или тихий шепот. Я огляделся: при безоблачном звездно-лунном небе видимость была сносной. Внутри закопошилась коготками тревога, остатки сна испарились. И тогда я понял: шум звучит в моей голове. Свинцовый грузик под черепом утяжелился. К чувству тяжести примешался этот странный шепот. Я встряхнул головой, но это не помогло.
Опорожнив мочевой пузырь, я уловил другие звуки – на этот раз снаружи. Мой взгляд сфокусировался на коротком участке дороги, что просматривался с пустыря, где мы припарковались.
На деревенской улице хлопали двери и ставни, скрипели ржавые петли, переговаривались гортанные голоса, хлюпала грязь. Я застыл, не в состоянии что-либо предпринять – даже просто пригнуться. С расширившимися глазами стоял столбом и наблюдал.
На дороге в лунном свете показалась толпа фигур – горбатые, кособокие, с наростами на лицах, с выпирающими раздутыми зобами. Все одеты в драное тряпье. Рядом со взрослыми четырех-пятилетние дети проворно передвигались вприпрыжку на четвереньках.
У меня желудок свело от страха и ощущения нереальности происходящего.
Процессия миновала место нашей ночевки, не заметив припаркованного под деревьями внедорожника и моей торчащей над ним головы. Жуткие обитатели деревенских домов удалились за переправу, гомон затих вдали. Остался лишь беспрестанный неразборчивый шепот в моей отяжелевшей голове. Я был не в силах пошевелиться. Меня одолевал то жар, то озноб. Ладони вспотели.
Из ступора меня вывело легкое прикосновение к плечу. В попытке отклониться и одновременно развернуться я едва не потерял равновесие. Повернувшись, я увидел перед собой девушку – ту самую, которую днем повстречал на поляне в лесу. На ее лице по-прежнему было написано отчаяние, граничащее с паникой. Пытаясь что-то сказать, она лишь шевелила губами.
Я в ответ развел руками: мол, не понимаю. Тогда она осторожно взяла меня за пальцы. Не чувствуя в ней врага, я пошел туда, куда она меня повела.
Мы прошли по бревенчатому мостику, миновали погост. Девушка остановилась у самой кромки поляны с древними камнями и дубом, повернулась ко мне и прижала палец к губам.
На поляне вырожденцы водили нестройный хоровод вокруг многовекового дуба и тянули заунывную песню, в которой я ни слова не понимал. Вакханалию освещал плывший по хрустально-звездному небу желтый волдырь луны.
У ствола из земли торчали массивные колья, на которые насадили живых людей в походной одежде – похоже, наших грибников. Пленники скулили и дергались.
В моей лихорадочно работающей голове мгновенно созрел нехитрый план: разбудить ребят и дать отсюда деру пешком, пока
Позабыв о девушке, я ринулся было назад, но тут же споткнулся и со сдавленным криком растянулся во весь рост. Меня схватила за плечо сильная рука, перевернула на спину.
Девушка уселась на меня сверху, запустила руки мне под одежду. Я должен был бы сбросить ее и рвануть прочь, но меня словно парализовало. Одновременно я почувствовал такое острое возбуждение, какого никогда ранее не испытывал. Инстинкт самосохранения отказал.
Сидя сверху, ОНА ритмично двигалась. Ее стоны вожделения постепенно перешли в крики, но мне было безразлично, услышат нас или нет. Лишь одно имело для меня значение – наполнить ЕЕ своим семенем. Наполнить этот сосуд до краев. ПОРОДИТЬ ТЫСЯЧНОЕ ПОТОМСТВО!
Крики возбуждения перешли в низкий рев. Дегенераты-язычники на поляне смолкли и, казалось, застыли в благоговении. Девушка рывком содрала с себя робу. Ее тело покрывали жесткие волосы, из толщи которых проглядывали сотни пульсирующих сосков. Руки стали жилистыми, мускулистыми. Глаза налились глянцевой чернотой, отражавшей болезненно-желтый лунный свет. Из-под серых волос показались два козлиных рога. Губы разошлись рваной трещиной, обнажив ряды бритвенно-острых зубов.
ЕЕ рев был способен заглушить все ветра мира. ОНА увеличивалась в размерах – становилась в два, три, четыре раза больше меня…
Мое первое воспоминание после той ночи – о том, как я ранним туманным утром подходил к деревне Лысые Камыши. Весь немалый путь я проделал пешком один. В деревне я расспросил дядю Славу – вернувшегося из города престарелого сына бабки Прасковьи. Он с неохотой поведал мне, что деревня Нигур названа так в честь языческого божества, которому там поклонялись с незапамятных времен – еще до Киевской Руси. Местных обитателей не раз пытались истребить, но они каким-то хитрым образом выживали, возвращались в свое логово, плодились, оставляя все новых и новых последователей древнего культа.
По легенде, Нигур – могущественное существо, внешне отдаленно напоминающее козу и владеющее даром перевоплощения. Оно – ОНА – обладает невероятной силой, а ростом в пять человеческих в своем истинном обличьи. Все, что ей нужно, – это забеременеть. По каким признакам она выбирает «мужа» – доподлинно неизвестно, но она никогда не использует в этом качестве потомков основателей культа.
Раньше в роду дяди Славы в каждом поколении рождалась женщина, которой было предначертано охранять мир от нашествия кошмарных тварей – порождений похотливой богини Нигур. Нельзя было допустить, чтобы ОНА забеременела. Неведомыми простому человеку хитрыми колдовскими способами, передаваемыми из поколения в поколение, деревенские ведьмы в год Пробуждения Нигур – раз в восемьдесят лет – напускали бесплодие на всех мужчин в Лысых Камышах и окрестностях.
В тридцатые годы двадцатого века нигурийцев угнали в лагеря. Обряд Пробуждения впервые не состоялся в нужное время, и Нигур осталась в своем логове в непролазной лесной гущине. Баба Прасковья по простоте своей решила, что язычники не вернутся. Глупая женщина благодарила в молитвах Господа, советскую власть и лично товарища Сталина. Родила троих мужиков и больше не стала рожать…
Я стою перед зеркалом в ванной и улыбаюсь: нет, старая дура Прасковья,
Нигур нашла меня – отца ЕЕ Тысячи Потомков! Да будет их ровно тысяча! И тогда весь мир окажется под властью Нигур!
А пока я должен вернуться. ОНА дремлет в своем временном убежище – дупле дуба. Семя вызревает. ЕЙ нужно хорошо питаться. Чтобы выносить такой крупный выводок, недостаточно тех алкашей-грибников и моих спутников, которым я проткнул сонные артерии, пока они спали. Шепот в моей голове стал достаточно громким: он дал все нужные указания. Я приведу с собой новых людей. Новых, новых, новых! Чтобы у моей Нигур было в избытке пищи для вынашивания Тысячи наших Потомков! А в тот самый День, когда ЕЕ лоно разверзнется, чтобы выпустить отпрысков в мир, я скормлю ЕЙ себя! Нет чести выше, чем стать сытной пищей для Повелительницы.
Великая и страшная Нигур воцарится над миром, чтобы обрести новое вечное имя – Владычица Шуб-Ниггурат, Черная Коза с Тысячным Выводком!
– Тимофей… Тимофей! Оглох, что ли?!
Вилка клацает о тарелку. Капелька яичного желтка приземляется на скатерть. Шаркая тапками, Тимофей идет в ванную.
Наташа стоит там. Сверлит взглядом верхний угол над стиральной машинкой. Руки уперты в бока. Из-за этого ночнушка натянулась, рельефнее обозначился живот.
Подавляя зевок, Тимофей протер глаза, попытался сфокусировать взгляд.
– И что? – вопросил он, щурясь и ничего не видя.
– Смеешься?! – Наташа так резко повернула к нему голову, что он вздрогнул.
Забеременев, она словно с цепи сорвалась.
Они хотели и планировали ребенка. Тимофею казалось, будто он готов к любым трудностям. Единственное, о чем он не подумал, – это гормональные всплески. Настроение у Наташи теперь редко бывало хорошим. Обычно смурное, оно все чаще становилось невыносимым. Он старался не срываться на беременную жену – копил недовольство в себе.
– Глаза разуй! – почти закричала она.
– Я же слепой как крот, – вяло оборонялся он, изо всех сил стараясь сохранять внешнее спокойствие. – Мне очки нужно надеть.
– Так пойди и надень!
– Вот сейчас пойду и надену.
– Ну так вперед, надень!
Внутри закипела бурая жижа гнева. Впервые захотелось хорошенько вмазать женушке.
Он представил себе, как с ее лица сползает истеричная напористость, сменяется звериным испугом.
Он прошел в спальню, нашарил на тумбочке очки, нацепил их и вернулся.
Теперь он разглядел: из-под потолка по стене сочилась темно-желтая гуща с красноватыми прожилками. Субстанция лениво, почти незаметно ползла по коричневой плитке вниз.
Тимофей стоял, хлопал глазами. Колесики в голове крутились, но вхолостую.
– Так и будешь торчать столбом? – продолжала атаковать Наташа. – Сделай что-нибудь! Может, эта гадость опасна. А я, между прочим, беременна, если ты за…
– Да закрой ты рот! – рявкнул Тимофей – неожиданно даже для самого себя. – Не забыл я!
– Что ты сказал?! – Ее голос стих. Она стала как сжатая пружина.
Он смутился и промолчал. Поправил дрожащим пальцем очки.
– Иди и разберись с соседями, – скомандовала она.
– Ничего, что мне на работу? Сама сходи и поговори.
– Но
– Ладно, буду уходить – поднимусь.
Он отправился одеваться, а потом ушел из дома, так и не доев остывшую яичницу.
Пять минут, чтобы познакомиться и тут же, не отходя от кассы, разругаться с соседями сверху.
Он поднялся по лестнице на девятый этаж. Черную железную дверь покрывал слой строительной пыли. Из дырки для звонка неряшливо торчал провод.
Он постоял у двери, прислушиваясь. Изнутри – ни звука.
Постучал – аккуратно, костяшками пальцев.
Без ответа.
Постучал снова, настойчивее.
Окончательно убедившись, что внутри никого, Тимофей осмелел и принялся дубасить в дверь кулаком – вымещал злость. Гулкое эхо прокатилось вверх-вниз по лестничным пролетам.
Вызвал лифт.
Несмотря на полную готовность дома, многие квартиры до сих пор не были распроданы и пустовали. Управляющая компания – мутная конторка – работала вполсилы. Часто отключали свет. Двор до сих пор не до конца очистили от строительного мусора. Разноцветные горки и лесенки на детской площадке сиротливо торчали из глинистой земли, которая в дождь превращалась в грязевое болото.
Пустовала и квартира соседей сверху. Ни возни, ни обрывков разговоров, ни шума льющейся воды, ни ремонтного кавардака. Голая коробка хранила молчание.
Раз никто сюда так и не заселился – значит, бракованные трубы прохудились, не иначе. В новостройках всегда что-нибудь не так.
Как только двери лифта с грохотом разъехались, в кармане завибрировал мобильник. Звонил начальник.
– Уже выходишь? – без приветствия.
– Здравствуйте, Борис Соломонович. Да, выхожу.
– Давай быстрее. Ты мне нужен хотя бы на пятнадцать минут раньше.
– А что…
– Кабанчиком.
Шеф отключился.
Вмиг забыв о протекающем потолке, Тимофей зашел в лифт.
Рабочий день окончился двумя часами позже положенного. Когда Борис Соломонович просил поработать сверхурочно, Тимофей не отказывал. За это награждали премиями – небольшие, но все же деньги. Да и не привык Тимофей перечить вышестоящим.
В шесть вечера Наташа принялась названивать. Он не отвечал. После пяти неудачных попыток угомонилась. Предчувствуя скандал, Тимофей решил потянуть время – прогуляться пешком. Пока доберется, будет уже почти девять.
Он поймал себя на мысли, что хочет как можно меньше и реже видеть Наташу. Все-таки правильно его единственный друг Толян предостерегал: не надо спешить со свадьбой; хорошее дело браком не назовут; как бы жалеть потом не пришлось…
В кронах деревьев шумел легкий ветерок. На город плавно опускалось одеяло вечерних сумерек. По воздуху плыла умиротворяющая мелодия из динамика у парковых аттракционов. Ходьбой Тимофей разогнал кровь, застоявшуюся от многочасового сидения на жестком офисном стуле, а теплый майский вечер приглушил нерадостные мысли.
Хрупкое спокойствие разбил на мелкие осколки звонок на мобильник. На экране высветилось: «Жена». Еще каких-нибудь пять месяцев назад в такие мгновения он испытывал приятное чувство – смесь гордости и удовлетворения: в списке его контактов есть
Он принял звонок, прислонил трубку к уху. Выждал пару секунд, слушая возмущенное сопение. Потом отважился произнести:
– Да.
– Где тебя носит?! – понеслось пулеметной очередью.
– Работал.
– Работал, да?! А ответить не судьба?
– Не мог, прости.
Он опустился на скамейку беспомощно, словно пушинка в душное безветрие. Вокруг беспечно резвилась детвора, гуляли влюбленные парочки. А он чувствовал себя каторжником в кандалах.
– Ах, простии-и-и-и-и-и-и?! Бог простит! Где ты находишься?
– Еду домой… жду маршрутку.
– Нашел себе небеременную? Ту, которая дает?
Перед глазами разошлись ядовито-фиолетовые пятна. Шея и затылок загорелись. Рубашка пропиталась по́том с остреньким душком тревоги.
Если у нее уже на пятом месяце так едет крыша, что же будет дальше? Битье посуды? Вышвыривание табуреток из окон?
Перед мысленным взором пронеслась вся безрадостная последующая жизнь: рождается ребенок; Наташа – обрюзглая неврастеничка; новая квартира с годами ветшает, превращается в затрапезного вида конуру; Тимофей пашет как проклятый, чтобы прокормить семейство и выплачивать кредиты, а вечерами надирается в дешевых забегаловках; наконец, он не выдерживает и прощается с обрыдлой жизнью в хорошо намыленной петле на люстре…
– В доме какой-то кошмар, а он непонятно где ошивается!
– Можешь толком объяснить, в чем дело?
– Все в том же! – выплевывает она. – Ты утром
Только теперь он вспоминает о гнойной гуще под потолком в ванной.
– Д-да, заходил. Квартира пустая.
– Прекра-а-а-а-а-а-асно! Лучше некуда…
– Позвони в управляющую компанию, пускай разбираются. Это их обязанность.
– За дуру меня держишь, да?! Думаешь, один такой сообразительный, а я тупая?!
– Н…
– По-твоему, я сама не догадалась? Уже звонила. Только у них рабочий день до шести, умник!
– Какой-то беспредел…
– Вот шуруй домой и разбирайся с беспределом! Кто тут мужик? Я? Может, тогда ТЫ рожать будешь?
На девятом этаже – без изменений. В слое пыли на двери виднелись лишь смазанные утренние Тимофеевы отпечатки.
Он постучал и замер. Прислушался.
Внутри что-то шаркнуло о голую напольную стяжку.
Он почти прислонился к двери ухом.
Вот снова – шух-х-х-х-х!
Он обрушил на дверное полотно короткую очередь звучных, настойчивых ударов.
Прислушался.
Тишина.
– Показалось, – произнес он вслух.
«Может, других жильцов поспрашивать?»
Он постучал в соседнюю дверь, но никто не открыл. Было похоже, что и эта квартира пустует.
Позвонил в ту, что напротив.
Открыла миловидная стройная девушка лет двадцати, которой он раньше ни разу не видел, – в коротеньком цветастом халатике и тапочках с заячьими мордочками. Уже не ждавший контакта с соседями Тимофей растерялся – открыл рот, но забыл, с чего обычно в подобных случаях начинают.
Девушка заулыбалась, показав ровные, ослепительно белые зубы.
– Здравствуйте, – сказала она. – Чем могу помочь?
– Д-д-д-добрый вечер, – собрался с силами Тимофей. Он покраснел как рак, ладони покрылись липким потом. Переступил с ноги на ногу. Поправил очки. – Я живу этажом ниже. Тимофей меня зовут…
– Николь. – Она протянула руку для пожатия, но спохватилась: – Ой! Через порог ведь не здороваются. Проходите. – Она распахнула перед ним дверь.
– Сп… сп… спасибо, конечно, но не буду вас стеснять. – Ему стоило невероятных усилий это выговорить. – Хотел только спросить: не знаете, в квартире напротив – вот в этой – живут?
Она задумалась.
– Кажется… нет. Ни разу никого не видела.
– Хорошо, спасибо, извините за беспокойство, – скороговоркой выпалил он, состроил глупую улыбку и собрался было ретироваться, как вдруг Николь предложила:
– Заходите как-нибудь в гости, чаю попьем. Я только заселилась, никого тут не знаю. Вы один живете?
– Нет, с женой, – нехотя сознался он. И ужаснулся внезапному желанию: до слез захотелось, чтобы Наташа исчезла. Если не навсегда, то хотя бы уехала на пару недель к родителям.
– Так это же превосходно! – искренне обрадовалась Николь. – Забегайте вдвоем, буду рада. Вечерами – в любое время. Я из другого города приехала, у меня здесь даже знакомых нет.
– Хорошо, поговорю с ней, – пообещал Тимофей и ссыпался на свой этаж.
Дрожащими пальцами он вставлял ключ в замок, а перед глазами все еще стояла стройная фигурка в коротком халатике.
За вечер они с Наташей не перемолвились и парой слов. Ужин он грел себе сам. Без аппетита набив желудок, удалился на балкон, куда недавно вытащил кресло, и долго деградировал под ролики с Ютюба. Чем занималась Наташа, он и знать не желал. Она как будто стала лишней в его жизни. И ребенок тоже. Хотелось отмотать пленку назад и поступить по-другому, не совершать той досадной ошибки. Впрочем, не женись он на Наташе, не переехал бы сюда и не познакомился с Николь…
Мысли беспорядочно роились в голове. А образ точеного женского тела в накинутом поверх халатике никак не хотел отпускать.
А ведь действительно – как его угораздило? Некрасивое лицо с невыводимыми прыщами. Фигура… неидеальная, прямо скажем. Скол на переднем зубе. Храпит по ночам. Вот Николь наверняка не храпит!
Он представил себя в постели с новой знакомой. После нескольких часов безудержного секса она засыпает голой, прижавшись к нему. Поры ее нежной кожи источают приятную влагу.
Сгорая от возбуждения, он запустил руку в шорты.
Сжав ладонь в кулак, он принялся совершать ритмичные движения вверх-вниз. Погруженный в бездну агрессивного, болезненно-теплого, звериного удовольствия, он не услышал приближающихся к балкону шагов. Спохватился слишком поздно.
Наташа стояла у дверцы с разинутым ртом. Она пришла, чтобы что-то сказать, но скривила лицо и тут же удалилась.
Ночью Тимофей проснулся от хорового пения. Ватага мужиков тянула заунывную песню со сложной мелодией, причем явно не на русском языке. Что-то балканское. Или финно-угорское.
Звук сверху проходил сквозь армированную бетонную плиту, как хорошо наточенный нож проходит сквозь подтаявший маргарин.
Наташа ворочалась, ворочалась. Потом села на кровати.
– Так и будешь лежать как тюфяк? Сделай что-нибудь!
Тимофей подумал, что хорошо бы притвориться спящим…
– Это сверху? – спросил он не то у нее, не то у себя.
– Сверху, сверху, откуда ж еще, – бросила она, упала на кровать и спрятала голову под подушкой.
Он пару мгновений смотрел на очертания недовольно сопящего бугра.
Он с тяжелым вздохом поднялся, натянул шорты и футболку, нашарил на тумбочке очки, сунул ноги в тапки.
Пение замедлилось, ноты стали намного ниже. Как будто громадный паук с набухшим брюхом плел паутину из вязких черных звуков.
«Вокалисты херовы», – подумал Тимофей. В душу закрался страх. Что может он, щуплый интеллигентик, никогда в жизни не дравшийся, противопоставить компании пьяных мужланов, распевающих мрачные балканские песни? Наверняка их там не двое, не трое и даже не пятеро, а… целый взвод.
И на подмогу-то позвать некого, подъезд почти не заселен. Не к Николь же с этим обращаться.
Тимофею стало стыдно, когда он вспомнил, как мастурбировал на балконе, рисуя в воображении новую знакомую в непристойнейших позах, и как его застигла врасплох некрасивая, раздавшаяся от беременности жена. Краска залила лицо, пока он поднимался по лестнице, а отзвуки шагов таяли в недрах подъезда.
Как только он постучал в дверь, голоса смолкли как по команде.
Он постучал еще – настойчивее. Изнутри новый звук – как будто топал ножками трехлетний малыш.
Потом тишина.
Бросив взгляд на дверь Николь, он вернулся к себе.
– Ты им сказал? – спросила Наташа.
– Сказал, – буркнул он и улегся зубами к стенке.
Наверху – неразборчивая возня. Вскоре и она стихла. Наступила гробовая тишина.
Утром игнорировать гнойную дрянь под потолком в ванной стало попросту невозможно: она расползлась по стене и пузырилась. Похожая на клей, с синеватыми и красноватыми прожилками, сочилась из потолочного шва, медленно-медленно стекала вниз. Надувались и сочно лопались пузыри. Зловоние стояло невыносимое. Наташа распылила целый флакон освежителя, но тщетно. Вонь, напоминающая смрад тухлой рыбы с водорослями, мгновенно забивала любые другие запахи.
Наташа обессиленно опустилась на табуретку перед тарелкой стылой овсянки и произнесла:
– Меня тошнит.
Тимофей бросил взгляд на ее сальные волосы, на лицо, за ночь отекшее, похожее на зеленоватый испортившийся пельмень. Хлебнул кофе и отправился в ванную. Забрал зубные щетки, дезодоранты, нижнее белье. Плотно закрыл дверь, а щели залепил монтажным скотчем. Вонь, что успела разойтись по комнатам, улетучились через форточки в майское утро.
– Пока обойдемся без ванной, – сообщил он, когда вернулся в кухню. – Сегодня ближе к обеду отпрошусь с работы. Приведу сюда этих… из управляющей компании.
– А если та штука ядовитая?
– Тогда езжай к маме.
– Издеваешься?! В другой город, да?! Как я беременная поеду?
Уходя на работу, он еще раз поднялся на девятый этаж. В слое пыли на двери повсюду отпечатались пальцы. И это были не пальцы Тимофея.
Тук-тук.
Шаги за дверью.
– Хто? – старческий голос.
– Сосед снизу.
– Чаво надабна?
– У вас трубы в ванной протекают. Вы нас заливаете. Откройте.
Говоривший немного отдалился от двери и принялся с кем-то шушукаться. Тимофей не разбирал ни слова.
Теперь ясно. Старые пердуны наклюкались и горланили среди ночи песни, а открыть побоялись. Ансамбль хренов, мать их.
Шаги вновь приблизились. Клацнул замок. На пороге нарисовался горбатый дед с лицом, похожим на сморщенное гнилое яблоко. Промеж обвислых рыхлых щек торчал сливово-сизый нос, усеянный лунными кратерами. Дрожащей узловатой рукой, напоминающей птичью лапу, сморчок опирался на костыль. Одет он был в лоснящиеся от грязи черные брюки, видавшую виды жилетку и годами не стиранную белую – когда-то – рубашку. Воротничок и манжеты обтрепались, из краев торчали посеревшие нитки. От деда несло куревом, брагой и чесноком.
– Чаво табе? – прошамкал хрыч.
– Ко мне в ванную от вас какая-то дрянь течет, – сухо сообщил Тимофей.
– Проходь, – пригласил старик и отступил, пропуская гостя.
Тимофей вошел, а пропитой пенсионер растворился в полумраке.
Квартира выглядела не как жилье в новом доме, а как давно обжитая цыганская (румынская? албанская?) хата. Несущие стены располагались не там, где должны были. Их покрывали толстые вычурные ковры, пропитавшиеся запахами котов, стариковской мочи, курева, прогорклого масла и чего-то приторно-цветочного. Туда-сюда прохаживались бородачи, древние старцы и толстые тетки – все в одеждах под моду начала двадцатого века.
«Цирк, что ли, приехал?» – рассеянно подумал Тимофей, борясь с дурнотой.
Казалось, на него никто не обращал внимания. Только безногая толстуха в красном платке, восседавшая на деревянной инвалидной коляске, уставилась на непрошеного гостя. Впрочем, ее глаза были полностью белы и не мигали. Скорее всего, она была слепа.
Из темных недр жилища показался все тот же сизоносый патлатый хрыч. Он ковылял следом за карликом в метр росточком, с черной как смоль бородой, пышной гривой волос и элегантными залысинами на лбу. На нем были кроссовки и ярко-красный спортивный костюмчик с белыми полосками.
Коротышка остановился напротив Тимофея, смерил его презрительным взглядом и спросил:
– Чего?
– У вас в ванной трубы протекают. Я живу внизу, ко мне от вас сочится какая-то грязь.
– Хм! – картинно изумился карлик. – Быть такого не может!
– А вы проверьте.
Не сводя подозрительного взгляда с Тимофея, лилипут подошел к одной из дверей. Приоткрыл, заглянул внутрь, произнес что-то на чужом языке. Из комнаты ответили коротким агрессивным мычанием.
Вернувшись, карла сообщил:
– Нет, у нас не протекает.
– Тогда спуститесь со мной, я покажу, – потребовал Тимофей. Хотелось намотать гриву высокомерного недоростка на руку и мутузить его, пока бородатая рожица не превратится в фарш.
– Хм, – хмыкнул тот. – Ну ладно, пошли.
Они втроем спустились по лестнице – карлик, сизоносый старик-слуга и Тимофей. Наташа опешила, увидев эту компанию. Муж взглядом предупредил: «Помалкивай». А сам произнес:
– Это наши соседи сверху. Пришли посмотреть, что как.
Он сорвал скотч и распахнул дверь. Присутствующих обдало тухлым рыбным смрадом. Наташа охнула и побежала в кухню. Там ее обильно вытошнило в раковину.
Старик принялся мерзко хихикать, обнажив стертые почти до десен серые пеньки зубов. Грязные седые патлы тряслись, словно вареная вермишель.
– Ну, а я-то тут при чем? – вопросил карла.
– От вас течет, – ответил Тимофей. – Вот, смотрите. – Прикрывая нос, он другой рукой указал на шов, откуда сочилась гнойная гуща.
– Хм, – снова хмыкнул коротышка. – А
– Э! – воскликнул не сразу опомнившийся Тимофей. – Вы куда? Эй!
Он кинулся за карликом. Тот уже стоял в кухне, по-деловому уперев руки в бока, и оценивающе разглядывал сотрясаемую спазмами Наташу. Она опиралась о мойку и с опаской поглядывала через плечо на лилипута. Деловито посвистывая, недомерок приблизился к ней и ухватил ручонкой за ягодицу.
– А женка-то у тебя ничего! – сально усмехнулся лилипут. – Есть за что подержаться!
Наташа отпрянула, вжалась в угол.
– Слышь, ты! – зарычал на него Тимофей и сделал пару шагов навстречу.
У старика, который приковылял поближе к кухне, хихиканье перешло в безудержный гогот.
Карлик расставил руки в стороны и с вызовом гаркнул:
– Че, сука, инвалида бить будешь?!
Тимофей сжал кулаки, но ударить не посмел.
Гость ловко выхватил из кармана длинное ржавое шило на деревянной рукоятке.
– Давай, давай, попробуй, сука! – подначивал он Тимофея и пружинисто подпрыгивал, как кенгуру. – Хочешь прокол яиц схлопотать, да, сука?
Гогот старика тем временем перешел в карканье, словно подняла грай стая ворон.
– А ну заткнись, старый! – рыкнул на него Тимофей.
Дед тут же смолк и с необычайной прытью ускользнул в подъезд.
Шило исчезло из руки карлика, он перестал прыгать как заведенный. Лилипут указал пальцем на Наташин слегка округлившийся живот.
– Какой месяц? Пятый небось? В самый раз!
Тимофей задыхался от злобы.
– Пошел отсюда, пока я тебя в окно не вышвырнул! – процедил он сквозь зубы.
– Хе-хе, – почти добродушно усмехнулся маленький бородач. – Ну да ладно. Не серчай.
Карла бесцеремонно, как назойливого кота, отпихнул Тимофея и вальяжно проследовал по коридору к входной двери. Прежде чем исчезнуть, он бросил через плечо:
– А ребеночек-то все равно не твой, хе-хе.
Тимофея трясло от злости, а Наташа смотрела на мужа выпученными от ужаса глазами.
– Вызывай полицию, – выдавила она, и ее мучительно вырвало желчью на пол перед мойкой.
Тимофей по телефону описал дежурному ситуацию, продиктовал свои данные. Затем отзвонился шефу, сообщил, что задержится. Получил нагоняй. Возникло острое желание послать на хрен вечно недовольный бычий загривок, но Тимофей промолчал.
– Тимоша, – сказала жена, шмыгая носом. Из ее глаз катились крупные слезы. – Давай уедем отсюда. Я не хочу здесь больше жить.
– Не бойся, разберемся.
Он хотел было приобнять супругу, но заметил застрявший в ее волосах кусочек выблеванной овсянки и отстранился.
– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – произнесла Наташа, присев на краешек дивана. – Помнишь, как мы впервые сюда приехали – смотреть квартиру? В недостроенный дом.
Тимофей задумался.
– Ну да… помню.
– Прошел ровно год.
– И что?
– Хорошо помнишь тот день?
Они приехали осматривать жилье – тогда еще коробку с голыми стенами, без окон и дверей. За строительным забором из профлиста кругом раскинулся пустырь. Дикий лесисто-болотистый отшиб, посреди него многоэтажка. Городской микрорайон, к которому ее формально приписали, белел высотками вдали. Тимофей и Наташа поначалу сомневались, но низкая цена решила за них. К тому же власти обещали вскоре проложить прямую дорогу, а по ней пустить пассажирские автобусы. Она должна была соединить окраину города с ближайшими поселками, в три раза сократив путь. Так что в общем и целом молодожены остались довольны приобретением. Хоть и в ипотеку, зато свое.
Они вышли за ворота, наперебой делясь впечатлениями. Внезапно Наташа воскликнула: «Смотри!» – и указала на далекий просвет в кустах. Там виднелось болотце, где плавали утки. «Уток не видела, что ли?» – удивился Тимофей, а Наташа уже тащила его за руку по узкой тропинке.
Они подобрались к затянутому тиной водоему. Птицы подняли возмущенный гвалт и поспешили отплыть подальше от берега. На противоположной стороне болотце полукругом обступал лес, перемежающийся мелкими топями. Там у берега возвышался трехметровый серый каменный столб. На нем были выдолблены выпученные глазищи, а ниже громадной выемкой зиял разинутый треугольный лягушачий рот. Тимофею от вида этой неказистой скульптуры сделалось не по себе. Пока они спешно возвращались к грунтовке, ему чудилось, будто зловещая каменная фигура следует за ними по пятам.
– Помню, да, – отозвался он – словно очнулся от обморока.
– Мне вчера приснился тот истукан с болота, – сказала Наташа.
– И что тут такого? – развел руками Тимофей. – Случайность, подумаешь.
– Ровно через год?! Случайно такого не бывает!
– Не будь идиоткой, ладно? Никакого дурного предзнаменования тут нет…
– И карлик мне тоже снился! – почти закричала она. – Стоял там вместе… вместе с этим дедом ужасным. Прямо возле идола. Оба голые. Карлик сказал отдать ему ребенка.
–
– Он сказал… сказал: Ратибор кушать хочет; время пришло; круг замкнулся; отдавай ребенка по-хорошему, а не то сами заберем.
– Какой еще, на хрен, Ратибор?! – Тимофей схватился за голову, принялся описывать круги по комнате.
– Тот самый истукан. Когда ты вчера ушел, я порылась в интернете. Это древнеславянское имя. Означает «воин леса».
– Господи, да мало ли что приснится! – возопил Тимофей. – Что тебе привиделся карлик, ты сама выдумала! Не бывает вещих снов! У тебя от беременности крыша едет!
– Я никогда раньше не слышала этого имени! Откуда оно могло взяться в моем сне?
– НЕ ЗНАЮ!!!
– Я все выяснила про это место! Я звонила тете Тоне!
Тетя Тоня – свихнувшаяся девяностолетняя старуха – была дальней родственницей Наташи. Давным-давно считалась авторитетнейшим краеведом области, публиковала книжки. Тимофей виделся с ней лишь раз – на свадьбе.
– Тут когда-то стояла деревня Ратибор, – продолжала Наташа. – В ней жили язычники, поклонялись древнему богу. Их сторонились и православные, и коммунисты. Изолированное поселение. Подойти сюда было не так уж просто: кругом болота, бездорожье. Но когда город стал подбираться к этим местам в пятидесятых, все язычники куда-то сгинули. Никто не знает куда. Тут за последние шестьдесят лет много убийств было, исчезновений… Тимоша, давай уедем, – взмолилась она. – Здесь опасно. Давай продадим квартиру, потом подкопим на другую, а пока поживем на съемной…
– Ты, блин, в своем уме?! – взвился он. – У нас ипотека! Я ради семейного очага ишачу как батрак, а теперь на съемную?!
– Да хоть куда! – запричитала она. – Хоть в общагу! Хоть в сраный подвал с крысами! Только не здесь!
Перепалку прервал звонок в дверь.
Участковый потоптался у двери соседей сверху, но ему не открыли. Николь могла что-то видеть или слышать, но ее дома не оказалось. Страж порядка почесал репу, составил протокол-отписку и ушел. Тимофей позвонил в управляющую компанию, но там не взяли трубку.
Вечером ему меньше всего хотелось домой. Его глодало желание…
…напиться.
В зюзю.
Он уже и забыл, когда в последний раз притрагивался к спиртному. Наверное, на свадьбе.
Он купил чекушку дешевой водки, завернул ее в бесплатную рекламную газету и отправился домой пешком, хлебая из горла прямо на многолюдных улицах. Пойло было невыносимо горьким, от него разило клеем ПВА, но он через силу пил без закуски, на пустой желудок, пока не вылакал всю бутылку. Опьянел настолько, что окружающая действительность сбилась в тошнотворную мешанину вспышек, оттенков и звуков.
А потом сознание отключилось.
Он очнулся на сырой земле, продрогший и облепленный комарами. Возле лужи собственной жидкой блевотины, воняющей спиртом. Было темно. Стрекотали насекомые, горланили ночные птицы. Вдали завывали бродячие собаки.
«Где я?» – подумал он, пытаясь собрать в кучу рваные мысли.
С трудом принял сидячее положение, огляделся. По счастью, ему удалось не потерять очки, пока он пьяный вдрызг шатался незнамо где.
Он оказался у
Показалось, столб шевельнулся.
Тимофей схватил портфель и ринулся прочь.
Домой по-прежнему не хотелось, тем более в таком непотребном виде.
А что, дельная мысль!
С дурной головой, не в состоянии трезво оценивать собственные поступки, он зашел в подъезд, поднялся лифтом на девятый этаж, позвонил в дверь.
Николь, как и вчера, встретила его в коротком халатике и тапочках-зайчиках. Безупречная, с точеной фигуркой и ослепительно белыми зубами.
– О боже, что с тобой стряслось?! – ужаснулась она. – Заходи быстрее!
Она втащила его в прихожую.
– Выглядишь ужасно. Разувайся. Я чай поставлю. Ванная вот здесь.
Он разулся, умылся, привел в порядок одежду. Выгвазданный пиджак снял и запихал в портфель. Очистить от грязи брюки не составило труда, а рубашка и галстук вовсе почти не запачкались.
Когда он прошел в кухню, Николь орудовала у плиты – что-то варила в кастрюле. Она уже успела разлить чай по чашкам.
– Рассказывай, – потребовала она, не отрываясь от готовки.
Пока Тимофей выкладывал все, что с ним приключилось, она время от времени поворачивалась к нему – понимающе кивала или негодующе качала головой. Его взгляд украдкой перемещался к ее талии, упругим ягодицам, едва прикрытым бедрам, коленям, потом поднимался обратно. Похмелье уступало место почти непреодолимому влечению.
– Я сейчас, – прервала Николь его рассказ, одарила гостя манящей улыбкой и ушла в комнату.
Его взор бесцельно блуждал по кухне.
Краем глаза он заметил: крышка кастрюли на плите шевельнулась.
Сначала он решил, что ему померещилось, но потом…
…снова. Приподнялась. Изнутри блеснуло.
Глаза?
– Так что было дальше? – спросила Николь, возвращаясь.
Чтобы достать что-то из нижнего ящика, она наклонилась. Из-под приподнявшегося халатика показалась пленительная складка, прикрытая белыми трусиками. Тимофей шумно сглотнул загустелую слюну. Настороженность мигом испарилась.
– Ну, она сказала, карлик потребовал отдать ребенка Ратибору. Какая бредятина, черт… А потом приходил участковый, но толку ноль.
– Если все равно не твой, то почему бы не отдать, – буднично отозвалась Николь, не поворачиваясь.
– А ты из-за той двери точно ничего не… – Тимофей осекся.
– В чем дело? – спросила она. Как будто обеспокоенно.
– К… к… кажется, у меня телефон вибрирует. В портфеле. В коридоре. Пойду отвечу.
– Возвращайся поскорее. – Она повернулась к нему.
Ее зубы больше не были ослепительно белыми. Они, мать их, ВООБЩЕ не были белыми! Почерневшие пеньки, как у того хихикающего патлатого старика в жилетке!
Пока она смотрела на него, крышка кастрюли вновь приподнялась, и на этот раз Тимофей явственно увидел два немигающих глаза.
Он встал и выплыл в коридор.
А может… и вправду?
Он осторожно приблизился к углу прихожей, выглянул. Напротив из-за угла кухни тоже высунулась голова.
Николь. Только теперь с громадными, мутными, густо-желтыми глазами, прочерченными толстыми красными нитями лопнувших сосудов. Крохотные черные точки зрачков впились в гостя, словно два осиных жала.
– Куда это ты собрался, а, очкарик? – квакающий голос, мало напоминающий человеческий.
Она вынырнула из-за угла и распахнула халат. Синюшные венозные груди свисали до пояса.
– Опять передергиваешь втихаря?! – Выставляя коленями вперед удлинившиеся ноги, похожие на лапки кузнечика, она ринулась к нему. Сиськи свободно болтались, словно толстый мясной шарф.
Тимофей метнулся к двери, выскользнул, захлопнул ее и сбежал вниз по лестнице в одних носках. В логове твари остались туфли и портфель.
По счастью, ключи от дома он всегда носил в кармане брюк. Лихорадочными движениями он извлек связку, воткнул нужный в замочную скважину, влетел внутрь, заперся.
Перевел дух.
Темно.
Он на автопилоте отправился в ванную – забыл, что там жутко воняет. Хотелось умыться. Смыть с себя все, через что он прошел в последние два дня.
Включил свет. Воняющая рыбой коричневатая гуща заволокла весь потолок. Пульсировала, словно живой организм.
От насыщенного, почти осязаемого смрада желудок тревожно задергался. Взгляд стал самопроизвольно фокусироваться на вздувающихся и опадающих пузырях – уменьшенных копиях лиц беззубых стариков, бородачей, толстух.
– Отдай ребеночка, – страшным хором произнесли они. – Все равно не твой. Ратибор проголодался. Круг замкнулся. Пора.
«Не мой, – подумал он, словно пробуя слова на вкус. – Не мой ребенок».
«Думала, я стану содержать твоего ублюдка? Не такой уж я простачок».
Наташа проснулась, когда почувствовала чье-то присутствие.
Она приподнялась на локте, увидела нечеткий силуэт в темноте.
– Ты где шлялся? – спросила она сонно.
– Задержался на работе.
– Знаешь, я решила. Утром уезжаю к маме. Хотела сегодня, но не было сил даже собрать ве…
Тень совершила бросок. Что-то тяжелое обрушилось Наташе на голову.
Он волок ее по грязной обочине за волосы и ночнушку. Как только вдали на шоссе показались первые автомобильные фары, свернул в лес. Сквозь бурелом продрался на
Рывком он поставил ее на ноги. Толкая пленницу сзади и удерживая за волосы, он вошел в топь, чтобы напрямик добраться до истукана. Наташа всхлипывала, хватала ртом воздух. Ноги проваливались в ил. Она надеялась, что топь милостиво заберет ее, но Тимофей вновь и вновь вытаскивал женщину, заставлял дальше двигаться вброд.
Наконец вода стала убывать. Он вытолкнул жену на берег, с наслаждением нанес еще удар – вышиб передние зубы и сломал скулу. Наташа безвольно опустилась наземь у подножия каменного идола. Прямо над ней – чудовищная лягушачья пасть.
Из-за деревьев выскочил голый карлик, сжимавший в ручонке толстое ржавое шило. За ним клекочущим и улюлюкающим сонмом неслись безумные костлявые старики, толстухи, синюшные лопоухие выродки, больше похожие на громадных летучих мышей, чем на людей.
Карлик нырнул под ночнушку и принялся бойко орудовать шилом. По мокрой ткани расползлись кровавые пятна. Другие отродья когтями и клыками терзали Наташину плоть. Они оголяли кости, выматывали жилы, жадно вырывали друг у друга теплые внутренности.
Тимофей безучастно наблюдал.
Из-за деревьев показалась мертвая девка с венозными сиськами до пояса. Она с оглушительным визгом накинулась на него, пригвоздила к дереву, опутала тугими щупальцами, в которые превратились ее руки и ноги.
– ХОТЕЛ МЕНЯ ТРАХНУТЬ?! ХОТЕЛ?! – страшным голосом ревела она, умело насаживая свое размягченное гниением лоно на отвердевший член.
Тимофей слился с кошмарной тварью в похабном экстазе, испытывал оргазм за оргазмом, выплескивал хлюпающее, чавкающее семя.
Карлик извлек из Наташиного чрева окровавленный комочек и вложил в жабью пасть идола. Глаза Ратибора засветились синеватым огоньком. Рот с тяжелым каменным скрежетом сомкнулся.
– Как тебе местечко? – спросил Тимофей у Алены, когда они подошли к его дому.
– Неплохо, – ответила она и огляделась. – Далековато только.
– Когда переехал сюда, чувствовал себя малость не в своей тарелке, – признался он. – А потом попривык. Все-таки тут уютно.
В дверях подъезда они столкнулись с миловидной девушкой лет двадцати.
– Привет, – поздоровалась она с Тимофеем. Белозубая улыбка.
– Привет. Как делишки?
– Лучше всех. Это твоя избранница? – Она оценивающе, но дружелюбно взглянула на Алену.
– Да. Знакомьтесь. Это Алена, а это Николь, моя соседка сверху.
– Очень приятно. Забегайте в гости как-нибудь.
Николь сделала ручкой на прощанье и, цокая каблучками, заторопилась на остановку.
Пока Леша изучал карту на экране смартфона, Юля листала новостную ленту ВК. Изредка они поглядывали в мутное окно электрички на серые октябрьские пейзажи глубинки. Мимо проносились леса, болота, поселки, полустанки, бетонные столбы, коровники, пастбища.
Выходить на станции Полужье, в поселке Хутор-Бор. Дальше шагать километров восемь по лесу. Один знакомый Алексея во время совместного распития светлого нефильтрованного по секрету поведал ему о двух заброшенных деревнях, что затерялись в тамошних лесах. И еще добавил заговорщицким полушепотом, что там в последние годы всякая чертовщина стала твориться – вот люди оттуда и поуезжали.
Лешу – тридцатилетнего сумасброда – неудержимо влекло в захолустье. К тому же осень семимильными шагами приближалась к своему концу. Нужно было выжать максимум из, возможно, последних теплых выходных. Юля – его двадцатидвухлетняя девушка – любила долгие пешие прогулки и потому никогда не отказывалась поддержать такую затею.
Синоптики обещали до плюс десяти днем. То что нужно, чтобы не замерзнуть, но и не вспотеть от долгой ходьбы.
Леша оторвался от карты, переглянулся с Юлей.
– Через три минуты будем в Хутор-Боре, – сообщил он.
– Ну наконец-то, – отозвалась она. – А то меня уже вырубает.
Поезд подтащился к платформе. Облупленные двери с лязгом раздвинулись. Вместе с Юлей и Лешей вышли несколько теток и пожилая пара, навьюченная плетеными корзинками для грибов.
Хутор-Бор – небольшой поселочек, к которому сиротливо прильнуло маленькое здание железнодорожной станции девятнадцатого века постройки с витиеватым фасадом. Прямо напротив – два конкурирующих сельмага, где продавали еду, бытовую химию, косметику, лампочки, колготки, мелки от тараканов – все что душе угодно.
– Я уже со вчерашнего дня мечтаю о сыре-косичке, – сказала Юля. – Пойдем посмотрим в магазине.
– Тогда и пива надо взять, – ответил Леша. – Не топтать же соленый сыр в сухомятку.
В магазине было тесно. Внутри стояли два холодильника – один современный, с напитками, другой – советский, дребезжащий, с едой за закругленным стеклом. Среди скромного выбора колбас и молочки лежала одна-единственная завалящая косичка соленого сыра, завернутая в полиэтиленовую пленку. Леша сначала не хотел покупать: черт знает, сколько лет косичка провела в этом холодильнике, дожидаясь покупателя. Но Юля настояла: сыр же, мол, просоленный насквозь, может сколько угодно пролежать – ничего ему не сделается. После недолгих препирательств они купили косичку и две банки недорогого пива.
На прохладном октябрьском воздухе Леша философски изрек:
– С утра выпил – день свободен.
Он откупорил банку, которая издала отрывистый шипящий звук, и сделал добрый глоток.
– Теплое, – поморщился он.
Оно и понятно: холодильник электричества немало наматывает, а закупоренное пиво и в тепле не пропадет. Да и выбор магазинов в Хутор-Боре не так велик, чтоб церемониться с покупателями. Жри что дают.
Станцию и окрестности окутывала умиротворенная деревенская тишина, сотканная из потрескивания электрических проводов, шепота деревьев на легком ветру и ленивого собачьего лая в отдалении.
Леша достал баночку пива для Юли. Они развернули сырную косичку, разобрали ее на «волосы» и стали жевать, запивая. Алексей открыл приложение-навигатор в телефоне. Карта быстро прогрузилась, желтая стрелочка показала точное местоположение.
– Пойдем, – позвал он.
Они вышли на асфальтированную улицу и двинулись к лесу. Людей было почти не видать, только два мужичка в шапках-гондонках да фуфайках что-то починяли в одном из дворов. Увидев неместных, они покосились и переглянулись, но уже миг спустя вернулись к работе.
Асфальтированная улица сменилась грунтовой дорогой между лесом и рельсами. Навигатор показал, что нужно повернуть налево – в сосняк.
В густом сосновом бору, прорезанном серым шрамом дороги, звуки поселения мгновенно стихли. Наступила первозданная октябрьская тишь. Насекомые давно попрятались в подлесок и под кору, а гонимые подступающими холодами птицы улетели на юг. Остались лишь заунывно подвывающий ветер да маслянисто падающие с ветвей капли воды.
– Как думаешь, есть тут дикие звери? – спросила Юля.
– Белки да ежики разве что.
– А волки?
– Волков во всей области что-то около дюжины – и все под охраной в заповеднике.
– Кабаны?
Леша задумался. Кабанов в брянских чащах хватает. И лосей, к слову. Говорят, лоси временами страшно агрессивные. Пытаться убежать от сохатого – дохлый номер. В два счета нагонит, собьет с ног и переломает кости копытами.
– Ты обещал взять топорик и охотничий нож. Не забыл?
– Не забыл. В рюкзаке.
– Кажется, сюда, – сказал Алексей, указывая налево, когда они миновали широкую просеку с опорами ЛЭП и оказались у первой развилки. – Но я не совсем уверен. Давай немного пройдем по этой ветке. Если промахнемся, навигатор укажет.
Дорога выглядела вполне надежно: две колеи, кое-где мусор валяется. Значит, люди тут ездят на машинах. Значит, дорога куда-то ведет. Наверное, не в тупик.
Однако через километр-полтора колеи стали сужаться и зарастать. Вскоре прямо на них показались мухоморы. У Леши внутри заскребло тревожными коготками беспокойство.
В поле зрения возникла старая поленница из посеревших дров, зарастающая травой.
– Кто здесь собирает дрова? – спросила Юля.
– Наверное, лесник спиливает больные деревья и складирует.
– Деревня точно заброшенная?
– Даже если и неточно, то что?
– Не представляю, что за люди могут жить в такой глуши.
В памяти всплыли голливудские фильмы о маньяках захолустья – «Техасская резня бензопилой», «У холмов есть глаза». От этого Лешу слегка передернуло.
– Если кто и живет, то пара старух. Проторчали здесь всю жизнь и не хотят перебираться в город, хоть ты тресни.
– А где они берут продукты?
– Корой питаются.
– Вот и пришли, блин…
Дорога растворилась в траве и опавшей пожухлой хвое. Перед путниками выросла стена леса. Сквозь стволы хитренько подмигивало болотце.
– Навигатор показывает, что правильно идем, – развел руками Алексей, тупо пялясь в экран смартфона.
– И что делать будем?
– Двинем обратно, повернем на развилке вправо. Та дорога тоже ведет к деревне, но делает небольшой крюк.
– Ты слышал?
– Что?
– Кто-то звал. Там, впереди.
– Наверняка грибники.
– А вдруг браконьеры или маньяки?
– Не нагнетай, ладно?
У следующего поворота они увидели чистенькую «ауди». Поодаль меж деревьев бродила с плетеной корзиной дородная женщина. С ней была маленькая девочка, одетая в сорок одежек и похожая на неваляшку. Тетка сложила руки рупором, прислонила к губам и выдала мощное «О-о-о-о-о-о-о-оу-у-у-у-у-у». Эхо разошлось по лесу высокими волнами.
– Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-эй! – докатился издали мужской голос.
– Я же говорил, – сказал Леша.
Эхо мирно погребло себя в недрах лесной октябрьской серости.
– Представь, мы здесь погибнем – и наши призраки будут вечно бродить по этому лесу, – принялся Леша искрить черным юмором.
– Да иди ты, – отмахнулась Юля.
Новая развилка. Ответвление от дороги. Заросшее настолько, что едва заметное. Алексей остановился, изучая данные навигатора.
– Только не говори, что нам туда.
– Тебе это не понравится, но так и есть.
Минут пятнадцать они шли по зарастающей ветке, трава умиротворяюще шелестела под подошвами. Вскоре дорожка вывела к маленькой избушке на высоких сваях.
– Это для чего? – спросила Юля.
– С этой вышки кабанов валят.
– Кабанов?!
– Ну да. Охотник забирается с ружьем наверх, а егеря загоняют зверя на поляну и не дают ему удр…
– КАБАНОВ?!
Тут Леша опомнился и прикусил язык.
– Может, и не кабанов, а… тетеревов, – нашелся он. – Сидят ждут, пока птица появится, а потом… херак! Вот, смотри, стреляные патроны повсюду валяются…
– Ты хоть родителей предупредил, куда мы поехали?
– Нет. А ты?
– И я нет. Мне как-то не по себе.
– Да успокойся ты. Навигатор пашет, связь со спутником стабильная, карта прогрузилась.
– Зато позвонить никуда не можем. – Экран Юлиного смартфона показывал предупреждение: «Только экстренные вызовы».
– В МЧС сможем… Кстати, мы снова не туда зашли. – Леша остановился, сосредоточенно водя пальцем по экрану.
– Издеваешься?!
– Нет, я вполне серьезно.
– Мы уже два часа так колобродим! Я устала!
– Ты ведь любишь ходить пешком.
– Мы постоянно заходим в тупики. Это бесит.
– Я не знаю, в чем дело. До заимки навигатор показывал, что идем правильно, а теперь – что отклонились. Надо вернуться к развилке, на наезженную дорогу.
– Да ну тебя к черту. Давай посидим хотя бы немного. – Юля уселась на ствол поваленного дерева, достала термос, открутила крышку и плеснула в нее горячего чая, от которого поднимался соблазнительный пар.
– Знаешь легенду о кабане, хранителе урочища? – спросил Леша, приготовившись сочинить какую-нибудь дикую историю – пощекотать девушке нервы.
– Что еще за легенда? – насторожилась Юля.
– По сети ходит байка, будто есть в выгоничских лесах вепрь, который охраняет свое урочище. Бережет от чужаков вроде нас. Не знаю, про здешние места речь или про другой берег Десны.
Юля замерла.
– Так вот, кабан этот громадный – с взрослого мужика ростом. Шкура толстенная – топором не прорубить. Глаза безумные, горящие. Клыки такие, что насадит человека – и кирдык. Без шансов на выживание.
– Давай ты не будешь…
– А еще пишут, зверь умеет перевоплощаться. В старуху там, в мальчика маленького. Ты ничего плохого не ждешь, а в итоге тебя нанизывают на клык по самые гланды. Вот так.
– Леш, хватит!
– Да ладно тебе. Я же сказал, что не уверен, о каких местах речь. Хотя… На этом берегу Десны из живых поселков один Хутор-Бор. Ну, еще Усовье покамест с населением. Остальные четыре деревни вымерли… или почти вымерли. Тут на километры и километры ни хрена…
– Леш! Прекрати эту херню немедленно!
– Ладно, молчу. Ты отдохнула? Пойдем?
– Я чай еще не допила.
Когда до деревни оставалось около двух километров, путешественники проголодались. Увидев две грубо сколоченные лавочки и пень-столик, устроили привал. Достали чай и бутерброды.
– Мне нужно в туалет, – сказала Юля. Она прошла метров десять вперед и скрылась за кустами.
Через пару минут вышла из укрытия и позвала:
– Иди сюда. Я кое-что нашла.
Леша подошел и увидел неглубокие клиновидные рытвины в дорожном песке. Свежие.
– Это ведь кабан рылся пятачком, да? – спросила девушка.
Леша присмотрелся. Потом принялся прохаживаться по дороге, разглядывая почву под ногами.
– Тут еще и отпечатки копыт повсюду, – сказал он.
– Уверен?
– А на что еще это похоже? Здоровенный кабан.
– Твою мать. И как теперь быть?
– Никак, идти дальше.
– А если…
– Не нападет он просто так. Думаешь, ему охота на нас силы тратить? Не надо злить животное – оно к тебе и не приблизится. Давай перекусим по-быстрому и пойдем дальше, время уже поджимает. Электричка нас ждать не будет.
Через полчаса они миновали еще одну заболоченную просеку с опорами ЛЭП, тянувшуюся от горизонта до горизонта. Местность пошла под уклон. Путники перешли по мостику небольшую лесную речку с водой необычного ярко-голубого оттенка.
– Кладбище должно быть где-то здесь, немного раньше деревни, – произнес Леша, оглядываясь по сторонам.
– Вон там оградки! – воскликнула Юля.
Они направились туда. Метрах в десяти от дороги расположился маленький погост – островок из облупленных оградок, ветхих надгробий и трухлявых деревянных крестов. Было заметно, что за захоронениями давно никто не ухаживает. На кладбище росли сосны с необъятными стволами. Одна из них рухнула, обнажив корни. Ствол дерева-выворотня уничтожил несколько могил. Белесые корни уродливо торчали во все стороны.
– Ничего себе, – оценил Леша. Он принялся ходить меж могил и фотографировать на смартфон все подряд.
– Не хотела бы оказаться здесь ночью, – поежилась Юля.
Лица людей на увядших черно-белых фотографиях пристально следили немигающими глазами за каждым движением незваных гостей. На одном мужском портрете белки пожелтели, а зрачки вертикально вытянулись – обычный деревенский мужик стал оборотнем с хитрым, зловещим кошачьим взглядом.
– Жуть какая, – сказала Юля полушепотом и поспешила отойти подальше от этой могилы.
Леша продолжал фотографировать как одержимый, словно хотел унести весь этот жуткий погост с его истлевшими обитателями к себе домой. А Юля тем временем вслух делилась наблюдениями:
– Позже четырнадцатого года ни одного захоронения… Ух ты, младенчик… Почти все с одной и той же фамилией… Леша! – внезапно позвала она.
– Что такое?
– Подойди сюда.
Алексей подошел. Рядом с одной из оград было натоптано. Следы копыт – точно такие, как на привале. Под корни вековой сосны кто-то старательно делал подкоп клиновидным рылом, причем совсем недавно: земля все еще дышала затхлой сыростью и запахом дождевых червей. Вот откуда здесь выворотни: вепри стараются.
В Лешином воображении нарисовалась картина: в вечерних сумерках кабанье семейство заявляется на погост. Они роют землю влажными пятаками, раскапывают могилу. На ее месте образуется большая воронка. Самый крупный боров спускается вниз, прошибает массивным копытом гнилые доски гробовой крышки, выволакивает за ногу черный труп. Другой вцепляется мощными зубами в руку. Потянув каждый на себя, они разрывают мертвеца надвое. Полуистлевшие ткани легко поддаются. Из трупа вываливается тошнотворное месиво сгнивших внутренностей – кишащая червяками требуха. По округе разносится нестерпимая вонь.
– Пойдем-ка отсюда. – Леша мотнул головой, чтобы отогнать дурные образы.
Когда они выбрались обратно на лесную дорогу, издалека, из чащи, послышался низкий, утробный призывный клич какого-то животного.
– А вот и Залядка, – возвестил Леша, когда они по бревенчатому мостику перешли на другой берег еще одной лесной речки.
Впереди чернел остов первого брошенного дома. Вдали раздавался ритмичный стук молотка.
Как выяснилось чуть позже, молотком стучал у речки какой-то дядька. Он сосредоточенно вколачивал что-то в землю и был далеко, так что не обратил внимания на незваных гостей.
Леша сфотографировал побитый ветрами и непогодой дом, и они отправились дальше. Грунтовая дорога была хорошо утрамбована, на ней почти не росла трава. Значит, через деревню ездят.
Миновав несколько опустевших жилищ, путники увидели ухоженный деревянный домик с живыми цветами в горшочках на окнах. Следующий, менее опрятный, также был обитаемым. Рядом к будке была прикована цепью дворняга, которая тотчас облаяла туристов. На лай прибежали два щенка. Они принялись путаться под ногами, наскакивать, пачкать одежду передними лапками. Один норовил куснуть Юлю за руку, за что схлопотал дружеский шлепок ладонью по наглой мордочке.
Все следующие домишки по меньшей мере несколько лет пустовали: дворы заросли высокой травой, ставни на окнах были заколочены досками, амбарные замки проржавели, в кровлях зияли прорехи. Половина одного из ветхих домов обрушилась в пруд – видимо, почва просела.
В центре поселения расположилась маленькая, некогда опрятная, а теперь запущенная постройка с держателями для флагштоков на фасаде. Облупленные жестяные таблички сообщали, что в здании раньше одновременно работали отделение связи, деревенский избирательный участок и контора подсобного хозяйства электромеханического завода.
Дальше по улице – целое скопление одноэтажных домов, деревянных и кирпичных. Картина удручала: полное безлюдье, пустые глазницы окон, медленно разрушающийся шифер кровель, брошенные автомобили и трактора.
– Как будто всех людей похитили, – размышлял вслух Леша.
Нафоткавшись вдоволь, он открыл навигатор.
– Предлагаю сесть в электричку не в Хутор-Боре, а в Выгоничах. Во-о-о-о-от по этой дороге выйдем.
– Зачем?
– Туда ближе, чем до Хутор-Бора. Выиграем пару километров. И по пути еще одна заброшенная деревуха.
– Мы ведь теперь успеваем только на самую последнюю электричку?
– Да, в восемнадцать сорок она в Хутор-Боре, в Выгоничах минут на пятнадцать раньше.
Сверяя свой путь с показаниями навигатора, они двинулись к выезду из Залядки. Там, за массивом домов, их ждал огромный заброшенный производственный цех. Или ангар – теперь уж черт разберет. Грязный, серый и непомерно огромный по сравнению с деревенскими домиками, он смотрелся пугающе на рельефном фоне свинцово-серых октябрьских облаков.
Рядом с ангаром замер, скособочившись, белый грузовичок – на таких обычно развозят по магазинам хлеб. Одна из двух задних дверей фургона была распахнута настежь, из водительской кабины вынуты все внутренности, колесные диски покрыты пятнами ржавчины.
– Интересно, почему столько техники просто бросили, – сказал Леша. – Ее ведь можно было вывезти и… хотя бы продать.
Леша остановился, чтобы сделать несколько снимков ангара и грузовичка. В это время Юля осматривалась.
– Леш, – позвала она. – Посмотри-ка туда.
Метрах в двухстах от них, у самого края поселения, неподвижно стоял тот самый мужик, который ранее что-то мастерил у речки. Наблюдал. И в руке у него был увесистый молоток.
– Пойдем-ка отсюда. – Леша убрал телефон в карман, взял Юлю за руку, и они быстрым шагом двинулись дальше – туда, куда указал навигатор.
– А вот эти пять домов посреди поля – поселок Михайловский, – сообщил Алексей.
Проходя по единственной улице, они не увидели признаков жизни. Только у крайнего домика на отшибе трава была покошена. На оглобле колодца-журавля висело ведро из нержавейки. На крыльце отдыхал большой рыжий кот, подозрительно косившийся на пришельцев.
Дверь заперта на амбарный замок.
Леша сфотографировал с нескольких ракурсов колодец-журавль. Подойдя к крыльцу (чем спугнул кота), через грязное оконное стекло заглянул в сенцы. В ту самую секунду в недрах домика раздался грохот, как будто что-то тяжелое рухнуло на пол.
Алексей отскочил. Они с Юлей переглянулись, поняли друг друга без слов и быстрым шагом отправились дальше – снова через лес.
– Я чуть не обделалась, – сказала Юля, когда они оказались уже достаточно далеко от Михайловского. – Аж ладошки вспотели.
– Там никого не было, – принялся Леша успокаивать нервы – скорее свои. – На двери ведь замок висел.
Дальше они брели по лесной дороге молча. Организм предупреждал: не стоит транжирить энергию на бесполезный треп, силы и так уже порядком поизрасходовались.
Каждый Лешин шаг отдавался болью в стертых до крови ногах.
Лес густел, из-за тяжелеющих туч становилось темнее. От этого казалось, будто вот-вот наступит глубокий вечер, хотя время едва перевалило за три часа пополудни. На дороге то там, то здесь появлялись кабаньи следы, от вида которых начинало неприятно сосать под ложечкой.
Лес кончился внезапно. Сменился ровной, как столешница, местностью, заросшей кустарником и камышами. Кое-где в лучах трусливо высунувшегося из-за облаков солнца поблескивали болотца. Местами сиротливо торчали голые деревья. Дорога стала ровнее, зато теперь она была посыпана мелким гравием, который впивался в ступни даже сквозь подошвы. От усталости зудели ноги. Время близилось к четырем.
– Долго еще идти? – спросила Юля, доедая остатки соленого сыра.
– Намного меньше, чем прошли, – уклончиво отозвался Леша. – Уже скоро. Слышишь музыку? Это на пляже. Скоро река.
Прошло еще минут десять, за которые путники успели вылакать последнюю воду из пол-литровых пластиковых бутылочек, – и они действительно оказались у реки.
И там их поджидала большая проблема.
– Твою-то мать, – выругался Леша, беспомощно глядя на другой берег, где сидели дядьки с удочками, а из открытого салона автомобиля орала русская попса.
– Что? – не сразу поняла Юля.
– Навигатор показывает, что тут должен быть мост.
– Говно твой навигатор, – последовал безжалостный вердикт.
Судя по врытым в берега бетонным опорам, мост здесь и вправду когда-то существовал. Вот только Юля и Леша, по-видимому, опоздали на несколько лет, чтобы перейти по нему реку.
– Э-э-э-эй, мужики-и-и-и-и-и! – крикнул Леша, обращаясь к рыбакам. – Лодка есть?
Те отрицательно помотали головами.
– Сколько времени до электрички? – спросила Юля.
– Два часа. – Леша внимательно изучал карту. – Если пойдем до Усовья по дороге параллельно руслу, то успеем. Только нужно от реки вернуться немного назад. Потом налево. Тут всего-то километра три, идти меньше часа. Выйдем к платформе «Тридцать третий километр», мы оттуда на прошлых выходных уезжали.
То была спокойная поездка с неспешной прогулкой на свежем воздухе, вдали от города и оживленных трасс. Без десятикилометровых марш-бросков, без кровоточащих мозолей на ногах, без блужданий по лесным тропам.
Все, чего теперь хотела Юля, – это поскорее оказаться на пассажирской платформе, откуда их заберет домой теплая и уютная электричка…
Да-а-а-а-а-а, если уж даже электричка кажется уютной в сравнении с этой дырой…
Дорога на Усовье, судя по степени ее заросшести и высоченным колдобинам, была не слишком популярной у местного населения… хотя… какое уж тут население. Полтора двора.
Спасибо хоть колеи хорошо видны. Значит, не заблудимся.
Впрочем, двухколейная дорога вскоре превратилась в узкую тропинку, петляющую в болотцах и зарослях камыша. Она то ныряла в сырую низину, то неожиданно круто взбиралась на холмик с рощицей.
Идти было трудно. Ноги вязли в траве и плюще. Путь то и дело преграждали камышовые кусты в человеческий рост. На месте пересохших болотцев килограммы грязи приставали к подошвам. От физического напряжения стало жарко, а осмелевшее закатное солнце било в глаза. По Лешиной спине поползли щипкие змеи соленого пота.
Навигатор показывал, что путники двигаются верным курсом. Звучавшая у реки попса затерялась далеко позади, зато впереди теперь слышался монотонный пульс железной дороги. Все это обнадеживало. Еще немного – и Усовье. А там платформа, электричка.
Впрочем, нужно было торопиться. Вот-вот стукнет пять вечера. Потихоньку смеркалось. В темноте сбиться с пути легче легкого. Тропинка-то узкая, местами заросшая, кое-где заваленная буреломом. Поэтому Юля стала подгонять Лешу. На ровных участках пути они переходили на бег.
Прошло еще несколько минут, и стрелка навигатора внезапно переместилась резко вправо – на бездорожье.
– Мы заблудились, – удрученно признал Леша.
Юля трехэтажно выругалась.
Они попытались вернуться на нужный маршрут, но только еще больше заплутали на сложной местности.
– У меня мобильник сдох. – Алексей остановился.
– Прекра-а-а-а-асно, – протянула Юля.
– Сколько у тебя зарядки?
– Шестьдесят три процента.
– Интернет ловит?
– Ловит.
– Скачай навигатор.
Она скачала и установила программу, но навигатор почему-то определил их местоположение километров за десять к северу от реального. Ни перезапуск приложения, ни перезагрузка телефона не помогли.
– Уже почти темно, – сказала Юля. – Что делать будем?
Леша не знал, как поступить. Видимость ухудшалась с каждой минутой. Еще немного – и они не смогут разглядеть ничего дальше собственного носа. Фонарик на мобильнике в таких условиях не намного полезнее анальной затычки. К тому же он жрет много энергии, а заряд на единственном живом телефоне еще мог пригодиться. Леша мысленно подготавливал себя к тому, что последняя электричка укатит в Брянск без них.
Становилось холоднее. По равнине расползалась плесень тумана, а трава под ногами сырела.
– Давай попробуем вернуться на тропинку и все время держаться правой стороны.
– Сколько до электрички?
– Час. Считай, опоздали. Вызовем такси в Усовье. Поселок вполне себе жилой, оттуда нас заберут. Будет дорого, но что поделать.
Они двинулись напролом через камыши, высоченную траву, упавшие ветки, опутывавший ноги плющ. Леша никогда ранее не поддавался суевериям, но теперь первобытный инстинкт настойчиво диктовал: сама местность обладает сознанием; она враждебна, желает путникам смерти; и, перед тем как с ними покончить, она всласть поизмывается.
Когда совсем стемнело, они уперлись в вытянутое на несколько километров узкое озеро. Леша помнил его по карте. В паре километров к северу виднелись огни железной дороги, слышался шум спешащего вдаль грузового поезда – гигантского металлического ленточного червя. К северо-востоку поблескивал электрический свет – похоже, Усовье.
Попытка обойти озеро провалилась. Берега плотно поросли высоким кустарником, чуть дальше путь преграждал дикий лесной массив. Возвращаться назад бессмысленно – несколько часов плутания по болотистой равнине вслепую. Увязнешь в трясине – и все, смерть.
Последние лучи солнца померкли. Резко похолодало. Воздух набряк сыростью.
Они обосновались на небольшой проплешине на высоком берегу озера.
– Надо вызывать МЧС. – Леша взял у Юли мобильник, набрал 112.
– МЧС Выгоничского района. Что у вас случилось?
Едва он начал объяснять ситуацию, тетка перебила его и принялась выспрашивать паспортные данные. Затем расспросила подробно о местонахождении. Потом перевела звонок на полицию. Полицейский потратил еще несколько минут на повторную запись паспортных данных. У Алексея внутри потихоньку закипал гнев, но он понимал: их с Юлей жизни сейчас в руках этих людей; если им нахамить… лучше этого не делать.
Пораскинув минутку мозгами и пожевав нестриженый ноготь, полицейский вальяжно произнес:
– Ну, вы же понимаете, моста там нету. Уж шесть лет как через Брянск на тот берег
Леша хотел было наорать на него матом, но в разговор вклинилась оператор МЧС, которая, как оказалось, все это время слушала. «Вот же имбицилы! – подумал Алексей. – На кой черт они дважды записывали паспортные данные?!»
– Витя, давай волонтерам
– Точно! – с воодушевлением подхватил «Витя». – Ждите, вам
Леша отключился.
– Ну что? – нетерпеливо спросила Юля, которую уже изрядно потряхивало от холода.
– Скоро позвонят.
– Мне страшно.
Леше тоже было страшно, но он не подал виду.
– Тут нечего бояться, – сказал он. – Ни волков, ни медведей в округе точно нет.
Они сами не заметили, как перешли на шепот.
– Чтобы тебе было не так страхово, возьми охотничий нож, а я возьму топорик. – Леша извлек из рюкзака два инструмента, которые прихватил из дома «на всякий случай».
Он понимал: если на них нападет животное (мало ли, бешеная лисица) или беглый уголовник-психопат, шансов дать адекватный отпор будет крайне мало.
Лешу тоже стало потряхивать от холода. Если на Юле была хотя бы осенняя куртка, то он поехал в глушь лишь в толстовке с капюшоном и тонкой футболке.
Не выпуская «оружия» (ха-ха) из рук, они обнялись, чтобы было не так зябко, и стали ждать, глядя на темную озерную гладь внизу.
Звонок. Девушка из волонтерской организации. Дала ряд указаний, а затем переключила на мужика, который назвался координатором. Тот прислал эсэмэской ссылку на интернет-ресурс, который должен был определить широту и долготу. Через пять минут перезвонил и сообщил, что положение определилось с точностью до трех метров; отряд волонтеров-спасателей, мол, выезжает из Брянска.
«Та-а-а-а-ак, – стал мысленно прикидывать Леша. – Пока они экипируются, пока доедут, пройдет часа полтора. Потом еще минимум час будут продираться в темноте сквозь все эти сраные кусты и болота. Накинь еще полчаса как непредвиденные затраты времени – итого три часа ожидания в холоде, сырости и темноте».
Координатор попросил включить на телефоне экономный режим, не пользоваться устройством без чрезвычайной необходимости и через полчаса вернуться на связь для контрольного созвона.
Когда сеанс связи окончился, Юля и Леша почувствовали себя безнадежно, отчаянно отрезанными от мира.
– Как думаешь, через сколько они приедут? – спросила Юля шепотом.
Леша изложил свои соображения.
– Мы замерзнем!
– В термосе еще осталось немножко. Давай допьем. Согреемся. Хотя бы ненадолго.
Он достал из рюкзака термос. Они быстро допили душистый зеленый чай и застыли на месте, крепко обнявшись. Вокруг только легкий ветерок шелестел голыми ветвями.
В условленное время они созвонились с координатором. Он задал несколько вопросов и заверил, что спасатели спешат на помощь. Назначил следующий сеанс связи через полтора часа.
И снова дикая лесная октябрьская тишина…
– Ты слышал?! – спросила Юля, разом перестав дрожать.
– Что? – Леша внимательно огляделся, хотя кругом было хоть глаз выколи.
– Шаги.
Они вдвоем замерли, прислушались.
Леша сумел уловить легкий шорох шагов вдалеке.
– Это спасатели! – воодушевилась Юля. – Давай звать на помощь!
– Т-с-с-с-с-с-с! Если бы спасатели, мы б увидели свет фонарей. И они сами нас уже сто раз позвали бы.
Они снова прислушались.
Осторожные, крадущиеся шажки. Было сложно понять, насколько далеко источник звука. Затем раздался агрессивный удар по воде. Совсем близко. В тусклых отсветах далеких железнодорожных огней виднелись расходящиеся по озерной глади круги.
Алексей ругнулся. Юля сильнее прижалась к нему.
– Что это такое?!
– Бобры, – не растерялся Леша. – Я читал, они иногда лупят по воде хвостами.
На самом деле ничего об этом он не читал и не знал. Просто нужно было сказать что-нибудь успокаивающее.
– Мне страшно! – в который раз повторила Юля.
– Не бойся, я не дам тебя в обиду, – пообещал Леша, сжимая в руке за Юлиной спиной топорик. Сам он едва ли себе верил.
Шаги.
Вернее, шажки.
По-прежнему очень легкие, но теперь уже отчетливо слышимые.
– Господи господи господи что делать… – бубнила Юля в ткань Лешиной толстовки.
– Э-Э-Э-Э-Э-ЭЙ! – неожиданно для самого себя дурным голосом выкрикнул Алексей. – Кто ты и что тебе надо?!
Шаги стихли. С минуту Леша и Юля ждали ответа, но так и не дождались. Вместо этого где-то вдалеке послышалось совиное уханье.
Юля поежилась.
Тем временем ветер крепчал. Стало холоднее.
– Это какой-нибудь барсук там шастает, – попытался Леша развеять страхи.
Бобер (или не бобер) снова взялся лупить хвостом по воде. Как только наглое животное успокоилось, лесная звуковая палитра обогатилась новым звуком.
Леша вернулся к Юле, и они переглянулись в темноте.
Шевеление в дальних кустах.
Похрюкивание.
Леша мог бы сморозить какую-нибудь ободряющую глупость, но теперь подобные фокусы не пройдут. Своим словоблудием он уже не сможет успокоить ни Юлю, ни себя.
Было слышно, как влажный свиной пятачок роет землю под корнями.
Внезапно где-то поблизости прозвучало произнесенное детским голоском слово:
– Мама…
У Леши от страха отнялись конечности. Он напрочь забыл о холоде. Корни волос поползли к затылку.
– Мамочка… – тот же голос.
Хрюканье и рытье прекратились, зато возобновились шаги.
– ЧТО ЭТО? – не своим голосом произнесла Юля.
Леша не отвечал.
– Легенда о кабане – правда?!
Он не сразу вспомнил дурацкую историю, которую сочинил днем специально, чтобы подшутить над девушкой. Сочинил сам. От первого слова до последнего.
Может быть… ты действительно прочел эту байку на просторах интернета… или от кого-то услышал… забыл… а сегодня днем она всплыла в памяти…
– Мамочка… – ближе.
Шаги сменяются поросячьим кряхтением. Потом снова шаги, но другие – бодрее и… явно не человеческие.
– Мама, где ты?
– Сука, – сказал Леша дрожащим шепотом. – Он с нами играет!
– Если увидим кабана, – принялся инструктировать он, – стоим и не двигаемся. Станет кидаться – я попробую отбиться топором. А ты спускайся прямо к озеру. Берег крутой, он вряд ли…
Его прервал отрывистый шелест ветвей в зарослях метрах в десяти от берега. От кустов отделилось темное пятно и двинулось в сторону потерявшихся.
Взгляд стал лихорадочно выхватывать из темноты то немногое, что можно было разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Алексей заметил поваленное деревце с тонким, но длинным стволом в полтора человеческих роста – достаточно разлапистое, чтобы ненадолго преградить путь животному. Заткнув топор рукоятью за пояс, он схватил дерево и направил верхушкой в сторону приближающегося темного пятна.
– Юль, посвети телефоном!
С горем пополам включив окоченелыми пальцами фонарик, она направила тусклый луч в сторону перемещающегося предмета. Предмет сипло хрюкнул.
Луч осветил горбатого кабана. Маленькие глазки, острые клыки, высокий загривок. Щеки – как паруса.
Правда, зверь был вовсе не с человека ростом, как гласила Лешина легенда. В холке он доставал лишь до пояса. Впрочем, от этого легче не становилось.
Кое-как сбросив оковы ступора, Алексей покрепче ухватился за ствол сломанного деревца, которое выставил кроной вперед. Кабан хрюкнул и попытался обойти препятствие, но Леша преградил ему путь. Животное попыталось обогнуть с другой стороны, но снова безуспешно. Тогда вепрь развернулся и…
…ушел.
Его задница с хвостиком вскоре растворилась в зарослях.
Слушая, как кабан удаляется, Леша не шелохнулся. Только когда звуки шагов стихли, он выпустил из рук импровизированное средство защиты. От накатившей слабости он опустился на колени.
Не успели они с Юлей перемолвиться и парой слов, как совсем рядом послышался слабый детский голосок:
– Мама… мамочка… мне холодно…
Шлепок по воде.
Шажки двуногого существа. Как раз с той стороны, куда ретировался кабан. Приближающееся темное пятно.
Юля включила фонарик, посветила.
И вскрикнула.
Перед ними стоял мальчик лет пяти. В выпачканной одежде. Детское личико бледное как полотно. Голова слегка опущена. Исподлобья смотрят исполненные холодной злобы глаза – почти такие же, как у ушедшего кабана. Неподвижный взгляд направлен на озерную гладь.
Новый удар хвоста о воду раздался словно по молчаливой команде, исходившей от ребенка.
– Мамочка, – бесцветным тихим голосом пролепетал мальчонка, словно явившийся из худших ночных кошмаров. – Помогите, я хочу домой. Я замерзаю…
Он перевел колюче-холодный, злой взгляд на Юлю.
– Мамочка…
Юля задыхалась от страха. Ее трясло. На глаза навернулись слезы. Она отдала бы сейчас даже собственную руку, лишь бы оказаться дома – в тепле и безопасности. Там, где нет этого лесного упыреныша, наверняка обитающего в здешних лесах с незапамятных времен и питающегося страхом заблудших путников. Ей хотелось выключить фонарь, чтобы не видеть ЭТОГО. Но…
Выключишь – ОНО сразу на тебя набросится, перегрызет глотку. И будешь ты вот так же бродить по лесу – бледная, неприкаянная и…
Ребенок приподнял голову, продемонстрировав глубокую рану на шее. Из нее на курточку сочилась кровь, в свете фонарика казавшаяся чернее самой ночи.
Леша собрал в кулак оставшиеся после жестокой нервотрепки силы, подобрал деревце и, используя его как таран, с воинственным воплем бросился на малыша. Тот тут же исчез из поля зрения, сгинул в темноте. Послышался удаляющийся бег, который быстро оборвался.
В отдалении взревел товарняк. Его звук ворвался в болотно-лесную тишину, разорвав ее в клочья, словно ветхую тряпку. По железной дороге потянулись мелькающие огоньки. По той самой железной дороге, на которую так хотелось выйти. Такой близкой и такой недосягаемой из-за бездорожья, камышей, топей и озерец.
Когда поезд затих вдали, темная, полная таинственных звуков лесная тишина мгновенно соткалась из разрозненных клочьев в непроницаемое одеяло без единой прорехи.
Хрюканье. Опять.
– Мамочка!
Хнык-хнык.
Несмотря на страх, Леша вышел из себя. Он желал во что бы то ни стало избавиться от этой проклятой лесной твари, которая их методично изводила. Лучше уж вступить в неравную схватку, чем бесконечно терпеть.
Стиснув зубы, Леша достал из-за пояса топор и ринулся к кустам поодаль у берега. Именно оттуда теперь доносилось детское нытье. Разъяренно продираясь сквозь заросли и рискуя выколоть себе глаза ветвями, он отыскал маленькую фигурку, которая при его приближении съежилась и жалобно захныкала.
Красная пелена гнева застлала глаза. Колючки кустов цеплялись за одежду, даже сквозь джинсы больно впиваясь в кожу. Но Лешу было не остановить. Разрывая ногами путы растений, он подобрался к фигурке, размахнулся топором и снес мальчонке полчерепа. Того отбросило в озеро. Послышались хруст ветвей и плеск воды.
Леша присмотрелся. Внизу можно было различить очертания порушенной упавшим телом бобровой хатки. К сооружению тихо приблизились две округлые тени.
Животные принялись терзать что-то зубами. Было слышно, как трещит одежда, как рвется свежее, сочащееся горячей кровью мясо.
Он тщательно обтер топор о мокрую траву, продрался обратно на открытое пространство и на ватных ногах пошел туда, где они стояли с Юлей минуту назад.
Она исчезла.
Новая волна ужаса захлестнула его с головой.
– Юля?! – воскликнул он, остановившись.
– Я здесь.
Она вскарабкалась по крутой песчаной насыпи на высокий берег.
Он шумно выдохнул. Они обнялись.
– Это точно ты?
– А это точно ты?
Они принялись истерически хихикать.
– Давай позвоним координатору.
– Давай. Как раз полтора часа прошло. Они уже должны быть здесь.
Координатор удивился, что спасатели еще не явились. Он попросил быть на связи и пообещал перезвонить, как только что-нибудь узнает. Не прошло и минуты, как он сообщил, что волонтеры уже в полутора километрах от места назначения.
Ждать оставалось недолго. Теперь они точно знали: их вот-вот спасут.
Через полчаса вдалеке замелькал свет мощных фонарей. Спасатели позвали потерявшихся, и они отозвались. Где-то поблизости захрюкал вепрь.
– Как вас так угораздило?
– Спасибо навигатору. Завел не туда.
– Чай будете?
Конечно, они будут чай.
Юля и Леша немного согрелись, волонтеры выдали им по фонарику и повели через заросли к машине. Переход занял всего ничего – несколько минут. Внедорожник спасателей стоял на лесной дороге.
Все загрузились в салон, и машина, подскакивая на высоченных ухабах, покатила прочь из треклятого места.
– Больше никаких подобных походов, – пообещал Леша Юле и самому себе.
Она глазами дала понять, что полностью согласна, и прильнула к его плечу.
Сидя на заднем сиденье, он рассматривал участки дороги, выхватываемые из тьмы лучами фар. Из земли повсюду торчали тонкие обрубки, оставшиеся от грубо срезанных спецтехникой молодых деревьев. Дорогу, по-видимому, проложили – или, скорее, обновили – совсем недавно.
У одного из спасателей запиликал мобильник.
– Алло… Пацаны, стоим на месте, – сказал он своим.
Водитель остановил внедорожник, но двигатель заглушать не стал.
Леша и Юля насторожились.
– Понятно… понятно… понятно… Ладно, приступаем. – Спасатель отключился. – Малыш из Усовья потерялся. Шесть лет пацаненку. В тех же местах, что и эти ребята, возле озера Осетрое.
– Да ладно! – удивился один из его коллег. Другой присвистнул.
– Ага. Родичи шашлыки во дворе намутили, гостей позвали. Выпили чуть лишнего, запизделись. А мальцу скучно стало, видать. Вот он за ворота вышел и пошуровал. Взрослые опомнились, а его нету. Так что возвращение в теплые постельки откладывается. Выгружаемся обратно. Давайте машину тут оставим, а то дольше разворачиваться будем на этих колдоебинах. Вы, ребят, посидите в салоне, погрейтесь, не выходите никуда. Только в туалет, если сильно приспичит. Вот вам термос с чаем, вот пара бутербродов.
Леша и Юля молча кивнули.
Колесики в Лешиной голове осатанело крутились, картина прорисовывалась в новых и новых деталях. Взгляд скользнул по зеркалу заднего вида. В отражении возник кабан. Остановился в свете задних фар, втянул пятачком сырой воздух. Повернул щекастую морду. Через зеркало переглянулся с Лешей.
Постоял так пару мгновений. Насмешливо хрюкнул. Ушел из пятна света. Скрылся в чаще.
– Да послушайте же меня!
– Простите, молодой человек, ничем не можем вам помочь, – усмехаются на другом конце провода.
– Неужели вам так сложно приехать и просто убрать ЭТО из моей квартиры?! Он в соседней комнате! Только и ждет, чтоб оттяпать мне руку… А потом ногу… А потом башку!
– Единственное, что могу для вас сделать, – это дать совет: пересмотрите свое отношение к алкоголю. Или к психотропным веществам – не знаю уж, что вы там употребляете. – Голос звучит настолько издевательски, насколько это возможно.
– Да ничего я не употребляю! Только табак…
– Значит, отнесите свои сигареты в лабораторию. Пусть проверят. Мало ли чего там. – Голос в трубке откровенно измывается.
– Да БЛЯДЬ! Как вы не понимаете! Он хочет меня УБИТЬ! СОЖРАТЬ!
Оператор давится от смеха.
– Парень, ты мне вот что скажи, – выдавливает из себя сквозь хохот. – Ты
– В последний раз прошу по-хорошему: приезжайте, иначе…
– Иначе что?
– Иначе… иначе я покончу жизнь самоубийством!
– Ну, этим ты бабушку свою пугай, а не меня. Я тебя не знаю – мне все равно, хоть ты там бензином облейся и сгори. А теперь вот что. – Голос становится серьезным. – Иди проспись. Еще раз позвонишь – будут проблемы на твою жопу. Я предупредил.
Гудки.
– Да чтоб ты сдох! – вопишь. Голос срывается на хрип. – Мудило ебаное!
Швыряешь телефон о шкаф. Кусочки корпуса и начинка фонтаном разбрызгиваются по комнате.
Утро очередного понедельника началось как обычно – с будильника. Как всегда, с горем пополам ты заставил себя подняться с кровати. Дальше должны были быть водные процедуры, мерзкая рожа в зеркале ванной, невкусный завтрак, неудобная одежда. А потом на работу.
Но все пошло наперекосяк. Ты заходишь в ванную и видишь…
…крокодила.
Отдыхает в прохладной водице. Повиливает хвостом. Лупает глазами.
Ступор.
Стоишь и смотришь. А рептилия, положив голову на бортик, глядит на тебя. Морда вытянутая. Маленькие глазки не мигают. Ноздри на кончике носа чуть пульсируют.
Лениво перебрасывает лапу через край ванны. Кренится.
Шлепается на пол, идет к тебе.
Ты в ступоре. Чудище успевает просунуть морду в сужающийся дверной проем.
Мчишься в спальню. Не успеваешь захлопнуть дверь. Спотыкаешься. Обрушиваешь светильник, несколько книг с прикроватной тумбочки.
Он бежит за тобой, неуклюже подпрыгивает на коротких лапках.
Взбирается на кровать, ввинчивает желтый немигающий взгляд тебе в глаза. Готовится к смертельному броску.
Вскакиваешь, хватаешь с подоконника первое попавшееся – стеклянную бутылку из-под минералки. Запускаешь гадине промеж глаз.
ЧПОМП.
Пока крокодил неуклюже встряхивает ушибленной головой, пулей вылетаешь в коридор, захлопываешь дверь.
Отдышался.
Прислушиваешься к тишине за дверью.
Осторожное шуршание лап по ковру. Крадется к двери.
Покрываешься гусиной кожей.
Изо всех сил сжимаешь дверную ручку – как раз вовремя: с внутренней стороны ее пытаются повернуть. И как ему только удается… Он же… крокодил.
Одной рукой удерживаешь ручку, другой двигаешь к двери платяной шкаф. Мышцы напряжены, лицо в судороге. Но ты двигаешь, двигаешь этот шкаф – пока он не прижимается боком к двери.
Теперь не открыть.
Удивляешься, как тебе на такое хватило сил.
А если бы дверь открывалась внутрь?!
Не думай. Лучше не представлять себе. Она все же открывается наружу. И хорошо.
Прислушиваешься.
Спальня молчит.
Ни звука.
Слушаешь долго.
Минуту…
Две…
Три…
Пять…
Ничего…
Ничего…
Вообще ничего…
А не привиделось ли тебе?
Размышляешь: какой еще крокодил в ванной? Бред сивой кобылы! Не мог же он пробраться по водостоку. И по вентиляции не мог. И через дверь войти: где бы он взял ключи?
Крокодил. В ванной. В твоей занюханной квартире.
Потом был звонок в МЧС.
Восемь тридцать. Пора на работу.
После неудачного звонка ты решил отложить неприятности на вечер. Еще одно опоздание – тебя уволят. Пора собираться.
Подумаешь – крокодил. Заработок важнее.
Возвращаешься домой сырым сумеречным вечером. Рано темнеет. За половину ноября снег успел несколько раз выпасть и растаять. Моросит мелкий холодный дождик. Кашляешь, выталкиваешь из горла упрямые комья мокроты. Так и не долечился после простуды.
Весь ноябрь – как одно тридцатидневное дождливое предвечерье. Или как серая опухоль зимней оттепели. Неопределенность повисла в холодном воздухе.
Продрогший до костей, синими пальцами поворачиваешь ключ в замочной скважине. Осторожно заглядываешь.
Шкаф придвинут к двери в спальню. Плотно.
Скидываешь тяжелый от влаги плащ. Идешь в кухню, садишься на табуретку. Закуриваешь. Думаешь.
Мерещится (мерещится?) крадущаяся поступь четырех когтистых лапок. Расхаживает кругами по спальне.
Не убегать же из собственного дома…
Домашний телефон ты разбил утром. Берешь сотовый, набираешь 01.
– МЧС.
– Добрый вечер.
– Добрый.
– У меня в квартире… – запинаешься, едва подбираешь слова.
– В чем дело?
– У меня… я владелец трех собак…
– Рад за вас. И что?
– Они бойцовой породы. Вернулся сейчас с работы, а с ними случилось… что-то…
– Что именно? Говорите быстрее, – грубит мужчина.
– Они меня чуть не разорвали. У них пена изо рта. Еле успел закрыть в спальне. Слышите, как с ума сходят за дверью?
– Нет, не слышу.
– В общем, я не знаю, что делать. Сам не справлюсь.
– Адрес?
Называешь.
Заходят в квартиру. Трое. На лицах скука. Окидывают взглядами убогую обстановку. Обшарпанную мебель, обои с потеками, вытертые половики, дощатый пол с краской в трещинах. Задают вопросы.
Указываешь на задвинутую шкафом дверь.
– Оставил бы их там на недельку, – говорит один. – Они б сами сдохли, потом бы вынес. Делов-то. И нас не надо было б дергать.
– Хрен бы когда они этот шкаф сдвинули, – соглашается другой.
Отодвигают шкаф – раз-два, и готово.
Сердце колотится. Стук, кажется, разносится на два ближайших квартала.
С ветеринарными ружьями наизготовку приоткрывают дверь. Заглядывают. Переглядываются, хмыкают.
Приоткрывают шире.
Заходят.
Останавливаются посреди спальни. Недоумение.
Сердце молотит. Воздуха не хватает.
Медленно, со скоростью движения литосферных плит, поворачивают к тебе головы.
– Это что, шутка? – спрашивает один.
Твои брови приподнимаются – ты тоже удивлен.
– Нету тут никаких зверей, – говорит другой.
– Как это нету? – с трудом выдавливаешь ты.
– Да вот так! – негодует третий. Сплевывает на пол. Не стесняется.
На окаменелых ногах заходишь в комнату. Осматриваешься. Заглядываешь под кровать. Распахиваешь шкаф. Потрошишь прикроватную тумбочку. Сбрасываешь с кровати матрас.
Чудовище тебя перехитрило. И ты не представляешь, как ему удалось провернуть такой финт.
Стоишь посреди комнаты. Лицо – как посмертная маска.
– Ну, и что ты нам скажешь? Шутник хуев, бля.
– Ребята… – поворачиваешься к ним, беспомощно разводишь руками. – Тут ведь был этот чертов крокодил! Был!
– Прости, КТО тут был? – Лица расплываются в ухмылках.
– Кроко… дил, – растерянно мямлишь. – Зеленый такой. Коричневый…
Только теперь вспоминаешь, что изначально речь шла о бешеных собаках.
– А на гармошке твой крокодил не играл? Мужики, вызовите кто-нибудь дурку этому козлу. Тьфу!
Эмчеэсники разворачиваются и уходят, матерясь.
Некоторое время стоишь молча, смотришь вслед. Ничего не чувствуешь, ни о чем не думаешь, не шевелишься. Время предательски застыло. Подрагивает, как жирный холодец.
Без сил опускаешься в кресло. Глядишь отупело в одну точку.
Казалось бы, самое время испытать облегчение, вернуться к бытовухе. Но отчаянию нет конца-края. В воздухе спальни еще витает болотный запах. Крокодил где-то тут, рядом.
Печенкой чувствуешь опасность. Но не можешь пошевелиться. Пока глаз не улавливает движение на балконе.
Что-то зацепилось за балконное ограждение. Поскрипывает.
Поднимаешься на ноги, идешь туда. Хорошо бы бежать отсюда подальше, но ты вместо этого открываешь балконную дверь.
За ограждение зацепился стальной крюк.
Перегибаешься, смотришь. Вниз тянется толстая веревка. Чудовище перебирает короткими зелеными лапками. Облизывается. Зубы глухо клацают. Желтый глаз хитро подмигивает.
Нижний замок заедал. Пришлось повозиться. Дверь, обитая коричневым дерматином и перетянутая леской, нехотя, со скрипом впустила прибывших. Мужчина пропустил вперед мальчика, затем вошел сам. «Не забыть, что нижний лучше не трогать», – поставил галочку Сергей.
– Тут ты жил с бабушкой, когда был маленький? – спросил Матвей, оглядывая из-под толстых очков на резинке неказистую обстановку пенсионерской квартиры. Линялые ковры, вздувшиеся оргалитовые половицы, просиженный диван с серым покрывалом, обои с желтыми потеками, стол-раскладушка с лакировкой в трещинах. На стене часы с гирями.
– Да, сынок. Когда умерли мои родители, я стал жить здесь с бабушкой.
– Пока не уехал учиться в Москву?
– Так точно, капитан.
Сергей поставил дорожную сумку у дивана. Осмотрелся, шумно втянул носом спертый воздух.
Усопшую увезли в морг, но ее запах –
Родители погибли в автомобильной аварии, когда ему было шесть. Из близких осталась только бабушка по маминой линии – больше никого. Как раз тогда, в девяносто первом, она собиралась на пенсию – заниматься огородом, – но гибель дочери и зятя поломала планы на спокойную старость. Бабушка осталась трудиться контролером на производстве, оформила опекунство и взяла внука к себе. Грянули суровые годы, стало туго, но завод худо-бедно держался на плаву. Подспорьем в лихолетье стали самодельная консервация да шерстяные шапки-варежки-шарфы, которые бабуля вязала вечерами, а по выходным продавала на рынке.
Она долго не позволяла старости взять верх. Крутилась как белка в колесе – и все ради внучонка. Чтобы он был сыт, одет и обут.
Сережа хорошо учился, уже в восьмом классе твердо решил, с чем хочет связать свою будущую профессию. К вузу готовился усердно. Поступил в Москву с высшим баллом. Бабушка плакала от счастья, гордости и… грусти.
Поселившись в университетской общаге, Сергей сразу стал искать работу. Совмещать учебу с ночным мытьем полов в забегаловке было непросто, но он справлялся. Поначалу бабушка помогала деньгами, однако уже к концу первого семестра он сообщил ей, что помощь больше не нужна, так что бабуля может с чистой совестью выйти на пенсию, как планировала десять лет назад.
Когда он окончил пятый курс, ей было шестьдесят шесть. Только тогда она оставила должность производственного контролера, на которой добросовестно трудилась десятки лет, и занялась огородом. Надолго ее не хватило. Здоровье резко сдало, как это часто бывает у пожилых, если круто меняется образ жизни. Заявили о себе болячки, о каких бабушка раньше слыхом не слыхивала. Огородик пришлось продать.
А внук перестал приезжать в родной провинциальный городишко.
Совсем перестал.
Сразу после выпуска он получил солидную должность в крупной столичной фирме. Женился. А года через три родился Матвей. Бабушке Сережа звонил раз в месяц-два. Скупо перечислял значимые события, так же скупо осведомлялся о здоровье. Она неизменно уверяла, что все хорошо, даже когда почти перестала ходить. На ее приглашения приехать и привезти в гости маленького Матвейку взрослый внук находил миллион отговорок. То работы невпроворот, то ребенок болеет, то ремонт в квартире надо доделать. Бабушка не ругалась, не уговаривала, не корила. Только после таких звонков тихонько плакала бессонными ночами.
Она тихо умерла на диване у себя дома через несколько дней после восьмидесятого дня рождения – второго, с которым внук забыл ее поздравить. Когда ей исполнилось семьдесят девять, он спохватился на следующий день. А в последний раз прошла почти неделя – бабушка так и не дождалась звонка. Одним снежным зимним вечером она задремала перед телевизором, чтобы больше не проснуться. Соседка – бабушкина приятельница – заподозрила неладное: телевизор за стенкой работал слишком долго. У теть Вали был ключ – на всякий случай, – и она заглянула проверить. Бабушка сидела на диване мертвой уже пару часов. Остыла.
Теть Валя позвонила Сереже. Он ее не узнал. Несмотря на позднее время, вел важное совещание. С раздражением ответил, что перезвонит. Она настойчиво перебила его – сказала, что бабушки больше нет.
У Сережи тогда что-то оборвалось внутри. Он вдруг вспомнил, что у бабушки недавно был юбилей, а он даже не позвонил. А теперь звонить стало некому…
Он сам заказал гроб на сайте местного агентства ритуальных услуг, перевел теть Вале нужную сумму на организацию плюс еще немного сверху за хлопоты. И стал собираться в дорогу.
«Тебе не кажется, что везти ребенка в эту деревню да еще и на похороны – идейка так себе?» – спросила у него жена, когда он собирал вещи. «Это не деревня, а город, – неуклюже оправдывался он. – Всего-то четыреста километров от МКАДа». – «То-то же ты туда так часто ездил».
«Действительно, почему я целую вечность здесь не появлялся? – думал Сергей, глядя на свое мальчишеское лицо на фотографии за стеклом румынской мебельной стенки. – Бабушка ведь меня ждала. Не могла не ждать».
– Пап, а мы сходим сегодня в «Макдональдс»? – спросил Матвей.
– Ты на время-то смотрел? Почти двенадцать ночи. Спать пора.
– Не хочу спать! – надулся мальчик. Он выспался за четыре часа езды на заднем сиденье папиного авто премиум-класса.
– Завтра трудный день. – Сергей никогда не повышал на сына голос, но и капризам не потакал. – Сейчас перекусим – и на боковую, капитан. А завтра пойдем в «Макдональдс».
«Если он вообще есть в этой дыре».
– Утром пойдем? – Матвей мигом перестал дуться и заулыбался.
– Нет, после бабушкиных похорон. Яичницу будешь? – Сергей всегда мастерски переводил разговор с ребенком на безопасные рельсы.
– Ага.
– Тогда мой руки, переодевайся в пижаму, а я пока приготовлю.
Матвей вприпрыжку побежал в ванную, а Сергей еще раз осмотрелся.
Покрытая пылью вычурная люстра с висюльками. Стеклянные окна в трухлявых рамах, желтые полоски бумаги вдоль щелей. Телевизор «Горизонт», пылесос «Буран». Засаленная гладильная доска с тяжеленным допотопным утюгом. Все осталось прежним.
За прошедшие годы бабушкин запах загустел и вобрал в себя новые нотки – лекарств и застоялой мочи. Наверное, бабушке было трудно за собой ухаживать в последнее время…
Он заглянул во вторую комнату – ту, что когда-то принадлежала ему. Письменный стол с ящиками, стул, платяной шкаф, кровать, линялый палас, посеревшие тюлевые занавески. Бабушка ничего здесь не меняла. Даже покрывало на кровати то же, что пятнадцать лет назад.
В квартире была еще третья комната – «недокомната», как иногда называла ее бабуля. Чулан. Тесное помещение без окон в хрущевских двушках, куда маленькие семьи складывали барахло, а семейства покрупнее селили своих стариков. Бабушка убирала туда сезонную одежду. Куртки, пальто, костюмы висели на перекладине; позади – тесный пустой промежуток, а за ним стена.
Здесь же комод, который бог знает как удалось втиснуть в эту кладовку. В детстве он казался Сереже необъятным. В нем бабушка хранила все, что не влезло в румынскую стенку, – в основном всякую мелочь.
Сергей вернулся в зал, подошел к белой двустворчатой двери, ведущей в чулан.
Взялся за холодную ручку.
Но поворачивать не стал.
Он отправился в кухню готовить сыну ужин.
В холодильнике обнаружилась нехитрая пенсионерская снедь – початая четвертинка черного хлеба, кастрюля макарон да упаковка дешевых сосисок. Он вывалил все это в мусорное ведро и достал еду, что купил в круглосуточном супермаркете на въезде в город, – десяток отборных яиц в скрипучей белой коробочке, душистый бекон, дорогой нарезной хлеб, упаковку апельсинового сока, красные яблоки, по пачке чая и кофе.
Супруга не одобряла яичницу с беконом, особенно для ребенка – мол, вредит сосудам.
– Пусть это будет наш маленький секретик на сегодня, – пробубнил Сергей себе под нос. – Кстати, надо ей позвонить.
Он вызвал жену с помощью голосового помощника. Доложил, что все в порядке. Да, в полном. Да, Матвей нормально перенес дорогу. Да, сейчас будем ужинать. Овсянку, как и обещал. Целую, пока.
Он уложил Матвея в свою детскую кровать, а сам устроился полулежа в большом мягком кресле под навесной книжной полкой. Прикасаться в дивану, на котором умерла бабушка, совсем не хотелось.
Он мысленно перечислил все, что нужно было сделать на следующий день. Проснуться рано утром. Съездить в морг, завершить оформление документов. Собрать у подъезда желающих проститься (наверняка только соседи) – это в десять. Потом кладбище. Поминки – прямо там, у свежей могилы. И все. Унылые посиделки в задрипанной столовке с полузнакомыми людьми – совсем лишняя затея.
Сергей подошел к румынской стенке, взял увесистый механический будильник. Должно быть, он остановился чуть позже бабушкиного сердца: полного завода обычно хватало на сутки или чуть дольше, бабуля заводила каждое утро. Сергей с содроганием вспомнил адский дребезг этой хреновины. Мертвого из могилы подымет.
Он завел будильник, перевел стрелки, настроил звонок.
Уселся в кресло, укрылся шотландским пледом, что прихватил из дома. Слушая по-деловому чеканное тиканье, стал дожидаться, когда Матвей в соседней комнате засопит. Раз за разом он окидывал взглядом затхло-уютную, по-своему милую обстановку бабушкиного жилья. Вдыхал застоялый запах, которого не перебил даже пахучий заморский бекон.
Не может быть, чтобы бабушка умерла. Казалось, она вот-вот принесет из кухни тарелку дымящихся блинов с вареньем и сметаной. Она разрешала Сереже кушать в зале перед телевизором и за письменным столом в комнате, хотя себе подобного никогда не позволяла…
– Я? – оторопело произнес Сергей вслух.
Матвейка мерно засопел: уснул.
«Бывает же. Вроде новая обстановка, а так быстро…»
Взглянув на часы, Сергей понял, что просидел наедине с запоздалой совестью не меньше полутора часов.
Он вытянул руку, щелкнул выключателем. Тьма расплескалась по комнате. Будильник в мебельной стенке старчески-неторопливо чеканил секунды.
Спать не хотелось.
Сергей стал вспоминать события, которые произошли…
…настолько давно, что со временем стали казаться вымыслом, плодом буйной детской фантазии.
1994 год. Сереже девять лет. Три года без родителей: три года у бабушки. Осень третьего класса.
Сережа – мальчик скромный, не нахрапистый, драться не любит. Если можно промолчать, промолчит. Прилежный школьник, отличник, но не выскочка и не задавала. Носит очки. Друзей – раз два и обчелся. Колька, Витек да Саня.
Бабушка уходила на работу рано утром, а возвращалась около четырех – как только заканчивалась смена на заводе. В те годы в микрорайоне завелся серийный маньяк. Похищал детей возраста до двенадцати лет. Они просто исчезали – как будто растворялись. Однажды твое чадо не приходит домой из школы – и ты ждешь его всю оставшуюся жизнь. А время обгладывает его косточки в каком-нибудь забытом дачном погребе в овраге…
Поэтому бабушка строго-настрого наказывала Сереже: уроки закончились – мигом домой, одна нога там – другая здесь.
Он так и поступал: ему и самому было боязно. Благо школа всего-то в двух минутах ходьбы от дома.
Однажды после школы Сережа позвал в гости Саньку. Тот учился в параллельном классе, а жили они в одном дворе. В тот день уроки у них закончились одновременно: Санин класс учительница отпустила пораньше.
Сережа подогрел котлеты с макаронами. Ребята плотно поели, выпили чаю с сахаром – каждый всыпал себе в чашку по шесть ложек. Потом включили телевизор, стали ждать очередную серию любимого мультика.
– Слушай, Серый, – сказал Саня, пока по телику шла какая-то занудная говорильня, – а что у тебя вон за теми дверьми? Третья комната, что ль?
Саша с родителями жил в доме напротив, построенном позже и с совсем другой планировкой.
– Там чулан, – ответил Сережа.
– Ух ты! – загорелся энтузиазмом Саня. – Покежь!
– Нечего там ловить, – отмахнулся Сережа. – Мультик через пять минут, давай смотреть.
– Так то ж через пять минут! Покежь! Покежь! Ну пожа-а-а-а-а-а-а-алуйста! Ты мне друг или тряпка ссаная?
Ему-таки удалось уломать Сережу, хотя тот остерегался заглядывать в чулан. Из-за того темного пространства между бабушкиными пальто и стеной. Оно оставалось непроглядно черным даже при включенном свете. Однажды Сережа, когда был дома один, из чистого детского любопытства раздвинул висящую на вешалках одежду. Ему показалось, что из темноты донесся…
Утробный, глухой. Похожий на сочную послеобеденную отрыжку толстяка.
С тех пор Сережа верил –
– Ладно, пошли, – сдался он перед Саниным напором. – Но только на минуточку.
Друг запрыгал от восторга.
Сережа включил свет, повернул дверную ручку, и белые деревянные створки отворились наружу.
– Ух ты-ы-ы-ы-ы-ы-ы! – Санины глаза от восторга полезли на лоб. – Комод!
– Только не лезь туда, там бабушкины вещи.
Но Саша не слышал. Он уже выдвинул верхний ящик, набитый швейными принадлежностями. Впрочем, они не вызвали в нем интереса, и он тут же с грохотом задвинул тяжелый ящик обратно.
– Давай уже пойдем. – Сереже происходящее все больше не нравилось. «Лучше б я его вообще не звал», – мрачно думал он.
– Ой, а что ТАМ, за польтами?
– Да ничего, просто стена…
Не успел Сережа договорить, как Саня раздвинул «польта» и по пояс залез в темное пространство.
– Слышь, ни фига тут не стена. Его голос сопровождался гулким эхом, словно он говорил в пустую шахту лифта.
– Вылазь, быстро! – разозлился Сережа. – Вылазь, кому говорю!
Саня вскрикнул. Пятки в красных носках мелькнули и исчезли во мраке. Крик оборвался. Одежда сомкнулась.
Сережа поначалу думал, что друг над ним подшучивает. Стоял и смотрел. Ждал, пока придурок наиграется и вылезет обратно.
Но придурок не вылезал.
Сережа больше часа простоял столбом. Закончились мультики, начался новостной репортаж про Чечню.
Только тогда он смекнул,
Санина мама с балкона видела, как ее сынишка заходил в Сережин подъезд, потому не беспокоилась. Пришла за своим мальчиком только вечером, когда бабушка уже вернулась с работы. Сережа состроил невинную рожицу и наврал, что Саша ушел домой в четыре, аккурат перед бабушкиным приходом.
Мальчонка так и не объявился. И нигде никаких следов. Его родители скоро продали квартиру, переехали жить в другое место, и тот случай забылся.
Коробку «Лав Из» Сережа спрятал за ящиками своего письменного стола, куда бабушка с ее больными коленями ни за что бы не добралась, даже во время генеральной уборки.
Через пару месяцев бабуля подарила внуку на день рождения «Волгу» с открывающимися дверцами. По тем временам игрушка безумно дорогая. Мальчишки из окрестных дворов толпами бегали в детский магазинчик неподалеку поглазеть на сверкающие автомобильчики на витрине.
Сережа совершил роковую ошибку. На следующий же день он прихватил подарок с собой в школу – ни на минуту не хотел с ним расставаться. На одной из перемен он показывал «Волгу» Кольке и Витьку на подоконнике в коридоре.
И вот тогда подоспели ОНИ.
Тут как тут.
Несколько шестиклассников – подрастающая гопота. Ворюги, любители обижать младших, будущие алкаши и уголовники. Наметанным воровским глазом они сразу заприметили машинку, налетели как коршуны и отобрали. Сережа, рыдая в голос, пожаловался классной руководительнице. Хулиганов разыскивали по всей школе, но те уже слиняли в овраг нюхать клей.
Сережа знал: машинки ему больше не видать как своих ушей. Ему было жалко бабушку, которая наверняка долго откладывала деньги из своей копеечной зарплаты. И что он ей теперь скажет? Что у него украли баснословно дорогую новую игрушку? Бабушка расстроится.
Нет, так быть не должно! Кто-то же должен тебя слышать, когда ты в беде, правда?..
Когда он понурый возвращался домой, то заметил в соседнем дворе заводилу тех самых хулиганистых шестиклассников – Юрку Волкова. Слонялся один по дворам как ни в чем не бывало.
– Эй, Юрка! – крикнул Сережа.
Тот обернулся. Посмотрел на пацаненка как на надоедливую муху. Даже не потрудился вслух спросить: «Чего тебе?» – лишь выразил взглядом.
– Я тут подумал, – сказал Сережа. – У меня еще две машинки дома. Была коллекция из трех. Теперь ты одну отнял – две другие мне больше не нужны. Хочешь, отдам?
Юркина прыщавая харя треснула гаденькой ухмылкой нечищеных зубов.
– Ты че, серьезно?! – Он хотел было обозвать Сережу дурачком, дебилом и еще как-нибудь пообиднее, но предпочел попридержать поганый язык, чтобы не упустить жирный куш.
Вместе с тем Юрка все же был не настолько глуп, чтобы сразу купиться на подозрительно щедрое предложение. Когда Сережа утвердительно кивнул, хулиган сощурился и спросил:
– Ты меня отведешь к себе домой, а там твой батя, да? Думаешь, я такой лох?
– Да нет же! – Сережа смотрел на него снизу вверх честными-пречестными глазами. Ни дать ни взять – блаженный. Лошпед. – Я с бабушкой живу, у любого спроси. А она на работе… У меня дома еще жвачка есть. «Лав Из». Целая коробка.
– Ну… ладно, – все еще с подозрением, но уже достаточно уверенно согласился Юрка. – Пошли.
– Короче, – сочинял по пути Сережа. – Мне бабушка обещала две другие машинки подарить на Новый год. Но теперь они не нужны. Я знаю, где она их прячет, но сам туда не дотягиваюсь.
Юрка с недоверием покосился на него.
– Честное слово! – заверил Сережа. Он сам удивлялся, насколько убедительно у него получалось врать.
Он впустил Юрку в квартиру и разрешил не разуваться.
– И не собирался, – презрительно бросил тот. – Еще чего, ишь…
С колотящимся от волнения сердцем Сережа провел хулигана в чулан, включил свет и объяснил, где находятся остальные машинки.
– Ща достану, не ссы, – приговаривал дылда. – А потом покажешь, где твоя бабка деньги ныкает…
Только он сунулся в темное пространство – его тут же затянуло. Короткий крик оборвался, не успев родиться. Одежда на вешалках сомкнулась.
Сережа долго ждал – и…
…дождался. Из темного пространства к его ногам выехала новенькая игрушечная «Волга» с открывающимися дверками – один в один как отобранная хулиганами.
С бесследным исчезновением главаря Юркина компания распалась, и Сережу больше никто не донимал.
Матвея что-то разбудило. Было темно – хоть глаз выколи. Он не сразу осознал, где находится. Лишь через несколько мгновений последние события восстановились в памяти: известие о смерти прабабушки, сборы в дорогу, прибытие, ужин яичницей с беконом, жесткая папина детская кровать.
Что-то не так.
Что-то ТОЧНО не так.
Кто здесь?
Над кроватью нависла сгорбленная тень. Мертвенно-бледное лицо обрамлял черный кружевной платок.
– Проснулся, мой золотой? – сказал добрый, ласковый старушечий голос. Голос, которому хочется доверять.
– Вы кто? – спросил Матвей.
– Тс-с-с-с-с-с-с. – Старушка приложила палец к тонким синим губам в волдырях. – Говори потише, а то папу разбудишь. Я бабушка.
– Папина бабушка?
– Да, Сережина.
– А вы разве не умерли?
– Ну что ты, глупенький, как бы я с тобой разговаривала, если б умерла? В больнице залежалась, плоховато мне было. А теперь вот подлечилась от хвори, вернулась. Пойдем со мной, Матвейка, я тебе кой-чего покажу.
Мальчик послушно поднялся с кровати, нацепил очки, взял бабушку за холодную морщинистую руку, и они отправились в зал.
Они передвигались осторожно, ковер заглушал шаги, а папа, полулежа в кресле, громко храпел – вот и не слышал.
Бабушка подвела правнука к двустворчатой двери чулана, почти бесшумно отворила, завела ребенка внутрь.
– Бабушка, тут так темно, – пожаловался Матвей шепотом. – Мне страшно.
– Ты не бойся, деточка, я с тобой. Я тебя никому в обиду не дам.
– А зачем мы здесь?
– Ох-ох-ох, – тяжело вздохнула бабушка. – Сложная история, внучек. Папа-то твой – сирота, сам знаешь. Родители его рано умерли, остался он со мной. Я его холила, лелеяла, вырастила человеком. Достойным, с какой стороны ни глянь. А он возьми и брось меня. Я болела долго, мне тяжело было. – Бабушкин голос задрожал от подступивших слез. – А он за последние много лет даже не заявился ни разу. Даже с днем рождения поздравлять перестал. Я для него все делала. Всегда он у меня был сытый, одетый, обутый. Игрушки, книжки, раскраски… Бывало, на заводе зарплату по полгода не платили. Я тогда деток маленьких… других… Господи, сказать страшно! Все говорили, маньяк, маньяк. А какой уж из меня маньяк? Я ж не для себя, для внучка. И машинка та, помню, с дверками, «Волга»… Ни у кого такой не было, а у него была. Но ты плохого на меня не подумай, деточка. Никогда ничего сверх, только самое нужное. Ну и… чтоб ребеночку приятное. Себе – никогда.
Матвей слушал и ровным счетом ничего не понимал. «Наверное, у бабушки кукуха поехала», – подумал он. В школе каких только гадких выражений не нахватаешься…
– Вот теперь и мой черед настал. Хоть чуть-чуть себя саму порадую на старости лет. Пусть и на смертном одре, но… что ж. В первый и последний раз, как говорится. Приходится, деточка, приходится. Раз уж даже тут внучок меня не уважил. Просила ж я Вальку, соседку, чтоб, как помру, передала ему: купи, мол, гроб замшей обитый. Так хотелось… А он мне вместо этого какой-то ящик убогий заказал. Нельзя так, деточка, нельзя. Ой, нельзя-а-а-а-а-а-а-а! Караул, батюшки мои!.. С родной бабушкой так по-свински-то – закопать как собаку… Ладно, мне уж закругляться пора. Ты мне помоги новый гробик-то достать, а то дряхлая я стала, спина уж не гнется совсем. Подлезь-ка во-о-о-о-о-от сюда… Давай-ка, деточка…
Бабушка, пришаркивая и что-то ворча, вышла из чулана, уселась на свой любимый продавленный диван, внимательно посмотрела на спящего внука.
– Возмужал ты, Сереженька. Щечки наел. Загляденье. Молодец, мать с отцом бы гордились… Что ж, а мне, пожалуй, пора, а то заболталась совсем…
Ткань диванного сиденья с треском разошлась – и бабушка канула в пружинно-ватные недра. Трещина сомкнулась и затянулась грубым нитяным швом.
Сергей проснулся от шума. Звук рвущейся ткани? Он проморгался, отгоняя остатки сна. В темноте ему удалось разглядеть, что две створки чуланной двери распахнуты настежь.
Как и дверь в комнату, где спал сын.
– Матвей?! – не своим голосом вскрикнул он. Подорвался из кресла, отшвырнул плед, бросился в детскую. В темноте зацепил ногой провод от телевизора. Громоздкий «Горизонт» с грохотом обрушился на пол. Сергей потерял равновесие и пропахал локтями жесткий палас в комнате. Сильно ушиб колено.
В кровати – смятые одеяло и простынь. Пусто.
Не обращая внимания на боль, он бросился к чулану, ударил по выключателю. Внутри из-под бабушкиной верхней одежды выглядывал раскрытый гроб, обитый роскошной бордовой замшей, с черным атласным декором.
– МАТВЕ-Е-Е-Е-ЕЙ!!!
Мальчика нигде не было. Как в воду канул.
Раздался настойчивый стук в дверь.
– Сынок… вернулся… – Бормоча, Сергей кинулся в прихожую и, не посмотрев в глазок, отпер дверь.
На пороге стояла теть Валя. За годы, что Сергей ее не видел, она изрядно раздалась вширь и поседела.
– У тебя тут ядерная война, что ль? – спросила она, не здороваясь.
Он опешил, не зная, что ответить.
Она приподнялась на цыпочках, заглянула через его плечо в квартиру.
– О, гробик. Дай-ка посмотрю. – Она бесцеремонно отодвинула его в сторону, вошла в квартиру, направилась прямо к чулану.
– Правильно, что с замшей, – одобрила теть Валя. – Бабушка так и просила, часто мне напоминала. Я тебе хотела сказать, когда созванивались, да забыла, дурында. Молодец, что сам догадался.
Она огляделась.
– Батюшки… А что ты с телевизором-то сотворил? Пьяный, что ль?
Она уставилась на него, осуждающе сдвинув нарисованные брови.
– Так бабушка просила с замшевой отделкой, да? – переспросил он.
– Агась. Так и говорила: хочу, чтоб хоронили в гробу с обивкой из замши. А я-то, глумная, тебе сказать-то и заб…
Он схватил тучную соседку за горло и, прежде чем она поняла, что происходит, втолкнул в темное пространство. Одежда на вешалках сомкнулась.
И все. Даже вскрикнуть не успела, тупая толстуха.
Сергей вернулся в прихожую, тихо прикрыл входную дверь.
Он стоял в чулане с полчаса.
Ждал.
Наконец из темных недр докатился ком тяжелой отрыжки. Из-под висящих пальто по полу к ногам Сергея выехала уродливая тряпичная кукла ростом с десятилетнего ребенка. В толстых очках на резинке.
Бабушку похоронили в красивом гробу. С замшевой отделкой.
Тесный крафтовый пивбар приютился в одном из подвалов одинцовских многоэтажек. По пятницам и субботам туда под завязку набивались студенты из общаги, в остальные же дни заведение пустовало: скучающий бармен часами сонно возил мышкой по затертому коврику – вновь и вновь раскладывал на служебном ноутбуке обрыдлый пасьянс; и лишь редкий припозднившийся гость на ватных ногах ссыпался по травмоопасной лестнице в переоборудованное бомбоубежище, чтобы подкрепиться бокальчиком-другим пенного стаута, сладкого сидра или терпкого бельгийского вишневого.
В тот январский вечер понедельника ударил морозец – впервые после затяжной оттепели, когда Подмосковье раскисало и плакало, раздавленное угрюмым комковатым серым небом. В карликовом зале в стиле лофт все пять столиков тщетно дожидались посетителей. У дальнего конца барной стойки, рядом с холодильником, забитым банками и бутылками импортного пива, сидели на высоких стульях двое парней лет двадцати, цедили подкисший разливной вайссен – самый дешевый напиток в заведении.
– Сдал зачет по латыни? – спросил Игорь.
– Пересдача, – мрачно бросил Вадим.
– Вот жопа…
– Так зачем ты меня сюда притащил?
Ребята делили комнату в общаге и вполне могли побеседовать там, но Игорь настоял на походе в пивбар, вытащил похмельного Вадима из теплой постельки. Бесчеловечный поступок.
– У нас в комнате становится небезопасно, – выдавил Игорь, изо всех сил стараясь не сойти за параноика.
– Ты о чем?
– Скорее, о ком.
– О Сане, что ли?
– Да. О Штанишках.
Программист Александр по прозвищу Штанишки. Третий жилец. Смешное погонялово приклеилось к нему благодаря затрапезным треникам с продольными полосками. Он к ним настолько прикипел, что удосуживался постирать, лишь когда они начинали попахивать псиной. Вадим и Игорь старались контактировать с ним как можно реже: фрукт был, мягко говоря, со странностями.
Его подселили прошедшим летом, в июне, когда Вадим уже укатил домой в провинцию, а Игорь остался в комнате один и готовился отчалить со дня на день. Один из последних вечеров в Одинцово он планировал провести с Аней. Выгреб из заначки последние деньги – на бутылку хорошего виски и большую пиццу с доставкой.
Около полудня раздался стук в дверь. Заявилась дежурка, представила Игорю нового соседа – Александра. Вот он, на пороге. Старперский шмот, задрипанная сумка, причесон в стиле «я у мамы дурачок». Типичный сыч.
Когда дежурка ушла, Игорь из вежливости перебросился с Саней парой фраз, а в голове горело красной лампочкой: «Вот же сука, говноед. Такой облом устроил». Однако Саня положил свои вещи в шкаф, сказал, что уезжает на выходные к родителям, – и ушел, прикрыв за собой дверь так осторожно, словно боялся ее повредить.
У Игоря от сердца отлегло.
Впрочем, ненадолго.
Вечером пришла Аня, привезли пиццу. Ничто не предвещало беды, как вдруг…
Стук в дверь. Откуда ни возьмись нарисовался еще один «подселенец», на этот раз временный – до понедельника, пока в его комнате не завершится ремонт. Звать Олегом. Явно старше большинства студентов. Наверное, аспирант. Упитанный мужичок-коротышка неопределенного возраста, с виду ботаник и вечный девственник. Жиденькие усики. Не усики, а пропуск в трусики.
Игорь наивно полагал, что новенький без слов все уразумеет, отнесется к происходящему с пониманием и исчезнет на пару-тройку часов. Но тот оказался непонятливым. Игорь с Аней обосновались на Игоревой кровати, принялись цедить вискарь и закусывать горячей ароматной пиццей, а подселенец уселся напротив. Из-под футболки кокетливо выглянуло пивное брюшко. Болтая коротенькими ножками, не достающими до пола, он с улыбкой дегенерата уставился на новых знакомых. Так и просидел весь вечер, разглядывая их, словно спятивший энтомолог, что в сотый раз наблюдает за готовыми к спариванию жуками.
Олег как будто чего-то ждал. Вероятно, надеялся, что ему предложат «тройничок».
«Тройничка» так и не предложили. Игорь и Аня с досады напились в зюзю и опрокинулись спать. Олег с довольным видом оповестил их, что тоже отправляется на боковую.
На следующий день, все еще под впечатлением от изгаженного вечера, Игорь наедине сквозь зубы предъявил усатому очкарику: «Ты что, не мог пару часов погулять?» Глаза Олега за толстыми окулярами расширились до размеров колесных дисков. «Так вы что… ПОТРАХАТЬСЯ хотели?!» – громко воскликнул он, стоя обутый на пороге, широко распахнув входную дверь. Голос прокатился по коридору в оба конца.
Когда ходячее недоразумение съехало, Игорь вздохнул с облегчением.
Впрочем, к концу года стало ясно: уж лучше бы в комнате вместо Сани жил Олег.
Поначалу новый постоялец беспокойства не вызывал. Обычный программист-задрот. Сыч. Говорил мало, тихо сидел на своей кровати в позе лотоса, почесывал потные яйца сквозь Штанишки. Писал проги на стареньком ноутбуке с пыльным экраном и жирком на клавишах. Саня пользовался компом часто, а протирал редко, причем не специальными салфетками, а грязным носовым платком.
Прошло два месяца, наступила поздняя осень. Вадим и Игорь привыкли к Сане так же, как и ко всем другим нехитрым предметам мебели в своей студенческой конуре. Думали, так пойдет и дальше, по накатанной: он будет тихо-мирно сидеть на кровати, программировать, а по выходным уезжать к родителям электричкой.
Первая тревожная ласточка прилетела с наступлением ноября.
…Одной слякотной ноябрьской ночью, в мертвый час, Игоря что-то разбудило. Какой-то звук.
Густой студень сна нехотя отхлынул.
Шепот, от которого заныл кишечник. Как на аудиозаписи при ускоренном в несколько раз воспроизведении.
Он осторожно поднял голову.
Звук исходил от Саниной кровати.
Игорь присмотрелся. Когда глаза привыкли к темноте, он сумел разглядеть: губы соседа шевелятся.
Какое-то время он в замешательстве наблюдал. Внутри закопошилось поганенькое чувствишко – среднее между смутной тревогой и чистым страхом.
Шепот оборвался. Санины веки приоткрылись, глаза отразили слабые отблески городских ночных огней, что проникали в спальню сквозь единственное окно.
Игорь уронил голову на подушку.
Притворился спящим.
Следующим утром Штанишки ни словом не обмолвился о том, что произошло ночью. Ушел на пары первым – как всегда. Как ни в чем не бывало. Игорь рассказал о жутковатом происшествии Вадиму. Тот выслушал и спросил: «Уверен, что тебе не приснилось?» Игорь не был уверен.
Вечером, когда он вернулся в общагу, Вадим с порога принялся взахлеб живописать, как Штанишки спорил о чем-то сам с собой на разные голоса, пока стряпал в кухне обед. Перепалка звучала настолько правдоподобно, что находившийся в спальне Вадим засомневался в собственном психическом здоровье. «Откуда в кухне посторонние? Никто ведь не приходил», – думал он поначалу.
Ребята договорились пока держать свои наблюдения в тайне и быть начеку.
Спустя неделю Игорь и сам услышал, как Штанишки горячо спорит на три голоса – на сей раз в душевой. Из-за шума воды удавалось разобрать лишь отдельные слова. Игорь притаился у двери, включил диктофон. Позже Вадим прослушал аудиофайл и в шутку предложил создать специально для таких криповатых материалов Ютюб-канал под названием «Хоррор-клуб Штанишки».
Санины задушевные беседы с собственными альтернативными личностями скоро стали обыденностью. Они возобновлялись всякий раз, когда Штанишки оставался один в спальне, кухне или душевой. Он как будто был полностью уверен, что соседи его не слышат. Или ему было все равно…
– Вчера Аня нашла вот это у себя в сумке. – Игорь запустил руку в задний карман джинсов, выудил оттуда мятую бумажку и бросил на барную стойку перед Вадимом.
Тот развернул, прочел вслух:
– Ты как цветок, застывший в формалине… Как светлый лик на масляной картине… Я буду ждать, когда растает снег… Мы вместе совершим тайком побег…
Вадим скривил губы в злобненькой усмешечке.
– Это что за дерьмо такое? – произнес он, подкрепив эмоцию сытой пивной отрыжкой.
– Как тебе такая графомани́я? Стихоплет сраный выискался, сука. Я заметил, что он в последнее время смотрит на Аню с каким-то… животным вожделением, что ли. Или как будто она его старая знакомая, которую он долго не узнавал, а тут вдруг вспомнил. Я первые дни думал, мне мерещится. Оказалось, нет.
– И ты на сто процентов уверен, что вот это написал он?
– Только у него была возможность подсунуть бумажку в сумку. Аня ко мне минимум пару раз в неделю заходит. Вещи оставляет в прихожке.
– И когда он это сделал, по-твоему?
– Когда угодно. У нее в сумке такой срач, что она иногда даже ключ от своей комнаты найти не может. Записка могла пролежать и два дня, и неделю, и месяц.
– Считаешь, он опасен? – Выражение лица Вадима стало серьезнее, чем обширный инфаркт.
– Да он больной! Оно и раньше было заметно. А теперь… эти строчки про розу в формалине. Бр-р-р-р-р! Аж дрожь берет. Погугли про серийных маньяков-убийц. Это ж не какие-то там чудища-страшилища, а вот такие додики, как наш. Интеллигентные, в очочках. Такого милого пупсика за жабры хватают, а у него уже сорок трупов за плечами.
– К ментам идти пока бесполезно… – задумчиво рассуждал Вадим.
– В том-то и дело. Потому я с тобой и решил посоветоваться. В комнате не рискнул. Даже если он не там прямо сейчас… Я б не удивился, если б узнал, что он нас прослушивает.
Вадим долго смотрел на приятеля. Колесики в голове крутились.
– Надо его как-то вывести на чистую воду, – сказал Игорь.
– Ну, – отозвался Вадим, – во-первых, придется Ане прекратить визиты к тебе. Лучше вам видеться у нее. Во-вторых… что ты вообще знаешь об этом типе?
Игорь задумался.
Действительно, что он знал о Штанишках?
– Да ни хрена, – ответил он после затяжного молчания.
– Ты хотя бы в курсе, какая у него, блин, фамилия?
– Нет.
– Вот и я нет. Мы с ним уже почти полгода живем, так сказать, душа в душу, а не знаем ни фамилии, ни откуда он приехал, ни сколько ему лет, ни кто он такой вообще по жизни. Может, его и не Александр зовут, а какой-нибудь… Мафусаил… А если он в розыске?
– Нужно все это выяснить.
– Само собой. Тогда придется порыться в его барахле.
– Он с рюкзаком не расстается, всегда с собой таскает. Наверняка все документы там.
– А вот-таки и не всегда, мой невнимательный друг! Когда он спускается в магазин, рюкзак оставляет в комнате. Надо быть к этому готовыми. И делать дело молча. Я и сам не удивлюсь, если он нас прослушивает. Давай-ка вообще не будем обсуждать его в общаге.
– Мы над ним столько раз прикалывались за глаза, что наговорили себе на медленную и мучительную казнь. Не боишься, что однажды ночью он нам глотки перережет? Чи-и-и-и-ик – и все.
– Боюсь. Пока придется нам как-то с этим страхом уживаться.
Во вторник утром Игорю нужно было попасть в учебную аудиторию раньше обычного, и он покинул комнату вместе с Саней. В лифте Штанишки уставился болезненно-неподвижным, остекленелым взглядом на раздвижную дверь. Игорь украдкой покосился на него. Здесь, вблизи, он впервые подметил, насколько побитым жизнью, изнуренным выглядит этот человек. Седина в висках. Выцветающие глаза. Тонкая паутинка морщин. Землисто-серая кожа изрыта оспинами… Нет, обычные студенты ТАК не выглядят. Даже на последнем курсе магистратуры. Даже если совершенно не щадят себя и пьянствуют недели напролет.
Сколько ему лет?..
Вечером вторника, когда все трое были в комнате, Штанишки взял из рюкзака пару купюр, набросил засаленную стариковскую куртку и отправился за продуктами.
Вадим сидел за своим письменным столом – готовился к пересдаче, – а Игорь валялся на койке – слушал музыку в наушниках, скролил ленту. Пока Саня обувался, они заговорщицки переглянулись. «Смотри внимательно, как что лежит, – написал Вадим Игорю в ВК, – чтоб все оставить как было».
Только хлопнула дверь, они подорвались с насиженных-належенных мест – кинулись к рюкзаку, который Саня оставил на кровати. Дрожащими от волнения пальцами принялись извлекать из темных, затхлых недр одну вещь за другой. Носовые платки, заскорузлые промасленные упаковки от фастфуда, чеки…
– Ух ты, смотри-ка!.. – воскликнул Игорь.
Вадим легонько шлепнул его по щеке. Тот опомнился, понимающе кивнул и продемонстрировал Вадиму шейный кулон – серебряное сердечко на разорванной тонкой цепочке.
Паспорта в рюкзаке не оказалось, зато обнаружилась «корочка» – пропуск или удостоверение. Вадим выхватил из кармана смартфон, сфотографировал разворот.
Они аккуратно уложили вещи обратно в рюкзак и отправились в пивбар.
В забегаловке ошивались какие-то алкохипстеры – несколько полупьяных тел, – так что ребята забились за самый дальний столик – подальше от чужих ушей.
Вадим открыл фото на экране смартфона.
Вот он, Штанишки. На «корочке» заметно свежее, чем сейчас в жизни – но узнаваемый с первого взгляда. Хренов сыч.
– Пропуск, – заключил Вадим. – На имя Войтенко Александра Степановича. Преподаватель… преподаватель?! МГУ. Инженерные технологии… Неслабо, блин… Выдан в две тысячи десятом, обновлен в шестнадцатом. Сколько ему лет-то вообще?
Тот самый вопрос, которым Игорь задавался в лифте, пока ехал вместе со Штанишками.
– Выходит, он и сейчас преподает, – заметил Игорь. – А у нас получает допспециальность… На официальном сайте МГУ стопудняк есть инфа, давай посмотрим.
Он не ошибся. Войтенко действительно красовался своим задротским фейсом на сайте. Отдельной страничкой перечислялись его научные работы – целых тридцать четыре штуки.
– Многовато для студента первого курса магистратуры, – прокомментировал Игорь.
– Даже слишком, – согласился Вадим. – Первую дипломную защитил в две тысячи четвертом. Мне тогда четыре года было!
– А ему, скорее всего, двадцать два, – продолжил мысль Игорь. – Значит, он восемьдесят первого года рождения. Следовательно, сейчас ему…
– ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ?! – хором воскликнули они.
В среду вечером Игорь вернулся поздно – около половины седьмого, – усталый от людей, мокрого снега и темно-серого неба. Вадим куда-то отчалил. Саня торчал в кухне, варил макароны. Принимая душ, Игорь слушал через тонкую стенку спор двух персонажей, засевших в одной больной башке.
– Может, она все же не такая, какой пытается себя преподнести?.. Не будь дураком! Эта манда тебя недостойна!.. Я все же попробую… Эх ты. Не так тебя мама воспитывала. Неймется – подрочи. Эта мразь – обычная похотливая течная самка, каких миллионы. Если пойдешь на поводу у члена, я умываю руки и помогать тебе больше не буду. Раньше ты всегда выбирал достойных девушек, а не вот это дерьмо третьесортное…
Выйдя из ванной, Игорь увидел сообщение от Вадима. Там была ссылка на новостную заметку десятилетней давности. Ноябрь 2009 года. Обнаружен обезображенный труп студентки факультета инженерных технологий. Где-то на Воробьевых Горах, в лесопарковой зоне, у железнодорожного моста. Ее раздели на морозе, изнасиловали в особо извращенной форме и выпустили кишки. К тексту прилагалась крупная фотография жертвы. Миловидная, худенькая, рыжие волосы, большие выразительные глаза.
Очень похожа на Аню.
«Возле МГУ, – написал Вадим. – Преступника не нашли, висяк. Специалисты пишут, у серийников часто один типаж жертвы. Вот и думай».
Пришло сообщение от Ани. «Ваш задрот строчит мне эсэмэски, просит встретиться». Прислала скриншот: «Здравствуйте, Анна. Смею думать, Вы не догадываетесь, кто я. Прошу прощения, что беспокою Вас, вероятно, отрывая от важных дел, но не сочтете ли Вы за наглость, если я попрошу о короткой встрече? Можно в людном месте, если у Вас есть опасения. Ваш тайный поклонник. ВЫ КАК ЦВЕТОК, ЗАСТЫВШИЙ В ФОРМАЛИНЕ».
Абсурдность ситуации зашкаливала. Вот он, кровавый маньяк, за стенкой. Готовит себе пожрать и рисует в воображении, как насилует твою девушку, а потом потрошит ее, как куриную тушку. Ты знаешь, но молчишь. И продолжаешь спать в одной комнате с монстром…
– В субботу прослежу за Штанишками, – сказал Вадим, когда они встретились в полупустом пивбаре, где из динамиков жирно сочился блюз-рок. – Узнаю, куда он ездит.
– Один будешь следить? – с опаской поинтересовался Игорь.
– Да. Вдвоем шансов спалиться вдвое больше. Выйду пораньше, подкараулю его на лавках для курения, пойду следом. В зависимости от результатов выстроим дальнейшую стратегию.
– Будь осторожен, – попросил Игорь. – Мне веселее выпивать с тобой живым, чем с твоим гранитным памятником.
Первую половину субботы Игорь провел как на иголках, ждал вестей от Вадима. Тот позвонил только после полудня.
– Привет, братан, – отрывистый полушепот в трубке. – Слушай внимательно. Знаешь такой населенный пункт – Вербилки?
– Впервые слышу, – отозвался Игорь.
– Там фарфор делают. Население – тысяч шесть, я в Википедии спецом глянул. Дыра вонючая, в общем. От Одинцово часа два езды. Я сейчас в заброшенном пионерлагере рядом с поселком. Пробирался за Штанишками оленьими тропами через снег. Хорошо, что лес кругом: было где прятаться…
Невнятное клацанье.
Звонок прервался.
Игорь выругался. С минуту ждал, пока Вадим перезвонит, потом сам набрал его номер. Два длинных гудка, затем серия коротких.
Через минуту сообщение: «Тут ооооочень плохая связь. Сейчас выбираюсь, иду на обратную электричку. Часа через два-три буду в общаге – побазарим».
Через три часа Вадим не явился.
Не явился и через четыре.
Игорь места себе не находил. Выдул несколько литров чая. Потом принялся названивать.
Долгие гудки. Абонент не отвечает. Оставьте сообщение.
– Да в жопу ваше сообщение!
Проверил, когда друг был в онлайне. Около часа дня. А уже вечер.
В глухой, безысходной ярости Игорь швырнул смартфон на кровать.
Вскоре пришло сообщение в ВК.
«Хэй, ты чего? Потерял меня?))))))) Все нормас. Я, пока ехал, вспомнил: меня ведь Ашот звал на днюху. Дом снимает. Телочки, все дела)))) Сегодня суббота, так что вернусь завтра утром. Мы уже закупаемся. Не кисни».
«Что еще за Ашот?»
«Ты его не знаешь, знакомый мой».
«Ты мне вообще-то обещал рассказать, что как со Штанишками».
«Потерпит».
«Ну ладно».
«Все, до завтрава, как грица».
«Иди бухай, рвотой только не захлебнись».
Игорь снова швырнул телефон на кровать. Тот скакнул лягушкой. От злости захотелось напиться.
Собственно, почему бы нет?
Ночь. Звуки льющейся воды выдернули Игоря из тревожного пьяного сна. Вечером он надрался как свинья, строчил похабные сообщения Ане, смотрел какой-то дурацкий комедийный сериал. Однако тревогу и страх придушить не удалось. Перед тем как лечь спать, он запер входную дверь на цепочку и предохранитель. Если Вадим приползет с попойки до наступления утра, то Игорь впустит его. Если явится Саня, то…
Поднять шум? Позвать дежурку? Просто не открывать и затаиться?
…черт знает.
Откуда этот звук?
Преодолевая головокружение, он поднялся, щелкнул выключателем.
В прихожей из стыка между потолком и стеной лилось ручьями.
Непослушными, дрожащими пальцами он снял цепочку, разблокировал предохранитель. Распахнул дверь. Босиком ринулся по лестнице наверх, принялся колотить в дверь комнаты этажом выше. Длинный пустой коридор откликался гулким эхом.
– Э-э-э-э-э-э-э-э-эй! – заорал Игорь в дверь. – Вы нас заливаете!
– Что тут происходит? – По кишке коридора стремительно приближалась дежурка.
– Затопление, – коротко доложил Игорь.
Дежурка повернула ручку – дверь открылась. Оказалось, она была незаперта. Женщина бросила на источающего термоядерный перегар Игоря укоризненный взгляд.
Внутри никого. Матрасы без белья, пустые шкафы настежь. Какой-то шутник проник в незаселенную комнату, выкрутил на полную мощность краны, заткнул пробками душевой слив с раковиной и скрылся.
Дежурка осталась восстанавливать порядок, а Игорь побежал собирать воду у себя. Налилось не так уж много, но обои заметно подпортились.
Пока он орудовал тряпкой, за окном забрезжил угрюмый пасмурный рассвет. После недолгих морозов снова наступила серая, тошнотная оттепель. На Игоря напала болезненная слабость, но разогретые алкоголем и тревогой нервы говорили: не уснешь, даже не пытайся.
Написать Вадиму?
А что толку? Он сейчас наверняка в коматозе.
Написать… А где вообще телефон?
На тумбочке нет, на кровати тоже.
Кухня? Туалет?..
Где, мать его, сраный телефон?! Куда он мог деться?!
Игорь принялся орать матом, лупить кулаками по дверным косякам, пока не сбил в кровь костяшки пальцев.
Потом снова долго искал. Перерыл все. Безрезультатно.
Комната стала ему противна. Отсыревшие обои, смердящее похмельным потом постельное белье, постылый пейзаж за окном – все вызывало омерзение и тошноту.
Он натянул носки, джинсы, свитер, накинул пальто. Наскоро обулся, засунув шнурки в отвороты ботинок. Отправился в соседний корпус – к Ане.
Как он и ожидал, пришлось долго барабанить в дверь, прежде чем ее соизволили открыть. Оно и понятно: воскресенье ведь.
Открыла Лизка – Анина соседка по комнате. В сонном взгляде – гневное удивление.
– Игорь?!
– Сорян, что рано. У меня там трындец, соседи сверху потоп устроили. Я к вам.
– Аня разве не с тобой? – Лизка явно не собиралась впускать незваного гостя.
– В смысле? – насторожился он.
– Она сказала, что ты ее срочно куда-то зовешь, что у тебя проблемы…
– Ничего не понимаю…
– Неудивительно. Ну и перегар! Сколько ты выпил? И что у тебя с руками? Дрался?
– В чем дело? – пропустил он мимо ушей ее вопросы. – Объясни внятно. Где Аня?
– Бедняжечка, совсем не помнишь, – издевалась Лизка. – Ты ей ночью, часа полтора назад, позвонил и сбросил. А потом прислал эсэмэску – написал, чтоб срочно куда-то поехала, в какой-то поселок. Вер… вир… Не помню. На букву «вэ», в общем. Че это было-то, а?
– Твою мать… бред какой… долго рассказывать. Лиз, последняя просьба. Можно с твоего телефона позвонить? Я свой потерял.
– Ну вот, еще и телефон похерил. – С тяжелым вздохом она прошаркала тапками в комнату, взяла с тумбочки смартфон, принесла.
– Голова твоя садовая, – буркнула она, облокотившись о дверной косяк.
Игорь взял телефон обеими трясущимися руками. Лиза уже вызвала Анин номер.
Абонент недоступен.
Мимо грязного окна тянулись, покачиваясь, серые лишайники спальных районов, дохлые черви промзоновских заборов, убогие дачи-бомжатники, заболоченные перелески. Чем дальше от Москвы, тем запущеннее, захолустнее…
Страшнее.
Через час с небольшим он забылся болезненной дремотой. Головная боль кроваво пульсировала, конечности налились свинцом. Перед глазами стояло улыбающееся Анино лицо. Такими людей обычно изображают на надгробных плитах. Обнадеживающая и самую малость снисходительная улыбка. В помутившемся болоте памяти одна за другой всплывали сцены их недолгих отношений. Совместная подготовка к экзаменам с короткими перерывами на ласки. Вечера в кальянной неподалеку от общежития. Ссоры с руганью, слезами, ворохами обидных слов… Поводы казались теперь такими мелкими, смешными, ничтожными…
Изо рта к отвороту пальто потянулась нитка слюны…
Еще немного муторной дремоты – и он пропустил бы остановку.
Вербилки.
Вытер рот, встряхнулся, вышел на платформу.
Завывал сырой ветер.
Голые деревья, помойки, частные сектора, гнилые трупы заводских цехов, стаи бродячих собак.
Эй, уважаемый, не подскажете, как добраться до старого пионерлагеря?
Улица Привокзальная, Дачный проезд, немного в лес и налево.
Лес.
Игорь бежал не разбирая дороги. Его вело звериное чутье. Одежда пропиталась вонючим, липким похмельным потом. Из-под подошв на штаны и пальто летели грязные брызги.
Пустые лагерные корпуса глядят глазницами мертвых окон. Безрадостные, безучастные. Дорожки – их годами пожирают земля, мох и трава – разбегаются в стороны паутиной.
Игорь подобрал ржавый обломок трубы. Оружие удобно легло в руку.
Корпуса, корпуса, корпуса, черные хозпостройки из досок, ржавые амбарные замки… Поросшая мхом облезлая скульптура – две пионерки. Не то стирают белье, не то оплакивают девственность…
Корпуса…
Игорь оказался там, откуда начал.
От отчаяния хотелось рыдать. Вокруг – ни единой подсказки.
Ублюдок. Сыч. Сраный задрот. Я тебе устрою сладкую жизнь…
– Эй, урод! – срывающимся голосом закричал Игорь. Лес передразнил насмешливым эхом. Тучей крупного черного пепла взметнулась стая ворон: поднявшийся грай – как сухой хруст костей. – Покажись! Я здесь! Только на девушек нападать умеешь, да? Сучара! Напади на меня, давай, попробуй! Я тебя поимею! Выходи, бл…
Удар по затылку.
Падение в бездну.
– Ну что, поимел меня? – писклявенький мужской голосочек.
Густой, едкий запах желчи с вчерашним алкоголем: с первыми проблесками сознания Игорь заблевал себе пальто, свитер и джинсы.
– Давай, просыпайся. Расскажу тебе, как я вас, лошков, развел.
В лицо плеснули ледяной водой. Затем – отработанная, хлесткая пощечина.
Холодные струи заползли под одежду. Игорь разлепил веки.
Поначалу все вокруг заволакивал густой коричневато-фиолетовый туман. Потом прорисовались серые с прозеленью кирпичи, крошащийся бетонный пол, плиты потолка с потеками.
Он сидел на холодном полу, прислонясь спиной к промерзшей, сырой стене. Пытался пошевелить руками, но не смог: их связали за спиной. Ноги тоже крепко стягивала бечева.
Во рту застряло что-то донельзя гадкое. Явственный привкус машинного масла вызывал плотную, прогорклую дурноту.
Кляп надежно закрепили, обвязав вокруг головы тряпку. Языком не пошевелить. Челюсти затекли.
«Рвота вышла через нос… – пронеслось в голове. – Хорошо, что не завтракал. Одна жижа. Иначе точно подавился бы».
Перед Игорем вальяжно расхаживал взад-вперед низенький плотный человечек в рыбацких сапогах и камуфляжной одежде – штанах, теплой куртке с капюшоном. В шапке с надписью «СПОРТ». Бетонное крошево вкрадчиво похрустывало под подошвами.
– И снова здравствуйте.
Игорь сфокусировал взгляд на лице. Круглое, упитанное. Толстые очки. Жиденькие усики.
ОЛЕГ?!
Придурочный временный подселенец, что два дня занимал в комнате койку.
«Так вы что… ПОТРАХАТЬСЯ хотели?!»
– Перед тем как приступим к самому главному, – сказал Олег, – поясню тебе пару моментов. Для начала взгляни туда.
Там, куда указал пухленький пальчик, в полу зиял черный пролом. У самого края на боку спиной к Игорю лежал человек. По стариковской куртке и дурацкой прическе нетрудно было узнать Саню.
– Этого болвана я держал на крючке десять лет. В две тысячи девятом хотел угандошить вместе с его пассией… Негоже ведь преподавателю крутить романы со студентками, правда? А потом подумал: я ведь могу превратить его жизнь в ад – всю до самого последнего дня. Так ведь гора-а-а-а-аздо увлекательнее, согласен? Башкой он с тех времен знатно тронулся. Я все эти годы следил за каждым его шагом. Ждал, пока он заведет себе новую девку. Чтоб и ее угандошить. Представляешь, что ТОГДА стало бы с его рассудком?! Сказка такое наблюдать! Да только кому он теперь нужен. На него даже последняя потаскуха не позарится. Я решил воспользоваться им чуть-чуть по-другому.
Олег приумолк, задумался.
– А ведь вы, придурки, даже не удосужились тогда разузнать, действительно меня вселили в вашу комнату или нет. Я заявился без дежурки, наплел вам с три короба, а вы поверили, чмошники! Выходит, любой может прийти и жить, сколько ему вздумается, а вы ни ухом ни рылом… Мне до зуда в желудке захотелось на пару дней влезть в Сашенькину шкуру, кхем-кхем. Чтоб полное погружение. А тут вы подвернулись. И я понял, что вот эта твоя баба…
Он отступил на пару шагов в сторону и открыл Игорю то, что находилось за его спиной, – кучу сухой щепы для костра, а чуть дальше – у противоположной стены – задрипанный бомжовский диван. На нем полулежала Аня – тоже связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Живая. Продрогшая. Поскуливала, как загнанный в западню зверек.
– Вот эта твоя баба, – повторил маньяк, – как две капли воды похожа на мою самую первую. Да, да, знаю, у меня их было много до и после две тысячи девятого… все они нашли последний приют в лесопарках, канализационных люках, отстойниках птицефабрик… но первую НАСТОЯЩУЮ любовь не забыть – особенно ту, что предала, разочаровала. Я писал твоей девке эсэмэски от лица Сани, а Сане – от ее лица. С одного номера – моего, – ты прикинь! Эти двое на меня как бы замкнулись. Вышло так, что твоя подружка – на самом деле я – призналась ему в симпатии – вот он и сбрендил окончательно. Не ожидал подобного… Обычно Санек ездил в Вербилки к родителям. Мне ничего не стоило заманить его сюда, в лагерь. В тот же день, вчера, до кучи заявился твой закадычный дружок. Сам пришел ко мне в лапы. Шерлоком Холмсом себя, видите ли, возомнил, сопляк. Что ж, спасибочки, облегчил мне задачу. Поиграли с ним немного в охотника и жертву. Он, кстати, уже в той яме в полу. Глубина – метра четыре, темно как в жопе, никто туда никогда не спустится. Скоро Санек составит ему компанию…
Олег захлебывался самодовольством.
– Это я, я писал тебе сообщения с его телефона вчера вечером! Потом устроил в общаге потоп, умыкнул твой мобильник, пока ты бегал наверх, и написал девке, чтоб дула сюда. С подробной инструкцией, как добираться. Еще предупредил, чтоб ни в коем случае в полицию не звонила, ха! Повелась как миленькая, лохудра! Каково, а? Я молодец? Молодец?! МОЛОДЕЦ???!!!
Лицо маньяка исказила звериная злоба – но лишь на миг.
– Не можешь сказать, так хоть бы кивнул, – снисходительно посетовал он. – Я – великий стратег! – Он стукнул себя кулачком в грудь. – Предусмотрел все до мелочей… Ну, а теперь приступим к самому вкусному. Только от болванки избавлюсь. У нее срок годности давно вышел. – Он подошел к Сане, ногой столкнул в яму. Тот картофельным мешком шмякнулся о дно.
– Прощай, Александр! Спасибо за компанию. – Олег посмотрел вниз, помахал ручкой на прощанье. – У меня есть другой Саня, в миллион раз лучше этого говна, – снова обратился он к Игорю. – Живет вот здесь. – Постучал указательным пальцем по виску. – Мой друг детства и всей жизни. Сейчас мы вчетвером начнем нашу вечеринку… Знаешь, в тот раз, когда вы сидели передо мной на кровати, лапали друг друга, обжирались и напивались, я подумал: а каково это – выпивать с такой вот девкой, как твоя, трогать ее за ляжки?
Он неспешно прошагал к костру.
– Создадим романтическую атмосферу. – Зажег спичку. Пропитанные жидкостью для розжига щепки сразу занялись. – А ты сиди напротив, наслаждайся представлением. Поменяемся ролями, так сказать. И сразу предупреждаю: Саня психопат, себя не контролирует, добро и зло не различает. Так что оставайся паинькой, а то хуже будет.
Олег уселся на диван. Достал из-за пазухи бутылку виски, откупорил. По-хозяйски развалился, приобнял Аню. Она, посиневшая от холода, задрожала сильнее, заскулила. Из глаз к подбородку потянулись мокрые дорожки слез.
Игорь изо всех сил попытался развести руки, но веревка только глубже впилась в плоть, ухудшила и без того неважную циркуляцию крови. Пальцы клетка за клеткой, сосудик за сосудиком отнимались, превращались в бесполезные червеобразные придатки. Сырой холод слой за слоем уничтожал живые ткани.
За окном валил крупный снег. Руины укутались в одеяло промозглой январской оттепели. А внутри на бетонном полу уютно потрескивал костер. Начиналась вечеринка.
Папа! Папка! Ты где? Куда делся?! Папка, вернись! Как же я теперь…
Где я? В какой стороне мой дом?
ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?!
Дернул же меня черт на эту свалку… И зачем?
А, ну да. Маленький зеленый мячик. Яркий такой, блестящий. Только заметил его – сразу помчался. А там эта собака пряталась. Огромная, жуткая! Бр-р-р-р… Выскочила, лает, рычит. Челюсти – как у акулы. Еще чуть-чуть – откусила б голову. Тогда папка бы расстроился. И мама тоже.
Я напугался, ринулся в лесочек. Потом оказался тут, в частном секторе. Сам не помню, как. Потерялся.
Мама с папой, наверное, ищут. Плачут…
Вот я и сам расплакался. Страшно. Первый раз в жизни страшно.
ПАПА! МАМА!
Спокойствие…
Нытье не поможет. Надо взять себя в руки. Как-то возвращаться.
И кто только выдумал весь этот мир? Зачем он нужен? Наша квартирка, дом, дворик – и хватит. Зачем еще что-то?..
Чего смотришь, скотина жирная? Ты кто такой, чтоб ТАК смотреть? Кто тебе позволил?! Папка бы тебя огрел палкой как следует!
Чего он ухмыляется?
– Ты глянь, какой здоровый!
– Ага. Первый раз такого вижу.
Тетка с лошадиной мордой. Тоже таращится. Встали и смотрят. Как в музее.
Черт с вами. Мне домой надо.
Какая длинная улица. И кругом снег. Все эти домики в снегу…
Вот еще идет. Маленький такой, неуклюжий, в синем комбинезоне. Краснощекий. Пальцем тычет.
Гонится! Мама-а-а-а-а-а-а-а!
Еще и смеется. Ишь, развлечение нашел…
– Сынок, не трогай его. Он грязный, противный. Может, болеет чем…
Правильно, забирай своего детеныша – и убирайтесь оба.
Сволочные людишки. Пялятся, насмехаются, пальцами тычут. Дикари.
Смотри, куда прешь! Чуть не наступил! Ну вот, упал рылом в асфальт. Так тебе и надо, пьянь…
Ой-ой-ой!
Ну вот. Еще и машина чуть не раздавила.
Представляю, как бы меня расплющило. Шмяк – и лепешка. Бр-р-р-р-р! Не зря я всегда этих чудищ железных побаивался. Папка никогда на них не ездит, только пешком ходит.
Развилка. Куда?
Рискну направо, не стоять же столбом.
Широкая дорога. Асфальт. Ну и ну! Сколько их тут… Летят как сумасшедшие. Я думал, такое только в телевизоре бывает. А как шумят!
Сколько времени прошло? Мама с папой, наверное, сами не свои. Думают, меня собака загрызла. Или заблудился.
Да. Заблудился…
Устал я что-то. Передохнуть бы пять минуток, а потом снова в путь. Вон как раз диван зеленый. Там, возле мусорки. Наверное, кто-то выбросил да купил новый, получше.
Вот, так хорошо. Мягонько. Но дома все-таки лучше.
Злые, хриплые голоса из-за угла.
Какие ужасные люди… Сгорбленные. Идут – шаркают. В грязных фуфайках. Один в кожанке облезлой. В руках сумки, внутри стекло звякает. А рожи-то, рожи! Багровые, заплывшие. Волосья – как пакля. Немытые колтуны.
Ругаются неприлично.
Сюда идут. Только этого не хватало.
Э, козел!..
Вот так. Спихнули с дивана, как мусор. Сами уселись. Достали бутылку, пьют. Ну и вонь… Пойду-ка я отсюда. Потом передохну, дома.
А ведь холодно на улице. Холодно, гадко. И кругом враги. Весь город – один большой враг. Хочет меня изжевать, растоптать. Даже на диване посидеть не дадут. Никто меня не любит, кроме мамы и папы.
Опять слезы накатили. Аж перед глазами поплыло. Кушать хочется. Умру от холода и голода вдали от дома!
Может, я сплю? Вроде нет…
Дороге не видать конца. Мир оказался намного больше, чем я думал. По моим представлениям, я должен был уже попасть в Африку. Или в Бразилию. Но город все не кончается.
Сколько тут людей и машин – до сих пор не могу поверить.
Канализацией воняет. Фу!
Десять этажей! Ну и дела! А я-то думал, наш дом самый высокий…
Нет. Только не это.
Стая собак. Прямо навстречу. Семь штук.
Заметили.
Ускоряются.
Бегут. Лают.
Бегут за мной!
Уже близко. Мне конец?
Надеюсь, мама и папа знают, что я скучал, что я изо всех сил старался вернуться домой!
Сзади клацают зубы. Они меня вот-вот схва…
Темнота.
Куда-а-а-а-а-а?!
Шмяк.
Упал.
Слегка ушибся. Бр-р-р-р-р! Твердое, холодное, сырое. Наверху круглое пятно светится – люк канализации. Собачьи морды смотрят. Фигушки вам, шавки безродные. Жрите дальше тухлую капусту на мусорке.
Ну и вонь тут!
Как выбираться? Наверху
Придется искать другой выход.
Темень – как в могиле. И сыро. Где-то капает. Кто-то копошится.
Иду по тоннелю. Иду, иду. Иду. Долго. Зато глаза привыкли. Силуэты вижу. Плохо, если дотемна не найду выход. Тогда могу его просто не увидеть.
Вокруг шевеление. Тени. То идут со мной, обнюхивают, то теряются позади, то опять догоняют. Шныряют.
Теперь еще и попискивают. Одна попыталась укусить – схлопотала в морду. Заверещала. Вся стая на какое-то время отступила. Но потом все сначала. И их все больше. Откуда только берутся?
Хреново дело. Одному-двум я, конечно, в зубы дам. Но их тут СТОЛЬКО! От всех не отобьюсь.
ОТЦЕПИСЬ!
Так… Уже не смешно. Скоро меня будут жрать.
Наверное, это крысы. Живьем я их никогда не видел, только по телевизору.
ОТВЯНЬ!
То собаки, то крысы…
АЙ, БОЛЬНО!
Впереди, кажется, свет… Тогда последний рывок!
Они уже кусают меня за задницу! Скорее!
Вверх!
Фу-у-у-ух-х-х-х… Тяжеловато мне это дело дается…
Не успеваю перевести дух. Свет, шум, мельтешение.
Куда прешь, под ноги смотри!
Ну и толпа. Растопчут – не заметят.
Ты, на каблуках! Чуть на шею не наступила, обезьяна крашеная!
Адское место… Нужна пауза – собраться с мыслями. Вон та куча картонных коробок сойдет. Так… куда бы приткнуться? Ага, вот эта коробка. Тут какое-то тряпье. Заодно и погреюсь.
Итак, что у нас? Ничего хорошего. В какой стороне дом, я так и не узнал. А между тем вечереет. В темноте, говорят, на улицах много опаснее, чем днем. Хотя, казалось бы, куда уж.
Перекусить бы не помешало. Животик урчит. А дома мамины блинчики… Нет, ну надо ж быть таким дураком! Когда вернусь, больше за дверь ни шагу. Как меня только угораздило?..
Отставить нытье! Хватит. Нужно хладнокровно оценивать ситуацию. Чтоб мозг заработал, надо раздобыть еды. Вот тогда дело пойдет.
Угощать меня вряд ли кто захочет. Кругом одно зло. Значит, придется взять силой. Или хитростью.
Вон оттуда едой пахнет. Разноцветные переливающиеся буквы. Людишки веселые выходят. Веселые – значит, сытые. Набили брюхо и довольны. Рожи красные, языки заплетаются. Некоторые пошатываются. Выходит, еще и пьяные. А пьяные опаснее трезвых.
Магазинчики со шмотками, обувкой, блестящими штучками. Вон там кино показывают по огромному телевизору прямо на улице. А вот тут что-то непонятное в окошке: шары палкой по зеленому столу гоняют. Дураки…
Запах еды все ближе. Я на верном пути.
Вот оно.
Захожу.
Что это так долбит? Музыка такая, что ль? Вон, дергаются под нее толпой…
Полумрак весьма кстати. Меня пока никто не заметил. Буду двигаться по стеночке, тут темнее всего. Во-о-о-он к тому столику. Там лежит что-то вкусненькое и никого нет. Наверное, отошли пописать или подрыгаться под долбежку. Скоро вернутся.
Бросок! Схватил!
Боже, как горячо! Обжог язык. Ну да ладно, заживет. Теперь линяем.
Заметили. Бегут.
Ой. Ой-ой. От себя дверь было легче открыть. На себя – силенок маловато.
Мчатся, столы грохочут.
Бабища со шваброй. Злая как пес.
В тот темный коридор! Живо!
Полоска света. В эту дверь. За унитаз. Заглянут – не заметят, пойдут дальше искать.
Пережду минуток десять, пока угомонятся.
Только этого не хватало. И почему тебе именно сейчас приспичило? Только б не заметила…
Еще одна следом. У вас там, что ль, очередь собралась?
Ой… Случайно задел банку из-под пепси.
Оглядывается. Точно заметит.
Ну привет, красотка. Тоже рад познакомиться. Не делай такое лицо, умоляю. Я жертва обстоятельств – как и ты. Не хотел напугать.
А теперь дёру!
В спешке забыл еду за унитазом. Кретин… Ну, что уж теперь. Вот-вот опять подымется переполох, так что самое время рвать когти. Как раз форточку открыли.
Снова на свободе. Покушать не удалось. Что ж, пойду дальше искать свой дом.
Опять соблазнительный запах. Теперь прямо на улице.
Пирожки. Сейчас захлебнусь слюной. Аж лапы подкашиваются.
Может, эта толстая женщина зеленом фартуке угостит?
– Чего смотришь так жалобно? Пирожка захотел?
Ого! Вот это щедрость. Вот уж чего не ждал. Думал, все кругом, кроме мамы и папы, подонки. Оказывается, нет. И пирожок вкусный. Спасибо тебе, добрая тетушка.
Хорошо, но мало. Дай еще.
– Хватит, не наглей. Не смотри так. Второго не дам.
Благодарю.
– Ишь какой вежливый! Поклонился даже!
Улыбается. Глаза сузились, почти не видны из-под пунцовых щек.
Пора в дорогу.
Похоже, центр города. Народу тьма. Спешат куда-то. Не думал, что людей так много. В нашем дворе да окрестностях я столько за всю жизнь не видал.
Здание кажется знакомым. Где я мог его видеть? По телевизору?
На самом верху башенка красного кирпича. С черепицей. Хорошо ее помню! Видна из нашего двора – в просвете между домами!
Значит, я близко! Скоро вернусь домой! Увижу папу и маму!
А вон там, метров через сто, – похоже, магазин, куда мы за едой ходим.
Скорее туда!
Один дом.
Второй.
Третий.
Магазин. Да, наш.
Мусорные контейнеры.
По тропинке через заросли.
Вижу наш дом!
Подвыпившая парочка. Прочь с дороги! Мне домой нужно!
Дай пройти, козел!
– Ты посмотри, какой…
Лучше на себя в зеркало глянь.
– Куда-то торопится.
Чего ржете? Прочь с дороги, пока я добрый!
– Иди-ка сюда, дружочек… Дай-ка я тебя поглажу.
– Перестань ты. Он же противный!
Ты это про меня, швабра ссаная? Я б тебе показал, где раки зимуют…
– Иди ко мне, дорогуша. На сегодня твои планы отменяются.
– Ты как маленький, ей-богу. Пойдем домой.
– Сейчас поймаю его – и пойдем.
Убрал клешни, выродок! А то вырву и обратным концом вставлю! Помогите! Папка-а-а-а!
От него спиртом несет! Он неадекватный!
Вот тебе!
– Ах ты блядь! Руку мне покоцал! У меня кровь!
– Пойдем! Брось эту гадость. Идем домой.
– Я ему шею сверну!
Ну и гримаса.
Не для того я целый день боролся с опасностями, чтоб какой-то пьяный придурок…
Сейчас я из тебя дурь-то повыбью. Будешь знать, как обижать маленьких.
Получай!
Завизжал как девка.
Скушай еще, деточка!
Вой.
Прыжок!
Еще!
Четыре-ноль в мою пользу. Сегодня ты в нокауте.
Девка вопит, словно ее режут бензопилой. Волосья на себе рвет. Аж протрезвела. Смотрит на меня, как на ходячее девятибалльное землетрясение. Чего вперилась, пизда?
Убегает, не переставая орать.
Тело не шевелится. Пнул лапой. Все равно не шевелится. Ну и хуй с ним.
Я горд собой. Сколько подвигов совершил сегодня – не перечесть. Выжил, вернулся домой сквозь страшные испытания! Да обо мне фильм снять нужно! Я заслужил!
– Крошка! Вот ты где! Нашелся!
Папа! Мама!
– Где ж ты весь день пропадал, милай? – причитала старушка, гладя по лоснящимся черным перьям огромного, с небольшую собаку, ворона. – Мы со страху чуть не померли.
– Перепугались так перепугались, да-а-а-а… – добавил старичок, потрепав подбородок громадной птицы. – В чем это у тебя клювик, деточка? Слизь какая-то… Куда вляпался, неряха ты наш?
Мужчина достал из кармана носовой платок, обтер питомцу клюв.
– Замерз, бедняжка. Пойдем домой. Я покушать приготовлю. Все будет хорошо. – Голос старушки дрогнул от подступивших слез. – В следующий раз его от себя не отпускай. Ни на шаг, – говорила она мужу, потрясая указательным пальцем почти у самого его лица. – А то я тебя убью. Он же почти не летает. Его ж коты могли задрать, собаки – мало ли чего.
– Больше ни-ког-да, – заверил ее супруг.
Они поспешили домой – туда, где тепло, спокойно и вкусно. Престарелая чета так обрадовалась вновь обретенному счастью, что даже не взглянула на остывающий труп под кустом поблизости. На лице молодого человека – там, где положено быть левому глазу, – красовалось неопрятное мокрое отверстие.
Июль был в самом разгаре. В столице стояла жара. Две недели ни дождинки. Во дворе скучища смертная. Из всей разномастной ребятни Саня с Левчиком остались вдвоем. Остальные рассосалась по деревням, дачам, лагерям, курортам. Правда, не уехала еще голубоглазая девочка Лиза из среднего подъезда дома 5а. Но разве станут двое гордых, взрослых десятилетних парней водиться с девчонкой?! Пф-ф-ф-ф, еще чего! Много чести!
Лизка вообще редкостная зануда. Кто, скажите на милость, на летних каникулах сидит дома как сыч и читает книжки, а? Вот-вот, только зануды. Она даже когда во двор выходит – и то усаживается на качели да в книжку пялится. Не дура, а? Полдня так раскачивается, пока мамка обедать не позовет. Дура как есть.
Вон, расселась, качается. У-у-у-у-у-у, пигалица!
Саня и Левчик наворовали в детском саду по соседству неспелых яблок, забрались в шалаш на дереве, нажрались до отвала. Пока кислая мякоть переваривалась в желудках, бесцельно возюкали сонными взглядами по двору. Временами украдкой косились на Лизу. Девочка тоже поглядывала на них – только не таясь, с достоинством.
– Гурьяновку знаешь? – спросил вдруг Левчик.
– М-м? – промычал Санька. – Че это?
– Микрорайон такой. Недалеко. Помнишь, пацан с нашей школы, с седьмого «А» пропал?
– Ну?
– Говорят,
– Расскажи.
– Да че рассказывать. Поперся он в эту Гурьяновку и не вернулся. Последний раз его видели там, неподалеку. Свидетели есть. Говорят, бабка старая попросила сумку донести – вот он в те дворы и ушел. Больше его никто не видел.
– О как.
– То-то же. Вообще, пока ты в больничке лежал, я со старшаками на эту тему побазарил. Сказали, место проклятое. Там очистные сооружения, в них что-то творится… такое… ну, невообразимое. Сверхъестественное.
– Призраки?
– Не-е-е-е-е-е-е-е, – презрительно протянул Левчик. – Про призраков – это страшилки для мелюзги. А тут все серьезно. Никто точно не знает, но что-то жуткое. В тех очистных обитает НЕЧТО. Оттого и запах ужасный. Потому в Гурьяновке новые дома не строят, а людей там все меньше становится. Вонь, говорят, кошма-а-а-а-а-ар. Она и до нас иногда доходит.
Санька понимал, о чем говорит друг. Порой, когда дул сильный юго-западный ветер, дышать во дворе становилось невыносимо. Запах особенный. Не помойки, не канализации, не дохлятины. Неизвестный. Противный до одури.
– Наверное, шлюзы какие-нибудь открывают, – предположил Санька. – Вот и вонища.
– Не знаю, не знаю… А не хочешь сходить, посмотреть?
Левчик славился больными инициативами – одна другой чудовищнее. То гараж одноногого деда вскрыть, то на стройку пролезть, то детсадовского сторожа грязью через забор закидать.
– Хочешь, чтоб нас тоже убили, как того? – возмутился Саня. – А вдруг там маньяки?
– Нас двое, – отмахнулся Левка. – Тот пацан один поперся. И старухе помогал зачем-то. Вот она его к маньяку и отвела. А вдвоем отобьемся с полтычка. Да и не надо идти, когда тебя незнакомые взрослые куда-то зовут. Мне мамка чуть ли не каждый день талдычит… Давай проведем расследование! – Его глаза загорелись озорным огоньком.
– Ну… ну… давай, – согласился Санек. Словом «расследование» Левчик его купил. – Знаешь, как идти?
– Ага. Вдоль шоссе, там улица такая есть незаметная за хозяйственным магазином, вот по ней и попадешь в Гурьяновку.
– Ты откуда это все знаешь?
– Старшаки рассказали.
Санька удовлетворенно кивнул. Раз старшаки – значит, так оно и есть. Старшаки трындеть не будут.
Пацаны спустились с дерева и стремглав помчались к проходу между двумя многоэтажками – прочь со двора. Лизка оторвалась от книги, посмотрела им вслед.
Улочка и вправду оказалась незаметной. Сколько Санька ни ходил с мамой и бабушкой по тротуару вдоль оживленного шоссе мимо хозмага, ни в жизнь не подумал бы, что позади него есть что-то кроме тупика да мусорных баков.
Улица тянулась между забором промзоны и пустующими заводскими зданиями-коробками. Машина тут точно не проедет. Пешеходная дорожка сложена из небольших бетонных плит, явно изготовленных для какой-то другой цели. Плиты растрескались от времени и непогоды, сквозь трещины пробилась трава.
Шум шоссе стих далеко позади. Жара сгустилась, превратилась в кисель. С востока, со стороны центра столицы, послышался грозный рокот. Близилась гроза.
Улочка уперлась в плотный ряд замызганных гаражей. Между двумя из них виднелся зазор – достаточно широкий, чтобы пройти. С той стороны едва уловимо тянуло затхлостью, как из старушечьей каморки, которая никогда не проветривается. Вонючим сырым тряпьем, прелым зерном, мышиными ссаками.
– Эй, ребята, – девичий окрик.
Мальчишки обернулись. Позади стояла Лизка – в синем платьице, с аккуратно забранными в пучок волосами и книгой под мышкой.
Левка нахмурился, презрительно бросил:
– А тебе тут чего надо?
– Во дворе скучно – вот я и решила с вами пойти. Тебя, кажется, Левой зовут? А тебя – Сашей?
– А мы тебя звали, что ль? – проигнорировал Левчик ее вопрос.
– Не звали, – пожала плечами Лиза. – Я сама пришла.
Парней такой простой и искренний ответ обезоружил.
– Ладно, Лёв, пусть идет, – без боя сдался Саня. – Втроем веселее.
Левка еще сильнее насупился. Стал мрачнее той тучи, что крадучись наползала на город. Он молча нырнул в проход между гаражами. Вот и испорчено расследование. От девок всегда одни неприятности. А Санек – размазня.
– Че читаешь? – спросил тем временем Саня у Лизы.
Та показала ему обложку книги. Марк Твен. «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна». Мягкий переплет, загорелый мальчишка в соломенной шляпе плывет в лодке по реке.
– Я читал, – похвалился Саня. – Еще в прошлом году.
– Я тоже читал, – буркнул Левка. – Скукотень голимая.
Лизка показала ему в спину язык.
– Сам ты скукотень! – возмутился Санька. – Нормальная книжка, интересная!
– Подкаблучник ты, – бросил Левка.
Санька задумался. Слово явно было обидное, но слышал он его впервые. Чтобы не опростоволоситься, промолчал.
Они остановились, осмотрелись.
– Ничего себе, – сказала Лизка. – Как в другом городе. Моя бабушка в Мытищах живет, у них там примерно так же, только получше.
Они действительно словно разом перенеслись из столицы с ее многоэтажками, шумными дворами и многолюдными проспектами куда-то очень далеко. В захолустье с обшарпанными, кособокими двухэтажными халупами годов пятидесятых постройки – еще при Сталине, наверное, возводили. Стены тошнотворного желтого цвета, неряшливо заделанные цементом трещины на фасадах. Балконы с гнутыми ржавыми прутьями. Окна в грязных разводах, рассохшиеся рамы. Почерневший шифер с зелеными островками мха. В тесных двориках серые плесневые наросты – деревянные сарайчики. От турника к турнику протянулись захватанные бельевые веревки. Плешивые газоны пестреют мелким мусором – фантиками, обертками, пивными пробками.
Здесь много деревьев.
И здесь полумрак. Много тени. Как будто дело к вечеру, хотя едва за полдень перевалило. Оно и понятно: гроза надвигается.
Из-за угла показалась древняя костлявая старуха в линялом пальто. Из-под цветастого платка неряшливо выбивались седые космы. Бабка едва ковыляла, опираясь на сучковатую палку, что заменяла ей костыль. Увлеченно бубня себе под нос, женщина не заметила торчащего из земли штыря, споткнулась и распласталась ничком.
– Ой! – воскликнула Лиза. – Пойдемте поможем бабушке! – И вприпрыжку побежала к старухе.
Пацаны нехотя поплелись за ней. Ни Сане, ни Левчику здесь задерживаться почему-то больше не хотелось – даже ради «расследования». Идя вслед за Лизкой, они то и дело переглядывались и оборачивались на заветный проход между гаражами.
Там, снаружи, за границей Гурьяновки, вовсю палило солнце. Странное дело…
– Бабушка, вы целы? – суетилась Лизка.
Бабку трясло, а изо рта, которого дети не видели, вырывалось похожее на смех клокотание.
Левчик навис над старухой, шумно втянул носом воздух.
– Да она пьяная! – возвестил он. – От нее спиртом прет!
Для ребенка, воспитанного в приличной семье, пьяный человек всегда потенциально опасен. Все знают: пьяницы злые, хотя иногда кажутся добрыми.
Старуха приподнялась, уперлась ладонями в землю, локти выставила вверх. Как паук. Лицо оторвалось от земли, повернулось к детям.
Лиза вскрикнула, выронила «Тома Сойера», закрыла рот ладонями. Мальчишки отскочили как ужаленные.
Кожа на старухином лице – что грязные осенние листья. Вместо носа – черный провал. Глаза вращаются вразнобой. А нижней челюсти нету. Только оголенный синий язык ползает туда-сюда, словно толстый червяк.
Из бабкиной глотки вырывался слюнявый клекот. Вниз потянулись вязкие нити.
– Э! – хриплый окрик со стороны гаражей.
К старой пьянчуге подскочил подросток лет пятнадцати и стал пинать ее ногами. Она завизжала как собачонка, схватила клюку и, споро перебирая конечностями, на четвереньках драпанула за угол.
– Сука старая! – выругался новоприбывший и сплюнул в траву. – Чтоб я тебя тут больше не видел! – крикнул бабке вслед. – А вы че тут делаете, а? – переключился на незнакомых детей.
Неказистый, с жидкой порослью на одутловатом лице, с нечесаными вихрами. В затрапезной одежде. В руке бутылка пива.
Отхлебнул, рыгнул, почесал вздутый живот. Холодный, колючий взгляд одного за другим ощупывал непрошеных гостей.
– Че тут забыли, спрашиваю, а? – повторил напористее, со злобой.
– Ничего, просто гуляем, – ответил Саня, глядя в землю.
Дылда вставил два пальца в рот, пронзительно свистнул. По тихим дворикам зашаркали шаги. К упырю подтянулись еще пятеро или шестеро таких же – немытых, нечесаных, вонючих. Кто с монтировкой, кто с арматурой.
– Алле, гараж, вы че, попутали?! – напирал главный, наступая на детей. Остальные местные сгрудились за спиной вожака и тоже пошли в наступление.
Левчик первым дал деру. Саня и Лиза бросились следом. Бежали не разбирая дороги, а в спину им несся разбойничий свист.
Убедились, что за ними не гонятся. Остановились перевести дух.
– Ни фига себе порядки тут, – оценил Саня.
Они оказались у края дикого оврага. Далеко внизу журчала вода, работали какие-то большие механизмы.
– Надо б домой, – сказал Левка. – Что-то мне тут не нравится.
– Ха! – усмехнулся Саня. – А ведь сам предложил!
– Да откуда ж я знал!
– Ребят, давайте уйдем! Пожалуйста! – взмолилась Лиза. Ее голос дрожал, в глазах стояли слезы страха.
– Тебя сюда вообще никто не звал! – огрызнулся Левка. – Вот сейчас свалим без тебя – будешь знать, как увязываться без спросу!
– Ладно, прекратите перепалку, – сказал Саня. – Надо как-то попасть домой. Только придется искать другой выход. Машины ж сюда не через ту дырку промеж гаражей попадают.
– Ты тут хоть одну машину видел? – спросил Левка.
– Нет.
– Вот и я нет.
– Давайте не будем стоять на месте, – сказала Лиза. – Выход точно где-то есть, кроме гаражей.
Из оврага послышался шум, похожий на сочную, долгую отрыжку. Вездесущий запах прокисших щей с тухлятиной стал гуще.
Они все шли и шли, а путь в цивилизацию никак не хотел отыскиваться. Кургузые, воняющие плесенью домишки, казалось, тянулись бесконечно. Одинаковые – как и загаженные дворики.
«А что если мы ходим по кругу?» – закралась Сане в голову страшная мысль.
Ни одной живой души. Оно, может, и к лучшему…
Небо совсем затянула черная туча. Поднимался ветер. Покамест осторожный, он уверенно набирал силу, крепчал. Мимо неслись сорванные с деревьев листья, фантики от конфет, пакеты. Навалилась предгрозовая духота.
Разбитые дворовые дорожки вдруг сменились широкой асфальтированной улицей. Широкой – по меркам Гурьяновки, конечно. Деревья смыкались над ней ветвями, образуя живописную зеленую арку. Впереди виднелось здание с колоннами и скульптурами на фасаде.
Дети ускорили шаг.
То оказался небольшой дом культуры ранней послевоенной постройки. Побеленные скульптуры в нишах изображали опирающегося на большую шестеренку рабочего и занятую перевязыванием снопа пшеницы колхозницу. Массивные деревянные двери заперты на амбарный замок.
На углу на табуретке дремал, сложив на круглом животе ладошки, усатый мужичок в кепке и засаленном фартуке. Рядом стояла пятидесятилитровая синяя фляга. Ветер трепал края приклеенной бумажки с небрежной надписью: «ПИРОЖКИ».
Мужчина выглядел обыкновенным, миролюбивым, видом своим внушал доверие.
– Подойдем, спросим дорогу? – предложил Саня.
Левка и Лиза молча согласились.
Когда дети приблизились, мужичок проснулся, проморгался, потер ладонями глаза.
– Чего желаете? – спросил он сквозь зевок. – С мясом, с повидлом, с капустой, с картошкой?
– Да нам бы… – начал было Левка и запнулся.
– Напитками не торгую, – ответил дяденька, не дослушав.
– Как нам выйти из этого района? – спросила Лиза.
– Из Гурьяновки, что ль? – удивился продавец.
Дети кивнули все вместе.
– То-то я смотрю, не похожи вы на местных… Вас напугал кто? – спросил мужичонка, приглядевшись.
– Н-н-н-нет, – выдавил Саня. – Просто заблудились. Как отсюда попасть в… в город?
– А, в город… – рассеянно ответил лоточник. – Да вот обогнете дэ-ка, а потом прямо-прямо-прямо, не заблудитесь. Там и выезд к железнодорожной платформе, да и метро недалече.
Дети поблагодарили.
Они уже собрались было уйти, как вдруг мужичок воскликнул:
– А хотите пирожков, а?!
– Спасибо, у нас денег нет, – ответила за всех Лиза.
– Да я угощу! – Дяденька вскочил с табурета, стал отпирать крышку фляги. Изнутри вырвалось облако тепла и умопомрачительного запаха. Чуть прогорклое масло, тесто с золотистой корочкой, сочные начинки – мясо, толченка, повидло.
– Бесплатно отдам! – лопотал продавец. – От трех штук-то, поди, не обеднею… Во! – Он достал три румяных пирожка, ловко обернул их в полоски серой бумаги, которые тут же пропитались маслом, и протянул детишкам. – С повидлом! Самые лучшие в Гурьяновке!
Ребята приняли угощение, поблагодарили доброго продавца и отправились дальше.
– Я как раз проголодался, – сообщил Левка, развернул пакет и вгрызся в пирожок.
Закрыл глаза и замычал от удовольствия.
Наслаждался он недолго. Пока не распробовал начинку.
Прекратил жевать. Остановился. Посмотрел на мерзость, что выглядывала из непропеченного теста.
Пирожок щедро начинили дождевыми червями. Розовый клубок влажных кольчатых тел – живых.
Левка уронил «вкуснятину» на землю, согнулся пополам. Его вырвало.
Саня состроил брезгливую рожицу, покосился на свой пирожок. Теперь сквозь тесто он чувствовал: там, внутри, в тепле, что-то шевелится. Дождевые то были черви или нет, он узнавать не хотел – размахнулся и зашвырнул «лакомство» в кусты.
А Лиза тем временем зачем-то разломила свое угощение пополам.
Вокруг мгновенно распространился тяжелый запах свежих какашек. Из пирожка вылетела жирная зеленая муха и атаковала девочку – норовила приземлиться на лицо. Лиза выронила пирожок, завизжала, принялась молотить руками.
Саня грязно выругался – так, как раньше не ругался, пожалуй, никогда. Мама убила бы, если б услышала.
А продавец поодаль покатывался со смеху, хватался за животик, издевательски тыкал в детей пальцем.
Давясь от хохота, он выкрикнул:
– Я ж сказал, у меня лучшие пирожки во всей Гурьяновке! А других тут и нету! У-ха-ха!
Он лихо подпрыгнул, нырнул головой в откупоренную флягу. Крышка захлопнулась, фляга повалилась на землю. Угрожающе гремя о торчащую сквозь асфальт щебенку, покатилась на детей.
Ребята бросились бежать дальше по улице, а фляга неслась за ними следом. Лязг – как злобный гиений хохот.
Дети нырнули в арку одного из домов – в потонувший в диких зарослях двор.
Фляга – за ними.
Они чудом успели отскочить в сторону, когда штуковина влетела на бешеной скорости в арку, подскочила на кочке, развернулась дном вперед и со всего маху вшиблась в окно на уровне земли. Внутрь вместе с флягой выстрелил фейерверк обломков рамы и осколков стекла.
Дети бросились прочь из двора-колодца.
Между тем стал накрапывать дождь.
Они промокли до нитки. Улицу и дворы затопило, повсюду разлилась жидкая грязь. Грохотал гром, молнии ослепительным пунктиром прочерчивали черное небо. Ветер хлестал струями ливня, словно кнутом.
Больше не в силах бежать, продрогшие, дети забились под козырек одного из подъездов.
Когда ветер поуспокоился, а завеса проливного дождя стала редеть, беглецы сумели рассмотреть двор.
– Я уже видел вон того лебедя, – сказал Левка и указал пальцем на врытую в землю птицу из автомобильной покрышки.
– А я вон того одноглазого медвежонка запомнила, – отозвалась Лиза.
В мокрой траве поодаль лежал, словно застреленный, тряпичный мишка. С одним глазом.
– Выходит, мы тут уже были, – заключил Санька. – Движемся по кругу.
– Надо вернуться к гаражам, – сказал Левка. – Не выйдем мы отсюда по-другому, хоть тресни. Уже часа полтора плутаем, а конца не видать.
Боязливо оглядываясь, чавкая вымокшей обувью, они вернулись на главную улицу и пошлепали по лужам мимо дома культуры – и снова в дворы.
– Смотрите, опять этот медведь! – вскрикнула Лиза. – И этот лебедь!
– Как, блин?! – заорал Саня. – Улица прямая! Не могут же оба ее конца вести в одно и то же место!
– Как видишь, могут, – отозвался Левка почти равнодушно. – Не зря старшаки говорили, что странные дела тут делаются…
– Да иди ты в жопу со своими старшаками! – обрушился на него Саня. – Это из-за тебя мы влипли!
Левка хотел было ответить грубостью на грубость, но Лизка остановила петушиный бой.
– Давайте ссориться будем потом, – сказала она. – Пойдемте обратно на улицу.
Они развернулись, чтобы покинуть двор и вновь попасть на асфальтированную дорогу, но путь им преградил…
…третий дом. Словно из-под земли вырос, пока они не видели. Грозно накренился желтым, словно в потеках мочи, фасадом. Ржаво ощетинился прутьями балконных ограждений. Нахмурился кромкой шиферной крыши.
– Я знаю, куда мы попали! – пролепетал Левка. – Я ЗНАЮ, КУДА МЫ ПОПАЛИ!
Саня и Лиза уставились на него. Если он действительно знает, где они очутились, то и выбраться, возможно, будет проще.
– Слышали про кротовые норы в космосе? – продолжал Левчик. – Они еще по-другому червоточинами называются. Я в журнале «Наука и жизнь» читал. Если в такую червоточину попадешь, можешь в одну секунду пролететь много-много миллионов километров и оказаться в другом мире. В Гурьяновке, наверное, есть такая кротовая нора – вот мы в нее и ухнули! Думаете, почему люди бесследно пропадают? Я считаю, вот из-за таких вот кротовых нор! Они не только в космосе, но и тут, на Земле! Нас унесло в параллельный мир!
На мгновение все задумались, осмысливая сказанное Левчиком.
– Нельзя сдаваться! – едва сдерживая слезы паники, сквозь зубы процедил Саня.
И решительно двинулся к узкой щели между зданиями.
За только что выросшим домом стеной стояла дикая зелень, а в глубь ее тянулась мокрым темно-коричневым червяком узкая тропинка. Когда они уходили в сырую, пахнущую листвой неизвестность, Саня оглянулся на оставшийся позади дом.
В окно верхнего этажа за детьми наблюдала рожа – громадная, жабьи-зеленая, курносая, по-кошачьи желтые глаза размером с блюдца. Острозубая пасть растянулась в кровожадной улыбке. Несколько мгновений существо изучало пришлых взглядом, а потом исчезло в недрах дома. Сане показалось, будто он слышит торопливый топот мокрых лап по скрипучей деревянной лестнице.
Тропинка привела к краю оврага – ровно туда, где они остановились, когда удрали от гопников. Так вот почему те их не догнали! Они и не собирались! Им нужно было загнать детей в самую глубь Гурьяновки. А теперь страшный микрорайон сам не подпускал ребят к заветному порталу между гаражами.
Кисло-тухлый запах накатывал из оврага волнами. Снизу, из зарослей, доносились низкие звуки работающих механизмов.
Саня опасливо оглянулся. Ему по-прежнему казалось, будто шлепки лап желтоглазой твари слышатся позади, совсем близко.
– Пойдемте-ка через овраг, – сказал он. – Может, повезет.
– Но там же очистные сооружения! – воскликнул Левчик. – Это самое опасное место! Там обитает чудовище!
– Да тут всё кругом одно больше чудовище, – буркнул Саня.
– Смотрите, лесенка, – сказала Лиза, указывая пальцем на ветхие бетонные ступени в высокой траве. – Саша прав. Пойдемте лучше через овраг. Наверное, на той стороне выйдем в город.
– Угу, – угрюмо промычал Левчик. – Или обратно в Гурьяновку, на это же самое место.
Овраг оказался глубоким, сырым, холодным, пах улитками, червяками, крысами, фекальными испарениями. Пока троица спускалась, ритмичный грохот шестерен усиливался, становился рельефнее.
Очистные сооружения оказались несуразной бетонной конструкцией. Возвышались в овражном полумраке над вонючими болотцами. Выбитые окна, стены в потеках ржавчины, ощетинившаяся арматура.
Санька взглянул на лестницу, вверх.
Никого. Выходит, желтоглазая тварюга за ними все-таки не погналась.
Вдруг с одной из многочисленных тропинок донесся обеспокоенный женский голос:
– Лева! Левушка!
Мать и отец мальчика со всех ног бежали к детям.
– Вы что тут делаете, засранцы? – строго вопросил мужчина. – Обыскались вас уже. С ног сбились! Мать чуть было инфаркт не хватил!
«Спасены!» – пронеслось в Саниной голове. Скоро он вернется домой, обнимет родителей, мама накормит его пюре с котлетками и зеленым лучком с огорода…
Левчик бросился обнимать своих маму и папу. Прильнул к ним, зарылся лицом в оборки материного вычурного платья.
Саня и Лиза заметили: что-то не так. Только не сразу поняли, что именно.
Обнимающая Левчика мамина рука – вот что. Здоровенные заскорузлые пальцы с кривыми болотно-зелеными когтями.
Замешательство. Ступор.
Что делать? Бежать? Кричать?
Чудовище заметило, что Санька и Лиза раскрыли подвох. Женское лицо принялось беззвучно кривляться. Оно то расползалось рыхлым блином, то вытягивалось жгутом. Его раскроила жуткая острозубая ухмылка. Существо, что ранее предстало в образе двух взрослых, теперь срослось воедино – темно-зеленое, с лоснящимися черными пятнами по всему телу. Маленькие уши на широкой собачьей башке задергались. Из круглых ноздрей повалил пар.
Вонь. Кисло-тухлая вонь стала настолько острой, что у Сани и Лизы глаза заслезились.
Левчик бился в смертельных объятиях. Тварь крепко прижала его лицом к себе и душила. Мальчик силился закричать, но выходило лишь глухое хриплое мычание.
Саня дернулся было, чтобы схватить друга за футболку и выдрать из объятий твари – ну, хотя бы попытаться, – но зеленая жабоподобная дрянь угрожающе выпростала свободную лапу. Санька отпрянул, взял за руку Лизу – и они бросились бежать куда глаза глядят.
Они не оглядывались. Они не видели, как желтоглазое чудище разинуло зубастую пасть и оттяпало Левчику голову. В сырой болотный воздух вторгся металлический запах живой крови, от которой поднимался пар.
Лиза и Саня бежали до тех пор, пока не выскочили на край оврага. Нет, не тот, что с лестницей. Другой. Они вышли на железнодорожные пути.
– Смотри, платформа! – крикнул обрадованный Санька.
Платформа – несколько бетонных плит на опорах в ряд. На железных жердях табличка с надписью: «Гурьяновка».
– А вон и электричка, – сообщила Лиза.
Состав подполз к платформе, остановился. Протяжно застонали тормоза. Двери с лязгом разъехались.
– Следующая остановка – станция Перерва, – хрипло оповестил динамик.
– Это ж от нашего дома десять минут ходьбы! – воскликнул Саня.
Дети забрались в вагон.
То был обыкновенный вагон с обшарпанными деревянными сиденьями и мутными окнами. Пассажиров всего ничего – пара старушек да парень лет двадцати. Лиза и Саня примостились на сиденье в самом конце.
Мимо потянулись лесополосы, заборы промзон, брошенные цеха разорившихся предприятий.
Что-то не давало Сане покоя.
Запах. Проклятый вездесущий запах.
– Чувствуешь вонь? – спросил он у Лизы.
– Ага, – кивнула она. – Ты тоже? Я думала, мне мерещится.
Из соседнего вагона донеслось слюнявое пьяное ржание. Хлопнула дверь в другом конце.
ОНИ.
Гопники из Гурьяновки.
Упыри – штук пять – встали в проходе, хищно уставились через вагон на детей. Во главе – вихрастый с пивным животом. Рты разъехались в страшном острозубом оскале. Тела стали оплывать, терять форму, сворачиваться вокруг некоего невидимого стержня. Лопалась кожа, рвались сухожилия, трещали кости. Намотанная на незримый вертел масса преобразовывалась – обретала новые очертания, зеленела, покрывалась влажными черными кляксами.
Показались два желтых кошачьих глаза, встали на свое место.
Тварь словно срослась с полом вагона, который сантиметр за сантиметром превращался в зеленый бугристый придаток к ее телу. Старухи и парень вытянули шеи до самого потолка, обернулись мясистыми щупальцами с присосками, потянулись к детям.
Санька и Лиза вскочили, пулей вылетели в тамбур.
Саня рванул стоп-кран.
Взвизгнуло железо. Ход замедлился. Открылись двери. Тварь тем временем подбиралась.
Санька с разбегу выпрыгнул из вагона, больно приземлился голыми коленями на щебенку.
В этот самый миг на кромках дверей выросли зубы – длинные, острые как сабли. Зеленые челюсти захлопнулись, а Лиза выскочить не успела.
Поезд двинулся дальше, забрав девочку с собой.
Саня стоял – усталый, измученный страхом, с разбитыми коленками – и бессильно смотрел вслед уходящему по рельсам чудищу.
Состав проехал всего с сотню метров и затормозил. Двери вновь разъехались, и на острую щебенку полетела Лиза.
Почему тварь ее выплюнула?
«Наверное, Лиза хорошо учится и всегда слушается родителей», – с досадой за съеденного Левчика подумал Саня.
Он бросился на помощь, а электричка покатилась дальше и быстро скрылась за ближайшим поворотом.
Пока он бежал, Лиза успела встать, отряхнуться и проверить, не пострадал ли ее любимый «Том Сойер». Колени и локти у нее тоже были разбиты в кровь.
Санька подбежал к ней, и они крепко-крепко обнялись – так, как обнимаются на фронте воины-победители на исходе решающей битвы. Ни в жизнь Саня не подумал бы, что станет обниматься с девчонкой! Позорище-то какое! Хорошо, никто из пацанов не видит.
Вдали, за косогором, виднелся их микрорайон.
Они прошли сквозь рощу и оказались в своем квартале. А вот и родной двор.
Саня, неловко переминаясь с ноги на ногу, произнес:
– Ну, пора по домам. Надо как-то родителям объяснить, что с Левчиком произошло. А они там уж пускай думают, че дальше делать.
– Ой, а можно я к тебе пойду? – спросила Лизка, сияя на него чистыми-пречистыми голубыми глазами. – У меня сейчас дома никого, а ключи я забыла.
Просьба удивила Саньку. Несмотря на пережитое вместе, не такие уж они большие друзья, чтоб он ее к себе домой тащил. Сопрет еще что-нибудь ценное – потом ищи-свищи.
Впрочем, сходу он не нашел убедительных отговорок, поэтому процедил сквозь зубы:
– Ну ладно, пошли.
Пока они подходили к подъезду, он косился на лучезарно улыбающуюся Лизку, и ему все больше становилось не по себе. Эта дурацкая улыбка, как у умственно отсталой, отсутствующий взгляд. Книга под мышкой…
Книга.
Книга…
«Том Сойер» так опрятно смотрелся, будто и не побывал под проливным дождем.
Так ведь Лизка ж его выронила еще у гаражей!
В этот самый миг смуглый мальчуган в соломенной шляпе острозубо ухмыльнулся с обложки.
Санька побежал.
Ничего-ничего. Сейчас прибежит домой и скажет маме, чтоб вызвала милицию. Что Левку убили, Лизку… и Лизку тоже.
Поверит ли мама?..
К счастью, жил Санька невысоко – на третьем этаже. Он не стал вызывать лифт – пулей взлетел к своей двери, на ходу достал из-под футболки висящий на веревке ключ.
Судя по тишине в подъезде, его не преследовали.
– Фух! – выдохнул он, как только запер за собой дверь.
Мой дом – моя крепость. Тут уж никто не достанет.
Щас мы с тобой, тварина, разберемся.
Санька побежал на кухню, выглянул в окно. Подменыш, чьи конечности превратились в заскорузлые зеленые лапы с когтями, неспешно шагал к Лизкиному подъезду, пиная перед собой «Тома Сойера» – мятого, растрепанного, в грязи.
– Ма-а-а-а-а-ам! – позвал Санька.
– Чего вопишь? – Мама неслышно подошла сзади. – Где пропадал? Я уж забеспокоилась. Такой дождь был, а тебя все нет и нет.
– Мам…
Она подошла, поцеловала сына в щеку.
Санька едва уловил – но все же уловил – гаденький душок, смесь кислятины с гнильцой.
– Проголодался? – Мамин голос вмиг огрубел, глаза сбились в однородную серо-голубую массу с гнойной пленкой. – Щас наловлю тебе пожрать!
«Мама» лихо подпрыгнула, приклеилась четырьмя вывернутыми лапищами к потолку. Длинный-предлинный язык принялся с упругими хлопками выстреливать изо рта – ловить квелых от духоты мух, что лениво кружили у люстры.
Саня стоял один в пустом дворе. Все вокруг – все, что раньше казалось вечным, нерушимым, – размякало, разжижалось, плавилось, теряло первоначальные формы и цвета.
Грозная туча, нависшая черным брюхом над многоэтажками, чудовищно изогнулась, показала острозубую улыбку.
Две высотки сомкнулись воедино. Проходы между ними заросли воняющей болотом зеленой плотью с черными пятнами. Да и сами дома стремительно превращались в громадное кольцо жабьего мяса, обтянутого осклизлой шкурой…
А на другом конце космической червоточины, в Москве, родители ждали детей к ужину.
Бывают хорошие вечера. Сидишь дома, в соцсетях отираешься. Бывают вечера не очень: башка трещит, ничего не хочется.
А бывают охуенные пятничные вечера! Вот как сегодня.
Тепло. Только подморозило капельку к ночи. А так кайфец. Собрались вы с подруженциями из универа, пивка в парке раздавили. Потом душа потребовала продолжения банкета, а уже попрохладнело. Завалились в кафешку, там винца.
После кафешки проносил вас ветер мимо вокзала. Ты уже порядком окосевшая. Тут господь послал электричку «Брянск-1 – Брянск-2». А ты как раз там живешь, возле Брянска-2, через три двора. Ну, подруженции тебя спровадили, а сами поплелись догоняться.
Электричка лениво трогается, раскачивается. Тусклый свет, полупустой вагон. Несколько работяг в оранжевых комбинезонах да старушка с баулом. Картинка раскачивается, размазывается. Кажется, лица не тут, а снаружи – проплывают за окном. Несутся с октябрьским холодком, с коричневыми скукожившимися листьями.
Сзади хлопает дверь. Контролер. И не спится ж им в такое время. А билет ты в кассе не купила.
Роешься в сумочке.
расческа
зеркальце
смартфон
ключи
лейкопластырь
ручка обгрызенная
помада
флешка
прочая ненужная хуйня
Кошелек-то где?!
Шаги.
Здоровенный дядька с улыбчивой бородкой. Добряк. Форма с иголочки, движения выверенные.
Пока собирает дань с двух краснолицых мужиков, отыскивается твой кошелек.
А там… пять рублей мелочью.
Сотня ведь оставалась! – возмущаешься ты мысленно.
Так я тебе напомню, дура ты бухая: последний стольник ты только что через вокзальный терминал на телефон положила. Еще стояла, возмущалась: комиссия, мол, грабительская. Ну как, вспоминается?
Ждешь. Мозг заторможенно перебирает схемы вранья.
Нет – оно, конечно, прикольно зайцем-то кататься. Но только с большой компанией – когда не стремно. А тут…
А тут – стремно.
Мда, ситуевина.
И страшно же. Не знаешь почему, а страшно.
– Добрый вечер, девушка. Что за проезд?
Твои губы дрожат. Лицо дрожит. А этот лыбится во всю рожицу.
Нет, вблизи не такой уж он приятный. Вроде все хорошо, а зубы желтые и со сколами. И скалится, как зверюга какой. Будто знает, что оконфузишься. И ему это будто в удовольствие.
– Молодой человек, а пятый километр, платформа, скоро? – старушка по соседству.
Этот поворачивается ответить.
Подрываешься с места.
Вагон шатается, уходит из-под ног.
– Девушка, стойте!
Ускоряешься. Отодвигаешь тяжеленную дверь в тамбур, ныряешь в смычку. Грохочет колесами октябрьский холод. Стучит в унисон сердце в горле.
В тамбуре соседнего вагона захлопываешь дверь смычки. Лицо контролера как раз высунулось на сантиметр-другой.
Скрежет гадких желтых зубов со сколами перекрывает другие звуки. Даже стук колес.
– АХ ТЫ БЛЯДЬ!
Бежишь.
Гонится за тобой, матерится.
Туалет.
Открыт.
Туда!
Запираешь дверь.
Мощный удар плечом. Потом ногой с наскока.
– Открывай, шалава малолетняя, а то хуже будет!
И что теперь? Если его впустить, он тебя изобьет и изнасилует. И никто тебе не поможет. Переждать не получится. Ты тут как кролик в клетке. А Брянск-2 уже через две минуты.
Может, в окно? Рисково как-то. Но ты пьяная, так что не грех и рискнуть.
Удар!
Удар!
УДАР!
– Открывай, дрянь! Убью нахуй!
ХЛЮП – разбитый нос.
Поезд притормаживает.
Встаешь на унитаз, хватаешься руками за проем открытой форточки.
Нога соскальзывает на моче, проваливается. Какая-то паскуда успела поссать. Да уж. Мальчик ты или девочка, а в едущем поезде попасть струей в дырку всегда трудно.
Стукаешься головой о стену. Больно.
Удары в дверь.
Ногу пронзает. Кровь отливает от лица.
Сквозь мучительную, режущую пульсацию слышишь, как
У него
Превозмогаешь боль, кое-как вытаскиваешь ногу из унитаза. Рывком рук высовываешься из окна. Поезд тащится как беременная черепаха. Это твой шанс.
И это ПОСЛЕДНИЙ шанс, потому что ОН уже ВСТАВЛЯЕТ ключ.
Шлепаешься на рельсы соседней ветки. Щебень до крови царапает ладони. Что-то выстреливает в области ребер. Перехватывает дыхание. Нога – кричащий сгусток боли. Возможно, кость вылезла наружу. Шум: рельсы, колеса, провода, тетка в громкоговорителе.
Нога тяжела – как фонарный столб. Нестерпимо хочется блевать. Но времени проблеваться нет.
Прямо на тебя идет другой поезд.
Сквозь подрагивающий студень боли кое-как проползаешь вперед, на другую ветку.
Слава небесам.
Истерически хихикаешь.
Безуспешно пытаешься встать.
О ч-черт… Не повезло так не повезло, ей-богу. Эти рельсы извиваются как змеи. Глазомер подвел.
Зря переползала.
Лежишь ты и пялишься в желтые фары подвижно́го состава. Расстояние между вами сократилось донельзя. Нога тонной свинца пригвоздила тело к обледенелому щебню. И кусок ребра колет легкое.
–
Голос, смятый налетевшим составом, разлетается кровавыми брызгами.
…
…
…
Бывают хорошие вечера. Бывают не очень.
А бывают ОХУЕННЫЕ пятничные вечера! Вот как сегодня.
Октябрь. Пасмурно. Время к одиннадцати вечера. Вторник, заказов мало.
Игорь сидел в провонявшей курилке, а время утекало, как вода сквозь пальцы.
Голос из динамика под потолком:
– Поступил заказ, километров сорок от города. Кто?
Он единственный в маленькой службе доставки согласился везти еду за тридевять земель. За такие заказы выручка удваивалась.
Летом он потерял видную должность в компании, основанной его другом. Все три года работы щедрый поток денег не иссякал, но Игорь с Людой много не тратили – откладывали. Она грезила кофейней. Маленькой, уютной, с вкусным кофе и домашними пирогами.
Мечта рухнула в одночасье. У Дениса – того самого Игорева друга – дела пошли наперекосяк. Внезапно. Никто не ждал. Пришлось сократить сразу половину персонала. Нет, об увольнении Игоря речи не шло. Но они с Людой скопили солидную сумму, и Денис об этом знал. Когда он попросил взаймы на спасение бизнеса, Игорь не сумел отказать: с яслей вместе, не разлей вода – как тут откажешь. Тем более что он чувствовал себя в долгу перед другом: тот платил ему баснословную по меркам провинциального городишки зарплату. А теперь угодил в финансовую яму – вот-вот имущество конфискуют. Нельзя не выручить.
Он в тот же день обналичил в банке сбережения и передал Денису. С условием возврата через месяц-другой. Вклад был оформлен на него, и с женой он не посоветовался: меньше знает – крепче спит.
На следующий день Денис исчез. Испарился. Все номера недоступны.
Игорь долго не мог поверить. Ждал. Пару недель изображал для супруги ежедневные поездки на работу. Люда все допытывалась, допытывалась, почему Игорь сам не свой. Однажды вечером он сдался – вывалил всю правду, как грязное тряпье из корзины.
Она некоторое время неподвижно сидела – осмысливала услышанное. Потом молча встала и ушла из дома. Мобильник не взяла. Всю ночь ее не было. Вернулась лишь к утру.
И потом долго – несколько недель – не разговаривала с мужем.
Когда он сообщил ей, что устроился курьером в службу доставки пиццы, она рассмеялась ему в лицо. «Отличное продвижение по карьерной лестнице!» – сказала она. А на следующий день, когда он собирался на новую работу, сообщила, что подаст на развод и отсудит у него половину купленной в ипотеку квартиры. И что через три часа у нее автобус в районный центр, к сестре.
Никогда раньше Игорь не закатывал истерик. Он готов был вытерпеть многодневный бойкот, но весть о расставании выбила у него почву из-под ног. Он кричал, рвал на себе волосы, кидался на стены, угрожал. Она была непреклонна.
Он кое-как взял себя в руки и отправился в службу доставки. Вернулся к ночи в пустую квартиру.
Минуло два с лишним месяца. С тех пор Люда не возвращалась, а он не пытался с ней связаться: ему было так стыдно за свое поведение, что хотелось провалиться сквозь землю.
Игорь сидел в курилке в ожидании заказов, отупевший взгляд блуждал по тошнотворно-желтой стене. Хотелось выпить. В последнее время он стал ударно закладывать за воротник. Еще сильнее осунулся, заметно постарел. Выглядел уже не на свои двадцать семь, а на все тридцать пять – причем не лучшие тридцать пять.
Бывали дни без заказов, когда он зарабатывал копейки за то, что добросовестно отсидел смену в курилке. Так должно было быть и в этот день, но внезапно нарисовался клиент – из поселка аж за сорок километров от города – впервые так далеко. И заказ большой.
Об этом сообщила дежурный оператор – Светка. Вечно напомаженная, как будто валиком для покраски стен. Улыбчивая, кокетливая. Немного потасканная. Оформив сопроводительную бумажку, она как будто мимоходом поинтересовалась, какие у Игоря планы на вечер, хотя дело уже шло к ночи. Он пробубнил что-то невнятное и поспешил на парковку.
Назывался поселок незатейливо – Михайловский. Игорь о нем раньше не слышал. В таких случаях спасают благословенные GPS-навигаторы. И как только люди без них жили…
Заказали самую роскошную пиццу – три штуки, по тысяче рублей каждая. Плюс две тысячи доставка. Видать, какая-нибудь новомодная коттеджная деревня для богатеев. Устроили вечеринку, но еда быстро закончилась. А где ее в такое время найдешь, кроме как в городе?
С час Игорь по федеральной трассе вместе с другими припозднившимися автомобилистами разреза́л надвое километры сырой октябрьской тьмы. Временами по сторонам мелькали огни умирающих деревушек.
Мобильный навигатор сообщил о скором повороте.
Игорь повернул. Темно, фонарей нет. Проехал по бетонке сквозь уснувшее придорожное селение, съехал на грунтовку. Лужи, деревья, поля неубранной кукурузы… и ни души.
Следом еще поселок – на вид меньше и мертвее предыдущего. Потом вновь выезд на бетонку. Навигатор утверждал, будто Игорь едет через какую-то деревню, но по сторонам виднелись лишь покосившиеся столбы ЛЭП без проводов да беспросветные заросли. Видать, деревенька подчистую вымерла да выгорела, но все еще числилась в реестрах и на картах.
Через километр Игоря ждал последний поворот.
Он ожидал увидеть безупречно ровную асфальтированную дорогу по живописному лесу к богатому коттеджному поселку, но то оказалась обычная лесная грунтовка – грязь, лужи да космы мокрой травы. Недавно прошел дождь – как бы не забуксовать. Он пожалел, что согласился взять заказ: мог ведь и отказаться. Но раз уж подписался, то обязан выполнить – хоть пешком неси.
Он свернул с бетонки и двинулся по смешанному лесу, казавшемуся бескрайним. Колеса не застревали в грязи лишь потому, что тут никто ездил, некому было растревожить мокрую почву. Интернет отключился, навигатор теперь работал в автономном режиме.
Через пару километров леса показался первый дом – деревянный, одноэтажный, побитый непогодой. С виду давно нежилой, подходы заросшие. Впереди, насколько хватало света фар, тянулись такие же халупы. Ни одно окно не светилось. Колеи деревенской улицы поросли травой, хотя все еще просматривались.
Мрачно чертыхаясь, Игорь аккуратно повел автомобиль к нужному ему дому номер шесть по улице Михайловской. Набрякшая холодной влагой трава стучала по подвеске.
Поселок Михайловский, улица Михайловская… Видать, без фантазии людишки тут жили…
Хотя… а почему жили-то? Оказывается, и живут. Вон, пиццу заказывают с бешеной наценкой за доставку.
Игорь развернул машину так, чтобы свет фар падал на шестой дом. Вышел, взял с заднего сиденья термосумку с едой, захлопнул дверцу. Вынимать ключ из замка зажигания не стал.
Вздрогнул от высокого птичьего крика из глубины леса. Выматерился. Встал у капота, стал разглядывать дом.
Свет в окнах не горел, как и повсюду в этой дыре. В одном окне не было стекол.
Это шутка? Если заказ сорвется по вине клиента, то начальство лишь компенсирует сожженный бензин. Только три часа вхолостую прокатаешься.
Он поставил сумку на капот, достал из внутреннего кармана куртки сопроводительную бумагу, развернул. Предоплата картой. Выходит, заказ уже оплатили. Если бы нет, можно было бы подумать, что все это дурацкий розыгрыш.
Сумма большая. Если не вручишь клиенту и он предъявит претензии (а он предъявит), то за бензин не получишь ни копейки, а заодно придется возместить стоимость тех самых, будь они неладны, «королевских» пицц. Нерадужно.
Не сводя глаз с хибары, в которую якобы заказали еду, он позвонил клиенту по номеру в чеке. «Набранный номер не существует».
Позвонил Светке. Звонок прошел не сразу: покрытие в этой глуши дышало на ладан. Они некоторое время вместе выясняли, не перепутал ли Игорь место. Нет, не перепутал.
– А что не так? – спросила наконец Светка.
– Ничего, – буркнул Игорь и отключился.
Что ж, придется заглянуть внутрь. Не хочется, а надо. Чем черт не шутит – вдруг там оголодавшие туристы или диггеры прячутся от непогоды.
Он пожалел, что так и не обзавелся хоть каким-нибудь средством самообороны. Хотя бы газовым баллончиком. Вряд ли прыскалка защитит, но кое-какой уверенности все же придаст.
Шурша сырой травой, он дотопал до крыльца. Дверь оказалась приоткрыта, чего не было видно в свете фар. Над ней прибита красная деревянная звезда. Видать, раньше тут жил ветеран.
Изнутри веяло сыростью и холодом. Ни намека на домашнее тепло.
Он переступил с ноги на ногу, облизнул пересохшим языком губы. Постучал.
Изнутри как будто донесся легкий шорох.
Почудилось? Или сквозняк гуляет?
– Есть кто дома? – робко спросил Игорь.
Тот же шорох.
Крыса? Кошка? Лиса?
– Доставка пиццы. Забирать будете?
Он потянул приоткрытую дверь на себя. Она с трудом поддалась: еще пара лет – намертво врастет в землю.
Безумие. Чистое безумие. Но инструкция настрого запрещает оставлять пиццу на пороге: нужно передать клиенту в руки.
– Ау, – позвал он. Голос предательски подрагивал.
На полу под подошвами хрустел мусор. Пробивавшегося в окна света фар хватило, чтобы убедиться окончательно: дом заброшен. Здесь точно никто не живет. Как и во всех других лачугах этого чертова поселка в заднице мира.
– Пицца, – совсем тоненько пискнул Игорь. Сердце рвалось из груди, словно куропатка из силка.
Заглянул в единственную комнату. Много хлама. Разрушенная кирпичная печь.
В углу копошатся тени.
Показалось?
Нет, не показалось.
Копошатся.
Перешептываются. Едва слышно – так листва шелестит на легком ветерке.
«Беги отсюда на хрен!» – пронеслось в голове.
Клубок теней расплелся. У дальней стены выросли несколько тощих фигур от пола до потолка. С головами, руками, ногами – но какие-то… противоестественные, пугающие.
Они беспрестанно шептали. Слов не разобрать, в шелесте голосов угроза.
Игорь уронил термосумку, ринулся прочь. Не сделал и трех шагов от крыльца, как между фарами в струящемся свете из земли вырос высокий, тощий темный силуэт. Дрожал и извивался, словно отлитый из мягкой резины.
И шептал. И сзади был шепот.
Мимо машины Игорь бросился к деревенской дороге, а по ней, не подумав и не сориентировавшись, рванул в сторону, противоположную той, откуда приехал. Черт знает куда. В лес. Туда, откуда, возможно, уже не выберется.
Миновав последние михайловские дома – все заброшенные, – он поскользнулся и растянулся в грязи. В правом колене разорвался артиллерийский снаряд. Игорь до красной пелены в глазах стиснул зубы, стал кататься по земле.
Нет, не перелом. Но к утру колено распухнет, а потом пару месяцев будет болеть.
Сквозь колокольный звон боли издали донеслись скрежет, звуки бьющихся стекол, ударов по металлу.
Боль поуспокоилась – накрыла волной, разлилась, разбрызгалась. Отвратительно заныла, стала перекатываться по нервам туда-сюда объемными колокольными отголосками. Но терпеть было можно.
Хорошо, что мобильник не обронил. В нем навигатор. И фонарик. Заряда должно хватить на несколько часов. Если Тонкие не захотят нагнать и разделаться с гостем так же, как с его автомобилем. С машиной, которая его кормила.
Игорь поднялся.
У последнего дома – неподвижная фигура. Стала расти вверх, тончать.
Он поспешил прочь – быстро, насколько мог.
Дорога привела на поселковый погост – неухоженные могилы, облупившиеся кресты, скорбные взгляды с черно-белых фотографий.
Тупик. Навигатор барахлил – утверждал, будто Игорь все еще там, где повредил колено.
Он присел на лавку у самой свежей на этом кладбище – прошлогодней – могилы. С новенького металлического памятника, окрашенного в красный, неподвижно смотрел усатый мужчина. Одутловатое лицо со следами многолетнего пьянства.
Игорь приблизил луч фонарика к овальному портрету.
Он не помнил, как покинул погост, как искал дорогу. Наверное, пер по лесному бездорожью, по чащобе. Ближе к утру он, грязный, продрогший и с горящим от боли коленом, очутился на безлюдной железнодорожной платформе, куда, судя по выцветшему расписанию на столбе, скоро должна была подойти электричка.
Бессильно опустился на холодную бетонную плиту. Единственное, чего хотелось, – оказаться дома, в кровати. Можно не мыться и даже не раздеваться. Выпить чего-нибудь обезболивающего – и на боковую.
Усталость навалилась неимоверная. Глаза слипались. Но, едва он давал слабину и проваливался в дрему, перед мысленным взором то мельтешили Тонкие, то вырисовывалось лицо усатого алкаша с кладбищенского памятника.
Подошла электричка.
Игорь выплыл из тупого, темного забытья. Продрал глаза, увидел потолок своей спальни. Шевельнулся. Тело укутано чем-то плотным и влажным.
Даже одежду не снял, прежде чем лечь спать. Так и завалился – в куртке, джинсах. Хорошо хоть хватило сил ботинки сбросить в прихожей…
Сел. В голове стали складываться кусочки мозаики вчерашнего вечера. Странный заказ, поездка в заброшенный поселок, шепчущие тени, побег, электричка…
Машина осталась там, в Михайловском, – разбитая.
Наверняка операторы тысячу раз ему звонили, но в лесу не было покрытия, а в электричке аккумулятор мобильника сдох. Наверняка начальство решило, что он не сумел доставить заказ – напортачил и слинял, как нашкодивший малолетка. И наверняка никто не заявил в полицию: Игорь работал без договора.
Что это вообще было?
Вспомнились дурацкие фильмы о «тонком человеке» – Слендермене – из тех времен, когда они с Людой раз в неделю ходили в кино, а их будущее казалось ему если не безоблачным, то хотя бы определенным. Неужели в той городской легенде есть доля правды? Или это от страха мерещилось всякое?
Среди вяло копошащихся мыслей и образов мелькнул одутловатый усач на красном памятнике.
Игорь поднялся, боль прострелила распухшее колено. Стиснул зубы. Подсоединил к разряженному телефону зарядное устройство. Высветилось время: перевалило за три пополудни.
Пришли уведомления о звонках операторов. СМС от Светки. «Ты куда пропал? Все в порядке?» «Игорек! Я волнуюсь. До клиента тоже не дозвониться. Напиши, если у тебя все хорошо».
Другие сообщения. Со скрытого номера. В графе отправителя пусто.
«Мы выходим», – это ночью, когда Игорь, едва помня себя, вывалился из электрички на главном городском вокзале.
Позже: «Жди».
Еще позже, под утро: «Скоро будем».
Мобильник подключился к домашнему wi-fi.
Сообщение от навигатора: «Откройте приложение. У нас есть важная информация специально для вас».
Игорь открыл.
Сначала навигатор показал стрелкой на карте местонахождение мобильника, а затем картинка стала стремительно двигаться на юго-запад. Из поселка Михайловского в сторону города через дремучие леса отправилась жирная черная точка. В считанные мгновения преодолела львиную долю пути до областного центра, остановилась.
Впрочем, нет – лишь показалось, что остановилась. Игорь увеличил масштаб и разглядел медленное движение. Режим реального времени. Точка была на подступах к городской окраине.
«Мы на подходе. Накрыл на стол? Хотим пельмешек;)».
Он швырнул мобильник на журнальный столик, судорожно схватил пульт от телевизора, включил – в попытке вернуть привычный порядок вещей. Показывали не то приключенческий фильм, не то документалку о дикой природе. Съемка от первого лица: кто-то почти неслышно, едва шурша листвой, шел по лесу, где осень щедро расплескала желтые и коричневые краски.
Игорь сделал громче.
Нет, то было не шуршание листьев. То был шепот голосов. Ни слова не разобрать.
Деревья, деревья, деревья… Кустарники… Брошенное бетонное сооружение… Речушка… Гнилые останки деревянного забора…
– Мы идем, Игорюша, – вкрадчиво прозвучало в динамике.
Он схватил пульт, попытался выключить телевизор, но кнопка никак не хотела срабатывать.
Выдернул шнур из розетки. Картинка схлопнулась, динамик заглох.
Вытер пот со лба.
Отправился в кухню. Налил в стакан воды – больше расплескал. Сунул в рот четыре таблетки аспирина, залпом запил – едва не захлебнулся.
Мобильник просигналил о сообщении.
Нутро похолодело, вода в желудке беспокойно забулькала.
Вернулся в комнату, проверил.
Нет, не
«О, вижу, появился в сети. Как погулял? Тебя, кстати, уволили».
Кто б сомневался.
Игорь набрал ее личный, а не служебный номер. Впервые в жизни. Он презирал эту вульгарную потаскуху – ее разбухшие формы, обильно напомаженные губы, длиннющие ногти, пошлое кокетство. Казалось, предложи ей потрахаться – она тут же и согласится. Такие бабы вызывали у Игоря отвращение.
Но теперь он готов был искать убежища даже в этой запустелой пристани, воняющей тухлой рыбой.
– Ну приве-е-е-е-етики, – томно протянула она. – Что у нас стряслось?
– У меня неприятности, – коротко сообщил он. – Нужна помощь.
– Н-ну, и чем вам помочь, молодой человек?
– Можно у тебя перекантоваться ночь? – выпалил он.
Она продиктовала ему адрес, но предупредила, что работает допоздна. Нужно было где-то переждать несколько часов, пока она не освободится.
Неподалеку от Светкиного дома он набрел на пивную. Внутри заседали несколько угрюмых краснолицых мужиков. Занял столик в углу, заказал сразу несколько кружек дешевейшего пива без закуски. Он почти сутки ничего не ел – и быстро нагрузился. Не заметил, как за окном стемнело. Пустой стеклянный взгляд устремился в прошлое. В те дни, когда иллюзия нерушимости брака была крепче гранита. А ведь как мало оказалось нужно, чтобы союз рухнул.
Выходит, этой суке только и надо было денег, чтобы открыть сраную кофейню.
Игорь сжал ручку кружки так, что пальцы побелели.
«Браки заключаются на небесах», «совет да любовь», бла-бла-бла… Тьфу, вся эта так называемая народная мудрость – сплошная брехня!
Да кем она вообще себя возомнила, тупая шлюха, стерва, корова?! Из их общих денег того, что вложила она, дай бог пятая часть бы наскреблась!
Вот почему
В таких раздумьях прошел вечер. От слоновьей дозы пива мутило. Опьянение не было приятным. Оно угнетало, опустошало.
Надравшись, он забыл, зачем приехал в этот район и почему столько времени сидит в замызганном пивбаре. Так бы и не вспомнил, если б его не вывел из ступора звонок.
– Я дома. Тебя почему еще нет?
Она встретила его в коротком халатике, пахнущая приторным парфюмом. Подготовилась, потаскуха. А он пришел к ней с твердокаменной, конской эрекцией. Они набросились друг на друга, словно голодные гиены. Он трахал ее на скрипучем диване, ревел как дикий зверь – то от натуги, то от стрельбы в колене. Так продолжалось до тех пор, пока она не сбросила его с себя – с третьей попытки.
Он завалился набок и разом затих.
Зачем он в одной постели с этой бесплатной вонючей шлюхой?
А, да. Он скрывается от ТЕХ. Которые его преследуют. От Тонких.
– Хоть бы вина бутылку принес, – ни с того ни с сего принялась укорять Светка. Изобразила стыд, прикрылась одеялом по горло.
Игорь промычал что-то невнятное.
– К дамам в гости нормальные мужики с цветами приходят, а не с перегаром!
Он чувствовал на себе ее едкий пот, ее ядовитые потаскушьи соки. Хотелось навалиться на паскуду – раздавить, так чтоб кровь брызнула в стороны. Размазать, чтоб все смешалось – мясо, кости, мышцы, сухожилия, кровища, дерьмо. Месиво, приправленное животной похотью. Чтоб мерзкая блядь вопила до хрипоты, пока ее будут превращать в фарш.
Сигнал СМС.
Он нашарил на полу свои джинсы, достал из кармана мобильник.
Люда?!
«Когда дома будешь? Я жду. У меня к тебе важный разговор».
Люда вернулась?! Неужели…
Хочет попросить прощения за то, как повела себя? Она ведь так и не подала на развод.
Конечно, еще бы! Всего лишь раз он оступился. Всего раз не сказал ей,
Он сделал большую глупость, но зачем все рушить из-за каких-то денег?! В конце концов, он ведь ей не изменил… тогда.
Зато теперь вот изменил.
Игорь содрогнулся, когда вообразил себе, в каком виде предстанет перед Людой после бурного совокупления с чужой женщиной…
Новое сообщение. От НИХ. «Встречай гостей;)».
Стал впопыхах напяливать одежду.
– Ты куда это собрался?! – возмутилась Светка. – Я тебя еще не отпускала! Ишь, получил что хотел – и по тапкам?!
– Пошла ты, сука, – с досадой бросил Игорь.
– Я тебя еще не отпускала, – повторила она огрубевшим вдруг голосом. Мужским.
Он взглянул на нее. Из-под одеяла торчала голова одутловатого усача. Он сально подмигнул, обнажил в ухмылке мелкие желтые зубы.
– Мразь, – пролепетал Игорь, перепрыгнул через кровать и бросился прочь.
Кроссовки он надевал уже во дворе на лавочке – натягивал поверх пропитавшихся холодной грязью носков.
В окне его квартиры горел свет. Боязливо оглядываясь, Игорь поднялся на свой этаж. Собирался было нажать кнопку звонка, как делал это в лучшие времена, когда возвращался домой с работы, но передумал – отпер дверь ключом.
Люда ждала в дальнем конце прихожей. В черном свитере, старых джинсах. Как в тот день, когда бросила его.
– Где ты пропадал? – Ее голос звенел натянутой струной.
– Я… – Игорь проглотил застрявший в горле осклизлый ком. – Я искал…
– Что искал?!
– Новую работу.
– Нашел?
– Нашел. Буду развозить пиццу, – соврал он.
Слова сами выходили из его рта. Словно какашки, их выталкивала наружу некая внутренняя сила, с которой Игорю было не совладать.
Зачем он говорит этот бред?..
Она скрестила руки на груди, откинула голову, звонко рассмеялась. У него внутри клокотал котел злости.
– Что смешного?! – процедил он сквозь зубы.
– Отличное продвижение по карьерной лестнице! – Она снова расхохоталась, теперь уже с истерическими нотками.
Игорь подскочил к ней, схватил за плечи, сжал. Смех оборвался, Люда проткнула его враждебным взглядом.
– Пусти, – приказала она спокойно.
Он порывался что-то сказать, но не находил слов.
– Пусти, мразь! – потребовала она. – От тебя воняет какой-то бабой! Не смей ко мне прикасаться!
Да-а-а-а-а уж, братец… Не стоило после очередного отказа в трудоустройстве идти в пивную. Не стоило напиваться. Не стоило – вот уж точно не стоило! – откликаться на голодный зов первой встречной самки, которой давно не прочищали трубы. Тогда, может, и удалось бы сохранить брак.
Люда поняла. Не могла не понять. Она ведь знает тебя как облупленного: несколько лет совместной жизни не прошли даром.
Его пальцы разжались, руки бессильно повисли.
Она отстранилась.
– Хотелось все по-человечески обсудить, – сказала она. – У тебя был шанс. Но ты его просрал. За дуру меня держишь, да? Хоть бы помылся после своей бляди. И я, кстати, не желаю быть замужем за развозчиком фастфуда. Я уезжаю.
Последние фразы настолько переполнялись презрением, желанием унизить, что Игорь сорвался. Рассвирепел. Внутренний зверь сорвался с привязи.
Сильные, точные удары один за другим обрушивались женщине на голову, грудь, живот, руки, которыми она тщетно пыталась прикрыться.
Пока он расчленял тело, в дверь ломились. Там, по ту сторону, слышался шепот. Тот мерзкий шепот.
Потом какое-то время ни стука, ни шепота. Все стихло.
Игорь набил конечностями и частями туловища дорожный чемодан на колесиках. Так он сможет переправить в машину то, что осталось от Люды, и не вызвать подозрений у соседей.
Он пошел в ванную, сбросил с себя перепачканную, пахнущую свежей кровью одежду. Принял душ. Тщательно вытерся. Оделся в чистое. Поглядел в зеркало.
Как новенький. Красавец – хоть в гроб клади.
Открывая дверь, он уже не помнил о Тонких. Каким-то образом он знал, что они отступили. По крайней мере, на время. Видать, об такую дрянь, как он, даже Тонкие не желают мараться.
Не помнил он и боли в колене. Она прошла. Припухлость исчезла.
Он закатил чемодан в лифт, нажал кнопку первого этажа. Внизу распахнул дверь подъезда. Ночь позднего августа окутала его нежным пряным одеялом.
Все стало понятно внизу, во дворе. Сука едва не обвела его вокруг пальца.
В одной из припаркованных машин горел свет. Знакомая «тойота». И лицо за рулем тоже знакомое. Слишком хорошо знакомое. С самого детства – с яслей.
Сидит, падла, вертит башкой, барабанит пальцами по рулю.
Заметил. Как-то разом осунулся.
Игорь махнул водителю рукой, дружелюбно улыбнулся, неспешно направился к «тойоте». Чемодан за спиной рокотал колесиками по асфальту.
Главное не утратить контроль над собой. Тогда Дениска не соскочит с крючка.
Игорь распахнул заднюю дверцу, затолкал чемодан, потом уселся сам.
Денис молчал. Желваки ходили ходуном.
Они оба молчали – играли в игру «Кто первый даст слабину».
– Где Люда? – сорвался наконец Денис.
Предположение, что меньше минуты назад родилось у Игоря в голове, подтвердилось. Окончательно. Железно.
– Она за городом, – сказал он.
– Где за городом? – Денис не верил ни единому слову.
– Доделывает кое-какие дела. Она мне все рассказала, – пошел на хитрость Игорь.
– Твою мать, – едва слышно, без голоса выдохнул Денис.
– Я вас понимаю, не надо мне ничего объяснять, – продолжал Игорь. – Сумма-то солидная. А ты, похоже, действительно прогорел. Думаешь, я не замечал, как вы перекидывались взглядами, когда мы все вместе встречались? И кто тут дурак после этого?
– Послушай…
– Нет,
Как только Денис остановил машину посреди единственной улицы в Михайловском, Игорь прижал лезвие ножа к его горлу, провел от уха до уха. Никаких криков – только бульканье да кровавые брызги на лобовое стекло.
Лопата нашлась в заброшенном ветеранском доме.
Когда Игорь вернулся к машине, лесные оводы и слепни уже облепили свежий окровавленный труп. Пировали вовсю – насыщались перед наступлением осени, откладывали яйца. Плотное жужжание походило на человеческий шепот. В свете фар вздымались тени ближайших деревьев. Покачивались на теплом ветру.
Тонкие тени.
Игорь выдрал тело Дениса из салона, бросил на землю – принялся избивать лопатой. Лупил до изнеможения. А Тонкие все нашептывали. Заставляли вспомнить карту, которую Игорь давным-давно рассматривал от безделья. Вспомнить в подробностях.
Тут есть кладбище.
Он оттащил туда изуродованный труп Дениса, потом отнес сумку с расчлененной Людой. Там была всего одна свежая могила. Холмик высокий, без травы. Последний житель поселка. Если закопать любовничков здесь, никто ничего не заподозрит. А усач вряд ли станет отмахиваться от столь забавной компании.
Игорь копал, пока не сломался черенок лопаты. Потом рыл руками. Глина забивалась под ногти. Ладони саднили. Вокруг вились рои насекомых, что слетелись на запах живого пота.
А Тонкие нашептывали. Нашептывали историю.
Когда дело было кончено, он заглянул в глаза усачу, на чьем лице заиграла едва заметная, но явно одобрительная улыбка.
Он вернулся в поселок, оторвал от теплицы кусок металлической трубы. С наслаждением наносил удары по машине, пока «тойота» не стала похожа на мятую консервную банку.
Переводя дух, услышал шорохи и мужской голос дальше по дороге.
Неужели эта падаль Денис каким-то чудом остался жив и выбрался из могилы?
Или…
ЛЮДА?!
Пошел на шум.
На окраине поселка в темноте по грязной колее ползал, мыча, какой-то мудак. Похоже, пьяный. Видать, заблудился. Наверное, обитатель какого-нибудь из ближайших селений.
У Игоря не было настроения убивать вновь.
Алкаш кое-как поднялся и хромо уковылял прочь, в темноту.
Он отогнал автомобиль поглубже в лес. Когда искалеченная колымага нырнула носом в пожарный ров и застопорилась, вывалился наружу.
Деньги…
Открыл багажник, обнаружил там сумку с банкнотами. Что ж, вот и вернулись деньжата к хозяину.
Следуя указаниям навигатора, он отправился к ближайшей железнодорожной платформе. Там сел в электричку, которая умчала его в октябрь.
Из института я выпустился с отличием в лохматом восемьдесят первом. Потом, как положено, оттрубил два года в армии. Когда вернулся из далекого Магадана, стал трудиться на ниве социалистической журналистики родного ***нска. Пописывал статейки да заметки для газеты.
Платили провинциальному корреспонденту не бог весть сколько, но на жизнь хватало – и матери на бытовые расходы выдать, и с друзьями покуролесить, и какую-нибудь симпатичную златовласку в кино сводить… С созданием ячейки общества у меня порядком затянулось. Не знаю уж почему, но с девушками не клеилось.
А работенка была интересная, хоть и приходилось кропать под копирку материалы про героические надои свеклы. Довелось побывать в разных местах, побеседовать с разными людьми – вот что ценно. Было над чем крепко поразмыслить на досуге, было над чем и посмеяться.
Надо отдать родной газетенке должное: свою Партию-мать она пережила и здравствует до сих пор. Тематический набор почти тот же: фермеры, доярки, удобрения, конвейеры, лыжня, учитель года. Наверное, бюджетников обязывают эту макулатуру выписывать – вот изданьице никак и не загнется…
К началу девяностых расцвела пышным цветом независимая журналистика. Я соблазнился радужными перспективами желтой прессы и устроился корреспондентом в новую развлекательную газету с сильным уклоном в сверхъестественное и паранормальное. Были там, конечно, и криминал, и политический компромат, и эротика, и гороскоп, и телепрограмма на неделю – все как полагается. Но «паранормалки», как это называли тогда в редакции, – больше всего. Домовые, лешие, аномальные зоны, чернобыльские мутанты, экстрасенсы, призраки, монстры из секретных лабораторий КГБ…
Учредитель с главным редактором, люди со сметкой, нутром чуяли, где крупные сомы водятся. Газета – тридцать две полноцветных страницы – раскрутилась быстро и почти без рекламы: атеистический советский народ с чавканьем и причмокиванием хлебал комбикорм из мистики и досужих баек. Тираж в лучшие месяцы добивал до ста тысяч, подписку открыли и для ***нска, и для области…
Газетка та, к слову, тоже выпускается до сих пор. Правда, в эру интернета тиражи стали в десятки раз скромнее. Некогда медийный монстр, вскормленный демократической вседозволенностью, теперь это унылое чтиво для пенсионеров. Печатная периодика сегодня, увы, способна выжить, только если ориентируется на стариков. Или на админресурс…
В мое время деньжищи там крутились бешеные: руководство драло с коммерсантов три шкуры за рекламные места, а с чинуш и оппозиции – все десять шкур за политический заказ. Так что в тяжелые для страны девяностые я имел неплохой стабильный заработок в долларах.
Работал я с настоящими, жареными сенсациями. Выезжал на места, выпытывал самые неприятные и скабрезные подробности – то, что любит публика. Редакцию заваливали письмами отовсюду. Люди просто-таки грезили, чтобы упоминание об их улочке или деревеньке мелькнуло в прессе. Задорное времечко было.
Что до «паранормалки», почти всегда «таинственному событию» отыскивалось до обидного простое объяснение. Леденящие душу подробности зачастую приходилось изобретать на ходу, грешил этим и ваш покорный слуга – каюсь. Наверняка есть разумное объяснение и тому, что открылось мне в середине октября далекого девяносто четвертого. С полной уверенностью могу сказать лишь одно: это было чудовищно.
Серый, дождливый вторник октября. Утром я съездил на хутор у черта на рогах, чтобы опросить местную старуху про призрак ведьмы, что повадился бродить по погосту. Хутор хоть и затерян в лесах, ехать оказалось не так уж долго: на служебной машине обернулись часа за четыре. К обеду прикатили в редакцию, и я сразу сел кропать материальчик. Управился за пару часов до конца рабочего дня. Оставшееся время курсировал от кабинета до курилки и обратно.
Только закончилась смена и я протянул руку за пальтишком, рядом откуда ни возьмись возник Терентий Захарыч, наш главред. Маленький, лысенький, вертлявый, вечно потеющий. Эдакий взмокший колобок во франтоватом костюме.
– О, вот ты где, – принялся он брызгать слюной. – Я по твою душу. У нас горяченькое. Только что тетка звонила с Мясухи.
Мясухой в нашем процинциальном ***нске зовется микрорайончик, выросший после войны вокруг мясоперерабатывающей фабрики. Правда, фабрика там долго не задержалась – через пару лет после открытия переехала на окраину и гордо нареклась мясокомбинатом. А народное название «Мясуха» так и прилипло навечно к нескольким улицам, хотя к началу девяностых большинство горожан успело забыть, откуда оно взялось.
– Пятиэтажка с квартирами-малосемейками, – продолжал Захарыч. – Почти общага. Табор народу на квадратный метр площади. Там одна супружеская парочка обитает, по ночам соседям спать не дают – орут, гремят. Хором твердят, мол, в ихней антресоли барабашка завелся.
– Терентий Захарыч, так у нас ведь сообщений про барабашку пруд пруди, чуть ли не каждый день, – напомнил я красному от возбуждения главреду.
– Так-то оно так, да не так! – отрезал тот. – Такого, чтоб семейка всем гуртом про барабашку твердила, у нас еще не бывало. Обычно какой-нибудь шизик, который от одиночества запил. Или бабка, которой туда-сюда помирать. А тут… В общем, ты понял. От тебя нужен эксклюзив. Отправляйся прямо сейчас, собирай информацию. Завтра с утра чтоб как штык, без опозданий. А то шкуру спущу! – Захарыч шутливо погрозил сосискообразным пальчиком. – Потом, так и быть, отгул дам за сверхурочные. Ну, и премией не обижу, ты меня знаешь.
Я не возражал. Торопиться домой мне было незачем. К тому же премии нам действительно солидные платили, ни одна переработка без вознаграждения не оставалась. Я начирикал в блокноте адрес и скудные подробности того, что сообщила звонившая, накинул пальто, попрощался с коллегами и отправился к месту событий.
Небо все еще затягивали тяжелые серые облака, но дождь закончился, так что я предпочел троллейбусу пешую прогулку. После нескольких часов в душном офисе нелишне проветрить мозги да размять ноги, тем более что вечер выдался теплый – даром что середина осени.
Я шел по оживающему к концу рабочего дня центральному проспекту, курил и размышлял. Звонок поступил от соседки. Это значило, что сами «виновники торжества», вероятно, разговаривать с представителями прессы не пожелают. Однако, с другой стороны, о барабашке в антресоли могут всерьез говорить только люди с бедненьким умишком. У таких попасть на телевидение или газетные полосы – заветная мечта. А я не лыком шит – раскрутить эту породу на разговор всегда сумею…
Мясуха. Деревянные немецкие бараки соседствуют с аккуратными сталинскими домиками в лепнине, серыми хрущевскими пятиэтажками и конструктивистскими брежневскими коробками-малосемейками без балконов. Все это обильно сдобрено гнилыми сараями, облезлыми турниками и бельем на веревках.
Прибыв по нужному адресу – в неопрятный и безлюдный двор, откуда непогода прогнала даже вездесущую детвору, – я для верности заглянул в блокнот: профессиональная привычка перепроверять данные.
Квартир в каждом подъезде видимо-невидимо – сто штук, по двадцать на этаже. Что ж, на то она и малосемейка. К слову, правильнее такие жилища называть гостинками – с комнатами гостиничного типа.
Я рванул на себя дверь подъезда. Натужно взревела пружина. Внутри царил полумрак, густо пахло готовкой, носками и котами. Из-за дверей слышались голоса – беседующие, бранящиеся, поющие. Я поднялся на четвертый этаж, нырнул в правое крыло коридора – длинную кишку со стенами цвета водорослей. В тусклом свете пары пыльных ламп отыскал дверь. Обшарпанная, покрытая темно-синей краской. На уровне глаз прикручен жестяной ромбик с коряво выгравированными цифрами.
Звонка хозяева не предусмотрели, так что пришлось стучать. Голоса, что на повышенных тонах переговаривались внутри, стихли. Шарканье. Кто-то мучительно прочистил горло. Клацнул замок. В коридор высунулась небритая рожица малахольного косоглазого мужичка. Он вопросительно уставился на меня одним глазом, а другим смотрел в сторону, словно разглядывая что-то за моей спиной. Я поздоровался, показал служебное удостоверение.
– С телевидения? – спросил косой, не глядя на «корочку».
Я назвал газету, которую представлял.
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – протянул мужичок. – Знаем-знаем, как же! – Мордочка расплылась в беззубой улыбке. Он отошел в сторонку, сделал пригласительный жест рукой. – Меня Николаем звать. Милости просим, как грится!
Я оказался в прихожей – тесной, словно детский гробик. Из полумрака убогой захламленной комнатушки метров пятнадцать площадью на меня лупали три пары глаз. Обрюзгшая неухоженная женщина, которая могла быть и моего возраста, и на полтора десятка лет старше; молодая девка с грузными телесами, толстой косой и заячьей губой – и лопоухий восьмилетний пацаненок.
Отец семейства представил меня домочадцам как сумел. Узнав, что к ним пожаловал представитель прессы, они смущенно заулыбались, стали перетаптываться, переглядываться. Я что-то буркнул в знак приветствия и перешел к делу:
– Говорите, у вас тут барабашка завелся?
– Да это не мы говорим! – набычился Николай. – То вам соседка наша позвонила, курва!
– Так что у вас здесь? – Я бросил на него тяжелый взгляд, старательно изображая очень занятого человека.
– У нас тут, понимашь, командир, не то чтоб барабашка, а самая что ни на есть натуральная нечисть!
Семейство дружно закивало.
– Вот тут, в антресоли? – Я поднял указательный палец над головой.
– Умгу, – кивали они. И на лицах у них было написано: не брешут.
Я взглянул на антресоль. Обычный подвесной деревянный ящик, примыкающий к дверному коробу. Есть защелка, но проушина выломана, так что дверца приоткрыта.
Не спрашивая разрешения у хозяев, я дотянулся до дверцы рукой, распахнул. Антресоль была под завязку забита хламом и тряпьем. Я потянул за свернутый матрас, и у меня в руке остался обрывок засаленной ткани с клочком ваты. Барахло было настолько плотно утрамбовано, что, наверное, понадобился бы китобойный гарпун, чтобы эту клоаку как следует прочистить.
Хозяева мне помогать не спешили. На их лицах читался неподдельный страх. Они бы в эту клятую антресоль не полезли даже по приговору суда. Мать украдкой перекрестилась.
Из матраса лениво выбрался клоп, уставился на наше странное собрание.
Я захлопнул дверцу, оставив насекомое недоумевать во тьме, а сам оглядел получше жилище.
Конура конурой. Вытертый палас, вшивый ковер на стене. Продавленная тахта, напротив раскладушка. Крошечный кухонный закуток с облезлыми табуретками и кособоким столом. Грязная посуда. И пол грязный, жир слоем. Тараканье раздолье.
Дело попахивало уже не заметкой, а статьей на разворот. С колоритными фотографиями. Захарыч от счастья из штанов выпрыгнет. Хотя в сюжетах для желтой публицистики никогда не было недостатка, главред все равно как ребенок радовался каждому крупному материалу.
– Давайте-ка сядем, поговорим, – сказал я тоном, не допускающим возражений. – Опрошу вас про вашу… кхм… нечисть.
Меня усадили на хлипкий табуретик в кухонном закутке. Детей отправили в дальний угол квартирки. Супруга – Лидка – осталась стоять рядом, у мужа за спиной и поближе к плите. Мне любезно налили почти прозрачного чаю, но я беглым взглядом оценил чистоту кружки и пить не стал.
Выяснилось следующее. Глава семейства – инвалид, производственная травма раньше времени отправила его на пенсию. Он и в лучшие годы закладывал за воротник мама не горюй, а теперь и вовсе почти не просыхал. Женушка когда-то трудилась в подсобке овощного магазина на должности «принеси-подай», но советский овощной не выдержал конкуренции и приказал долго жить. Теперь женщина перебивалась случайными заработками на рынке да сдавала собранные по подворотням бутылки. Дочка училась на швею, умом не блистала. Пацаненок, понятно, школьник. Папаша свое семейство знатно тиранил – это я понял по грубым окрикам и другим признакам.
В этой квартире семья жила давно – лет двадцать назад поселились, когда Николай обрюхатил Лидку первенцем. До девяносто первого они стояли в длинной-предлинной очереди на жилье попросторнее, но коммунисты канули в пыльные недра истории вместе со своими щедрыми обещаниями.
Нечисть завелась в антресоли с неделю назад. Громкое ночное шуршание можно было бы списать на крыс, но таинственный обитатель еще и ехидно хихикал. Первой смех услышала дочка, когда ночью поднялась в туалет. Звук так ее напугал, что она босиком, в одной ночнушке с криками вылетела в общий коридор и побежала куда глаза глядят. Тогда-то переполошенные соседи и вызвали участкового. Остальные члены семьи дружно твердили, будто тоже слышали хихиканье.
Как я и ожидал, люди оказались с низким уровнем образования, слаборазвитым интеллектом, пьющие. Такие склонны верить во всякую чертовщину, особенно когда наступают смутные времена. Но чтобы целая семья и в один голос – с таким мне сталкиваться еще не доводилось.
Нет, они не врали. Во всяком случае, свято верили, что говорят правду.
Уходя, я предупредил, что на следующий день в десять утра вернусь с фотографом. Нужно было выпотрошить антресоль и докопаться до истины.
Квартира Пихенько – фамилия виновников торжества – угловая, ближайшие соседи только одни – справа. Может, они тоже что-то слышали?
Я постучал. Мне не открыли. Глазка не было. Я пригляделся к замкам. Оба залеплены жвачкой. Значит, квартира нежилая.
Затем я навестил соседку, что позвонила в редакцию. Одинокая женщина, надолго застрявшая где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Очки на кончике носа, тугой пучок волос. Я подумал было, что учительница начальных классов, но малость промахнулся – оказалась библиотекарем. Ничего принципиально нового о семье Пихенько она не сообщила. Лишь подтвердила мои догадки насчет домашней тирании. Сказала, что скандалы там дело обыденное, будничное; выходки Николая для жильцов, мол, так же привычны, как снег зимой.
Кое-что рассказала и о соседней с пихеньковской квартире. Она, мол, уже три года пустует. А раньше там жила работница морга с взрослым сыном. Оба выпивохи, сын еще и психопат. Мог ни с того ни с сего побить ребенка или придушить дворового кота – просто так, развлечения ради. Ходили слухи, будто кого-то изнасиловал, но в милиции дело почему-то замяли. Про его мамашу тоже шла дурная молва: дескать, в самые голодные годы, когда с прилавков пропала еда, а работникам морга перестали платить зарплату, маленькая семья всегда ела досыта. Намекалось, что, мол, предприимчивая старушенция таскает с работы человечину.
Именно тогда у этой парочки, которую и так побаивались окружающие, появились какие-то обезьяньи повадки. Библиотекарша не смогла толком объяснить, как это выглядело, но заверила, что странно и даже пугающе. А потом мать и сын пропали. И никому не было дела до того, куда старуху с ее выродком унесли черти: унесли – и слава богу, лишь бы не принесли обратно. С тех пор квартира пустовала, а дверь всегда была заперта.
Дело обрастало остренькими подробностями, которые можно было легко увязать между собой. Предвкушая убойный материал и перебирая в голове возможные заголовки, я отправился домой.
По пути у меня родилась одна занятная мыслишка.
Я поднялся лифтом на девятый этаж брежневской «панельки», подошел к двери одной из квартир. Внутри велся оживленный разговор, звучал беззаботный детский смех, стучали ложки-вилки. Хорошо известный в городе врач психиатрической лечебницы, тонкий знаток всяких-разных безумств, сорокатрехлетний Александр Петрович Смирнов ужинал в кругу семьи – с красавицей женой и двумя прелестными дочками.
Когда я позвонил в дверь, беседа оборвалась. Шаги. Открыл Саня собственной персоной. В домашних трениках, тапочках. Брюшко, лысина, очки а-ля Политбюро. Встал на пороге, дожевывая.
– Кхм… здравствуй, – поздоровался он.
– И тебе не хворать. Не ждал?
– Честно – нет.
Впускать меня он явно не собирался. Семейный ужин – церемония священная. На гостеприимство я и не рассчитывал, хотя тогда, в девяностые, без спроса заявляться в гости еще не считалось дурным тоном.
– Дело есть. Выйдешь во двор, как дотрапезничаешь? Я на лавочке подожду.
– Ладно, – произнес он. Впрочем, без особого энтузиазма. – Жди. – И закрыл дверь.
Не успел я докурить сигарету, он явился. Счастливое семейство осталось доедать ужин без отца.
– Давненько тебя видно не было, – сказал Саня, усаживаясь рядом.
– Работы много. – Я отщелкнул окурок в кусты.
– Что за дело?
– Зябко что-то на улице. – Я поежился. – Есть тут поблизости какой-нибудь уютный уголок? Угощаю.
Саня отвел меня в рюмочную по соседству. Классика: блевотного оттенка плитка на полу и стенах, грязный прилавок, заветренные бутерброды с колбасой и шпротами, толстая тетка в белом халате и высоченном колпаке поверх пышной завивки. Здесь ничего не менялось лет тридцать. Еще мой дед, что жил поблизости, таскал меня маленького с собой сюда, и я наблюдал, как он дует пиво из пузатой кружки, присыпая края серой солью из общей солонки. Все характерные детали антуража сохранились – даже тетка в колпаке нисколечко не поменялась.
– Нам по пиву, пожалуйста, – проинструктировал я каменнолицую продавщицу. Обильно напомаженные красным губы даже не разжались. Она стала молча наливать.
Саня ткнул меня пальцем в бок. Я посмотрел на него.
– Тебе не стыдно? – спросил он.
– Понял, – ответил я и снова обратился к продавщице: – И по сто грамм нам налейте.
Сидячих мест в заведении предусмотрено не было, мы пристроились у кривого высокого стола. Запивая дрянную водку вполне себе неплохим пивом, я излагал Смирнову суть дела. Саня кивал и тоже прихлебывал то из граненого стакана, то из пивной кружки. Мой рассказ его явно не впечатлял.
Когда я закончил, он выдал мне целую лекцию:
– Ничего необычного. Налицо типичные признаки и-бэ-эр. То есть индуцированного бредового расстройства. Феномен давно известный, описанный. И весьма интересный. Вот вы, обыватели, думаете грешным делом, что заразиться можно только какой-нибудь инфекцией вроде гриппа. А ведь психические заболевания тоже могут передаваться. Предположим, есть семья. Малообразованные люди. Выполняют изо дня в день простую, однообразную работу. Никакого саморазвития. Друзей-знакомых толком нет, мало с кем коммуницируют. Ведут предельно замкнутый,
Я отправился за добавкой.
– По последней – и по домам, – сказал Смирнов, когда я вернулся с новыми порциями напитков. – Меня семья ждет.
Чокнулись. Выпили.
– Поучаствовать не желаешь? – спросил я, откусывая от бутерброда.
– Не-е, – крякнул доктор, глядя в столешницу.
– Сколько?
Он назвал стоимость своего содействия, и мы скрепили договор рукопожатием.
Известный в городе врач-мозгоправ определенно добавит веса статье. При участии Смирнова все это безобразие потянет на серьезный психиатрический эксперимент. У меня слюнки потекли, когда я представил себе растущие как на дрожжах рейтинги нашей газеты и лично меня как корреспондента. Мало ли, в столичные СМИ пригласят – чем черт не шутит. Или, на худой конец, прослыву местным Невзоровым. Тоже неплохо.
В редакцию я прибыл часом раньше обычного, чтобы первым забронировать себе фотографа. Захарыч отрядил двадцатичетырехлетнего патлатого Семена Павлова, лучшего специалиста в штате. Даже в самых жестких и неудобных условиях ему удавалось брать такие пикантные ракурсы, что наши конкуренты от зависти кусали собственные пятки.
Нас с Семеном добросил до места штатный водитель издательства. Смирнов прикатил на такси. Вокруг дома было спокойно: значит, ушлые телевизионщики не успели пронюхать, иначе уже учинили бы тут форменный бардак, как они любят.
Хозяева встретили нас тем же составом. Лица осунувшиеся. Николай, судя по отекшим брылям, ночь напролет квасил. Наверное, лосьон. (У нас в «Союзпечатях» в тот год стали за копейки сбывать средство для очищения кожаных поверхностей, на девяносто семь процентов из спирта. Тут-то и выяснилось, что у жителей города скопилась целая прорва нечищеных кожаных диванов.)
У Лидки под глазом красовался сочный, словно спелая слива, фингал. Видать, супруги повздорили. У девки лицо зареванное. Пацаненок, как обычно, затравленно зыркал.
– Что новенького? – поинтересовался я.
Николай кивнул жене: мол, рассказывай.
– Шорохи опять были, – торопливо отчиталась она. – И разговаривал кто-то. Тихонько-тихонько.
– Голоса мужские, женские, детские? – спросил я.
– Да хто его знаить. У нечисти разве ж разберешь? Шепоток такой… Вон, доча тож слышала.
Девица хлопала глазами.
– Валюх? – подстегнул ее отец.
– Агась, слышала, – подтвердила Валюха. – Хотела в туалет, да побоялася. Думала, опять смеяться будут с антресоли. Так и терпела до утра.
– А паренек слышал? – спросил Смирнов.
– Женька! – скомандовал Николай. Похоже было, что в семье никто без разрешения отца рта не открывает.
Малец коротко угукнул. «Наверняка задержка психического развития», – мысленно отметил я.
– Что ж, – принялся я раздавать указания. – С вашего разрешения, господа мои хорошие, мы сейчас вытащим все, что находится в этой антресоли. А потом Александр Петрович с вами побеседует. Надеюсь, вы не против? Вот и прекрасно-замечательно. – Я не стал дожидаться их согласия. – Семен, работаем. Все лишние – на кухню.
Павлов расчехлил пару ламп, которые принес в кейсе, расставил их так, чтобы весь свет падал на антресоль. Размотал удлинитель, нашел розетку. Любовно извлек из кофра профессиональный фотоаппарат, собрал. Как только Семен приготовился к работе, я подставил под антресоль любезно предложенную хозяевами табуретку. Кое-как балансируя на этом шатком основании, я протянул руки к дверце, открыл. Включил пленочный диктофон, положил микрофоном вверх в нагрудный карман. Под щелчки и вспышки я принялся потрошить шкаф и надиктовывать:
– Десять четырнадцать, открыл антресоль в квартире Пихенько. Со слов хозяев, в ней обитает нечисть. Вещи плотно утрамбованы. Начинаю вынимать. – Тут я пожалел, что не взял с собой перчаток. Вблизи содержимое выглядело особенно неаппетитно и пахло соответствующе. – Простыни, связанные узлом… сгоревший чайник… обломки табурета… матрас… – Засаленный дырявый матрас ухнул вниз, подняв тучу пыли. Поползли клопы. – Откройте там форточку, а то задохнемся! Итак… битый будильник… сломанная лыжа – одна… рабочая одежда – нестираная… в земле, какой-то трухе… Тьфу, твою мать! Пардон муа. Еще какие-то тряпки. Видимо, тут не знают, что мусор в нашей стране разрешено выносить на помойку, – не удержался я от язвительного комментария. – Мешочек. Не завязан. Что тут у нас? – Я приоткрыл горловину. От запаха испортившейся органики зарябило в глазах. – А тут у нас, братья и сестры, старые картофельные очистки. Э, хозяевá! На кой, простите, хер вы тут очистки картофельные держите?!
Четыре пары глаз уставились на меня.
– Так это… – начал было Николай. Потом гневно сдвинул брови и отвесил супруге звонкую оплеуху. Та взвыла, схватилась за голову. – А ты, сука, меня виноватила, мол, я твои очистки пропил! Сама в антресоль запихнула да забыла, пр-р-р-р-р-р-роститутка!
Он занес руку, чтобы продолжить воспитание нерадивой жены.
– А ну хватит! – командирским голосом остановил его Смирнов. – Без рукоприкладства!
Николай опустил руку и заискивающе улыбнулся беззубым ртом.
– Зоопарк, млядь. – Я совершенно перестал выбирать выражения. – Продолжим. Еще какие-то мешки. Заглядывать я в них не буду. – Мешки полетели вниз, подняв новое пылевое облако с терпким ароматом клоповьих выделений.
Внутри остались лишь клочья пыли да мелкие ошметки мусора.
– Как видим, антресоль заканчивается неаккуратным проломом в стене. Что в нем – не разберу, луч не достает. Хозяевá! Ну-ка, Николай, поди-ка сюда.
Я спрыгнул с табурета и заставил Николая взобраться. Что-то заскрипело – не то табуретка, не то его кости.
– Там так всегда было? – спросил я. – Я имею в виду дырку.
Он светил внутрь антресоли одолженным у меня фонариком и недоуменно хмыкал.
– Не помню, – сказал он наконец. – Антресоль-то, она всегда занята. Квартира-то маленькая, вещи ненужные куда-то надо ложить. Уж лет двадцать как…
– И вы за все это время ни разу не наводили порядок? Только запихивали?
– Ну да. По чуть-чуть, по чуть-чуть, по чуть-чуть.
– Ладно, слазь… Странные дела, – обратился я к диктофону. – Барахло было плотно утрамбовано, но с другого конца осталось пустое пространство, как будто кто-то высовывался из пролома и втаскивал туда вещи.
Семен взгромоздился на табурет и сделал несколько снимков внутренностей шкафа.
– Из дырки-то сквозняком тянет, – заметил он.
– Придется нам тут ночью поработать, – обратился я к хозяевам. – Ждите гостей часов в пять вечера.
Смирнов с полчаса беседовал с семьей, безостановочно строчил на серых казенных листах бумаги. Семен фотографировал интерьер. Я курил в коридоре, следя за работой своих товарищей в открытую дверь. Напоследок мы дали Николаю и его домочадцам строгий наказ никому из прессы больше ничего не сообщать. И немного денег в качестве стимула для честного сотрудничества.
На лестнице нас нагнала Лидка.
– Вот скажите мне, образованные люди, можеть девка без мужика обрюхатиться? – без предисловий спросила она. – Или не можеть?
Семен прыснул со смеху и пробормотал извинения.
– Дочка забеременела? – догадался Саня.
– Агась. Она у нас не гулящая, ничого такого. В училище да домой обратно только ходит. С мужиками сроду не крутилася. А вот
– Я вам как ответственное лицо заявляю, – сказал доктор, – без участия мужчины ваша дочь забеременеть не могла. В противном, таскаать, случае нас ждет второе пришествие Христа.
Женщина мало что поняла из его слов. Стояла, переваривая услышанное. А мы, посмеиваясь, спустились вниз.
Я закурил и обратился к Сане:
– Что скажешь, профессор?
– Все признаки бреда, типичное и-бэ-эр. Может, статейку в журнал потом накатаю. Случай, таскаать, клинически чистый, классический. Если, конечно, в том проломе и вправду ночные звери не завелись.
– Напомни, что ты говорил про соседнюю квартиру, ближайшую? – встрял в разговор Семен, обращаясь ко мне.
Я вкратце пересказал историю, что услышал от библиотекарши.
– Хм… – задумался Павлов. – Тетка та в каком морге работала? Советского района?
– Не знаю. – Я пожал плечами. – Наверное.
– Вспоминаю случай – как раз трехлетней давности. Может, ты тоже слышал. Скандалище разгорелся с трупожорством.
– Что-то не припомню, – отозвался я.
– С мертвецом одним якобы что-то неладное приключилось. Лежал-лежал себе спокойно, а потом ни с того ни с сего стал брыкаться, орать, на людей кидаться. Но формальных признаков жизни не подавал – ни кровотечения, ни пульса, ни сердцебиения, ничего. Покуролесил он и опять сдох. Вот тогда-то трупожорство и вскрылось: с голеней кто-то куски оттяпал, причем когда тело уже в морге лежало. В прессу информация так и не просочилась, но слухи-то не удержишь. Какое-то время ползла молва по городу, но быстро сошла на нет: мало кто в живых мертвецов поверит. Где в этой истории правда, не знаю. За что купил, за то продаю.
– Слышал я эту байку, – сказал Смирнов. – Брехня антинаучная.
Несколько часов до следующего выезда я провел за своим столом в редакции – писал первую часть статьи под рабочим названием «Нечисть из антресоли». Пару раз подбегал Захарыч – порасспросить, проконтролировать, потереть ручонки в предвкушении.
Уйдя с головой в работу, я не заметил, как прошло время. Печатал, печатал, печатал, пока не подошел экипированный Семен.
Дверь нам открыла Лидка. Дети вдвоем сидели на тахте, а Николай, воя волком и пуская слюни, распластался кверху мордой на раскладушке. Видать, нагрузился на те деньги, что я ему дал.
– Вы внимания-то на него особо не обращайте, – предупредила заботливая супруга. – Поорет-поорет да перестанеть. Только что вот приполз на карачках. Полчаса дома не было, где выжрать успел – не знаю…
– Барахло антресольное вынесли? – спросил я, проигнорировав ее тираду.
– Не, обратно покидали.
Я смерил ее уничтожающим взглядом.
– Просил же не захламлять!
Женщина стала мять подол в растерянности.
– А что, пускай, – вступился за нее Смирнов. – Для чистоты эксперимента, таскаать.
Я распределил места. Мать с детьми усадил на тахту и наказал вести себя тихо. Ходить разрешалось только в туалет, без дела по квартире не шастать. Сами мы заняли кухонную загородку. Семен протянул через квартирешку удлинители, главную вилку положил у розетки рядом с кухонным столом, расставил лампы. Проверил фотоаппарат, положил на подоконник: на стол не рискнул, чтоб мы не дай бог в темноте не смахнули. Как выяснилось, он прихватил с собой еще и новенькую заморскую видеокамеру – личную. Разместил агрегат на холодильнике, настроил, направил объектив на антресоль, включил запись. Рядом разложил запасные кассеты и аккумуляторы.
Когда мы погасили в доме весь свет и устроились за столом, Саня выудил из недр своего солидного кожаного портфеля чекушку.
– Мы так не договаривались, – сказал я осуждающе.
– Да это ж нам троим на один зуб! – возразил он.
– Я не пью, – уведомил Семен.
– Все равно на один зуб. Для сугреву, таскаать.
– Ладно, черт с тобой, уболтал, – махнул рукой я.
Доктор извлек из портфеля металлические стопки.
– У отца-фронтовика реквизировал, – гордо пояснил он. – Ему нельзя, отпил свое, таскаать. Эти стопки окопы Курской дуги видали!
Я промолчал. Только намахнул да закусил внезапно нарисовавшимся на столе салом. Жизнь сразу стала казаться проще, а предстоящие несколько часов молчаливого ничегонеделания в темноте – не такими тягостными.
Чекушку раздавили быстро – как раз стемнело. Николай перестал орать и конски захрапел. Остальное семейство не издавало ни звука, если не считать того, что малой громко шмыгал носом.
– Курить-то тут можно? – произнес Смирнов шепотом. – Пойду, что ль, у хозяйки разрешения спрошу.
– Сиди, – остановил его я. – Можно. – Подвинул поближе кружку с остатками вонючего отвара, чтобы стряхивать в нее пепел, и закурил. Закурил и Саня. Семен закашлялся.
– Терпи, молодой, – усмехнулся ему доктор.
Кружка почти до самого верха заполнилась окурками. Иногда мы открывали форточку – разредить тяжелый кумар сырым воздухом с улицы. Семен менял то кассеты, то аккумуляторы в видеокамере. Мать и дети время от времени тихонько шныряли до нужника и обратно.
Двадцать три ноль три. Началось. В антресоли кто-то завошкался. Ползал, перебирал содержимое.
Я щелкнул кнопкой диктофона.
– Врубать свет? – шепотом спросил Семен.
– Рано, – ответил я. – Спугнем.
– Мамочка-а-а-а-а! – захныкал мальчишка на тахте.
– Тихо, тихо, милай! С нами, вон, дяди взрослые. Они нас в обиду не дадуть.
Скрипнула петля антресольной дверцы.
– Свет! – скомандовал я.
Вилка удлинителя с первого раза воткнулась в розетку. Вспыхнули лампы.
На пол с грохотом вывалился горелый чайник. Мать с детьми завыли в три голоса, а Николай так и продолжал храпеть – из пушки не разбудишь.
Мы с полминуты выжидали у стола. Что-то шевельнулось в глубине антресоли. Что-то крупное.
Не советуясь со мной, Семен подхватил табурет и пошел туда.
– Стой, сука! – зашипел я ему вслед. – Куда собрался, твою мать?!
Он словно не слышал. Видать, тщеславие взыграло. Захотел сам засветиться в кадре своего эксклюзивного видеоматериала. Думается мне, собирался сбыть на сторону подороже. Главред наверняка не санкционировал бы эти мутные делишки с видеосъемкой на личную камеру. А я не возражал, потому что… потому что я не главред и не мое это собачье дело.
Семен, Семен! Надо ж быть таким ослом…
Он подставил табурет под антресоль, взобрался. Заскрипели ножки.
Тишина.
Настежь распахнул приоткрытую дверцу, придвинул лицо вплотную к вонючему темному проему.
Что-то выстрелило из тьмы, обхватило его голову и потянуло внутрь. Ноги поднялись над табуретом. Хрустнули шейные позвонки. Он пытался закричать, но лишь хрипел.
Мы со Смирновым бросились фотографу на выручку. Я вцепился в левую ногу, Саня в правую. Потащили. То, что схватило Семена, обладало недюжинной силищей. Нам едва удалось вырвать товарища из цепких лап.
Парень грохнулся на пол, стукнулся головой.
На искромсанном лице не осталось ни глаз, ни носа, ни губ. Лишь белели молодые крепкие зубы – единственное, что уцелело. Язык вырвали с корнем, изо рта хлестала кровь.
Смирнов выругался тоненьким дрожащим голоском.
Эксперимент вышел из-под контроля. Нужно было бежать прочь из этой дыры, искать уличный телефон-автомат, вызывать милицию.
Я схватился за ручку накладного замка – и… она осталась у меня в руке, разломанная на две половинки. На ее месте торчал штырек – сам по себе бесполезный. Видать, слишком резко я крутанул.
Смирнов оттолкнул меня в сторону, принялся колотить в дверь ногой. Она, хоть и хлипкая, не поддавалась, потому что открывалась внутрь. Тогда я схватил вывалившийся из антресоли древний утюг и попытался разбить предательский замок, ударяя по нему острым концом.
Наверху опять зашевелилось. Бросив взгляд в антресоль, Саня с воплем ринулся к окну. Схватил табурет, выбил стекло. Размахиваясь, задел кружку с окурками. Не все они успели погаснуть. Один попал в складку занавески, которая тут же занялась веселым пламенем.
Я орал что-то Сане вслед, а он уже перебрасывал ногу через подоконник, готовясь сигануть с четвертого этажа. В тот самый миг, когда он канул в сырую тьму, из антресоли молнией метнулась тень. Очертаний я разглядеть не успел. Она сшибла обе лампы, которые тут же погасли, и шмыгнула в тот угол, где сгрудилось, окаменев от ужаса, семейство. Поднялся переполох, мать и дети стали кричать. Заорал разбуженный Николай.
Кухня пылала, огонь лизал тряпки и рассохшуюся мебель.
«Здесь же газ!» – пронеслось в голове. Здание в любой миг взлетит на воздух.
Я с утроенным напором принялся выбивать замок. Под ударами утюга корпус раскололся, механизм разлетелся вдребезги, на месте замка осталась дырка.
Я рванул дверь на себя…
…и столкнулся с соседкой-библиотекаршей. Она стояла напротив, опешившая, дрожащая. Явно прознала о нашем визите и пришла подслушивать под дверью.
– Я э-э-э-э-э-э… я слышала… я только хотела э-э-э-э-э…
Слева из полумрака общего коридора вихрем метнулась тень. Сшибла женщину с ног, с хрустом впечатала в угловую стену справа. Библиотекарша даже вскрикнуть не успела.
Через миг на изломанном теле восседала другая женщина. Вернее, то, что когда-то было женщиной… Ну, наверное, было… Сгорбленная дрянь маленького роста. Голая. Пергаментно-желтая кожа в складках и бороздах морщин. Обвисшие груди. Квадратный зад. Свалявшиеся сивые патлы. Сдавив соседкино горло тонкими, длинными пальцами, тварь нещадно била жертву головой о стену и пол.
СТУК! СТУК! СТУК! ШМЯК! ХРУП!
Спина чудовища треснула черной щелью. Из щели высунулось морщинистое щупальце телесного цвета. На конце его поблескивала в неверном электрическом свете толстая игла длиной с вязальную спицу.
Щупальце изогнулось и принялось сильными рывками погружаться в обезображенное уже тело библиотекарши. Летели брызги крови, взметывались выдернутые из утробы внутренности.
Все это заняло какие-то ничтожные мгновения. Во мне боролись два порыва: один – сигануть в окно вслед за Саней, рискуя остаться изувеченным на всю жизнь; другой – ринуться по длинному коридору, где тварь настигнет меня в два прыжка, если захочет.
Гадина вдруг замерла, щупальце застыло в воздухе. Голова каким-то неестественно быстрым движением повернулась ко мне. На меня смотрели громадные глаза – чудовищный размер для такого крошечного сморщенного лица. Полностью мутно-желтые – лишь в самой середине чернела крохотная точка зрачка.
Щеки в ухмылке разъехались в стороны, обнажив два длинных ряда передних зубов – таких же поблескивающих черных жал, как на конце щупальца, разве что поменьше.
А потом старуха моргнула. Лишь раз. И это было самое страшное. У нее было восемь век – с четырех сторон каждого глаза. И были они все треугольные.
Они сомкнулись, образовав ровные тонкие кресты… и разомкнулись. В моем пищеводе расплескался жгучий, словно серная кислота, ужас. Я со всех ног бросился прочь по коридору. А гадина продолжила терзать мертвое тело моей спасительницы.
Статью я так и не закончил. У меня случился сильнейший нервный срыв. Несколько дней подряд я приходил в редакцию и пнем торчал за рабочим столом, не в силах напечатать ни строчки. Отгремели вести о пожаре, что дочиста уничтожил пятиэтажку-малосемейку. Похоронили останки тех, кого сумели опознать. (Семена Павлова не нашли, закопали пустой гроб.) Власти расселили погорельцев. А я все сидел в ступоре. По моей вине наша газета осталась в стороне от громкого события. О том,
Захарыч какое-то время обеспокоенно наблюдал за мной и в конце концов не придумал ничего лучше, чем отправить меня на полгода в оплачиваемый отпуск – поправить здоровье. Поправлял я его способом вполне традиционным – ударно закладывал за галстук, пока не превратился в размочаленное, мелко трясущееся подобие себя прежнего. С работы пришлось уволиться.
Смирнов, вывалившись из окна четвертого этажа, сломал ногу в трех местах. Его увезли на «скорой». Я его не навещал и больше не видел. Жизнь у него покатилась под откос – это я узнал в начале двухтысячных из громких новостных репортажей. Однажды ночью Саня пошел в туалет и испугался вернувшейся с дискотеки дочки-подростка, которая что-то уронила в темноте на кухне. Ножом, который он зачем-то все время держал на прикроватной тумбочке и носил с собой в туалет, старик ее заколол. А потом забился в угол и вопил, вопил, вопил не своим голосом, выставив перед собой окровавленное оружие. Я видел его по телевизору: задержание снимала пресса. Это действительно был глубокий старик – иссохший, седой, мешки под глазами. Передвигался он с большим трудом: кости после тройного перелома неудачно срослись. Наверное, самозабвенно пьянствовал, как и я. После убийства дочери загремел в психушку – в компанию к тем, кого когда-то лечил.
Я жил в сталинке в центре ***нска. В девяносто шестом умерли мои родители – быстро, сначала мать, а спустя месяц отец. Остались я да пушистый котяра по прозвищу Зверь. Квартира просторная, потолки высокие. Знаете, какая там система дымоходов? Ого-го! А еще мусоропровод, который давно замурован и не используется. А еще каминная труба – тоже замурованная. Да в таких коммуникациях жить можно, не то что прятаться!
Мне стали мерещиться стуки в стенах. Иногда бессонными ночами они доводили меня до исступления. Я натягивал на голову подушку, заталкивал поглубже в уши купленные в аптеке затычки, включал телевизор на полной громкости, чем выводил из себя престарелых соседей. Ничего не помогало.
А потом пропал Зверь. Бесследно исчез в закрытой квартире.
Тогда я разменял большое жилье в престижном районе на крохотную окраинную «однушку». Были варианты и подешевле – малосемейки. Но нет, туда я ни ногой. Там почти везде одинаковая планировка. Везде кухонная загородка. Сраные коробки, в которые с трудом проникает свет. И стены картонные. Не-е-е-е-е-е-ет, братцы, я там и дня не выдержу…
Так вот, после размена у меня на руках осталась солидная сумма, которая позволила пару лет не бегать по шабашкам, а вальяжно предаваться ежедневному пьянству. Каждое похмельное утро обещаю себе завязать, но что толку от обещаний алкаша?
И вот, сижу я как-то пьяный перед телевизором, глаза слипаются. Передают местный новостной сюжет о жильцах аварийного барака времен немецкой оккупации, где на днях провалилась крыша. Интервью берут у жительницы нижнего этажа – грубой дородной бабы. Я узнал ее толстую косу. Я узнал ее заячью губу.
Дочка Николая, Валюха. Заматерела, оскотинилась, стала похожа на тумбочку, но не узнать ее было нельзя. С ней живет отец – безногий инвалид-колясочник, косоглазый дядя Коля. Членораздельно не говорит, опорожняется под себя. А с ними, в этой убогой гнилой халупе…
Тройняшки. Трое молодых парней. Нескладные, горбатые, со свисающими ниже колен руками. С жабьими ртами, блеклыми глазами. Зубы кривые. Хари злобные.
Не-е-е-е-е-ет! Нет, нет, нет и еще раз нет! Это не Николай обрюхатил собственную дочку. Вот зачем
Чудовища так пялились в камеру, словно видели меня через телевизор. Пытливо глядели прямо мне в глаза. Не мигая. Лишь раз мне показалось, что один моргнул. Из моего горла вырвался беззвучный вопль, когда я на миг увидел восемь треугольных век.
Я долго не шел спать. Метался из угла в угол. Напился до беспамятства – не помогло. Ночью проснулся от шорохов в стенах. Там кто-то бойко ползал… или… или мне так лишь мерещилось.
Бредовое расстройство. В некотором роде индуцированное – индуцированное
Вероятно, вы правы. А может быть, и нет.
Когда я той страшной ночью в октябре девяносто четвертого брел по обезлюдевшему городу, меня неотвязно преследовало наваждение: казалось, тени крадутся за мной по пятам вдоль черных кустов.
Наваждение ли?
А если они выследили меня до самого моего дома и годами издеваются – изощренно мстят за то, что я выкурил их из логова – той запертой квартиры?!
Еды им и без меня хватает. И добывать они ее умеют. Я ведь навел кое-какие справки еще тогда, в конце девяносто четвертого. В окрестных пятиэтажках-малосемейках да немецких бараках ночами, бывало, пропадали младенцы. Исчезали из люлек. Молодая мамочка просыпается утром – а дитятки и след простыл. Бесследно исчезли на загаженных улочках Мясухи и несколько незадачливых припозднившихся взрослых – как в воду канули. Милиция только руками разводила. Никаких улик. Об этом писали в газетах – в том числе той, где работал я. Но никому не приходило в голову связать исчезновения в серию. Кругом дураки.
Только я знаю, что к чему.
Посмотрев по телевизору репортаж о семье в разваливающемся бараке, я на следующий день отправился туда. Не знаю, зачем меня черт понес. Бессмысленный, глупый поступок. Я плелся мимо того места, где четверть века назад сгорела малосемейка. Заросший кустарником и деревьями, захламленный пустырь. Вокруг гнездятся утлые домишки, которые потихоньку пустеют. Там же, по соседству на Мясухе, и нужный мне барак.
Выглядит нежилым.
Я долго глядел на обшарпанную дверь, почерневшие дощатые стены, пыльные окна.
Не знаю, сколько мог там так проторчать. Наверное, долго.
В ближайшем окне показалось желтое пятно – лицо. Тут же исчезло. Ржаво заклацал замок входной двери.
Я юркнул за угол и побежал.
Всю обратную дорогу мне мерещилось, будто меня преследуют. Крадутся по пятам, шушукаются. Оборачиваясь, я никого не видел. А прошлой ночью в мою дверь скреблись.
Думаете, я совсем с ума спятил?
Я бы не был столь категоричен.
Да вы хоть знаете, сколько людей каждый год пропадает бесследно в городских джунглях?! Знаете, скольких из них так никогда и не находят – ни живыми, ни мертвыми?!
Сколько еще не снесено этих мерзких малосемеек с черт-те какими ходами в стенах? Сколько еще простоят вечно ветшающие сталинки с замурованными мусоропроводами и каминами? Мы с вами и вообразить не можем, какие ужасы кроются в подвалах старого ***нска…
Что именно произошло в девяносто первом в главном городском морге, так и останется загадкой. Но загадка эта живет среди нас. Живет, жрет и плодится.
За мной придут. Обязательно придут. Я знаю. Они не забыли.
Я не надеюсь, что кто-то всерьез воспримет эти записки. Не надеюсь даже, что их прочтут. Но теперь никто – НИКТО! – не имеет права хоть полусловом упрекнуть меня в том, что я промолчал.
Я не хочу встретить еще одну ночь хотя бы с единым проблеском ясного ума. Со мной ящик водки. Буду пить, пока не отключусь. Надеюсь, лошадиная доза меня наконец добьет, хотя после моих многолетних тренировок это будет непросто.
Как ни крути, никто и ничто не живет вечно.
Только страх никогда не уходит.
Наконец-то. Дождался. Не зря полчаса на остановке продрочился. Под дождем со снегом. Без шапки. Без зонта. Капли текут по харе. Прямо, блядь, в глаза. Нихуя не видно…
Попробуй еще втиснись в этот в жопу ебанный сарай. Лезут как тараканы. Копошатся. Жалкие, никчемные. Бесполезные. Нахуй не нужные. Люди. Хуи на блюде.
Мужик с жирным фейсом.
Тетка оплывшая.
Две педовки-прошмандовки. Ржут как перевозбудившиеся кобылы.
Подвыпивший старый хер в камуфляже засаленном, с удочкой. Физия коричневая. Усяры желтые от табачища. Щетина уебищная. Ногти черные. Сапоги резиновые.
Запашок. Сладковатый, слегка с тухлецой…
Что за поебень играет? «Радио Губерния». Терпеть ненавижу. Надо быть конченым долбоебом, чтоб… Мда-а-а-а, охуенная будет поездочка.
Темнеет…
Рано стало темнеть. Скоро будет еще раньше.
На дороге каша поносная.
Здравствуй, пробка. От снега вечно проблемы с движением. По полтора часа тащишься.
Быстрее пешком дойти, но не по такой ебаной слякоти. Еще мудачье и обольет десять раз – оттирай потом грязищу с пальта́.
Сколько у меня там бабла в запасе? Тыщи три. До ЗП должно хватить.
«Батя! Вот и свиделись, батя», блядь! Сука, блядь… выключи ты эту хуйню, заебало, блядь!
Ну и заторище. Небось опять какой-нибудь педрило сел за руль, имея в черепе мозг с енотово хуишко размером. Или крашеная пизда на тачку насосала, а на ездить не насосала.
Что будем делать дома вечером? Продолжать всех ненавидеть – это уже по умолчанию. Но нужно придумать что-то еще.
Пожрать, например.
Да, пожрать завсегда настроение подымает.
Что там у нас дома? А нихуя. Пустой холодильник, пустая хлебница. Выходит, после сраной пробки надо еще и в магаз хуярить.
Ладно, так и быть. Куплю пельменей да майонеза, чтоб не задрачиваться. И хлеба. Да, и перца молотого надо. Чтоб злоебучий вырвиглаз.
Пива еще можно зацепить, раз уж день хуевый. Хотя… когда он у меня в последнее время был нормальный? Вот с начальством опять залупился. Нихуя сами не могут, вечно подтирай за ними ссанину ебаную. Пидорасы. Будто я виноват, что у вас руки из жопы и мозгов с гулькину пизду…
На прошлой неделе ботинок порвался, новые пришлось покупать. Хорошо, если не развалятся к хуям от такой сырости. Китайская хуета…
Раз уж мы решили чуть-чуть выжрать, надо и фильмец заглядеть. Что-нибудь эдакое, пиздатое…
Дремота… Муторно. Мысли спотыкаются, всякая бредовая хуета в башку щемится.
За полчаса еле с места сдвинулись. Не город, а рассадник хуйни! Везде сплошная хуйня…
Ну заеби-и-и-и-и-ись. Жирная мразота на соседнем сиденье устала ехать, храпака давит.
Пиздюк с наушниками прибавил звук. Чтоб вся маршрутка слышала. Зачем тогда наушники? Можно и без них – хуярь-ебашь, не стесняйся! Какое-то электронное дрочилово. Хорошо сочетается с тюремной поебенью из радио. И с храпом жирной пизды.
Мракобесие. Ненавижу. И оранжевую куртку твою ненавижу. И штаны твои уебищные парусиновые ненавижу. И дреды твои ненавижу. И ебло твое прыщавое ненавижу! Мразь. Взял бы эти наушники да запихал бы тебе в анус поглу…
Деревья…
Грязь…
Пробка… пельмешки…
Батарея… теплая… гаснет…
Сдохни, ебаная свинья…
Упаковка… пом… зак… тншр… вапрстнктаджмхххххххх….
Что, уже едем? Пробка рассосалась? Похоже.
Уж думал, не попаду сегодня домой.
Снаружи совсем темно.
Сколько времени прошло?
В этих ебаных пробках полжизни растратишь. Сидишь как долбоеб в провонявшем ящике. Как шпрота в банке. А время капает… капает… капает… Ждешь, когда доедешь до дома, но не доезжаешь…
Итак, вернемся к приятному. Еще раз: что купить? 1) Пельмени. 2) Майонез. 3) Перец черный молотый. 4)…
Что за?.. Какого хуя?!
Тупой, безрукий водило! Чтоб тебя черти ебали!
Надо ж было въебаться в самосвал! За минуту до моей остановки!
Блядь… голова кружится…
Что это? Это я, что ль?! Почему я вижу себя без головы?!
Ебать вашу мамку в жопу!
Как так?! Почему именно МНЕ отхуярило голову, а не этому мудиле в оранжевой куртке?! Что за несправедливая хуйня?!
Необычное, мать его, ощущение…
Вопят вокруг…
Мысли путаются…
В глазах туман… Нихуя не вижу…
Пельмени, майонез, пиво… Не забыть про молотый перец… Чтоб злоебучий вырвиглаз…
Окоченелые пальцы полезли за связкой ключей. Карман джинсов узкий. Пола пальто встряла. Ключи выскользнули, брякнулись на ступеньку. Кристаллы снега обожгли кожу.
Пиликнула кодовая дверь. Матвей отряхнул снег с отсырелых ботинок. Протер слезящиеся глаза. Вызвал лифт.
Ждал, вздрагивая от холода и сырости.
Позади тихо зашуршало. Осторожные шажочки.
Обернулся. В полумраке ползал комочек.
Крыса?
Подошел поближе, пригляделся.
Еж. Лесной.
Наверное, кто-то принес. Или выбросил из дома.
Еж замер. Только бока вздувались и опадали.
Матвей разглядывал зверюшку – размышлял, как поступить. Взять домой – лишние хлопоты: надо кормить, убирать какашки… возможно, мыть. Оборудовать место. Кто знает, когда установится теплая погода и можно будет выпустить, чтоб не замерз насмерть.
Ну, что ж теперь поделаешь. Не спасешь – совесть замучает.
Он натянул на руки сырые перчатки, бережно взял зверька в руки. Во второй раз вызвал лифт. Еж принялся брыкаться. Матвей обхватил поудобнее – чтоб не вывернулся.
Опустил нового знакомого на пол полутемной квартиры.
Еж оказался не из пугливых. Тут же принялся расхаживать, осматриваться, обнюхивать. Подошел к холодильнику. Поскреб дверь коготками.
– Жрать хочешь? – улыбнулся Матвей. – Погоди немного.
Он оставил животное в кухне, а сам отправился в комнату переодеться. Пока его не было, еж разворошил стоявший на полу цветочный горшок, растащил землю.
Матвей навел порядок, приспособил под жилье картонную коробку от телевизора. Постелил на дно несколько листов оберточной бумаги внахлест – под какашки и ссаки. Выбрал две пластиковые миски – в одну налил воды, в другую положил десяток перепелиных яиц.
Посадил зверька в коробку. Животное зашипело. Посмотрело исподлобья.
В виске выстрелило. Мигрень.
Матвей бессильно опустился на стул, потирая висок.
Посидел немного, потом заварил чаю. Прихлебывая горячий напиток, смотрел в одну точку – боль постепенно утихала.
Измученный аномально долгой зимой организм все чаще требовал отдыха. Нужно прикорнуть на часок-другой.
Когда он проснулся, что-то было не так.
Чавканье в темноте. Как будто большая собака жрет. Облизывается шумно.
Топот лап. Неспешный.
Злобное шипение. Нет, не так, как шипел ежик. Гораздо, гораздо громче.
Топот на пару мгновений замер в коридоре – словно зверь почувствовал, что Матвей проснулся. Потом неторопливые, но уверенные шаги четырех лап стали приближаться.
Пошевелиться не было сил. Совсем. Матвея словно паралич разбил. Мозг перестал отдавать команды.
Всхрапывающее дыхание за дверью.
По ручке ударили сверху, но недостаточно сильно – открыть не получилось.
Еще один неуклюжий удар. Опять нет.
Зато в третий раз замок щелкнул. Скрипнули петли. Дверь приоткрылась. Сначала чуть-чуть. Потом шире.
Острая морда размером с две человеческие головы просунулась в проем. Влажный нос подергивался, втягивал запах комнаты и сна.
Черные глаза размером с небольшие блюдца. Поблескивают, отражая свет фонарей с улицы.
Чудовище заходит в комнату. Матвей слышит, как при ходьбе трутся друг о друга, о чем-то перешептываются колючки.
Еж облизнулся – ЧАВК.
Шумно втянул носом воздух.
Паралич заключил Матвея в железобетонные тиски. Кожа на голове стянулась у макушки.
Еж оглядел комнату. Взгляд ни на чем не остановился, пока не упал на Матвея. Зверь замер, уставился. Фыркнул.
Приблизился к кровати. Пару раз поддел носом лежащее тело, словно проверяя его способность и готовность сопротивляться.
Запах. Немытая шерсть, застарелые экскременты, засохшие остатки яиц на морде. И все то, что за годы застряло в непроходимой чаще иголок.
К горлу подкатила рвота, хлынула в носоглотку. Брызнула через рот и нос. Перебила дыхание.
Матвей вышел из ступора, перевернулся на бок. Вырвало еще раз.
Откашлялся. Высморкался. Вытер слезы. Отдышался.
Поднял голову.
Еж фыркнул, брезгливо отвернулся.
Но лишь на миг.
Неуклюже поднял переднюю лапу, отвесил Матвею тяжелую пощечину. Острые когти расцарапали щеку. Матвей заехал зверю в нос ногой.
Еж слегка подался назад, но затем его морда любопытно вытянулась. Он окончательно убедился, что перед ним живое существо.
Зверь облизнулся, потянулся к Матвею. Подцепил тело носом, сжал челюстями. Острые зубы впились в живот.
Цокая по полу когтями, еж отнес вяло брыкающуюся жертву в угол кухни, где лежала разодранная в клочья коробка. Небрежно швырнул добычу на пол, в месиво из картона, перепачканной калом бумаги и яичной скорлупы. Матвей больно ударился головой о стену. Перед глазами закружились разноцветные искры.
Еж прижал жертву лапой к полу, вырвал зубами кусок туловища. Влажно затрещали ткани. Брызнула кровь. Тело пронзила острая боль. Хотелось кричать, но голос пропал.
С аппетитом чавкая, чудовище умяло выдранный кусок мяса.
Перепачканная кровью морда потянулась к голове. Зубы сдавили черепную коробку. Череп треснул, как перепелиное яйцо.
– Кого хоронят? – спросила женщина у соседки, доставая из сумочки ключи.
– Парня с седьмого этажа. Говорят, изуродовали сильно. Как будто зверь дикий объел. Хотя вроде в квартиру никто не проникал. Темная история, странная. Уж не первый раз такое. Неделю назад в шестом доме то же самое было.
– Жуть.
Ключи упорно не хотели отыскиваться в сумочке. Еще и пальцы замерзли и не слушались.
– Мама, а чего гроб закрытый? – Пятилетний сын дернул ее ручонкой за пальто. Наблюдая за процессией, он не расслышал, что сказала соседка. Или расслышал, но ничего не понял.
– На улице холодно, – объяснила мать. – Дядя в гробу замерзнет.
Малыш понимающе кивнул. Такое объяснение его устраивало.
Они зашли в подъезд.
– Мам, под лестницей кто-то есть.
– Наверное, кот чей-нибудь. Не ходи туда! А ну стой!
– Мама, мама! Глянь! Тут ежик! Настоящий!
Мальчик ни разу до сих пор не видел живых ежей – только на картинках.
– И правда…
– Давай возьмем домой!
Мать с шутливым укором посмотрела на сынишку, давая понять: ей эта лишняя неприятность в квартире ни к чему.
– Ну пожалуйста, мамочка! – напористо клянчил малец. – А потом выпустим, когда тепло будет. Он ведь умрет!
Женщина задумалась. Ежик, наверное, замерз, бедняжка. И голодный. Синоптики говорят, холода аж до середины апреля затянутся…
– Мама, он же кушать хочет. Тебе что, не жалко?
– Ладно, – сдалась мать. – Но только до тепла, ясно?
– Спасибо, мамочка! – Ребенок от счастья едва из штанов не выпрыгнул.
Еж не то испуганно, не то рассерженно зашипел.
Таксофон стоял посреди единственной улицы в обезлюдевшей деревне. Красный, с черной трубкой, синим капюшоном. Почему-то лицом к одному из заколоченных домов.
Добираться до агрегата пришлось по высоченной траве. Видать, не пользовались им уже несколько лет кряду. Если вообще когда-нибудь пользовались.
На солнце кнопочная панель отблескивала металлом. Черная щель – как растянутый пальцами рот. Над ней табличка с подсказкой: «Вставьте карту».
Лена сняла трубку. Клацнул рычаг. Из динамика полилось вязкое, жеваное, словно на испорченной пленочной кассете, телефонное гудение.
– Работает, – удивилась Лена. – И карта не нужна.
– Потому что таксофонными картами давно уже никто не пользуется, – отозвался Олег.
Он взял из рук Лены трубку. Из крошечных дырочек поползли потревоженные паучки.
Вдавливая большим пальцем тугие кнопки, Олег набрал свой номер. Смартфон завибрировал в кармане.
Олег повесил трубку на рычаг, достал мобильник. Открыл список непринятых вызовов.
– Номер определился!
– А что если перезвонить? – предложила Лена.
Олег коснулся значка трубки. Несколько мгновений они молча ждали.
Тишину опустевшей деревни нарушил визгливый, настырный дребезг. Здесь, в сельской глуши, он казался настолько неуместным, что вызывал физический дискомфорт.
Олег отменил вызов.
– Жутко, – поежилась Лена. – Пойдем-ка уже на платформу, электричка скоро.
Оставив таксофон коротать последующие десятилетия посреди безлюдья, они двинулись по тропке через перелесок туда, где глухо гудела железная дорога.
Ночью Олег проснулся от вибрации мобильника на тумбочке. Протер слипшиеся глаза. Посмотрел на вспыхнувший экран. Время три часа шестнадцать минут ночи.
Звонили с деревенского таксофона.
Олег глядел в экран, бессмысленно лупая глазами. Разбуженная Лена подала недовольный голос:
– Ну кто там, а?
Олег принял вызов. Поднес трубку к уху. Выдержал паузу.
– Алло, – произнес он не своим от тревоги голосом.
На другом конце провода – возня, глухое клацанье, хриплое дыхание.
Олег сбросил вызов.
На экран вывелось: «Вы знаете, чей это номер?» – и опция «Это спам. Заблокировать».
Тут же новый звонок. Олег коснулся красного квадратика блокировки.
Вибрация захлебнулась, картинка сменилась.
– Кто звонил? – спросила Лена.
Олег смотрел в экран, пока тот не погас. Потом ответил:
– Номером ошиблись. Спи.
Только они уснули – в прихожей раздался дребезг. Визгливый, настырный.
Витя остановился посреди полутемного коридора, когда смартфон в руке пропищал о полученном сообщении. Дурацкая привычка – всегда таскать с собой мобильник по квартире.
Витя не высунулся бы из комнаты, если б Таня не загрохотала на весь дом кастрюлями.
Сообщение пришло от… Тани. «Подвезли твое любимое печенье с изюмом. Покупать?»
Витя оторопел, застыл на месте. По спине пробежал неприятный холодок.
Он ведь слышал, как она вернулась домой, хлопнула дверью. Пожалуй, слишком громко даже для нее. Сидя за компьютером, он вздрогнул от этого звука. А потом она подняла жуткий переполох на кухне. Что-то падало, стукалось о плитку, билось, гремело. Это и выманило его из берлоги…
Витя долго прислушивался, стоя посреди коридора. Но не слышал ничего, кроме грохота.
Он вернулся в комнату, прикрыл за собой дверь. Вытер противный липкий пот со лба.
В доме кто-то… чужой?! Таня забыла запереть дверь, когда уходила?
«Ты почему в сети и не ответил?! – новое сообщение от Тани. – Семь минут ждала! И абонент у тебя недоступен. В общем, купила тебе печеньки, хоть ты и собрался худеть».
Семь минут? Выходит, сообщение дошло не сразу. Сбой. И с телефонной связью что-то.
Может, и последнее сообщение задержалось? Может, на кухне все-таки Таня? Но почему она тогда так гремит? Зачем бьет посуду?
«Ты где????» – настучал дрожащими пальцами Витя.
Отправить.
Красный восклицательный знак. Сбой отправки.
Повторить отправку!
Повторить отправку!
ПОВТОРИТЬ ОТПРАВКУ!
Ну вот, слава богу. Дошло.
Таня печатает… печатает… печатает…
Нет, на кухне все-таки НЕ Таня…
«У лифта».
Как же долго ты, черт возьми, печатала эти два коротеньких слова!
«Не заходи домой! Вызови полицию!»
Сбой отправки.
НЕТ! НЕТ!
Витин рот раскрылся, челюсть мелко затряслась.
Грохот на кухне стих.
Позвонить в полицию самому? Но тогда ОН – кто бы ни был – услышит. И никакая полиция попросту не успеет. Останется только трупы описывать.
Сигануть в окно с десятого этажа – тоже вариант не из удачных.
Вот уже слышна возня у порога квартиры, с той стороны. Таня копается в сумочке, достает ключи.
Надо выйти из комнаты… Жена в опасности… В смертельной… Выйти из комнаты…
Витя не шелохнулся. Стоял столбом, зажав в потных ручонках злосчастный мобильник.
Дверь открылась. Сухой шорох поставленных на пол пакетов.
– Фух! Еле дотащила.
Она закрыла дверь, повернула ручку замка. Щелкнули пружинки, звякнули язычки.
Витины ноги одеревенели, стали чужими. Он дрожал, потел. Бездействовал. ПРЕСТУПНО бездействовал.
Таня. Любимая жена.
Тот, «гость», выходит из кухни, идет в прихожую. Знает, что делает. Идеально владеет собой.
– Что за… – Танин голос переходит в сдавленный вскрик.
Глухие, влажные удары. Один за другим. Похоже, ножом.
Тело брякнулось о пол.
Стон.
Таня…
Случайное столкновение у дверей офисного центра… Неловкость… Извинения… Смех… Приглашение на свидание… Первый поцелуй на заброшенной дамбе… Ссоры… Примирения… Ссоры… Примирения… Свадьба…
Три года вместе.
Ноги не двигались. Ничто не заставило бы Витю даже нос высунуть из комнаты, не то что ворваться в прихожую и защитить Таню
Удар.
Удар.
Удар.
Булькающий всхлип.
Пока неизвестный расправлялся с Таней, Витя приоткрыл створку шкафа, юркнул внутрь, в затхлую тьму. Пыльные ткани бережно обняли его.
Затворил дверцу. Она тихонько скрипнула, но убийца, похоже, не услышал
Витя до боли зажмурился. Невольно представил себе распластавшуюся на полу Таню – рот разинут, глаза остекленели. Полотняно-бледную от обильной кровопотери. Скоро тело посинеет, остынет, станет как жесткая резина.
Из глаз заструились слезы. Чтобы от беспомощности не закричать по-звериному, он так сильно закусил кулак, что челюсти свело.
Убийца прекратил наносить удары. Распрямился, расправил плечи. Позвонки хрустнули. Откашлялся, харкнул. Стал деловито расхаживать по квартире, насвистывая одному ему известный мотивчик.
Я ВЫЖИВУ! ВЫЖИВУ! ВЫЖИВУ!!!
Он идет сюда!
Витя замер.
Чужак прошагал мимо шкафа, дошел до окна. Смахнул что-то с этажерки. Наверное, любимую Танину фарфоровую статуэтку – медвежонка. Хрупкая вещица разбилась.
Витя вздрогнул. Одежда в шкафу издала легкий пыльный шорох.
Гость замер.
Мышца мочевого пузыря расслабилась. В паху намокло.
ПИЛИК-ПИЛИК! ПИЛИК-ПИЛИК!
Это запиликал в потной ладони мобильник. Пронзительно – слишком пронзительно в темной пыльной тишине.
«Не заходи домой! Вызови полицию!»
Сообщение доставлено.
Гость уверенно двинулся к шкафу.
Толик дотопал до автобусной остановки и стал рыться в карманах. Мелочи не нашлось. Придется разменивать сотню. Достал несколько бумажек – сдачу с покупки – и обнаружил, что вместо положенных четырехсот рублей Иван по ошибке дал ему восемьсот – среди сотен случайно затесалась пятисотрублевка.
Позвонить, объяснить ситуацию, пообещать вернуть лишние деньги в следующий раз?
Нет, глупо получится. Лучше сейчас отнести. Не так уж далеко – всего-то километр по частному сектору. Зато потом голова об этом болеть не будет.
И Толик, груженный тяжеленным пакетом с говяжьей обрезью, под немилосердно палящим солнцем поплелся назад.
Радовало во всей этой ситуации лишь одно: обрези хватит надолго. Как выяснилось, в такую погоду Свифт мало ест. Толик поначалу беспокоился. Рассказал Ивану, пока тот перед своим домом рубил и взвешивал мясо, которое здесь же вынул брикетом из морозильной камеры. Мясник успокоил: для собаки, мол, потеря аппетита в тридцатиградусную жару – явление нормальное.
Толик шел по пыльной безлюдной поселковой улице и прокручивал в голове слова опытного собачника: «Я своим сейчас на весь день почку и хрящик даю – и все. Им двоим по такой жаре за глаза хватает».
Толик подошел к приоткрытой калитке.
– Вань! – позвал он.
В ответ из глубины двора лишь залаяли собаки.
– Ва-а-а-а-а-а-нь!
Он какое-то время ждал. Иван не отзывался.
Толик чертыхнулся, поставил на землю пакет, с которого ручьями стекал конденсат, достал мобильник. Позвонил. Робот подытожил долгую серию гудков: «Абонент не отвечает».
«Нужно вернуть ему эти хреновы четыреста рублей, – твердо решил Толик. – Не зря ж я столько назад перся».
Раньше он никогда не заходил во двор. Иван всегда встречал его своей усатой улыбкой у калитки. Тут же стояли перепачканные кровью, лимфой и жиром весы.
Толик обогнул дом, подошел к входной двери. Постучал. Собаки неистовствовали.
– Иду! Минуту! – голос Ивана из недр дома.
Прошло минуты две, а он все не выходил.
«Посмотрю-ка я пока на твоих собачек», – решил Толик в полной уверенности, что добродушный мясник не будет против.
За живой изгородью в полтора человеческих роста, делившей двор на две секции, животных видно не было. Вход на другую сторону изгороди спрятался в самом неприметном уголке – у дальней секции забора, что примыкала к оврагу.
Толик обогнул изгородь, приблизился к установленной среди крупных деревьев большой клетке с натянутой по фасаду сетью. Из воняющего гнилью и экскрементами, засиженного мухами короба на него воззрились двое.
Грязная, лохматая взрослая женщина сидела, как собаки сидят на задних лапах, зажав во рту сырой реберный хрящ, с которого вниз тянулась нитью смешанная с коровьими жидкостями слюна. На женщине не было ничего, кроме обручального кольца.
Поодаль, опустившись на четвереньки, вяло терзал зубами сырую, синюшную говяжью почку ребенок лет четырех-пяти.
Увидав гостя, они оба на миг застыли, а затем стали оголтело брехать по-собачьи, бросаться на сетку.
От жары, громкого лая, голодного жужжания мух и стойкого ощущения нереальности увиденного Толик одурел. Стоял, шатаясь как пьяный.
– Что-то забыл? – спросил из-за его спины Иван. Появился бесшумно. Как всегда, усато улыбался, вытирая руки о мясницкий фартук в свежих жирно-кровяных пятнах.
Медленно приближаясь к Толику, он буднично объяснял:
– Жена с сыном плохо переносят жару – вот и приходится… ну, ты сам видишь. Дал им на двоих почку да хрящик. На весь день хватит.
Папка подобрал Собаню на пустыре. Голодный щенок увязался за мужчиной, не отставал, скулил. Крошечный, черненький, с гладкой шерсткой. Похожий на лягушонка.
Папка привел его домой, накормил и оставил жить. Прозвища он так и не придумал – за питомцем навсегда закрепилось ласковое «Собаня».
За год щенок вырос в средних размеров симпатичную игривую дворнягу. Папка любил его побаловать – угощал всякими-разными вкусностями, покупал игрушки. Любимым Собаниным развлечением был конг – резиновая штучка с полостью, которую Папка плотно набивал свежей говядинкой или сладкими огурчиками.
Собане было хорошо с Папкой, но одно обстоятельство портило все. В доме жила Злюка.
Злюка сразу невзлюбила Собаню: тот шумел, лез играться и иногда писался на пол. А после одного случая она его совсем возненавидела. Злюка принимала душ, а Собаня играл с конгом – доставал кусочки огурца и с аппетитом хрумкал. Одержав победу над последним ломтиком, он потерял интерес к игрушке и оставил ее под дверью ванной. Когда Злюка собралась выйти, дверь заклинило. Злюка раскричалась. Прибежал Папка, убрал конг, открыл дверь, но Злюка все не унималась. Обещала выбросить все Собанины игрушки, а потом и его самого вышвырнуть на улицу. Папка своего любимца, как всегда, защитил.
Всякий раз, когда Папка не видел, Злюка норовила исподтишка пнуть Собаню ногой. Со злостью, как же иначе – она ведь Злюка. Из-за Собани она часто ссорилась с Папкой. Кричала: отвези, мол, пса в приют. Собаня понимал, почему Папка не выгоняет Злюку из дома. Потому что он добрый. А злюки всегда пользуются чужой добротой.
Однажды у Злюки стало расти пузо – словно там внутри надувался шарик. Она стала еще злее, а Папка еще больше нервничал и почти перестал играть с Собаней. Вскоре Собаня подслушал: Злюка вот-вот родит детеныша. И Папка обещает ей этого детеныша любить.
Это что же такое получается?! Выходит, Собаня скоро будет совсем не нужен Папке?! Выходит, скоро Собаню сдадут в ПРИЮТ?!
Одним погожим летним деньком Папка уехал в другой город навестить свою маму. Чмокнул Собаню на прощанье в мокрый носик и оставил с брюхатой Злюкой. Перед тем они крепко поругались.
«Ну вот, – угрюмо размышлял Собаня. – Опять она забудет меня покормить. Опять станет пинать ногой».
Он забился в темный угол прихожей – между шкафом и обувницей. Лежал тише воды, ниже травы – ждал, пока Злюка отправится на боковую.
Она, даром что брюхатая, выдула бутылку вина, набрала себе горячую ванну и пошла отлеживаться – да там, похоже, и уснула пьяная. Задремал и Собаня в своем укромном уголке.
Его разбудил запах гари. На втором этаже полыхало пламя. Опять Злюка оставила в своей комнате, где пила вино, зажженную свечку. Злюка любила, как говаривал Папка, всякие
Собаня подкрался к двери в ванную, навострил ушки. Злюка как ни в чем не бывало давила храпака. Собаня тихонько подкатил и пополотнее прижал к двери конг. Потом побежал на кухню, ловко вспрыгнул на подоконник, разодрал коготками москитную сетку и нырнул через открытое окно в палисадник, где с удовольствием пописал и покакал на дурацкие Злюкины цветы.
Наблюдая с расстояния, как пламя весело пожирает коттедж, Собаня своим острым слухом различал в реве огня мучительные вопли Злюки, которая никак не могла справиться с дверью. Потом крики перешли в кашель. Вскоре стих и он.
Папка с Собаней мыкались какое-то время по съемным квартирам, потом перебрались в новый дом. Год они прожили счастливо – на всем белом свете не было пса счастливее Собани.
А потом Папка привел домой новую Злюку. Вместе с задиристым кривоногим детенышем.
Погодка сегодня не фонтан. Но мы с Тимофеем еще в сентябре уговорились как-нибудь на выходных у него на даче в глухомани зависнуть. Вот он и позвонил. Приезжай, мол, в пятницу днем. Куда деваться: осень туда-сюда к концу, потом уже не в кайф – зимой лучше дома бухать.
А деревня та, где дачка у Тимохи, Упорова Топь называется.
Погуглил я, значит. Дырища дырищей. Жителей две с половиной калеки. Каким ветром туда вообще людей занесло – хэ зэ. Пять километров по грунтовке до нормального поселка – Куксино. Собственно, дотудова и надо маршруткой из города Бэ, а потом извольте пешочком через село Горницы и по полям. Но Тимофей обещал добазариться с соседом, чтоб на машине. Цена вопроса – полсотни. Все удобства за приемлемую плату.
На сайте о нашем крае много пишут про эту деревуху. Туда при Петре всяких бунтарей ссылали, плетьми пороли как Сидоровых коз. Отсюда, мол, и название. Но есть и поинтересней версия: поговаривают, в тамошних дремучих местах упыри да вурдалаки водились. В оврагах, в лесах. Людишек покусывали. «Упорова» мол, от слова «упырь», а не «пороть». Какой только херни не выдумают со скуки…
Храм старый имеется, заброшенный годов с тридцатых. Я фотки глянул, коробка из красного кирпича еще стоит. Даже крыша есть. Большевики закрывали, фашисты взрывали, а все равно как стояло, так и стоит. На совесть строили. Надо будет сходить, поводить там жалом, на телефон пощелкаться. Люблю такие места. Романтика, млядь.
Сел, значит, в маршрутку. Водила полчаса сиськи мял, не ехал, пока народу не набилось тьма тьмущая. Как сельди в бочке. Один на другом сидит и третьим погоняет. Так и едем. А я-то самый первый пришел. Жопу на мягкой сидушке возле окошка пригрел и в ус не дую. С комфортом, млядь.
А за окошком дождичек накрапывает, погодка говенная…
Из города долго вырваться не могли, пробка. Верхушка телецентра в тумане скрылась. Только огонек красный виднеется, чтоб самолет не вмахался. Дальше частные сектора на километры и километры, магазины совковые обшарпанные. Надписи на мутных стеклах еще с перестройки, наверное. В городе Бэ такое тоже есть. Знаю один райончик, так там до сих пор на местной шараге написано огроменными буквами: «Наши знания – опора в труде». И магазы тамошние с перестроечных времен не поменялись. Внутри плитка кривая-косая, запахон – хоть топор вешай. И бабища толстая за прилавком. В зеленом фартуке. С усами черными. И хамит.
У нас, в «стольном городе области», надо знать, где такой раритет искать, а тут прям возле трассы…
Потом, после поста ГАИ, дикость началась. Холмы, леса, домишки сельские кое-где. Луг заливной, на нем лошадка пасется. Красотень. Пастораль, млядь.
Повернули с главной трассы на Куксино. Пять минут – и в центре поселка. Высыпаюсь наружу вместе со всеми. Справа – пятиэтажки, гаражи. Слева – рынок да площадка для маршруток. Водилы стоят матерятся, курят, кофе пьют. Следующая партия пассажиров стягивается на остановку – грязюку месить. Тут же стая собак лишайных ошивается.
Уныние, грусть-тоска. Хтонь русская, млядь.
Зябко. Застегиваю куртец на все пуговки.
Тимофея покамест нету. Звоню. Не отвечает. Еще раз набираю. Та ж фигня.
Бляха-муха голова два уха! Нормальный чел бы смекнул, что я звонить буду, как приеду, следил бы за телефоном.
Полчаса прошло. Холодно. Ноги замлели тут торчать. И на пожрать потянуло.
Пойти похавать, что ль?
Щас, позвоню только Тимофею еще разок.
Не отвечает. Может, случилось что?
Прошелся по рынку, забегаловок не обнаружил. Ни поесть, ни пивчанского бокальчик приговорить. Одни ларьки с хлебом да лотки с барахлом. Не разгуляешься.
Помнится, была подальше, на окраине, кафешка. Типа столовка совковая. Вспомнил запах советского общепита – ажно слюни потекли.
Ноги сами понесли по улице Цветочной под гору. Улица красивая летом, когда зелень распустится. Потому и Цветочная. А сейчас обглоданное все, черное. И никого. Словно повымерли все. Дома́ без света стоят.
Добрел я до этой столовки расчудесной. Захожу, там народу целый полк. Столы сдвинуты, водяра в бутылях блестит, котлеты с пюрешкой дымятся.
Ну, думаю, наверну сейчас порции три разом. Да еще супец. И пивка. Кружечку. Нет, две.
Сто пудов, – думаю, – только обедать сяду, позвонит мудозвон этот, Тимоха. Оно завсегда так.
Людишки, видать, поддали уже неслабо. Песню, вон, затянули. Про танкиста с пробитой головой. Веселье через край. Поминки, поди, празднуют. Подхожу к кассе, там харча на подносах навалом. Аромат такой, что голова кругом. Две тетки в фартуках туда-сюда носятся, что-то с места на место перекладывают, меня в упор не видят. Обождал чуток для приличия, потом позвал.
– Чего? – гавкает одна. Хамло колхозное.
– Здрасьте, – говорю. – Можно…
– Мы закрыты. – Отвернулась и давай посудой греметь – типа, меня тут и нету. Пустое место, типа.
Я этой дуре объясняю:
– Написано же, что до двадцати трех ноль-ноль.
Молчит, сука.
– Вы глухая?
Поворачивается, глядит в упор. Как баран, ни дать ни взять. Ну и манеры, хоть святых выноси.
– Слышал, чего сказала? У нас банкет. Свободен.
Ухожу злой. Дверью хлоп. Пружина ржавая визгнула.
Звоню Тимофею опять. Хрен там плавал. Топать, что ль, самому в эту Упорову Топь? Или домой поехать?
Ловлю прохожего. Извините, говорю, не подскажете, спрашиваю, как до Упоровой Топи добраться? По этой вот дороге, грит, до выезда из поселка, потом через Горницы.
Шагаю по улице. Огороды пустые, заборы кривые. Куры тощие дорогу перебегают, шеи по-жирафьи вытягивают, косятся подозрительно.
Выхожу из Куксино на пустую дорогу. Развилка. Куда теперь? В одну сторону – асфальт: далеко впереди деревня с красивой новой церковью; в другую – улица из частных домов: битый кирпич, шифер ломаный, щебень. И грязь непролазная.
И нету поблизости никого, не спросишь толком.
Стою такой, значит. Дилемма, млядь. Пойти через деревуху с церковью? Это километра три с крутыми спусками-подъемами. Замахаюсь. Будет обидно, если возвращаться придется. А на другой дороге грязища жидкая – тоже как бы не хочется.
И вдруг откуда ни возьмись велосипедист. Дребезжит своим агрегатом доисторическим по этой самой грунтовке загаженной, лужи разбрызгивает. Звонок сам по себе на каждой кочке звякает.
Пропитая харя. Брюхо выпирает. Шапка зимняя на затылок сдвинута, лобешник бритый виден.
И смотрит, падла.
Смотрит.
Смотрит.
Смотрит, млядь. Сучара. Хуль смотришь? У меня что, ширинка расстегнута?
Стыд-то какой.
Щупаю ширинку. Не, застегнута. Так что ж он тогда смотрит, сволочь?
Мерзковатый типище. Был бы он с друганами, отметелили б меня за милу душу без лишних слов. Приезжий ведь, городско-о-о-о-ой. Как такого не отмудохать?
Но дорогу-то спросить больше не у кого.
– Земляк, подскажи, где тут Горницы, – говорю.
– Глаза разуй. – Кивает на опору электропроводов. На ней, в самом низу, из куста еле торчит дощечка прибитая. Приглядываюсь. И вправду – Горницы. Написано так.
Селеньице вдоль оврага протянулось. Улица всего одна – и та колдоёбина на колдоёбине. Чуть ноги не поломал.
Что этот козлина Тимофей своей дырявой башкой думает? Может, он там с телкой резвится, а про меня забыл? С деревенской телкой. Рогатой, с соплями свисающими…
Прошел улицу, спустился с холма. Впереди дорога. Грязища-а-а-а-а-а-а… По бокам поля́, лесочек, коровник брошенный. Никого. Только деревья скрипят да ветер волком завывает.
Еще один звонок, ясный красный, ничего не решил. Моржовый хрен как не отвечал, так и не отвечает. Гудки, гудки, гудки…
Иду. Долго. Слышу, впереди гул нарастает. Кашляет, хрипит мотор. Прямо по курсу – корыто синее. На всех парусах несется, по дороге туда-сюда мотается. На ухабах подскакивает, дребезжит. Приглядываюсь. Жигуль, «копейка». Правая фара светит, левая нет.
Отойду-ка я лучше на обочину, к деревцу, от греха подальше. А то сомнет, как картонную коробку, и не заметит.
Подваливает ко мне, значит, дрочепот этот, тормозит. Из-под колес грязюка направо-налево хуярит. Дверь открывается, изнутри кумар сигаретный столбом. И шмон нестираных штанов. Плотный такой. Выглядывает образцовый такой булдырь, сельский алконавт. Тощий, щеки впалые, рыло коричневое. Глаза желтые, как моча: наверное, печень посадил давно. Волосья на башке редкие, но вроде как и не лысый. Щетина недельная. Папироса в зубах.
– Ты к кому? – спрашивает.
– В смысле? – туплю.
– В прямом. Неграмотный, что ль, не понимаешь?
– А тебе зачем?
– Не, ну ты тупой?! Я тя еще раз спрашиваю по-хорошему: в Упорову Топь чапаешь? Или куда?
– Ну, допустим, – отвечаю. – А тебе какой интерес?
– Друган твой послал тя встретить. Чтоб не заблудился.
– Какой мой друган? – туплю.
Харкает желтым на обочину. Смачно так, с выражением.
– Дык ты не к Тимофею, что ль?
– К Тимофею.
– Ну дык так бы и сказал! А то стоит, ломается как целка, – лыбится беззубо, глазья как щели. И волосья редкие на затылок смешно так уезжают.
Думаю: странно, конечно, что Тимоха сам не поехал, а этого калдыря одного за мной отправил. Ну да ладно.
Сажусь на переднее сиденье. От кумара папиросного ажно слезы из глаз брызнули.
В машине все старое, обшарпанное, сиденья драные, как будто их когтями кто кромсал. Фредди Крюгер, млядь. Бардачок раззявлен, не закрывается, дребезжит на кочках.
Калдырь, значит, за руль садится, колымагу с пол-оборота заводит и давай рулить одной рукой. А то и совсем без рук. Фристайлер сраный. Достает, значит, из сумаря бутылку пластиковую юзаную-переюзанную. Там жидкость мутная. Откупорил – спиртягой запахло. Хлебает, причмокивает, жмурится. И передергивается всем телом, как затвор пистолета.
Подзарядился, значит, – и по газам! У меня ажно желудок об позвоночник стукнулся.
Не, мужики, этого придурочного на дорогу, где люди ездят, пускать ни в жизнь нельзя. Машину носит безбожно. Того и гляди за обочину улетим или об дерево шарахнемся.
Делает крутой поворот. Крестится.
– Каждый раз как последний, – поясняет.
Впереди жиденько трясутся домишки, сарайчики убогие, развалины какие-то. Если с высоты посмотреть, то, наверное, получится, будто наблевано посреди лесов-полей.
Спрашиваю:
– А чего Тимофей сам-то не приехал?
Сначала не отвечает, потом сквозь зубы, на меня не глядя:
– Соткуда ж я знать буду. Сунул мне полтинник, грит: дядь Мить, съезди, дескать, другана подбери, а то не могу отъехать. Дела, мол, срочные.
Странный он, этот ваш Тимофей. Совсем странный. Я и раньше замечал, что он какой-то не такой, а теперь тупо без вариантов.
– Побухать собрались? – спрашивает дядя Митя.
– Ага.
– С ночевкой?
– Угу.
– Водяру пить будете? – допытывается.
– Не, пивас.
– А самогону не хотите? – не отстает.
– Лично я – нет, – говорю.
– А ты возьми! – Один глаз и папироса поворачиваются эдак чудно́ в мою сторону.
– Не люблю крепкое, – объясняю.
– Не, ну ты попробуй хотя б! – Свинчивает как-то странно одной рукой пробку с бутылки, сует мне прям под нос. Запахон такой, как словно туда кто нагадил, в этот пузырь. Ажно дышло перешибло.
– Вот-вот, то-то же! – посмеивается, убирает свое поилово термоядерное. – У меня мать, – говорит, – инвалидка. Без ног. Ей делать дома нехер днями, так она всю деревню самогонкой поит. Бизнес, понимаешь, наладила на старости лет. Все алкаши тутошние у ней затариваются. И со Скуратова, и с Паниковца к нам пёхом ходют. Один мужик, вон, трехлитру разом взял, чтоб не шататься туды-сюды за поллитрой. Так потом его неделю нихто не видал. Нашли в овраге возле ручья, кило́метров шесть сотсюда, распухлого. Набрался по пути под самую завязку, поворот свой промахал и пошел-поехал. К ночи домой не вернулся, а ноябрь-то месяц не летний. Завалился под куст да замерз к ебеням…
Слушаю я, значит, эту историю расчудесную да думаю про себя: местечко-то кайф!
– А другой идиот жену свою по пьяни коло́м осиновым проткнул, тож аккурат опосля мамкиного самогону. Померещилось ему, мол, она вампырь или как там етих зовут, которые кровушку-то пьють. Она из него правда кровь пила, сука. Мымра. Оттого во все тяжкие и пошел, зона ему пухом. Потому никада не жанись, сынок! Лучше дрочить.
Вкатываемся в Упорову Топь. Дорога резко под уклон. Проезжаем мимо церкви краснокопиричной. Крыша – одни балки. Вокруг сухостой серый.
Бетонка тут и заканчивается – катимся дальше по глине размоклой. В овраг.
Этот дэбил, будь он неладен, двигатель заглушил, руль отпустил, а сам вокруг сиденья обвился как змея и роется в каком-то тряпье сзади. А колымагу по ухабам – швыре́нь, швыре́нь, швыре́нь! Я как кукла вуду, которую трясут, подкидывают, ногами пинают.
Спускаемся таким вот манером к бревенчатому мостику через речку. А пьянота деревенская все копается где-то там позади, матом поругивается. А мы щас вот-вот мимо моста в эту речку звезданемся. Я в сиденье вжимаюсь, кричу:
– Рули давай, сука! Ща сверзимся!
Резко тормозит. Я по сиденью жопой скольжу, чуть было под бардачок не ссыпался.
– Да не ссы ты, че паникуешь! – говорит так наставительно. А мы прям на краю остановились. Речка неглубокая, дай бог по колено будет, а все равно боязно. – Я енту дорогу как облупленную знаю. Я на ентой вот самой тачиле сорок лет уж тута ездию. Можешь мне хоть глаза завязать, дык я на ощуп довезу куда хошь. Охота проверить? – Садится морденью вперед – смотрит одним глазом на меня, другим в овраг. И волосья жидкие на усах пошевеливаются, что щупальца у гребаного Ктулху.
– Не, не охота, – отвечаю, а сам в сиденье вжимаюсь.
– Вот и не пизди под руку. Маленький еще меня учить. – Открывает дверь, выплевывает наружу бычок, обратно захлопывает.
За мостиком дно оврага. Камыши кругом. Подальше хаты серые стоят, штук шесть. Негусто. Метров через пятьдесят – другой склон: лес густой да дорога промеж деревьев.
Кажись, к тем хатам, что по правому берегу, хрен проедешь. Но нет: дядь Митя находит дорожку еле заметную, местами затопленную. Что тут весной делается – представить страшно.
– Приехали, – говорит. И тормозит так, что у колымаги ажно копыта задние в воздух приподнялись. – Чего расселся, вылазь.
– А где Тимофея дом? – спрашиваю.
– Через речку, вон. – Пальцем тычет.
– А речку перейти – возвращаться, что ль? – туплю вроде как.
– Хошь – возвращайся, если дурак. А нормальный человек вот тут перейдет, по дощечкам.
Ищу глазами дощечки. Нахожу. По таким мышонок идти испугается. Ну да ладно. Лишь бы поскорее от этого говноеда подальше. Надоел хуже горькой редьки. Алкаши, они непредсказуемые: могут и нож под ребро засадить. Помню, читал в новостях, один пьяный литератор с другим пьяным литератором поспорили, что круче – проза или поэзия. Слово за слово, один другому кишки, в общем, и выпустил. Дык то ж ведь культурные люди, с высшим образованием! А тут алкота деревенская, она и похлеще чего учудить не обломается.
– И бородý свою козлиную сброй! – орет вслед. – Тогда люди к тебе, глядишь, и потянутся.
– Пшел нах, – бурчу себе под нос. И ухожу поскорей. Больно надо оно мне – со всякими отщепенцами гавкаться.
– Дрочилы городские, бля…
Иду. Болотом разит – просто пилец, хоть нос затыкай. Рядом с крыльцом первого домишки скамейка, на ней дед с палкой сидит. Голова в кепке, трясется. И смотрит, смотрит, смотрит. Как будто я из индийского кино – иду и танцую. Это так всегда в деревнях. Глядят на городских один хрен что на инопланетян.
Еще один дом прохожу – большой, с двумя крыльями вроде как. Наверное, школа была, а потом не нужна стала: некому тут учиться.
Дорога – кошмар сплошной. Иду, вязну чуть не по самые яйца.
Не, ребяты, один раз по при́колу сюда скататься можно, но не больше.
Тимохин дом – тоже развалина. Ну, оно и ясный-то пень: тут еще его прабабка жила, а бабка с дедом только летом ездят на огородце поковыряться. Зимой, понятное дело, носа не кажут…
Останавливаюсь, оглядываюсь. Этот хрен – дядь Митя – вдалеке стоит, руки в боки упер – наблюдает, куда иду, чего делаю. Кивает: правильно, мол, идешь.
На крыльцо подымаюсь, стучу. Жду. Оглядываюсь. Мудозвон этот, дядь Митя, все торчит там, таращится. И беломориной попыхивает.
Стучу опять.
Внутри – ни шороха. Видать, слинял куда-то Тимофей.
За пивасом? Вряд ли. Он бы в Куксино мотнулся вместе с этим уродом, дядь Митей, и меня бы по пути подцепил. Тут-то магазина нету.
Может, Тимофейка стебется? Сидит себе в засаде, пивко потягивает, усмехается. Еще и упыря этого подговорил.
Колочу в дверь кулаком. Ноль реакции. В окно, что ль, стукнуть ему, полудурку?
Ну, спускаюсь, значит, с крыльца, стукаю в окно несколько раз. Оно, падла, так дребезжит, будто сейчас вывалится.
Возвращаюсь к крыльцу, достаю мобилу.
– Вы находитесь вне зоны действия сети, – тетка унылая.
– Да пошла ты в жопу! – говорю.
Отхожу метров пять подальше. Потом в другую сторону. Итог один: нигде не ловит.
– Тут бесполезно! – хрипатый крик. Это дядь Митя орет. За каждым моим шагом наблюдает, паскуда. – На горку надоть идти, вона на ту! К кладбищу!
И что теперь будем делать, пацаны?
Помните тупейший момент в своей жизни? Вот у меня, например, сейчас. Стою посреди оврага в заднице мира – и без понятия, че делать.
Дай, думаю, дверку дерну. Мало ли, дурак этот не закрыл. Может, он там вообще дрыхнет и сопит в две дыры, а я на пороге торчу как лох распоследний.
Дергаю дверь. Открылась, мать ее!
Захожу. Запах жилища. Правда, ни хрена не тепло и не уютно. Сразу понятно: хозяева тут редкими наездами бывают.
Над входной дверью распятье деревянное.
Прихожки как таковой нету. Вешалка с фуфайками, а дальше кухонный стол, газовая плита «Лысьва», холодильник «Смоленск» тарахтит. Таз с грязной посудой. Эх, Тимофей… Раздолбай ты знатный. Нет бы помыть сразу. А ты копишь днями, пока ни одной тарелки чистой не останется…
Пивные бутылки скромным рядком у стеночки. Одна, две, три, четыре… Двадцать ровно. А ты, гляжу, времени даром не терял.
На столе все как попало раскидано: зажигалка для плиты, пачка из-под сигарет пустая, пакет из-под чипсов, изолента дедова, тряпка драная. На плите кастрюля алюминиевая да сковородка чугунная. Приподнимаю крышку с кастрюли – там макароны. Еще теплые, даже слипнуться как следует не успели. У Тимохи всегда проблема макароны нормально отварить: сколько маслом ни поливает, все равно слипаются. Лузер, млядь. Открываю сковородку – там яичница. Желток еще толком не схватился.
Выходит, часу не прошло, как слинял. Куда? Зачем? Почему на меня болт забил?
Не, ребяты, так нельзя. Я решительно протестую!
Пивас-то тут хоть в наличии имеется еще? Или скотина все в одно рыло выжрала?
Открываю холодильник. Со второй попытки. Замок тугой, пилец. Сразу чувствуется: советский агрегат. Оп-па! Два пузыря на меня смотрят. Это хорошо. Но плохо, что всего два.
Закусь-то есть какая к пивку? Ага, арахис. Не очень-то люблю, но сойдет. Я б лучше рыбки, конечно. Ну да ладно.
Беру бутылку, иду в комнату. Приземляюсь на диванчик.
Млядь… пружина прям в жопу кольнула! Ну что ты будешь делать. Все не по-людски. Пересаживаюсь на другую сторону. Во, так нормалидзе. Рюкзачок рядом положу. Здесь же пакетик с арахисом пристроим. Отличненько.
Пивко хорошо пошло. И в сон конкретно потащило. Прикорну, пожалуй.
Где я?..
Вижу потолок шелушащийся, паутина по углам. Че за дыра, нах?..
А, эт я у Тимофея на даче…
Прохладно, млядь, хоть и в куртке.
Снаружи темнеет.
Сколько продрых? Что, вечер уже?!
Ложная тревога. Всего-то минут сорок прошло. Просто окно не мыли лет сто, да и тучи какие-то нехорошие над деревней сгустились.
Пописать охота…
Толчок оказался за домом. Я пописал, вернулся.
Итак. Что мы имеем? Тимофея как не было, так и нету. Дождь собирается. Если к вечеру засранец не объявится, придется удочки сматывать. Ночевать тут один не хочу. Прикола в том ноль. Пиваса все равно одна бутылочка осталась…
Что это за книжка на спинке дивана? Толстой. Алексей Константинович. Собрание сочинений в четырех томах, том второй. Я этого Толстого еще с десятого класса терпеть ненавижу. С души воротит. «Война и мир» – такая мутотень… А, стоп! Это ж другой Толстой. Тот Лев, а этот не Лев. Точняк.
Оп-па. Он же вроде как стишки писал, а тут сплошняком текст. Проза, млядь. «Упырь». Че-то про вампирюг. А этот Толстой, видно, поинтересней будет, чем тот.
Листаю, листаю. Страница 17. Посреди прозы стишок про рыцаря Арвм… Амвросия и толпу удальцов: заявились они, значит, к кому-то там в гости пьянствовать, насиловать и убивать. И про бабушку, которая кровь пьет у внучки своей.
Ай, ну его в жопу, бред свинячий!
Бросаю эту писанину обратно, откуда взял. Пойду лучше пожру. Яичницу надо оприходовать, чего пропадать-то добру.
Холодная, зараза, но ладно. Греть вломинадзе. Зато с сальцем. Ажно капает. Жирненько.
Съедаю. Запиваю пивом. Говорят, яичница с пивом – смертный приговор хорошей фигуре. Но, во-первых, у меня и так уже лет пять фигура никакая. А во-вторых, если быть до конца честным с самим собой, то и не было ее никогда. Брюхо лет с пятнадцати ниже члена болтается, потею как скотина. Потому меня девки и не любят.
Мораль сей басни в целом такова: меньше надо жрать. Тогда и фигура будет, тогда и пахнуть будешь хорошо, тогда же и девки полюбят. Но это все не про меня.
Вытираю жир с бороды тряпкой засаленной. Думаю: еще пару часов тут поошиваюсь – вдруг случится чудо да Тимофейка объявится. После сытного обеда самое время для экскурсии по этому славному курорту. Заодно и сеть половлю.
Стремно дверь незапертую оставлять. Ключей-то у меня нету. А что поделаешь, Тимоха сам виноват.
Выхожу за порог. Похолодало. Дождичек накрапывает бодро. Земелька раскисает потихоньку. Иду по грязище, подошвы хлюпают. На крыльце кособокой хаты старуха сидит. Прям под дождем. Неподвижно сидит, как на фотке. Такая ж серая, как крыльцо. Как дом. Как дождь.
– Здравствуйте, – кланяюсь.
– К Тимохвею в гости приехал? – спрашивает.
– К нему, – отвечаю.
– Он домой не возвращался покамест.
– А куда ушел, не знаете?
– Соткуда ж я знать буду. Хвотограхвировать, небось, опять побёг.
– ?
– Хвотограхвировать, – повторяет. – Вчерась увесь день мельтешил тута, щелкал…
– Ясно, – говорю. А сам думаю: что-то тут нечисто. – Есть тут посмотреть чего интересного?
– Церква, – отвечает не задумываясь. – Токмо тама уж нету давно ничаво. Долго конюшня была… Таперь разруха тама.
– Про церковь-то я знаю…
– Кладбище старое еще имеется. Токмо тама уж тоже нету почти ничаво, и далёко оно сотсудова. В лесу. Заросло усё. Усе померли да поразъехались, чьи родственнички в той землице лежат.
Не, думаю, вот туда я точно не ходок.
Говорю спасибо, ухожу. И чувствую, старухин взгляд за мной по пятам крадется.
Подымаюсь на горку, где типа сеть ловится. С обеих сторон лес начинается, а впереди поля распаханные. Ветер обдувает – мама не горюй. В овраге-то оно не чувствуется, а тут прям сносит.
Осматриваюсь. По правую руку – кладбище. Но, видать, не старое, про которое бабка говорила, а обычное. Сразу и не разглядишь – спряталось в деревьях. Еловые лапы на дороге. В глине вымазаны. Кого-то схоронили недавно.
Звоню.
Абонент не отвечает или временно недоступен.
Может, он, этот ваш абонент, ногу сломал да помирает на хладной земле под дождем? Знать бы, где…
Спускаюсь обратно в овраг, подымаюсь на другой склон, откуда приехали с дядь Митей. Замечаю красную лужу у обочины. Ну, не то чтоб совсем красная, но… Как будто кровища на этом месте лилась, а потом дождь размыл.
И тут случайно цепляется взгляд за ближнее дерево. Зря, мужики, очень зря.
Там собака висит. Шея свернута, башка наполовину оторвана, как словно когтями драли или не знаю еще чем. И глазья в слезах на меня смотрят, как с фотографии. Не в сторону куда-нибудь, а на меня! И кровушка по стволу стекает.
Это что ж за изверг, что собачонку несчастную так!..
Яичница с пивом к горлу подступила, наружу попросилась.
Отворачиваюсь, иду дальше.
А перед глазами картина: Тимофей вот так же со свернутой шеей висит враскоряку на дереве – голова набок да кусок позвоночника наружу торчит. Не просто ведь так он исчез ни с того ни с сего, ей-богу.
И какого ляма мне дома не сиделось? Потянул же черт в эту Упорову Топь. Мне ведь подсказывало что-то глубоко внутри: не езди туда, Андрюша, не надо, хуже будет – и пива нормально не попьешь, и яйца тебе отрежут.
На верху горки из окна рожа противная пялится. Наполовину заросшая седыми волосами, наполовину нет. И глаз один словно бы зашит. И губа верхняя вздернута. Вроде как улыбается, а вроде как и нет.
Зоопарк, млядь. Паноптикум.
Церква посреди серых зарослей под дождем – словно врата ада, которыми давно не пользовались.
Зайти или не надо?
В жопу. Лучше рвануть к чертовой матери пешком до Куксина.
А вот хренушки там. Рюкзак-то ты свой в доме оставил, остолоп, мать твою.
Придется возвращаться. Опять мимо дерева с собачьим трупом, мимо лужи кровавой. Если Тимофей на месте, хорошо. Если нет, заберу пожитки да домой двину.
Дорога совсем раскисла. Еще час-другой – станет каша. Без резиновых сапог двух шагов не сделаешь.
Опять это дерево с собакой. Специально смотрю в другую сторону.
Из-за поворота человек. Пока далеко, а зрение у меня не такое хорошее, чтоб с большого расстояния толком разглядеть. Но ясно одно: с ним что-то не так. Ей-богу не так, ребята. Странно двигается. Косолапо. Дергано.
Приближается.
Мать честная, ну и отвратный же типище! Старый, горбатый. Волосы всклоченные, борода. Брови кустистые, сдвинутые. На переносице складка с этот вот самый овраг глубиной. Морда раздутая, синюшная, рот изогнутый. Не то у него лицо парализовало, не то конвульсии бог знает какие. Пиджак мешковатый такой, потертый, на локтях пузыри. Висит на горбу, словно на вешалке. Брюхо из-под рубахи наружу выпирает, как мячик баскетбольный.
И грязный весь как свинья. В дерьме каком-то с головы до пят, что ажно в бороде застряло. Глина, наверное.
Чешет быстро, торопится куда-то.
А ногти-то, ногти! Желто-коричневые! И длиннющие! Как у Фредди. Нет, это я, конечно, загнул. Но жуть все равно.
Смотрел я в какой-то передаче – мол, во времена средневекового мракобесия порой разрывали могилы свежеумерших, чтоб им кол осиновый в сердечко вбить. Если возникало такое подозрение у селян, что мертвяки из могилки по ночам встают да кровушку у своих живых соседей втихаря попивают. Вурдалаки, типа. Упыри. Так вот, вскрывали их гробы через неделю, две, месяц – обнаруживалось, что ногти и волосы выросли так нехило. Тогда уж и думать нечего – сразу кол в сердце, и пусть себе гниет с миром. Но ларчик, на самом деле, просто открывался: у всех дохляков после смерти ногти и волосы отрастают. У кого больше, у кого меньше. И незачем вокруг этого мистику разводить, да…
И вот, представляете, этот фрукт на меня ка-а-ак зыркнет! Глаза сумасшедшие забегали туда-сюда, вверх-вниз, влево-вправо.
Запах хуже, чем с помойки. Острая такая затхлость, залежалость какая-то.
Мимо проходит.
Я ему вслед смотрю – на лысину, колтуны стоячие с боков – и вижу что-то вроде шва. Трепанацию черепа ему, что ль, живьем делали?
А он своей походкой колченогой резиновой дальше грязищу по сторонам раскидывает, дергается. Штанины по колено в глине.
Ну и дела тут делаются, млядь…
Добрался я, значит, обратно до дому. Заглянул внутрь. Тимофея как не было, так и нет.
Был бы у меня номер его родичей – дал бы им знать о такой фигне. А так даже не втыкаю, что и делать-то толком. Ментам звонить смысла ноль – скажут, раз трое суток не прошло, то и искать не будем.
Пойду попрошу этого старого козла дядь Митю обратно меня отвезти. Пару сотен суну. Откажется – пешком пойду. Пофиг, что промокну и промерзну. Главное домой вернуться из этих джунглей, млядь.
Оно, конечно, и смех и грех, но я как представлю себя с выпущенными кишками на дереве вместо той собаки – ажно передергивает. Не, ну а что вы смеетесь! Кто-то ж это сделал – псинку невинную убил, распотрошил, на дерево закинул. Не медведь же, в самом деле. Хотя… кто его знает. Тут и медведям не грех водиться.
Забежал еще раз на кладбищенскую горку позвонить – чем черт не шутит.
Абонент не абонент.
Только собираюсь уходить, вдруг вижу грязные следы на тропинке. Свежие. Уходят в глубь кладбища, в сторону леса. Отпечатки глубокие, четкие.
Пойду посмотрю, мало ли.
Иду, значит, по кладбищу. Чем дальше к лесу, тем сумрачнее. Все эти лица на меня пялятся – с крестов, с памятников. Есть совсем старые могилы, заброшенные. Пятьдесят третий год – как раз Сталин тогда помер… Сорок девятый… Сорок пятый – сразу несколько героев войны. За памятником никто не смотрит. Краска облупилась, звезда отвалилась…
Разрытая могила. Свеженькая, кое-как втиснута на участок с двумя другими – тридцать второго и семьдесят третьего. Вокруг венки грязные раскиданы, ветки еловые. Как будто потасовка какая была.
Пойду-ка, покуда цел.
Возвращаюсь, значит, в деревню. Дождь зарядил – мама не горюй. По роже ручьем стекает. И за шиворот тоже. Пешком до Куксина, боюсь, не дойду по такой-то погоде. Надо упыря дядь Митю просить подбросить.
Где он живет, даже узнавать не надо. Вон хибара просевшая, рядом дрочепот синий стоит.
Стучу. Сначала отодвигается занавеска на окне, потом только дверь открывается. Деревенская привычка.
На пороге – дядь Митя. Собственной персоной. С беломориной в зубах. Смотрит, кивает, мол: чего тебе еще?
– Дядь Мить, до остановки подкинешь? Тимофей так и не объявился.
Молчит, глазами лупает.
– Ну дак что?
– Не, не сёдня.
– Чего так? – А у самого мысли всякие мрачные в башке начинают роиться…
– Не взъеду на горку-то на ету. Скользко больно.
– Пешком тут сколько идти примерно? – спрашиваю.
– Ну ты загнул! Час-полтора, не меньше. Это при хорошей дороге. А по этой хляби ты попробуй-ка прошагай столько.
Смотрю на часы. Половина шестого почти.
– Тем более маршрутки часам к семи уже ходить перестают, – объясняет. – Тем более выходной на дворе. Тем более погода говняная. Водилам домой пораньше охота.
– Вот так и перестают – в семь вечера?! – удивляюсь.
– Да ты не делай глаза-то по пять копеек! Кому ж дольше работать охота? У них редкость, чтоб план не выполнялся. Заработали, сколько хозяин сказал, – и на боковую, хрен ли.
– Может, все-таки довезешь? – клянчу. – Пятьсот рублей заплачу.
Смотрит как барин на крепостного, у которого денег на выкуп не хватает. Как будто без его сраного дрочепота Земля вертеться перестанет.
– Не, сёдня не поеду, – говорит, башку свою вшивую почесывает. – Автомобиль по такой дороге встрянет. – А взглядом как бы другое вещает: мне, дескать, ради тебя, гнида городская, из принципу жопу с печки снимать лень.
– Шестьсот, – говорю. – Больше нету.
– Не, сёдня не поеду, – повторяет как попугай. – Завтра приходи. Ближе к двенадцати.
– Днем я и сам дойду. Бесплатно. – Голос от злости дрожит.
– Ну, как знаешь, – пожимает плечами издевательски. – Мое дело – предложить, твое дело – отказаться. – И начинает закрывать дверь.
– Погоди, – говорю.
– Чего еще? – недовольно.
– Тут человека недавно хоронили? – спрашиваю.
– А тебе для какой надобности?
– Просто так. Для информации.
– Ну да, схоронили деда во-о-о-он с того дома, – показывает.
– Горбатого? – спрашиваю.
– Ага. Его так и прозвали в деревне – Сеня Горбатый.
«У вас тут как на зоне», – думаю.
– Ладно, – говорю, – счастливо оставаться.
Разворачиваюсь, ухожу.
И чувствую, как он вслед мне глядит.
Иду к дому, пар изо рта валит, вода за воротник льется. И думаю: неужто старый хрен Сеня Горбатый из мертвых восстал? Или его живьем закопали? Тот хрыч на дороге вроде и вправду на мертвеца смахивал. Гадкий такой. И запах – не дай боже. И в грязи выпачкан. И ведь разрыли же на погосте могилу, венки раскидали. Кто-то там боролся…
Не-не-не, стоп! Деревенька, ей-богу, странная, но не настолько же! В сверхъестественные штучки всякие я не верю. Тот страхолюдина был не Сеня, нет. Мало ль горбатых мужиков.
А страх все равно гложет, никуда от него не денешься. Особенно как подумаешь, что ночь одному тут куковать – так по коже дерет. А ведь еще и толчок на улице. Средь ночи приспичит – придется в ведро отливать. На улицу ни за какие коврижки не пойду, хоть вы меня убивайте.
Захожу в дом. Внутри холодрыга. Придется в тряпье какое кутаться, чтоб не околеть.
Надо б похавать. Скучно – пилец. И страшно. Не поверите, но так бывает – что одновременно и скука смертная, и страшно, что песец.
Захожу на кухню, зажигаю свет. Лампочка мигает. Тимофей говорил, тут частенько перебои с электричеством. Бывало пару раз в лихие девяностые и такое, что провода кто-то спер, а заменить неделями не могли. Вся Упорова Топь без света сидела.
В холодосе шаром покати. Кусок булки городской (да, у Тимофея так принято – хлеб в холодильнике держать). Ломоть сыра «Российского». И масла сливочного кот нассал. Ну, и пиваса бутылка в ящичке для овощей завалялась. Негусто, прямо скажем.
Пожрал я, значит. Пивом последним запил. Спать как-то неохота…
Дверь тут запирается-то вообще? Во, щеколда железная. Натиск темных сил должна выдержать…
Что делать будем? Как скуку разгонять?
Почитаю-ка я этого «Упыря». Посмотрим, о чем там Толстой Алексей Николае… нет, Константинович писал. Никогда в жизни не читал страшилок. Ну, Стивена Кинга разок пробовал. Люди от этой писанины в штаны срутся, а мне ни в голове, ни в жопе. Что там такого уж пугающего? Байки для лошков.
Скинул ботинки, улегся на диван, куртку снимать не стал. Пусть утром она как из коровьей жопы будет, а все лучше, чем замерзнуть.
Одеялком да покрывальцем прикрылся.
Та-а-а-ак. Что тут этот Толстой интересного пишет?..
Свет гаснет, опять загорается.
Прочел я, короче, страниц двадцать. Лежу, смотрю в потолок, думаю: какое ж пафосное фуфло. Балы эти дурацкие, дворяне, развлекуха непонятная. Не по мне это все.
Откладываю Алексея Константиныча на столик.
На этажерке еще какие-то книженции имеются. Может, найду чего получше? Я вообще читать-то не любитель. Но тут-то делать больше нечего.
Тот же Толстой, еще три тома. Диккенс – «Приключения Оливера Твиста». Гоголь. «Молодая гвардия». «Как закалялась сталь». Марк Твен. С незапамятных времен это все тут пылится. В Совке хорошим тоном считалось книги в доме держать. И у всех набор один и тот же. И мало кто их открывал хоть раз. Наверняка Тимофей со скуки первое ухватил, что под руку попалось. И название ко двору пришлось – «Упырь». Словно про эту деревню и писалось.
Скукотища, млядь. Не хочу ничего этого читать. Надо что-то другое, остросюжетное.
Что это за распечатанные страницы А4 со скрепкой?
«Семья вурдалака». Опять в ту же степь. Упыри и вурдалаки, приведите мне Вия, млядь! Поднимите мне веки, млядь!
И, надо же, автор тот же – Толстой Алексей Константинович. Видно, неровно он ко всякой нечисти дышал, этот Алексей, чтоб его. 1839 год. Перевод с французского. Вот уж русским дворянам делать нехер было: извращались как могли – по-лягушатски рассказики пописывали.
Не, ну «Семья вурдалака» как-то пострашнее звучит, чем просто «Упырь». Упырем я любого назвать могу, кого захочу. Увижу ханурика какого на улице да скажу: упырь, млядь! Или про начальника своего – тот еще упырь. Или про дядь Митю. А «Семья вурдалака» – уже солидно. Тут, наверное, не про дворян, не про балы.
Читну, пожалуй.
Да, тут уж совсем все по-другому. Не то чтоб прям поджилки тряслись, но все равно как-то не по себе. Дело было, значит, в Сербии. Вурдалак, типа, деда укусил, а тот потом внука тяпнул – и вся семья в итоге заразилась. А там уж и вся деревня. Описано мрачно еще так, жутко.
Ближе к концу глаза от листа отрываю – к реальности, типа, возвращаюсь. А кругом тишина гробовая. Ни звука. Ну, оно и ясно: время-то уж позднее, насекомые давно попрятались, птицы на йух улетели.
За окнами чернота как в космосе.
Собака где-то завыла. Протяжно, уныло. Потом завизжала как резаная.
Не хочу больше эту муть читать! В задницу! Как деревню себе ту сербскую представлю – воображение невольно Упорову Топь рисует один в один. Как ни пытаюсь что другое вообразить, не выходит. Оттого и не по себе.
Собачьи визги смолкли внезапно, словно псу глотку перерезали.
Включить, что ль, телевизор? Я так-то обычно редко смотрю, но теперь можно хоть передачку какую дебильную глянуть. А то тишина такая, что хоть топор вешай.
Подхожу к ящику «Горизонт», что на тумбочке. Щелкаю. Не работает. Проверяю розетку. Вилка на месте. Поправляю провод. Все равно не фурычит.
Ложусь обратно на диван.
Так чем там эта дребедень вампирская закончилась? Дай, думаю, все-таки дочитаю. Страшно, а затягивает же!
Я как на тексте опять сосредоточился, у меня сразу глаза слипаться стали. Сначала терпимо, а потом даже нить стал временами терять.
Вот уж и дело к концу: мужик от стаи упырей драпает; дедушка внучонка на вилы насаживает, вслед швыряет… Дальше ни в какое горло не лезет, хоть ты тресни. Не могу читать – и все тут. Глаза открытыми не держатся. Да и нечего там больше читать. Раз уж мужик рассказывает, то он от этих уродов точняк жопу-то свою унес.
Встаю, как зомбарь, с полузакрытыми зенками, кладу «Семью вурдалака» обратно на полку. Гашу свет, ложусь. Я б свет-то оставил, но с ним всю ночь ворочаться буду. Да и когда в сон рубит, оно и не так страшно в темноте.
А ведь зачем-то Тимофей эту хренотень распечатал, а? Дома распечатал и сюда целенаправленно привез, чтоб тут прочесть. На него совсем не похоже. Он вообще читать не любитель – я ведь уже говорил, да?
Спокойной ночи и сладких снов тебе, Андрюша.
Разбудил меня мочевой пузырь. Посмотрел я время на мобиле: три часа. Глубокая ночь, млядь. Даже сперва не понял, где нахожусь. Дождь опять припустил. В окно хлещет.
И вот у меня думательный орган, значит, восстанавливает картину дня. Тимофея-то до сих пор так и нету, ребята, – вот он в чем самый сок ситуации. Если Тимоха жив, то замерзает где-нибудь в лесу под дождем, конечности отмораживает, руки-ноги-гениталии. В такую ночку скопытиться человеку с городским здоровьем – как два пальца об асфальт. Это местные на своем самогоне могут хоть в адское пекло, хоть в арктический холод без штанов.
Не, на улицу ссать идти не вариант. Раньше рассвета из дому ни ногой. Хотя… что стоит снаружи с разбегу окошко высадить? Да и дверь эта на соплях держится. На нее амбал какой обопрется – она и вывалится как миленькая.
Три. Самый глухой час. Вы когда-нибудь замечали? В три-четыре просыпаешься – будто в другом мире очутился. Тишина зловещая давит. Как словно тебя кто подкарауливает, наблюдает. Попробуйте как-нибудь. Вот в шесть-семь уже совсем другое дело. Даже в пять.
А в башке меж тем картинка мелькает – как старик-упырь внука-упыря вилами в мужика швыряет, словно снаряд. Не по себе от этого.
Встаю. Ощущения мерзкие. Одежда вся скомкалась, щека одна тоже мятая со сна, башка кружится.
Пытаюсь, значит, левую ногу в ботинок запихнуть, как вдруг…
Кашель!
Кто-то кашлянул!
В доме! Эхом ажно разнеслось!
Не, правда!
Или показалось?
Страшно…
Кто тут может быть кроме меня? И где он? В темноте ни черта толком не разберу.
Сижу жду.
Скрип. Словно кто в кухне на табуретке задницу поудобней пристраивает.
Вот опять!
Спокуха, мать твою! – приказываю себе. – Паникер хуев! Если б тут кто и был – с чего вдруг ему таиться? Ты ж безоружный. И спросонья.
Ты бредишь, мужик. Еще часов пять – и домой поедешь. Потерпи.
Иду, значит, на кухню. За баночкой, значит, – пописать. Говнодавы по полу чавкают: шнурки-то не завязал. Руками по стенке шарю, выключатель ищу. Боковым зрением замечаю кого-то у стола. Вроде как сидит не шевелится, да и темно как в жопе – потому внимания и не обращаю. Бывает такое, знаете, когда заходишь в комнату, думаешь, там никого нету, а там, к примеру, мама или братец. Но не замечаешь, потому как сидит неподвижно. Вернее, не то чтоб не замечаешь. Замечать-то замечаешь, но сам факт наличия другого человека в комнате сознание не это самое… Как-то так. Ну, вы поняли, короче. Вот так и тут.
Врубаю я, значит, свет и…
…ажно приседаю на месте. Чуть в штаны не навалил.
Сидит передо мной на табуретке… кто бы вы думали?
Тимофей!
Но не совсем Тимофей. Он как бы Тимофей, а как бы и не Тимофей. Твою мать! Щас объясню!
Лицо вроде Тимофеево, тут не попишешь. Но под глазами синячищи, волосья всклочены, в них листья застряли. Весь грязный, как словно по земле катался. Одна рука на столе лежит: ногти сорваны, пальцы – мясо с кровью. Глину голыми ручищами, что ли, рыл?
Самое страшное – взгляд. Никогда у настоящего Тимофея такого взгляда не было. Ненавидящий такой. И не мигает. И смотрит на меня. От резкого света даже не поморщился.
Но, в чем прикол, я-то всего секунду это видел – потому и подумал, что приглючило. Свет-то погас сразу ж, как включился. И у меня перед глазами круги тут же расплылись. Ослеп, считай. Ни черта не вижу. И стою истуканом – не знаю толком, что делать, куда бежать, от кого прятаться. Понять не могу – это вправду Тимофейка или другой кто.
Ни звука. Только дождь фоном. И я, значит, стою такой на пороге кухни, как статуя с острова Пасхи. Долго-долго стою.
И тут свет обратно загорается. Собираюсь уже было открыть рот, что-то сказать этому… Тимофею. Или не Тимофею…
…а его и след простыл!
Как словно и не было, млядь!
Неужто таки приглючило? Как так?
Сердце колотится, ажно наружу выпрыгивает.
Стою жду. Перевожу дух.
Потом нахожу я, короче, трехлитровую банку завалящую под столом. Туда и поссал.
Выключаю, значит, свет. И мерещится мне, будто в окно кто-то глядит. Опять боковое зрение, мать его за ногу. Приглядываюсь – и вправду вроде как кто-то там есть. К окну носом прижался, так что на летучую мышь похож.
Думаю: шугануть, что ль?
Шагаю резко в сторону окна.
Отлипает от стекла, уходит куда-то. Потом кашель. Сиплый такой, простуженный. Мокроту отхаркивает.
Шаги по траве. Дом сбоку обходит.
Алкашня какая местная пожаловала? Или цыгане ищут, что плохо лежит?
Под вешалкой, помню, топорик небольшенький был. Нащупал. В руки хорошо лег. Свет не включаю, чтоб меня снаружи видно не было. Проверяю щеколду. Иду в комнату, случайно ногой банку с мочой задеваю. Журчит ручьем по полу. Вот уж неприятность так неприятность, млядь…
Беру с дивана одеяло. Устраиваюсь поудобней у дверки в комнату, чтоб входная и окно на виду были.
Стук в дверь. Опять. Опять. Опять.
Полный бизнес, ребята.
Встаю, значит, иду. С топором, значит, наизготовку.
– Кто? – спрашиваю.
Молчат.
– Кто?! – громче.
Стучат.
– КТО?! – ору.
Стук.
– ГОВОРИ, КТО, БЛЯДЬ! – ору, горло срываю.
Хриплый кашель. Стук.
Подхожу к окну. К стеклу мордой прислоняюсь. Холодное, промерзлое. Изловчаюсь, глаза наизнанку выворачиваю.
Гость заприметил – на шаг от двери отошел.
Мамой клянусь, то горбатый мудак был – который с дороги!
Спрашиваете, как я его узнал в темноте? Да элементарно! Эту спину вопросительным знаком ни с чем не спутаешь хоть в открытом космосе!
Стучит опять.
Стою, значит, задыхаюсь от паники. И вспоминается мне тут Толстой, Алексей Константиныч. У него-то русским по белому написано: нельзя вурдалака в дом пускать, иначе пропало дело. А сам он зайти вроде как и не может.
– Уходи! – кричу.
Стук.
До самого рассвета теперь небось не уйдет – стучать будет.
И вижу тут: голова всклоченная к окошку прилипла. Стекло в раме клацнуло. Глазья туда-сюда рыскают. Шаги, кашель простуженный. Выходит, Сеня не один по мою душу явился.
Ну все, думаю. Не дожить мне до утра.
Ускользаю аккуратно в комнату. Моча разлитая под подошвами чавкает. Прячусь в своем углу. Съеживаюсь с топориком в обнимку. Дрожу как осиновый лист.
Стучит.
Некуда бежать, негде прятаться.
Стук…
Через час-другой попривык. Надоело бояться. А он все стучит да стучит. Падла. Два часа до рассвета, товарищ сержант. Выдюжим.
И вдруг на чердаке!
Не, то были не мыши. И даже не крысы. Уж топот крысиных лапок от человечьих шагов отличить несложно. Ходит он, значит, ходит кругами. А потом тоже давай стучать, как хренов долбодятел, в крышку люка. Хорошо, на ней замок амбарный висит.
Вот так они, мрази, и стучат – один с одной стороны, другой с другой.
Семь часов. Слышу первого сипатого петуха. Глаза слипаются. Тело затекло, ломит. Башка болит.
Так вот, как закричал первый петух – стук и прекратился. Слышу шорох по крыше, потом шаги удаляются.
Ушли.
Дождь барабанит…
Просыпаюсь я, значит, ошалелый. Озираюсь. События в башке путаются, друг о друга спотыкаются. Опять вечер? Я проспал до самого вечера?!
Смотрю на часы, щурюсь. Десять ноль семь. Утра. Слава яйцам! От сердца отлегло.
Что за упыри приходили ночью? Неужто вправду упыри?
Нет, нет, нет и еще раз нет! Не бывает такого!
Надобно, пожалуй, чайку выпить да мозгами пораскинуть. По стенам.
Иду, значит, на кухню. Голова – веселая карусель, начинает рассказ. Предметы двоятся, троятся, четверятся. Все как в тумане.
Ставлю чайник. Сажусь на стул.
Опускаю, значит, взгляд на пол. Опрокинутая трехлитровая банка. Моча подсохшая.
И следы!
Как так? Откуда?!
Следы грязных ботинок. Тимофей и вправду тут был? Или не Тимофей? Не знаю, что это за хуйня, которая мне ночью привиделась, когда я на кухне свет включил.
Может, мудило меня просто разыгрывает? Устроил тут представление, лазерное шоу, млядь. Подговорил еще деда долбанутого, чтоб тот страху нагнал. И всю деревню остальную тоже подговорил. Я тут, значит, на грани, а они из меня дурачка лепят!
А голос внутренний говорит: «Это твои следы, идиотина».
Точняк. Следы-то мои. Это ведь я тут топтался не разувшись.
Нервишки ни к черту. Пора собирать пожитки да сматывать удочки, покуда жопа цела.
Попил чайку с черствым батоном. Маслом помазал слегонца, сколько осталось. Жить можно, не помрем.
Пойду, короче, попрошу еще раз этого упыря… тьфу, млядь! Попрошу дядь Митю, козла этого вонючего, чтоб до остановки довез. Не захочет – в жопу его. Сам дочапаю. Ноги убью, промокну как додик – но дойду. По грязи, по слякоти, по лужам, по говну. Во, почти песня получилась!
Привел себя в порядок более-менее, колтуны пригладил. Рюкзачок на плечо закинул. Потом снял. Думаю: чего с ним таскаться. Навряд ли добазарюсь, чтоб алконавт меня сию секунду прям в машину посадил да повез. Наверняка еще ждать придется.
Прикрыл дверцу.
Дождик закончился вроде. Все кругом мокрое. Грязища – мама не горюй. Домишки – как кораблики в луже. Того и гляди ко дну пойдут. Воздух сырой-пресырой.
Подваливаю, значит, к берлоге этого калдыря. Колымаги на месте нету. Стучу. Изнутри не отзываются. Но слышно, как телевизор орет.
Стучу опять. Вспоминается…
А если Митя заодно с
Собираюсь еще разок постучать, потом думаю: пойду-ка я за шмотьем – и в дорожку. Только разворачиваюсь, бабий голос изнутри орет:
– Да иду я, иду! Щас! Кого там черти принесли?! Не спится им с утра! Алкаши подзаборные!
Дверь рывком. Старуха. Без ног. В инвалидном кресле. Папироса в зубах. Я сразу смекнул: дядь Митина мамка.
Пыхтит. Смотрит.
– Дядь Митя дома? – спрашиваю.
– Ты хто?
Ну, я, собственно, объяснил инвалидке, кто я есть.
– Нету его, – говорит. – Уехал.
– Далеко?
– А табе зачем? – И взглядом меня сверлит. Как будто сталинские времена на дворе, а я ее арестовывать пришел за самогоноварение.
Рассказал суть ситуации – что меня до остановки хорошо б подбросить.
– Если он далеко, – говорю, – ждать не буду, пешком дойду.
– Да ты уж погодь, погодь. Скоро небось явится – довезет тебя.
– Ладно, – говорю. А потом дернул меня черт спросить: – Чего Сеня Горбатый помер – не знаете?
Она на меня смотрит так подозрительно. Молчит. Потом говорит:
– Нихто не знаить. Не определили. Говорят, змея укусила в шею. ГАДЮКА!
– Понятно, – говорю. – Пойду я. Спасибо за информацию.
А сам думаю: какая нафиг змея в октябре месяце? Не, пацаны, не гадюка его кусанула. Далеко-о-о-о-о не. Какая-то похабень тут творится. Я не шучу. После укуса змеиного из могил не встают.
Хотел еще что-то сказать, да дверь у меня перед носом ка-а-а-а-ак хлопнет!
Хамка старая…
Тимофей в беду попал – это к бабке не ходи. И, наверное, уже не жилец.
Дождусь лучше дядь Митю, доеду с ветерком, а то боязно, ей-богу, по пустынной дороге полтора часа без подстраховки чапать. Днем не так страшно, как в сумерках, но все равно. Пойду лучше еще раз к кладбищу, присмотрюсь повнимательнее. Может, новое что замечу. Найду, например, трупак Тимофея. Тогда уж точняк будет повод ментов вызвать. Если они тут вообще где-нибудь есть.
Подхожу, значит, к погосту к этому. Пробираюсь к могиле раскопанной. Задеваю, значит, ногой один венок. Случайно. А под ним не хрен собачий, а лопата окровавленная. Тут же рукавицы рабочие и… мобила!
Поднимаю, очищаю от грязи. Экран треснут. Пытаюсь включить. Включается. На экране радуга цветная да паутина – ничего не разобрать. СМС звенит несколько раз. Наверное, уведомление о пропущенных.
Тимофеева мобила, млядь!
Кладу в карман.
Ну все, думаю, точно угандошили Тимоху.
Гляжу вокруг. Внимательно. Чуть дальше крест деревянный поваленный. Еще дальше – оградку своротили.
Иду я так, значит, меж могил по следам драки и упираюсь в лес. Кладбище типа закончилось, дальше деревья, деревья, деревья сплошняком. В месиве листьев – следы. Не то чтоб сильно хорошо видные, но местами, где помокрей, очень четкие. Две пары. Одни ботинки нормальные, а другие какой-то странной формы, как будто и не для живого человека делались. Ну, оно и ясно уже, что не для живого.
И вот стою я, смотрю на лес. А лес на меня смотрит. Во все глаза. Стою, значит, и думаю: на кой хер Тимофей на свет божий того деда выкопал? Загадка. Ну, он, получается, деда-то выкопал, а дед-то оказался какой-то не такой. Вроде как живой, а вроде как и не очень.
Упырь.
Или тут в другом дело: старого хера местные придурки живьем схоронили, а он в гробу очнулся и за два дня от кислородного голодания совсем с катушек съехал. А Тимофей пошел к кладбищу позвонить и услышал из-под земли крик о помощи.
Во! Теперь все складывается!
Побежал, значит, Тимофейка за лопатой, вернулся, выкопал деда, а тот мозгами-то уже поехал. Возьми да накинься. Лопату отнял, по щам Тимофею насовал, тот со страху в лес рванул, заблудился. А старый мудень теперь по округе бродит как зомби.
Смотрю я, значит, на этот лес – серый такой, молчаливый. Жуткий, мать его. Деревья толпой, словно стая волков. Смотрят неподвижно.
Может, не лезть туда, свалить к хренам домой?
А вдруг Тимофейка совсем рядом, но боится высунуться? А я сейчас возьму – и по тапкам. У него за ночь наверняка переохлаждение. Еще чуть-чуть – и поздняк.
Или он ранен: ногу сломал в трех местах. Или…
Или ему упырь выйти не дает. Блокировал его на дереве, а тот сидит, шишками отстреливается…
Иду. Под ногами водица хлюпает. Следы быстро заполняются. Тут, в деревьях, безветренно. И тихо, словно живого ничего не осталось. По спине мурашки.
Чувствую, меня засасывает… не знаю, как это назвать. Другое измерение, что ли. То есть я вроде бы в нашем мире, но вроде как и не в нашем. Что-то тут не то и как-то не так. Неестественно. Как в черно-белом немом фильме.
Хлюп-хлюп: подошвы так и тонут в размокшей почве. Следы все глубже. Картина так и вырисовывается: убегает раненый Тимофей, кровь разбрызгивает, а за ним старый упырь Сеня Горбатый по пятам…
Вот тут, в этом месте, он, видно, споткнулся, землю носом вспахал. Но потом встал, побежал дальше.
Вдруг слышу: хрипит кто-то.
Страшно, ажно волосья на затылке в узелок завязываются.
Останавливаюсь. Прислушиваюсь. Оглядываюсь. Никого.
Иду.
Опять хрип. Не то откашливается, не то легкие барахлят.
Оглядываюсь, налетаю на что-то.
Мать твою! Чуть инфаркт не хватил.
Крест деревянный на кочке. Гнилой-прегнилой. Я его сбил. Вот хрень. Наверное, тот, кто под ним лежит, спасибо бы не сказал.
Опять хрип. Кажись, совсем близко.
Озираюсь. Чувствую, теряю контроль. Стопудово ведь слышал! За мной кто-то идет!
Это, видно, и есть то самое старое кладбище, про которое бабка говорила. А я его осквернил. Сука.
Вон, впереди поляна виднеется. Если уж и там ничего не найду, то назад поворачиваю. Хватит с меня. Съездил отдохнуть, называется, млядь! Млядь, млядь, млядь!
Слышу шаги. Один, другой, третий. Крадутся.
Останавливаюсь опять. Вижу боковым зрением – как будто дерево пошевелилось. Поворачиваюсь, смотрю. А там…
Старый упырь! Сеня Горбатый!
Идет ко мне крадучись, на носочках. Руки скрюченные вперед выставил. Как тираннозавр. Серый, как октябрьская земля. Как лес, по которому я иду.
И такой же мертвый. Землица-то катышками так и отваливается. И нет в нем ни грамма человеческого. Двигается как кукла. На лице гримаса такая, что в страшном сне не привидится. И хрипит жутко так, словно жуки в горле копошатся.
Заметил он, значит, что я его заметил, и резко шаг ускоряет. Почти бежит, хоть и хромает на правую ногу. И подвывает.
Хотел драпануть прямиком обратно, в деревню, но тварюга мне путь перерезает. Нет бы по кустам его обогнуть да деру дать. Я, как дурак набитый, вместо того бросаюсь дальше вперед, к поляне.
А он мне чуть не в спину дышит!
Несусь со всех ног. Слышу, отстает.
Выбегаю, значит, на эту поляну долбаную. Тут-то тропинка и кончается. Поляна сухостоем да мелкими березками заросла. Кое-где кресты гнилые проглядывают. Хитро так проглядывают, словно бы подмигивают лукаво.
Я с размаху, значит, в сухостой и влетел. Нога провалилась.
Ямища. Свежая. Нога прошибает что-то деревянное, гнилое.
Больно-то как! Нет, не сломал, но что-то там щелкнуло в колене так противно.
Вскрикиваю.
Чувствую, под ногой шевелится что-то. Мягкое. Урчит что-то.
И за ногу меня ухватить хочет.
Выдергиваю, значит, ногу из ямы, колено кое-как разминаю. Вроде отпустило. А внизу шевеление активное пошло. А сзади шаги хромые приближаются, приближаются.
Вскакиваю на ноги. Куда бежать? Тропинка отрезана, а через сплошной сухостой наперегонки особо не побегаешь.
И тут из ямы-то из этой ручища волосатая высовывается. Огромная, что твоя лопата. А ногти-то, ногти! Как сабли турецкие – вот те крест! Желтые, потрескавшиеся. На безымянном пальце ногтя нет. Видно, сломался. Мясо наружу. Осклизлое такое, иссиня-серое.
Трещат деревянные обломки, и вылезает наружу такая паскуда отвратительная, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Волосы длиннющие, борода грязная до колен, в ней черви елозят. Глазницы – пустые, черные, громадные. Одето чудище-страшилище в лохмотья – того и гляди рассыплются.
Скалится оно на меня зубьями своими гнилыми, а я стою и думаю… Хуй его знает, чего я думаю.
Дрянь эта могильная выкарабкивается, костьми поскрипывает, на ноги подымается. Земля так и сыплется.
Клешни свои ко мне тянет.
А зрение боковое меж тем старика улавливает. А он уже совсем близко. И с ним еще один.
Поворачиваю голову, смотрю. Бок о бок с Сеней Горбатым… кто бы вы думали?
Тимофей! Собственной, млядь, персоной!
Хотел я было ему что-то сказать, даже какой-то звук издал нечленораздельный. А потом рот сам собой обратно захлопнулся. Потому что ни фига это не Тимофей, а упырь поганый. Весь в кровище, в грязюке, одна рука плетью болтается, будто сломанная. Наверное, она и есть сломанная. А щека – мать моя женщина! – щека-то одна разодрана, словно крюком ее зацепили, к грузовику привязали да рванули на скорости. И зубы окровавленные из щеки рваной смотрят. Взгляд застывший, дикий.
С лесом сливается, как и старик. Органично так, не придерешься.
А погань из могилы ко мне лапищу тянет!
Хочу заорать как резаный, да что-то не выходит. Только воздух ртом хватаю. Бухаюсь задницей в сухостой. Тварюга сверху нависает, а эти двое тоже ко мне походкой дерганой идут.
Уворачиваюсь, как змеюка отъявленная. Никогда раньше за собой такой прыти не замечал – с моей-то массой, с моим то брюхом обвислым.
Подскакиваю на ноги. Бегу как сумасшедший. Промахиваюсь мимо тропинки. Несусь куда глаза глядят.
Вижу просвет промеж деревьев. Местность под уклон пошла. Молодец я, сразу правильное направление взял. Думается мне, эти черти в деревню днем соваться побоятся, будут у леса караулить.
Вот и домишки видны. Дядь Митя починяет что-то: на бревнышко уселся, голову чуть не промеж колен склонил да молотком по железке постукивает.
– Ты соткуда такой красивай? – говорит не подымая головы.
– Оттуда, – с трудом выдавливаю. Легкие убитые, воздуху не хватает; ноги ватные, подкашиваются. – Дядь Мить, будь человеком, подвези до Куксино, там сочтемся. У меня карта, там бабла сниму – расплачусь. Сколько скажешь дам.
– А тебе позарез, что ль? – усмехается так нехорошо. Издевается, падла.
– Позарез, – отвечаю. На лес оглядываюсь.
– Не могу, – говорит. – Щас дела. К вечеру отвезу.
И тут рот у него на сторону едет, как у нормального человека ехать не может. Как словно трещина гнилая. И зубы коричневые ажно до самого заднего видны. И потряхивает его как-то очень уж странно. Судороги, не судороги – хрен разберет.
У меня нутро скукоживается. Смотрю на эту ухмылку адскую – все понимаю, а виду не подаю.
– Ну ладно, – говорю. Дрожь в голосе с трудом сдерживаю. – Раз уж ты занят, тогда до вечера подожду.
Иду таким неспешным прогулочным шагом. Типа, никуда не спешу. И чувствую взгляд его у себя на спине.
Чтоб ты сдох! – думаю. – Хотя ты и так уже сдох.
Захожу, значит, в дом. Беру рюкзак. Выхожу обратно на крыльцо, а дядь Митя меня уже поджидает. Руки в боки, стоит перед крыльцом.
– Куда эт ты намылился? – говорит. – Я ж сказал: ближе к вечеру подвезу. Грязно – сам не пройдешь.
– Да я уж… к-как-нибудь сп… справлюсь, – отвечаю, как заика. А у самого колотун от страха.
– Незачем, брат, – качает головой дядь Митя. – Некуда тебе больше спешить. – И рот у него на сторону опять едет коричневой полоской, словно кусок мяса гнилого надрезали.
А к нему подтягиваются с разных сторон одна старуха, другая, третья, дед полуживой – половина лица безволосая, как словно внутрь зашитая. Инвалидка-самогонщица по земле ползет без коляски, ужом извивается.
И выражения лиц у всех странные-престранные.
А из лесу святая троица тоже в мою сторону чешет уверенно.
Стою я, значит, и думаю: что теперь делать, а, мужики?
Вспоминаю, над дверью крест висит деревянный, распятье с фигуркой Христа – у Тимофея бабуля набожная. Упырю если крест показать, он сразу отстанет – это любой знает.
Отдираю распятье от стены, перед собой выставляю. Против нечисти! Вот, думаю, тут-то Господь меня и защитит – хоть и не верил я в него никогда!
А они на крест на этот глазеют да усмехаются так недобро. Как бы говорят: нашел чем ежа пугать – голой жопой…