77-летний учитель Анатолий Васильевич Церковный заполняет классный журнал. Он тщетно пытается вспомнить, кто отсутствовал на уроке, который только что закончился. Часом позже ответ приходит сам собой: школу облетает весть о зверском убийстве в дачном поселке по соседству. Жертва как две капли воды похожа на сестру Церковного, что пропала без вести в далеком детстве. Совпадение?К старику возвращаются кошмары прошлого. И приводят с собой новых чудовищ – гораздо более страшных и опасных. Книга содержит нецензурную брань.
© Алекс Лоренц, 2021
ISBN 978-5-0055-7805-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Урок подходил к концу. Девятиклассница пересказывала у доски текст об Австралии. Я сидел за учительским столом, слушал вполуха. Заполнял журнал. Трудновато стало сосредоточить внимание на двух делах сразу. Недавно стукнуло семьдесят семь, и быть Юлием Цезарем все труднее.
Еще лет десять назад глубокая старость казалась чем-то очень отдаленным. А потом стукнуло семьдесят – и началось. Боли в пояснице, ноги еле волочатся. Мышцы словно превратились в желе, и их в таком виде высосали через трубочку. Осталась лишь покрытая пигментными пятнами желтая кожа, дрябло висящая на хрупких костях. Кстати, о костях: говорят, если в таком возрасте сломать шейку бедра, можно сразу в гроб ложиться…
Меня зовут Анатолий Васильевич Церковный. Я обучаю детишек английскому языку в одной элитной школе в областном центре среднего пошиба. Стаж работы – пятьдесят пять… нет, пятьдесят шесть лет – учитывая, что свой первый год я отработал на полную ставку в сельской школе у черта на рогах, пока параллельно мотал последний курс института. Учитель я строгий. Не все меня любят, зато после выпуска все благодарят. В профессиональном плане стараюсь оставаться
Прозвенел звонок с первого урока. Он у нас особенный – мелодичный, переливчатый. Я отправил на место невнятно мямлившую у доски девочку, озвучил группе домашнее задание. Загремели стулья, завжикали молнии на рюкзаках. Я со скрипом поднялся, подошел, опираясь на костыль, к окну. Приоткрыл створку. Затхлый, перенасыщенный углекислым газом воздух под напором сырого октября мигом отступил к двери. От порыва ветра дверь распахнулась. Первую группу класса девять «А» вместе с вещами тут же вынесло в гулкий коридор. Я остался один в пустом помещении.
Итак, журнал. Надо заполнить темы двух предыдущих уроков и сегодняшнего.
Я поплотнее прикрыл дверь, вернулся к учительскому столу, уселся. От свежего воздуха в голове прояснилось.
Самое сложное – найти пальцем нужные строки в распечатанном планировании на полугодие, а потом перенести их содержимое в журнал. Мелкие буквы. Строчки путаются. Скачут. Я уже так много раз ошибался – вносил в журнал одну тему вместо другой, – что меня, наверное, по всем формальным признакам можно было бы уволить по статье.
Я вздрогнул: на мое плечо легла чужая рука.
Другой.
Не то чтобы я его боюсь, но… опасаюсь. Никогда не знаешь, чего от него ждать.
Когда он появился? Дайте-ка подумать… Вот так явно, в виде копии меня, – наверное, года три назад. Впрочем, он и до того наверняка существовал, но высовываться не осмеливался.
– Чем занимаемся? – деловито поинтересовался он.
Я поднял голову.
Зачесанные назад седые волосы, морщинистые щеки, бородка, глубоко посаженные глаза за стеклами очков. Все как у меня. Только у него злобная ухмылочка на лице. Я такую, наверное, даже если сильно захочу, не смогу состроить.
Я не стал отвечать.
– Не хочешь, значит, со мной общаться, – констатировал он, убрал руку с моего плеча и уселся напротив – за ученический стол.
Я вновь промолчал.
– Оставь ты этот журнал, – подначивал он, вальяжно развалившись на стуле. – Все равно никто не смотрит, что там у тебя чему соответствует, а что нет. Ну-кась, что за заголовок?
– Формирование навыков монологического высказывания по теме «Флора и фауна Австралии», – пробурчал я, не поднимая головы.
– Напиши просто «Австралия» – и дело с концом. Подумаешь, тоже мне. Мозг наизнанку вывернешь об такие-то формулировки.
– Уже начал, как в плане, – бросил я.
– Ничему тебя жизнь не учит, – издевался он. – Я тебе твержу-твержу, а ты не слушаешь.
– Ага. – Я приподнял голову, взглянул на него поверх съехавших на нос очков. – А потом меня за твою «просто Австралию» уволят к чертовой бабушке.
– Хе-хе. Кто ж тебя уволит! Ты ж живая легенда. Тебе каждый год грамоты да премии выписывают только за то, что ты еще не помер.
Да уж, тут он, конечно, прав. Не поспоришь.
Другой принялся постукивать тростью о пол. Наверное, воображал себя праздным молоденьким франтом, что сидит на скамейке на набережной, закинув ногу на ногу, высматривает дамочку посмазливее да полегкомысленнее.
Звук раздражал.
Только я открыл рот, чтобы одернуть Другого – распахнулась дверь.
– Анатолий Васи…
Я направил рассеянный взгляд на дверной проем. Пока фокус нехотя настраивался, я видел лишь темноту гудящего переменой коридора да размытое пятно лица на первом плане.
Судя по заминке, посетитель был чем-то удивлен.
Дверь захлопнулась, и мы с Другим вновь остались один на один. Мгновение мы играли в гляделки. В его глазах бесновалась озорная искорка торжества.
Пора признать: с Другим начались серьезные проблемы.
У меня свой кабинет. Классное руководство уже давно не дают, ибо не потяну, но с насиженной жердочки не сгоняют: начальство злобное, наглое, умом не блещет, однако хотя бы к тому, что мне уже тяжеловато ходить, они относятся со снисходительно-высокомерным пониманием.
Какого только мусора я не держу в своем учительском столе, вы б видели! Стариковская привычка ничего не выбрасывать. Летом учителя выгребают дерьмо из своих шкафов, столов, тумбочек. Но мне такие генеральные уборки с некоторых пор даются нелегко. Выкидываю что-нибудь по мелочевке, только когда нужно освободить место…
Так вот, дети постоянно забывают в кабинетах ручки, карандаши, линейки. Я их собираю, складываю в верхнем ящике стола. Их там скопилось тьма. Иногда кто-нибудь приходит без ручки – выдаю бесхозную. В тот же ящик, поверх ручек с обгрызенными колпачками, я складываю стопки листков бумаги со словарными диктантами и прочими письменными работами.
В последнее время Другой в мое отсутствие повадился шалить. Выудит из общей кипы какую-нибудь работу – а то, бывает, две или три, под настроение. Не поленится – подберет ручку того же оттенка – и давай исправлять правильное на неправильное. Причем делает это прямо-таки виртуозно: почерк не отличишь. Потом ребенок, которому я вручил его испоганенный труд, подходит и робко заявляет: я, мол, не так писал. Я отвечаю: ну, что, мол, поделать; вероятно, это какая-то мистика. Не скажу ведь я… ну, вы поняли.
Один раз мать прибежала, стала права качать. Я ей ответил: вы видите, дескать, что чернила те же самые и почерки идентичны? Мадам, не думаете же вы, что я сам по злобе душевной вашему сынишке ошибку нарисовал?..
Подонка хорошо бы ущучить за этим делом да отходить тростью как следует. Но старый черт грамотно работает. А потом все напрочь отрицает. И посмеивается издевательски. Как наглый и ушлый уличный наперсточник… Да и не уверен я, что сумею его одолеть. Кажется, в последнее время он стал лучше выглядеть, бодрее. Я дряхлею, сдаю позиции, а он наливается соком молодости, набирает силу. Боюсь, настанет роковой день, когда я полностью утрачу контроль…
Кто сегодня отсутствовал? Во-о-о-он то место пустовало, кажется. Кто из девятого «А» там постоянно сидит? Хоть убей – не помню.
Надо было спросить, пока не ушли…
Ввалился другой класс. Пришел другой учитель. У меня по расписанию «окно». Я собрал пожитки – пенал, три кипы ученических работ, засаленную тетрадку для отметок, которые потом переношу в журнал, – и отправился в учительскую. В коридоре поток детей подхватил меня и понес. Все, что нужно было делать мне, – это рулить и вписываться в повороты.
И вот – я в учительском улье. Едва пробило девять утра, а тетки, как обычно, уже на взводе. Кто-то выяснял отношения, кто-то возмущался, кто-то пригласил учеников читать не сданные вовремя стихотворения. Какая-то парочка бурно обсуждала вчерашнюю серию мыльной оперы на первом канале. Физрук прокуренно травил сальные анекдоты.
Я подошел к стенду, куда ежедневно вешали простыни листов с изменениями в расписании. У нас большая школа, огромный коллектив – с сотню человек одних учителей, не говоря о всяких социальных работниках и прочих бездельниках. Каждый день кто-нибудь уходит на больничный, приходится заменять. Мало кому такое понравится, особенно учитывая, что об изменениях становится известно в тот самый день.
Я протолкался к стенду с листками, пробежал глазами по таблицам. Повезло. Моя фамилия там не фигурировала. Значит, все как обычно – шесть часов работы с детьми и два «окна». Вести много уроков подряд стало тяжело. Сильно устаю, начинаю заговариваться. Поэтому пара «окошек» затесалась в основное расписание весьма кстати: можно посидеть в тишине, выпить чаю, дать горлу отдохнуть. Учительская наполняется пустыми разговорами лишь во время перемен. Как только звенит звонок на урок, остаются три калеки, каждый молча занимается своими делами. А мой пораженный апоптозом мозг отдыхает от нагрузки.
Вы – конечно же! – давно хотите спросить, почему я не ухожу на пенсию. Обычно учителя намного раньше моего нынешнего возраста перегорают и отбывают на заслуженный отдых. Нет, мои дети не алкоголики, и им не нужна моя материальная помощь. У них жизнь сложилась неплохо – у самих скоро будут внучата. Нет, я не получаю ярких впечатлений от учебного процесса: за пятьдесят с гаком лет повторения одного и того же в разных вариациях я делаю свое дело автоматически. Хорошо и добросовестно, но далеко не с тем воодушевлением, что в молодости. А если быть полностью честным, то мне это все обрыдло до чертиков.
Так почему же я не ухожу на покой? А потому, что меня преследует навязчивая боязнь: как только это сделаю, тут же умру. Сразу. С высокой вероятностью, на следующий же день. Дрожь берет, когда представляю себе, как просыпаюсь утром не по будильнику, никуда не нужно идти, ничего не нужно делать. Поклевать булки с маслом, посмотреть телевизор, почитать новости, полить цветы – и снова на боковую. Моя жена так уже лет десять живет. Ну… не совсем так – тут я погорячился. Надо отдать ей должное: без дела она не сидит и ясность ума сохранила, даром что пенсионерка. Но ведь я – не она. Мне страшно…
Только я собрался развернуться и отправиться к дальнему столу, что спрятался за памятником Пушкину-подростку в натуральный рост и лесом высоченных мясистых растений в напольных горшках, как вдруг…
– Анатолий Васильевич! Вы почему опоздали на урок?
В дверях стоит и смотрит на меня хищным взглядом Валентина Петровна. Дети окрестили ее Птеродактилем. Тетка неопределенного возраста, с невероятным водоизмещением, пучком на затылке и залысинами над лбом. Когда она чем-то недовольна (а по-другому бывает, наверное, только по большим праздникам), один ее глаз лезет из орбиты и трансформируется в оптический прицел.
Мы с ней друг друга на дух не переносим. Она комсомолка. Не бывшая – пожизненная. Превыше всего ставит субординацию. Сама перед начальством на задних лапках танцует, а подчиненных нещадно угнетает. Меня от таких особей с души воротит. К начальству отношусь без благоговейного трепета. Могу и на место поставить.
– Затор на проспекте, – ответил я, делая вид, будто продолжаю внимательно изучать листки с заменами.
– Уже не в первый раз такое, Анатолий Васильевич! – возмущенно.
Я медленно поворачиваю голову в ее сторону. Окидываю исполненным презрения взглядом, будто здесь не я подчиненный, а она.
– Из-за моего опоздания началась война? – вопрошаю вызывающе.
Она не находит слов, пыхтит, из ушей пар валит. Много лет, можно сказать, воюем душа в душу, а никак не привыкнет, что я умею дать сдачи.
– Нет, война не началась. Но вы обязаны приходить на урок вовремя.
– Женщина, – повышаю я голос. – Валентина… как вас там… – пускаю в ход свой излюбленный приемчик. – Научитесь наконец уважению к старшим. Я не в том возрасте, чтобы у меня не было веской причины задержаться.
– Как же вы любите хамить, Анатолий Васильевич.
– Смотря кому, – парирую.
– Еще раз повторяю: не надо со мной так разговаривать!
– Еще раз повторяю, – отбиваюсь я, – не надо со МНОЙ так разговаривать! Когда проработаете пятьдесят с гаком лет в самой ГУЩЕ, – я потрясаю указательным пальцем, – народного просвещения, тогда и побеседуем.
Демонстративно отвернувшись, я поправляю очки. Она еще какое-то время стоит, вперив в меня свой взгляд-прицел.
– Со следующего месяца пойдете на пенсию. – Это обещание я слышу добрых десять лет кряду.
– Только после вас.
– Посмотрим! – И она вылетает из учительской.
– Нет, это
– Дожил до седин, а такое хамье, – удаляющийся голос из коридора.
На время перепалки немногочисленные оставшиеся в учительской коллеги притихли. Слушали, наблюдали.
– Как же она достала, сил моих нету, – тихо произнес кто-то.
– Не то слово, – согласился другой голос.
А я отправляюсь к столу, за которым обычно сижу. Там, за огромными растениями, меня почти не видать. Так уютнее.
Я посидел минуту-другую, неподвижно глядя в выщербину в паркетном полу. Концентрировался. Эта привычка появилась у меня лет семь назад – и с каждым годом концентрация требует все больше времени. Затем я положил перед собой первую кипу листков со словарным диктантом и стал проверять, выводя рядом с каждым словом «плюс» или «минус». Я не спешил. Так прошло с пол-урока. Я надеялся, что никто не выбьет меня из той ровной колеи, в которую я вошел.
Но меня прервали.
В учительскую стремглав влетела… Ирина… да, кажется, Ирина. Самой чуть за тридцать, работала она к тому времени всего ничего – и мне незачем было утруждать себя запоминанием ее отчества.
Я сфокусировал взгляд. Она явно была сильно расстроена. Дрожащие губы, побледневшее лицо, глаза на мокром месте.
Она двигалась прямиком ко мне. Торопливым… нет, даже суетливым шагом.
– Анатолий Васильевич!
– Да? – произнес я, сдвинув очки на кончик носа.
Она плюхнулась на стул рядом. Ножки противно взвизгнули от трения о паркет. Меня передернуло от этого звука, а Ира без предисловий и церемоний начала быстро-быстро что-то лопотать. В моей голове все еще стоял тот мерзкий визг пластмассы о лак, и я ни слова не мог разобрать.
Не люблю, когда суетятся. Это вызывает дискомфорт.
– Погоди, погоди! – Я сделал тормозящий жест ладонью.
Она замолчала, как будто натянутый шпагат обрубили топором.
– Во-первых, здравствуй.
– Здравствуйте, Анатолий Васильевич.
– Во-вторых, давай с чувством, с толком, с расстановкой. По порядку.
– Хорошо. – Она сделала паузу, чтобы совладать с эмоциями.
Ирина вела математику и была классным руководителем девятого «А». Я сам немало лет проработал в должности наставника, и мне было с чем сравнить ее манеру ведения дел. Она зачем-то носилась с детьми как с писаной торбой. Все принимала близко к сердцу. Ударялась в слезы по любому мелкому поводу. Бывало, дежурный завуч остановит в коридоре Ириного подопечного за неподобающий внешний вид – вызывает сразу ее на разборки, костерит почем зря, стыдит. Возмутительная практика! Как будто классный руководитель должен своих олухов самолично собирать по утрам в школу! Со мной бы эти держиморды посмели так себя вести… Она скромно стоит перед начальником или начальницей, взгляд в пол, безропотно берет на себя роль девочки для битья. А потом, когда ей милостиво позволяют уйти, плачет.
Я ее как-то раз предупредил: такими темпами всю нервную систему растратишь за какие-нибудь жалкие десять лет. «Анатолий Васильевич, ничего не могу с собой поделать, – ответила, кажется, она. – Такой уж у меня характер».
Ну что ты будешь делать! Характер у нее такой…
– Лена Злобина была у вас на первом уроке? – спросила Ира, переведя дух.
Тут-то я и вспомнил, чье место пустовало. Лена Злобина. Застенчивая – даже, я бы сказал, какая-то
Лена Злобина. Ни рыба ни мясо.
– Нет, она отсутствовала, – ответил я. – А что стряслось?
– Выходит, не явилась сегодня в школу.
– И что тут такого? – удивился я.
Тоже мне трагедия. Меньше народу – больше кислороду.
– Отец высадил ее из машины, как всегда, у перекрестка, – пустилась рассказывать Ира. – В обычное время. А она не пришла. И на втором уроке ее тоже нет.
– Ну и что? – по-доброму усмехнулся я, пытаясь подбодрить женщину. – Небось в библиотеке прячется. Или в медпункте. Или по дачам шастает.
В темном дверном проеме в противоположном конце помещения появился Другой. Он постучал кончиком пальца по виску и с укором посмотрел на меня, как бы говоря: «Ты сам-то себе хоть чуть-чуть представляешь,
– Нет, не представляю, – ответил я вслух, глядя на Другого.
– Что вы сказали? – переспросила Ира и рефлекторно повернула голову в ту сторону, куда я смотрел. Пока она ее поворачивала, Другой отступил в тень.
«Фух! Не заметила!»
– Отец говорит, такого просто не могло быть, – продолжила Ирина.
– Он себя явно накручивает, – перебил ее я. – Ты ведь лучше меня знаешь, что такое переходный возраст. Сама, поди, хорошо себя помнишь в юные годы. Тоже ведь что-нибудь подобное наверняка откалывала.
– Анатолий Васильевич, – она замотала головой, – вы меня не понимаете.
– Ну так выкладывай! – Этот пустой, как тогда казалось, разговор меня порядком утомил.
– Она, пока выходила из машины, выронила в салоне ключи от дома. Отец заметил только потом, когда приехал на работу. Он выкроил время, чтобы вернуться и привезти ключи, иначе после уроков Лена не попала бы домой. Только дочки в школе нет, никто ее не видел, телефон выключен. Отец говорит, он лично проверяет, чтобы мобильник был заряжен и работал. Божится, что дочь никогда бы не прогуляла уроки и не выключила бы телефон. Администрация на уши встала.
– А мать у нее есть? – спросил я.
– Нет.
– А где она?
– Не знаю.
– Они не говорили, что ли? – удивился я. Когда мне самому в лохматые годы давали на руководство новый класс, я еще летом выковыривал всю подноготную, все будущие ходы записывал в блокнот. Это важно, чтобы не задеть ненароком какую-нибудь больную струну и не разжечь конфликт. Дети – существа злобные. Никакого чувства такта, если его не прививать. Для травли достаточно любого мелкого повода.
– Какое это имеет значение? – спросила Ирина.
– Ты ведь должна знать, что творится у ученика в семье. Это ДОЛГ классного руководителя! – Я сам удивился тому пафосу, с которым это произнес. – Если она недавно потеряла мать, то у тебя есть повод для пристального внимания.
Молодая коллега потупила взгляд.
– Ладно, еще научишься всему. – Я добродушно похлопал ее по руке. – Знаю, начальство у нас никому не помогает, а только палки в колеса ставит, но…
– Я просто посчитала… – начала она и запнулась.
– Что посчитала?
– Думала, это бестактно – спрашивать.
– Нисколько. Ты их всех должна знать как облупленных. Специфика работы у нас такая.
Из коридора донесся торопливый стук нескольких пар каблуков. Ира повернула голову и застыла, остановив испуганный взгляд на темной пустоте проема.
В учительскую табуном вломились директор, Птеродактиль и здоровенный мужик с насупленной гримасой. Гора мускулов. Возраст – лет тридцать пять. Коротко стриженные русые волосы. Выпирающие скулы. Двигается грациозно, как пантера. Эдакий самец-добытчик.
Даже сквозь листву они мигом засекли нас в другом конце учительской и направились прямиком к нам. Вид их не предвещал ничего доброго. Птеродактиль несла перед собой на вытянутых руках раскрытый классный журнал. Несложно было догадаться, чей – девятого «А».
– Анатолий Васильевич, Лена Злобина приходила к вам на урок? – грозно вопросила Птеродактиль, не поднимая глаз от журнала.
– Нет, – ответил я.
– А почему «эн» не стоит в клетке? – Она вперила в меня хищный взгляд своего вылезшего из орбиты левого глаза. Лысеющая глыба мяса нависла надо мной зловещим утесом.
– Потому что я оставил заполнение журнала на начало перемены, а когда дети ушли, не смог вспомнить, кто отсутствовал.
Директор, который, судя по красноте глазных белков и легкому характерному душку, накануне ударно закладывал за воротник (для него обычное дело), разочарованно фыркнул, как будто говоря: «Что возьмешь с этого старого козла. Он, глядишь, скоро имя свое забудет».
Папаша был насуплен, но я никак не мог понять, насколько враждебно он настроен персонально ко мне.
– Ее точно не было? – спросил он грозным медвежьим голосом.
– Точнее не бывает, – ответил я, переведя взгляд на него. – Вы же наверняка уже спросили у ее одноклассников. Зачем у меня-то переспрашивать.
Я слишком поздно осознал бестактность своего тона. Отец, который печется о своем ребенке, опросил бы еще сотню людей, если бы ему сказали, что кто-то может что-то знать.
– Вызываю полицию, – сказал родитель и, доставая из кармана джинсов мобильник, направился к выходу.
– Дмитрий Михайлович, подождите! – заскулил директор, бросаясь следом. – Ну пожа-а-а-а-а-а-а-а-алуйста!
Но тот уже объяснял диспетчеру суть проблемы, жестом ладони веля похмельному директору заткнуться – дал понять, кто тут хозяин положения.
Я непроизвольно вздрогнул от мысли, что вот-вот придется разговаривать с полицейскими. Словно был в чем-то виноват, но сам еще не определился, в чем именно.
Впрочем, люди в форме быстро потеряли ко мне интерес. Попросив Ирину не покидать школу, они отправились рыскать по зданию. Отец тем временем позвонил в «Тревогу» – отряд добровольцев, что помогают разыскивать пропавших.
Ирина беспомощно опустилась на стул и уставилась в одну точку. Я уселся рядом.
– Помнишь прошлогодний случай? – спросил я.
– Какой? – тупо, на автомате произнесла она.
– С этой девочкой… как ее…
– Соней Коноплиной?
– Ну да, с ней.
Кошмарная история. Пропала без вести ученица одиннадцатого класса. Все думали, что ее убили. Считали, что серия последовавших зверских убийств – дело рук взрослого маньяка-садиста. Но чудовищем оказалась с виду хрупкая, жизнерадостная и добрая Соня Коноплина.
– Анатолий Васильевич, но не может же такое случиться два раза подряд! – воскликнула Ира. Ее глаза наполнились слезами, нижняя челюсть затряслась.
– Во-первых, не подряд: год с лишним прошел…
– Давайте не будем. Не хочу. Страшно.
Я только пожал плечами в ответ.
Хотелось быть уверенным, что с девочкой все будет хорошо. Что она просто впала в подростковую депрессию и ушла шататься по дворам. Или в кино. Резкая, знаете ли, смена настроения. Мозг – он ведь непредсказуем. Никто из нас на самом деле ничего осознанно не делает. Никогда. Свобода воли – это красивая, но пустая иллюзия.
Прозвенел звонок с урока. А потом и на урок. За перемену я наскоро проверил еще немного работ. Сгреб бумажки в охапку и отправился к себе в кабинет. В коридоре столкнулся со взмыленным Птеродактилем.
– Да что же это такое! – вознегодовала она. – Вы почему по звонку на урок только выходите из учительской, а?!
– Чтоб вы спросили, – буркнул я и скрылся от нее на лестничном пролете.
– Нет, ты подумай! – слышал я удаляющийся голос завучихи. – Он как будто специально издевается!
– Нет, я
Еще через урок школу облетела трагическая весть: на заброшенных дачах поблизости обнаружили труп.
Мы с женой ужинали, смотрели телевизор, время от времени перебрасывались через стол дежурными фразами.
В те счастливые годы, когда мои пальцы еще не дрожали, а ноги не подкашивались, я на накопленные деньги приобрел новый цифровой телевизор с плоским плазменным экраном. Повесил на собственноручно вкрученный в стену над мусорным ведром держатель.
Почему именно над мусорным ведром? – спросите вы. Дело в том, что при нашей планировке так удобнее смотреть, когда сидишь за столом. Согласитесь, неприятно постоянно крутить башкой, когда ешь. Это должна быть спокойная процедура, максимально способствующая здоровому пищеварению…
Хотя… с российскими-то новостями какое тут к чертям собачьим здоровое пищеварение…
Почему бы не убрать из-под телевизора мусорное ведро? – спросите вы. А зачем? – спрошу я в свою очередь. Чем оно мешает? Вот именно, ничем. Ну, нет у нас под мойкой отдельного ящика для мусорного ведра, как у всех порядочных людей. Вернее, есть, но мы там картошку храним, лучок, морковку. Что тут такого?
Ладно, о чем это я…
Ну, так вот. На ужин Маргарита Семеновна приготовила вареную курицу с картофельным пюре. Соли по минимуму – чтоб не совсем уж противно было. Возраст, сами понимаете. Сосуды изношенные. Маргарита Семеновна знает, что к чему. Читает заметки в интернете на эту тему.
Мы с ней давно не выписываем газет. В этом плане мы вполне современные люди, глобальной Сетью пользоваться кое-как приноровились. У каждого свой ноутбук. Вай-фай дома, все как положено. Я дискутирую на лингвистических форумах, а Марго все о нашем здоровье печется – каждый день поглощает тонны информации о правильном питании. Я ей как-то раз осмелился указать, что писанину эту стряпают такие же «знатоки», как она, – так супруга на меня всех собак спустила. С тех пор помалкиваю. Курица – и ладно. Без соли – и черт с ним. Гурманом я никогда не был. Мне вообще по большому счету все равно, что у меня на тарелке.
За окном стемнело. По второму каналу передавали местные новости. Первым – сюжет про девятиклассницу Лену Злобину. Убита и изнасилована. Три ножевых ранения.
А еще…
А еще у нее, черт возьми, исчезла голова. Полицейские не нашли.
Замерев с вилкой в руке, я глядел на мрачные пейзажи дачного поселка – блестящие от влаги черные деревья, коричневое месиво листьев на земле, уродливые кривые халупы. Мусор, гниль. На оцепленном пятачке топчутся люди с кислыми физиями.
– Ну и дела у вас в школе делаются, – произнесла Маргарита, мерно работая зубными протезами.
– Так ведь не в первый раз, – отозвался я.
– Да я уж помню про ту девочку, которая… – запнулась супруга.
– Которая серийная убийца, – закончил я.
– Она ведь резала головы?
– Резала. Не каждый раз, но резала.
– Неужто опять она?
– Мать, она вообще-то погибла.
– Точно. Я и забыла.
– Таблетки от склероза пьешь?
– Нет, забываю. У меня же склероз.
Покончив с ужином, я отправился в кабинет. Маргарита Семеновна убрала посуду и пошла в зал подготавливаться ко сну.
Я всегда ложусь позже. Закрываюсь у себя в кабинете, листаю новостную ленту на ноутбуке. А когда супруга засыпает, позволяю себе маленькую вольность – выкурить сигаретку. Не каждый день, не подумайте. Пару раз в месяц.
В тот вечер очень захотелось. Я дождался, пока из соседней комнаты станет доноситься раскатистый храп. В моем старом лакированном письменном столе за ящиками есть потайное местечко, где можно спрятать даже тридцатипятитомное собрание сочинений Ленина, если понадобится. Так вот, там у меня хранятся пачка «Мальборо», зажигалка и пепельница. Я этому фокусу со столом еще в детстве научился. В деревенском доме моих родителей был почти такой же. Курить я начал лет в двенадцать и прятал за ящиками папиросы. Если б отец нашел, выпорол бы меня ремнем с пряжкой. Знаете, как больно? Раньше методы воспитания были не те, что сейчас. К великому счастью моей задницы, на нее не обрушилась сия кара. Отец умер, когда мне было пятнадцать.
Да, а еще я там презервативы прятал. Резиновое изделие номер два – так их называли у нас в Союзе. Я как-то раз ездил в город по поручению матери и мимоходом купил парочку в аптеке на свои честно накопленные – посмотреть, что это такое. Ну, и припрятал в тайнике. Купил я, конечно, не сам, а попросил какого-то прохожего дядечку забулдыжного вида за денежную награду, эквивалентную кружке разливного жигулевского пива…
Не удивляйтесь. Секса в СССР не было, но презервативы еще как продавались!
Курить я бросил лет двадцать назад. Появились доселе неведомые неприятные ощущения – то там кольнет, то тут стрельнет. Сходил к врачу, он мне без обиняков сказал: покури, мол, еще пару годиков – и конец тебе. Я ко многому был готов, но вот помирать точно не собирался. И тут же завязал с табаком, хотя до того сорок с лишним лет высаживал по пачке в день, а то и поболее. С тех пор позволяю себе пару сигарет в месяц, причем только дорогих. Никакого дерьма с кошмарными советскими названиями, которое к губам прилипает так, что с кровью отдирать приходится.
Если б Маргарита Семеновна прознала о моей маленькой шалости, она бы от меня мокрого места не оставила. Но она крепко спит и по ночам почти никогда не встает. Если захрапела, можно хоть бразильский карнавал дома закатить – не проснется.
Во время генеральных уборок она предпочитает не передвигать мои вещи и тем более не лезть в стол. Знает, что на дух не переношу. У меня от такого… как это молодежь современная говорит… подгорает – вот. Начинаю орать и скандалить. Впрочем, генеральные уборки у нас дома теперь случаются намного реже, чем раньше. Состояние здоровья супруги не располагает к серьезным физическим нагрузкам: в шестьдесят пять она схлопотала инфаркт. Я настоял, чтобы она немедленно оформила пенсию и занималась чем угодно – цветоводством, рыбалкой, даже – черт с ним – репетиторством (она всю жизнь проработала учительницей словесности в школе; в школе мы с ней и познакомились), – но чтоб не смела перенапрягаться.
А сам я ни в жизнь масштабными уборками заниматься не стану. Могу тряпкой пройтись по шкафам да пол подмести – и дело с концом…
В старом румынском мебельном гарнитуре за стеклом у меня стоит бутылочка коньяку. Вот ее можно не прятать. Чрезмерным пристрастием к алкоголю я никогда не отличался. Тяпну пару рюмочек – и больше в меня не лезет. Особенность организма. Многих старых друзей и одноклассников пьянка уложила в могилу. Кого в тридцать лет, кого в пятьдесят, кого попозже. А у меня нет, видимо, генетической склонности. Отец мой тоже с зеленым змием не дружил. Даже когда вернулся с фронта без ноги и без трех пальцев на правой руке, пить не начал…
Для некурящего мужчины сигарета без коньяка – не сигарета. Потому я совмещаю приятное с приятным. Наливаю коньячку в хрустальную рюмку, ставлю перед собой на вышитую тканевую салфетку, наслаждаюсь густым оттенком. Время от времени между затяжками делаю глоточек. Что может быть слаще на старости лет, чем иногда позволить себе побезобразничать!
Я пригубил из рюмки, наполнил легкие ароматным дымом. Голова приятно закружилась. Наслаждаясь душистым дымом и напитком, я листал в браузере брянские новости. Понятное дело, со всех сторон мусолилась тема школьницы, которой отрезали голову. Комментаторов больше всего интересовал вопрос, куда и зачем эту самую голову забрали. Споры велись не без иронии: кто чашку из черепа предлагал сделать, кто – засушить и повесить на стенку. Другие в ответ гневались: да как вам, мол, иродам, не стыдно – в семье такое горе, отец-одиночка, совсем один остался, а вы тут шутки шутите…
Кстати, насчет отца-одиночки. Меня по-прежнему волновал вопрос, куда подевалась мать. Не мог же он сам дочку родить, правильно? Умерла при родах? Погибла? Убили?
Почему девочка была такой нелюдимой? Частенько подростки себя так ведут, когда в семье что-то неладно.
Собственно, а не взглянуть ли нам на страницу Лены Злобиной в соцсети?
Да, я продвинутый дед. У меня есть аккаунт. Правда, об этом никто не знает. И «друзей» у меня там ни одного. Потому что все, с кем я дружески взаимодействую… А с кем я взаимодействую дружески? Или хотя бы приятельствую? Хороший вопрос. Кажется, ни с кем. Супруга не в счет… Чтобы ученики меня, не дай бог, не нашли, я зарегистрировался не под своим именем, а под никнеймом Alzheimer Parkinson. Впрочем, я даже не представляю, кому из них могло бы прийти в голову искать меня в соцсетях.
Я иногда подсматриваю, чем современная молодежь живет. Занятие увлекательное, но от их сленга меня, признаться, временами коробит – от всех этих «спс», «збс», «сорян», «зашквар». Какое-то туземное наречие, ей-богу…
Набрал в строке поиска «Елена Злобина». Выставил город Брянск. Результатов штук двадцать – и ни одного нужного. Ладно, тогда пойдем другим путем. Напряг мозг, вспомнил, кто староста ее класса. У старосты ведь все одноклассники должны быть в «друзьях».
Вашу мать, негодяи малолетние! Это что такое?!
Среди «друзей» старосты затесался некий «Анатоль Церковный». С неудачной фотографией меня, которую какой-то гаденыш тайком сделал на уроке! В «друзьях» у этого «Анатоля» полшколы. Интересы и увлечения: английский язык, методы нетрадиционного педагогического воздействия, заглядывать старшеклассницам под юбки, мацать училок за сиськи.
Что ж, ладно. Пускай глумятся, меня этими дешевыми штучками не проймешь.
Я глотнул коньяка, затянулся сигаретой. Полистал стену этого «Анатоля Церковного». Фотографии с уроков. Самые дурацкие, какие только могут быть. Мои «остренькие» высказывания на русском и английском в виде цитат. Последний раз – неделю назад. Сотни лайков. Я знаменитость.
Надо бы вычислить засранца…
Вернемся к делу.
Я внимательно просмотрел список «друзей» старосты. Лену Злобину нашел быстро. Оказалось, у нее в информации о себе не указан город проживания. Только место рождения – Навля. Это районный центр в Брянской области. Видать, именно оттуда она к нам и приехала.
Репосты унылых осенних пейзажей, мрачной музыки и депрессивных текстов-простыней. Собственных фотографий нет. Ава – голое дерево посреди поля на фоне тяжелых осенних туч. Школьная бездельница-психологиня сказала бы, что эта коряга символизирует подростковую беззащитность.
Вот кое-что интересное. Пост без картинки за март этого года: «Уходят самые дорогие. Прощай». Это о маме? Скроллим дальше. Февраль. Фотокарточка симпатичной, статной женщины лет тридцати пяти. Ушла из дома и не вернулась. Инна Злобина. Ну точно: вот и причина замкнутости девочки. Надо поискать в старых новостях. Наверняка откопается что-нибудь.
Гугл. «Инна Злобина Навля».
Вот тебе куча новостей, Анатолий Васильевич!
«Женщина из Навли найдена зверски убитой через месяц после исчезновения. Журналистское расследование».
Ишь, целое расследование накропали.
Прочел. Узнал, что в семье Злобиных ситуация была, мягко говоря, непростая. Соседи свидетельствовали: муж с женой постоянно вздорили, и он ее поколачивал. Несколько раз полиция приезжала. Инна не работала, сидела дома. Дмитрий владел каким-то местным заводиком по производству рогов и копыт, деньгу зашибал весьма и весьма солидную. А жена, не находя применения своим способностям (не знаю, правда, какие они у нее были), потихоньку сходила с ума в четырех стенах. Дочка росла в атмосфере постоянного эмоционального давления.
И вот, однажды женщина пропала. По прошествии трех суток Дмитрий Злобин подал заявление в полицию. Соседи тут же выложили правоохранителям всю подноготную: к Инне частенько наведывался любовник, пока мужа и дочери не было дома. Кстати, тайный ухажер бесследно исчез.
В общем, после того, как обезглавленный и прикопанный труп изнасилованной женщины нашли в заброшенной деревне в восьми километрах от Навли, домашнего тирана арестовали, а дочерью занялись органы опеки. Любовник – бывший одноклассник жертвы – как в воду канул.
Дмитрия скоро пришлось отпустить за недоказанностью вины: ДНК насильника не совпала с его ДНК. Никаких доказательств против него попросту не нашлось.
Убийца – любовник? Повздорил с замужней пассией, грохнул ее и скрылся?
Навля городок маленький, все друг друга знают. Видимо, поэтому отец и решил вместе с дочерью затеряться в Брянске. Может, и бизнес свой продал.
Я вздрогнул, когда скрипнула половица. Подумал: неужели Марго проснулась? Сейчас она точно учует, что я курил, и вздернет меня на люстре.
Но нет.
– Многовато совпадений – не считаешь? – прервал мои размышления Другой. – Заброшенный дом, изнасилование, оттяпанная голова.
– А на кой черт ему убивать собственную дочку? – задал я закономерный вопрос.
– А жену? – с усмешечкой парировал он.
– Жена, допустим, достала нытьем, истериками и изменами.
– Может быть, дочка нашла какой-нибудь вещдок в его личных вещах?
– Ну да, ну да. Полиция при обыске не нашла, а дочка нашла. Не смеши мои седины.
– Они ведь переехали. Чего только не обнаружишь, перебирая вещи!
– А как насчет изнасилования? Почему ДНК не совпала?
– Мое мнение – коррупционная составляющая. Деньжата у мужика водятся. А у кого деньжата, у того и знакомства, сам понимаешь.
– Хм. Резонно.
– Конечно, резонно. Все сходится до мельчайших деталей.
– А любовник?
– А что любовник? Даже если предположить, что убийца он… стал бы он тихариться лишь для того, чтобы через несколько месяцев разыскать эту семью и сотворить с дочкой то же самое, что сделал с матерью? Несуразица какая-то.
– Неужели ты считаешь, что, будь это Дмитрий, не нашли бы его отпечатков?
– Для этого человечество изобрело перчатки. Именно для этого. – Он усмехнулся, картинно натянул на обе руки кожаные перчатки, поиграл пальцами и юркнул в приоткрытую дверь. Мне показалось, дверь даже не двинулась, он каким-то непостижимым образом протиснулся в узкую щелку.
– Ты куда? – забеспокоился я. Выдержал паузу в несколько мгновений.
Ни звука.
Я поднялся со стула, прошаркал тапками до двери, открыл ее, выглянул в темноту длинного коридора. Подслеповатыми глазами вгляделся в черный дверной проем зала, где спала Маргарита.
Храпа слышно не было.
Неужели?..
Я вышел из кабинета, сделал пару шагов в сторону зала.
– Толик!
Меня встряхнуло от испуга.
– Это ты там колобродишь?
Я выдохнул с облегчением.
– Ну а кто еще. Или ты любовника ждешь?
– Дошутишься у меня, козел старый. Спать иди.
Следующим утром детей в школу явилось заметно меньше обычного: многие родители побоялись отправлять своих чад на занятия. Разговаривали в коридорах тихо, вполголоса. Никто не гоготал, не бесился. В фойе на высокой деревянной тумбе стоял большой портрет Лены Злобиной, перевязанный черной лентой.
Заместители директора бродили понурые, пришибленные. Оно и не удивительно. На кресло руководителя всегда претендует с десяток держиморд, чьи интересы лоббируют по родственным или иным связям высокопоставленные чиновники. Снять с должности – дело плевое. Было бы желание – скандальный повод всегда найдется. А когда новый директор заступает на должность, он делает перестановки в руководящей команде. Так что заместителям тоже есть о чем побеспокоиться да покумекать на досуге.
В учительской висело объявление: перед началом уроков, мол, состоится экстренная планерка. До нее оставалось пять минут, поэтому я поспешил – насколько силы позволяли – в зал совещаний. Большинство учителей уже заняли свои места. Тетки кутались в шали, словно мерзнущие птицы в крылья, и напряженно перешептывались. Я устроился на своем привычном сиденье в одном из задних рядов.
Начальство явилось в полном составе вместе с каким-то крупным областным полицейским чином. В мундире, при погонах. Черты его лица показались мне знакомыми. Я долго приглядывался. Когда он переговаривался с директором, у меня создалось впечатление, будто голос его я тоже где-то слышал. Впрочем, я не придал этому значения. Раз уж он чиновник крупного калибра, то наверняка мелькает в местных телевизионных новостях.
– Уважаемые коллеги, прошу тишины, – продребезжал измочаленный стрессом директор. По опухшему потному лицу было видно: вечером он вновь хорошо заложил за воротник. (Среди учителей циркулировали слухи, будто по утрам после обильных возлияний он частенько ложится под капельницу.) – В связи с последними трагическими событиями перед вами выступит старший следователь… кхм… МВД… кхм… Михайлов Виктор Андреевич.
Теперь мне стало понятно. Я был классным руководителем Витьки Михайлова в начале восьмидесятых. Хороший парень, способный. Да, точно, он в школу милиции тогда поступил после десятого класса. Сто лет его не видал. Интересно, узнал меня или нет?
– Здравствуйте, уважаемые педагоги, – начал Витька. – Как вы знаете, вчера с ученицей вашей школы произошла трагедия…
Он взялся разглагольствовать о необходимости внимательного и трепетного отношения к подросткам – в общем, о банальщине. Как будто тут идиоты сидят и без него не знают, как работать. Ничего конкретного не сообщил, зато для галочки якобы провел разъяснительную работу с педагогическим коллективом. Начальники – директор, Птеродактиль и еще какие-то морды – многозначительно кивали.
Бессмысленное действо продолжалось с четверть часа. К концу я стал клевать носом. Не люблю сидеть без дела. Быстро впадаю в старческий анабиоз.
Когда все закончилось, учителя сорвались с мест и рассосались по классам. Я остался у двери в зал совещаний. Ждать пришлось долго. Видимо, директор и его помощники отчаянно пытались добиться расположения важного чина.
Наконец, они вышли. Птеродактиль хотела было потребовать с меня объяснений, почему я до сих пор не в кабинете, ведь у меня через несколько минут начнется урок. Но я ее опередил.
– Витя, – вкрадчиво позвал я. Михайлов обернулся. В глазах недоумение. – Ну что, дорогой, не узнаешь?
Он сощурился, и его лицо озарила улыбка.
– Анатолий Васильевич!
– Собственной персоной, – раскланялся я.
Витька бросился обниматься, чем поверг мое лебезящее начальство в растерянность: важный чиновник вмиг о них забыл, словно их и не существовало в природе.
– Не думал, что вы еще работаете, Анатоль Васильевич.
– Да ладно уж, выкладывай как есть. Ты, поди, думал, что я уже и не жилец. – Я рассмеялся собственной шутке.
Начальство выстроилось в шеренгу позади Виктора.
– До выхода сам доберусь, всего доброго, – небрежно бросил он через плечо.
Пробормотав что-то невнятное, они удалились понурым спотыкающимся табуном.
– Рад вас видеть.
– Взаимно. Как так получилось, что ты не знал фамилий учителей убитой девочки?
– Не успел толком ознакомиться с делом. В запарке. Серия изнасилований в области, расчлененка, несколько коррупционных скандалов…
– Торопишься? – спросил я.
– Не прочь поболтать пару минут, – уклончиво ответил он.
– Тогда присядем.
Мы прошли в большой зал, примыкающий к коридору, уселись на спаянные сиденья.
– Ну, рассказывайте, – потребовал Витька.
– А что рассказывать, – ответил я. – Доживаю потихоньку свой век, но на пенсию пока уходить не готов.
– Выглядите неплохо для своего возраста, – польстил он.
– Спасибо. Слушай, – повернул я разговор в нужное мне русло, – что там с этой девочкой произошло? Нет, про то, что ей отрезали голову и надругались, я знаю. Это ведь ее отец?
Бывший ученик с подозрением покосился.
– А почему вы спрашиваете?
– Мне все мои воспитанники дороги, ты же знаешь, – соврал я.
– Да-а-а-а-а-а-а, помню наши походы с палатками… – пустился он в воспоминания и замолчал, мечтательно уставившись в пустоту.
Я тоже хорошо – слишком хорошо – помню те походы. Слава всевышнему, было их всего два. В третьем без жертв не обошлось бы. Если бы черти сами себя не угробили, то я бы точно взял свое охотничье ружье и многих с наслаждением перестрелял.
– И я помню. – Я ухватился за невзначай поднятую Витькой тему и принялся ее раскручивать. – Весна, девятый класс. Вы своей компашкой тайком напились в зюзю. Степка Хорошев чуть не помер, еле откачали. – На моем лице ни тени улыбки.
Витька потупил взгляд, его лицо залилось краской.
– А Маринка Трушина пьяная едва не утонула в пруду, хотя воды там было всего-то по колено, – продолжал атаковать я.
– Да она дура просто – вот и все! – Из уважаемого чина с сединами Витька, казалось, вмиг превратился в того вихрастого мальчишку, который вечно всем возмущался. – Ей говорили: не лезь, вода ледяная. А она…
– Вот не надо! – оборвал его я. – Не надо! Это
Собственно, после того похода весь оставшийся полный учебный год я под разными благовидными предлогами спускал на тормозах любые инициативы выездных мероприятий.
– Давайте не будем, Анатоль Васильевич, – попросил Витька. Он весь съежился и стал еще больше похож на нашкодившего школьника.
– Да ла-а-а-а-а-а-а-адно тебе, – усмехнулся я и хлопнул его по плечу. – Я ж без злости вспоминаю. Сейчас-то оно, конечно, смешно об тех приключениях думать. А вот тогда было не до смеха.
– Простите нас, – искренне попросил Витька, старательно отводя взгляд в сторону. – Дети ведь…
Того я и добивался.
– Ну, так что там произошло? Это был ее отец?
Михайлов вскинулся, зыркнул на меня. Он был растерян и деморализован. Я вопросительно вскинул брови, подталкивая его к разглашению служебной тайны.
– Мне-то, своему классному руководителю, можешь сказать, а?! – изобразил я преждевременное возмущение, наблюдая, сколь мучительно Михайлова раздирает надвое.
– Отца взяли под стражу, но… что-то мне подсказывает, это не он, – нехотя пропыхтел раскрасневшийся Витька.
– Я вчера откопал в интернете информацию о том, что с матерью девочки приключилось. – Я сокрушенно покачал головой. – Такая трагедия!
– Про то, что ее зарезали…
– Да, да. И что у нее был любовник.
– Любовник пропал. И я даже не уверен, что он вообще был.
– Я читал, это ее бывший одноклассник…
– Проверяли. Дело в том, что байку про одноклассника журналюгам запустила девяностолетняя старуха из халупы по соседству. Тамошний следователь говорит, она немного того… ку-ку. Померла недавно…
– И что одноклассники?
– Бабка на очной ставке не опознала никого. И одного мы не смогли найти.
– Что за человек?
– Местный безработный. То появлялся в поселке, то исчезал. Маловероятно, что преступник он. И что он после школы вообще поддерживал контакты с жертвой. Слишком разных кругов люди.
– А фотографии бабке не показывали?
– Показывали. Ту, что в паспортном столе хранилась. Только сделал-то он ее лет двадцать назад, когда подростком был. По такой фотографии мало чего скажешь, особенно когда ты подслеповатая и выжившая из ума старуха. Он паспорт не сменил в положенное время.
– Хм. А вас не смущает, что убийства одинаковые?
– Вы это к чему?
– Был бы я одним из вас – подумал бы сразу, что это отец.
– Говорю же, мы его взяли под стражу. Но, видимо, скоро придется отпустить.
– А что не так с обвинением?
– Видите ли, Анатоль Васильевич… Девочка была изнасилована, но… результаты генетической экспертизы опровергают причастность отца.
Я удивленно поднял брови.
– Совсем?
– Абсолютно. Будет, конечно, повторная процедура, но это чистая формальность.
– Если честно, я после своих вчерашних изысканий подумал, что он подкупил местные власти. А теперь получается…
– Анатолий Васильевич! Вам не стыдно?
– В каком смысле?
– Неужели вы считаете, что я…
– Да нет же, нет! Не дай бог! Я про тамошние власти говорю, районные, а не про тебя. Ты-то всегда был примерным. Разве что в походах…
Он поднял ладонь, без слов прося меня заткнуться насчет этого.
Я тоже поднял ладонь. Примирительно.
– Не он это, – повторил Витька. – А если и он, то только как организатор.
– Понятно, – ответил я. – Я чего спрашиваю-то: у нас в школе подобное уже было – вот мы тут все и шокированы вдвойне. Я решил: раз уж ты этим занимаешься, то почему бы не спросить. Никому ничего не скажу, будь уверен. Могила.
– Да тут ничего особенно секретного и нет. Все равно скоро информация просочится в прессу. Чутье мне подсказывает, что очередной висяк.
– Спасибо, что поделился, – поблагодарил я. – Не буду отвлекать от работы. У меня и у самого урок уже идет. Побегу. – Слово «побегу» в том контексте звучало забавно, и я издал хрипловатый старческий смешок. – Ты заходи, звони. Буду рад. Телефон домашний у меня тот же, что и сорок лет тому.
Витька улыбнулся в ответ, мы пожали друг другу руки и пошли каждый своей дорогой.
На полпути к кабинету я вспомнил, что забыл в учительской проверенные накануне работы, которые прямо сейчас нужно было раздать классу. Имелся большой риск наткнуться где-нибудь в коридоре на Птеродактиля, но, пока были относительно свежи впечатления о контрольной и в голове вертелись общие замечания, я решил все же прихватить листки с собой.
В учительской никого не было – во всяком случае, я так думал. Я подошел к своему столу, взял стопку ученических работ и собирался уже как можно скорее очистить помещение, но… заметил на «простынях» на стенде свою фамилию. Подошел посмотреть, какие из моих законных «окон» забили уроками по замене.
– Ну и дела тут творятся, – пробормотал я вслух, все еще размышляя об убитой Лене Злобиной и ее отце, который каким-то непонятным пока образом был явно причастен к ее жестокой гибели.
– Это вы о чем? – мягкий мужской голос позади.
Я вздрогнул и обернулся. Учительская большая, а внимание в последние годы стало меня подводить – вот я и не заметил коллегу.
То был молодой учитель истории и обществознания. Ну, не то чтобы слишком молодой, но мне во внуки годился – немного за тридцать. Работал у нас с недавнего времени. Я целый месяц не мог запомнить, как его зовут. А звали его Светозар Радомирович Науменко.
Проклятая мода на экзотические имена. Такого поразвелось… Мне всегда было интересно, как со стороны выглядит этот процесс выбора имени для ребенка. Вот сидят без пяти минут родители, думают: а давай сделаем не так, как все. У нас будет такая же занудная работа, как у других, такой же унылый быт, но хотя бы наш ребенок будет носить необычное имя. И ну гуглить «необычные детские имена». Или, если говорить о случае с историком, искать в большом орфографическом словаре. Знаете, выпускались раньше такие издания, где в конце размещали несколько страниц с мужскими и женскими именами – выбирай не хочу. И вот, мусолят они, мусолят пальцами захватанные страницы… в конце концов решают: Светозар! Впрочем, и папка у него тоже оригинальное имечко носил. Радомир. Даже как-то зловеще звучит. Может быть, серб?
– А? – только и смог вякнуть я, не успев оправиться от легкого испуга.
– О чем размышляете вслух? – переспросил он, улыбаясь.
Обаятельный парень. Высокий, статный, еще не успевший обрюзгнуть (но с наметившейся тенденцией к тому), с аккуратной прической и жидкими усишками. На лице легкая печать аристократической болезненности. Тонкие руки. Девки из старших классов частенько хихикают в ладошку, завидев его в коридоре.
Не знаю, откуда он к нам пришел. Наверняка из другой школы. Обычно выпускники институтов или становятся учителями сразу после выпуска, или не становятся никогда. Первые или остаются в профессии на всю жизнь, или по прошествии недолгого времени навсегда ее покидают.
– А, это вы, – сказал я. – Доброе утро.
– Доброе. – Он приветливо улыбался.
– Я о той девочке, которую убили.
– Да, кошмар, – согласился он, разгладив улыбку. Я только-только, считайте, пришел в школу работать, а тут такое. Слышал, это отец ее убил.
Я задумался, ничего не ответил.
– У вас нет воды? – спросил Светозар Радомирович Науменко. – Лекарство запить.
– Нет.
– Пойду попрошу в буфете.
– С собой надо носить, – сказал вынырнувший у меня из-за спины Другой, как только историк покинул учительскую.
– И тебе доброго утра, – поздоровался я.
У меня не было ни малейшего желания с ним беседовать, и я тоже вышел.
Когда я ковылял к кабинету мимо большого холла у библиотеки, где висели в ряд портреты брянских поэтов, Другой высунулся из-за угла и картинно потыкал указательным пальцем в сторону столов, за которыми обычно коротали время ученики, если приходили задолго до начала своих уроков.
Там сидела девушка, десятый или одиннадцатый класс, с весьма нетипичным для нашего учебного заведения внешним видом. У нас в школе ревностно следят за стилем одежды учащихся: единой формы нет, но строгий костюм для мальчиков, юбка-карандаш и блузка для девочек обязательны. Косметики – по минимуму, никаких безумных причесок и выкрашенных в радугу волос.
А здесь…
Короткая кожаная куртка, килограмм черной и темно-синей штукатурки на лице; черные же как деготь волосы, явно после старательного окрашивания.
Новенькая?
Перед ней лежали раскрытые тетрадки с конспектами, но занята она была явно не ими. Она что-то увлеченно вырисовывала на неаккуратно выдранном листке в клетку. В обычный день я, может быть, и вовсе не обратил бы на нее внимания, но в этот раз у меня в голове пронеслась мысль: «Почему в школу так легко пускают посторонних? Непростительное разгильдяйство».
Рядом с ней я замедлил шаг. (Крайне бестактно с моей стороны, но в старости не всегда удается контролировать свои поступки.) Она рисовала голову лося с пустыми черными глазницами, а вокруг насаженные на колья человечьи черепа. Сверху была тщательно выведена надпись изощренным шрифтом «под готику», но я не успел разобрать.
Она подняла голову. Посмотрела на меня неподвижным взглядом, от которого я невольно поежился. Выражение лица у нее было недоброе. Не агрессивное, как у некоторых подростков, а просто недоброе. Которое сразу отталкивает. Не подростковое совсем.
Позади нее стоял Другой. Он вытянул руку, изображая пальцами пистолет, и «выстрелил» гостье в голову.
Поужинав с супругой и удалившись в кабинет, я по обыкновению за чашкой чая углубился в чтение новостей.
Итак. Чиновник перерезал ленточку в честь торжественного открытия общественного туалета… жители окраин жалуются на расплодившихся бездомных собак… алкоголик нанес сожительнице множественные колотые раны кухонным ножом…
Ну, и убийство школьницы Лены Злобиной. Ничего нового. Куча перепечаток того, что я прочел вчера. Лишь один новостной портал упомянул, что под подозрением отец девочки и что ее мать прошлым летом была убита тем же способом.
– Мысли навязчивые не одолевают? – спросил Другой, садясь напротив меня и наклеивая на сморщенное лицо ехидную улыбочку.
– Ты о чем это? – попросил уточнения я, хотя знал, к чему он затеял разговор.
– Почему тебя так интересует смерть этой сикухи? Уж явно не из сострадания и не из праздного любопытства. Тебе было бы все равно, если бы не…
Я хотел было запустить в него чашкой с остатками чая, но просто отставил ее.
– Пошел к черту! – процедил я сквозь стиснутые зубы.
– Как скажешь, – ответил он, не переставая ухмыляться. Встал и ушел.
Я смотрел в экран и ничего не видел. Мои глаза застлала пелена слез.
Каждый раз, когда слышу об убийстве ребенка, на меня тяжким грузом наваливаются воспоминания.
1952 год, нам по двенадцать – мне и моей сестре-близнецу. Мы вместе учимся, выполняем поручения родителей по хозяйству, ходим в лес по грибы. Мы как одно целое.
Однажды я поехал с матерью на рынок в районный центр – купить что-то из утвари. Тамара – так звали мою сестру – осталась дома с отцом. Когда мы вернулись, отец с угрюмым видом сидел один, вырезал что-то из дерева. Не поздоровался. Впрочем, для него обыденное поведение. Мама спросила, где Тамара. Он ответил не сразу. Помню его тяжелый, мрачный взгляд, сосредоточенный на деревяшке в заскорузлых пальцах. Ножом он выковыривал глаза какому-то неведомому существу. «Не знаю», – буркнул он. Мама удивилась: «Ушла и ничего не сказала?» – «Умгу», – промычал отец. Как мне показалось, не то с вызовом, не то раздраженно. «Толик, беги на речку, приведи Тамарку», – велела мать.
Лето. Ребята плескаются в нашей местной речушке, где не глубже, чем ребенку по грудь. Как сейчас помню, стоял там деревянный причал, куда рыбаки привязывали лодки и откуда в теплую погоду сигала в воду детвора. В тот выходной день, душный от надвигающейся грозы, народу к причалу стянулось тьма тьмущая. Сначала я искал Тамарку глазами, потом стал расспрашивать ребят. Ее никто не видал. Мне стало тревожно. Обычно отыскать сестру не составляло труда. А теперь я чувствовал: что-то не так. Очень
Я обежал все места, где могла находиться Тамара, – сельскую площадь с бюстом Сталина, клуб с библиотекой, продуктовую лавку, старый колодец там, где до тридцатых годов стояла часовня; перелесок.
Возвращался я по тому же маршруту.
Нет. Нигде. И никто ее не видал.
До дома меня подвез председатель нашего колхоза – Михей Семенович Рудаков, ветеран войны и труда. Мужик с громадными усищами и доброй-предоброй улыбкой. Я спросил и у него. Нет, он мою сестру в тот день не встречал.
К вечеру она домой так и не вернулась, и деревенские мужики снарядились на поиски. Я с ними. Мы прочесали русло речки, заливной луг, несколько озер поодаль, исходили вдоль и поперек перелесок, овраг, колхозное поле, конюшни. Нигде никаких следов.
Шли годы, а мы с мамой все надеялись, что Тамара вернется. Отец до самой своей смерти не проронил ни слова на этот счет. Пару раз я видел, как он пускает скупую мужскую слезу, пока думает, что никто не видит. Но он ничего не говорил. Он вообще молчал большую часть своей жизни. А я все думал: что означало его поведение, когда мы с мамой вернулись с рынка? Ведь
Милиция сбилась с ног. Многие в селе грешили на отца. Дескать, больше некому. А он своей угрюмой замкнутостью и нелюдимостью только подливал масла в огонь. Случай обсуждали долго. Однажды в школе у меня за спиной кто-то обронил ту же самую фразу, что и молодой учитель истории – мой коллега – почти семь десятков лет спустя: «Слышал, это отец ее убил»…
Меня долго давило ощущение утраты. Поначалу я чувствовал себя так, будто из меня без анестезии вырезали жизненно важный орган. Но в те времена не было принято долго горевать. Лето быстро закончилось, надо было готовиться к зиме, да и учебный год начался. Некогда себя изводить попусту. Однако вспоминать о Тамаре я так и не перестал.
С супругой я об этом говорил лишь однажды – еще до нашего с ней бракосочетания. У нас двое детей – сын и дочь. Он живет в Москве, она – в Ленинграде… то есть в Санкт-Петербурге. У них все складывается хорошо. Престарелых родителей они не забывают. Приезжают то на Новый год, то летом погостить. Когда они были маленькими (у них разница в возрасте два года), меня не оставляла мысль, что один из них может куда-нибудь пойти в одиночку и не вернуться. Поэтому я всегда старался делать так, чтобы они были на виду у меня, Маргариты или ее матери-пенсионерки, которая какое-то время помогала нам с воспитанием. Так продолжалось довольно долго – пока дочери не исполнилось шестнадцать, а сыну четырнадцать. Тогда родительский контроль сам собой стал ослабевать.
Дети выросли, и хлопот у нас с супругой сильно поубавилось. Жизнь вновь поменялась. А мысли о пропавшей сестре так меня и не оставили…
Аккурат перед смертью «отца народов» пошел робкий слушок, будто в наших глухих лесах окопалась банда беглых заключенных. Возможно, гибель Тамары – их рук дело. Если так, то надеюсь, что она умерла быстро, без боли и унижения.
А может быть, она жива? Может быть, она…
…в моей голове?!
Знаю, такого быть не может, но помню, как мать рассказывала: когда она была беременна нами, бабка-знахарка сказала ей, что будет тройня. Родились мы двое. Уже обучаясь в педагогическом институте, я вот что прочел в журнале «Наука и жизнь»: в материнской утробе близнец может врасти в тело брата или сестры, стать паразитом. Например, на годы и десятилетия обосноваться в черепной коробке. На некоторое время я стал одержим сумасшедшей мыслью, будто в моей голове сидит маленький недоразвитый близнец.
Подавив слезы воспоминаний, я вновь открыл страницу Лены Злобиной в социальной сети. Снова стал скроллить. Только теперь я понял: Лена чертами лица похожа на Тамару – такую, какой та мне запомнилась утром того страшного летнего дня в пятьдесят втором. Я не осознавал этого, когда Лена была жива и три раза в неделю приходила ко мне на уроки, но осознал, когда выяснилось, что ее изнасиловали и убили. Оно ведь мне всегда так и представлялось против моей воли: над Тамарой надругались, а потом зверски расправились. Я как мог внушал себе надежду, что она споткнулась, ударилась головой о камень, потеряла память, заблудилась, села в грузовой поезд, укатила черт знает куда. Что она рано или поздно объявится… близко или далеко – может статься, в другом конце страны. Но я знал: так не бывает.
И вот, я скроллю «стену» в надежде найти хоть какую-нибудь подсказку, маленький намек.
Взгляд зацепился за картинку. Я уже успел по инерции прокрутить ее вверх.
Отмотал назад.
Изображение лося. Черный карандаш. Животное стоит посреди высокой травы, согнувшейся почти к самой земле. Ветер швыряет листья. Позади – устрашающий черный лес.
Но страшнее его сам лось. Глазницы зверя пусты, только они не черные, а белые. Автор рисунка не тронул эти два пятна. Пасть раскрыта. Ветвистые рога рвут в лоскуты небо, калечат линию горизонта. Обитатель леса не выглядит ни капли правдоподобно, но вид у него пугающий. Я вздрогнул… представил себе низкий, утробный лосиный рев.
Лоси травоядные, но не тешьте себя иллюзией, будто они не опасны. Увидите в лесу – бегите. В наших умеренных широтах агрессивнее разве что медведь. Особенно страшна лосиха с детенышами. А если она голодная, то случайному прохожему точно крышка. Нет, жрать она вас не станет, зато насмерть забьет копытами – переломает ребра, пробьет череп, и останетесь вы инвалидом на всю оставшуюся жизнь. А продлится эта самая оставшаяся жизнь, с высокой вероятностью, минут десять.
Мы с мужиками, когда я был помоложе, ходили на лося. Да, Анатолий Васильевич Церковный – охотник. В прошлом. Сейчас я со своими тремя ногами даже на полудохлого пса не рискну выйти. Живого лося мы так ни разу и не встретили, сколько ни плутали по следам. Зато разок попался молодой кабанчик, но он задал от нас такого стрекача, что только копытца сверкнули… Впрочем, всегда удавалось настрелять уток и прочей крикливой пернатой мелочи. Зайцев еще…
Так вот, о чем это я… Когда я скроллил страницу Лены в первый раз, лось не обратил на себя моего внимания. А сегодня я увидел такой рисунок у чужой девушки в школе. Не точно такой детально, но выдержанный в этой стилистике.
Может быть, одно из новомодных веяний в культуре? Лось как символ… чего-нибудь. Скрытой угрозы?
Я открыл «Гугл» и замер в замешательстве. Как составить запрос? «Мрачный лось»? «Готический лось»? «Черный лось»? «Лось с пустыми глазами»? «Лось ужас»? «Лось-убийца»?
Перепробовал все перечисленное. Безрезультатно.
Может быть, это какая-нибудь совсем молодая субкультура? Субкультура лося?
Я захлопнул крышку ноутбука, откинулся в кресле и одним глотком допил остатки чая.
Из моего горла вырывается отчаянный крик. Я с трудом узнаю свой голос. Из темноты мутными потеками проступают очертания мебели. Моя квартира. Я сижу на кровати, тяжело и хрипло дыша. Легкие раздуваются, словно кузнечные мехи. Кожа покрыта вонючей испариной, ночная майка-алкоголичка пропиталась насквозь.
– Толик? – голос сбоку. – Что такое?
Маргарита Семеновна приподымается на локте. Я смутно вижу голову, всклоченные волосы.
– Ничего, – отвечаю. – Сон нехороший приснился.
Спускаю ноги с кровати, нашариваю ими тапки, иду в туалет, шаркая.
Открываю дверь туалета, включаю свет. В стороне, в полутемном коридоре – Другой. Стоит, смотрит исподлобья. На лице ни тени привычной ухмылки. Мрачнее мрака.
– С годом Лося, – приглушенно произносит он и растворяется в темноте.
До утра я не мог уснуть, разве что временами впадал в болезненную, беспокойную дремоту. Стоило закрыть глаза – и перед мысленным взором возникала кошмарная морда из сна. Мерещился гнилостный запах нездорового пищеварения из пасти чудовища.
Казалось, монстр теперь всегда будет со мной. Стоит лишь сомкнуть веки – и он тут как тут. Заносит надо мной копыта. Вся мощь дьявольских мускулов обрушивается на меня.
Это не просто лось. Не тот лось, на которого охотятся с ружьем. Это полуреальное божество родом из древних времен, о которых не сохранилось никаких свидетельств. Последние люди, что ему поклонялись, давным-давно превратились в перегной, а он дремал до поры в чащобе, куда не ступала нога современного человека…
Когда зазвенел будильник, я чувствовал себя разбитым. Первой мыслью было остаться на весь день в кровати, вызвать врача, взять больничный.
Год Лося…
Явившись на работу, я обнаружил, что мои первые два урока отменили из-за какой-то олимпиады, в которой участвуют все дети. За что я люблю нашу администрацию, так это за то, что она никогда не считает своим долгом предупредить учителя об отмене. Издевательство. Придется торчать в учительской почти два часа.
В дальнем углу стояло глубокое мягкое кресло. Изрядно потрепанное, продавленное. Обивка вся истерлась, аж нитки свисают. Скомканный наполнитель, сделанный непонятно из какой синтетической дряни, вываливается из дыр. Видать, кто-то из учителей припер ненужное с дачи. Или с помойки. (Уж точно не в духе нашей администрации столь щедро одаривать простых батраков народного просвещения.) То что нужно для старой развалины вроде меня. Особенно в такой идиотский день.
Скрипя костями, я погрузился в кресло, прикрыл глаза. Образ Лося мелькнул, но лишь на миг. До меня доносился шум повседневной школьной жизни, а чтобы хитрый зверь полностью захватил воображение, требовалась полная тишина.
Прошла пара минут, и многочисленные школьные звуки – разговоры, цокот каблуков, шуршание бумаг, постукивание кусочков мела о деревянные и металлические доски – слились в сплошной монотонный гул. Я задремал.
Когда очнулся, первый отмененный урок подходил к концу. В пустую учительскую вошла невзрачная женщина средних лет.
– Зд… зд,.. здравствуйте, – через зал поприветствовала она меня, заикаясь.
– Доброе утро, – ответил я, пытаясь вспомнить, кто это такая и зачем она здесь. Явно не из штатных учителей.
Она подошла к стенду и принялась сосредоточенно разглядывать листки.
Наша школа давно – и, надо признать, не слишком успешно – борется за звание лучшего среднего учебного заведения области. Поэтому у нас есть не только штатные педагоги, но и приглашенные лекторы из вузов и иных сомнительных контор. Почему сомнительных? Не верю я в то, что в современной России есть высшее образование. Раньше, в Советском Союзе, было. А теперь нет. Просрали все что могли!
Так вот, та мадам была из вузовских преподавателей, что раз в пару недель выкраивали в своем основном рабочем графике несколько часов для старшеклассников нашей школы. В памяти всплыло: специалист по мировой художественной культуре.
И тут дернул меня черт с ней заговорить.
– Простите, а вы ведь у нас по культурной части, верно? – спросил я.
Она повернулась ко мне. На лице удивление.
– Д… д… да, – ответила она.
Я с ней ни разу раньше не разговаривал. Если и здоровался, то не прислушивался к ее речи. А тут… В первый и последний раз в жизни я встретил заикающегося преподавателя.
– А можете дать мне небольшую – скажем, минутную – справку по одному волнующему меня вопросу? – Я поднялся из кресла и, орудуя костылем, словно старорежимный щеголь элегантной тросточкой, направился к собеседнице.
– С уд-д-д-д-довольствием, – улыбнулась она. Ей явно льстило, что уважаемый с виду человек преклонного возраста обращается к ней за информацией из ее профессиональной сферы.
– Вы ведь наверняка знаете, что символизирует лось в древних мифологиях, я прав?
– Лось? – Казалось, упоминание об этом животном привело ее в некоторое смятение.
– Именно. Лось. Я, несмотря на свой возраст, пользуюсь интернетом, но вы ведь сами знаете, что всемирная Сеть – это дерево, на которое писает каждая собака. Если нужна достоверная информация, то лучше обратиться непосредственно к дипломированному специалисту. Вот я и решил воспользоваться случаем, раз уж застал вас здесь. – Я излучал дружелюбие и любезность.
Женщина вновь просияла. Затем ее улыбка стала чуть сдержаннее.
– У древних языческих племен лось считался символом упорства. С лосем отождествляли того, кто готов преодолеть любые преграды. – Теперь она говорила без заикания. Я все понял: ей удавалось скрыть дефект, только когда она читала лекции.
– Какие именно племена вы имеете в виду? – уточнил я.
– Европейские, конечно, в основном северные. Те, что регулярно с этим самым лосем сталкивались. Животное очень упрямое. Может даже быть, знаете ли, опасным.
– Знаю, – согласился я. – Тогда, если не трудно, просветите меня о местных древних племенах.
– Что именно вы хотите знать?
– Да все то же самое. Про лосей. Как к ним относились в наших краях. Еще со школы помню, тут обитали люди культуры боевых топоров, потом еще каких-то малоизученных культур, потом вятичи и прочие славяне, которые бог знает откуда сюда пришли. Из Карелии или из Финляндии – из тех краев, надо полагать. Вот для них что такое лось?
– Думаю, то же самое. Народы изначально, как вы верно заметили, северные. Сила духа, несгибаемость перед трудностями, готовность идти до конца, знаете ли. Хотя я не уверена. Не встречала информации на эту тему. Нужно поднимать источники, данные раскопок, артефакты. Наверняка что-нибудь найдется, если хорошо покопаться. Да, еще северные народности – некоторые и до сих пор – называют Лосем созвездие Большой Медведицы.
– Ясно, спасибо большое.
– Не за что. Обращ-щ-айтесь.
Мы разошлись каждый в свой угол. Я вновь расположился в кресле, удобно вытянув ноги, и некоторое время размышлял, перебирая в голове информацию. Я расценил эти сведения как каркас, основу для поиска. Как пластмассовая палочка, на которую накручивается сахарная вата. Палочка сама по себе ничего не дает, но без нее вату не продашь и не съешь.
Мой взгляд скользнул по ряду компьютерных столов. У нас в учительской стояло несколько старых ЭВМ с выходом в интернет. Свободного времени у меня оставалось полно. Я пересел за один из компьютеров, включил, подождал, пока загрузится система, открыл браузер и ввел запрос «культ лося». Поисковик выдал ворох ссылок на тексты о наскальных рисунках, статуэтках, древних верованиях европейских и сибирских племен, эскимосов и еще бог знает кого.
В этом беспорядочном нагромождении информации я наткнулся на одну любопытную группу в социальной сети. Называлась она не иначе как «Культ лося». Я стал изучать ее содержимое и полностью погрузился в тамошнюю атмосферу.
Животные с огромными рогами. Подернутые призрачной дымкой леса и тундры. Лоси-хранители, у которых то половина черепа оголена, то глаза горят красным, то рога подпирают небосвод.
Какой это все-таки страшный с виду зверь. У него морда… какая-то неправильная. Взгляд недобрый. Мышцы – настоящая машина для убийства.
Группа была с богатым и впечатляющим наполнением, но не особенно многочисленная. Я долго, как говорит молодежь,
Я уже вставал из-за компьютера, когда подошел историк Светозар Радомирович Науменко.
– Уже освобождаете? – обратился он ко мне. – Хорошо. Мне как раз нужно кое-что поискать. Задали дети задачку. Иногда жалеешь, что не можешь знать абсолютно все по своему предмету.
– You are welcome, – пригласил я и отправился на урок.
После уроков я взял на вахте ключ от учительского гардероба и спустился на цокольный этаж. Отпирая дверь, я услышал легкие и быстрые шаги прошедшего мимо за моей спиной. Я инстинктивно обернулся и увидел ту самую девушку, что рисовала жуткого лося на листке бумаги. Черная куртка, черные обтягивающие джинсы, черные крашеные волосы, черная сумка, черная водолазка, черные сапоги – все черное, твою мать.
Вот кого можно расспросить о значении символа. Вот кто наверняка знает.
– Девушка! – окликнул я. – Постойте.
Она обернулась. Я ожидал чего угодно, но не той реакции, что последовала.
Она бросилась бежать.
– Девушка, постойте! – Я кинулся следом. Хотя… «кинулся» – слишком громко сказано. Сделал несколько шагов, но быстро вспомнил, что призовые места в догонялках мне уже лет тридцать не светят. Остановился.
Она стремительно удалялась по длинному коридору в другой конец здания, где располагался один из выходов на улицу.
– Я только хочу кое-что спросить! – бросил я последнюю фразу вслед наглой девице.
Почему она от меня убежала? Неужто испугалась, что попытаюсь ее изнасиловать? Это смешно, конечно. Она могла бы уложить меня на обе лопатки одним ударом кулака. Я представил себе в замедленном действии, как кулак сталкивается с моим носом. Хрящ с хрустом ломается, вминается. На пиджак, галстук, рубашку хлещет кровь. В глазах рвутся петарды, взмывают фейерверки. Голова кружится. Я валюсь на пол, словно мешок с костями.
Она могла бы запросто меня убить, если бы захотела. Достаточно одного сильного, точно направленного толчка в грудь, чтобы сердце старика перестало биться.
Но, к счастью, она просто убежала. Наверное, мне повезло.
Откуда она вообще возникла?
– Из того крыла, – ответил Другой, указывая взглядом направление.
Точно.
– Может, проверишь, что она там делала? Ведь не просто так она дала деру, как только ты обратил на нее внимание. Зуб даю, ты ее тут больше не увидишь.
Я отправился мимо опустевшей ученической раздевалки в то крыло, из которого явилась незнакомка. Там, за углом, находились кабинет ОБЖ, кладовая и небольшой спортивный зал для детей с ограниченным допуском к урокам физкультуры. А еще там был закуток. Просторный. Темный. Частенько уборщицы находили там окурки. Пару-тройку раз обнаруживались пустые бутылки из-под водки. За каждой такой находкой следовали скандал, разбирательство, фарисейские лекции на общих собраниях. Однако вычислить супостатов ни разу не удалось. Мне, человеку старой закалки и с наметанным глазом, сдается, что кто-то из ученичков приносил из дома батькины пустые бутылки и подкидывал в темную нишу. Провокации ради. Лично я поступал бы именно так. И никому бы не говорил. Каждый раз наблюдал бы за переполохом и хихикал в кулачок.
А еще один раз в том укромном местечке нашли презерватив. Бывший в употреблении. Нет, в него не набирали воду, чтоб кидаться в прохожих с крыши. Использованный по целевому, так сказать, назначению. Не знаю, как сие комментировать. Бывает и такое – вот все, что я скажу…
Туда я первым делом и заглянул. Включил фонарик на мобильнике, посветил. Внимательно осмотрел каждый угол. Нигде ничего. Даже оберток от сладостей.
Итак. В крыле несколько дверей. Я медленно двинулся по коридору, освещаемому болезненным голубоватым светом люминесцентных ламп, две из которых мигали. Подергал дверь маленького спортзала. Заперто. Кабинет ОБЖ – тоже. Как и подсобка учителя ОБЖ. Среди учеников ходили слухи, будто он там в редкие свободные минуты «беседует со своей шишкой».
Дальше два туалета – мужской и женский. Если девка посещала уборную, то почему
Я зашел на всякий случай в мужской. Внимательно осмотрел кабинки. Как и ожидал, ничего не обнаружил.
Теперь женский.
Рискованно это…
Огляделся. Вокруг – никаких признаков жизни. Прислушался. Тихо. Если бы кто-то направлялся сюда, я бы услышал издалека: в здании совершенно чудовищная акустика.
Я распахнул дверь дамской комнаты и…
…лицом к лицу столкнулся с уборщицей.
– Здра-а-а-а-а-а-авствуйте, – сказал я, пытаясь звучать естественно. Но естественно не получилось. Я ухитрился произнести это единственное слово с интонацией и улыбкой престарелого педофила.
Уборщица – женщина лет пятидесяти – посмотрела на меня как на идиота или психа.
– Это женский, – проинформировала она.
Я удивленно вскинул брови.
– Да что вы?!
– Ага.
– Ой, что-то я перепутал.
– Мужской вот он. – Она высунулась из дверного проема и указала древком швабры на соседнюю дверь.
– Спасибо, – ответил я, виновато улыбаясь. – Извините.
Я вновь зашел в мужской туалет, встал у раковины и, глядя на себя в мутное зеркало, стал ждать, прислушиваясь. Судя по чистому мокрому полу, уборщица только что навела здесь порядок. Я надеялся, что сейчас она по-быстрому сделает то же самое в женском туалете и покинет этаж.
Она долго драила порог – дольше чем нужно. Вероятно, ждала, когда я выйду. Возможно, что-то заподозрила.
Но я терпеливее. Она так и не дождалась. Собрала свои рабочие причиндалы и удалилась. Я приоткрыл дверь и долго слушал, как ее шаги затихают вдалеке. Услышал, как она поднялась по лестнице на первый этаж. Это значило, что вряд ли она скоро вернется.
Я шмыгнул в женскую комнату и все там осмотрел. Ничего интересного. Если что-то и было, то уборщица хорошо постаралась.
Нет уж, ребятки, все равно не поверю я, что та странная особа ходила сюда в туалет. Я бы мог подумать, что она наведывалась к вояке поболтать с его шишкой, но того не было на месте.
Дальше по коридору находилась большая подсобка, где хранился хозяйственный инвентарь. Я подергал дверь, но и она была заперта.
Оставался только один вариант – дверь в конце коридора. Я не знал, что там, и никогда не пытался узнать, за все годы работы в этой школе. Дверь была остекленная. За ней на небольшом расстоянии виднелась кирпичная кладка.
Скрипнули петли. На меня пахнуло подвальной сыростью. Слева вниз вели ступеньки. Темно. Я достал мобильник, включил фонарик, спустился метров на пять и оказался на небольшой площадке. Передо мной – заколоченный досками дверной проем. Я посветил фонариком на доски, пощупал их руками и обнаружил, что одна не прибита гвоздями, а просто прислонена.
Я отставил ее в сторону. Дальше темный коридор вел куда-то в глубины подвала.
– Вот куда эта готическая прошмандовка ходила, – сказал Другой, возникший справа от меня.
Я подскочил на месте.
– Твою мать! – тихо выругался я. – Напугал, черт возьми!
– Пойдем, посмотрим.
Мы протиснулись в образовавшуюся щель и двинулись по коридору.
Под ногами хрустел какой-то мусор. Было похоже, что помещение вообще никак не используется. Там даже не было никаких коммуникаций, которые нужно было бы чинить по мере износа. Только старая осыпающаяся кирпичная кладка. На кирпичах местами виднелись бурые и зеленые потеки. От сырости стены покрылись известью.
Школу построили в двадцатых, на заре советской власти. В войну ее подчистую разнесло бомбами. Надо полагать, старый подвал уцелел. Оставить оставили, а как использовать – не придумали.
Мы вдвоем сделали несколько поворотов по коридору. Говорят, в темноте течение времени ощущается по-другому – не так, как при свете. Мне показалось, шагали мы очень долго и забрались далеко за пределы школьной территории.
– Чувствуешь, как сыростью тянет? – сказал Другой. – Мы, наверное, где-то возле оврага.
Неподалеку от школы протянулся на километры Карачижский овраг. Когда-то давно там текла судоходная река. После войны она ушла под землю и лишь местами пробивалась на поверхность. К склонам прилепились массивы одноэтажных домов, мелкие заброшенные предприятия и свалки. Но в основном там были непролазные дебри.
Коридор закончился старой деревянной дверью на висячем замке. Из щелей сыро сквозило.
Я подергал ручку, потом замок. Петли ржавые, но крепкие. Голыми руками не взломаешь.
– Придется прийти сюда еще разочек, – сказал Другой. – С ломом.
– Зачем? – возразил я. – Там же дальше ровным счетом ничего. Дикий овраг.
– А для чего тогда эта дверь?
– Не знаю.
– Думаю, надо будет вернуться, – повторил Другой. – Не просто так поклонница лосиного культа сюда заявлялась.
– Может быть, она вообще не сюда приходила.
– А куда? Поссать за тридевять земель? Это можно было сделать на любом этаже школы выше цокольного.
– Вероятно, ей больше нравится делать это в полном одиночестве. Застенчивая особа.
– Ты сам-то себе веришь? Смотри, личинка замка почти без ржавчины. В нее регулярно вставляют ключ.
За дверью, снаружи, послышался шорох. Казалось, кто-то осторожно шагает по мокрой октябрьской траве.
– Пойдем-ка отсюда подобру-поздорову, – произнес Другой шепотом.
Мы развернулись и отправились по коридору обратно.
Я просыпаюсь и слышу разъяренный звериный рев. За окном. Раз, другой, третий. Не во дворе нашего дома, но и не слишком далеко.
Маргарита тоже просыпается, приподнимается на локте, смотрит, слушает.
– Ты слышишь? – спрашиваю я.
– Да. Что это?
– Лось.
– Откуда у нас тут лоси?
– Из леса, наверное.
– Какой лес? Центр города ведь.
Я поднялся с кровати и, не включая свет, ощупью подошел к окну. Слегка раздвинул пальцами шторки, выглянул.
Двор был освещен фонарями. Я осматривал его сквозь узкий зазор между занавесками.
– Ну, что там? – спросила Маргарита.
Никакого лося я не видел, но один и тот же звук повторялся с интервалом примерно в пятнадцать секунд.
– Ничего не вижу, – ответил я.
В окнах напротив люди стали включать свет. «Значит, точно не мерещится», – подумал я.
– Может, воздушная тревога? – предположила супруга.
– Ага, конечно, немцы передумали и вернулись, – съязвил я. – Ложись спать.
Я пошел в туалет. На унитазе уже сидел Другой. Я прогнал его ударом рулона туалетной бумаги по лысине.
Справив нужду, я хотел было вернуться в комнату, но спать совсем не хотелось. Я надел домашний халат, пошел в кабинет и включил ноутбук.
Пока я сидел на горшке, лосиные звуки прекратились.
Время перевалило за половину четвертого утра.
– Это ведь не случайность, – сказал Другой. – Слишком много совпадений. Лось на «стене» у твоей ученицы, лось у странной девки на рисунке, сны с лосем, рев лося за окном.
– Я не верю в мистику, – ответил я.
– А если завтра случится что-нибудь такое, что
– Например? – Я накапал коньяку в рюмку.
– Я-то откуда знаю. Не могу ж я независимо от тебя действовать и думать. – И он усмехнулся так, будто мы оба должны были понимать: последнее его утверждение – всего лишь проявление иронии.
– А как ты объяснишь то, что сказал в моем сне?
– Что ты имеешь в виду? – Он сделал вид, будто не понял.
– Не придуривайся! Ты упомянул, что на самом деле являешься проекцией моего брата-близнеца-паразита, который живет у меня в голове.
В черепе как будто что-то шевельнулось. Может, маленькая недоразвитая ручонка семидесятисемилетнего младенца.
Другой выпучил глаза, вжался в спинку кресла.
– Ты с ума спятил, – произнес он.
Я молча смотрел на него.
– Я не бываю в твоих снах, старый! Не приписывай мне того, чего я не умею. Я только здесь, в реальности.
Я все еще неподвижно смотрел на него из-под очков.
– Ты совсем уже сдурел. – Он закрыл лицо руками. – Какой… какой на хрен брат-паразит в голове! Да ты совсем чокнулся, дед! Пойду отсюда.
Он встал и направился к двери.
– Куда это ты? – спросил я.
– Пойду пересплю с твоей женой, – зло бросил он и вышел, хлопнув дверью.
Из коридора я услышал удаляющееся: «Ой, дура-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ак…»
Я вертел в руке рюмку, наблюдал, как вязко перекатывается напиток. Потом набрал в поисковике запрос «образ лося в литературе». Одной из первых вылезла ссылка на рассказ Эдгара Аллана По «Лось. Утро на Виссахиконе». Коротенькое произведеньице. Я когда-то давно знакомился с творчеством Эдгара По. У всякого советского интеллигента имелась в домашней библиотечке либо тонкая книжица рассказов в мягкой обложке, либо массивная томина из серии «Библиотека всемирной литературы» в суперобложке – настолько объемистая, что туда втиснулось полное собрание сочинений американца.
Я подошел к книжному шкафу, отыскал в заднем ряду нужный фолиант и с удивлением обнаружил, что суперобложка утеряна. Интересно, куда она подевалась? Вечно с этими суперобложками проблемы…
Вспомнились те времена, когда издание вышло в свет. Почти у всех дома красовался за стеклом румынской стенки примерно одинаковый набор книг. Большинство владельцев их, правда, не читало – просто демонстрировало гостям, что «мы ведь тоже не пальцем деланы»; тоже, вот, Дюма, знаете ль…
Произведения Эдгара Аллана По я читал в свое время с большим удовольствием.
Итак, почему именно этот рассказ именно этого классика вылез в поисковике первым? Наверное, потому, что По написал много малых произведений в популярных нынче жанрах мистики и ужасов (много – относительно общего объема написанного им). Надо думать, он популярен у любителей псевдоготики и прочей мрачной клюквы. При этом – руку готов дать на отсечение – те самые «любители» в массе своей знакомы с его произведениями по мемам да комиксам.
Я отыскал в оглавлении рассказ «Лось. Утро на Виссахиконе» (которого почему-то совершенно не помнил) в переводе З. Александровой, открыл нужную страницу, стал читать. И это оказалось совсем не то, чего я ожидал. Даже не рассказ, а очерк: повествователь проводит время на лоне природы и сетует, что люди загадили лучшие уголки Луизианы, Филадельфии и других штатов. А с виновником торжества – лосем – мы встречаемся лишь в самом конце.
«Недавно я отправился туда описанным выше путем и провел в лодке большую часть жаркого дня. Утомленный зноем, я доверился медленному течению и погрузился в некий полусон, унесший меня к Виссахикону давно минувших дней – того „доброго старого времени“, когда еще не было Демона Машин…»
Демон Машин… Ты бы видел, дядя, что
«… когда пикники были неведомы, „водные угодья“ не покупались и не продавались и когда по этим холмам ступали лишь лось да краснокожий. Пока эти грезы постепенно овладевали мною, ленивый ручей успел пронести меня вокруг одного мыса, а за ним, в каких-нибудь сорока или пятидесяти ярдах, показался второй. Это был отвесный утес, далеко вдававшийся в ручей и гораздо более напоминавший пейзажи Сальватора, чем все, только что прошедшее перед моими глазами. То, что я увидел на этом утесе, хотя и было весьма необычно в таком месте и в такое время года, поначалу ничуть меня не поразило – настолько оно гармонировало с моими полусонными видениями. На краю обрыва, – или это мне пригрезилось? – вытянув шею, насторожив уши и всем своим видом выражая глубокое и печальное любопытство, стоял один из тех старых, отважных лосей, которые…»
Которые отгрызают людям головы.
«… только что грезились мне вместе с краснокожими.
Я сказал, что в первые мгновения это зрелище не испугало и не удивило меня. Душа моя была полна одним лишь глубоким сочувствием. Мне казалось, что лось не только дивится, но и сетует на те явные перемены к худшему, которые беспощадные утилитаристы принесли в последние годы на берег ручья. Легкое движение его головы развеяло мою дремоту и заставило осознать всю необычность моего приключения. Я приподнялся на одно колено, но, пока я решал, надо ли остановить лодку и дать ей подплыть поближе к предмету моего удивления, из кустов над моей головой послышалось быстрое и осторожное: «тсс!, «тсс!». Мгновение спустя из чащи, осторожно раздвигая ветви и стараясь ступать бесшумно, появился негр. На ладони у него была соль и, протягивая ее лосю, он приближался к нему медленно, но неуклонно. Благородное животное несколько обеспокоилось, но не пыталось уйти. Негр приблизился и дал ему соль, произнося при этом какие-то успокоительные слова. Лось переступил ногами, пригнул голову, а затем медленно лег и дал надеть на себя узду.
Тем и окончилась моя романтическая встреча с лосем. Это был очень старый ручной зверь, собственность английской семьи, имевшей неподалеку усадьбу».
Я задумался. На готику и прочий, по выражению молодежи,
Ручной лось… А бывает так, что у лося ручные
Я прокрутил чуть ниже страницу поисковика и наткнулся на убогий – в плане оформления – сайтик с городскими легендами. Читать его было неудобно, почти невозможно: кроваво-красные буквы на кромешно-черном фоне. Нельзя так над чужими глазами издеваться, ребята. Для удобства чтения я скопировал текст и вставил в ворд. История оказалась презанятная.
Дочитав, я тихонько рассмеялся. Бывают же талантища, которые такие вот шедевры выдумывают! А по наполнению полок ведущих книжных магазинов можно подумать, будто русская литература умерла. Нет же – вот она, в Сети, на всеобщем обозрении. Надо только протянуть к ней свои похотливые ручонки.
Я выключил ноутбук и отправился спать.
Утром, отправляясь на работу, я столкнулся у подъезда с соседкой и, пользуясь случаем, поинтересовался, слышала ли она странные звуки с улицы ночью.
– Ой, вы знаете, да, Анатолий Васильевич! – Она закатила глаза и вцепилась мертвой хваткой в рукав моего пальто. – Такие страшные звуки, ужас один! Мы с мужем подумали, воздушная тревога. А сын сказал, так лоси кричат – точь-в-точь. Он в заповеднике слышал, когда на школьную экскурсию ездил.
– А ты уж подумал, что у тебя галлюцинации? – спросил Другой, когда мы вышли из арки, что соединяла наш дом-колодец с внешним миром.
– Мало ли.
– Инструменты взял?
– Взял.
Уроки закончились в 15.15. В это время школа по большей части пустела. Я дождался конца десятиминутной перемены, потом немного прибрался в кабинете. Октябрь, знаете ли, месяц грязный, двух визитов уборщицы в неделю недостаточно… Вспоминаю, как сам мальцом ходил в школу. Пока у нас в деревне не построили свою, мы каждый божий день топали восемь километров пешком в соседний поселок и обратно. По лесу. В окрестностях водились волки, и дети передвигались группами по семь-десять человек. С рогатинами наизготовку. Осенью и весной мы приносили с собой столько грязи, что школа внутри становилась похожа на свинячий хлев. Ни о каких уборщицах тогда и речи не шло, сами оставались после уроков – мели, драили…
После исчезновения Тамары я гадал: а не задрали ли ее волки? Но каждый раз отбрасывал это предположение. Она бы не пошла в чащу одна – это я точно знаю…
Я подмел пол, подравнял столы, вымыл доску. Ближе к середине восьмого урока дверь приоткрылась, в кабинет заглянул Другой.
– Готов? – спросил он.
Я накинул пальто, рассовал инструменты по внутренним карманам, вышел, запер кабинет на ключ.
Вскрыть замок ломом оказалось нетрудно. Я поддел ломиком петельку, слегка надавил – и гвозди послушно вышли из рассохшегося дверного косяка.
Я распахнул дверь, и меня обдало зябкой травяной сыростью. Глазам открылся одичалый участок вокруг заброшенного домишки. Там и сям из моря сорняка виднелись корчащиеся в судорогах яблони да замурзанный малинник. К дому вела одна-единственная змеистая тропка.
Я осмотрелся. Дверь, что привела нас сюда, как оказалось, была вделана в отвесный холм, поросший непролазными кустами.
Мы оказались в овраге по соседству со школой и дачным поселком.
– Что за отшельник тут, черт возьми, жил… – сказал Другой, тоже осматриваясь.
– Я знаю, что за отшельник.
Не сразу, но я понял, куда мы попали. Когда я только устроился работать в эту школу, там дорабатывал последний год один учитель математики. Заслуженный педагог РСФСР, персональный пенсионер Советского Союза. Было ему около девяноста лет – да, бывают случаи гораздо запущеннее моего. Поговаривали, будто он стал забывать, как его зовут, но зато, стоило ему дорваться до классной доски и ухватиться артритными пальцами за кусок мела, как он вмиг преображался. То, как он объяснял материал, можно было сравнить с игрой пианиста-виртуоза, с шекспировскими виршами, с зачарованным танцем небесных тел.
Он никогда не был женат, потомков не нажил. Всю свою жизнь без остатка отдал школе. Он стоял у ее истоков – основатель и первый директор. Педагог-подвижник. Лично виделся с Крупской, получал от нее ценные указания. Какое-то время они даже вели переписку.
Звали отца-основателя Прокофий Порфирьевич Даль.
Когда грянула война, ему перевалило за сорок. Он без колебаний отправился на фронт, воевал, заслужил награды. После победы стал заново отстраивать свое детище, подчистую разбомбленное немцами. Дотянул школу до звания лучшей в области. Правда, после смерти выдающегося педагога об этом скоренько позабыли. Как и о самом Прокофии Порфирьевиче Дале.
Когда ему стукнуло семьдесят, он оставил директорский пост, но надолго остался работать простым учителем математики. Когда он уходил на пенсию (как сейчас помню, 1990 год был на дворе), в его честь закатили пышный концерт. Он, похожий на египетскую мумию, сидел с трясущейся головой в первом ряду и с трудом понимал, что происходит. Человек, родившийся в девятнадцатом веке. Ему, черт возьми, было восемнадцать или девятнадцать лет, когда царя свергли! Ходили слухи, будто он даже в революционных событиях успел поучаствовать – на стороне анархистов. Правда, вовремя одумался и переметнулся к большевикам…
На том расчудесном концерте показывали крупным планом фотокарточки, где молодой и довольный жизнью Прокофий Порфирьевич стоит у дома, что ему выделила при школе советская власть как заслуженному работнику народного просвещения. Одно из высокопоставленных лиц с доброй иронией отметило: старый учитель, мол, настолько предан делу, что даже использует подземный тоннель между школьным зданием и оврагом, оставшийся от купеческой конторы царских времен, чтобы из своего дома поскорее попадать прямиком в школу. (Тогда я, признаться, подумал, что это неудачная шутка.)
После Прокофий Порфирьевич какое-то время неприкаянно таскался по школьным коридорам, пытался заводить разговоры с бывшими коллегами, но уже никому не был нужен – даже тем, кого поставил на крыло. Теперь он стал просто надоедливым полоумным стариком, который никак не мог смириться со своей ненужностью.
Собес определил Даля в дом престарелых: крутая смена образа жизни лишила его остатков разума. Там, в богадельне, он и умер через пару месяцев, напрочь позабывший все, кроме математических формул. В школе о нем в последний раз вспомнили в день похорон. Прилепили несуразную мемориальную табличку у парадной двери. Как раз грянуло начало девяностых. В стране нищета, разруха, разгул криминала и хулиганья. Полная безнаказанность. Табличку кто-то спер одной зимней ночью девяносто третьего, пока надравшийся в стельку сторож мирно похрапывал на посту. На восстановление средств не нашлось. Понятия не имею, кому могла понадобиться чертова памятная табличка. Кому и зачем. Тот случай, когда до правды не докопаться…
Так вот, значит, каким путем Прокофий Порфирьевич Даль добирался на работу. Вот он, тот тоннель. После смерти педагога часть школьного подвала, соединенную с катакомбами, просто заколотили досками, а все другие подходы к опустевшему жилищу заросли. Поэтому дом до сих пор стоит. Поэтому его не растащили и не сожгли.
Так он и рассыпается тут помаленьку в труху. Пустой, никому не нужный – как когда-то его хозяин.
– Ага, никому, – ответил на мои мысли Другой. – Кроме тех, кто вытоптал эту тропинку.
Я двинулся к входу в дом. Было скользко. Приходилось смотреть под ноги.
У самых подступов к крыльцу местами возвышался над другими сорными растениями монструозный борщевик. На таких чудовищ даже смотреть как-то некомфортно. Словно с другой планеты.
На двери амбарный замок. Видимо, те, кто использовал обветшалое жилище в своих тайных целях, не были до конца уверены, что сюда не сунет нос какой-нибудь припозднившийся пьяница, хотя тоннель был единственным ходом к опустевшей учительской обители.
Я взял ломик, сковырнул петлю, на которой держался замок. Дверь, заскрипев, отворилась. В нос ударил запах застарелой плесени, сырости, прели.
Стены с отставшими, выцветшими обоями. Кривой дощатый пол: дом одним боком ушел в землю. Облезлые межкомнатные двери.
Я осторожно шагнул внутрь. В сенях ничего подозрительного. Я отправился дальше, тщась отогнать прочь дурные мысли.
Оказавшись в просторной главной комнате, я остолбенел. Я ожидал увидеть что угодно, но только не такое. Стены, пол, потолок были сплошь испещрены одним и тем же символом – лосиной головой с пустыми глазницами. Рисовали углем.
У меня зарябило в глазах.
Это действительно какой-то деструктивный культ? Секта?
Теперь меня одолевал лишь один порыв – бежать отсюда подобру-поздорову.
– Ну и ну, – сказал Другой, присвистнув.
Я уже развернулся, чтобы отправиться прочь, но он схватил меня за рукав.
– Давай посмотрим другую комнату, – предложил он.
– Только быстро, – нехотя согласился я.
Мы прошли в соседнее помещение. Там стояли диван и круглый стол. Обивка дивана выцвела, покрылась дырами. Потроха вылезли наружу. Стол – с облупившимся лаком, столешница взбугрилась. Но на ногах стоит крепко. На столе – блокнот на миниатюрном замочке и кипы рисунков.
Другой принялся деловито сгребать бумаги в охапку.
– Ты что творишь?! – воскликнул я. – Это ж вещдоки!
– Вот и пускай будут в надежных руках. Зуб даю, в блокнотике мно-о-о-о-о-о-о-о-о-ого чего интересного. – Он хитро улыбнулся и подмигнул.
– Надо сообщить в полицию.
– И что ты скажешь? Про культ лося? Или что обнаружил заброшенный дом, который, как тебе кажется, связан с убийством Лены Злобиной? Не смеши. Тебя и слушать не станут.
– Можно с Витькой поговорить.
– Ага, а номер ты у него взять не забыл?
– Забыл, – сознался я.
– Вот именно.
Он всучил мне стопку бумаг и направился к выходу. Я поспешил за ним.
В кустах у тропинки зашевелилось. Что-то крупное. У меня екнуло сердце, ноги обмякли.
Я замер, огляделся. Искал глазами Другого. Но он куда-то исчез. Трусливая душонка…
Из кустов на тропинку выбралась костлявая собака-дворняга. Уставилась на меня, повиляла хвостом, облизнулась, поджала уши.
– Чертова шавка, – пролепетал я.
Другой выглянул из-за двери, ведущей в тоннель.
– Ну, чего застрял?
Едва перебирая ватными ногами, я отправился дальше по скользкой тропинке. Собака увязалась было за мной. Я хлопнул дверью перед ее носом.
Вечером после ужина я, как обычно, удалился в кабинет. Маргарита Семеновна включила в зале телевизор и с головой погрузилась в какое-то кулинарное шоу. Она никогда не пользовалась рецептами, по которым там готовили, но зачем-то регулярно смотрела эту дребедень.
Я не посвящал жену в свои детективные изыскания. Меньше знаешь – крепче спишь, особенно в ее случае.
Я достал из портфеля все, что сумел добыть в заброшенном доме. Первым, за что я взялся, был, конечно, блокнотик формата А6. Приятная обложка теплых тонов, в клетку. Розовый металлический замочек.
Я взялся двумя руками за переплетные крышки, рванул в стороны. Замочек отскочил на пол, укатился куда-то.
На переднем форзаце крупными буквами тщательно выведено: «Дневник Злобиной Лены». Рядом маленькое черное сердечко. Наверное, девочка начала вести записи уже после смерти мамы, раз сердечко черное, подумал я.
Первая запись без даты: «Мне тааааак одиноко. Мама исчезла. Я не знаю где она. Мне кажется она сбежала с тем мужиком. Я его не видела но знаю что он есть. Я недавно видела как она садилась в чужую машину. Папа ходит мрачный. Но не особо беспокоиться. Такое ощущение как будто он что то знает но не говорит. Может это он ее убил?»
Я невольно вспомнил своего отца, который тоже словно воды в рот набрал, когда сестра пропала.
Следующая запись: «Маму нашли. В лесу. Без головы».
Несколько дней после: «Папа странно себя ведет. Он как будто бы и не удивился тому что мама убита. Он как будто бы знал заранее что так будет. Подозрительно все это. У меня внутри пустота. Как будто что то вытащили и выбросили. Я не выхожу из дома. Папа говорит мы скоро переедем в Брянск а дом он продаст. Жалко конечно но я его понимаю. Как жить тут после такого».
Далее: «Сегодня ночью со мной происходили странные вещи. Не знаю приснилось мне это или нет. В общем меня что-то разбудило. Какой то шум. Нет, скорее ощущение как будто бы за мной кто то наблюдает. Я поднялась, пошла на кухню попить воды. Потом я ложусь обратно в кровать и понимаю что что то не то. А что именно сначала сказать не могу. Лежу и меня трясет от страха. Потом я понимаю что за окном что то странное. Не так как обычно. Хорошо что у меня комната на втором этаже иначе я бы от страха обделалась прямо в кровать. Воопщем выглядываю я в окно и вижу кто то стоит у нас в саду. Ни лица ни фигуры я расмотреть не смогла. Он просто неподвижно стоял. И мне показалось смотрел в мое окно. Мне стало рил страшно. Я не знаю кто это был. Может быть человек убивший маму. Я встала с кровати и пошла разбудить папу. Тихонечко открыла дверь в его комнату. Заглянула. Его с мамой кровать была пустая, а одеяло откинуто. Я подумала что папа пошел в туалет или попить. Стала ждать его у двери но он не появлялся. Мне было страшно. Прошло много времени. Я пошла обратно к себе и опять выглянула из окна. Этот жудкий человек стоял там, на том же месте. Только теперь он не просто стоял а махал мне рукой. Медленно так. Я год назад в кино с Юлей Зайцевой смотрела фильм про тонкого человека. Он там также точно делал. Мне стало еще страшнее. Я задернула шторку, забилась под одеяло и стала ждать утра».
Я сразу смекнул: черный человек – ее папаша. У наивной маленькой девочки в голове не укладывалось, что ее отец будет заниматься… вот таким. Вопрос, с какой целью.
Следующая запись: «21 июля. Под утро я заснула. Спала плохо но хотя бы немного. Вспомнила что было ночью. Уже было утро, одиннадцать часов. Я одернула шторку, выглянула в окно. В саду никого не было. Днем ничего полезного не делала. На улицу не выходила. Не хочу чтоб на меня косо смотрели. Они думают, что это папа убил маму. Я боюсь что если выйду из дома то опять начнется этот кошмар, меня опять будут пытатся у него забрать. Вечером папа пришел с работы и я спросила где он был ночью. Он как будто бы даже удивился. Сказал что спал. Я ему рассказала все как было. И про то как не нашла его в комнате и не дождалась потом. Он ответил что мне приснилось. И что никакого черного человека за окном быть не могло потому что он включил сигнализацию. Если бы кто то попытался перелезть забор мы бы тут же узнали. Я спросила не мог ли этот человек отключить сигнализацию сам. Папа разозлился. Он приказал мне не говорить глупости и отправил из кухни. Я пошла в сад и хотела сесть на скамейку в теньке с планшетом, пообщаться с Юлей. Но внезапно я заметила что на нашей скамейке в беседке что то нарисовано. Это была как будто оленья голова. Выглядела она жудко. Я дотронулась пальцем до рисунка. Палец остался грязным. Это как будто бы была зола или что то такое. Растраивать папу я не хотела. Он и так на меня разозлился. Еще подумает как будто бы это я сделала. Ночью я долго не могла заснуть. Думала вот вот появится опять этот человек в саду. Я закрыла шторку но оставила маленькую щелку чтоб смотреть иногда. Было наверно около двенадцати. Я услышала там за забором пьяный голос. Он кричал что мой папа убийца. Я глянула в щелку и увидела черного человека. Он стоял там же, на прежднем месте. Он теперь не махал рукой как вчера а поднимал и опускал как робот. Это блин жудко! Я вышла и заглянула в папину комнату. Его опять не было. Я вернулась обратно, закрыла шторку до самого низа и забилась под одеяло. Потом я услышала шаги по лестнице. Я знала что это идет папа но все равно очень испугалась. Он зашел и спросил зачем я заходила к нему в комнату. Я ответила что там опять этот человек возле беседки. Папа подошел, приоткрыл штору. Я боялась посмотреть. Он говорит, смотри, никого нет. Я выглянула. Там и в правду никого. Тогда я спросила почему его не было в комнате. Он ответил что был там и что видел как я заходила но я как будто бы не увидела его. От этого мне стало совсем страшно. Я сказала ему что боюсь. Тогда он забрался ко мне под одеяло, обнял и прижал к себе. Только это было как то странно. Он меня обнимал не как отец. Он так обнимал маму когда она была жива».
Я отложил дневник и задумался, читать дальше или нет. Все это походило на сюжет дурного триллера. Мужчина пугает собственного ребенка, чтобы тот просил у него защиты (а у кого ее просить, если не у единственного оставшегося родителя, особенно когда тебе четырнадцать лет), а потом этим пользуется. Я схватил рукоять трости и сжал так, что заныли суставы.
Другой оказался тут как тут.
– Злость душит, да?
– Еще как.
– Проломил бы ему череп, да?
– С удовольствием.
– Читай дальше. Еще много нового узнаешь, голову даю на отсечение. – Он, как обычно, ухмылялся.
Я наплескал себе коньяку и снова взял в руки дневник. Я представлял себе дальнейшее развитие событий и мог бы не читать, но нужно было наверняка знать,
«22 июля. Через неделю ровно переезжаем в Брянск, папа сказал паковать вещи. Мне не нравиться как он на меня смотрит. И разговаривать стал как то заторможенно. Нет, не заторможенно, а даже как будто бы что то хочет сказать но боится. Мне это не нравится. Ночью я опять проснулась. Выглянула в окно, там никого не было. Но все равно было как то нетак. Я перевернулась на другой бок и жудко испугалась, потому что дверь в мою комнату была открыта. То есть я ложусь, но боковым типо зрением вижу вместо двери одну черноту. Я подскочила и вскрикнула. А папа оттуда от двери говорит: не бойся типо это я. Я спрашиваю: зачем ты там стоишь? Он: смотрю все ли у тебя впорядке. А потом такой: хочешь я с тобой полежу? Мне непосебе стало. Он стал ко мне как то по другому относиться. И мне было страшно. Я не хочу что бы он меня так воспринимал. Он мне сказал что я в последнее время повзрослела и стала очень похожа на маму.
25 июля. Снова ночью был черный человек за окном. Я уже думала что он не будет появляться но ошиблась. Он был тут. Но теперь я не спускалась вниз и не говорила папе. Я даже не знаю чего боюсь больше, его или черного человека. Прошлой ночью он опять ко мне приходил, типо что бы просто обнять. И опять остался у меня под одеялом. Он был в одних трусах. Он прижимался ко мне и гладил. Я не могла заснуть, потом спала днем когда его не было здесь».
Я снова отложил дневник, сделал большой глоток и наплескал еще. Чтиво не для слабонервных, прямо скажем. Я бы менее эмоционально воспринимал все эти истории про отца-педофила, если бы у меня в руках было художественное произведение. Но тут-то все совсем по-другому. По-настоящему. И девочке, если бы скот не убил ее (а я был уверен: это папаша постарался – несмотря на все отрицательные результаты экспертиз), пришлось бы жить с этим.
– И как ты только не сумела понять, что он сам и изображал черного человека… – пробормотал я, глядя на выведенные аккуратным почерком ребенка страшные слова.
– Толик, что ты там буровишь? – Погруженный в мрачные мысли, я не услышал, как Маргарита пошла на кухню мимо кабинета.
– Это я сам с собой.
– Совсем с ума спятил, старый ты хрен…
– Ага…
«30 июля. Мы переезжаем. Наконец то. Надеюсь все плохое останется в этом городе. Никогда больше сюда не вернусь, ни за что. И то что папа пытается со мной сделать тоже останется здесь. Я никому ничего не говорила. Думаю что он перестанет это делать когда обстановка перестанет напоминать ему о маме. Он подобрал для меня хорошую школу. Говорят туда дети со всего города хотят попасть, только это не просто. Надо заплатить».
По городу уже давно циркулируют слухи о баснословных «пожертвованиях», которые приходится отстегивать для зачисления в нашу школу и потом все годы учебы.
«Папа записал меня на подготовительные курсы. Они специально для новых учеников что бы они не отставали от тех кто уже давно там учится. Я буду учиться по гуманитарному направлению поэтому основными подготовительными предметами будут история и обществознание. Ну еще русский немного и математика до кучи».
Эти чудесные подготовительные курсы – безотказная машина для выкачивания наличности из родителей. Чему научишь за месяц? Да ничему! Это я вам как педагог говорю. Зато денег можно слупить будь здоров.
«31 июля. Мы переехали в новую квартиру. Большая, три комнаты. Здесь уже все готово. Мебель, кухня, все остальное. Мне нравится, все в светлых тонах. Окна большие, дома светло. Вещи все перевезли сразу за один день. Наняли грузчиков. Все мамино оставили там, в старом доме. Так папа решил. Наверное не хочет что бы о ней что нибудь напоминало. Может теперь он перестанет делать ЭТО. А еще я побывала в новой школе. Мне там понравилось. Здание старое но красивое. И внутри все приятно обустроено. Нас созвали на общее собрание, познакомили с учителями которые будут вести подготовительные курсы. Все новое и необычное. Я скучаю по маме. Очень сильно. И мне не нравится как папа себя ведет. Но страница моей жизни перевернулась. Не могу сказать что мне сильно радостно. Я уже давно не улыбалась. Но я верю что все будет хорошо».
После записи от 31 июля несколько страниц были аккуратно вырезаны. Похоже, канцелярским ножом. Я медленно провел пальцем по срезу. На следующей странице почерк Лены стал менее ровным. Теперь она писала не синей ручкой, а черной. Записи становились сумбурнее в плане содержания, но грамотнее. В них сквозили нервозность и обреченность. Следующую дату, словно черная корона, украшали лосиные рога.
«20 августа. Готовлюсь к зиме. Скоро лось сбросит рога. Кого-то придется принести в жертву. И я даже знаю, кого».
Несколько страниц были испещрены знаками, каждый изображал некое животное. Небольшие тексты из причудливых букв. В начале каждого абзаца лосиная голова с пустыми глазницами – заметно больше остальных значков. Среди них, к слову, с непонятной периодичностью встречались подобия осьминога, козла, буйвола, летучей мыши, совы, волка, змеи, какой-то жуткой рыбины…
Потом еще несколько аккуратно вырезанных страниц. Тот, кто это сделал, явно не хотел, чтобы определенная информация попала в чужие руки. Я прекрасно понимал, кто.
«30 сентября. Черный человек снова здесь. Он меня вчера жестко отымел там, в священном месте. Во славу Лося! Скоро будет жертва. Зимой Лось сбросит рога. Ему нужна Жертва».
Еще несколько вырезанных страниц и снова тексты, написанные «звериными» символами.
«5 октября. Боже, нет. Теперь я все понимаю. Я начинаю понимать что со мной происходит. Я начинаю понимать кто все эти люди и, что у них в голове и для чего все это делается. Сегодня я купила в аптеке тест и узнала что беременна. И скоро все всё узнают. Я должна его остановить».
Ниже она изобразила лося. И перечеркнула двумя четкими, вдавленными линиями. Местами бумага прорвана ручкой. Ярость.
Я знал,
– А ведь может статься и так, – сказал Другой, откинувшись в кресле-качалке, – что она этого Лося выдумала сама. Культ стал для нее своего рода убежищем. Она думала, поклонение могущественному существу спасет ее от посягательств черного человека. И этот образ она тоже изобрела – чтобы подавить в себе осознание, что на самом деле ее принуждает к сожительству собственный отец. Она заменила своего реального насильника мифическим черным человеком без лица. От этого двоемыслия ее психика еще сильнее пошатнулась.
Я встал из своего кресла, подошел к книжному шкафу, сложил руки за спиной и, переводя взгляд с одного корешка на другой, принялся размышлять вслух:
– Вот почему она была такой замкнутой.
– Да-а-а-а-а-а уж, – согласился Другой. – Явно не только и не столько из-за гибели матери.
– Мне пока не дает покоя только одно.
– Девка, что ходила в подвал.
– Точно.
– Если интересно, могу поделиться соображениями.
– Валяй.
– Это ее подруга. Вероятно, единственная со времени переезда. Не та Юля Зайцева, что упоминается в дневнике. И, скорее всего, действительно не из вашей школы.
– Это явно она навязала Лене этого Лося, – предположил я, повернувшись к Другому.
– Возможно. И Лена этот культ приняла. Вероятно, поначалу не всерьез. А потом втянулась, и увлечение приобрело патологическую форму.
– Из-за потрясений, связанных со смертью матери и домогательствами отца.
– Именно.
– Вопрос, зачем тогда ее подруженция приходила в школу после смерти Лены… Давай-ка взглянем на эти рисунки, – предложил я и вернулся за стол.
Другой перегнулся через столешницу, чтоб лучше видеть. Надвинул на глаза очки.
Все изображения выполнены черной ручкой, как и в блокноте Лены Злобиной. И на всех один и тот же лес кривых, убогих сосен. О том, что эти деревья не что иное как сосны, я мог судить по старательно выведенным кисточкам хвои и тщательно прорисованному узору коры.
Все рисунки – чуть больше тридцати – можно условно разделить на четыре серии. Первая – просто сосны и ничего больше. Фон то светлее, то темнее. Вторая – Лось на фоне сосен. Морда животного то ближе, то дальше. На паре рисунков рядом с Лосем двое лосят, глаза тоже черные. Третья серия – поляна, окруженная теми же уродливыми низкорослыми деревьями. Вся утыкана кольями, на которые насажены сморщенные человечьи головы с разинутыми ртами. Четвертая серия: просматривается силуэт крепкого бородатого мужика с ружьем наперевес. Никаких черт лица, никаких деталей одежды. Лишь очертания растрепанной бороды.
– Почему все эти деревья кривые? – произнес я, задумчиво разглядывая сосны то на одном рисунке, то на другом. Они разнузданно, неприлично, отталкивающе кривлялись в припадке торжествующей злобы, словно нечестивые паяцы.
– Это, наверное, какое-то особенное место.
– Мне они кажутся знакомыми.
– Загугли, а то потом забудешь.
Я долго не мог подобрать нужный запрос. По запросу «кривые сосны брянск» выскочила маленькая заметка с нечеткой фотографией.
И
Покопавшись, я отыскал еще несколько туристических блогов с более четкими фотографиями жутковатых сосен. Никакой новой информации, лишь повторение одного и того же предания.
– Это Синезерки, – с умным видом сообщил Другой.
– Я уже прочитал, спасибо, – ответил я.
– Недалеко от Брянска – я это имел в виду.
– Да, помню.
С моими старыми друзьями, которых никого уже нет в живых, мы лет тридцать назад ездили туда на охоту. Тогда там водились зайцы, косули, тетерева. На лосей не натыкались. И ни в какой Ведьмин лес не забредали.
– Полчаса на электричке, – вспомнил я.
– Не грех и съездить. Тряхнуть, так сказать, стариной. Оживить в памяти безвозвратно ушедшую молодость. Хе-хе!
– Поди-ка ты на хер.
Я отыскал в интернете рабочий телефон Витьки. Вернее, его приемной. Решил позвонить около девяти утра на следующий день.
…Я сел на кровати. На глаза со лба стекали капли холодного пота. В голове что-то подергивалось. Так младенец дрыгает ручонкой.
– Толик? – проснулась Маргарита.
Я не отвечал, пытался отдышаться.
– Толик, да что с тобой такое? – беспокоилось супруга.
Стены содрогнулись от лосиного рева.
Мы оба замерли в тревожном ожидании.
Снова раскатистый рев, от которого завибрировало все вокруг. Старый подъезд хорошо резонировал, черт возьми.
– Мат-терь божья… – пролепетала жена.
– Это лось, – произнес я.
– В подъезде?! Да он бы туда не протиснулся!
– Как знать, как знать…
Опять рев – на сей раз надрывный, мучительный, высокий.
Мелькнула страшная мысль: неужели я сам своими снами вызываю к жизни ЭТО?
Анатолий Васильевич, не впадай в детство. Сон как раз и вызван настоящими лосиными криками, а не наоборот.
Да, пожалуй, так оно и есть.
– Откуда у нас в подъезде ЛОСЬ?! – вопросила Маргарита Семеновна так, словно я должен был знать ответ.
– Уж точно не я его туда привел!
Снова рев, снова дрожат стены.
– Который час? – спросил я.
Она дотянулась рукой до тумбочки – ей было ближе. Загорелся болезненно-синим экран кнопочного мобильника.
– Половина четвертого.
– Как и в прошлый раз. – Я свесил ноги с дивана, сунул их в тапки и, шаркая, пошел к двери.
– Толик, не ходи! – воскликнула Маргарита.
– Я только посмотрю, – заверил я из прихожей.
– Дверь не открывай, в глазок смотри!
– Знаю, знаю. Не идиот, поди.
– Свет не включай!
Богатое воображение живо нарисовало картину: кто-то очень опасный стоит за моей дверью, а тут я вдруг приоткрываю шторку глазка, откуда на площадку пробивается луч света. Незваный гость понимает: я за ним наблюдаю, боюсь его. Он придвигается ближе к двери, зубасто ухмыляется, глядит мне прямо в глаз…
Я колебался: стоит ли смотреть? Можно ведь и без этого обойтись.
В конце концов решился. Приподнял шторку глазка.
На площадке темно.
Я зажмурил один глаз, а другим попытался что-нибудь разглядеть, хоть и без особой надежды на успех.
Ни зги.
У меня было ощущение, будто за дверью действительно кто-то – или что-то – стоит. Ума не приложу, как это объяснить. Ничего не видишь и не слышишь, но чувствуешь. Наверное, рецепторы улавливают некие исчезающе слабые сигналы.
Петли натужно скрипнули. Как будто с той стороны кто-то облокотился.
Я отпрянул. Сердце заколотилось так, как не колотилось с того дня пятнадцать лет назад, когда я темным вечером ходил на мамину могилку. Я тогда припозднился: проверка олимпиадных работ затянулась. К тому времени я не бывал на кладбище неприлично долго и намеревался попасть туда во что бы то ни стало. Пришел затемно. Вокруг никого, хотя время не такое уж позднее. Ноябрь месяц – как сейчас помню. Первый снег выпал и успел растаять. Кругом серо, слякотно, уныло. Я наскоро прибрался на могилке, а когда уходил, за мое пальто зацепилась ветка дерева. Наверное, я тогда чудом не наделал в штаны.
Вот и теперь…
– Толик, что там?
– Ничего, – ответил я, сглотнув вязкую слюну. – На площадке света нет.
А ведь тот, снаружи, меня услышал! – подумал я. – Не мог не услышать!
– Отправляйся спать, нечего там делать, – уговаривала Маргарита Семеновна.
За дверью послышались голоса соседей. Я снова прильнул к глазку. Лампочка на площадке загорелась. Топот. На моем этаже встретились домохозяйка с первого и здоровенный сорокалетний сосед сверху.
– Что тут такое происходит? – спросила женщина.
– Не знаю, – ответил сосед. – Там, внизу, никого?
– Никого. Наверху тоже?
– Тоже. Я посмотрел.
– Пойдемте-ка еще раз внизу проверим. Я под лестницу не заглядывала, страшновато…
Они ушли. Какое-то время снизу неразборчиво доносились их недоуменные голоса. Потом мужчина поднялся к себе, зевая и почесывая яйца под кальсонами.
– Ну, что там? – не унималась Маргарита.
– Да ничего, – ответил я, возвращаясь. – Соседи переполошились, но посторонних никого.
– Странно.
– Да, странно, – согласился я. – Страньше некуда.
Я подошел к окну в зале, отодвинул шторку, выглянул.
Во дворе безлюдно.
Следующий день, пятница, у меня методический. Это когда у учителя нет уроков и он должен заниматься разного рода разработками – придумывать планы уроков, концепции, инновации. Естественно, все на это плюют – предпочитают пользоваться неподконтрольным начальству временем для неблагих дел – домашней уборки, походов по магазинам и лежания перед телевизором брюхом кверху. А с какой, спрашивается, радости нам бесплатно работать? Мы получаем деньги за обучение детей на уроках – это ясно указано в трудовом договоре. Дураков нашли – даром пахать. Я свою зарплату и так более чем честно отрабатываю. Совесть чище слезы старой девы.
Обычно я поднимаюсь в семь утра, даже в нерабочие дни. Привычка. Внутренний часовой механизм наладился настолько точно, что не проспишь даже без будильника. В тот день я по привычке продрал глаза в семь, но, посмотрев на желтеющий потолок, снова закрыл. Будто вовсе не спал – настолько меня вымотали больные сновидения и загадочные ночные происшествия. Провалялся с час, пытаясь заставить себя хотя бы подремать. Бесполезно. В конце концов меня стало раздражать бессмысленное лежание, и я, скрипя костями, с головой нырнул в мир бодрости. Маргарита уже приготовила завтрак. Яичница без соли давно остыла.
Когда я волочился в туалет, супруга сидела за кухонным столом и читала бесплатную провинциальную газету, извлеченную из почтового ящика.
– Проснулся? – спросила она, скинув очки на нос.
– Нет, у меня лунатизм. Доброе утро, кстати.
– Доброе-доброе.
– Подогрей яичницу.
– Можно Виктора Андреевича Михайлова к телефону?
– А кто спрашивает? – занудно-надменный голос секретарши в трубке.
– Анатолий Васильевич Церковный.
На другом конце провода скрип шариковой ручки о бумагу.
– Продиктуйте ваш номер. Я передам, что вы звонили.
– Мне срочно! – возразил я.
– Сейчас Виктор Андреевич не может подойти, он занят.
– Послушайте, у меня важные сведения по делу обезглавленной девочки.
Пауза.
– И вообще, я его классный руководитель! – пустил я в ход тяжелую артиллерию. – Ради меня уж можно было бы отложить другие дела.
– Ну…
– У меня ОЧЕНЬ важная информация, девушка. Вопрос жизни и смерти.
– Хорошо, сейчас спрошу.
Она аккуратно положила трубку на стол. На другом конце провода зацокали каблучищи. Отголоски разговора.
– Извините, Виктора Андреевича нет на месте.
Мне словно залепили хлесткую пощечину.
– Как это нет?! Я только что слышал его голос!
– Извините, Виктора Андреевича нет на месте.
Я оставил свой номер. Впрочем, без всякой надежды на то, что Витька перезвонит.
Я сидел в кресле-качалке, вытянув ноги. Прихлебывал чай, грыз печенье, почитывал какой-то заморский детектив. В свободный день всегда стараюсь выкроить чуток времени на чтение – держать мозги в тонусе. Проглотишь так страниц пятьдесят, потом занимаешься домашними делами да размышляешь, взвешиваешь факты, строишь гипотезы. Ум работает. Не вхолостую шестеренки крутятся.
Все было хорошо, пока не затрезвонил мобильник.
Из школьной приемной. Ответить или нет? Обычно такие звонки ничего хорошего не предвещают.
Не взвесив как следует все «за» и «против», я все же ответил.
Оказалось, решалась судьба проблемного ученика в одном из восьмых классов, где я работал. Созывалось экстренное совещание с участием директора, заместителей, всех учителей класса, родителей мальчишки и его самого. Словом, показательная порка. Я попытался было возразить школьной секретарше, что у меня с виновником торжества никаких разногласий нет, однако она напирала в свойственной ей беспардонной площадной манере: мол, все уже собрались, вас одного ждут.
Я мог бы послать ее подальше, а вместо этого пообещал вскоре явиться. Под занавес жизни я все чаще пытаюсь выключать в себе совесть и человеколюбие, но успеха на этом поприще так покамест и не добился. Если вижу несправедливость и могу что-нибудь против нее сделать, то делаю.
А это была чистой воды несправедливость. Секретарша упомянула, что будут, мол, обсуждать неуспеваемость подростка, ставшие системой конфликты с учителями, прогулы и прочие поведенческие отклонения. Администрация явно намеревалась «выдавить» неугодного из школы – ответственность сбагрить, показатели улучшить, какую-никакую премию заиметь. Вокруг «провинившегося» старательно нагнетали атмосферу тотальной нетерпимости.
Что за времена! Кругом сплошная злонамеренная некомпетентность. Имитация педагогики. Эх…
Я отложил книгу, отставил чашку и стал собираться.
Совещание проводилось не где-нибудь, а в кабинете директора. Тот был сильно не в духе. Наверное, опять перебрал накануне – судя по отекам на лице. В таком состоянии человека лучше вообще не тревожить лишний раз, но его не просто потревожили, а вынудили решать больной вопрос.
Одиннадцать учителей, завучи, социальный педагог (до сих пор никак не возьму в толк, что это за должность такая и зачем она нужна) с угрюмыми рожами сидели за длинным столом. Ученика с родителями усадили на жесткие стулья в углу.
Я сначала кивнул семье и только потом холодно, сквозь зубы, поздоровался с коллегами.
– Анатолий Васильевич, вы где пропадаете? – раздраженно вытряс из синюшных щек директор. – Вас все ждут.
Смешно, когда эти ничтожества пытаются устраивать выволочки
– Можете начинать, – бросил я, поудобнее устраиваясь на мягком стуле.
– Спасибо, что разрешили, Анатолий Васильевич, – гневливо проклекотала Птеродактиль, выпучив на меня свой жуткий глаз.
Я лишь высокомерно качнул головой, даже беглого взгляда ее не удостоил.
Кто-то из учителей – наверное, физрук – прыснул со смеху, но тут же благоразумно осекся и прочистил горло.
– Итак, – приступил директор, разложив перед собой для солидности какие-то бумажки – подозреваю, к делу совершенно не относящиеся.
Запустилась стандартная процедура опускания школьника в помои. Директор изложил претензии, сгустил краски как мог. Потом слово дали классному руководителю и учителям. Педагоги дружно порицали поведение и успеваемость нерадивого подопечного. Поток грязи проплывал мимо моих ушей, а я думал о чем-то своем, пока не почувствовал на себе пристальный взгляд. Поначалу я списал это на старческие причуды, но ощущение не давало покоя.
Не поворачивая головы, я украдкой оглядел тех, кто был в поле моего зрения.
Науменко. Светозар Радомирович. Историк.
Зачем-то сверлит меня взглядом. Не стесняясь.
«Чего тебе надо?» – подумал я.
Коллеги продолжали распинаться и распинать ученика, а взгляд историка все буравил из-под очков.
Наконец я не выдержал, слегка повернул к нему голову и вопросительно кивнул. Только тогда он отвел глаза.
Тут как раз подошла его очередь.
– Светозар Радомирович, – обратилась к нему Птеродактиль.
– У меня нет претензий к учащемуся, – без колебаний ответил тот. Это заявление прозвучало диссонансом предыдущим выступлениям.
Неловкое ерзание. Ропот.
– Как это – нет? – удивилась Птеродактиль. Пучок съехал ближе к затылку, сделав лоб еще лысее – как пустырь ядерного полигона.
– Ну, вот так – нет, – повторил историк чуточку виновато.
«Да ты смелый малый!» – отметил я не без уважения.
– Можно мне выйти? – спросил Светозар.
– Так срочно?
– Да. Мне все равно больше нечего сказать.
Он всем своим видом показывал, насколько омерзительно ему участвовать в позорной расправе. Я невольно проникся к молодому педагогу уважением. Даже простил ему то, как невежливо он на меня пялился.
Не дожидаясь разрешения, он встал и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Собравшиеся несколько мгновений смотрели ему вслед.
– Анатолий Васильевич, вам слово, – объявила Птеродактиль.
В отличие от коллег, которые разложили на длинном столе перед собой каждый по кипе бумаг (для показной солидности, как и директор), я даже шариковой ручки с собой не принес. Подобно британскому лорду, я сидел, слегка отодвинувшись от стола и постукивая пальцами о рукоять трости.
– Анатолий Васильевич, вы подготовили материалы? – Птеродактиль.
Черта с два, мерзкая комсомольская сука. Меня голыми руками не возьмешь.
– Какие такие материалы? – Я поднял брови, изображая удивление.
– Записи о поведении и успеваемости учащегося, которого мы обсуждаем, – пояснил директор, уставившись на меня слезливыми похмельными глазами.
– Мне не нужны записи, – ответил я. – И я согласен с мнением предыдущего выступающего.
– С каким это? – не поняла другая завучиха, лицом похожая на лошадь.
– С мнением Светозара Радомировича Науменко.
В глазах – возмущение и осуждение. Это меня еще сильнее раззадорило.
– Претензий к Илье у меня нет. – Я первым из собравшихся назвал мальчишку по имени.
– Что у него с успеваемостью?
– Все в порядке. Есть четверки, есть тройки, но он старается.
– Вы уверены?
Я изобразил раздражение.
– Да, абсолютно уверен, уж поверьте на слово! То, что мне семьдесят семь лет, еще не означает, что я впал в маразм и не понимаю, что говорю!
– И с дисциплиной у него все в порядке?
– На моих уроках – да.
– Но почему тогда другие учителя…
– Послушайте, – уже откровенно разозлился я, – мне нет дела до других учителей. Если они недостаточно компетентны, чтобы найти общий язык с детьми, то вопросы должны возникать не ко мне, а к ним.
По рядам собравшихся прокатилась волна возмущения. Девятиклассник Илья прикрыл кулачком торжествующую улыбку. Пополз шепоток: «Да что он себе позволяет! Это неуважение!»
«Было бы за что вас уважать», – подумал я, но промолчал, напустив на себя вид, красноречиво говоривший о моем объективном превосходстве над ними всеми.
– Анатолий Васильевич, мне кажется… – начала было распекать меня Птеродактиль, но я на корню пресек ее поползновения:
– Когда кажется, креститься надо.
Я поднялся со своего места и сказал:
– Прошу меня извинить, но сегодня по расписанию уроков у меня нет. Имеются дела поважнее, чем участвовать в этом… – Я запнулся, театрально подбирая слово.
– В этом – в чем? – набычился директор.
Я передумал миндальничать.
– В позорном балагане! – гаркнул я, направляясь к двери.
У выхода я повернулся к семейству и тихо, но так, чтобы слышала учительская свора, сказал:
– Не сдавайтесь.
Под возмущенный ропот я покинул кабинет, прошел через секретарскую и оказался в пустом, холодном коридоре.
Перевел дух. От злости меня потряхивало.
– Сборище идиотов, – проворчал я в пустоту.
Шел четвертый урок. Перед тем как отправиться домой, я решил проверить, все ли в порядке в моем кабинете. В мои свободные дни уроков там ставят по минимуму.
Оказавшись у двери, я услышал, как кто-то суетливо копается не то в ящиках моего стола, не то в шкафу.
«Что за наглость!»
Я подкрался, прислушался.
Кто-то и вправду рылся торопкими потными ручонками в моих вещах.
Я рванул дверь на себя.
В пустом кабинете у моего стола на корточках сидел Светозар Радомирович Науменко – просматривал бумаги – распечатки с текстами и грамматическими упражнениями. Он не сразу повернул ко мне голову – настолько был погружен в грязное дельце.
– И снова здравствуйте, – сказал я.
Он что-то промямлил, поднялся на ноги, вытер ладони о брюки.
– И что мы тут делаем? – вопросил я, прикрывая за собой дверь. Я твердо вознамерился вывести его на чистую воду.
– Я просто… э-э-э-э… – Он вмиг покраснел и вспотел. Видать, изо всех сил старался состряпать правдоподобное объяснение. Разумеется, безуспешно.
– Молодой человек, – сказал я, подходя к нему почти вплотную. – Что привело вас в мой кабинет и почему вы позволяете себе копаться в моих вещах?
Я смотрел ему прямо в глаза. Он съежился, даже как будто стал ниже ростом.
– Что вы ищете? – продолжал напирать я.
– Ну…
– Что «ну»? Лучше говорите правду. Врать бессмысленно. Я вас насквозь вижу. Не надо так напрягаться и изобретать вранье. Поздно. Итак, я жду самых правдивых объяснений.
Он выдохнул, кое-как овладел собой.
– Давайте присядем – и я вам все расскажу, Анатолий Васильевич.
– Расскажете, конечно. – Я с грохотом водворил на место выдвинутый им ящик и уселся за свой стол. – Прошу, – жестом пригласил его занять ученическую парту прямо напротив меня, тем самым указав беспардонному сопляку его подлинное место.
Он опустился на краешек стула, сложил лапки в замок, тоже выдохнул. Уставился в столешницу, словно нашкодивший второклассник.
– Анатолий Васильевич, зачем вы искали в Гугле фотографии по запросу «культ лося»? – спросил он.
Такого поворота событий я не ждал.
– Помните, вы сидели в учительской за компьютером, а потом подошел я?
Я кивнул.
– Вы не закрыли браузер. Я увидел,
– Хм. Допустим, мне было просто интересно кое-что из фольклора. Хотя какое ваше свинячье дело, чем я занимался в свободное от уроков время за общим компьютером?
– Дело в том, что… – Он замялся, закусил губу.
– Продолжайте, – спокойно, но твердо поторопил я.
– Меня этот чертов культ лося преследует уже несколько дней. Из-за Лены Злобиной.
Дела стали приобретать еще более интересный оборот.
– Как вы с ней связаны?
– Всего лишь ее учитель истории.
– И обществознания? – зачем-то спросил я.
– И обществознания.
– А почему нельзя было сразу и открыто обратиться ко мне, вместо того чтобы шарить в моем столе, как мелкий воришка? Может быть, вы и на улице за мной следили? Выслеживали до дома? Это ваши проделки с лосиным ревом?
– Вы тоже слышали? – вскинулся он.
– Вы где живете? – спросил я.
– На Макаронке.
– Хм… странно. Далековато от меня. И в какое же время суток вы слышите крик лося?
– Около трех ночи.
– Сколько раз это было?
– Три или четыре.
Я откинулся на своем мягком стуле и задумался, уставившись в потолок. Воцарилась долгая пауза.
– А
– Не больше вашего. Если вам верить, конечно.
– И вас тоже стал преследовать этот культ лося?
– Насчет культа не знаю, но лосиным ревом по ночам меня пугают.
– А почему вы искали именно
– А почему вы сразу увязали мой поиск культа со своими ночными галлюцинациями? – набросился я. – Лично мне сразу показалось бы, что это забавное совпадение, не более того.
– Я кое-что видел. На моих уроках Лена несколько раз получала устные замечания за то, что… как бы это сказать… отвлекалась.
– Все дети отвлекаются. Себя вспомните. Неужто думаете, что она вам мстит с того света?
– Я уже не знаю, что думать. Она постоянно рисовала страшного лося в своем скетчбуке. За это я и делал ей замечания. Она была полностью отрешенная. Не готовилась. Я даже предполагал, что она принимает наркотики. А вообще, после тех ночных происшествий я опасаюсь за свою жизнь. Ко мне в квартиру ломились.
– Хм… ко мне пока еще не ломились. Вы в полицию обращались?
– Да, тогда же и позвонил. Они пришли, увидели, что никого нет, и ушли.
– Приехали быстро?
– Через пять минут.
– И уже никого не было?
– Никого.
– А во дворе и окрестностях искали?
– Наверное… не знаю.. не обратил внимания. Если честно, я подумал было, что вы как-то с этим связаны и что-то знаете.
– Нет. Ничего не знаю. У вас есть соображения?
– Нету. А у вас?
– Думаю, это ее отец. А насчет секты вы, наверное, правы. Какой-то тайный культ лося определенно имеет место.
– Почему вы решили, что отец?
– Гугл подсказал. Ее мать погибла таким же образом, когда они жили в Навле. Потом они переехали. – Мне надоело сидеть. Я встал, подошел к окну и стал наблюдать за пустующим школьным стадионом.
– Навля… – задумчиво произнес Науменко.
– У вас с этим местом что-то связано?
– Да. Бабушка там жила. Но она умерла. Давно. Дом продали. Я часто к ней ездил маленьким. Там, наверное, все изменилось с тех пор.
– А в детском лагере в Синезерках бывали?
– Бывал, конечно. Там, наверное, половина брянских детей перебывала.
– В Ведьмин лес хаживали?
– Куда, простите?
– В Ведьмин лес. Местечко там, неподалеку. В Сети пишут, в том лесу загадочные вещи происходят. – Я повернулся к молодому коллеге лицом. – А еще там сосны особенные. Со странно искривленными стволами.
– Впервые слышу, – сказал он. – А при чем тут это?
– На рисунках с лосем часто фигурируют эти сосны. Во всяком случае, слишком похожие на те, что на фотографиях из Ведьмина леса.
– Я совсем запутался. О каких рисунках вы говорите?
– Я ведь тоже видел творения Лены Злобиной. И там не только лось. Там еще и эти сосны. По школе ходила какая-то девочка, которая здесь не учится. И она тоже рисовала того страшного лося.
– Девочка в черном? – насторожился Светозар Радомирович.
– Да.
– И волосы тоже черные? И косметика?
– Именно. Как это сейчас называется? Готы? Вы обо всей этой субкультурщине, полагаю, лучше меня осведомлены.
– Наверное, да, готы.
– Вы с ней тоже сталкивались?
– Пару раз в коридоре. Выглядит нетипично для нашей школы. Что-то рисовала, но я не обратил внимания.
– Зато я обратил. Именно лося она и рисовала.
– Хорошо, допустим, Лена состояла в каком-то тайном обществе. Как это может быть связано с ее отцом?
– У меня есть сведения, что папаша ее совращал. Вероятность не стопроцентная, но высокая… Ребенок ушел в себя, а потом подался в эту… секту, не секту, не знаю. А теперь
– Да-а-а-а-а-а-а уж, дела… А я подумал было, что схожу с ума.
– Я был бы более чем уверен в том же самом насчет себя, если бы жил один. Но жена тоже слышит звуки.
– Думаете, в этом нет ничего мистического?
– Молодой человек, – я посмотрел на него с укором, – не в том я возрасте и не того воспитания, чтобы верить во всякие паранормальные бредни…
Мою отповедь прервал зазвеневший в кармане мобильник. Я достал, посмотрел на экран. Незнакомый номер.
– Анатолий Васильевич, здравствуйте.
Витька.
– И тебе не хворать, Михайлов. Я уж думал, не перезвонишь.
– Да ну, что вы. Занят был, а эта клуша размалеванная не объяснила толком, кто звонил. Я б ее уволил, взял бы другую секретаршу, но у нее папа депутат. Протекция, понимаешь…
– У меня тут кое-какие догадки насчет убийцы. Не беспочвенные. Если тебе интересно, конечно.
– Валяйте.
– Девочку все-таки убил ее батя.
– Я теперь склоняюсь к тому же. Уже начинаю верить в парадоксальное выделительство.
– Это еще что за хреновина?
– Не знаю, в курсе ли вы насчет Андрея Чикатило.
– Уж про него-то все в курсе.
– Это-то понятно. Я о том, что его лет десять не могли поймать, потому что растяпы-эксперты неправильно сделали анализ ДНК. То есть Андрей Романович ходил под подозрением, но материал с места преступления не совпал с тем, что взяли лично у него. В итоге выдумали некое «парадоксальное выделительство» – целую теорию: мол, у одного и того же человека ДНК в сперме и крови могут быть разными. Потом выяснилось, что экспертизу проводили остолопы. Здесь, похоже, то же самое, да не совсем. Тут действительно не совпадает. Провели три повторных экспертизы. Не сходится ДНК отца с ДНК убийцы. Но я почему-то уверен, что есть подвох. Мы отпустили подозреваемого под подписку, а он удрал. Ни машина нигде не засветилась со вчерашнего дня, ни он сам. Мобильный номер не отслеживается.
– Может, в запой ушел?
– Не думаю. Наверное, почуял, что жареным запахло.
– А
– Нашли кое-какие интересные предметы у него дома. Но это не телефонный разговор. В общем, мы его ищем.
– Хорошо. Это твой постоянный личный номер?
– Да. Звоните, если что узнаете.
– Непременно. Будь здоров.
Я отключился и убрал мобильник обратно в карман.
– Михайлов? – спросил Науменко. – Тот следователь, что приходил выступать?
– Да.
– Он ваш ученик?
– У меня учеников полгорода. А у него я был классным руководителем.
– Ничего себе.
– Сам себе порой удивляюсь… Сколько там до конца урока?
Он посмотрел на часы.
– Минут пятнадцать.
– Давайте-ка я вам кое-что покажу, раз уж мы разоткровенничались.
– В подвал? – спросил Науменко с некоторой опаской.
– У вас телефон с фонариком? Включайте.
Мы оба включили фонарики на мобильниках и двинулись вниз, а потом по извивающимся катакомбам.
Примерно на середине пути перед нами вырос вал из осыпавшейся земли, кирпичей и трухлявых обломков досок.
– Мда, неожиданно, – сказал я, освещая сверху донизу гору мусора до потолка.
– Что такое? – спросил историк.
– Тоннель обрушился. До двери не доберемся.
– Вы уверены, что там вообще есть дверь? – недоверчиво покосился он.
– Естественно, я уверен! – вспылил я. – Считаете, я выдумываю?
– Нет, нет, ни в коем случае.
– Так вот, странно, что тоннель осыпался практически сразу после моего визита сюда. Похоже, кое-кто из кожи вон лезет, чтобы замести следы.
– Говорите, мы должны были выйти наружу?
– Совершенно верно.
– И что там?
– Дом. Заброшенный.
– К нему разве нельзя пройти по улице?
– Он в овраге. На отшибе. Подходы к нему заросли. – Я в двух словах изложил Науменко историю основателя школы.
– Странно, что персональный музей не организовали, – отозвался коллега.
– В те годы было не до того. Сменилось несколько директоров, коллектив сильно обновился. Место забыли. Как выяснилось, не все.
– Может быть, замешан кто-то из старых учителей?
Я прикинул, кто из «старых учителей», кроме меня, остался в школе. Пара учительниц математики, пьющий трудовик да физрук, который вот-вот уйдет на пенсию.
– Сомневаюсь, – заключил я после недолгой паузы.
– Вы примерно представляете себе, где нужно искать дом, если пробираться снаружи?
– Очень приблизительно.
– У вас больше нет уроков?
– Методический день.
– А у меня два «окна». Прогуляемся?
Мне уже тысячу лет не доводилось хаживать по тем краям. Странные места. До центра города рукой подать – и громадный овраг. Убогий частный сектор, который с полвека назад числился отдельным поселком. Унылые серые холмы. Гаражи. Раньше, когда мы с семьей только поселились в этом районе, я любил ходить в овраг с детьми. Там был огромный песчаный карьер, где ребятишки обожали играть летом и кататься на санках зимой. Потом, когда сын и дочь подросли, я частенько совершал там променады в гордом одиночестве.
Странный овраг. Огромный. В советское время там были голубятня, какой-то ангар без опознавательных знаков, мебельная фабрика и завод под названием «Металлист». Заводик небольшой – национализированная артель. Штамповали разные вилки-ложки-финтифлюшки. Зато с внушительными воротами, на которых красовалась надпись объемными гнетущими буквами с отливом. В девяностые и мебельная фабрика, и завод канули в небытие. Обанкротились, наверное. На их месте остались пустыри. Они постепенно заболачивались, зарастали камышом, кустарником, березняком.
Когда мне лет десять тому стало трудновато ходить, я прекратил регулярные овражные прогулки. Если и гулял, то по ровным городским тротуарам да парковым дорожкам. А в основном моя пешая ходьба ограничивалась путешествием в школу и обратно.
Многое за это время изменилось. Медленно, но верно старые обезлюдевшие дома сгнивают, сгорают, зарастают, растаскиваются бродягами. Гаражные кооперативы приходят в тоскливое запустение.
Мы шли сначала по разбитой асфальтированной дорожке, затем свернули на грунтовку в частный сектор, а потом двинулись по тропинке, что петляла по склонам и дну оврага, где когда-то журчала речушка, впадавшая в Десну.
Пейзаж мрачный и удручающий: серый сухостой, поваленные деревья, заболоченные низины, свалки мусора, автомобильные покрышки. Тянуло тиной и застоялой водой. Под давлением тяжелых венозно-синих облаков мучительно завывал октябрьский ветер. Где-то вдалеке одиноко лаяла неприкаянная собака.
– Ну и местечко, – оценил Науменко.
– Вы здесь не бывали раньше?
– Не люблю такие места.
Мы разговорились. Я в стариковской манере стал расспрашивать, почему Светозар пошел в образование, где и как начинал, надолго ли собирается задержаться у нас. Оказалось, раньше он трудился в другой школе, на окраине, куда ворон костей не носит. Проработал восемь лет, но все это время подыскивал что-нибудь поближе к дому. В последний год скопом вернувшиеся из декретных отпусков тетки оттянули на себя много часов нагрузки. Для Науменко едва наскреблось на голую ставку. А у нас одна учительница истории и обществознания уволилась, освободилось место с большой нагрузкой – вот он и пришел.
Ему у нас нравилось. И ему нравилось работать с детьми. Он легко находил с ними общий язык, интересно подавал материал и не ленился. В итоге все были довольны – и начальство, и дети, и родители, и сам педагог. Он с самого начала так приглянулся руководству, что они еще весной – что называется, с порога – предложили ему заняться подготовкой только что набранных учеников к новому учебному году. Среди новичков оказалась и Лена Злобина, которую отец определил в девятый класс с социально-экономическим уклоном.
– Она не проявляла странностей, пока занималась у вас летом? – поинтересовался я, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах на скользкой тропинке.
– В общем и целом – нет, – уклончиво ответил он.
– Что значит это ваше «в общем и целом»?
– Она была немного замкнута. Но таких детей не так уж мало, и я не придал значения.
– Не лила слезы втихаря?
– Не замечал.
– Круги под глазами?
– Бывало, наверное. Но, опять же, я не счел это тревожным знаком.
– С отцом не доводилось беседовать?
– Нет. Когда мое занятие было последним, он просто приходил и забирал ее. Со мной даже не здоровался. Это, конечно, было неприятно. Как будто я мебель. Пустое место.
Дальше тропинка поднималась по склону к плотному массиву зарослей. Из-за моей одышки мы часто останавливались. Науменко предлагал помощь, но я отказывался и брел дальше сам.
Наконец мы оказались у серой стены из растущих едва ли не друг на друге кустарников и деревьев. За ними местность круто шла вверх, к краю оврага, где были разбросаны ржавые гаражные боксы и расселенные бараки.
– Похоже, здесь, – сказал я. Легкие свистели.
– И как мы туда полезем? – вопросил Науменко, тщетно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за непролазной дурниной.
– Откуда же мне знать, – отозвался я. – Предупреждал ведь: все подходы заросли.
– Где-то должна быть тропинка, – сказал он и стал расхаживать вдоль живой стены, высматривая брешь. – Смотрите: калитка!
Науменко обломал ветки, что закрывали подход к изъеденной ржавчиной калитке. Теперь за ней просматривалась дорожка, вымощенная кирпичами. Они вросли в землю, покрылись мхом и грязью, некоторые были выворочены оголенными основаниями корней.
Пахло гарью.
Историк налег на калитку, она чуть-чуть поддалась. Образовалась щель, в которую можно было протиснуться.
Мы прошли по кирпичной дорожке, раздвигая ветви. Вскоре я понял, откуда в воздухе сильный запах горелого. На месте дома Прокофия Порфирьевича Даля осталась лишь выжженная проплешина, из которой проглядывал периметр фундамента да местами поднимался дымок. На краю пепелища возвышался толстый кусок арматуры. На него была насажена голова той собачонки, что напугала меня во время первого визита сюда.
Мы остановились в растерянности.
– Ничего себе, – произнес Науменко.
– Вот тут и был дом, – сказал я. – А вон дверь в подземный коридор.
– Похоже,
– Собаку-то за что… – обратился я скорее в пустоту, чем к Светозару.
– Думаю, хотели показать, что с ними опасно связываться… Смотрите-ка туда, – указал он на дверь в тоннель.
Ее частично загораживали ветви, но рисунок несложно было разглядеть даже на расстоянии.
Голова лося с пустыми глазницами – густой черной масляной краской. Свежая.
В зарослях поодаль зашевелилось. Кто-то судорожно выбирался из бурелома, стремительно удаляясь.
Я проснулся.
– Толик, что нам делать? – причитала жена у меня под ухом. – Все нервы вымотали, заразы…
За окном неистовствовал лось, а в нашу дверь кто-то ломился. Казалось, бил не кулаками, не ногами, а…
…
Дверной короб трещал. На пол сыпалась крошка.
Хорошо, что пару лет назад мы наконец сподобились поменять хлипкую деревянную дверь на железную…
Я нацепил очки, нашарил в темноте на тумбочке мобильник, дрожащими пальцами набрал номер полиции. Внятно, насколько сумел, объяснил диспетчеру ситуацию, назвал адрес.
Затем я сунул ноги в тапки и отправился в прихожую.
– Толик, не ходи!
Я не ответил. Подкрался к содрогающейся двери. Не включая свет, приподнял шторку глазка.
Грохот тут же прекратился.
На площадке горел свет.
Четверо. В черных бесформенных одеяниях. В каких-то уродливых обезьяньих масках, островерхих колпаках – я не успел толком разглядеть.
– Что за маскарад, твою мать… – проговорил я полушепотом.
Чужаки ничего не делали. Их неподвижность внушала страх.
– Толя, что там?! – вопрошала супруга.
Я молчал.
– Толя, ответь! – почти кричала она.
Я был не в силах оторваться от глазка.
Мелькнуло какое-то движение. Звук бьющегося стекла. Свет погас. Топот.
Минут через пятнадцать позвонили в дверь. Я к тому времени уже сидел на краю кровати, одетый вместо пижамы в дневную домашнюю одежду.
Я торопливо прошаркал в прихожую, посмотрел в глазок, забыв, что лампочку разбили.
– Полиция, – не дожидаясь вопроса, уведомил голос из темноты. Почему-то он внушал доверие, и я без колебаний открыл.
Двое усталых молодых мужчин в полицейской форме.
– Доброй ночи, – ответил я, отступая на шаг, чтобы они вошли.
Но они остались за порогом. Один кивнул на дверь.
– Видели? – спросил он у меня.
Я вышел за порог. Полицейский посветил фонарем. На коричневом кожзаме черной масляной краской намалевана лосиная голова. Под ней – несколько символов, которые я уже видел в дневнике Лены Злобиной.
С каждым днем выродки заходят все дальше. Что же будет завтра?..
– Вот это, наверно, тоже они написали, – сказал полицейский, показывая большим пальцем через плечо.
Я пригляделся. На полу подъезда той же черной масляной краской, небрежно: «С ДНЕМ УЧИТЕЛЯ МРАЗЬ».
– У вас в семье есть учителя? – спросил другой полицейский.
– Я учитель, – ответил я, не в силах отвести взгляд от надписи.
С ДНЕМ УЧИТЕЛЯ
МРАЗЬ
День учителя. Это ведь сегодня. Первая суббота октября…
– Давно на пенсии?
– Еще работаю.
– Ни фига себе! Сколько ж вам лет?
Я поднял глаза и посмотрел на него в упор. Десятилетиями я тренировал этот уничтожающий взгляд.
– Извините, – буркнул юноша, покраснев.
Стеклопакеты в окнах содрогнулись от рева снаружи.
– Слышите? – сказал я. – Уже несколько ночей подряд такое.
– Лось, что ль? – удивился полицейский.
– Давно вы у нас в центре города лосей видали? – мрачно усмехнулся я.
– Пойдем, посмотрим, – сказал напарник. – Запритесь. Скоро вернемся.
– Ну что? – спросил я, впуская их в квартиру.
– Никого. Только бомж пьяный на трубах.
– Мне кажется, это ваши ученики проказничают, – предположил другой блюститель порядка, расшнуровывая ботинки. – Я когда выпускался из школы, сдавали мы ЕГЭ…
«Надо же, – подумал я, – как летит время. Только недавно, кажется, этот ЕГЭ ввели, а люди, которые сдавали его первыми, уже получили дипломы и устроились работать».
– … сдавали мы ЕГЭ по математике. А математичка была наша классуха. Выдра редкостная. Мы ей в четыре утра в день экзамена позвонили на домашний. Говорим, типа: «Спишь, тварь? А мы к экзамену готовимся!»
Они расхохотались.
– Давайте оформляться.
– Проходите в кухню, – пригласил я.
Когда я пришел завтракать, Маргарита Семеновна, не вставая из-за стола, сказала:
– С Днем учителя, дорогой, – и протянула мне пакет с подарком.
Упаковка аппетитно захрустела в моих пальцах.
«The Return of Sherlock Holmes». By A. Conan Doyle.
Впервые с бессонной ночи мое осунувшееся лицо просияло улыбкой.
– Что скажешь? – спросила Маргарита, тоже улыбаясь.
Я наклонился и поцеловал ее в морщинистую щеку.
– Ты посмотри, какой год-то.
Книга явно была старая, но в очень хорошем состоянии.
– Тысяча девятьсот пятый?! – воскликнул я.
Она кивнула, довольная собой.
– Первое издание!
– Пришлось поискать, конечно.
– Где же ты ее откопала?
– Твоя благоверная ведь тоже немножко научилась пользоваться интернетом, – похвалилась она. – Сейчас любой антиквариат можно найти задешево – главное не лениться.
Я много раз перечитал все произведения о Холмсе и на русском, и на английском, но отдельного «Возвращения…» на языке оригинала у меня в коллекции не было. Самое первое издание! Приятно время от времени бережно взять такую книгу с полки, подержать в руках, погладить добротный переплет, полистать страницы. Это успокаивает. Дурные мысли как-то сами собой затихают.
Рита всегда знала, как сделать мне хороший подарок.
Я унес книгу в кабинет и водрузил на почетное место в шкафу рядом с другими томиками оригинального Конан Дойля. Теперь там было все – «Приключения…», «Записки…», «Возвращение…», «Его прощальный поклон», «Архив…», «Собака Баскервилей», «Знак четырех», «Долина ужаса». В это благородное собрание затесался еще и «Затерянный мир», который я когда-то тоже очень любил. Со временем он стал казаться мне глуповатым.
Как только сели завтракать, Маргарита сразу завела разговор о ночном происшествии.
– Ты дал милиционерам домашний номер или только мобильный?
– Оба, – ответил я.
– Обещали сегодня позвонить…
– Не позвонят. И никого не найдут.
Она тяжело вздохнула.
– Помнишь, – сказал я, – как Степаныча из первого подъезда обчистили? Причем средь бела дня. Назвались соцработниками. А он, старый дурак, и открыл.
– Помню-помню. Привязали деда к стулу шнуром от лампы да все мало-мальски ценное повынесли. Никто их не видел, а потом не нашли.
– Вот именно. Будет кто звонить в дверь днем, пока меня нет – даже не подходи.
После завтрака я позвонил Михайлову. Ждал десять-двенадцать гудков. Собирался было уже отключиться.
– Да!
В этом коротком слове я и узнавал, и не узнавал его голос. Такой грубой интонации от Виктора – воспитанного мальчика – я никак не ожидал.
Я замялся.
– Алло!
– Витя, здравствуй. Это Анатолий Васильевич.
Я снова замялся. Наступила неловкая пауза.
– Слушаю вас, – лед и металл.
– Хотел поговорить с тобой все по тому же делу…
– Анатолий Васильевич, я занят.
– Но это важно! – Мой голос обрел обычную твердость.
– Да, да, понимаю, – протараторил он так, словно отмахивался от назойливой мухи, – только сейчас у меня нет ни времени, ни возможности. Сам вам позвоню. Потом.
– Хорошо. Не забудь.
Пока я договаривал последнюю короткую фразу, он уже отключился, не попрощавшись.
– Ты забудешь, – вздохнул я, глядя в погасший экранчик мобильника.
– Что делать будем? – спросил я у Другого. Он вышел из-за моей спины и уселся на стул напротив. Закинул ногу на ногу и принялся поигрывать тростью в старческих, но сильных, жилистых руках. Казалось, он еще заметнее помолодел, посвежел, стал еще меньше похож на меня сегодняшнего.
– Науменко, – назвал он фамилию, ища что-то глазами на пожелтевшей побелке потолка.
– Думаешь, стоит?
– Если его тоже достают эти рогатые черти, то вам надо объединяться. Надеяться на полицию бессмысленно. Они ничего не сделают. Ну, заведут дело о порче имущества – это максимум. И все равно никого не найдут.
– Но ведь тут везде, черт возьми, камеры! На каждом магазине, на каждой конторе. Можно ведь отследить, куда они ушли. Поди, не призраки.
– Про отследить – это ты не мне объясняй. – Он подался вперед. – Ты это полицейским скажи. Можно-то, оно, конечно, можно. Только, сдается мне, никто ради тебя, старого нищего козла, жопу рвать не станет… если ты Витьку своего не убедишь, что надо повлиять на ход расследования. Но мне почему-то кажется, что нескоро ты теперь сумеешь до него достучаться.
Я задумался.
– Они-то не полтергейсты, ясное дело, – продолжал Другой. – Но ты уверен, что они
Я не знал, что ответить. Если бы не жена и Науменко, я бы уже давно решил, что окончательно сбрендил.
– Молчишь? Правильно. Потому что я покамест воздержался бы от категоричных оценок. Звони Радомирычу. Может быть, стоит вам вдвоем наведаться по адресу Лены Злобиной, покрутиться там.
– Какой в этом смысл?
– Не знаю. Вероятно, обнаружите что-нибудь, что наведет вас на какие-нибудь мысли.
– Здравствуй, Светозар. С праздником тебя.
– Добрый день, Анатолий Васильевич. Спасибо, и вас с праздником.
– Со слезами на глазах, как говорится… Как ночь прошла? Без происшествий?
– Ну, как вам сказать… У меня первый этаж. Хорошо, что окна пластиковые и с решетками. Иначе я бы, пардон, обделался. Опять ревел лось. В окно кто-то бросался камнями. Грохот такой, будто война началась. Я не стал выглядывать – и правильно сделал. Спрятался за дверью ванной. Тогда они залезли и нарисовали прямо на стекле эту х… лося этого долбаного… простите, что так выражаюсь…
– Ничего, ничего.
– И буквы какие-то.
– У меня примерно та же история. Ты полицию вызывал?
– Нет. Смысл?
– А я вызвал. Но смысла, похоже, и вправду нет. Ты вот что скажи: свободен сейчас?
– На факультативных занятиях с лоботрясами.
– День учителя же, праздновать надо! – пошутил я, который сам никогда не участвовал в пьянках педагогов. Эти разнузданные мероприятия вредны для психики.
– Я не любитель.
«Наш человек», – подумалось мне.
– Ладно. Не желаешь наведаться сегодня к дому Лены Злобиной, осмотреться?
– Было бы неплохо, но сегодня никак. Договорился с мастерами – врезать второй замок. Так спокойнее.
– Что ж, тогда у меня к тебе просьба, раз уж ты в школе. Глянь в журнале ее адрес и перезвони мне.
Через несколько минут он перезвонил и продиктовал адрес. Оказалось, совсем недавно Лена Злобина числилась в поселке Навля – на улице Ясеневой, а с неделю назад адрес прописки сменился на брянский – улицу Набережную.
Дом, где жила Лена, – новая многоэтажная «свечка» внизу, у реки. В это время года местечко мрачноватое. Для строительства нового дома выкроили небольшой пятачок, а все вокруг осталось прежним – разруха, двухэтажные халупы начала двадцатого века постройки с затопленными нижними этажами. Грязные окна смотрят на прибрежные болотистые заросли. По трубе в Десну стекает одна из вонючих мелких речек, запрятанных под землю в годы градостроительного бума. Берег замусорен, с реки тянет канализацией.
Я в тех местах бывал всего-то пару раз в жизни – и то случайно. Разок забрел, гуляя с детьми, когда они еще маленькие были. Шагаем мы по этой грунтовой улице Набережной, и сын мне говорит: «Папа, пойдем отсюда». Даже в советское время, когда за чистотой немного следили, там было страшно ходить. А другой раз… даже ума не приложу, как меня туда занесло.
– А я тебе напомню, – сказал Другой. – Ты там просто очнулся.
Я непонимающе уставился на него.
Он паскудно рассмеялся мне в лицо.
Перед глазами все померкло, размылось. Реальность словно расходилась лучами от Другого.
Он хохотал. Звук замедлялся, грубел, становился ниже. Словно на жеваной пленочной кассете.
Пока не превратился в лосиный рев.
Лицо осталось человеческим, но череп приобрел форму лосиного. Из пасти в меня летела пахнущая тухлятиной слюна.
Я зажмурился.
…
…
…
…
…
Когда я открыл глаза, передо мной вздымалась высокая отвесная стена желтого кирпича. На ней повсюду пролежнями темнели пятна дождевой воды.
Дом Лены Злобиной.
Он выглядел странно на фоне царившего вокруг запустения. В предыдущий раз, когда я здесь оказался, примерно в середине девяностых, все – абсолютно все! – было таким же, как сейчас. С той лишь разницей, что не было этого монструозного многоквартирного муравейника, похожего на космолет, приземлившийся на планету с переживающей болезненный упадок цивилизацией.
Местами лежал строительный мусор. Вероятно, многоэтажку совсем недавно сдали в эксплуатацию. Или еще не сдали. Многие сейчас въезжают в новое жилье раньше срока – чтобы расплатиться, продают старую квартиру, а жить больше негде. Дмитрий Злобин с дочерью если и переехали раньше положенного, то по другим причинам.
Да, дом определенно еще не сдан. Над единственным подъездом висит обтрепавшийся баннер о продаже квартир со скидкой. Наверное, из-за кризиса жилплощадь плохо разбирают.
Облезлые деревья, вихры сухостоя, обшарпанные мощеные дорожки, утлые двухэтажные домишки чуть ниже – там, где вековечно обгладывает берег старая река.
Безлюдье.
Только какой-то школьник лет десяти, по-мультяшному высоко задирая колени, шагает мимо с букетом цветов. Помню, как мне в последний раз пытались всучить цветы. Наверное, то был второй год работы в моей нынешней школе. На бесславном закате Перестройки. Какие-то пионеры сунулись в мой кабинет с веником несвежих гвоздик. Я им тогда сказал: «Советские педагоги цветами не закусывают». С тех пор все знали, что Анатолию Васильевичу Церковному дарить ничего не нужно, тем более цветы.
– Поздновато ты, мальчик, – усмехнулся Другой. – Учителя, поди, уже все на природе да по забегаловкам – уплетают шашлыки за обе щеки да глаза заливают.
Мальчонка остановился. Уставился на меня пустыми, невидящими, немигающими глазами. Мне от этого стало не по себе, я отвернулся. В спину хрип – совсем не детский: «Анатолий Вас…»
Показалось.
?
Я взялся за ручку подъездной двери. Незаперта. Домофон уже установили, но на одной из временных петель все еще болтается амбарный замок. Судя по белым разводам, дверь недавно помыли.
В подъезде было темно, гулко и пахло свежей отделкой.
– Этаж-то какой? – спросил Другой.
– Судя по тому, что тут один подъезд, может и сердчишко не выдержать, покуда дойдем.
По моим расчетам, квартира Злобиных находилась не то на пятнадцатом, не то на шестнадцатом этаже – на одном из верхних. Было бы мне хотя б пятьдесят… Когда ты молод и есть возможность лишний раз не напрягаться, то не напрягаешься. А когда в старости спохватываешься, становится поздно.
– Точно лифт не работает? – спросил я.
– Не точно, но думаю, что нет. – Другой нажал кнопку. Она загорелась красным. Подъезд огласился тягучим, маслянистым звуком спускающейся кабины.
– Не угадал. – Подходя к дверям кабины, я не отказал себе в удовольствии позлорадствовать.
Пока мы ждали, двумя или тремя этажами выше послышался звук, словно кто-то переступил с ноги на ногу.
Мы с Другим подняли головы.
Еще шажок.
Мы переглянулись.
Приехал лифт. Мы вошли в кабину, встали лицом к выходу.
Внутри чисто.
Пока створки со скрежетом, нехарактерным для нового лифта, съезжались, мое нутро заполнялось студнем ужаса.
На каждой створке нарисована масляной краской лосиная голова.
– Твою мать! – воскликнул Другой. – Останавливай! Останавливай!
Лифт поехал вверх.
Я стал водить дрожащими пальцами по панели, глаза искали кнопку «Стоп».
Вот она!
Вдавил несколько раз. Она замигала слабым огоньком. Лифт остановился, но двери не открылись.
– Жми размыкание дверей!
Нажал.
Ничего.
– ЖМИ!
– Да жму, жму!
Ничего.
Ничего.
Ничего.
– Сука! – выругался я.
Мной овладела паника. Я стоял, тупо вперившись в кнопочную панель. Другой метался туда-сюда.
Я что было силы вдавил кнопку вызова лифтера. Раздался звонок.
– Не думаю, что это хорошая идея, – оценил Другой.
– Почему?
– Знаю не больше твоего. Предчувствие.
Иногда мне казалось, что он знает как раз
Звонок продолжал звенеть, хотя я больше не нажимал кнопку. Никто не отвечал.
– Наверное, лифтеры еще не работают в полноценном режиме, – предположил Другой.
– Тогда бы и звонок не звенел.
– Слушаю вас, – хриплый мужской голос из динамика. За этим последовал поток слов, в котором я ничего не разобрал.
– Мы застряли, – сказал я.
– Сколько человек?
– Двое.
Пауза.
Хриплый треск.
– Ау! – гаркнул я в отверстие микрофона.
Шум прекратился: на том конце провода отключились.
Другой подошел к дверям, попытался их разжать. Ничего не вышло.
– Ч-черт, пальто испачкал… А нет, не испачкал. Смотри-ка ты, краска не сегодня нанесена. – Он потрогал одного из лосей. – Полностью высохла. – Он продемонстрировал мне чистую подушечку указательного пальца.
– Значит, не для нас это рисовали, – отозвался я.
– Видать, у бати ее совсем крыша-то поехала.
– Может, это и не он нарисовал.
– А кто тогда?
– Девка, например. Готка.
В подъезде послышались неспешные шаги. Кто-то неторопливо спускался по лестнице. Наверное, лифтер.
– Лифтер не спускался бы, а поднимался.
Этажом выше нас незнакомец подошел к лифту, несколько раз нажал кнопку, потом слегка раздвинул двери – насколько получилось. Продолжил спуск.
– Зря мы сюда пришли, – подливал масла в огонь Другой.
Я встал в угол у одной из створок, вжался в металлическую панель и замер.
Шаги остановились – совсем рядом.
Я зажмурил глаза.
Нажимает кнопку. Раздвигает створки.
…
…
…
…
…
В это время года местечко мрачноватое. Для строительства нового дома выкроили небольшой пятачок, а все вокруг осталось прежним – разруха, двухэтажные халупы начала двадцатого века постройки с затопленными нижними этажами. Грязные окна смотрят на прибрежные болотистые заросли. По трубе в Десну стекает одна из вонючих мелких речек, запрятанных под землю в годы градостроительного бума. Берег замусорен, с реки тянет канализацией.
…
…
С той лишь разницей, что не было этого монструозного многоквартирного муравейника, похожего на космолет, приземлившийся на планету с переживающей болезненный упадок цивилизацией.
…
…
Но я надеялся, что все же не заметит: обзор из образовавшейся между дверями щели не такой большой, чтобы видеть
Тяжелое дыхание.
Я превратился в гипсовую статую.
Только бы телефон не затрезвонил в кармане пальто…
Створки лязгнули, захлопнувшись.
Незнакомец стал спускаться, насвистывая какой-то мотивчик. Я запомнил ту мелодию. Остаток дня она крутилась в моей голове.
Я немного расслабился, когда внизу хлопнула дверь.
– Звони в МЧС, срочно! – потребовал Другой. – Лифтеры, козлы, сачкуют. Не сидеть же тут вечность!
Я достал мобильник. «Нет связи. Только экстренные вызовы».
Набрал.
– Вы находитесь вне зоны действия сети, – оповестил робот. Как мне показалось, глумливо.
– Что за…
– Выходит, нас надурили. Экстренные вызовы тоже недоступны. Будем ждать. Повезет, если не до завтра.
Я расстегнул пальто. Скрипя суставами, опустился задницей на пол. Прислонился спиной к стенке лифта. Вытянул ноги. Достал платок, вытер пот со лба.
Я закрыл глаза.
Десять минут…
Двадцать…
Полчаса…
Час…
Час пятьдесят…
Шаркающие шаги вверх по лестнице. Тяжелое дыхание с присвистом.
Старик. Судя по всему, мой ровесник, а то и постарше.
– Эй! – крикнул я. Створки задрожали, зарокотали.
Шаги остановились по ту сторону, совсем рядом. Легкие свистели, словно гудок паровоза. Даже сквозь узкую щель между створок я почувствовал густой табачный запах.
– Я застрял в лифте, – громко сообщил я. – Телефон не ловит. Можете вызвать МЧС?
– Это
– Да. Вы лифтер?
– Лифтер, лифтер. Как тя угораздило-то?
Уж и не припомню, когда в последний раз до того незнакомец обращался ко мне на «ты».
– Откуда мне знать, – раздраженно ответил я. – Лифт остановился – и все.
– Ага, кане-е-е-е-е-ешна! – передразнил дед. Чиркнул спичкой о коробок, прикурил папиросу. – Сказки-то мне не рассказывай. Знаю я вас. Подпрыгивал небось. Или, поди, кнопки дрочил.
– В моем возрасте особо не попрыгаешь, – съязвил я. – И не подрочишь.
– Ладно, щас.
Кряхтя и отплевываясь, он двинулся выше, шаги стихли.
Лифт быстро починился. Видать, дело было плевое. Только ждать старого козла пришлось столько, что впору помереть за это время.
Где-то наверху пришли в движение механизмы и тросы. Загорелась кнопка этажа. Лифт поехал вверх.
Поиск квартиры Злобиных занял некоторое время. Не представляю, как нужно проектировать дом, чтобы получились такие немыслимые лабиринты.
Дверь была опечатана, но печать сорвали.
На стене рядом красовалась лосиная голова, изображенная масляной краской. Ниже старательно вывели текст теми же иероглифами, что и в дневнике Лены.
Я достал телефон, чтобы сфотографировать. У меня довольно старая модель, но с камерой. Не очень хорошей, правда. Пришлось долго подбирать ракурс.
На лестничном пролете показался старик, похожий на бомжа. Свалявшаяся борода, колтуны редких седых волос, изрядно потрепанная одежда. Заплывшие глаза. Такие бывают у опустившихся горьких пьяниц. На вид можно дать и шестьдесят, и семьдесят. И восемьдесят, и все девяносто. Впрочем, некоторые так и в пятьдесят выглядят, если беспробудно пьют.
– Еб твау мат-т-т-ть, – выругался лифтер, судорожно хватаясь за перила, чтобы не покатиться кубарем с лестницы. – Это
– Я тебя битый час прождал, – укорил его я.
– И что дальше? Я был занят др-р-р-р-ругой р-р-работой. – Он опасно пошатнулся, но вновь вовремя ухватился за перила. – Слышь, дед…
Я промолчал. Сделал вид, будто разглядываю надпись на стене.
Он тяжело икнул.
– Д… дед.
– Чего тебе?
– Ты в
– Нет. А что?
– Да тут странная х… ик… херня.
– Что ты имеешь в виду?
Его взгляд остекленел. Потом он усмехнулся – не то разочарованно, не то удрученно.
– Странный ты, дед. – Он развернулся и ушел. Я слышал, как он вызвал лифт и уехал.
Я приблизился к двери, прислушался. Ничего. Лишь неумолчный глухой гул пустого подъезда.
Осторожно подавшись вперед, я почти прислонился ухом к дверному полотну.
С той стороны что-то легонько ударилось о дверь.
Я отпрянул, бросился по коридору мимо лестницы к лифту, но тут же заблудился в треклятых лабиринтах. Оторвать бы башку тому горе-архитектору…
Стены, стены, стены…
Полумрак. Свет сюда откуда-то попадает, но мало. И он не электрический. Поблизости завывает ветер.
За следующим поворотом – дверь на балкон. Пружина мучительно взвыла в унисон ветру.
Шестнадцатый этаж. У меня перехватило дух. На большой высоте мне всегда не по себе. Ладони покрываются липким потом.
Внизу вьется серая лента реки. За ней – дачные поселки, промзона. Дальше – болота, леса, железнодорожные пути, просеки с опорами ЛЭП. Десятки километров – как на ладони.
Судорожно вцепившись немеющими пальцами в парапет, я наклонил голову, посмотрел вниз. На лавке сидел, болтая ногами, ребенок. Тот мальчишка, что повстречался мне у подъезда.
Взглянул на меня?
Нет, показалось.
На мое плечо опустилась рука. Испуг. В глазах потемнело. Унылый, почти черно-белый октябрьский пейзаж покрылся болезненными фиолетовыми пятнами.
Разделаться с назойливым стариком, сбросить с шестнадцатого этажа. Очень удобно. Никто ничего не докажет. Спишут на самоубийство или несчастный случай. Даже не зададутся вопросом, какого черта Анатолий Васильевич Церковный, престарелый учитель английского языка, приперся СЮДА – да еще и в свой профессиональный праздник.
Я обернулся, холодея.
Другой.
– Тебе не показалось, что этот алкаш, лифтер, что-то знает?
– Была такая мысль. – Я отступил от парапета, пошатываясь и вытирая о пальто взмокшие ладони.
Другой исчез, когда из серых кишок подъезда послышался звук. Не то стук, не то шарканье, не то упавший окурок.
Я поспешил покинуть балкон через другую дверь – рядом с той, что привела меня сюда.
– Эй! – окликнул Другой, когда я уже настропалился пуститься на всех парусах по лабиринтам в поисках спасительного лифта или хотя бы лестницы (она давала гораздо меньше шансов уйти от погони, но сдаваться без боя я не собирался).
Я обернулся. Он стоял на балконном парапете, балансировал над пропастью. Строил мне ехидные гримасы через плечо.
– С Днем учителя! – Он издевательски подмигнул.
Я не успел сделать и шагу. Он по-лягушачьи согнул ноги…
Меня куда-то понесло. Я больно зажмурился. Когда открыл глаза, увидел безжалостно, равнодушно приближающийся бетон. Скорость росла. В ушах звенело и выло.
Очнулся во дворе. Никакого ребенка с цветами – пустая лавка. Кругом безлюдье. Где-то вдалеке лает собака.
Домой я приплелся разбитым. Семьдесят семь лет – не самый подходящий возраст, чтобы так нервничать и столько времени проводить на ногах.
Маргарита Семеновна искала что-то в интернете за своим ноутбуком. Наверное, опять рецепты. Сосредоточенно смотрела в экран поверх очков, медленно прокручивала колесико мышки.
– Дисплей слишком близко к глазам, – заметил я, заглянув в комнату.
Она даже не повернула головы. Лишь махнула на меня рукой: иди, мол. Я не стал больше ничего говорить. Этой женщине бесполезно объяснять, что в ее возрасте окончательно посадить зрение – раз плюнуть.
Я переоделся в домашнее, заварил себе чаю, заперся в кабинете и удобно устроился в кресле. Напиток поуспокоил расшалившиеся нервы. Тело, оказавшись в тепле, размякло. Глаза стали закрываться. Организм отчаянно требовал отдыха.
Отставив выпитую до половины чашку, я откинулся, закрыл глаза и провалился в сон.
Мне снилось, будто я в пустом подъезде. Пытаюсь скрыться от лося, преследующего меня по лестничным пролетам и бесконечным переходам. Он настигает меня в тупике – на балконе самого верхнего этажа. Увидав лосиную морду в темном дверном проеме, я в панике переваливаюсь мешком через парапет.
«С Днем учителя», – голос Другого в голове. Следом мне несется разъяренный рев. Земля стремительно приближается.
Я проснулся. Облизнул пересохшие губы.
– Что ты имел в виду, сукин сын? – произнес я после недолгого раздумья. – Не просто так ведь ты это сказал.
Совсем не в духе Другого поздравлять от чистой душевной доброты – тем более два раза кряду. Негодяй на что-то намекал.
Я оглядел комнату. Он не желал показываться на глаза, но я печенкой чувствовал его присутствие.
«Что ж, – подумал я. – Пусть так. Все равно рано или поздно тебе придется объяснить».
Я бережно взял из шкафа книгу, что подарила мне Маргарита. Немного выцветший синий переплет. Потертости углов. Увесистая – из-за толстой бумаги.
Я открыл «Возвращение Шерлока Холмса» на произвольной странице, ближе к середине, – стал листать то вперед, то назад. Пожелтевшие, тяжелые страницы приятно, плотно шелестели. Даже просто рассматривать их рыхлую структуру было одно удовольствие.
Я прекратил листать, когда увидел пляшущих человечков. Знаете этот рассказ – «Пляшущие человечки»? В нем Холмс разгадывает шифр, в котором буквы – это танцующие фигурки.
Книгу супруга подарила мне в День учителя. Другой напомнил о празднике почти сразу после того, как я сфотографировал надпись на стене в подъезде. Потом еще раз в моем сне.
– Каким методом Холмс разгадывал пляшущих человечков? – принялся я вспоминать вслух.
Поскольку за свою жизнь я перечитал этот рассказ не меньше двух десятков раз, память скоренько выдала искомое.
– По частоте употребления букв, – ответил я на свой вопрос.
Включив ноутбук, я ввел в Гугл запрос «частота употребления букв русского алфавита». Нужный результат – в самой верхней строчке. Я увеличил страницу, чтобы лучше видеть, и принялся за дело.
Занятие меня затянуло, и я провел за ним остаток дня – не заметил, как он плавно перетек в вечер. Посмотрел на часы, только когда супруга позвала меня ужинать. Рассеянно поковыряв вилкой в тарелке, я вернулся к расшифровке надписей из дневника Лены Злобиной. Когда большинство букв алфавита были раскрыты, я уже мог читать. Оставшиеся символы расшифровались сами собой по ходу прочтения.
На моей двери, как выяснилось, была начертана фраза: «СЛУЖИ ЛОСЮ ПОКА НЕ ПОЗДНО».
– Мог бы и сразу сказать, в чем дело, – проворчал я, обращаясь к Другому. – Вечно твои намеки дурацкие…
– Читай лучше внимательно, а не брюзжи, старый ты черт.
Поначалу в дневнике не было ничего, что подталкивало бы к разгадке. Только признания в любви к Лосю и его поклонникам.
Я узнал имя Лося – Нок Ургай. Ввел запрос в Гугл, но поиск результатов не дал. Одно из двух: или это словечки из хорошо забытого фольклора, или сектанты их выдумали.
МЫ ВСЕ ПО ОЧЕРЕДИ ОТДАЛИСЬ ЕМУ ОН ВХОДИЛ В КАЖДОГО ИЗ НАС ПО ОЧЕРЕДИ И Я ЗНАЮ ЧТО НОК УРГАЙ БЫЛ ВНУТРИ НЕГО И НОК УРГАЙ ТАК ХОТЕЛ МЫ БУДЕМ РОЖАТЬ ЕМУ ПОТОМСТВО
Вот как. Выходит, у секты есть глава. Судя по всему, взрослый. Он склоняет несовершеннолетних сектанток (а может статься, заодно и сектантов) к соитию под предлогом, будто того хочет Лось – Нок Ургай.
– А ты перевел надпись, которую фотографировал в подъезде? – напомнил Другой.
– Нет, не перевел. Забыл, – честно признался я.
– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у, – протянул он. – Совсем плохо дело.
Я проигнорировал его ерничанье. Вместо того чтобы вступать с ним в перепалку, я подключил телефон к ноутбуку, сбросил фотографии, выбрал самую четкую, увеличил. Стал подставлять буквы. И вот что получилось.
СОСНЫ ЖДУТ ТЕБЯ СТАРИК ПРИХОДИ К НАМ С НАМИ ТЫ УМРЕШЬ ОБРЕТЯ ИСТИНУ И ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ
– Заманчивое предложение, – оценил Другой. – Когда манатки собирать пойдешь?
– Значит, они знали, что я приду, – рассудил я. – Только вот… откуда?
– Оттуда. Ты под наблюдением. Они следят за каждым твоим шагом. Ждут, когда выйдешь из подъезда, следуют за тобой. Надпись была свежая или нет?
– Не обратил внимания.
– А следовало бы. Что-то мне подсказывает, ее сварганили аккурат к твоему приходу.
– Но рисунок в лифте…
– Одно другому не мешает.
Я набрал Витькин номер. Гудки. Слушал их до тех пор, пока не истекло время вызова. Набрал еще раз. Вызов сброшен пользователем: череда длинных гудков прервалась короткими.
– Ах ты зараза эдакая, – выругался я вслух. – Я тебя достану. Не впервой. Я своего добьюсь! Как тогда, в седьмом классе, с правилами по грамматике…
В третий раз абонент оказался недоступен.
В тот вечер я до него так и не дозвонился. Утром – та же история. Неблагодарная скотина меня игнорировала. Какого черта?! Еще никто из бывших учеников не осмеливался так со мной поступать. Впрочем, я никому из них до сих пор не досаждал звонками. Быть может, любой из них поступил бы так же, как Михайлов?..
Воскресенье.
Обычно я провожу его дома, сидя в кресле, дремля или читая что-нибудь. Но в тот день мне не сиделось на месте.
Я хотел было позвонить Науменко, но в последний момент передумал: что я ему скажу? Еще, не дай бог, вслед за Витькой решит, что я просто скучающий дедок с придурью.
Я решил наведаться в областную библиотеку – разыскать какую-нибудь информацию о пляшущих соснах, Синезерках и культе Лося – он же Нок Ургай.
Снаружи вовсю завывал ветер, швыряя в редких прохожих горсти дождевой пыли. По небу бежали рваные облака. Я поежился и раскрыл зонт. Когда подходил к остановке, как раз прибыл троллейбус, так что я решил воспользоваться шансом: погода слишком мерзкая для прогулок.
В пасмурный выходной все центральные улицы и площади пустовали, словно людей выкосила чума. В библиотеке тоже пусто, зато тепло, сухо и уютно.
Сдав пальто и шляпу в гардероб, я направился сначала в отдел иностранной литературы. Там работала моя старая знакомая. В другие отделы мне раньше захаживать не приходилось, и я собирался спросить, как попасть в секцию краеведения. Людка – так звали шестидесятилетнюю библиотекаршу «иностранки» – смерила меня недоуменным взглядом из-под толстенных очков.
– Ты чего это? Приступ любви к родному краю?
– Вроде того, – буркнул я.
– Второй этаж, направо, прямо по коридору, налево, у конференц-зала опять налево, прямо, направо.
– На бумажке напиши, я не запомню.
– Там на стенах везде указатели со стрелочками. Не заблудишься.
Действительно, я довольно быстро нашел нужную дверь.
Зал был совсем не похож на иностранный отдел. Мебель намного старше, места поменьше, а книг побольше. За библиотекарской стойкой, свесив голову на грудь, похрапывала старушка моих лет.
Я прочистил горло, чтобы привлечь к себе внимание. Она не отреагировала. Так и продолжала сопеть. Тогда я легонько постучал тростью о стойку.
Женщина вскинулась, сфокусировала на мне подслеповатый взгляд.
– Добрый день, – поздоровался я.
– Здравствуйте. Чем могу помочь?
– Видите ли, – начал я, – у меня весьма необычный запрос. Он касается местного маргинального фольклора. Что-то вроде городских легенд.
– Таких запросов у нас довольно много. – Старушка, казалось, совсем не удивилась. – Как минимум сто в год. Правда, обычно спрашивают молодые – любители пошататься по катакомбам, старинным усадьбам, вымершим деревням, знаете ли.
– Представляю, – кивнул я.
– Странно, что этой темой интересуется человек вашего возраста.
– У меня на то свои причины, – сдержанно улыбнулся я.
– Поняла, поняла. – Библиотекарша подняла руки вверх: дескать, не буду лезть не в свое дело. – Так что именно вам интересно?
– Слыхали о Ведьмином лесе?
Она задумалась.
– Что-то смутно знакомое, но точно не припомню.
– Неподалеку от Синезерок. Кривые уродливые сосны – словно пляшущие. Как человечки у Конан Дойля. Ходят легенды о всякой чертовщине.
– Постойте-ка… – Она вновь призадумалась. – Кажется, догадываюсь, как вам помочь! – Не по годам бодро она вскочила и тут же затерялась среди бесконечных стеллажей.
Я ждал и наслаждался – видом книжных рядов, запахом старой бумаги. Тишиной, которую нарушало лишь мерное тиканье настенных часов.
Библиотекарша вернулась с одной-единственной потрепанной книженцией в мягкой обложке. На лицевой стороне – расплывчатая фотография рассыпающегося бетонного сооружения в зарослях. На ее фоне незатейливыми красными буквами – имя автора и название: Дмитрий Гайво, «Легенды старого Брянска».
– Я не уверена до конца, но здесь может быть то, что вам нужно, – сказала женщина.
– Что за книга? – спросил я.
– По-своему уникальная. Мой сосед написал, – не без гордости сообщила она. –
– Можно взглянуть? – попросил я.
– Пожалуйста. – Она передала мне раритет.
Я раскрыл на произвольной странице. Напечатанный на машинке и размноженный текст за двадцать лет сильно размылся, выцвел. Таким способом в те времена печатались университетские методички – у меня даже где-то завалялась парочка по древнеанглийскому языку. Твердый знак старательно вписан от руки. По-видимому, клавиша отсутствовала.
– Самиздат, – заключил я. – Бессмысленный и беспощадный.
– Как и сам автор, – заметила женщина, заполняя формуляр и давая мне расписаться. – Чаю желаете? У меня тут чайничек. Поди, продрогли, пока добирались.
– Не откажусь, – охотно согласился я.
Я устроился на мягком стуле за одним из читательских столов, включил зеленую настольную лампу. Скоро Вера Сергеевна – так звали работницу – принесла чашку с горячим зеленым чаем.
Я отхлебнул обжигающего напитка и приступил к делу. Повертел книгу в руках. Еще раз пригляделся к обложке. Какой-то заброшенный бетонный бункер, исписанный корявыми надписями и символами. Кругом хмызник, грязь, гнилые пни. Висит свинцовым грузом осеннее небо.
На задней стороне обложки лишь серый фон. Страниц – 444. Не так уж много, но и не мало. Автор за словом в карман точно не лез.
На титульнике продублированы имя сочинителя и название. Из выходных данных – город и год. Брянск, 1996. Я попытался припомнить,
А, да. Выборы президента. Зюганов против Ельцина. На которые я, впрочем, не ходил…
Книга разделена на главы – или короткие очерки – о местах Брянска и области. С предисловием.
При других обстоятельствах после столь графоманского предисловия я бы захлопнул книгу, чтобы больше никогда не открыть.
Что ж…
Оглавление. Текст завален вправо. Вот оно: «Сосны: проклятье Лося». Кто бы сомневался. Мне кажется, в тебе, Дмитрий Гайво, умер штамповщик бульварных мистических романчиков.
Когда я учился в четвертом или пятом классе, родители отправили меня летом в пионерский лагерь в Синезерки, что под Навлей. Как и в любом лагере, по ночам там рассказывают страшилки. Самой ходовой, конечно, была байка о Пиковой Даме – призрачной старухе, что бродит по лесу и пугает детей. Но ее рассказывают везде.
Зато другую – про Лося – можно услышать только в Синезерках. Эту легенду мне рассказали ребята из моего отряда.
Если пройти по лесной дороге мимо лагеря подальше в чащу, наткнешься на странный лес сплошь из сосен с искривленными стволами. Говорят, там нет ни птиц, ни зверей, кроме одного огромного лося, которому якобы несколько сотен лет отроду. Молва гласит, будто он стережет свой край, отваживает чужаков. А сосны такие страшные из-за того, что Лось их калечит – сдирает кору с молодых стволов. Деревья становятся уродами. Так он помечает территорию, куда чужакам лучше не соваться.
В глубине того леса, если верить синезерским старухам, когда-то стояла деревня, жители которой этому самому Лосю поклонялись и держались особняком. Лишь изредка их – грязных, малословных и нелюдимых – замечали на рынке.
Называлась деревушка Ургай. Изъяснялись там на диалекте, мало похожем на привычный нам русский язык. На нем это слово означало просто «место». А Лося они называли Нок-Ургай, то есть «хранитель места».
Но самая соль легенды в том, что отшельники приносили Лосю человеческие жертвы. Приношение устраивалось в определенное время года – в октябре и начале января. Лось не поедал принесенных в жертву – лишь в очередной раз убеждался в верности ургайцев и не трогал их, позволял жить в своих владениях.
С середины шестидесятых Ургай исключили из учетных данных, вычеркнули из государственных реестров. Проверить, живет ли там кто, власти либо не удосужились, либо побоялись. По моему мнению, дело обстояло вот как: надзорные органы направили комиссию; комиссия поблуждала по лесу, ничего не нашла и отметила в документах, что деревни больше нет. Однако никто не был уверен в том, что она полностью опустела. Ходили слухи, будто в октябре и январе лучше держаться от Ведьмина леса подальше, потому что ургайцы приносили в жертву своих, только когда не удавалось изловить кого-нибудь пришлого. Даже опытные грибники обходили те места стороной. Кто-то из навлинских ребятишек упомянул, будто громадного лося пару раз видели на территории лагеря ночью. Говаривали, размерами он превосходил обычный крупный экземпляр в полтора-два раза…
Ребята рассказали мне эту историю в темноте, после отбоя. В нашей комнате жил ушлый паренек, которому удавалось прятать от воспиталок и вожаток фонарик. Накрыв голову одеялом, он светил себе на лицо снизу и вещал шепотом. Потом было страшно спать. Только задремлешь – за окном плотную тишину разорвет уханье совы или собачий вой. Вздрагиваешь, жмешься к стенке…
Минуло что-то около пятнадцати лет. Нет больше пионерии. Нет и той страны, где прошло наше детство. Но лагерь до сих пор работает и исправно принимает сотни детей каждый год.
Навестить Синезерки я собрался на майских праздниках 1995 года. Стояла теплая, ясная погода. Легкий ветерок ворошил молодую траву и зеленеющие ветви деревьев. По традиции я взял с собой в путешествие бутылку водки, банку шпрот и пару соленых огурцов. Путешествовать трезвым, как вы уже поняли из предыдущих рассказов, я не люблю.
Так вот, ехал я электричкой. Пришлось побегать от контролеров. Как только опасность миновала, я уселся, достал водку, налил в походный шкалик и намахнул. Захрустел огурцом. Напротив сидел усатый мужичок. По заскорузлым рукам было видно: работяга. Наверное, железнодорожник. У меня в путешествиях с собой всегда два походных шкалика, и я никогда не против душевной компании.
Я поинтересовался у мужичка, не желает ли он отведать водочки. Тот охотно принял приглашение. Выпив за знакомство, мы разговорились. Оказалось, сам он родом из Клюковников, что чуть дальше Синезерок. Я задал ему вопрос о Лосе. Он ответил, что слухи до него доходили, но слишком обрывочные. Лучше, мол, расспросить старожилов тамошних мест. Неподалеку от Ведьмина леса, мол, остались две умирающие деревни – Берлога и Ручьи. У станции нужно сесть в автобус до лагеря, а оттуда пешком через лес километров десять. Неблизкий путь. Вероятно, придется заночевать вдали от дома. Но эта мысль меня не пугала, я к таким делам привычный.
Мы с мужиком выпили еще разочек за знакомство, потом за советскую Родину (не чокаясь) и на добрую дорожку. Распрощались. Я сошел на своей станции, а он поехал дальше – в Клюковники.
Синезерки – отрезанная от мира деревня. Станция, школа, пустая центральная площадь, жиденько рассыпанные домишки, изба с потрескавшейся вывеской «Магазин».
Я подошел к магазину. На двери висел амбарный замок. Мимо проходила старушка, и я спросил, когда он обычно открыт. Она ответила, что только по утрам, причем два раза в неделю – в понедельник и пятницу. Приезжает машина из райцентра, привозит хлеб, его тут же разбирают до последней буханки. Другие продукты тоже привозят, но мало, потому что их редко берут. По пятницам бывают пиво и водка, но не всегда.
Мои запасы порядком оскудели: осталось всего-то полбутылки – сколько с собой ни возьми, всегда мало; потому лучше путешествовать налегке и пополнять резервы по пути. Я без обиняков спросил, где тут достать самогонки. Бабушка ответила, что сама продает. Мы дошли до ее дома, она оставила меня дожидаться в сенях и вскоре вынесла алюминиевую столовую ложку с пробой продукта. Мутное коричневатое пойло драло глаз. Получив мое одобрение, старушка нацедила 0,75 в бутылку из-под столового вина. Еще я втридорога купил у нее хлеба, сала и вареных яиц. Денег осталось с гулькин нос.
Выйдя из дома самогонщицы на деревенскую улицу, я тут же поймал лагерный автобус – чудом успел. Со мной ехали еще два-три пассажира – по-видимому, работники лагеря.
Вот они, знакомые ворота. По ту сторону толстенных прутьев безлюдно – до первой летней смены еще месяц. Аллея с белыми гипсовыми статуями пионеров – горнистов и барабанщиков. Вон корпус, в котором мы жили. Вижу качели, на которых один мальчик, делая «солнышко», расквасил нос пробегавшей мимо девочке. Смена – всего-то три недели, а столько событий! Сейчас кажется: что такое эти три недели? Не успел оглянуться – и как не бывало. А тогда они казались целой маленькой жизнью…
Я глотнул водки и отправился вдоль длинного-предлинного лагерного забора в лес.
Здесь, на лесной дороге, тишина была особенная. Еще не проснулись комары и другие назойливые твари, поэтому вокруг было сказочно хорошо. Я нес бутылку в руке и время от времени с наслаждением отхлебывал. Пару раз только заел хлебом. Водка, даром что паленая, шла на редкость легко. На природе оно завсегда так.
Однообразные пейзажи сменяли друг друга. Хорошо, что дорога здесь всего одна – не заблудишься. Часов у меня с собой не было, поэтому я даже предположить не мог, сколько километров прошагал.
Наконец лес стал редеть. Показались черные домишки, выглядывавшие низенькими крышами из высоченной травы и кустарника. Лишь возле одного дома – я их насчитал шесть – растительность была кое-как вытоптана. Выглядела хибарка неопрятно. Окна грязные, засаленные занавески изъедены молью, в крыше прорехи.
Только я подошел к крыльцу, из будки на меня вылетела собачонка, привязанная веревкой. Она залилась звонким лаем, так что мне даже не пришлось стучать.
Изнутри пьяный, сиплый мужской голос спросил матом, кто пришел. Я ответил, что приехал из Брянска на выходные, хочу порасспросить о здешних местах.
Дверь открыл старик, похожий на бездомного – грязный, дурно пахнущий, с неопрятной бородой. На вид лет восемьдесят. С трудом держался на ногах, опирался на сучковатую палку. Из дверного проема меня обдало запахом прелых тряпок, стариковской мочи, лука и спирта.
Дед явно был настроен недружелюбно. Для начала я спросил, что это за деревня. Оказалось, Берлога. Ручьи – дальше, посреди леса, километра два отсюда. Я спросил, знает ли он о Лосе и о деревне Ургай. Он велел мне пойти вон и хотел было захлопнуть дверь. Я подпер дверь ногой, снял с плеч рюкзак рюкзак и продемонстрировал деду непочатую бутылку с самогонкой. Только тогда он перестал артачиться и впустил меня.
В домишке была всего одна комнатка. В одном углу стояла кровать, в другом – кухонный стол, заставленный грязной посудой, да пара грубо сколоченных табуреток.
Мы выпили, и старик рассказал что знал.
Звали его дядь Мишей. Коренной, берложский. Умрет он – умрет и деревня, а осталось ему недолго. Берлога известна с незапамятных времен, даже часовенка до Смуты имелась. А вот Ручьи возникли всего-то лет пятьдесят тому. Семьи отряда местного сопротивления, оставшиеся из-за войны без жилья, разбили поселение на месте партизанской стоянки, у двух ручьев. Вырастили там детей, которые потом один за другим уехали. К девяностым остался там только преклонного возраста синезерский библиотекарь. Правда, дядь Миша его давно уже не видал и подозревал, что тот помер.
Что касается Ургая, то дядь Миша точно знал: живут там рослый угрюмый бобыль да его пожилая мать. Бобыль изредка ездит на «москвичонке» за продуктами. Знакомств ни с кем не водит, потому имени его никто не знает.
Мы еще немного поболтали за жизнь. Поднявшись на ноги, я понял, что сильно опьянел. Дядь Миша и вовсе не вязал лыка, но продолжал рюмка за рюмкой поглощать мою самогонку. Я закупорил бутылку, в которой осталось на два пальца, убрал в рюкзак, попрощался с дедом и ушел. Он что-то пробубнил себе под сизый нос. Хорошо, что успел объяснить, как пройти в Ручьи, – и на том, как говорится, спасибо.
Пока я шел, дорога становилась все уже, песка – все больше. Мои заплетающиеся ноги то и дело вязли. Время от времени я добавлял в бак самогонного топлива.
Я едва не упустил ответвление от главной лесной дороги. Как только свернул, погода резко изменилась. Хватило минуты, чтобы небо затянулось черными тучами, а лес сделался мрачным и неприветливым.
Ручьи на вид еще захолустнее Берлоги. Лес с обеих сторон навалился на поросшую белесыми хвощами улицу. В начале улицы маленькое кладбище встретило меня взглядами неподвижных грязных лиц на памятниках. Они как будто с интересом разглядывали пришельца.
Селение – всего-то несколько одноэтажных домиков, медленно зарастающих пока еще осторожной травой, которую люди перестали вытаптывать.
Подул ветер. Один из домов заскрипел распахнутой дверью, что болталась на единственной петле.
Я медленно брел, оглядываясь, как вдруг мимо пулей метнулось что-то живое. Меня едва инфаркт не хватил. Собачонка, поджав хвост, остановилась поодаль и с укором посмотрела на меня – тощая, ребра торчат. Ее явно давно не кормили. Говорят, собака порой не покидает хозяина, если тот умер. Потому, наверное, и отощала, бедолага. Я угостил ее вареным яйцом и кусочком хлеба.
На самом открытом месте располагался обшарпанный сельмаг. Я дернул на себя дверь. Она коротко лязгнула, но не открылась. Рядом висела корявая трафаретная надпись, похожая на скопище жирных ядовито-синих личинок.
Собачонка бежала за мной по пятам до самого дома библиотекаря. По словам дядь Миши, старик жил в конце улицы. Ветхая хибара опасливо выглядывала из зарослей дичающей сирени. Промеж бурьяна – там, где некогда был разбит огород, петляла узкая, словно нитка, тропинка. Дом производил впечатление необитаемого: крыльцо покосилось, окна покрылись слоем грязи. Дверь была приоткрыта.
Я постучал. Ответа не последовало. Постучал еще – громче и настойчивее. Только тогда изнутри донеслись звуки вялой возни. Когда шум стих, я снова постучал. Возня возобновилась, на этот раз ближе к двери, но опять стихла.
Я потянул за ручку, и полоска тусклого лесного света разредила тьму тесных сеней. Крысы, копавшиеся в груде тряпья, прыснули врассыпную. Собака позади жалобно заскулила. Одна крыса неуклюже перевалилась через край резинового сапога и уползла прочь.
В доме было две комнаты. Первая – гостиная с рассыхающимся круглым столом в центре. Ходики в углу, овальная черно-белая фотография молодой пары в рамке на стене. Отставшие обои, потеки на потолке, вытертая зеленая дорожка на полу. Перекошенный диван, накрытый покрывалом в прорехах.
Вторая комната служила спальней. Из гостиной виднелось изножье металлической кровати – там бугрилась серая простыня.
Из спальни донесся шорох. Я хлопнул в ладоши. Из дверного проема на меня любопытно вылупилась черная птица. Она топталась по лежащему на кровати трупу и не слишком-то стеснялась незнакомца. Глядела на меня, как зажиточный хозяин смотрит на толкущихся у порога попрошаек.
Немного помедлив, я заглянул в спальню. Птица – ни много ни мало – выклевала мертвецу глаза. Зрелище не из приятных. Вздутое лицо с серыми лоснящимися пятнами застыло в гримасе мучительной боли, словно пернатая делала свою черную работу, когда старик был еще жив.
Я поспешил покинуть дом. Там дурно пахло. И у меня появилось ощущение постороннего присутствия. Обветшалые постройки дышали пустотой и смертью. Молчание хибар и леса звенело в ушах. Пульсирующий в висках алкоголь мешал думать.
Ноги понесли меня прочь. Дверь продуктового магазинчика, несколько минут назад запертая, теперь была приоткрыта!
В темных недрах загрохотали деревянные ящики.
Я долго бежал без оглядки и набрался смелости оглянуться, лишь когда Ручьи остались далеко позади.
Нет, за мной никто не гнался. Но разыгравшееся воображение не желало униматься. Боковое зрение выдавало деревья за фигуры людей.
Следовало бы вернуться в Синезерки, но я был полон решимости довести начатое до конца и отправился в противоположную сторону. Вскоре показались первые кривые сосны. Ведьмин лес. Уродливых деревьев становилось все больше, пока они не вытеснили остальные. Я никогда раньше такого не видел. И никакого тебе пения птиц, стрекота сверчков – ничего. Только этот мертвый, гнетущий лес. Сосны напоминали вывернутые человеческие конечности.
Поначалу я не испытывал особого страха. Но потом однообразие и кажущаяся бесконечность Ведьмина леса стали нагнетать тревогу. Спасали лишь оставшиеся жалкие капли самогона в бутылке. Вылакав все до последнего, я запаниковал.
Издали донесся рев какого-то животного. Я был уверен: это Лось, тот самый Нок-Ургай!
Через какое-то время деревья стали редеть, а небо – проясняться. Встречались маленькие березки, кустарники. Тропинка уперлась в дорогу – по-видимому, ведущую к лагерю. Только я вздохнул с облегчением… низкий мужской голос: «Подвезти?»
Я вздрогнул, оглянулся и увидел синий «москвич». За «баранкой» – коренастый мужик с неряшливой бородой и мутными глазами.
Я не стал отказываться – сел в машину и от опьянения и усталости сразу уснул.
Очнулся я на жестком деревянном сиденье в электричке. Хоть убей, не помню, как выходил из машины и садился в вагон. Наверное, подействовала дурная магия тех мест.
Я кончил читать.
Чутье подсказывало: Гайво недоговаривает. Он всю дорогу вел к сильной развязке, но интрига, мистика, деревенский ужас – все сошло на нет.
– Как в унитаз спустил, – пробормотал я вслух.
Нет, этот Дмитрий Гайво явно что-то скрывает.
– Выходит, вы знали автора лично? – спросил я у Веры Сергеевны, подойдя к ее рабочему месту.
– А как же. На одной площадке жили, соседи. Ему тогда, в девяносто пятом, поди, лет двадцать пять было.
– Значит, сейчас уже под пятьдесят, – прикинул я. – Давно не виделись?
– С начала двухтысячных. Он всю молодость пропьянствовал, ни на одной работе надолго не задержался. Родители много болели, умерли оба в девяносто девятом. Сбережения у них имелись, но скромные, быстро закончились. Ему бы взять себя в руки, но это ж Гайво, он разве сделает по-людски? За квартиру платить стало нечем, он разменял ее на комнатку в общежитии у инженерно-технической академии. Я его потом пару раз видела на улице. Он все ниже опускался. Пахло от него нехорошо… Не знаю, жив ли сейчас. Лет десять уж не видать. Думаю, помер. А вас что-то заинтересовало в этой книжке?
– Да, есть одна прелюбопытная история. Я бы его порасспросил.
– Эх… А вот я на вашем месте не стала бы контактировать с таким субъектом.
– Он буйный, что ли?
– Нет. Тихий алкоголик. Только разве что детишек по пьянке стращал. Руки расставит, заревет медведем и бежит на ребят. А они удирать. Потом подросли и стали в него камнями швыряться.
– Уважаемый брянский писатель, – сыронизировал я.
– Еще какой. Я-то сама учительница словесности. Димка учился в школе, где я работала. Это по соседству, в том же квартале. Помню, выигрывал олимпиады по литературе. Регулярно на доске почета. Окончил педагогический – сами понимаете, по какой специальности. После выпуска в армию его не взяли по здоровью – в школу устроился, только в другую. Но там сразу не заладилось. Явился как-то раз на уроки вдрызг, опозорился – вот его оттуда и попросили…
– Где у вас тут ксерокс? – спросил я, держа палец на странице, где начиналась глава о Синезерках.
– Этажом ниже.
Я отснял нужные страницы, вернул книгу, поблагодарил Веру Сергеевну за помощь и интересный рассказ и отправился в общежитие у инженерной академии.
Десятиэтажное общежитие нелепо втиснулось между дачным кооперативом и спортплощадкой академии. Черные пожарные лестницы тянулись поперек этажей, словно грязная паутина.
На вахте сидел мужчина лет пятидесяти в униформе ЧОП, разгадывал кроссворд в газете.
– Добрый день, – поздоровался я.
– Добрый, – ответил он. – Вы к кому?
– Ищу одного человека. Не знаю, живет ли он здесь теперь, но раньше точно жил. Его зовут Дмитрий Гайво.
– Номер комнаты помните?
– Нет.
– Ладно, посмотрим. – Он достал из шкафчика засаленную книгу учета, открыл, пробежал пальцем по столбцам. – Гайво, говорите? Нет, с такой фамилией тут никого.
– А кто из жильцов может знать, куда он съехал? Кто здесь давно живет?
– Дайте-ка подумать. – Вахтер стал постукивать шариковой ручкой по газете, глядя в потолок. – Знаю! Второй этаж, пятьдесят четвертая комната. Гришка Полощенко.
– Он сейчас дома?
– Он всегда дома. Безногий. Колясочник. Проходите. Только давайте я вас запишу.
Я назвался, поднялся лифтом на второй этаж. В затхлом полутемном коридоре довольно быстро нашел комнату 54. Звонка предусмотрено не было, пришлось стучать.
– Открыто!
Я вошел. Мне в нос ударил сильный запах лекарств, табака и перегара.
Пожелтевшие обои. Продавленная кровать, обшарпанный письменный стол, косая тумбочка. Вытертый ковер. Клочья пыли по углам. Рядом с кроватью инвалидное кресло. В нем спиной к двери сидит, прикрывшись драным одеялом, мужчина неопределенного возраста. Отечное лицо, давнишняя щетина, волосы колтунами. Явно алкоголик.
– Танюх, ты? – спросил он, не поворачивая головы.
– Добрый день, – отозвался я.
Он повернул голову и недоумевающе уставился на меня.
– Здрасьте, – произнес он.
– Меня зовут Анатолий Васильевич Церковный, я к вам по делу. – Я снял шляпу, пригладил волосы ладонью.
– А… ну… пожалуйста, проходите, – рассеянно пригласил он.
– Мне, наверное, надо бы разуться…
– Да ну, не разувайтесь! У меня тут и так грязно. Некому убирать. Сами видите, какой я. Пять лет назад простукивал рельсы в четыре утра, а накануне, что называется, злоупотребил. – Он звонко щелкнул пальцем по шее. – Плоховато стало, прилег отдохнуть да уснул. Проснулся, когда поезд мне ноги тяпнул. Ха! – Он разинул рот, показав сплошь гнилые зубы. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь, не стесняйтесь…
– Вы Григорий, да? – уточнил я, усаживаясь на скрипучий стул.
Тот кивнул.
– Вахтер сказал, вы давно здесь живете.
– С восемьдесят пятого. В восемьдесят девятом запил, жену стал поколачивать. Она слиняла, а новую бабу постоянную так и не нашел. Вот и обитаю тут один. Только Танюха, соседка, иногда заходит…
– Раз столько лет здесь, то наверняка всех соседей знаете?
– Ну, вроде того, хотя теперь уже не совсем. Жильцы часто меняются, а я последние годы из комнаты почти не выхожу. Мне на коляске сложновато передвигаться. Ни хрена тут не приспособлено. Пандус внизу так и не поставили, козлы, сколько я ни писал в инстанции…
– Я ищу одного человека, – продолжал я. – Зовут его Дмитрий Гайво…
– Димка-то? – оживился Гриша. – Помню, а чего ж не помнить. Выпивали вместе.
– Он все еще живет здесь?
– Нет, съехал года три как.
– А куда съехал, не знаете?
– А вам для какой надобности? – насторожился Гришка.
– Видите ли, – принялся врать я, – он мой племянник. Жизнь так распорядилась, что виделись мы в последний раз, когда Дима был совсем крошкой. Я попал по распределению на север – и только теперь получил возможность выбраться на родину. Вот, разыскиваю родню.
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а, – понимающе протянул Гришка. – Во-о-о-о-о-о-о-о-о-он оно че. Тогда ладно. В общем, ситуация такая. Димка – он, знаете ли… мечтатель, что ли. Никогда особо не напрягался, чтоб копейку заработать или статуса какого добиться. Все планы громоздил. И никогда ничего не получалось. То, мол, рукопись вот-вот продаст, то с группой таких же бездельников запишет прорывной музыкальный альбом. Только потом оказывается, что ни рукописи никакой нету, ни группа играть толком не умеет.
– На что он жил?
– У какого-то его старого дворового друга имелась фирмочка по ремонту мебели. Когда надо было наскрести деньжат, он шел туда, выполнял работы по мелочи… ну… принеси-подай, знаете. А потом он там что-то украл и получил пинка под сраку. Помнится, возмущался по пьянке, кулаком по столу дубасил. А чего возмущаться-то? Сам виноват. Скажи спасибо, что в ментовку не скрутили.
– И ему в итоге стало нечем платить за комнату?
– То даже не комната. Были б у меня ноги – я б вас отвел, показал. Там угол под лестницей, подсобка бывшая. Чулан. Так – чтоб яйца почесать можно было без свидетелей – и все. Ни санузла, ничего. Но Димка пообвыкся, да и выбора у него не было. Но платить стало нечем – это вы в точку. Он поначалу лапшу комендантше на уши вешал, а потом она его вышвырнула.
– И куда он отправился?
– Я так понял, в бомжатник в самом центре. Чуть левей бульвара. Если свернуть за угол того дома, который типа памятник архитектуры, то попадете по тропинке в овражек. Вот там и бомжатник.
– Странно. Сколько живу в городе, даже не подозревал.
– Туда приличного человека никаким ветром не занесет. Незачем. Дома тамошние – старье негодное, еще лет тридцать назад аварийными признаны. В те времена там, видать, одни бабки древние остались, но они-то вечно жить не будут, сами смекаете. Все обветшало, опустело – для бомжатника самое оно.
Я поблагодарил Гришку, извинился за беспокойство. Он предложил выпить вместе, но я вежливо отказался и поспешил уйти.
Время едва перевалило за полдень, а на меня уже навалилась мешком старческая усталость. Впрочем, откладывать визит к Дмитрию Гайво я не собирался.
Через двадцать минут моего ожидания к остановке, проталкиваясь сквозь липкую морось, притащился «рогатый» – озябший, полупустой. С жалобным скрипом старых колесных осей он затормозил, разинул разъедаемые ржавчиной глотки дверей. На сиденьях тряпичными куклами ежились редкие пассажиры.
Я расплатился и уселся у холодного окна. Мимо потянулись серые дома, голые деревья, набрякшие влагой заборы…
Бульвар Гагарина – одна из центральных улиц города. Гранитная лестница ведет с главной площади вниз – к Набережной. Если спускаться, упомянутый Гришкой «памятник архитектуры» стоит по левую руку. Ума не приложу, кому хватило мозгов, чести и совести навесить «почетную» табличку на руины той дореволюционной постройки. От нее остались одни стены – ни полов, ни потолков, пустые оконные проемы, подчистую выжженные внутренности. На самом верху по периметру вымахала целая березовая роща.
Я обошел «памятник» по тропинке, просочился меж полуразвалившихся деревянных сараев и оказался у края лощинки. Вниз вела импровизированная лестница, собранная из магазинных поддонов. Там, внизу, меж склонов, протянулся массивный ствол упавшего дерева. Рядом стоял врытый в землю стол, сколоченный из выброшенной мебельной рухляди. Дырявые автомобильные покрышки. Поодаль от стола боролся с сыростью костерок, у которого сгрудились грязные и озябшие люди – человек пять. В почерневшем эмалированном ведре побулькивала похлебка.
Я остановился наверху. Нужно было поговорить с бродягами и найти Дмитрия Гайво. Вместе с тем я хотел развернуться и уйти.
Они прервали беседу и смотрели на меня. Я молчал в нерешительности.
– Тебе чего, дед? – наконец спросил один из бомжей.
– Разговор есть, – ответил я.
– Спускайся, – позвал другой.
Несмотря на хмурые взгляды, говорили они без враждебности. Это прибавило мне решимости. Аккуратно ступая по поддонам-ступенькам, чтобы не поскользнуться и не полететь кубарем, я стал спускаться. Один из бездомных подошел, подал руку.
На вид они с первого – да и со второго – взгляда были все одинаковые: спившиеся, вонючие, в видавшей виды одежде, засаленных зимних шапках.
– Ну что, зачем пожаловал, папаша? – спросил тот, что подал мне руку. Большим алюминиевым половником он принялся помешивать варево. Потянуло тушенкой и овощами. Видать, участникам званого ужина повезло урвать просрочки в мусорном контейнере у супермаркета. На столе на клеенке лежали пачка «Беломора» да подернутые плесенью кусочки хлеба – все прикрыто от дождя целлофановым пакетом.
– Я ищу Дмитрия Гайво, – сказал я. Мне было зябко, и я хотел придвинуться поближе к костру, но меня останавливал исходивший от людей нехороший дух. «Только бы какой ученик не очутился случайно в зоне видимости», – подумал я. Вероятность невелика, но…
Один из бомжей – мужчина с неопрятной седеющей бородой и заплывшими от пьянства глазами – повернулся ко мне. Остальные бродяги посмотрели на него.
– Вы Дмитрий Гайво? – спросил я, не дожидаясь, пока он сам признается.
– Ну, допустим так. – Он мрачновато ухмыльнулся, показав гнилые обломки зубов. – А деньжата у тебя есть, дед?
– Сто рублей, – ответил я. И почти не соврал – еще осталась мелочевка на проезд. Скудные накопления мы с супругой храним в тайничке дома. Банковским картам не доверяем: как только на них поступают деньги, тут же обналичиваем и прячем. Берем только на самое необходимое.
– Гони.
Я достал из кармана бумажку и протянул Гайво.
Он выхватил из моих пальцев сотню, и она тотчас исчезла в недрах его сорока одежек.
– Базарь, – велел он.
Я открыл было рот, чтобы начать свою невероятную историю, но он перебил меня вопросом:
– Как ты меня вообще нашел?
– Читал твою книгу.
– Что?! – вскинулся он.
– Один экземпляр хранится в областной библиотеке в отделе краеведения.
– Да ладно!
– Именно.
– Не может быть. Я ее туда не относил.
– Твоя соседка отнесла. Она там работает.
– Ты мне врешь, старик!
Один из бродяг с задорным каркающим смехом воскликнул:
– Гля, пацаны! Гайво, оказывается, у нас писа-а-а-атель!
Все принялись зубоскалить.
– Ладно, допустим, – нехотя согласился Гайво, игнорируя колкие замечания товарищей. – И что, ради этой книги надо было меня разыскивать?
– Может, он издатель! – предположил касательно меня еще один бомж. – Хочет сделать из тебя знаменитость! Слушай, дед, а мне пособишь? Я вот доктор философских наук, у меня пять опубликованных статей в авторитетных сборниках!
Все принялись глумливо гоготать.
– Да заткнитесь вы! – в сердцах закричал Гайво и толкнул «философа» в плечо.
Веселье поутихло.
– Ты чего хочешь, дед? – раздраженно спросил он.
– У тебя там есть рассказ о поездке в Синезерки. – Я запнулся, раздумывая, как бы дальше продолжить мысль, чтобы меня не послали по известному адресу.
– Ну?
– Ты ведь не все описал так, как было на самом деле?
Пауза.
– Он у нас скрытный хрен! – хохотнул «философ».
– С чего ты взял? – спросил Гайво, обращаясь ко мне.
– С того, что я попал в переплет, связанный с тем самым культом Лося. Нок-Ургай.
– Мать твою, – выругался несостоявшийся литератор и сплюнул.
– Ты мне должен рассказать все, чего не написал в книге.
– С чего это вдруг я
– Я тебе сто рублей дал.
– Весомо, – мрачно сострил он.
– В Брянске развернулась секта, которая поклоняется этому Лосю, совершает ритуальные убийства. Все следы ведут в Синезерки.
– Ой, стари-и-и-и-и-ик! Не связывался бы ты с этой петрушкой. Обратись в милицию лучше.
– Милиция уже делает вид, будто работает, – ответил я. – Толку с гулькин нос.
Гайво задумался. Остальные выжидали, умолкнув.
– Пойдем-ка ко мне домой, – наконец сказал он. – Наедине побазарим.
– У тебя есть дом? – удивился я, следуя за ним к лестнице из поддонов.
– Если у меня нет денег, это не значит, что мне негде жить, – с укором ответил он.
Пока я кряхтя поднимался по крутым ступеням, сзади кто-то из Гайвиных друзей произнес:
– У него такой дом, блин, что я лучше на трубах поживу.
– Рот закрой, – бросил ему Гайво, не оборачиваясь.
Мы поднялись чуть выше по бульвару и свернули на улицу Луначарского. Там много дореволюционных построек и просто старых – большинство в удручающем состоянии. Я шел по грязной дороге в выбоинах слегка позади своего спутника и чувствовал запах свежесваренного самогона. Вокруг царили запустение, уныние, безнадега.
Гайво шагал молча. Я – за ним. А за нами по пятам следовал моросящий дождь.
Дмитрий повернул к заброшенному дому с выломанной калиткой.
– Милости прошу, – с наигранной вежливостью пригласил он.
Тявкнула притаившаяся у забора собачонка.
– Тихо, Джек, – успокоил ее Гайво. – Дедуля со мной.
Обходя вместе с ним дом, чтобы попасть к входу, я осматривал участок. Кругом дикие заросли, из которых торчат гнилые остовы хозяйственных построек.
На приоткрытой двери вместо замка большая круглая дырка.
– Это твой дом? – спросил я.
– Ну, не совсем, – замялся он. – Тут раньше бабка одна жила. Дряхлая. Еле ходила. Родни – никого. Ну, я ей помогал по хозяйству, а она мне разрешала жить в пустой кладовке. Там раскладушка помещалась спокойно. Бабка померла – вот и остался я тут один. Соседи не хотели, чтоб я тут жил. Вырвали замок, погром устроили. Ну, а куда я пойду?
– Повезло, – отреагировал я. – Могли бы и сжечь.
– Если сжечь, проводка полыхнет – вся улица выгорит. Они хоть и дураки, но не настолько.
Мы прошли в тесную кухню, где стоял простой белый советский стол с исцарапанной и обтертой поверхностью. На нем – неаккуратно вскрытая консервная банка, переполненная окурками.
– Присаживайтесь, – перешел Гайво на «вы». Видать, вспомнил те годы, когда приходилось притворяться цивилизованным членом общества.
– Вы и зимой здесь живете? – спросил я.
– «Вы» – это кто? – не понял он. Вероятно, привык, что к нему обращаются, как к грязному бродячему псу.
– «Вы» – это лично вы, Дмитрий.
– Нет, зимой переезжаю на трубы. Недалеко, по Луначарского. Тут, видите, батареи есть, но отопление давно отключили, как электричество, газ и прочее. Печки нету. К дому-то я формально никакого отношения не имею.
– Странно, что хозяйка не оформила на вас завещание, раз больше не на кого.
– Не догадалась, наверное. Или не захотела. – Гайво пожал плечами. – А сам я не такой наглый, чтоб просить, намекать.
– Где у вас тут туалет? – спросил я. Мой мочевой пузырь, будучи долго лишен внимания, взбунтовался.
– На улице, где ж еще. В доме и не было отродясь.
– Я на минуточку.
Поначалу мне подумалось, что имелся в виду деревянный сортир. И позади дома он действительно был. Но все подходы к нему заросли. По-видимому, Гайво справлял нужду где придется.
Я отыскал местечко поукромнее, пристроился под деревом. Мочеиспускательный канал долго упрямился, не желая выполнять свои прямые обязанности. Но мне не привыкать. Пока я терпеливо ждал, вылезла из придомовых зарослей и прошла мимо меня та самая дворняга, неся что-то в зубах. Когда она приблизилась, я пригляделся: то была кость, похожая на фрагмент человеческого позвоночника. Впрочем, тогда я не придал этому значения: наружу устремилась горячая жидкость.
Я вздохнул с облегчением.
Дождавшись, пока выльется все до последней капли, я привел себя в порядок и вернулся в дом. Гайво ждал за столом.
– Рассказывайте, – сказал он, когда я уселся напротив. – Кстати, не курите? – И, словно заранее зная ответ, он принялся рыться грязными пальцами в консервной банке с окурками. Нашел самый длинный, вставил в дырку на месте недостающего зуба, подкурил, затянулся. Откинулся на спинку хлипкого стула.
Я поведал свою историю от начала до конца, без утайки. С каждой новой подробностью Гайво все больше мрачнел. Мое первоначальное предположение о том, что он изложил в книге намного меньше, чем знал на самом деле, получало подтверждение, хотя он еще ничего не рассказал.
– Ваша история в книге закончилась как-то очень уж странно, – сказал я. – Понятно, что это скорее путевой очерк, нежели художественное произведение, но мне показалось, вы недоговариваете. – Я замолчал и вопросительно уставился на него.
– А вы проницательный, – похвалил он, копаясь в импровизированной пепельнице в поисках очередного пригодного «бычка». – Даже не знаю, рассказывать или нет. Все равно не поверите. Как не поверил бы никто другой. Именно поэтому я не написал.
– Так-так, – промолвил я, постукивая пальцами по столу. – Вот это уже интересно. Рассказывайте.
– Пообещайте, что… – Он запнулся.
– Что не буду ссылаться на вас? – помог ему я.
– Именно это я и хотел сказать, но… Пожалуй, теперь никакого смысла в этой просьбе нет. Я никто. Человек без прописки, без документов, без родни, без работы, без денег. Можно сказать, даже без имени. Странно, что Вера Сергеевна меня еще помнит. Это ведь она, да? Сколько ей? За восемьдесят небось? Еще год-два – ее не станет. Книгу спишут и выбросят на свалку. Может, я и сам скоро… того. Иногда так хочется уже все это прекратить…
– Рассказывайте, – прервал я его причитания.
– История в моей книге правдива до того момента, когда я встретил мужика в лесу и сел в его машину.
– «Москвич»? – уточнил я.
– Да, он. Так вот, мужик тот был странный, если честно.
– В чем странность?
– Ну, как вам сказать. Огромный. Мне тогда еще подумалось: и как такой медведь только влезает в такой маленький автомобильчик? Тот «москвич» по сравнению с ним – как спичечный коробок. Понятно, я преувеличиваю, но… Во всяком случае, выглядело примерно так. В общем, здоровенный дядька. Башка лысоватая, по бокам волосы сивые. Торчат, как рога. Борода – тоже сивая, окладистая. Видно, что всю жизнь растил.
– А одежда обычная? – спросил я.
– На удивление. Замызганная, но вполне обычная, да. А еще глаза. Очень мутные – и один похож на птичий. Не то цвет другой, не то зрачок как-то… не так прорисован, что ли. Голос трубный. Как будто со дна колодца. В общем, жуткое впечатление.
– Он предложил вас подвезти?
– Да. То есть он меня уже ждал на лесной дороге. Как будто знал, что приду. А я был пьянючий – вот у меня подозрений сразу и не возникло. А уже темнело. Чем ночевать в лесу, я, конечно, решил, что лучше доехать до станции, сесть в последнюю электричку, а к ночи оказаться дома, в кроватке. – Гайво замолк, уставившись в стол.
– Как у вас протекал диалог? – спросил я.
– Он сказал что-то вроде: садись, довезу. Причем даже не поинтересовался, куда мне нужно. В общем, повез не на станцию. Домой я в тот день не попал. Он плутал-плутал, пока не стало совсем темно, а потом свернул на полузаброшенную дорогу в Ведьмином лесу. Вокруг одни эти страшные деревья. – Гайво содрогнулся. – Они и при свете дня, скажу я вам, на вид, мягко говоря, не очень. А когда их одно за другим выхватывает из темноты свет фар, зрелище просто кошмарное. Я иногда переводил взгляд на того мужика, а он сидел и смотрел вперед. И дышал громко, хрипло – как будто обожрался и сейчас лопнет. И голова болталась, словно ему плохо. А я постепенно трезвел. Ехали мы, казалось, целую вечность. Наконец я спросил: куда, мол, движемся? Мужик сначала не ответил. Только продолжал хрипло дышать. Я говорю: остановитесь, выпустите. Он ко мне повернулся и говорит: там дорогу разрыли, газ прокладывают – потому и объезжаем. Сказал он это так уверенно, что я не нашел в себе силы возразить. Знаете, бывает так. Говорят тебе абсолютную чушь, но с такой интонацией, будто дурак – ты. И кажется, что лучше отмолчаться, отсидеться… В общем, долго тянулись те страшные деревья. Я трезвел. И мне становилось все тревожнее.
– Почему вы не выпрыгнули из машины? – перебил я.
– А вы бы сами выпрыгнули? – парировал он. – Так только в фильмах бывает.
– Куда он вас в итоге привез?
– Остановились мы на поляне. Он сказал: выходи, мол. Я вылез, осмотрелся. Там было два старых обветшалых дома. Ну, я и говорю: это ж не станция! А он отвечает: ты на электричку все равно опоздал. И только тогда я обратил внимание, что говорит он со странным акцентом.
– Дефект речи? – предположил я.
– Поначалу я так и думал, но нет. Явно акцент. Как будто его родной язык – не русский, а другой… Говорит: у нас, мол, переночуешь. Обходит машину, открывает багажник, достает холщовый мешок, швыряет мне под ноги. Возьми, мол, отнеси в дом. А сам в лес уходит. В доме окно светилось. Неверный такой свет – от свечи или керосиновой лампы. Я взял мешок и пошел. Заглянул в окошко. Там за столом сидели две старухи в тряпье еще хуже, чем на мне сейчас. На столе перед ними лежало несколько ножей и топор. Судя по виду, весь инструмент собственного изготовления, не покупной. Вот тут-то мне действительно страшно стало. Я оглянулся. Мужика не видать. Поссать, может, пошел – не знаю. Тогда я решил приоткрыть мешок – посмотреть, что внутри. Развязал узел, а там… в общем, отрезанная голова дядь Миши, который из Берлоги. Тут у меня в башке и щелкнуло: я попал в Ургай. Мужик изначально за мной следил. И прикончил дядь Мишу, который распустил язык и рассказал пришлому, о чем рассказывать не следовало. Ну, вернее, он-то мне ничего не рассказал толком, но бородатый подозревал, что рассказал… И тут вдруг старухи начинают нараспев произносить какое-то заклинание или молитву на незнакомом мне языке. Я в штаны наложил. Два старушечьих голоса одновременно в темноте – это очень страшно, поверьте… Слышу вдруг: с другой стороны из лесу шаги. Хозяин. Тогда я кинул мешок и понесся сломя голову сквозь бурелом. Пробежал метров, может, двести. Или больше. Или меньше. В лесу расстояние не так ощущается, как в привычных нам местах. Вот тогда-то я и услышал лосиный рев. Совсем близко. Мне казалось, я схожу с ума… Через какое-то время наткнулся на лесную речку. Пошел по течению. Вышел к утру черт знает куда, к безлюдному полустанку. Там дождался электричку. В книге я не решился обо всем этом написать. Все-таки публицистика…
– Больше туда не ездили? – спросил я.
– Нет. Больше ни ногой. Этот чертов Ургай – даже не деревня, а какой-то древний культ. Секта убийц. Наверное, как вы и говорите, они приносят жертвы своему божеству – Лосю. Я даже предположить не мог, что ОНО до сих пор существует и действует…
Сигнал СМС.
Темно.
Я нашарил на тумбочке мобильник, первым делом посмотрел на время. 4.18. И кому только могло приспичить?..
Незнакомый номер. «Твой новый дружок-людоед сдох. И ты тоже сдохнешь, старая мразь».
Новый дружок – это кто?
Я набрал номер Науменко. Он ответил заспанным голосом:
– Анатолий Васильевич? Что-то случилось?
Я не сразу смог говорить.
– Анат…
– Ничего. Просто проверяю, жив ли ты. Спи. Завтра поговорим.
Гайво? Да, наверное, имелся в виду он. Только как я ему позвоню? У него, поди, и мобильника-то отродясь не водилось…
Я прислушался к тишине. Из двора как будто доносилась заунывная мелодия.
Маргарита спала.
Подойдя к окну, я осторожно раздвинул шторы, приоткрыл створку.
Во дворе фальшиво насвистывали простенькую мелодию. Она казалась мне отдаленно знакомой.
Прячась за шторой, я стал искать глазами источник звука. Неподвижная фигура. Сгорбилась на лавке у моего подъезда.
Словно почувствовав мой взгляд, человек поднялся на ноги. Низкорослый, щуплый.
Я испугался и отпрянул.
Торопливые шаги скрылись за углом.
Я стоял, остолбенев.
– Толик, что опять? – пробился сквозь желе страха голос проснувшейся супруги.
– Ничего, – ответил я. – Не спится. Пойду чаю выпью.
Я сделал себе сладкого чаю, заперся в кабинете, плеснул в напиток коньяку и перечитал еще несколько раз СМС.
– Это ведь прямая угроза жизни, так? – сказал Другой, заложив ладони за лысеющий затылок.
– Похоже на то, – ответил я.
Отхлебнув дымящегося варева, я набрал номер Витьки. «Абонент временно недоступен».
– Разве такие высокопоставленные чины не должны круглые сутки быть на связи? – размышлял я вслух.
Другой пожал плечами.
– Тебе не кажется, что с ним тоже что-то могло случиться? – произнес он. – Может быть, речь шла не о Гайво, а о Михайлове?
– Ч-черт, – выругался я. – Вызываю полицию.
– Не советую. Со стороны все это выглядит предельно абсурдно.
– Но могут же они вычислить абонента по номеру?!
– Могут. Только это слишком муторно. Не тот случай, чтоб заморачиваться. К тому же, будь я на месте отправителя, обзавелся бы «левым» номером – оформленным на какого-нибудь бомжа. Готов руку дать на отсечение, так оно и есть.
– Да, тут ты прав, конечно. Но…
– А ты попробуй позвонить!
– Что?.. – Мной овладело очень неприятное чувство.
– Ты прекрасно расслышал, что я сказал. Позвони по этому номеру.
После недолгих препирательств я пошел на попятную.
Один короткий гудок – и вызов приняли. Молчание.
– Кого ты имел в виду? – вопросил я. – Кто сдох?!
Хриплое сопение.
Мы с Другим переглянулись.
– Кто ты и что тебе от меня нужно?!
Резкий, сухой смех.
Я инстинктивно отшвырнул телефон. К счастью, он приземлился на мягкий ковер, а не на голый пол.
– Толик, что там происходит? Уляжешься ты когда-нибудь или нет, ирод?!
Спать я так и не лег. Долго сидел за ноутбуком, листал ленту. Ничего не задерживалось в голове. Поговорить было не с кем: Другой отправился по своим делам, я остался совсем один.
Рита проснулась рано, заглянула в кабинет.
– Ты что, не ложился?
– Ложился, – соврал я. – Только что встал.
После завтрака я сразу отправился в школу. Ноги после чрезмерно активного воскресенья немилосердно ныли.
Науменко не пришлось искать: я столкнулся с ним у расписания в учительской.
– Что стряслось ночью? – спросил он, поздоровавшись.
Я показал ему СМС.
– Мне ничего не приходило, – рассеянно сказал он.
– У тебя завтра сколько уроков?
– Восемь.
– Сможешь организовать себе свободный день? Я возьму больничный, у меня врачиха знакомая. Никогда не отказывает. Поедем в Синезерки.
Я сбивчиво рассказал о книжке Дмитрия Гайво и как нанес визит автору.
Науменко присвистнул и недолго думая согласился на поездку.
Мы посмотрели расписание электричек. Лучший вариант – одиннадцать с небольшим. Условились встретиться в укромном дворике у малолюдной платформы на окраине города: отправляться с главного вокзала было бы опрометчиво.
Шел четвертый урок. Восьмой «Г». Мой тяжелый взгляд был глубоко погружен в рыхлую структуру листа журнала, когда в мятущиеся мысли вторгся звук рингтона. Прилипчивая мелодия. Именно ее насвистывали в лабиринтах нового дома у реки. И у моего подъезда ночью.
Меня затошнило. Синие каракули поплыли перед глазами.
Я поднял трясущуюся голову. Звук к этому моменту уже прекратился. Вычислить нарушителя дисциплины не представлялось возможным.
Я промолчал. Снова уставился в журнал.
Пока я за ужином вяло ковырялся вилкой в тарелке, по телевизору передавали местные новости. Третьим по счету сюжетом показали задержание высокопоставленного чиновника Виктора Михайлова по подозрению в получении взятки в несколько миллионов рублей. На экране мелькали черные маски, высокие шнурованные ботинки, автоматы. Михайлова бесцеремонно уткнули лицом в пол, заломили руки за спину.
Выходит, у него и вправду имелись дела поважнее, чем выслушивать бредни старого учителя.
Из-за дорожных пробок я едва не опоздал на электричку. По утрам в будни город превращается в транспортный ад, особенно в сырую погоду. До нужной остановки автобус полз чудовищно долго, прибыл за шесть минут до отправления поезда. Я тут же на ходу созвонился с Науменко. Как выяснилось, он уже предусмотрительно переместился из дворика, где мы договорились встретиться, в первый вагон электрички. Попросил меня сесть в последний – для конспирации. Я так и поступил. Вошел в нужные двери в последнюю минуту. Почти все места были заняты людьми такими же хмурыми и угрюмыми, как царившая снаружи погода. Я кое-как отыскал куда приткнуться – местечко в углу у окна.
Электричка тронулась. Совсем скоро промзоны сменились лесами-болотами, песчаными насыпями да редкими полустанками. Хамоватые контролеры пробили мне билет, и я тупо уставился в грязное окно.
До Синезерок минут тридцать. Проносящиеся мимо опоры ЛЭП, голые деревья, затянутые тиной и листвой болота быстро вывели меня из тонуса. Я стал клевать носом. Клевал, пока не уперся лбом в стеклопакет. Прикосновение к холодной поверхности привело меня в чувство. Как раз в это мгновение голос в охрипшем динамике оповестил: на платформе Пионерской остановка по требованию. Между Пионерской и Синезерками минуты две тихим ходом.
На Пионерской из моего вагона вразвалочку вышли две старушки с плетеными корзинами за плечами. Электричка покатилась дальше и скоро остановилась в Синезерках. Сошедшие пассажиры рассыпались по серой платформе и затерялись на поселковых улицах.
Я подошел поближе к первому вагону, стал ждать Науменко. Он все не выходил. Меня охватило беспокойство. За углом крашенного в синий магазина стоял Другой – поигрывал тростью, посмеивался. Словно знал, что никакого Науменко в поезде нет. Окна электрички находились слишком высоко, чтобы с платформы разглядеть сидящих внутри пассажиров.
«Неужто проспал остановку? – подумал я. – Вот так конфуз».
Двери с грозным лязгом захлопнулись. Натужно взвыли колеса.
– Твою-то мать! – выругался я вслух, доставая из кармана мобильный. Экран оповестил, что я вне зоны действия сети и могу дозвониться лишь до службы спасения.
– Превосходно, – выдавил из себя я. – Лучше не бывает.
Я огляделся. На платформе больше никого не осталось.
Накрапывал противный дождик.
Перед поездкой я экипировался как следует: плотные походные штаны, две пары подштанников, резиновые сапоги, толстые шерстяные носки, шерстяные же перчатки, шапка. Теплая куртка, которую я не надевал уже тысячу лет. Я даже отыскал – не без труда – свой старый рюкзак. Сложил в него перочинный ножик, спички, стопку бутербродов с вареной колбасой, яблоко, термос с чаем. И бутылочку коньяку – куда ж без нее на такое предприятие да при такой погоде.
Шум электрички стих вдали, остался лишь шепот дождя.
Осеннее безвременье.
Я подошел к табличке с расписанием, сощурился. Следующая электричка из Навли в 16.15, примерно тогда же из Брянска.
– Долго тебе тут куковать, – заключил Другой.
Три часа ожидания, чтобы уехать хоть куда-нибудь…
Я подошел к зданию станции – неуместно вычурному, со шпилями на крыше, лепниной на фасаде. Дернул ручку двери.
Открыто.
Темный зал ожидания с рядами спаянных дерматиновых кресел, как в муниципальной поликлинике. Скромное билетное окошко.
Я деликатно постучал. Фанерную заслонку откинула дородная гражданка в шерстяном берете.
– Здравствуйте, – сказал я. – Подскажите, ходит отсюда общественный транспорт до города, кроме электричек?
– Отродясь не ходил, – усмехнулась она. – Только свой местный автобус до лагеря. Вон, как раз через пятнадцать минут к остановке подойдет.
– А мобильная связь где-нибудь работает?
– Когда работает, когда нет. Такое уж место глухое – как повезет.
– Могу я позвонить с вашего служебного стационарного?
Она нехотя разрешила, выставила за окошко телефон с диском. Я набрал номер Науменко, но тот оказался вне зоны доступа.
Я поблагодарил за помощь, вышел и уставился на мокрые рельсы.
– И что, будешь три часа околачиваться на станции? – спросил Другой.
В ответ я лишь пожал плечами.
– Поехали до лагеря, раз уж автобус скоро придет. Осмотримся. Может, и до Ведьмина леса доползем, ежели сил достанет. Если опоздаем на следующую электричку, потом еще вечером две есть.
– И что мы будем делать в Ведьмином лесу? – спросил я.
Он пожал плечами:
– Чего ты у меня-то спрашиваешь. Вы ведь с этим молодым хлыщом туда зачем-то намылились. Ты человек взрослый. Должен был знать, что собираешься делать.
– А что я собирался? – глупым эхом отозвался я.
– Давай, двигай! Хотя б не замерзнешь.
Мы обогнули здание и оказались на безлюдном пятачке, где прыщом бугрилась окрашенная в ядовитые цвета остановка из бетонных плит.
По проселочной дороге к остановке приближались трое подвыпивших парней, гоготали над чем-то. Было им лет по двадцать – двадцать пять. Мне сделалось не по себе. Замаячила безрадостная перспектива стать объектом издевательств для местной шпаны.
– Здрас-с-с-с-с-сте, – ухмыльнулся один, когда они приблизились.
– Добрый день, – буркнул я.
Все трое с интересом уставились на неместного старика. Оглядывали меня сверху вниз и обратно, словно диковинного зверя.
– По грибы приехали, дедуля?
Я машинально кивнул.
– Так нету ведь уже грибов! – И все трое слюняво заржали.
– По лесу прогуляться захотелось, – сказал я бесцветно.
– Тож дело хорошее.
Их интерес ко мне быстро иссяк, и они принялись матерно болтать о чем-то своем.
Переваливаясь на ухабах и расплескивая лужи, подъехал древний сине-белый автобус-буханка. Я таких уже черт знает сколько не видал в рейсах. Ребята на удивление учтиво пропустили меня вперед.
– Сколько за проезд? – спросил я у заскорузлого красношеего водилы.
– Нисколько, – мрачно бросил тот. – Бесплатно вожу. Сельсовет машину выделил.
«Бывает же», – подумал я.
Мы проехали поселок, свернули в перелесок. Несколько минут по виляющей дороге – и показались ворота детского лагеря.
– Хороших грибов, дедуля! – пожелал один из пацанов.
– Потом расскажешь, какой приход был, – бросил другой, не оборачиваясь.
Они добродушно посмеялись, отперли ворота ключом и скрылись на поросшей соснами территории лагеря.
Наверное, технические работники, – подумал я. Или один сторож, а другие за компанию.
Я оставил лагерь позади. Лес бережно укутал меня в сырое осеннее безветрие. Деревья сгрудились кучками, словно продрогшие бродяги. Над всем повис колпак тишины. Только падали с голых ветвей капли, стукая о набухшее влагой одеяло хвои и прелой листвы.
Я достал телефон – проверить сеть. Глухо. Домой позвонить точно не удастся. Маргарита Семеновна до меня тоже не дозвонится…
Послышалось низкое журчание ручья, что бежал по дну близлежащего оврага. Если верить интернет-карте, которую я внимательно изучил перед путешествием, дорога идет вдоль ручья и несколько раз с ним сближается, ведя в Ведьмин лес. Не заблудишься. Главное потом не потеряться в самом Ведьмином лесу. Я далек от разного рода суеверий, но мысли о прочитанных мрачных легендах навевали неприятные предчувствия.
Конечно, завернувшись в плед на диване у себя дома, легко над таким посмеиваться да потешаться. «Это ведь все выдумки», – скажете вы, лениво махнув рукой. Я на вашем месте повел бы себя так же. Однако совсем другие мысли возникают, когда оказываешься один в диких условиях. Учтите еще мой возраст: я ведь немощный старик, который ходить-то без трости боится. У меня трясутся руки. Временами я становлюсь рассеян. Наконец, у меня вставная челюсть, которую я на ночь кладу в стакан с водой! Куда мне такие испытания…
– Может, зря ты так цепляешься за жизнь? – вопросил Другой в моей голове. – Зачем в твоем возрасте работать? Почему, скажи на милость, ты не можешь остановиться, уйти на пенсию, отдохнуть? Твоя работа – кромешный ад. У человека с характером попроще нервная система давно бы в разлохмаченную мочалку превратилась. А ты все пашешь. Чего ждешь? Смерти прямо на уроке во время объяснения Present Simple в стотысячный раз? Хочешь, чтоб дети смотрели, как у тебя из-под брюк и трико, которое ты заправляешь в носки, сочится жидкий кал? Хочешь у них на глазах рухнуть на пол и подохнуть в луже дерьма с мочой?
– Да ты хоть понимаешь,
Другой вздохнул тяжело, но вместе с тем и насмешливо.
– Ты и так старая развалина, дружище, – произнес он. Казалось, его голос носился вокруг меня. – Большинство до твоих лет даже не доживает.
Я открыл было рот, чтобы продолжить возмущаться, но…
Что-то дернулось в соседних кустах. Едва я остановился, в воздух выстрелил и пронесся мимо сжатый комок мускулов, шерстистой шкуры, рогов и копыт.
– Сука, – выругался я.
Мозг со скрипом сложил мельком увиденные детали в картину. Получилась косуля. Бедное животное, похоже, испугалось трехногого существа, бредущего по лесу и огрызающегося с самим собой.
В бешено колотящемся сердце кольнуло. На лысине под шапкой выступили противные капельки пота.
– Это всего лишь косуля, – констатировал Другой. – Они не опасны. Даже для тебя.
– Знаю, – огрызнулся я. Изо рта вылетела капля слюны.
Переводя дух, я огляделся. Вокруг все было однообразно серым и молчаливым. Возникло по-насекомьи навязчивое ощущение, будто за мной кто-то наблюдает. Ускользает из поля моего зрения, стоит мне начать поворачивать голову.
– Ты не мог бы… появиться? – взмолился я.
– Зачем это? – издевательски недоумевал Другой.
– Мне тут… – Я замешкался, подбирая слово.
– Страшно?
– Не то чтобы. Некомфортно.
– Я бы с удовольствием продолжил лесной променад, но у меня есть дела поважнее. Не обессудь.
– Какие это у тебя дела, о которых я не знаю?!
– Пока не могу рассказать. Мне пора. Я и так преступно много времени уделил тебе, мой дряхлеющий друг. Адьес.
– А ну стой! – разозлился я. – У тебя не может быть
Ответа не последовало.
– Эй!
Никакой реакции.
– Вернись, дрянь! Скотина! Вернись, я сказал!
Я никак не мог понять: он прячется внутри моего черепа и молчит, дразня, или действительно ушел?
– Ты тут? – спросил я и вновь не получил ответа.
Небо сильно потемнело, но водяная пыль не торопилась превращаться в дождь.
Ручей вновь стал ближе: в который раз я расслышал его неприветливое низкое журчание. Оно служило мне надежным ориентиром.
Другой так и не вернулся. Я брел один. Шагал с час. Ноги от переутомления гудели. Проклятье. А ведь еще лет двадцать назад я ходил с приятелями в походы, мы легко преодолевали тридцать километров пешком с парой коротких привалов…
Я присел ненадолго на гнилой пенек – отдохнуть. Когда костлявая задница почувствовала подбирающуюся к ней сырость, поднялся и побрел дальше.
Вдали – стук колес поезда. Далеко. Через километры лесов, полей, болот.
Мерный постук затих, слился с влажной тишиной октябрьской природы.
Молчание чащи разорвал лосиный рев.
Я застыл как вкопанный. Волосы на голове беспокойно зашевелились.
Не сходишь ли ты с ума? – вопросил я у себя.
Рев не повторился.
Лес всегда мастерски играет звуками, так что зверь мог быть и совсем рядом, и черт знает как далеко.
Я миновал несколько полуразрушенных ДЗОТ. За поворотом – длинная проплешина. Кое-где торчат остатки деревянных заборов. В отдалении из травы выглядывает покосившаяся крыша с брешами в шифере. Здесь когда-то располагалась деревня. Вероятно, одна из тех, куда довелось заглянуть Дмитрию Гайво.
Давненько тут никого, подумал я, ненадолго остановившись. А ведь кому-то пришлось доживать свой век в этой глуши, где нет продуктовых магазинов, куда не приедет «скорая».
Только представьте: одним прекрасным утром в обезлюдевшей деревне сморчка вроде меня разбивает обширный инсульт. Дед ведь даже подняться с пола не сможет. Помрет в муках, беспомощный, тщетно хватаясь за остатки утекающего в трещину сознания. Вот когда по-настоящему понимаешь, что на самом деле ты не способен изменить ни-че-го-шень-ки. Исход не зависит от того, насколько правильно ты питался, сколько добра сделал, сколько у тебя было настоящих друзей и сколько детей ты наплодил. Все это не имеет ровным счетом никакого значения. Стоит организму дать сбой – и мнимая власть над обстоятельствами улетучивается без следа. Ты даже не узнаешь, закопали тебя как собаку или раскошелились на пышные похороны и высокий памятник посолиднее да побогаче, чем у соседей…
Перевалило за три пополудни. Вечер тихой сапой вступал в свои права.
Впереди замаячила черная фигура. Она скользила меж деревьев, словно не касаясь земли. Я шмыгнул за могучий дуб, что смыкался с муравьиной кучей. Пригнулся, стал наблюдать.
Черная одежда, рюкзак-торба, капюшон.
Она здесь! Девочка-ворона. Именно в этот день, когда мы с Науменко собрались в Синезерки, в Ведьмин лес. Девка каким-то образом прознала, что мы сюда поедем.
Я подождал, пока она скроется за поворотом, и двинулся следом – настолько бесшумно, насколько мог. Мягкая почва заглушала шаги. Готка не торопилась, не оглядывалась: по-видимому, ничего не опасалась. Я преследовал ее, то ненадолго теряя из виду, то снова нагоняя. Ее беспечность притупила и мою бдительность. Я забыл, что нужно смотреть под ноги и вообще вести себя аккуратно.
Споткнувшись о массивный древесный корень, я едва не плюхнулся ничком. Куртка предательски зашуршала. Вернув ногам устойчивость, я чудом успел спрятаться за группкой хилых березок, пока девка не обернулась. Затаился.
Осторожные шаги. Приближаются.
«Вот же растяпа», – обругал я себя. А потом стал прикидывать, удастся ли отбиться, если готка нападет. Она хоть и тщедушная, но молодая и здоровая. Здоровей меня – уж точно. Я, конечно, буду драться до последнего, но мои силы быстро иссякнут.
Нерадостно, братцы, нерадостно.
Крадущиеся шаги все приближались. Подошвы с едва слышным хлюпаньем погружались в грязь, выдавливая наружу влагу, которая перенасытила почву. Легкий шелест одежды.
Она остановилась в нескольких шагах от моего убежища.
Громкий хлопок. От испуга у меня подкосились ноги. Перед глазами разорвался ядовито-фиолетовый фейерверк. Удушливой волной нахлынула паника. Первым позывом было сорваться с места и броситься очертя голову куда глаза глядят. Сквозь заросли, по канавам и болотам.
Вместо того чтобы глупо выдать себя, я замер, словно обратился в библейский соляной столб. В паху что-то предательски запросилось наружу.
Хитрая гадина, чтобы узнать, кто ее преследует и где прячется, звонко хлопнула в ладоши. Отличный прием, ничего не скажешь. Меня спасла лишь моя старческая заторможенность.
Шаги стали удаляться и вскоре стихли.
Я перевел дух, задрал куртку, расстегнул ширинку.
– Упустил, – посетовал я вслух, наблюдая за вялой желтой струйкой, от которой поднимался пар.
Впрочем, ничто не мешало двинуться дальше по тропке – выяснить, куда и зачем держит путь гостья в черном. Только вот права на вторую оплошность у меня не было.
От девки я, понятное дело, безнадежно отстал. Ноги едва слушались: последствия испуга еще долго давали о себе знать; к тому же я устал и отчаянно нуждался в отдыхе. Желательно с легким перекусом и кратковременным сном. И рюмочкой-другой. Чуточку расслабиться, а затем почувствовать прилив новых сил. Но на все это не было времени.
Впереди показался просвет между деревьев, тропа уперлась в покрытую толстым слоем песка проселочную дорогу, по другую сторону которой чернел Ведьмин лес. Уродливые низкорослые сосны, неимоверно скрюченные, с перекрученными-переверченными стволами, несуразно изогнутыми ветвями. Пейзаж из кровавых сказок братьев Гримм. Нечто потустороннее, вторгшееся в наш мир.
Ведьмин лес – словно один живой организм. Из-за неровности ландшафта может даже показаться, будто он мерно дышит, подобно спящему дракону.
Под соснами почти не росли кустарники и травы, а хвоя лежала толстым слоем, который, похоже, редко тревожили.
Тропинка, по которой я пришел, продолжалась
Я глядел в затхлую сырую неизвестность и раздумывал, как поступить. Развернуться и пойти на электричку означало уехать ни с чем. Зря потраченный день. Никакой награды за последующую тяжелую простуду, ломоту в костях, двухнедельные страдания в провонявшей кислым потом кровати…
«Иди», – велел Другой.
– Уверен? – спросил я.
Ответа не последовало. Больше в тот день он не возвращался. Как выяснилось позже, ему действительно было чем заняться вдали от меня.
Едва я шагнул в зловещий Ведьмин лес, меня словно отрезало от привычного мира. Тишина, царившая в
Все вокруг смотрелось непривычно и…
Девки след простыл. Или она ушла далеко вперед, или куда-то свернула. Я совсем выбился из сил. Без пятиминутного привала было не обойтись. Я уселся на поваленный ствол, достал из рюкзака бутерброд, термос с чаем и коньяк. Наскоро перекусил, малость согрел нутро и отправился дальше.
– Другое дело, – удовлетворенно сказал я себе, чувствуя, как силы помаленьку возвращаются.
На лес спустился полумрак. Скоро придется включить фонарик. Так я стану намного уязвимее, ведь меня будет видно издалека, причем даже лучше, чем днем. Впрочем, деваться некуда. Меньше всего мне хотелось случайно сойти с тропы, заблудиться в кромешно темном Ведьмином лесу, замерзнуть и окочуриться.
«Поторапливайся, поторапливайся, поторапливайся», – монотонно подгонял я себя.
Вскоре я вышел на полянку, посреди которой возвышалась одинокая кривая сосна. Она была крупнее своих сестер и оттого казалась еще уродливее. Ее уродство давило и угнетало.
В самом верху дерева, в развилке, от которой расходились два массивных ответвления, были закреплены лосиные рога. Внизу, на земле, чернело кострище.
От вида этого чудовищного языческого капища меня передернуло. Дрожащими пальцами я снял запотевшие очки, протер стекла рукавом куртки и водрузил обратно на нос. Боязливо оглядевшись, я отыскал глазами продолжение тропинки на противоположном краю поляны и торопливым шагом направился туда.
Когда я снова вошел в лес, меня нагнал лосиный рев. Я ощутил спиной движение воздуха.
Шаги. Кто-то выходил на поляну с той стороны, откуда пришел и я.
Лось?
В глазах помутилось, черепная коробка заполнилась плотным шумом пересыпающегося мелкого зерна. Я пошатнулся и провалился в небытие.
Очнулся на том же месте. Воздух загустел, стал похож на зеленоватый кисель. Впереди маячит детская фигурка. Жестом руки она подзывает меня к себе.
Тамара.
Едва ощущая свои движения, двигаюсь к ней. Я словно парю над землей. Ноги идут легко, без усилий. Таким легким, почти невесомым, я ощущал себя в восемнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Даже в тридцать и сорок. Когда на мне еще не сомкнулись оковы старости, а смерть не дышала в затылок.
Я отбросил трость. Стариковская куртка слезла с меня, словно старая шкура. Я вприпрыжку лечу вслед за Тамаркой, которая весело смеется, зовет меня. «Толик, быстрей, что-то покажу!» – кричит она. «Погоди, не успеваю!» – кричу я.
На моем лице играет детская улыбка. Я вновь тот колхозный босоногий сорванец. Я бегу за сестрой, но не поспеваю. Она проворнее. Она хочет что-то показать. Она что-то нашла в чаще леса.
На мне больше нет очков, к которым я привык за десятки лет. Мир вокруг наполняется яркими цветами, оттенками летней природы. Меня обдают волны травяных ароматов, о которых я давным-давно позабыл. Сестрин голос заливисто звенит в ушах.
…
…
…
Ветка дерева больно хлестнула по лицу.
Плотный шум.
Рябь.
Я открыл глаза. Последние остатки видения растаяли. Меня окружили уродливый лес и глубокий вечер.
Пробило пять. Еще немного – и сумерки окончательно сгустятся. Тогда мне не останется ничего иного, как включить фонарь и поспешить на последнюю электричку.
В памяти фрагмент за фрагментом восстановились события последних мгновений перед наваждением – как я услышал рев лося и шаги на поляне, где стоял голый ствол с водруженными промеж вершин лосиными рогами.
Теперь я оказался в другом месте, хотя это был все тот же Ведьмин лес. Выходит, во время своего помрачения я двигался по тропинке. И меня, похоже, не преследовали.
Метрах в десяти справа мерцал оранжевый огонек.
Осторожно ступая по подлеску, я пошел на свет. Вскоре вырисовалось окошко, в котором горело чуть колышущееся пламя. Я замедлил шаг, крадучись приблизился к домику.
То была покосившаяся бревенчатая избушка, приютившаяся на зарастающей полянке. Я прильнул к стене, обогнул домишко и оказался у полуразрушенного крыльца. Взобрался на низенькую скамейку, осторожно заглянул в окошко.
Обшарпанные деревянные стены без обоев, пятна сырости, висящие на гвоздях тряпки антисанитарного вида, обувница, глиняная печка. Сенцы – одновременно и кухня. Грубо сколоченный стол, два или три стула. На столе пара жестяных мисок да кружка. За столом сидит укутанная в тряпье старуха-горбатка. Обернутая платком голова мелко трясется. Время от времени женщина зачерпывает ложкой и хлебает какое-то варево из миски. До меня глухо доносятся клацанье металла, причмокивание беззубого рта.
В темной глубине дома что-то зашумело. Из дальнего дверного проема в прихожую юркнула моя давняя подруга – готка.
Я кое-как слез со скамейки, бросил взгляд на окно. Сквозь грязное стекло на меня зыркнуло размалеванное готкино лицо и тут же исчезло – как и свет в окне. Топот. Распахивается дверь. Размытое пятно света мечется по стволам ближних деревьев: дрянь прихватила с собой керосиновую лампу; я понял это по дрожанию пламени.
Ковыляя по размокшей прошлогодней хвое, я скрылся за углом и затаился.
Она уверенным шагом двинулась следом. У меня сердце ушло в пятки. Казалось, мое неровное сердцебиение и хриплое дыхание слышны на много километров вокруг.
В моем распоряжении оставались жалкие доли секунды, чтобы собраться и нанести упреждающий удар. Девка совершила роковую ошибку: с керосиновой лампой в руках она стала идеальной мишенью. А у меня трость с тяжелым набалдашником.
Как только мигающий свет приблизился к углу, я как следует размахнулся. Пришлось мобилизовать все скудные силы, чтобы вовремя сконцентрироваться и попасть в цель.
Впрочем, конечный результат получился не совсем таким, как я ожидал. Вместо того чтобы размозжить готскую башку, я расколотил керосиновую лампу. Горючая жидкость выплеснулась девке на одежду, вспыхнула. Матерясь, повизгивая и хлеща себя ладонями по загоревшимся местам, она кинулась прочь. Ее бег быстро удалился и стих в глубине леса.
Я смотрел себе под ноги и в странном ступоре дожидался, пока последние искры погаснут.
А что, собственно, она делала в доме? Что там, внутри? Может быть, то, что сделает мою изнурительную поездку сюда не такой бесплодной?
Зайти внутрь, осмотреться? «Это займет полминуты, не больше», – убеждал я себя.
Я прислушался к могильной тишине леса.
– Если вернется, я услышу издали, – парировал я вслух.
Темно как в гробу, черт возьми…
Освещая дрожащим лучом фонарика деревянное крыльцо, я стал подниматься. Одна ступенька оказалась прогнившей. Не разглядев, я угодил тростью прямо в дырку. Хорошо, что не ногой, иначе переломал бы кости.
Бабка так и сидела за столом. Если бы не едва заметное дрожание головы, можно было бы подумать, что передо мной кукла, манекен.
– Эй, женщина! – позвал я.
Она не отреагировала.
– Гражданка!
Ноль реакции.
Я приблизил луч фонаря к ее лицу. Кожа иссушена до состояния пергамента, будто старухе далеко за сотню лет. Таких мумий даже в больничных коридорах спозаранку не повстречаешь. Она была слепа: не моргнула, когда я направил луч прямо ей в глаза – сплошные мутно-синие бельма, как у новорожденного птенца.
– Вы меня слышите? – снова обратился я.
Дохлый номер. Она, похоже, была еще и глухая.
Оставив старуху в покое, я осмотрелся. В глубь дома вела открытая дверь. Недолго думая, я вошел. В комнатке стояли две кровати с матрацами, грубо сколоченный платяной шкаф, такой же комод. Пахло застарелой мочой. (Так воняют мои подштанники к выходным, если забываю сменить среди недели.) Зато не было обычного для стариковского жилья запаха лекарств. Неужто женщина живет здесь в полном отрыве от людского мира, питаясь грибами да кореньями? Сложно представить себе подобное. Даже в советские времена таких отшельников уже было не сыскать днем с огнем. В последний раз я слышал о них от своего деда – и то лишь байки, похожие на правду весьма отдаленно.
Спаленка была сквозная. Прямо передо мной находилась еще одна дверь, запертая на массивный засов. Я снял засов, поставил в угол. Дернул ручку. Петли надрывно скрипнули.
Меня едва не сбил с ног плотный дух застарелой гнили.
Прямо на меня смотрел громадный лосиный череп, прикрепленный к стене, – на вид настолько громоздкий, что казалось – вот-вот упадет. Под ним кучей сложены человечьи черепа – маленькие и большие, детские и взрослые.
От окутавшего меня смрада тошнота поднялась к горлу, голова закружилась так, словно внутри пришло в неистовое движение веретено.
Я развернулся, чтобы уйти, но под сапог некстати подвернулась кость – наверное, чья-то нижняя челюсть. Я рухнул навзничь на груду черепов, едва не выронил фонарь. Десятки твердых выступов больно впились бы мне в спину, если б не рюкзак.
Между мной и дверью, вытянув вперед руку, похожую на скрюченную птичью лапу, ощупывала воздух слепая старуха. Ведьма ухитрилась подкрасться неслышно. Она чувствовала мое присутствие. Беззубый рот приоткрылся – словно гнилая деревянная доска треснула. Нижняя челюсть отвисла на неестественно растянувшихся книзу щеках. Наружу вывалился темно-фиолетовый язык. Низким голосом ведьма стала выхаркивать слова на неизвестном мне наречии или языке.
Кривые синюшные пальцы тянулись ко мне, все ближе подбирались к лицу. Кое-как собрав волю в кулак, я преодолел обуявший меня ужас, подорвался на ноги, отпихнул страшную хозяйку и ринулся прочь.
Дверь.
Дверь.
Крыльцо.
Угрожающий низкий гул. Волнообразно нарастает.
Погасив фонарь, я стал слушать. Гул все нарастал. По лесной дороге к дому осторожно пробирался автомобиль. По деревьям скользнул луч фар.
То явно был не заблудившийся путешественник. Водитель двигался уверенно – знал путь.
Хриплый, дряхлый мотор пару раз чихнул, прежде чем заглохнуть.
Старый автомобиль. Очень старый.
Неужели этот новоприбывший…
Он водит машину – значит, он намного опаснее, чем немощная бабка.
Деревня Ургай. Вот она, прямо здесь!
Прижавшись к стене, я стал обходить дом, чтобы вернуться на тропу. Тяжелые, но совсем не старческие шаги обогнули избушку с другой стороны. Прибывший уверенно взошел на крыльцо и, оказавшись внутри, принялся чем-то греметь.
Я оставил поляну позади. Изредка я останавливался, чтобы прислушаться. В безветренном лесу было кладбищенски тихо.
Когда корявые сосны сменились смешанным лесом, я почувствовал себя в относительной безопасности. На меня навалилась усталость. Казалось, силы вот-вот иссякнут. Последняя электричка должна была вскоре подойти к станции, от которой я все еще был безнадежно далеко. В голове пронеслась мрачная мысль: придется опять клянчить дисковый телефон у станционной работницы – хотя бы позвонить жене, которая уже наверняка уверена, что меня задрали медведи или укокошили беглые зэки.
Главное, чтоб хватило сил добраться до поселка, а там уж разберемся…
В пелене моросящего дождя впереди мелькнул свет автомобильных фар.
– Ну, слава богу, – облегченно вздохнул я.
Автомобиль, рыча, подполз ближе. Яркий свет ударил в глаза. Я остановился, принялся размахивать руками.
Колымага затормозила, кашляя. Водительская дверца приоткрылась.
– Куда? – каркнул низкий голос. Черт лица я не разглядел, видел лишь бледное пятно.
– На станцию, – ответил я. – Подбросите?
– Садись.
Необычайная сговорчивость. У меня внутри шевельнулось подозрение. Впрочем, оно тут же повернулось на другой бок и продолжило спать. Все, чего я хотел, – пристроить задницу на какую-нибудь мягкую сухую поверхность и дать ногам отдых.
Я обогнул машину и открыл дверь на переднее пассажирское место, отмечая про себя, что повстречал древний как мир «москвич», в котором даже ремни безопасности не предусмотрены.
Прежде чем завестись, машина прокашлялась…
Стойте!
Точно так же кашляла колымага, что прибыла в Ургай перед моим побегом!
Пока до меня дошла суть, стало поздно: «москвич» тронулся.
«Мне конец», – думал я, похолодев, пока машина…
…разворачивалась.
Да, водило разворачивал автомобиль в сторону Синезерок.
От сердца отлегло.
– Как табе сюды закорячило, дед? – завязал светскую беседу водитель.
«Баранку» крутил шестидесятилетний на вид увалень с рыхлым, как картофельное пюре, лицом, похожей на разлохмаченную метлу бородой, чернотой под глазами и венозной алкогольной синевой под кожей.
Я шумно сглотнул.
– Чаво молчаком сидишь?
– Друга навещал, – зачем-то солгал я. – Он перепил водки и не смог проводить меня на электричку. А я заблудился.
Водило покосился на меня и каркающе рассмеялся, обнажив гнилые кроличьи зубы. На лобовое стекло полетели слюни.
Какого черта он гогочет? Что я не так сказал?
Хотя… что я сказал
Устрашающий смех оборвался столь же внезапно, как и начался. Лицо моего спутника приобрело отсутствующее выражение. Неровные от природы губы еще больше скривились.
– Чаво глазья пузыришь, а, дедуля? – Он зыркнул на меня как-то странно, одним глазом, в то время как другим продолжал следить за дорогой.
Я отвел взгляд и, не найдя адекватного ответа, лишь пожал плечами.
– Значить, х другу? – съехидничал он, повернув ко мне вслед за правым глазом левый. Глазные яблоки поблескивали в неярком свете.
– Нет,
Снова дурацкий смех. Захотелось как следует размахнуться и расквасить рыхлому увальню нос. Останавливало лишь одно маленькое обстоятельство: после этого меня размажут по стеклу, как насекомое.
– Дак на станцию табе нужнó? Али как? – оборвал он мерзкое хихиканье.
– Я ж сказал: на станцию! – Во мне нарастало беспокойство, смешанное с раздражением.
– Усе с тобой понятно. – Он подмигнул.
Ехали минут восемь. По моим расчетам, я уже должен был увидеть огни Синезерок, но машину все носило по лесным ухабам.
Так во-о-о-о-о-о-от в чем дело! Подонок заговаривал мне зубы, чтобы я не заметил, как он свернул совсем не туда, куда мне нужно. Скоро мы вернемся в Ведьмин лес! На ту же удочку попался Гайво в девяносто пятом году! И его тоже подобрал деревенщина на «москвиче»! Как я только сразу не смекнул!
Вокруг чернела непроглядная чаща. Свет фар вырывал из тьмы скопления деревьев.
«Не подавай виду!» – приказал я себе, подавляя нарастающую панику.
Нужно срочно что-то делать. Начать колотить его кулачками в плечо и требовать немедленно остановить машину? Ему ничего не стоит заткнуть дряхлого старика одним движением локтя, направленным в переносицу или грудину.
Будь я хотя б лет на тридцать семь моложе, представил бы себя героем вестерна – открыл бы дверь и выпрыгнул, сделав пару лихих перекатов по грязи. А потом пустился бы наутек…
Усыпить бдительность водилы и атаковать – вот что нужно.
– Знаешь анекдот про педераста, который ловил такси? – спросил я.
Нулевая реакция в ответ.
Используя все свои актерские задатки, я рассказал похабную историю про двух лиц нетрадиционной сексуальной ориентации и рассмеялся – изобразил веселье как сумел.
А водило так и продолжал тупо пялиться в лобовое стекло.
Понаблюдав немного за бородатой пучеглазой восковой маской, я продолжил пороть ахинею, хотя и понимал: голос предательски дрожит. Я из кожи вон лез, чтобы состроить из себя престарелого кретина и притупить внимание врага дурацкой болтовней.
А в это время пальцы моей правой руки судорожно расстегивали заржавелую кнопку ножен в глубоком кармане на штанине.
Не прекращая молоть языком, я совершил бросок кобры. Охотничий нож скользнул по шее, оставив глубокую красную борозду. Прошла секунда, прежде чем на лице водилы появилось опешившее выражение. Мне этого хватило, чтобы по самую хряпку вонзить лезвие в глаз навыкате. Я что было силы надавил и почувствовал, как кончик превосходно наточенного ножа царапнул свод черепа в области темени.
Надо же, не ожидал от себя такой меткости…
Бородач отпустил руль и взвыл, судорожно хватаясь за лицо и лопоча что-то на наречии, которого я не понимал. Машину повело в сторону.
«Не разбиться бы», – пронеслось в моей голове.
Но на той скорости, с которой ехал допотопный «москвич», он просто не сумел бы разбиться. Колымага лениво, нехотя преодолела еще метров пять, съехала с дороги и уткнулась в дерево.
Я рванул дверную ручку, вывалился наружу и торопливо поковылял в обратную сторону, сойдя с дороги немного в лес, чтобы в случае новой опасности затаиться в темноте.
Нужно решать, как быть дальше. До Синезерок долго. Выдержу ли я еще несколько часов ходьбы под дождем?..
Супруга, наверное, от беспокойства уже с ума сходит. Бедная Рита! Второго инфаркта не миновать…
Зазвонил мобильник.
Неужели сеть появилась?!
Не останавливаясь, я нашарил в кармане телефон. На экране светился мой домашний номер.
– Слава богу, – выдохнул я.
Главное, чтобы Маргарита знала: я жив и здоров. А что именно соврать о моем местонахождении, уже не имело значения.
– Рита! – забыв об осторожности, выпалил я в трубку.
– Я тебе не Рита, дружище, – ответил мой голос. У меня челюсть поехала вниз.
Другой.
– Ты что там делаешь, сволочь?! – зашипел на него я, вне себя от злости.
– Прикрываю твою задницу, храню спокойствие твоей благоверной. Так что придержи коней, пока я добрый и не передумал.
Это было что-то новенькое. Я ровным счетом ничего не понимал.
– Собирайся с мыслями и уматывай оттуда скорее, – принялся наставлять он.
– Боюсь, поскорее не получится…
– Не хнычь. Ты только что обезвредил того бородатого. Надо доделать начатое – убрать труп подальше с дороги. Как водить машину, ты знаешь. Тридцать пять лет стажа как-никак. Разберешься.
– А если…
– Что?
– А если он не умер? – Мои пальцы до белизны сжали набалдашник трости.
– Так добей!
– Но это подсудное дело! Он и так уже лишился глаза по моей милости.
– Скажи спасибо, что сам по его милости не лишился башки, не то что глаза. Ты ему мозг проткнул! Если он врежет дуба… а он точно врежет… наверное, уже врезал… горевать никто не станет, а ты тем более.
«Тут ты прав», – подумал я.
– Разберешься, не маленький. У меня все.
– Твою мать! – взбунтовался я. – Да я в последний раз за руль-то садился лет двадцать с гаком назад!
– Вспоминай расположение педалей. Иного выхода у тебя нет.
Короткие гудки.
Поблизости шумел ручей. Мне хватило сил подтащить и столкнуть туда бездыханное тело. Оно плюхнулось в воду лицом вниз. Я тщательно отер слегка запачкавшиеся руки носовым платком, скомкал его и швырнул следом.
«Что мне за это будет? – не без задора спрашивал я себя и отвечал: – Ничегошеньки!»
Я устроился на водительском сиденье и попытался оживить в памяти, что тут и как. Дело оказалось не таким уж гиблым. Руки и ноги все помнили.
Я кое-как вывел колымагу обратно на дорогу. Пару раз она пробуксовала, но все обошлось. Теперь дело за малым – вырулить на трассу и добраться домой.
Редкие окна Синезерок светились уютным электрическим светом. Лениво побрехивали собаки. Ни души на улицах.
Я окончательно успокоился. Страшное осталось позади. Теперь – доехать до города, бросить развалюху где-нибудь в перелеске у оврага и со спокойной душой вернуться в любимые стены – пить обжигающий чай с намасленным ломтем батона, греть ноги в тазу с горчичной водой, кутаться в дырявый шерстяной плед…
Я вспомнил о Науменко. Почему он пропал с радаров? Ведь мы с ним созванивались за несколько минут до моей посадки в электричку. Куда он мог подеваться? Разумных объяснений на ум не приходило.
Наверняка на трассе мобильная связь заработает. Остановиться и позвонить молодому педагогу?
Во время неспешной езды на стареньком «москвиче» я почувствовал себя настолько умиротворенно, что решил этого не делать, пока не окажусь дома. А лучше и вовсе потерпеть до завтра. Даже если что-то плохое и стряслось, вряд ли я сумею помочь.
Асфальтированная дорога сквозь Синезерки вывела меня на шоссе. Изгибаясь, оно разрезало надвое толщу хвойного леса. В свете фар мерцали новенькие дорожные знаки.
Чтобы попасть в Брянск, нужно было сделать небольшой крюк через Навлю – районный центр, тот самый поселок… или городок… где жила до недавнего времени Лена Злобина с родителями. Их дом, по всей видимости, сейчас пустует.
А что, если…
А что я, собственно, теряю? Маргарита Семеновна не знает, что меня нет дома…
Я резко свернул на обочину и затормозил.
– Действительно, как Другой может прикрывать меня дома, если его… – произнес я, глядя в мутное отражение своего осунувшегося лица в лобовом стекле. – Выходит, Маргарита Семеновна…
Я взял мобильник. Как и ожидал, покрытие появилось. Дрожащими пальцами я набрал свой домашний номер.
Гудок…
Второй…
Третий…
– Алло, – мой голос.
Я молчал в трубку.
– Это ты? – догадался Другой.
Я мучительно сглотнул тяжелый, непослушный комок, застрявший в горле.
– Да, я.
– Поезжай в Навлю. От тебя не убудет. Адрес ты помнишь, тебе его Науменко называл по телефону. Я покамест никуда не собираюсь. К слову, коньяк у тебя весьма недурен. Не изысканный, но, бесспорно, хороший. Уважаю.
Я отключился и некоторое время смотрел в глаза в отражении.
Что, черт возьми, творится? Это реальность или старческие галлюцинации? Если первое, то впору воткнуть ножичек в печень Другому, а потом и себе. Если второе, то… только себе.
Я завел кашляющий мотор и поехал дальше. Через несколько поворотов дорожный знак оповестил: до Навли один километр.
Из-за поворота показались первые навлинские огни. На окраине, где преобладала частная застройка, людей на улицах не было. Ближе к центру, заприметив в свете фар первого миролюбивого и трезвого на вид мужчину, я остановился, приоткрыл дверь, спросил дорогу на улицу Ясеневую. Он указал направление. Попетляв по узким переулкам и обогнув пустырь, я увидал на углу табличку с нужным названием.
Улица расположилась немного в стороне от остального поселка – за одичалым лесопарком, где, похоже, когда-то находилось общественное место культуры и отдыха, о чем свидетельствовали ржавые фрагменты забора с декоративными финтифлюшками.
Две параллельные вереницы домов глядели друг на друга мертвыми окнами. Между ними тянулась грязная глинистая дорога, вспухшая от дождя. Всего домов было около двух десятков. Окна не горели, фонари не работали. В свете фар мне удалось разглядеть: большая часть улицы отстроена недавно, причем исключительно для состоятельных граждан – осталось лишь несколько старых одноэтажных деревянных домишек, явно нежилых. Коттеджи тоже не выглядели обитаемыми. Возможно, большинство хозяев держали их как спекулятивную недвижимость или застройщику пока не удалось их распродать.
Я припарковал «москвич» под разлапистым деревом в конце улицы. За стеной, что баррикадировала въезд с той стороны, чернел вековой лес.
Я заглушил мотор, стараясь не думать о том, что этот хлам может больше не завестись. Оставив рюкзак на переднем пассажирском сиденье, я вынул ключи из замка зажигания, вышел на колючий октябрьский воздух, запер дверцы и принялся искать дом.
Тихо. Даже собаки не лают – значит, улица действительно пустует.
Табличка с нужным номером. Калитка незаперта: замок выдрали с мясом, оставив рваную дыру в ряду прутьев.
Я потянул ручку. Тихо пискнули петли.
За лето двор порядком зарос. С буйствующим запустением никто и не думал бороться. Судя по кучам строительного мусора, благоустройство территории вокруг нового коттеджа так и не завершили. Пошарив лучом разряжающегося фонаря по участку, я увидел поваленную кованую беседку. Новенькие фонари кто-то расколотил – все до единого. Стены дома испещрены корявыми надписями краской-аэрозолем.
Банда «неравнодушных» жителей поселка потрудилась на славу. Видать, заявились ночью толпой и изуродовали фасад.
Для начала я решил прогуляться вокруг дома – вдоль стен по бетонной отмостке, сквозь которую еще не успели пробиться растения. Шел неспешно, освещая стены фонарем, внимательно оглядывая. Все окна надежно заперты, как и входная дверь – ее, в отличие от калитки, вандалы не тронули.
И только одно окошко, ведущее на цокольный этаж… нет, не открыто. С треснувшим от сильного удара стеклопакетом. Сеть трещин разошлась паутиной.
Располагалось окошко на уровне отмостки. Я покрепче перехватил нижний конец трости и ударил набалдашником по стеклопакету. Он прогнулся внутрь. Я замер на минутку – убедиться, что никто поблизости – и, не дай бог, внутри – не слышит моих проделок. Затем я пустил в ход трость еще три раза, пока внутрь не хлынуло битое стекло. Потом сшиб оставшиеся зубья-осколки.
Вымученно кряхтя, я встал на колени перед черным проемом, посветил внутрь.
Просторное пустое помещение. Ни мебели, ни одежды, ни строительных материалов – ничего. Наверное, хозяин планировал здесь тренажерный зал или бильярдную.
Между окошком и полом метра полтора.
– Спрыгнешь – переломаешь ноги, – пробубнил я самому себе.
Я пригнулся еще ниже, просунул голову в проем. К стене сбоку от окна, примерно в метре от меня, прислонилась алюминиевая приставная лестница. Я протянул руку с зажатой в ней тростью, подцепил лестницу птичьим клювом, потянул к себе. Когда я уже был готов ухватить ее пальцами, из-за большого угла наклона ее резко потянуло вниз. Она грохнулась на пол.
– Мать твою! – удрученно выдохнул я, глядя на недосягаемую теперь лестницу.
Впрочем, выход всегда должен быть. Глупо идти на попятную, когда путь почти свободен. Наверняка поблизости сыщется какое-нибудь приспособление, чтобы подцепить лестницу.
Скрипя коленными суставами, я поднялся на ноги и принялся шарить лучом по отмостке. Наполовину обойдя дом, я обнаружил у себя под ногами длинный гвоздь. С помощью куска кирпича, едва не отбив себе пальцы, я согнул его, чтобы получилось некое подобие рыболовного крючка. Затем отыскался кусок тонкой проволоки: я запутался в нем ногами – едва не грохнулся наземь.
Проволока хорошо гнулась. Намотав ее на гвоздь под шляпкой, я для верности просунул конец под один из витков и вытянул с другой стороны.
Когда я возвращался к высаженному мной окошку, из-за угла напротив показалась тень. Сверкнула темно-зелеными глазами, замерла.
Крупный черный кот.
– Ну, здравствуй, – поприветствовал я и вздрогнул, невольно вспомнив историю Эдгара Аллана По о черном коте.
Я вновь опустился на колени, просунул голову в пустое окно. Хорошенько намотал проволоку на предплечье. Опустил крюк, поддел лестницу за загнутый выступ на перекладине и, отложив фонарь, стал тянуть на себя. Штуковина оказалась тяжеловата для дряхлеющего старика. Я кряхтел, проволока мгновенно стянулась и сдавила предплечье, лоб покрылся крупной испариной.
Справился.
Крепко ухватив верхнюю перекладину, я приставил лестницу к стене под окном, проверил, устойчиво ли ее положение.
Котяра тем временем подошел совсем близко и с интересом наблюдал за рабочим процессом, плавно повиливая хвостом. Я осторожно протянул к нему ладонь, погладил по спине, почесал за ушком. Кот умиротворенно замурлыкал.
Зверь внимательно наблюдал, как я со скрипом спускаюсь в подвал, а затем грациозно сбежал по лестнице следом.
– Хочешь со мной? – сказал я. – Что ж, компания мне не помешает.
Котяра словно в знак признательности потерся о мою штанину.
Я еще раз обшарил пустое помещение лучом фонаря и, не обнаружив ничего кроме мелкого мусора, двинулся к открытой двери в коридор.
Стены все еще сохраняли запах ремонта.
Гостиная. С камином, панорамными окнами и диванами, в которых можно утонуть. Мне за всю жизнь таких хорóм видеть не доводилось.
Ванная комната. На удивление – вполне обыкновенная. Туалет – тоже ничего экстраординарного.
Деревянная лестница наверх.
Второй этаж.
А вот и супружеская спальня.
Толстый ковер на полу. Большая кровать с высоким изголовьем. На ней матрац, застеленный одеялом и покрывалом. Цветные подушки. Дамский столик со стулом. Массивный комод, похожий на важную жабу, грозно выпучил глаза – ручки ящиков.
– Вот ты-то мне и нужен, братец, – обратился я к новенькому, но добротному, под старину, предмету мебели.
Котяра запрыгнул на кровать, принялся топтаться и сосредоточенно принюхиваться к покрывалу, словно тоже вел расследование.
Я выдвинул верхний ящик. Долго перебирал какие-то бумажки – справки, свидетельства, сертификаты. Они сыпались из моих рук на пол и на кровать. Казалось, конца им не будет.
На дне ящика я обнаружил несколько фотоальбомов, два из них – выпускные школьные: один – мужа, другой – жены. Я стал листать. Разглядывал лицо убитой женщины – то, каким оно было в школьные годы. А ведь это сравнительно недавно – 1999 год. Хотя… нет, не недавно. Это
Альбом мужа был довольно скуден. Несколько официальных фотографий с постными лицами – вот и все. На титульной карточке выпускники вытянулись по стойке смирно, смотрят в объектив – серьезные, хоть в гроб клади. Зато в
Листая, я что-то видел. Нечто важное. Но я никак не мог уловить, что именно.
Я стал рассматривать фотографии в деталях. Казалось, почти на каждой просматривался некий
Коту, похоже, наскучило топтаться по супружескому ложу, и он решил присоединиться ко мне. Запрыгнув на комод, он понюхал разбросанные бумаги, а потом вместе со мной стал разглядывать в луче фонарика фотографии.
Когда я собирался перевернуть очередную тяжелую страницу, животное наступило на нее лапой. Кот вскинул голову, посмотрел на меня, шевельнул ушами. Я заглянул в его огромные проницательные глаза.
– Ну, чего тебе?
Я попытался мягко убрать его лапу, но он снова упер ее в то же место на фотографии.
– Что-то хочешь мне показать?
Я поднес фонарь поближе, стал разглядывать фотокарточку. Только тогда кот убрал лапу.
Старшеклассников сфотографировали на уроке. На первом плане сидели две девочки в строгой одежде и с аккуратными прическами, на втором – улыбающиеся во весь рот рослые парни. Лицо одного из них казалось мне знакомым.
Я стал искать его на других фотокарточках.
Вот снова этот парень.
И вот.
И здесь.
Снова.
Светлые волосы… Если на него нацепить очки…
Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет, быть того не может…
Я открыл парадную выпускную фотографию, отыскал его там. Увы, изготовители альбома не удосужились снабдить карточку пояснительными подписями с фамилиями учащихся.
А если допустить, что он? Тогда, выходит, он был так или иначе знаком с семьей Злобиных (или только с супругой), но почему-то скрыл это от меня? Получается, он по крайней мере какое-то время жил здесь, бок о бок с ними, в Навле, где почти все друг друга знают?
Картина никак не желала складываться.
Я посмотрел на кота, который взобрался на подоконник и сосредоточенно глядел в окно на темный двор. Почувствовав на себе мой взгляд, он повернулся. Радужки блеснули в тускнеющем свете фонаря. Кот мяукнул. Раз, потом другой.
– А ведь ты в первые заговорил, – заметил я, насторожившись.
Зверь как будто кивнул в сторону окна, еще пристальнее уставился на меня и еще протяжнее замяукал.
Обогнув супружеское ложе, я приблизился к окну. Вгляделся во мрак. Различил несколько движущихся фигур. Вместо человеческих голов как будто здоровенные звериные бошки, а один – похоже, предводитель – в высоченном остроконечном колпаке, как у куклуксклановцев.
Куклуксклановец поднял треугольную голову, глянул в мое окно.
Я отступил в глубь спальни, схватил с кровати фонарь, щелкнул кнопкой. Наступила тьма. Кот мягко спрыгнул с подоконника.
Мы покинули комнату, я тихонько прикрыл за собой дверь.
В конце коридора я включил фонарик снова. Луч выхватил из темноты дверцу не то встроенного шкафа, не то чулана. Если меня и будут искать, то в последнюю очередь там.
Едва я взялся за ручку дверцы, послышался шум отпираемой парадной двери внизу. Мы с котом юркнули внутрь, закрылись и затаились. Мое старое сердце колотилось, как плотва на крючке. Кот беспокойно терся о мою ногу.
По дому рассыпались неторопливые, размеренные шаги.
Стоять столбом было тяжело: я слишком устал. Кости ныли, умоляя о пощаде. Я перемялся с ноги на ногу. Подошвы со щелчком отклеились от пола.
«Что тут такое разлито?» – подумал я.
По дому кто-то рыскал. Они шумно переходили от комнаты к комнате, распахивали двери, не переговаривались.
Осторожно ощупав руками пространство, я наткнулся на вешалку-перекладину с зимней одеждой. Прямо под ней – продолговатая тумба во всю ширину чулана. На нее я и улегся боком. Она оказалась достаточно длинной, чтобы вместить меня во весь мой небольшой рост – только ноги пришлось чуть-чуть подогнуть. Кот тоже запрыгнул на тумбу, подлез мне под руку. Замер.
К чулану приблизились шаги, дверь распахнулась. Меня обдало ветерком. Воздух пришел в беспокойное движение. И только теперь я понял: в кладовке пахнет железом.
Гость вошел. Подошвы с треском отрывались от пола, залитого липкой субстанцией. Кот, прижавшись ко мне, не издавал ни звука.
По полу, стенам, потолку, зимней одежде скользнул свет. Дрожащий, лижущий, потрескивающий. Не электрического фонаря, а факела. Сквозь тонкие просветы я заметил несколько упавших на пол искр.
Дверца захлопнулась, шаги удалились.
Процессия спустилась по лестнице, лязгнул замок парадной двери, и все стихло.
Я включил фонарь, мы выбрались из-под одежды.
В углу на полу сидели, трогательно прильнув друг к другу, двое обезглавленных полуголых мужчин, которых я сразу в спешке и темноте не заметил. Весь пол чулана был залит кровью, которая к моему визиту успела подсохнуть.
От сырого запаха крови и неаппетитного зрелища разыгралась тошнота. С котом на руках я покинул чулан и плотно прикрыл за собой дверь.
Выключив фонарь, я подкрался к ближайшему окну. Двор пустовал, а по безлюдной улочке в сторону леса удалялась прочь процессия уродливых фигур с факелами.
Я почувствовал запах гари, услышал потрескивание.
Подонки подожгли дом!
Минуя комнату, где трещало пламя, я увидел внутри горящую кроватку для младенца. Выходит, женщина ждала второго ребенка. Ее убили беременной. Как впоследствии и ее дочь.
Одной рукой удерживая беспокойно ерзающего кота, другой освещая путь фонариком, с тростью под мышкой, я поковылял прочь из опустевшего, а теперь погибающего семейного гнезда, уничтоженного чьим-то изощренным безумием.
Парадная дверь оказалась незаперта. Выскользнув на крыльцо, я огляделся. Вокруг никого. Факельщики скрылись из виду.
Я сел в колымагу, с четвертого раза завел мотор. Кот удобно устроился на заднем сиденье, свернулся калачиком и сразу уснул. А внутренности дома тем временем пожирало пламя. Стеклопакеты плавились. Из комнаты нерожденного младенца наружу рвался диким зверем огонь. Мне живо представлялось, как оранжево-красный монстр пожирает обои, лакированный дощатый пол, как лопаются натяжные потолки. Благополучие, созданное множеством трудолюбивых рук, в считанные минуты погибало, обращалось в обугленные руины.
Хватит ли бензина до города? Не остановят ли меня гаишники?..
Свет фар выхватывал из темноты дорожные знаки, которые указывали мне, как добраться до Брянска. Мимо вихрями неслись современные машины, из-за чего мой автомобильчик едва не сносило с дорожного полотна.
Хлопок. Колымага дернулась, замедлилась. Скрежет.
Лопнула камера колеса.
Я остановил агрегат на обочине и бессильно уставился на освещаемый фарами асфальт. Позади лес: я успел отъехать километра на два от поселка. Впереди тоже лес, сквозь который прочертила свой путь автострада. Некого попросить о помощи. Если буду торчать у края проезжей части и размахивать руками, пытаясь остановить попутку, меня могут не заметить и сбить. Повезет, если умру сразу, без мучений. Тогда Другой останется с Маргаритой Семеновной – и она, возможно, никогда не узнает, что я – настоящий я – погиб посреди дикого сосняка на пустынном шоссе вдали от города, где прожил почти всю жизнь.
Я выбрался из машины, прихватив с собой ключи, и отомкнул замок багажника.
Меня ждал новый сюрприз. Рядом с ржавым ружьем, запаской, домкратом и ящиком с инструментами лежали две отрубленные головы. После всего пережитого в тот день меня сложно было удивить. Я склонился над разинутой пастью багажника и принялся хладнокровно разглядывать мертвые лица в свете фонаря, который готов был вот-вот сдохнуть. И вот что я вам скажу: трудновато узнать бывшего владельца головы по лицу – даже если башка свежая, недавно оттяпанная. Лишь после детального осмотра я распознал убитых.
Одним оказался отец Лены Злобиной, Дмитрий. Другая голова принадлежала…
Науменко.
Поначалу я решил, что ошибаюсь, что убитый лишь похож на Светозара. Но… слегка вздернутый нос, светлые волосы, тонкие губы – все черты в точности такие, как у молодого педагога, хотя мертвые они складывались в нечто несуразное, неестественное. Лицо казалось слегка более одутловатым, чем при жизни, даже пухлощеким, но я списал это на посмертные изменения в тканях. То был Светозар Радомирович Науменко.
Вот почему мой молодой коллега пропал со связи. Его убили. И отца девочки тоже убили. Выходит, злодей – кто-то другой.
Я распрямился и прислушался к унылой тишине осеннего леса.
Как я-то сам до сих пор жив? Как мне удалось ускользнуть от
Результат моей разведывательной вылазки: многократно подвергнув себя смертельной опасности, я только больше запутался. Более того, я, возможно, толкнул на погибель ни в чем не повинного молодого человека, которого можно было и вовсе не втягивать в это темное дело.
Кряхтя и похрустывая больными суставами, я кое-как, с горем пополам, вытащил запаску из багажника и… тут же уронил на землю. Мне предстояло, орудуя домкратом, приподнять автомобиль. Справлюсь ли?..
Шум колес и мотора со стороны Навли. Я спешно захлопнул крышку багажника. Обернулся. В глаза ударил свет мощных фар. Машина замедлила ход.
– Проезжай давай, нечего тут смотреть, – процедил я сквозь зубы.
Водитель затормозил рядом.
Только бы не полиция…
Нет, не полиция. Мужчина на иномарке. Стекло-автомат плавно уехало вниз. Наружу высунулась голова и спросила:
– Колесо лопнуло?
– Да-да, – ответил я, разводя руками. – Такая вот напасть стряслась.
– Помочь?
– Не стоит, сам справлюсь, – натянуто улыбнулся я. – Не впервой.
– Может, все-таки помогу? Неважно выглядите, дедушка. С домкратом работать силы нужны.
– Ежели так рветесь помочь, то подвезите лучше в город. Вы ведь туда направляетесь?
– Садитесь.
– Непременно. Только вещички захвачу.
– Помочь вам положить запаску в багажник?
– Не утруждайтесь. Никому она не нужна. Как и эта ржавая рухлядь.
Я сгреб в охапку рюкзак, трость, кота и устроился поудобнее на заднем сиденье теплой новенькой иномарки.
– Со мной друг, – сообщил я. – Надеюсь, у вас нет аллергии на кошачью шерсть?
– Вам повезло, – натянуто усмехнулся водитель, трогаясь. – Вы куда это на ночь глядя?
– У брата в Брянске инсульт, – соврал я. – Автобусы не ходят, такси – дорого. Хотел своим ходом – не вышло. Мой стальной конь такой же старый, как я. Нам обоим пора на покой.
– Да уж. Повезло вам, что я мимо проезжал. Другие, может, и не остановились бы.
– Это точно.
В городе мужчина высадил меня у больницы, куда якобы загремел с инсультом мой брат. Оттуда я, оставшись один, вызвал такси и совсем скоро оказался у своего подъезда.
Как же все-таки хорошо, когда есть куда возвращаться! Как замечательно, когда дома ждут!
Я взглянул на свои окна. В теплом свете настольной лампы Другой махнул мне рукой: все, дескать, в порядке.
Поднявшись к своей двери, я осторожно, насколько сумел, вставил в замочную скважину и повернул ключ. Пока я в уютной домашней темноте стаскивал с себя одежду, все еще хранившую холод того страшного леса, Маргарита Семеновна заворочалась в постели.
– Толик, а Толик. Ты чего это колобродишь среди ночи?
– В туалет ходил. Сейчас приду. Спи.
Другой на мгновение выглянул из темноты и тут же растворился в ней.
Мне мой батя рассказал. Ехал он как-то раз из Навли. Зачем-то срочно понадобилось в город. Было не очень поздно, но темно. Октябрь. Ну, он видит, стоит на обочине старичок рядом с «москвичонком» годов пятидесятых выпуска. В таких даже ремни безопасности не предусмотрены. Батя мой останавливается узнать, что да как, что стряслось. Дед объясняет, мол, колесо лопнуло. А дедок такой щупленький, жалкий, с палочкой, трясется весь. Кажется, вот-вот концы отдаст. Просит: подбросьте, мол, до города. Садится в батину машину, а на руках у него котяра черный, на вид злобный-презлобный, глядит исподлобья. Папаше моему не по себе стало. Ну а че вы хотели, я б ваще обосрался. По дороге они особо не разговаривали. В Брянске дед поблагодарил, взял вещички и ушел. Куда – неизвестно. Тачанку свою он так с обочины и не забрал. Уже потом, ближе к зиме, ее отбуксировали, вскрыли. Нашли в багажнике две сгнивших человеческих головы. А что за дедуган был, никто не знает. Может, сама Смерть. Видать, батя мой добрый, помочь вызвался – вот старый его и не тронул, отвадил от аварии. Повезло.
Оказавшись в своей уютной старой квартирке, я первым делом переоделся в домашнее. Потом хряпнул коньячку и сунул ноги в таз с горячей водой, куда высыпал щедрую порцию горчичного порошка. Впрочем, поздно.
Следующие два дня прошли как в аду. Я лежал пластом с температурой под тридцать девять, укутанный в пять одеял, с грелкой на заднице, напрочь лишенный голоса. Маргарите Семеновне пришлось звонить в школу, а потом вызывать врача. Время от времени я пытался приподняться, но безуспешно: кости ломило, а толстый кокон одеял ни в какую не желал ослаблять хватку. Я не мог ни добраться до компьютера, ни даже почитать книгу. Супруга сновала вокруг, то принуждая меня глотать какие-то пилюли, то угрожая кровавой расправой.
Кот быстро освоился. Прежде чем пустить на кухню, я его как следует осмотрел. Животное было безупречно чистым, как будто только вчера сбежало от заботливых хозяев. Ни блох, ни клещей, ни грязи. Я ему только лапки протер тряпочкой. Налил в миску молочка, выделил угол между стеной и холодильником.
Первым утром, когда я метался в кровати и плавился от охватившего меня жара, Маргарита прибежала (да, буквально) из кухни с криком:
– Толя, что это такое?!
– Ты о чем? – прошамкал я.
– Толя, что это за кот?!
– Обычный кот.
– Откуда он взялся? Вчера ведь не было!
– А сегодня вот есть. Ты мне лучше принеси чего-нибудь жаропонижающего. И врача вызови, а не то я подохну с минуты на минуту.
– Откуда?! – повторила она, словно не слыша меня.
– Мяукал ночью под дверью, разбудил. Мне надоело – вот я его и впустил.
– Господи, Толя! Ну что ты за человек, а?!
– А что мне было делать?! Это
– Да ведь точно соседский! Смотри, какой чистенький, ухоженный. Его же искать будут!
– Не будут. Были б такие заботливые – не упустили бы.
– Надо походить, поспрашивать.
– Походи, поспрашивай. Только жаропонижающего мне дай наконец, будь так добра.
После ухода врача супруга обошла все квартиры. Ни у кого питомцы не пропадали. Пока я лежал пластом, скошенный болезнью, она успела подружиться с новым членом нашей небольшой семьи и окрестила его Пушком, хотя уж каким, а пушистым он точно не был.
Полегчало мне лишь к середине третьего дня. Я хотя бы сумел принять сидячее положение. Понадобилось время, чтобы предметы обстановки прекратили дикарский танец перед глазами, а голова перестала кружиться. Я задвинул ноги в тапки. Медленно, но уверенно поднялся. Подождал, пока привыкну. Первым местом, куда я направился, был туалет. Вы и представить себе не можете, как я по нему скучал, лежа в постели. Дело в том, что мне даже, простите, опорожняться приходилось в горшок из лежачего положения.
– Ты куда намылился? – донеслось из кухни.
– По очень важному делу, – ответил я. – Пописать. Теперь я здоров и могу делать все что мне заблагорассудится. Конец твоему веселью! Больше ты не сможешь принуждать меня к извращенным совокуплениям с ночным горшком!
– Черт неблагодарный.
На следующее утро я почувствовал себя полностью восстановившимся и носился по квартире, словно тигр в клетке в зоопарке. Как только я заикнулся о намерении выбраться на работу – заполнить журналы, – разыгралась настоящая буря. Пришлось предпринять тактическое отступление – провести еще день в скукоте, при закрытых форточках и под чутким надзором Маргариты Семеновны. Она так обо мне пеклась, что порой казалось, проще отдать концы, чем выдержать эту сверхзаботу.
Днем позже, оказавшись на улице, я с наслаждением вдохнул живительный влажный воздух октября. Я намеревался неспешно пройтись, разогнать застоявшуюся кровь, размять ноги. Другой не замедлил присоединиться. Все дни, что я хворал, он не показывался и никак не давал о себе знать.
– Как тебе удалось такое провернуть? – был мой первый вопрос.
– Лучше тебе не знать, – пренебрежительно бросил он. – Впрочем, дедуля, все ответы в твой голове. Кому как не тебе это должно быть известно.
– Понятно. Значит, не расскажешь.
– Скоро ты сам до всего докумекаешь.
– Какие новости на работе? – спросил я.
– Науменко в школе не появлялся.
– Надо же, странно! – принялся язвить я. – Интересно, как бы он появился – без головы-то?!
Другой смерил меня презрительным взглядом.
– Что там еще? – спросил я.
– Начальство раздумывает, увольнять его или считать пропавшим без вести. По большому счету, пропажи никто толком и не заметил. Коллектив-то большой. Один ушел, другой пришел…
На первом уроке – в восьмом классе – обнаружилось, что подходит к концу учебник. (Я учу по зарубежным пособиям, не привязанным к возрастному делению на классы, поэтому новый комплект может понадобиться и посреди учебного года). Нужно было подняться в библиотеку и заказать УМК следующей ступени – и как можно скорее, пока не забыл. Я дал ученикам задание, а сам отправился в путешествие на третий этаж. Такое вообще-то запрещено: во время урока дети не должны оставаться в классной комнате без учителя. Однако производственную необходимость никто не отменял. Во время перемены в библиотеке не протолкнуться, зато на уроках пусто и тихо – благодать.
Библиотекарша Карина Антоновна Мальцева – полная женщина с высоким седым коконом на голове – выдала мне каталог и бланк заказа.
– Анатолий Васильевич, я уж за вас испугалась на днях, – посетовала Мальцева.
– Что стряслось? – Я с невозмутимым видом листал глянцевые страницы, но внутренне насторожился.
– Науменко пропал – вот что.
– Его похитил не я.
– Да ну, что вы, я ведь не о том. Просто услышала в тот день, что вы тоже не явились на работу…
– Захворал. Жена не сразу дозвонилась до приемной.
– Как сейчас себя чувствуете?
– Отлежался, встал на ноги, как видите.
– Науменко ведь наш так и не объявился с тех пор, – продолжала она раскручивать тему. – Ни домашний телефон не отвечает, ни мобильный. Как бы не случилось чего с парнем…
– Не в запой ли ушел? – угрюмо пошутил я и прикусил язык.
– Да ну, что вы! – Это была ее любимая фраза на все случаи жизни. – Не похож он ни на выпивоху, ни на разболтыша. Всегда одет с иголочки, чистый, причесанный, на работу не опаздывал.
– Директор в полицию заявил?
– Вот уж не знаю, не знаю. Жалко Светозара Радомировича. Такой хороший педагог – талантливый, перспективный! Он как только к нам пришел, сразу мне понравился… в хорошем смысле, ну, вы поняли… Для своих будущих учеников летом кружок краеведческий организовал.
Она своей трепотней никак не давала мне сосредоточиться на каталоге, а тут я вовсе поднял голову и зыркнул на нее, сдвинув очки на кончик носа.
– Разве краеведческий кружок? Я слышал, то был курс по подготовке к аттестационному экзамену.
– И это тоже! – принялась Карина Антоновна рассказывать взахлеб. – Но краеведческий кружок для тех же детей – это было нечто особенное. Науменко раскопал в областном архиве материалы по истории нашей школы, организовал детям несколько экскурсий. Вместе они искали дом нашего основателя. – Она с благоговением и трепетом взглянула на висящий на стене в дальнем пыльном углу портрет Прокофия Порфирьевича Даля – колоритного, статного мужчины с кустистыми бровями, проникновенным взглядом и солидной складкой под подбородком.
Я не дал ей договорить:
– Впервые слышу об этом. И что, нашли дом?
– Да-да, нашли. Не знаю, в курсе вы или нет… когда Прокофий Порфирьевич умер, его дальние родственники вступили в право владения имуществом и дали понять руководству школы, что контактов с нами поддерживать не намерены. Так о доме все и позабыли. А сейчас там что-то вроде помойки. Родственников тех след простыл давно…
– А Лена Злобина посещала тот кружок по интересам? – рискнул поинтересоваться я.
– Да-да. Она и… еще помню какую-то странную девочку. Собиралась к нам поступать, но что-то не срослось. Не то родители передумали, не то… Неприятная девочка. Угрюмая. Рисовала очень злые рисунки у себя в блокноте. Буквально не расставалась с ним.
– И что, они там только вдвоем занимались, в кружке? Лена и эта?..
– Нет, приходили еще какие-то ребята, но только те двое были постоянными.
От беспокойства у меня стало жечь в груди, но я собрал волю в кулак и принялся заполнять бланк заказа.
Выходит, Науменко нагло врал, будто ничего не знает о заброшенном доме отца-основателя? Но зачем? Какого черта?
Не успел я, покинув библиотеку, дошагать до конца коридора, сзади окрик:
– Анатолий Васильевич, остановитесь!
Оборачиваюсь. Птеродактиль. Прилетела по мою душу. Сейчас станет выклевывать печень.
– Слушаю вас, – с вызовом бросил я.
– Вы почему гуляете во время урока? Это что за расхлябанность такая? – Пучок и залысины парадно сияли в свете ламп.
– Вас забыл спросить, – буркнул я и свернул за угол.
– Со следующей недели на пенсию пойдете!
Едва я распахнул дверь в классную комнату, царивший в мое отсутствие умеренный шум стих.
– Are you ready with your work? – спросил я с порога.
– Нет… еще нет… нет… – вразнобой отвечали дети.
У кого-то зазвонил мобильник. Я уже слышал эту мелодию, причем в этом же классе. Приставучая последовательность нот на электрической гитаре. Что-то из модного, молодежного – в чем я ни бельмеса не разбираюсь.
– Сколько раз вам напоминать, – сказал я, усаживаясь за стол, – перед уроком переводите телефоны в беззвучный режим.
Я вычислил провинившегося. Тот самый паренек, которого я защищал перед директором, Птеродактилем и прочими стервятниками. Он держал телефон под столом и лихорадочно возил пальцем по экрану, чтобы включить беззвучку. Звали мальчугана Илья Кожин.
– How much more time do you need? – спросил я у группы.
– Ten minutes, – сказала какая-то из девочек.
– You have them, – милостиво разрешил я.
К последнему уроку разболелась голова. Под черепом пульсировало.
По окончании рабочей смены я, едва передвигая конечностями, надел пальто и шляпу, взял портфель и отправился домой, разбитый. Маргарита Семеновна хозяйничала на кухне. Обедать я не стал, аппетита совсем не было. Налил себе чаю. Засел в кабинете, разбавил напиток капелькой коньяку и включил компьютер. С первыми глотками полегчало: головная боль ушла. Однако пульсация под черепом не прекратилась.
Здравствуй, Гугл.
Я некоторое время вспоминал, о чем думал, пока трясся в автобусе по пути домой.
Науменко.
Странный парень. Со странным именем. Светозар Радомирович. Наверняка в свои школьные годы носил обидное прозвище «Света». Или «Светик». Может, даже родители дома так ласково называли. На фоне остальных учителей выделялся. Больше похож на вузовского профессора, или выдающегося ученого, или известного писателя – блюстителя общественных нравов. Наблюдательный, преданный своему делу историк с широким интеллектуальным кругозором. Взялся помогать мне в моем вынужденном расследовании, поскольку ему якобы поступали угрозы от лосиного культа. Как выяснилось, наврал с три короба.
Зачем? Что он скрывал? Может быть, в его недавнем прошлом найдутся зацепки?
– У каждой школы есть сайт, – сказал Другой, нарисовавшийся у меня за спиной. – Проверь его предыдущее место работы. Может быть, найдешь что-нибудь стоящее.
– Знать бы номер той школы…
– Двадцать, – без колебаний подсказал Другой.
– А тебе это откуда известно?
– Он сам как-то обмолвился, когда вы трепались о том о сем.
– Что ж, ладно…
Я отыскал веб-сайт школы номер двадцать. Ресурс крайне неудобный для пользователя. Чтобы найти страничку «Педагогический коллектив», пришлось продраться сквозь ворох неочевидных ссылок. С минуту я был вынужден любоваться на пустой фон. Но потом прогрузились фотографии и текст.
Такие интернет-ресурсы обновляются халатно и нерегулярно – поэтому я был почти уверен, что обнаружу там информацию о Науменко, несмотря на то что он уволился целых полгода назад.
И я оказался прав. В подразделе, посвященном учителям общественных дисциплин, среди прочих красовался Науменко. Если бы не подпись под фотографией, я бы его не узнал. С фотопортрета широченно улыбалось молодое округлое лицо. Мыть голову он в ту пору явно не любил – даже на парадной фотокарточке волосы походили на грязноватую солому. Затрапезная жилетка. Очки – те же, что я видел на живом Светозаре. Вообще, лицо очень похожее, но все равно как будто другой человек. Увиденный портрет никак не хотел накладываться на живой образ сухощавого, всегда безупречно аккуратного молодого мужчины. Который, кстати, никогда ТАК не улыбался. Сколько помню, его улыбка была сдержанной, даже… холодной.
Впрочем, я тут же списал возникший диссонанс на минувшие годы. Надо полагать, он приступил к работе в школе сразу по окончании института – в возрасте примерно двадцати двух лет. Тогда же была сделана фотография. Сейчас ему, кажется, тридцать два или около того. Минуло десятилетие. Немало. Внешность могла сильно измениться. Двадцать два года – фактически поздний подростковый возраст, когда человека еще нельзя считать сформировавшимся ни физически, ни интеллектуально.
Я ввел «Науменко» в поисковую строку сайта: наверняка должна быть информация о его открытых уроках, мероприятиях, участии в каких-нибудь педагогических конференциях. И снова я не ошибся. Ресурс содержал массу фотографий с уроков Светозара Радомировича. Все за разные годы – с 2010 по 2018. Везде восторженные лица школьников, красочные компьютерные презентации, толпы приглашенных и едва ли не театрализованные исторические реконструкции прямо в стенах классного кабинета.
И везде Науменко слегка неопрятный толстячок, в одной и той же затрапезной жилетке. Брючки коротковаты и так обтягивают икры, что кажется – вот-вот лопнут. Везде эта широкая, искренняя улыбка. Полная противоположность человеку, с которым я лично был знаком. Казалось, тогда он даже ростом был пониже, чем сейчас.
Я подлил в стынущий чай еще коньяка, сделал добрый глоток. В этот самый миг не до конца закрытая дверь кабинета заскрипела. Повернувшись, я увидел, как Пушок, встав на задние лапы, приоткрывает ее, чтобы войти.
«Какой сообразительный», – мысленно похвалил я. Оказавшись внутри, Пушок прикрыл дверь своим задом, подошел ко мне, запрыгнул на колени и свернулся калачиком. Я его погладил. Он удовлетворенно замурлыкал.
Итак, что мы имеем? Еще в этом году Науменко был толстоватым, улыбчивым и не слишком опрятным молодым человеком. (Последние фотографии с его уроков датировались апрелем 2018 года.) Но потом что-то в его жизни круто поменялось. Он изменился внешне, стал ярко выраженным интровертом и под явно надуманным предлогом сменил место работы.
Может быть, в новостях что-нибудь сыщется?
Моей первой догадкой было: Светозар Радомирович замешан в педофильском скандале. Сегодня обычное дело: недовольные оценками родители какого-нибудь ученика в отместку грязно клевещут на педагога. Судя по новостным сводкам, такое сплошь и рядом. Из-за несовершенства судебной системы оправдаться практически невозможно – даже если всем участникам процесса очевидно, что тебя оклеветали. Вероятно, руководству школы удалось замять скандальчик, но во избежание кривотолков и порчи репутации проштрафившемуся учителю посоветовали тихонько уволиться и больше не приближаться к этому учебному заведению.
Что ж, если так, то в новостях могло и промелькнуть, несмотря на все старания администрации. Такие события редко остаются незамеченными. Людишки страсть как любят смаковать грязные сенсации – чем мерзее, тем интереснее.
Ничего, что связывало бы Науменко с совращением школьников, я не нагуглил. Зато на третьей или четвертой странице поиска увидел сообщение о странном событии, единственным участником которого оказался некий… Светозар Науменко.
Житель Брянска с переохлаждением доставлен в больницу
Майские праздники каждый год богаты на происшествия – алкогольные отравления, пьяные драки, утопление в реках и озерах. Текущий год не только побил все мыслимые и немыслимые рекорды в традиционных «народных забавах», но и удивил кое-чем из ряда вон.
В ночь с 1 на 2 мая в МЧС поступил звонок от неизвестного. Сообщалось о потерявшем сознание молодом человеке у отстойников птицефабрики «Снежка».
Несмотря на резкое потепление после ненастного апреля, по ночам все еще холодно. Временами температура опускается до минусовых отметок. Это особенно ощущается за городом. Отстойники птицефабрики расположены на отшибе за главным городским кладбищем. Рядом полузаброшенный дачный поселок.
Полиция и скорая помощь моментально отреагировали на вызов и прибыли на место происшествия. У края отстойника сотрудники служб обнаружили мужчину возраста примерно тридцати лет. Он был в сознании, но сидел на голой земле, молчал и никак не реагировал на просьбы и вопросы. Документов и мобильного телефона при потерпевшем не было. Невооруженным глазом было видно, что организм переохлажден.
Неизвестного доставили в больницу, где оказали помощь и привели в чувство. Наркотических веществ и алкоголя специалисты в крови не обнаружили. Молодой человек еще сутки не реагировал на происходящее вокруг. Лишь 3 мая он назвал свое имя – Светозар Науменко. Как и зачем оказался у отстойников, он объяснить не сумел. Состояние потерпевшего до сих пор не стабилизировалось, он находится под присмотром врачей. Если среди наших читателей есть родственники человека с таким именем, позвоните по номеру редакции.
В праздничные дни будьте предельно осторожны в незнакомых местах, особенно вдали от населенных пунктов.
Так-так. Выходит, наш Светозарушка на майских праздниках угодил в некую переделку, которая на время лишила его дара речи.
Майские праздники… А когда, интересно, он уволился из школы?
Школа №20… Номер телефона…
– Приемная директора школы. Слушаю.
– Добрый день. Не подскажете, как мне найти Светозара Радомировича Науменко? Кажется, он у вас работает.
– Нет, давно уже не работает.
– Надо же! Когда он уволился?
– В мае, в этом году.
– В начале мая?
– Да, сразу после праздников, кажется.
– Благодарю за информацию.
Выходит, в жизни Радомирыча произошел некий перелом, который сильно расстроил ему нервную систему.
Ладно, Науменко от перенесенного потрясения похудел, стал тщательнее следить за собой. Но почему он уволился из школы? Выходит, его срыв как-то связан с местом работы? Мы вновь упираемся в возможный педофильский скандальчик?
Отстойники птицефабрики «Снежка»… Как они вообще выглядят?
Боже, храни Гугл! И как мы без него раньше жили…
Отыскалось несколько фотографий. Да-а-а-а-а-а-а, то еще местечко. Искусственные водоемы, переполненные гнилой водой, заросшие тиной, плесенью и еще бог весть чем. Уродливые зеленые наслоения и торчащие по берегам бетонные плиты делали картину достойной пера художника, изображающего мир после апокалипсиса. Поодаль виднелись голые деревья и острые крыши несуразных дачных домиков. Там, поди, задохнуться можно. Туда птичье дерьмо свозят тоннами. Как можно держать огород в ТАКОМ месте?!
А это что? Лосиные рога? Откуда в тех местах лоси? Это почти промзона, там разве что кладбище да жиденькие лесополосы.
Рога выглядывали из отстойной воды. Зверь утонул в самой середине большой искусственной емкости.
Я открыл новостное сообщение под фотографией.
В отстойнике за городской чертой утонул лось
11 июня житель Брянска, возвращаясь со своего дачного участка мимо отстойников птицефабрики, заметил торчащие из воды рога лося. Он заснял их на фото и прислал материалы в нашу редакцию.
Специалисты по фауне Брянской области отмечают, что лоси не водились в этой местности с середины прошлого века. Поселковые власти ведут переговоры с руководством предприятия о том, чтобы совместными усилиями извлечь труп погибшего животного из отстойника. Для этого могут потребоваться специальные технические средства. Мы будем следить за развитием событий.
Ссылка по теме: «В отстойнике за городской чертой обнаружен труп пропавшей школьницы» за 2 сентября 2018 года.
Щелк.
В отстойнике за городской чертой обнаружен труп пропавшей школьницы
2 сентября при попытке извлечь погибшего лося из отстойника птицефабрики было обнаружено тело учащейся девятого класса школы №20, пропавшей около года назад. Имя погибшей не разглашается, как и причины смерти.
Необычны обстоятельства произошедшего. Ожидалось, что в отстойнике находится труп крупного лося, который случайно забрел в резервуар, отравился фекальными испарениями и погиб. Однако животного в емкости не оказалось. Вместо него извлекли лишь старые рога, к основанию которых оказалась гвоздями приколочена девушка без головы. Опознать ребенка удалось по одежде, ключам от квартиры и SIM-карте мобильного телефона.
– Вот тебе и связь, – заключил я.
– Толик, ты что там бормочешь? – спросила заглянувшая в кабинет Маргарита.
– Ничего особенного, – ответил я.
– Может, все-таки пообедаешь? Ты едва оклемался, тебе надо хорошо питаться.
Чтобы она лишний раз не беспокоилась, я уступил:
– Так уж и быть. Можешь сделать мне бутерброд с сыром.
– Колбаски положить?
– Давай. И чайку, вот, тоже подлей.
– Что это за жуть ты читаешь? – спросила она, принимая пустую кружку у меня из рук.
– Да так, новости всякие.
Она с неодобрением покосилась на экран и удалилась, а я вернулся к своим размышлениям.
Что мы в итоге имеем? Науменко знал о существовании лосиного культа задолго до того, как мы с ним познакомились. Он мне сознательно лгал. И он был замешан в ритуальном убийстве девочки. Или, по крайней мере, знал о нем. Пес вернулся к своей блевотине.
Полиция, видать, не удосужилась связать гибель девятиклассницы с нервным срывом Науменко у отстойников. Оно и понятно: между событиями прошло более полугода, а в приключениях Светозара у отстойников не имелось ничего противозаконного.
Опять девятиклассница. Как Лена Злобина. Головы не найдены. Что я видел в лесной избушке? Сложенные у алтаря черепа – своего рода жертвоприношение Лосю. Выходит, Науменко сам стал жертвой секты, а лесной маньяк вез в багажнике «москвича» отрезанные головы, чтобы пополнить коллекцию.
Наконец все начало складываться в единую картину. Вот только роль Науменко во всей этой истории оставалась не совсем ясной. И еще я понятия не имел, что ждет меня самого. Отстанут они от старика или нет?
Я решил еще поискать новости по запросу «Светозар Науменко», однако больше он внимания новостных агентств не привлекал. Зато я наткнулся на сообщество двадцатой школы в ВК. Обычная группа, где школьники перемывают друг другу косточки и обмениваются мемами, наскоро состряпанными из неудачных фотографий педагогов.
Молодой историк упоминался в дискуссии «Ваш любимый учитель :)». Многие учащиеся, особенно девочки, называли Светозара Радомировича лучшим и подкрепляли свои слова десятками красных «сердечек». Но мне гораздо интереснее было ознакомиться с дискуссией «Светозар Радомирович уволился (((((((((».
«Кто знает почему светозар радомирович ушел из школы?» – «Никто не в курсе. Но очень все это грустно». – «Он сначала после праздников взял больничный а потом оказалось что он больше неработает». – «Жальжаль. Очень жаль что такие учителя увольняются. Историю лучше никто не преподовал». – «Ребят, я видела его в день, когда он документы свои забирал или что-то такое. Он специально пришел в середине второго урока, чтобы никого из учеников в коридоре не встретить. Я его еле узнала. Худющий-прехудющий стал. Оч сильно поменялся. Но это точно был он, зуб даю». – «Что же с ним случилось такое?»
От обилия информации у меня снова разболелась голова. Под правым виском как будто что-то елозило.
Я доплелся до кушетки, прилег и задремал.
Очнулся я от звука доставленного СМС. Двух. Одного за другим. Подняться с кушетки удалось не сразу: меня сковывал холод, словно я только что из лесу вышел, был сильный некроз… Здравствуй, нарушенное кровообращение!
Я откинул плед и немного посидел, ожидая, пока успокоится головокружение. Пушок бесцеремонно взгромоздился на стол и пожирал колбасу с моего бутерброда, рядом с которым из чашки с чаем лениво поднимался пар.
Чай еще не остыл; значит, дремал я недолго – минут десять от силы.
Я прошаркал к столу, переместил на пол кота, уселся, взял мобильный, открыл сообщение. Номер скрыт. «Церковный ты украл головы тибе конец берегись. И твоему людоеду Гайве тоже».
Что ж, твари, вызов принят. Спасибо, что удосужились оповестить. Возможно, мне вас и не одолеть, но я уж точно не отдам свою жизнь, пока не размозжу кому-нибудь из вас, супостатов, череп и не отправлю в реанимацию! И Гайво предупрежу, чтобы перебирался в другую конуру.
Во мне закипела черная злость.
Да кем они себя возомнили?! Суперзлодеями? Дерьмовая секточка полоумных убийц!
Нахлынувший гнев вызвал дрожь бессилия. Я стукнул кулаком по столешнице, чашка со звоном подскочила. Чай плеснул на лакированную поверхность.
– Толик, что тут у тебя? – заглянула в кабинет Маргарита Семеновна.
– Все в порядке, – ответила ей моя спина.
Второе сообщение. Незнакомый номер, но другой. «Анатолий Васильевич, завтра в тринадцать ноль ноль у меня дома. Это касается моей и вашей безопасности. Номер не мой. Не отвечайте и не перезванивайте. Гайво».
По расписанию у меня было всего четыре урока. Заканчиваются около двенадцати. К обеду погода испортилась. Дул злой ветер, острые капли ледяного дождя хлестали по лицу. Я поднял ворот пальто и запахнулся поплотнее, оставив на виду лишь глаза. Впрочем, я мог бы и их скрыть под воротником – это не поменяло бы дела: стекла очков заливало водой сразу же, стоило мне наспех протереть их рукавом.
Почти ощупью я добрался до остановки. К моей радости, всего через пару минут ожидания из-за поворота, покачиваясь, с ржавым дребезгом выплыл троллейбус. Я уселся на одно из мест для пассажиров с детьми и инвалидов, отдышался. Оплатил проезд кондуктору.
Изо рта шел пар. Мимо вязко тянулись серые брянские пейзажи.
Я мысленно воззвал к Другому. Объясни, мол, этой сволочи, что я от своего не отступлюсь.
Другой не отзывался. Может быть, в том тонком мире, где он обретается, его хватил сердечный приступ? Тогда мне и подавно пора в могилу.
Я живо вообразил картину: кладбище, слякоть, мокрый снег. Мои дети успокаивают свою ополоумевшую от горя престарелую мать. Внуки не приехали. (Что им дед, с которым они виделись в лучшем случае раз в полтора года?) Холодный, иссиня-бледный труп иссохшего старика в гробу. Маргариту Семеновну медленно подводят. Она бережно кладет подле усопшего очки, собственноручно связанные шерстяные носки, трость с набалдашником. Все, что может понадобиться мужу во время долгой переправы через реку Стикс в компании неразговорчивой бесформенной сущности. Меня накрывают крышкой. Под холодным дождем со снегом фальшивит похоронный оркестр из краснолицых мужиков с мутно-желтыми глазами. Флегматично стучит молоток. Гвозди впиваются в пассивно сопротивляющееся дерево. Могильщики, кряхтя от напряжения, на веревках опускают тяжелый ящик в свежевырытую прямоугольную яму – мое последнее пристанище. За этим наблюдает немногочисленная похоронная процессия – родные да жиденькая делегация учителей, – а вместе с ними сотни застывших лиц на памятниках – те, о ком помнят, и те, кого давно позабыли… Стравливая веревки, мужики опускают меня на дно. Один, страдающий от особенно изнурительного похмелья, дает слабину. Гроб от удара боком о дно могилы раскрывается. Окоченелый труп плюхается в жидкую грязь. Присутствующие дружно охают. Маргарита Семеновна падает в обморок. Сын усопшего орет на идиотов, костерит их на чем свет стоит. А те чешут репы, не зная, что предпринять – как бы так изловчиться, чтобы извлечь мертвого деда из жижи на двухметровой глубине, снова уложить в деревянный ящик и похоронить наконец как подобает.
А поодаль, поигрывая в руке увесистой тростью с «птичьим» набалдашником, посмеивается изрядно помолодевший Другой, которого теперь не вижу даже я…
– Остановка «Площадь Ленина», следующая остановка – «Строительный техникум», – хрипло пробубнил динамик.
Свернув с главного городского бульвара, я погрузился в обособленный мирок грязных улочек и проулков, на которых горбились под бременем лет одноэтажные домишки. Хлюпая ногами по размокшему настилу листьев, я обогнул сбоку нужный дом, подошел к двери.
Незаперто. Наружу сочился плесневый душок. Я заглянул внутрь. Беспорядок, почерневшие обои. Никого.
Прошел в другую комнату. Из бреши в кровле на пол падали жирные капли. Звук меланхолическим эхом отскакивал от стен. Вновь ни души.
Хрустя подошвами туфель по мусору, я подошел к кухонному проему.
На крюке для люстры под потолком висело одеревеневшее человеческое тело. Я обошел его, чтобы заглянуть в лицо и убедиться: это Гайво. Искаженная судорогами гримаса с коркой засохшей крови.
Он шевельнулся! Тело качнулось в мою сторону. С тем звуком, с каким трутся друг о друга два резиновых предмета.
Или почудилось?
Я выругался и бросился прочь не оглядываясь с твердым намерением забыть обо всем, до чего докопался. Забыть убитую ученицу, уволиться к чертовой матери с работы. Жить затворником и не видеть никого, кроме жены…
Впрочем, как только я вышел из дома, мне удалось собрать в кучу остатки здравого смысла.
Перевести дух и отогнать прочь панику…
Я покинул дом, свернул за угол, на задний двор, и опустился на хлипкую лавку под окнами. На меня смотрели непролазные заросли на месте ухоженного некогда садика. Мокрые, окутанные неправдоподобным желеобразным туманом. Настолько спутанные, что кажутся уснувшим диким зверем.
Одолевало головокружение. Меня словно некто гипнотизировал, пытался подчинить своей воле.
– Вот уж нет! – процедил я сквозь зубы, съеживаясь. – Я тебе живым не…
Я осекся. К кому и зачем я обращался?
За мной как будто наблюдали.
– Кто здесь? – Я едва узнавал собственный голос.
Нечто отрезало меня от мира, оставило в полном одиночестве на островке запустения и разложения. Скоро я тоже разложусь, и мой мозг станет пищей для…
– Анатоль, ты бредишь! – одернул я себя, но головокружение нахлынуло новой волной. Перед глазами, словно амебы, поползли ядовито-фиолетовые пятна. Меня повело в сторону, я едва не свалился с лавки, но усилием воли удержался, напрягся, заставил голову не трястись.
Из ступора, вызванного помутнением рассудка, меня вывел скрип открывающейся калитки. Шаги. Кто-то…
…вошел в дом.
Несколько человек.
Грохот опрокидываемой мебели. В моем воображении нарисовалась картина: люди с головами животных под водительством куклуксклановского колпака расхаживают по дому, переворачивая все вверх дном.
– Ну что, дружочек, – сказал Другой, подсаживаясь на лавку рядом со мной, оторопевшим и оцепеневшим от страха.
Я вскинулся и прижал палец к губам: замолчи, мол, иначе сдашь меня со всеми моими старыми потрохами.
– Да не суетись ты так. Они меня не слышат. Видишь во-о-о-о-о-он тот маленький проходик между кустами?
Я кивнул, глядя на темную нишу в диких зарослях, где, как мне ранее показалось, таилось НЕЧТО.
– Там забор, – продолжал Другой. – А в заборе том дырка. Полезай в дырку и затаись на соседнем участке. Он давно заброшен. Не вздумай звать на помощь и вообще раскрывать рот.
Забыв о всякой осторожности, я хотел было вслух возразить.
– Ни слова, – оборвал он. – У тебя ровно пятнадцать секунд. Время пошло.
Чувствуя себя загнанным в западню сусликом, я ринулся в указанном направлении. Другой оказался прав: за несколькими метрами зарослей действительно скрывался высокий дощатый забор, из которого была выломана и отставлена в сторону одна доска. Оказавшись по другую сторону забора, я схватил эту самую доску и ухитрился приладить на место – гвозди легко вошли в свои старые дырки.
Прильнув спиной к забору, я затаился.
Вокруг непролазные заросли. Поблизости журчит овражная речушка. Через пару сотен метров, преодолев лабиринт разрушающихся и поросших водорослями бетонных труб, она впадает в Десну.
Другой оказался прав: едва я замер в ожидании, те, что явились по мою душу, высыпали во двор и принялись прочесывать метр за метром. Вплотную приблизились к забору. Я даже пару раз слышал, как одежда шуршит о почерневшие от сырости доски. Пришельцы не разговаривали – лишь методично прочесывали местность, чтобы загнать жертву в ее последний угол.
Обследовав участок одичалого сада, тянувшийся вдоль забора, они двинулись обратно к дому.
Только я хотел облегченно выдохнуть, у меня в кармане запиликал телефон.
Я запустил руку под пальто и принялся лихорадочно жать на кнопки. Сделал только хуже. По громкой связи, которую я в панике случайно включил, заклекотал Птеродактиль:
– Анатолий Васильевич, почему журнал одиннадцатого «бэ» не заполнен с пятнадцатого сентября?! Детям скоро выпускаться, а родители оценок не зна…
Я наконец выудил злосчастный мобильник из узкого брючного кармана, вдавил красную кнопку и удерживал, пока аппарат не отключился. Пластиковый корпус жалобно затрещал.
Опоздал.
Уверенным шагом направились к забору.
Я похолодел. С моими хрупкими костями и больными суставами ломиться прочь сквозь заросли было равносильно самоубийству. Я просто вжался в забор и зажмурился.
«Это конец», – пронеслась в голове исполненная отчаяния мысль.
Приближающиеся шаги оборвались, когда раздался звук бьющегося стекла. Затем еще и еще. До меня донеслось шушуканье:
Я еще долго стоял, прислонившись к забору спиной и не шевелясь. Думал: вдруг опять ловушка?
Становилось холоднее, сырее.
Зябко. Не хватало опять заболеть. Маргарита Семеновна убьет…
Бесплодное ожидание надоело. Страх пошел на убыль. Вытолкнув держащуюся на честном слове доску, я вернулся в сад, вышел на грязную улицу. Случайно напоролся на пьяного забулдыгу.
– Э, старый хер! Аккуратней! По ногам как по бульвару!
– Пошел к дьяволу, мать твою так! – рявкнул я, замахнувшись тростью.
Пьяница, обходя меня, прочертил неровную дугу, поскользнулся в грязи и упал ничком в лужу. Матерясь и мыча, он тщился подняться, но снова и снова возвращался в коленно-локтевую позу.
Я с трудом поборол в себе желание наступить ему на затылок, вдавить харей в коричневую жижу и держать так, пока он не захлебнется.
Я мирно проверял в пустой учительской словарный диктант, когда в дверях возник главный дежурный по школе в тот день – учащийся одиннадцатого класса.
– Анатолий Васильевич, – обратился он ко мне.
– Да? – рассеянно отозвался я.
– Директор вызывает.
– Передайте ему, пусть сам спустится, если ему что-то нужно.
Дежурный замялся, потупил взгляд.
– Ну, чего стоите как истукан? – стал раздражаться я. – Пойдите и передайте директору, что я не девочка по вызову. Так и скажите.
– Угу, – мрачно кивнул подросток и ретировался.
Я приблизительно догадывался, о чем директор хотел со мной поговорить. Наверняка Птеродактиль наябедничала, что я недостаточно регулярно заполняю журналы одиннадцатых классов. А вчера я опять пропустил рабочий день: чувствуя, как простуда снова пробирается в мой истощенный опасными приключениями организм, взял больничный. Мне дали пять дней, но уже через сутки я пришел в норму и явился на работу.
Всякий раз, когда начальство стремится продемонстрировать свою власть, нужно ставить их на место – так я считаю. Эти оборзевшие господа не должны забывать, что они такие же наемные работники, как простой учитель, что школа – не их бизнес, а педагоги – не ими нанятая рабочая сила. Какой-то алкоголического вида директор, который – только подумать – сам никогда в жизни учителем не работал, ВЫЗЫВАЕТ МЕНЯ К СЕБЕ, надо же! Меня! Анатолия Васильевича Церковного, заслуженного работника народного просвещения!
Хрена вам лысого!
Я включил камеру на мобильном и заснял на видео свалившийся на пол кусок потолочной отделки.
Вскоре в учительскую нагрянули Птеродактиль и директор. Последний, судя по страдальческому выражению лица, накануне вновь грешил обильными алкогольными возлияниями.
– Анатолий Васильевич! – заклекотала Птеродактиль. – Вы что себе такое позволяете?!
– Во-первых, здравствуйте, – принялся измываться я. Особое наслаждение мне доставляло то, как эти двое, считающие себя важными птицами, стояли, словно школьники, напротив меня, развалившегося на стуле. – Во-вторых, я не совсем понимаю, о чем речь. Поясните, будьте так добры.
– Нет, это вы нам поясните, почему вчера отсутствовали на рабочем месте.
– Вам – это кому?
– Мне и директору! – Казалось, комсомолка вот-вот лопнет от кипящего негодования.
– Директору с удовольствием поясню, а вот вам, Валентина Петровна, пояснять не вижу необходимости. Если я ничего не путаю – а я не путаю, – вы не обладаете служебными полномочиями задавать мне подобные вопросы.
– Да как вы…
– Петр Петрович, – обратился я к директору, игнорируя вздорную бабу, – вчера я не явился на работу, поскольку мне нездоровилось. Больничный лист передан секретарям. Поэтому не понимаю причин вашего недовольства.
– Вы стали слишком часто уходить на больничный… – начала было распекать меня Птеродактиль, но директор жестом остановил ее. Было похоже, что она и ему уже опостылела.
– Анатолий Васильевич, – сказал он почти дружелюбно, – на вас поступают жалобы, что вы нерегулярно заполняете журналы. Родители учащихся хотели бы знать их текущие оценки.
– Узнают, не волнуйтесь. К концу полугодия обязательно заполню, – съязвил я.
– Нужно заполнять не к концу полугодия, а когда положено! – взревела Птеродактиль. – Во всем должен быть порядок!
Прозвенел звонок с урока.
– А вы меня не поучайте! – повысил я голос в ответ. Мне до зуда в животе хотелось размахнуться тростью и размозжить перепончатокрылой гадине череп. – Когда посчитаю нужным, тогда и заполню! Вы мне не указ!
Я сгреб в охапку бумаги, с которыми работал во время «окна», и отправился в свой кабинет.
– Анатолий Васильевич, собирайте документы для выхода на пенсию, – твердо сказал директор. Видать, я и его не на шутку разозлил.
– Что вы сказали? – повернулся я, уже находясь у двери. – Повторите-ка.
– Мы вас сокращаем – вот что! – проскрежетал зубами похмельный директор.
– Да что вы такое говорите! – Я медленно двинулся на них. – Если вы посмеете предпринять хотя бы шаг против меня, – объяснял с расстановкой, – то можете сразу рыть себе зубами могилу. Если я начну собирать документы для выхода на пенсию, то подписывать приказ о моем увольнении будете не вы, Петр Петрович.
– Это еще почему? – запальчиво вопросил он.
– Потому что вам придется распроститься со своим уютным директорским креслицем раньше, чем мне с моей должностью, – вот почему. – Птичья голова почти уперлась ему в грудь. – Вы только посмотрите, что творится в вашем учебном заведении! Уму непостижимо! Потолки осыпаются! Вот, взгляните, полюбуйтесь! А если бы эти куски отделки упали кому-нибудь на голову? А что будет завтра? Нам на черепа кирпичи посыплются?
Я выдержал театральную паузу.
– Моему возмущению нет предела, – подошел я к развязке. – Я заснял это безобразие на камеру своего мобильного телефона. Однажды вы своим свинским поведением вынудите меня обнародовать видеоролик. А кому как не вам, Петр Петрович, должно быть известно, с какой легкостью директора школ слетают со своих мест. Наверняка на такую щедрую кормушку найдется не один претендент. Так что ведите себя прилично. Адьес.
Завершив свой миниатюрный моноспектакль, я покинул учительскую.
Пока я доковылял до кабинета, вся группа, для которой мне предстояло провести урок, уже заняла свои места.
Я сощурился на него. Он в ответ покосился. Как мне показалось, с опаской.
– Илья, что за песня у тебя на рингтоне? – поинтересовался я. – Никак не выходит из головы.
– «Seven Nation Army», – нехотя ответил тот.
Я понимающе кивнул.
– Это классика, Анатолий Васильевич, – заметила одна из девочек. – Это знать надо.
– Мне простительно, – усмехнулся я.
– Песня старая-престарая, – сказал еще кто-то.
Я в ответ лишь выдавил из себя еще один смешок.
Когда прозвенел звонок с урока, я попросил:
– Илья Кожин, останься, пожалуйста, на минутку.
Он заметно напрягся. Ответил кивком.
Когда группа очистила помещение, я сказал:
– Илья, подойди ко мне.
Он продолжал молча стоять у своего места.
– Поди сюда, я сказал!
Он попятился.
С небывалой для своего возраста прытью я обогнул учительский стол, приблизился к ряду ученических парт.
– «Seven Nation Army», говоришь?! – С этими словами я перегнулся через парту и схватил Кожина за грудки. – Ах ты гаденыш! – Я попытался перетащить его через столешницу, чтобы продолжить расправу, но на это моих сил не хватило. Стол перевернулся и упал торцом крышки мне на ноги. От боли я стиснул зубы.
Кожин вырвался и пустился наутек.
Домой я возвращался пешком: нужно было развеяться. Голова трещала от навязчивых мыслей.
Что делать? Как спасаться? Скольких учеников школы секта успела завербовать?
– Оформляй-ка ты, дружище, отпуск за свой счет, – посоветовал присоединившийся ко мне Другой. – Бери в охапку женушку да рви когти к дочке или сыну.
– Ага, они нас, можно подумать, ждут с распростертыми объятиями, – горько усмехнулся я.
– Это не твои проблемы. Им отказать совесть не позволит. Потерпят. Будешь в безопасности.
– Какой во всем этом смысл, если мне жить-то осталось всего ничего?
– Не ной! Ты здоров как бык, черт тебя дери! Мало кто до такого возраста доживает, а ты еще даже в здравом уме. И трудишься на благо родины. Любому фору дашь!
– Насчет здравого ума ты погорячился.
День стоял хмурый, но без ветра и дождя. Я сделал большой крюк и забрел на Покровскую гору – высокий крутой холм, что считается одним из возможных мест основания города. Сверху открывается великолепный вид на старые улицы. На вершине красуется стела, увенчанная женской фигурой, возносящей к небу серп с молотом. Рядом ухоженный скверик с елями и лавочками, памятник средневековому сказителю Баяну и воину-монаху Пересвету. По выходным тут проходу нет от изрядно нагрузившихся свадебных процессий. Отдельные уникумы взбираются на памятник Пересвету и зачем-то цепляют на древко копья разноцветные ленточки. Наверное, для укрепления брака – не знаю…
В России примерно семьдесят процентов браков распадаются в течение трех лет после их заключения. Вот берете вы так кредит на организацию свадебного торжества, потом «священный союз» быстренько рушится, а долг перед банком остается. На годы. А еще остается эта убогая грязная ленточка на копье у Пересвета, которую треплет ветер и выжигает солнце…
В сквере было безлюдно. Лишь преклонных лет одинокая дама выгуливала порыгивающего от несварения шпица.
Меня всецело поглотили недобрые мысли. Вот и делай так людям хорошее; я этого маленького негодяя защищал перед обнаглевшими школьными бюрократами, а он мне чем отплатил?..
– А чего ты хотел? – злорадствовал Другой. – Абсолютное большинство детей – да и взрослых, что уж – неблагодарные твари. Вспомни, сколько среди тысяч твоих учеников было тех, что не ценили и не уважали твой труд. Да они, дьявол их дери, с тобой даже на улице не здороваются после выпуска!
– Умолкни уже, – попросил я. – И так тошно.
Он наотмашь рубил правду. Швырял в меня один липкий кусок за другим. Прямо в лицо. Пощечины, которые я заслужил.
Зачем я там до сих пор работаю? Кому я нужен? Кому нужны мои заслуги? Их нет, это просто бумажки да пыль. Да, я выучил тысячи детей, которые состоялись во взрослой жизни благодаря знанию английского языка. Знанию, которое привил я – упорным и самоотверженным трудом. Но мне-то что с этого? Стоит уйти на пенсию – меня тут же позабудут. Лет через десять кто-нибудь во время разнузданной пьянки с оставшимися в живых одноклассниками вспомнит: а о Церковном, мол, ничего не слышно? А другой попросит уточнения: это тот престарелый мудак, который нам на английском продыху не давал? Слышал, он окочурился. А я слышала, что еще живой…
Я встал у памятника Пересвету и бросил взгляд на тянущуюся внизу улицу Калинина – одну из старейших и самых протяженных в Брянске.
Великолепный вид…
Да ни хрена он не великолепный! Грязь, облезлые дореволюционные фасады. Всю эту рухлядь давно пора сровнять с землей. Голые деревья. Чебуречные с ядовитой жирной жратвой. Как же это все отвратительно…
Мелеющая река. Затопленные подвалы с крысиными трупами. Заброшенные лачуги, мимо которых текут вонючие ручейки – загнанные под землю притоки, отравленные экскрементами…
Мерзкий запах. Запах реки. На месте улицы когда-то пролегало русло, но в девятнадцатом веке его перенесли, чтобы не мешало строить завод «Арсенал». А запах остался. Улицу пропитал смрад болотной гнили, жаб, застойной воды и еще ч-ч-ч-черт знает какой дряни…
Я закашлялся. В голове запульсировало. Меня пошатнуло. Глаза самопроизвольно прикрылись.
Вот тогда-то я и узрел ЕГО.
– Мужчина! Уважаемый, с вами все в порядке? – Дама с собачкой дергала меня за рукав. Я отрешенно взглянул не то на нее, не то мимо. – Вам нехорошо? Кажется, вы сейчас упадете.
Пульсация в голове не прекращалась. Было больно.
– Все в порядке, – промямлил я. – Сейчас пройдет.
– У вас аж пот на лбу проступил. Пойдемте, хотя бы на лавку вас усажу.
Шпиц, обеспокоенно глядя на меня, рыгнул. Женщина взяла меня под локоть, отвела в скверик и усадила на первую же лавку.
– Точно не нужно «скорую»?
– Нет, спасибо. Такое бывает. Посижу – и пройдет.
Не в силах удерживать веки открытыми, я погрузился в розоватую, теплую тьму. Там колыхалась густая субстанция, потревоженная движениями. Прорисовались контуры маленького человекоподобного существа. Оно сучило конечностями, жевало похожим на анус беззубым ртом.
Внезапно оно как будто поняло, что я наблюдаю. Щелочки на мордочке дрогнули. Крохотные веки-лепестки распахнулись. Под ними оказались живые, пытливые, чистейшие голубые глаза.
Глаза, исполненные злости на ублюдка брата, который семьдесят восемь лет ограничивал твой мир своей чертовой черепной коробкой.
Он моргнул.
– Выпусти, – произнес вкрадчиво, тихо.
Пульсация усилилась, стала агрессивнее.
– Выпусти! – повторил он чуть напористее.
Я не мог ответить. Меня парализовало. Казалось, я лишился рта.
– ВЫПУСТИ! ВЫПУСТИ! ВЫПУСТИ! – дурным голосом заверещало существо, разевая пасть на пол-лица.
Я разодрал губы о капроновую нить, что запечатала мой рот. Они превратились в кровавые лоскутья. Кровь бежала по подбородку, лилась на грудь, капала на холодную тротуарную плитку.
– Я выпущу, выпущу! – возопил я. – Скоро поедем в больницу – и я тебя выпущу, только не мучь меня больше!
Меня вытолкнуло из бездны кошмара.
– Ты не в больничку поедешь, а сразу в морг, дед, – прозвучало совсем рядом.
Наваждение выжало меня как лимон. Было тяжело держать голову. Рука, в которой я сжимал набалдашник трости, крупно тряслась. Мышцы органов выделения обмякли – казалось, вот-вот обделаюсь; жидкое дерьмо вперемешку с мочой потечет по ногам, пропитает подштанники, будет сочиться из-под брюк на тротуарную плитку.
Кое-как собрав в кучу оставшиеся мысли и силы, я поднял голову и сфокусировал взгляд. Несколько подростков – все в черном. Готы. Трое долговязых парней и девушка –
Рука, сжимавшая оружие, дернулась, чтобы замахнуться. Мне оставалось жить считанные мгновения, когда раздался властный окрик:
– Э, козлы!
К моей лавке бодрым шагом приближалась компания крепких ребят, среди которых…
…Илья Кожин.
– А ну отошли, мудачье! – приказал он. Его спутники звучно похрустывали пальцами, разминая их перед дракой.
Девка опустила серп и вместе со своей бандой поспешила окольными тропами прочь. Спустя миг их и след простыл.
– Они вас не тронули, Анатоль Василич? – спросил Илья.
Я помотал головой.
– Ладно, паца, – сказал он своим. – Дальше я сам.
– С тебя простава, – хмуро произнес один из крепышей.
– Мне восемнадцати нету, не продадут.
– Да ладно, я прикалываюсь, – ухмыльнулся тот. Другие издали несколько натянутых смешков.
Когда они ушли, Илья уселся на лавку рядом со мной. Я молчал – не знал толком, что и сказать. Мне нужны были объяснения.
– Я не заодно с
– Ни черта не понимаю, – честно признался я и потребовал: – Выкладывай.
– В общем, странные делишки делаются, Анатоль Василич, – издалека начал Илья. – Науменко этот – он и сам странный.
– Что такое «хэ зэ»? – поинтересовался я.
– Ну, типа, хрен знает.
– Это у вас все поколение таким собачьим языком пользуется или только ты?
– Хе-хе! Все поколение! – Его прямо-таки расперло от гордости.
– Кошмар-то какой…
– И не говорите! Жиза!
– Это какое-то новомодное ругательство?
– Не, это, типа, «жизненно». Сокращенно – «жиза».
– Звучит ужасно. Но ладно. Давай дальше.
– Кароч. Ходил я летом в тот науменковский кружок. Батя заставил. Краеведение, все дела, интересная шняга… ничего, что я так выражаюсь не… это самое… некультурно?
– Как-нибудь переживу. Не отвлекайся от темы.
– Так вот, кружок, значит, краеведческий. Меня батя туда запихнул… насильственно буквально. Я тогда еще подумал: как-то это странновато – учитель только пришел в школу, а уже кружки мутит.
– Кто был в кружке, кроме тебя?
– Ну, Ленка Злобина, еще несколько ребят с нашей школы. И еще девка одна, не наша. Милана. Она, типа, лыжи навострила поступать к нам, но потом так и не поступила почему-то. Еще какие-то люди подтягивались, я их видел пару раз за все время.
– Науменко как-нибудь объяснял, почему чужие дети посещают в кружок, организованный в нашей школе?
– Говорил что-то по типу, что собирается на общегородской уровень выходить со своими этими кружковыми идеями… Несколько экскурсий нам провел по городу. По всяким злачным местам…
– Злачным?
– Ну, интересным. Клевым, типа. В-о-о-о-о-о-о-от. А потом показал тот проклятый старый дом первого директора. Тащил нас полчаса через колдоебины, кусты, болота. Сказал, что школа, типа, незаслуженно про эту локацию забыла и что теперь это, типа, будет наше тайное место. Место нашего братства.
– Хм… и что за братство такое?
– Братство Лося, по типу того.
– Почему именно это животное?
– Потому что оно кабудтобы сильное и охраняет лес. И на самом деле владеет миром, просто сейчас спит. Кароч, такой бред нам затирал! Пурга голимая.
– Выходит, ты на это не купился?
– Не, я соскочил. Ленка Злобина и эта Милана остались. И еще какие-то черти, которых я даже по именам не знаю. Не из нашей школы.
– Милана – это готка? Та, с серпом?
– Ага, она. В общем, я на это дело стал болт забивать и оттерся от тусовки. Оттерся не просто так. Я бы, может, и продолжал с ними тусить, но… – Он замялся.
– Но что-то произошло, верно? – продолжал я подталкивать его.
– Произошло ТАКОЕ! – Он картинно схватился руками за вихрастую голову. – Воопщем… окончательно свалил я оттуда после похода всем кружком в Синезерки.
– Вот как… – Колесики в моей голове крутились, картинка прорисовывалась.
– На самом деле… я поехал потому, что мне Ленка Злобина нравилась – во-о-о-о-от. – Он замолк, утер сопливый нос тыльной стороной ладони и насупился: не то стеснялся раскрывать самое сокровенное чужому по сути старику, не то утаивал некие важные детали.
Чтобы втереться оболтусу в доверие, я смягчил тон:
– Все, что ты скажешь, останется между нами. Я, даже если бы и хотел рассказать, не смог бы. Некому рассказывать, кроме жены.
– Ладно, – решился он. – Воопщем, я потом неделю спать не мог после той фигни, которую там увидел. Поехали мы, воопщем, на электричке в Синезерки. В поход, типа. Пацанов трое человек и девочки – Ленка и эта Милана… мне она сразу не понравилась, крыса злобная. И то, что она возле Ленки терлась постоянно, меня тоже выбешивало. Меня она тоже невзлюбила. Я из-за этого к Ленке подкатить толком не мог.
– Подкатить – это значит пригласить на свидание или что-то вроде того? – аккуратно вклинился в рассказ я.
– Ага, наподобие. А еще эта Милана, манда позорная, сразу стала клеиться к историку, к Светозару этому, мать его за ногу… ой, простите, что выражаюсь, – во второй раз машинально спохватился он.
– Сегодня можешь не стесняться в выражениях, – обнадежил его я. – Но только сегодня! В школе услышу – надеру уши!
– Ладно, ладно, Анатоль Василич, я ж не дурак, хоть меня учителя и не любят! Ладно, значит. Приехали мы в этот лес поганый…
– Ведьмин?
– Ну да, там деревья такие уродские. Стремно, воопщем. Крипово. Что такое «крипово», знаете?
– Да, английским языком немного владею, – съязвил я.
– Ну ок. Воопщем, разбили палатку, костер забодяжили – все по красоте. Стали сосиски жарить. Науменко этот рассказывал истории всякие про то, как местные жители Лосю поклонялись, все дела. Под вечер это все крипово стало слушать. Девки к Светозару Радомирычу так и липли. Расскажите то, расскажите это, все дела. Милана эта об него чуть ли не терлась. А ему как будто и по кайфу. Меня задрало на все это глядеть – вот я и пошел спать. Пацаны – те в сторонке вискаря выпили – их сразу вырубило. Им бутылку дал Науменко – мне сразу подозрительно показалось. Я не стал. Ночью, после отбоя, меня на пописать пробило. Я, короче, просыпаюсь, встаю. Пацаны храпака давят. Наверное, Науменко им что-то подсыпал в вискарь. Девки должны быть в палатке с Науменко… Круто, да? Учитель кладет учениц в свою палатку. Тройничок, епт. А тут я смотрю, их палатка открытая. Я по приколу внутрь заглянул, там никого. Думаю: хрень какая-то. Потом отхожу чутка подальше, дело свое делаю. И соттуда уже слышу звуки какие-то странные. Иду по тропинке на звуки. Подхожу к поляне. А там стоит столб здоровенный, на нем рога лосиные! Вокруг люди со звериными головами, факелами. Человек двадцать. Кто и откуда – хэ зэ. В бубны лупят. Звук такой глухой, знаете. И напевают что-то тихо на языке… непонятном. Не на русском и не на английском – это стопудово. Один в какую-то дуделку деревянную дует – получается типа как лось ревет. Они друг другу передают, значит, окровавленный трупак какого-то животного – зайца, собаки, хэ зэ. Кровищей обмазываются. Кабутта обдолбанные. Воопщем, дал я деру обратно, забился в палатку, ножик зажал в руке и не спал до самого утра, пока пацаны не проснулись. Науменко и девки тоже глазья продрали. Я такой сижу за завтраком, кусок в горло не лезет, и думаю: может, приснилось? Это, Анатоль Василич, было дико, честно. Как вам история, а?
– Кхм, – откашлялся я. – Тебя засекли во время ритуала?
– Не уверен, но мне кажется, этот хрен меня спалил. За завтраком смотрел так пристально, мне аж не по себе стало.
– Что было потом? – механически произнес я.
– Собрались, уехали. Я больше в этот сраный кружок ни ногой. Ни в какую, даже батя заставить не смог. А потом учебный год начался, Науменко к нам в класс поставили историю и общагу вести. Он на меня часто смотрел, щурился. Кабутта у нас с ним какая-то общая тайна. Во-о-о-о-о-от. А потом тот случай у дирика в кабинете.
– Когда тебя распекали все учителя, кроме меня и Науменко?
– Ага, оно самое. Я сразу тогда понял, что этот черт надо мной издевается. За пару дней до того мне с фейкового аккаунта стали угрожать, про «Культ Лося» писали. И Ленку убили. До меня сразу доперло, что это дело рук Науменко и его этих свиноголовых и в колпаках… ну, вы поняли.
Я кивнул.
– А в тот же день у нас история была, после разговора у дирика. Самостоятельную писали за пять минут до звонка. Потом все, типа, сдают работы, уходят, а я перенервничал, не успел ничего сообразить, ко мне Науменко подходит, смотрит, говорит: посиди подумай, я подожду. Типа, шанс дает. В кабинет никто не приходит, мы вдвоем. Я сижу, не знаю, че делать. А он на меня смотрит так… с ухмылкой. Кровожадненькой такой. Берет свой портфель, достает оттуда тесак здоровенный, палец себе надрезает и слизывает кровь с лезвия языком. Знаете, как страшно?!
– Представляю.
– Это, блин, как во сне! Я даже не думал, что такое может быть! Как в кино. Я, воопщем, схватил рюкзак и в коридор пулей. Выбежал на улицу даже без куртки. А потом вижу, вы идете, вспоминаю: Церковный ведь меня тоже защищал! Может, они, типа, заодно?! И решил за вами проследить. А потом заметил, эта девка гребаная – Милана – возле вашего дома тусит, вынюхивает чего-то. Походила-побродила, ушла. Я решил, что не просто так. Думал: может, эти полоумные вас грабануть собираются или еще чего. На ночь пошел к бабуле. Она рано ложится, дрыхнет как убитая. Я постоянно к пацанам от нее на ночь сваливаю – она даже не замечает. Спрятался я возле вашего дома. Сидел-сидел. И тут Милана с этими готоублюдками заявляется, как я и думал. Шарились по темноте в масках зверей, а она в колпаке белом пряталась под деревьями и дула в ту самую дудку деревянную, что крик лосиный получался. Я, воопщем, решил: Анатоль Василич на моей стороне был тогда, у дирика, по-настоящему, а не как Науменко. И чем-то он этим психам не угодил. Значит, я как-то должен ему помочь. Добро за добро, сами понимаете.
«Вот видишь! – подумалось мне. – Плохого ты мнения о своих учениках, Церковный. Пятьдесят пять лет отпахал в школе, а в детских мотивациях толком не разбираешься».
– Я, кароч, решил за вами следить по мере возможности, чтоб, если что, защитить.
– Смелый ты парень, – оценил я. – Спасибо.
– Да это фигня все. Они трусливые пидорасы. Специально вас заманили, походу, в тот бомжатник недалеко от бульвара позавчера. Это я тогда стекла побил кирпичами, чтоб их спугнуть.
«Церковный, этот щуплый мальчишка спас тебе жизнь! Дважды!»
– А сегодня я понял, что вы меня подозреваете. Решил, надо эту девку прищучить прям на ваших глазах. Позвал пацанов из футбольной секции. Еле-еле уболтал. И как раз вовремя! Удачно так подгадали, что они вас опять выслеживали от школы. А мы – их. Серп видали?!
Я кивнул, проглатывая выросший в горле противный комок.
– Сам бы с радостью ей в жопу этот серп засунул!..
– Ладно, ладно, – прервал я поток праведного гнева. – Ты мне вот что скажи. Почему, когда я с тобой сцепился в классе, ты убежал, не попытавшись объяснить ситуацию?
– А вы разве поверили бы? – усмехнулся он.
Я задумался.
– Нужно было вам доказать, что я на вашей стороне, – объяснил Илья.
– Спасибо, – еще раз поблагодарил я.
– Надо че-то с этим делать, как-то разруливать бодягу, – произнес он совсем по-взрослому. – Мне эти пидорасы дверь подожгли… Может, вы в полицию обратитесь? Вы взрослый, вам поверят.
– Уже обращался, – соврал я. – Ничего из этого не вышло. Да и виновник торжества мертв.
– Кто мертв?! – вскинулся Илья.
– Науменко. Его убили.
После восьмого урока я дождался, пока школа опустеет, сунул под мышку коробку конфет, купленную утром в универмаге, и бодрым шагом направился в секретарскую. Деликатно постучал, раскланялся. Одарил секретаршу-страхолюдину Ленку парой комплиментов, подкрепил слащавое вранье скромным презентом и – voila! – заветный клочок бумажки с науменковским домашним адресом у меня в кармане.
Мы с Ильей не знали точно, что нам даст посещение места, где жил историк, но посчитали нелишним туда наведаться. Встретились мы в семь вечера, когда мокрый город накрыло колпаком вечернего мрака. Время выбрали не просто так: вечера осенних будней большинство горожан коротает дома. Вдруг удастся побеседовать с кем-нибудь из соседей и что-нибудь разузнать?
Впрочем, все оказалось совсем не так, как мы ожидали.
Дом на Макаронке, где прописался и, с его собственных слов, проживал Науменко, представлял собой двухэтажный бревенчатый барак сороковых годов постройки. Райончик зовется Макаронкой в честь макаронной фабрики, что работала тут когда-то. Было это в первые послевоенные годы, потом фабрику перенесли, а народное название Макаронка прилипло навсегда.
Здесь много старых, на ладан дышащих лачуг, брошенных гаражей, заросших огородов. Поблизости пролегла громадная гнилая трещина оврага Верхний Судок. Как бы часто ни менялись вывески магазинов, что приютились в первых этажах сталинок и хрущевок, перестроечный налет все равно не сходил. Пропитал собой окрестности, глубоко въелся.
Когда новый век разменял свой первый десяток, городские власти стали потихоньку сносить бревенчатые бараки. Уже тогда домишки выглядели антисанитарно. Старики да старухи мерли все быстрее, квартиры пустели, кургузые сарайчики ветшали, дворы зарастали лопухом да крапивой…
Один барак, затесавшийся между затянутым мхом заводским корпусом и серой хрущевской пятиэтажкой, как-то ухитрился выстоять в неравной борьбе с обезличивающим все и вся прогрессом.
Вот он, смотрит на нас черными окнами в грязных разводах. Один угол ушел на десяток вершков в мягкую приовражную землю. Единственная деревянная лавка, сколоченная из грубых некрашеных досок, пала в неравной битве с сыростью и гниением. Облезлый турник покосился в сторону от барака, словно намереваясь ускакать прочь.
На двери единственного подъезда висел ржавый амбарный замок.
– А вы говорили, соседи дома будут, – произнес Илья, чей взгляд встревоженным зайцем перебегал от одного темного окна к другому.
Из подворотни дунул колючий ветер – сорвал с клена несколько темно-желтых листьев, колыхнул покрытую бисером водяной пыли паутину.
Судя по запустелому виду барака, он был нежилым. Неужели Науменко, тридцатилетний молодой человек, жил ЗДЕСЬ, в этой богом забытой дыре?! Или у него фиктивная прописка?
Я приблизился к двери. Казалось, стена накренилась, пытаясь не то получше разглядеть чужака своими оконными глазницами, не то навалиться и раздавить.
Я подергал замок. Проушины крепко сидят. Голыми руками не оторвешь.
– Зря пришли, – сказал я. Меня глодала досада. Лучше бы сидел сейчас дома с детективной книжкой да чашкой чая в руках.
Илья водил носом перед собой, словно гончая.
– Не парьтесь, Анатоль Василич. – Прорвемся.
Мне совершенно не нравился азартный огонек в его тоне и глазах.
– И как ты собрался прорываться? – с горьким сарказмом спросил я.
– Ща, я мигом.
Он исчез за углом. С минуту я ждал.
Илья вернулся, таща по колдобинам деревянный магазинный поддон. Он водрузил его под углом под окно первого этажа, повернулся ко мне и пояснил:
– Форточка открыта.
Он ловко вскарабкался на карниз, раскрыл пошире створку форточки и, извиваясь по-змеиному, юркнул внутрь. Все это время я стоял истуканом и чувствовал себя не в своей тарелке.
С грохотом старых рам и треском шелушащейся краски распахнулось окно.
– Анатоль Василич, уберите поддон, – попросила высунувшаяся вихрастая голова.
Я повиновался – кряхтя оттащил деревянную штуковину на пару метров в сторону. Внутри скрипели деревянные половицы, доносился шум передвигаемой мебели.
С улицы послышались шаги. На узком освещенном участке показался пошатывающийся кургузый мужичок. Заметив меня, он остановился, икнул и, не сумев сформулировать вопрос, унесся на ватных ногах дальше своей дорогой.
Я облизнул пересохшие губы.
Еще не хватало, чтоб мимо проехал полицейский патруль…
На подоконник взгромоздилась облезлая школьная парта и упала в пожухлую траву – туда, где раньше стоял поддон. Брякнулась полубоком и застыла в таком положении.
– Анатоль Василич, поправьте, – скомандовал Илья из пропахших старухиным тряпьем недр квартиры.
Я повиновался – двинул парту вплотную к стене. Затем мне под ноги приземлился стул – тоже школьный. Илья высунулся из темного оконного проема и выжидательно уставился на меня.
– Чего? – бросил я.
– Чего, чего! Забирайтесь – вот чего!
– Да ты сдурел, парень!.. – возмутился я.
– Ничего не знаю, ничего не слышу, – отозвался тот и скрылся внутри.
Я хотел выругаться, но прикусил язык. Пришлось подставить шаткий стульчик к парте. В качестве дополнительной ступеньки я использовал пару кирпичей, что лежали в траве. Взгромоздился на стул, с него – на парту. Старая рухлядь угрожающе шаталась. Едва не поддавшись панике, той рукой, в которой держал трость, я уперся в подоконник, другой ухватился за створку. Задребезжало стекло.
Знаете, как оно бывает, когда внезапно окажешься на высоте, даже небольшой, а пространства для маневров остается всего ничего? Паника захлестывает. Надо что-то делать, как-то спасать положение, а не можешь. И стоишь дурак дураком.
На мое счастье, подоспел Илья – помог воплощенной немощи перебраться через подоконник.
Под моими ногами скрипнули половицы. Колени тоже скрипнули.
Я перевел дух.
– Какого черта ты творишь?.. – вновь пустился возмущаться я.
– Какой, говорите, у него номер квартиры? – опять пропустил он мимо ушей мой праведный гнев.
– У кого?
– У Науменко же!
– А… пять.
– Наверное, второй этаж, – смекнул он.
– Включи хоть свет, ни черта ж не видно!
Он пощелкал выключателем у двери.
– Не работает. Наверное, в доме электричества нет. – Илья достал из кармана смартфон и включил фонарик. Луч оказался достаточно мощным, чтобы я сумел разглядеть комнату.
Продавленный диван, этажерка, стул, стол с большой кружевной салфеткой под вазу – вот и вся мебель. Из стола небрежно выдернуты все три ящика, содержимое свалено рядом в одну большую кучу. Катушки ниток, тряпки, пожелтевшие фотокарточки, пузырьки из-под лекарств. На стене на фоне выцветших обоев с цветочным узором висела, покосившись, безвкусная картина с пейзажем сельской местности, напротив – овальный портрет семейной пары, сделанный, судя по одежде и прическам, годах в тридцатых или сороковых.
Видать, хозяева померли, родственнички прибрали к рукам все ценное (если таковое имелось), а квартиру просто бросили. Дом все равно под снос… Когда-нибудь, очень скоро, та же участь постигнет нашу с Маргаритой Семеновной квартирку. Дети похоронят нас, вздохнут с облегчением, заберут из потайного места скромные сбережения и укатят восвояси. Впрочем, у нас-то дом не такой старый и хлипкий, как этот; авось найдется покупатель. А если не удастся продать быстро, квартира будет месяцами, а то и годами ветшать – обезлюдевшая, холодная…
Илья отомкнул врезной замок, распахнул дверь. Из общего коридора повеяло сыростью и плесенью. Темно. Затопали осторожными лапками не то мыши, не то крысы. Холодный, жидкий луч фонарика проредил тьму.
Действительно, на первом этаже квартир было всего четыре. Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй. Где-то в коридоре протекала крыша. Капель мерно стукала о пол.
Вот она, пятая квартира. Неказистый номерок из посеревшей пластмассы. Пыльная темно-коричневая дерматиновая обивка, перетянутая леской, которая местами лопнула и неопрятно повисла.
Мы с Ильей переглянулись.
– Давай-ка сначала постучим, – предложил я полушепотом.
Он пожал плечами.
– Как хотите. По мне, так никого тут нету, раз даже подъезд на замке.
– Вот и проверим, – ответил я. – По крайней мере, потом ни одна падаль не скажет, что мы не пытались.
Он снова пожал плечами.
– Вы тут главный – вы решайте.
Пару мгновений я колебался, потом занес кулак и постучал. За дверью ни звука. Я постучал снова. И вновь без ответа, лишь невозмутимо продолжала долбить доску капель.
Если бы в квартире кто-то был, он бы точно не рассчитывал на наш визит. Обитатель хоть чем-нибудь да выдал бы себя. Хоть каким-нибудь шевелением. И за хлипкой старой дверью мы бы его обязательно услышали. Да и половицы здесь такие скрипучие, что даже легкое покачивание с пятки на носок вызовет целую какофонию.
Но нет. Ничего. Ни шороха.
– Ломаем? – спросил Илья.
– Ломаем, что ж поделать, – вздохнул я.
Он сжимал в руке внушительного вида стальной лом.
– У бати спер, – не без гордости сообщил мальчонка.
– Что ж, приступай, – одобрил я и отступил на пару шагов от двери.
Он сначала примерялся, размышляя, как бы получше приладить инструмент, чтоб долго не возиться. Затем вогнал его между дверью и косяком там, где замок. Дверное полотно возмущенно взвизгнуло. Используя лом как рычаг, Илья одной ногой уперся в стену и изо всех сил потянул его на себя.
Раздался хруст. Замок и дверь сопротивлялись, но волосок за волоском уступали напору. Наконец замочный язычок с треском выломался из хлипкой деревяшки. Дверь распахнулась.
Мы пару мгновений стояли на пороге в ожидании чего-то страшного. Луч выхватывал из тьмы фрагменты интерьера. Прихожая, плавно переходящая в гостиную. Полы грязные, краска местами отшелушилась. Простая – можно сказать, спартанская – обстановка: неказистая мебель, вытертые половики, кое-какая посуда на столе. Наверное, все это осталось от прежних хозяев.
Чувствуется свежий запах недавнего пребывания человека. Особый. С отчетливой примесью того парфюма, которым пользовался Науменко.
Осторожно прикрыв за собой дверь, мы вошли.
За залом – спальня. Небрежно застеленная железная кровать, стул со спинкой у окна, лакированный шифоньер, тумбочка.
Я уселся на кровать рядом с тумбочкой, достал свой мобильник, чтобы светить на содержимое фонариком. Выдвинул верхний ящик. Илья пристроился рядом.
Несколько упаковок фенобарбитала. Лекарство против эпилептических припадков. Вот оно как. Если Науменко здесь действительно жил, препарат принадлежит ему. Где-то я, помнится, читал, что писатель Достоевский уверовал в бога из-за чрезмерно правдоподобных галлюцинаций во время приступов эпилепсии…
Внутри оказалось несколько объемистых альбомов для фотографий. Я вытащил верхний, положил себе на колени и стал листать. Он был до отказа забит газетными вырезками разных лет – с шестидесятых по нулевые. Вырезки перемежались семейными фотокарточками. Как только я открыл альбом, ветхие, пожелтелые, рыхлые бумажки шелестящими хлопьями полетели на пол.
Лоси… Лоси… Лоси… Черно-белые фотографии семейной пары. Позже – цветные: эти же супруги с двумя очаровательными карапузами-близнецами в тесной однокомнатной хрущевской конуре, где яблоку упасть негде. В тесноте, но счастливые. Или притворяются, будто счастливы…
На природе… В городском парке у фонтана… Лоси… На берегу укутанной в зелень речушки… Лоси…
– Вы слышали?! – воскликнул вдруг Илья.
– Что? – встрепенулся я. Меня настолько поглотило наблюдение за чужой семейной жизнью тридцатилетней давности, что действительность на какое-то время бесследно растворилась в истории, что рассказывали фотографии.
В моей голове витала рассеянная мысль: а остались ли
Ни одной фотокарточки с отцом и матерью. Ни одной – с Тамарой. Почему? Быть может, то была не моя жизнь, а кого-то другого?
– Анатоль Василич, вы чего? – вновь вывел меня из оцепенения мальчонка.
Я повернул к нему голову, водрузил на место отвисшую нижнюю челюсть. Судя по выражению лица Ильи, он начал помаленьку жалеть, что связался со мной для такого опасного и ответственного мероприятия.
– Я ничего не слышал, – пролепетал я.
– Мне показалось, кто-то ходит внизу. Пойду проверю.
– Давай, – бесцветно согласился я и вернулся к просмотру альбома.
Илья поднялся с дивана. Устало застонали старые пружины.
Лось попал под поезд неподалеку от деревни Хутор-Бор… Лоси уничтожили гектар леса, обглодав с деревьев кору…
Поляроид. Начало девяностых. Близнецы идут в школу. Взрослеют у меня на глазах. Поляроиды сменяются фотокарточками с «мыльницы». Четвертый класс, пятый… за годы работы педагогом я научился безошибочно определять возраст детей… Шестой… седьмой. С родителями на лыжной прогулке. За школьной партой – тянут руки.
К десятому классу сходства у близнецов поубавилось. Один вытянулся на полголовы выше другого. У того, что ниже ростом, наметилась пухлощекость.
И я их узнал.
Я узнал
Науменко.
Вернее, оба они были Науменко. С каждой страницей, с каждым скрипом рассохшегося корешка я все тверже убеждался: один из этой парочки – Светозар.
Пока я увлеченно листал альбом, вернулся Илья – уселся рядом. Я на него даже не взглянул.
Университетские фотографии щекастенького парня. Вручение дипломов. С годами он раздобрел, превратился из нескладного подростка в эдакого викторианского упитыша. По-прежнему похож на брата, но теперь лишь отдаленно.
По фотокарточкам выходило, что Светозар с братцем-пухляшом заканчивали школу порознь. Да, пожалуй, так. Все верно: ведь Светозар был на выпускной фотографии класса Инны Злобиной. А здесь его нет.
Я долистал почти до конца, когда увидел нечто, от чего у меня в голове разорвался фейерверк. Теперь-то я стал понимать…
Я повернул голову к Илье – поделиться свалившимися на меня догадками.
На диване подле меня сидело чудовище. В скудном свете из вороха черной одежды и волос цвета воронова крыла выглядывало иссиня-белое лицо – гримаса посланницы с того света. Резко очерченные дуги бровей над безумными немигающими глазами. Судорожно застывшая улыбка от уха до уха.
Из-под одежд вынырнула бледная рука. Блеснул серп.
Я отпрянул, вскочил, выронил мобильник, спихнул на пол альбом. От резкого движения в голове помутилось. Меня повело, я задел столик. Ноги отказали. Я бессильно опустился на пол.
Свет погас.
Искаженное нечеловеческой злобой лицо стремительно приблизилось, заслонив собой весь мир, словно чудовищный голубоватый лунный диск.
Скрип петель.
Топот.
Неужели Илья меня предал?
И зачем только я ему поверил…
Старая деревенская дорога в октябрьском полумраке казалась совсем запущенной. Не такой я ее помнил со времен своего детства. Тогда она была хорошо наезжена. Туда-сюда сновали колхозные трактора, грузовички, кони-тяжеловозы тянули телеги с поклажей. Казалось, так будет всегда.
Но теперь деревня почти вымерла. Вон, вдалеке выглядывают из серых зарослей скособочившиеся домишки. Наверное, жилых почти и не осталось. Помню времена, когда окраинная улица начиналась не во-о-о-о-о-он там, а где-то здесь. Теперь от десятков хозяйств не осталось и следа.
Вдалеке, у первых построек, из тумана проклюнулась медленно движущаяся фигура. Тяжело опираясь на костыль, она ковыляла в мою сторону.
Другой.
Он остановился у самой границы деревни и жестом поманил меня к себе.
Я повиновался.
На полпути я повернул голову влево и увидел чуть поодаль от дороги, на возвышении, погост. Там похоронены мои родственники. Кроме матери – ее мы предали земле в городе.
И кроме сестры.
Ноги сами вели меня по исчезнувшей почти тропинке к маленькому кладбищу. Как и все здесь, оказалось оно совсем не таким, каким я его запомнил. Неухоженное, сплошь заваленное буреломом. Деревянные кресты в большинстве своем повалились, сгнили, превратились в труху да почерневшие деревяшки с торчащими ржавыми гвоздями. С металлических памятников неопрятно облупилась краска.
Я стал вспоминать, где похоронены мои родные. Побродил среди покосившихся оградок, споткнулся пару раз о кочки. Нашел. Вот, оградка сохранилась. Памятники отцу и сестре стоят на своих местах. На отцовском вместо овального портрета ржавое пятно с потеками. А вот Тамаркин портретик сохранился.
Она смотрит мне в глаза. Не знаю уж, откуда взялась эта фотокарточка. Наверное, копия с классного альбома…
Ее жизнерадостное детское личико, застывшее на могильной фотографии… Она мало похожа на себя настоящую. Портретик, по-видимому, пришлось сильно дорисовать, потому что изображение на исходнике было слишком маленьким или недостаточно четким.
Только вот Тамары там, под землей, нет. Ее труп так и не нашли.
«Толик?» – голос где-то под ногами. Голос, приглушенный землей.
«Толик, это ты?!»
Я силюсь откликнуться, но язык и голосовые связки не слушаются.
«Толик, спаси!»
Хочется крикнуть, что спасу. Что иду. Что больше не нужно бояться.
Но не могу выдавить из себя ни слова.
Издалека, из чащи, доносится воинственный крик лося. Тамара вопит, умоляет прекратить. Лось ревет. Рев превращается в человеческий – грубый, озверелый. Мужской.
Кто это? Отец?
Земля подо мной содрогается.
Тамара кричит. Тамара умоляет. Тамара просит не убивать…
Я должен спешить к ней на помощь!
Но чем я помогу? Я ведь всего лишь десятилетний мальчишка…
Мои ноги стали проваливаться в сырой червивый мрак.
Я очнулся в затхлой темноте барака. В неверном свете моего упавшего мобильника у девки в руке блеснул серп.
Послышались шаги кого-то третьего. Два глухих звука, один – позвонче.
На лице готки злорадство сменилось удивлением. Она бросила взгляд на дверь.
В проеме возник Другой. Его губы изогнулись в ухмылке. Он ловко подбросил трость в воздух, перехватил и наотмашь ударил девку, которая даже вскрикнуть не успела. Удар пришелся в нижнюю челюсть. Сраженная вражина выронила нож и, болтая конечностями, упала навзничь на кровать.
Впрочем, ей не понадобилось много времени, чтобы опомниться. Она вскочила и ринулась на пол за оброненным серпом.
А Другой, напротив, не торопился. Поигрывая тростью, он прохаживался туда-сюда, с интересом наблюдая, что же дальше предпримет существо, лихорадочно шарящее по полу на четвереньках.
Как только девка нащупала серп, Другой вмиг прицелился и огрел ее по пальцам. Мучительно хрустнуло. Паскуда взвыла, словно раненая самка шакала. Инстинктивно она прижала покалеченные кисти к груди, уткнулась лицом в палас и опрокинулась набок, захлебываясь рыданиями от нахлынувшей боли.
Другой встал прямо над ней и, орудуя тростью, словно клюшкой для гольфа, обрушил звучный, гулкий удар не то на почку, не то на легкое. Жертва забилась в конвульсиях, стала хватать ртом воздух.
Он дождался, пока кончатся судороги и восстановится дыхание.
– Повернись ко мне лицом, – приказал он стальным голосом.
Охотница, превратившаяся в жертву, лишь тихо всхлипывала.
– Повернись ко мне лицом, сука, – повторил он еще требовательнее, но без суеты.
Ей оставалось лишь подчиниться. Так и продолжая лежать на боку, она повернула голову и с рабской покорностью взглянула на своего мучителя.
Свист трости в воздухе.
Краткий, резкий, влажный хруст проламываемого черепа.
Я посмотрел в мутное старое зеркало. В отражении я держал трость наизготовку на манер дубинки. И на лице моем играла небывалая, пугающая даже меня самого звериная ухмылка.
Отражение извлекло из нагрудного кармана сигарету, вставило в зубы. С уютным щелчком зажглось пламя.
Пары глубоких, аппетитных, с истинным наслаждением сделанных затяжек хватило Другому, чтобы докурить душистую сигарету почти до фильтра.
Окурок упал на кровать.
Затрещало пламя – сначала крадучись, а потом все смелее.
– Анатоль Василич! Анатоль Василич! Вы как? Ответьте что-нибудь!
Перед глазами в мутной пелене плясали оранжевые блики. Где-то поблизости суетились и перекрикивались люди. Я нащупал на лице дрожащими пальцами очки, кое-как содрал их, протер глаза, сфокусировал взгляд.
Я сидел на лавке во дворе, окруженном четырьмя пятиэтажками-хрущевками, что нависли надо мной, словно стены тюремной камеры. Они освещались оранжевыми отблесками бушевавшего поблизости огня: узких проходов между домами хватало, чтобы трепещущий свет врывался во двор.
– Анатоль Василич! Говорить можете?
Илья.
Я почувствовал собственное тело. Оно все еще жило. Анатолий Васильевич Церковный не умер, не погиб в пожаре, его не убили.
– Что произошло? – пролепетал я.
Меня вновь одолела проклятая простуда. С забитым носом, больным горлом, ноющими костями и температурой под тридцать девять я с неделю провалялся дома. Если бы не старания Маргариты Семеновны, мог бы и не выкарабкаться.
Долеживая последний день в пропахшей простудным старческим потом постели, я изнывал от безделья и неведения. Илья ведь так ничего толком и не объяснил тогда, во дворе у сгоревшего барака.
Когда Маргарита Семеновна в очередной раз отлучилась в продуктовый, я выскользнул из-под горы одеял, сунул ноги в тапки, прошлепал в кабинет, включил компьютер и стал читать новости. Выяснилось, что приверженцы некоего деструктивного культа совершили коллективное самосожжение в лесу неподалеку от Синезерок. Самоубийц было двадцать три человека – семеро подростков и четырнадцать взрослых.
Пока полицейские, прибывшие по наводке грибников, обследовали место происшествия, они наткнулись на остатки затерянной в чаще деревни Ургай. Там обнаружили дом с грудой человеческих черепов у лосиного алтаря. А за столом в другой комнате сидела, охраняемая от разложения осенним холодом, мертвая старуха.
В первый рабочий день после больничного, холодным утром, кутаясь в кофту и прихлебывая чай, я понял, что устал. Что больше не хочу
– Нет, дальше так нельзя, – произнес я вслух.
– Толик, чего ты там буровишь? – обеспокоенный голос супруги из комнаты.
– Что собираешься делать на пенсии? – спросил Другой, когда мы сквозь холод поздней осени продирались к остановке.
– О, у меня богатый выбор! – усмехнулся я. – Можно сказать, королевский! Гулять в парке, ходить в библиотеку… В магазин, само собой. Видишь, как много?
– А как же незаконченное дельце? – Выражение лица у Другого было серьезнее ядерной войны.
– Ты это о чем? – насторожился я.
– Не прикидывайся. Знаешь, о чем. Ты с себя свой груз скинул, тебя ждет безмятежная старость. А я хочу домой.
Да, я знал. Я понимал, о чем речь.
В тот день, прибыв на работу, я сразу отправился на уроки. Знал, что директор явится только к десяти: не барское это дело – приходить в одно время с холопами-учителями. Я не стал объяснять детям ничего нового, не стал спрашивать, что они проходили с учителями, подменявшими меня во время болезни. Мне было все равно, мои мысли унеслись далеко отсюда.
Как только прозвенел звонок со второго урока, я, влившись в поток радостно галдящей детворы в коридоре, двинулся к директорскому кабинету. Секретарши, словно коршуны, накинулись на меня, чтобы оттеснить от двери: начальник, мол, сильно занят. Я кое-как просунул между ними руку, ухватился за дверную ручку и дернул. Секретарш как ветром сдуло.
Директор судорожным движением спрятал под стол початую банку пива. Вид у него был плачевный: на опухлом лице нездоровая краснота, слезящиеся глаза мигают вразнобой.
– Анат… – начал он и закашлялся.
Я прошествовал к его столу.
– Кто вас впустил?! – взвизгнул он.
– Сам пришел, – ответил я и по-хозяйски уселся на один из обитых замшей стульев у стола для совещаний.
– Надо ж, как мягонько, – оценил я, поерзав задом по роскошной обивке. – Вот бы учителям в кабинеты такие стулья.
Жалкий алкоголик глазел и облизывался, источая амбре.
– Пиво можете не прятать, я все видел, – сказал я, приняв позу скромную, но достойную – не подчиненного, но независимого визитера. – Так и быть, никому не расскажу.
С этими словами я положил на стол лист бумаги и мягким движением подтолкнул по гладкой поверхности. Листок уперся в директорский стол, примыкающий к столу для совещаний, как шляпка буквы «т». Начальник был вынужден перегнуться через столешницу, чтобы дотянуться. А я сложил ладони на набалдашнике трости и терпеливо ждал. Спешить мне было некуда.
Директор поднес бумагу к глазам и принялся читать.
– Что?! – удивился он. – Вы увольняетесь?! По собственному желанию?!
– Именно, – аристократический кивок.
– А что… эм-м-м-м-м… какая причина?
В этот самый миг дверь распахнулась без стука, в кабинет влетела Птеродактиль с ворохом каких-то писулек в руках. Она с порога начала было что-то лопотать, но вдруг заметила меня.
– Выздоровели, Анатолий Васильевич? – спросила она, не поздоровавшись.
– Как видите, – ответил я. – Живее всех живых. И превосходно себя чувствую.
– Валентина Петровна, Анатолий Васильевич увольняется, – выпалил директор, словно школьник-ябеда.
Та вытаращила глаза, неопрятный пучок уехал на затылок.
– Как это так? – только и смогла выговорить она.
– А вот так, – бросил я.
– Причина? – спросила она.
Какие же они все, черт возьми, одинаковые, эти бюрократы. Одинаковые трусы, одинаковые лизоблюды, одинаковые хамы, одинаковые подлецы. И выражаются одинаково.
– Разве я обязан объяснять? – бравировал я.
– Не обязаны. – Ее враждебность нарастала. – Но хотелось бы узнать.
– Причина в том, – сказал я с ледяным спокойствием, – что мне до смерти надоели вы с вашей неуемной спесью. И вся никчемная, некомпетентная школьная администрация тоже в печенках сидит – вместе с человеком, который ее возглавляет.
– У вас ведь почти тридцать часов нагрузки, – робко вставил директор, пропустив укол мимо ушей. – Расписание давно устоялось. Как нам все это распределять? Доработайте хотя бы до конца календарного года.
– Нет. Я увольняюсь. Сегодняшним днем.
– Пусть отрабатывает две недели, как положено при увольнении, – рыкнула Птеродактиль.
– Вот уж чего я вам не советую, – возразил я. – Только сегодняшним днем. Иначе я прямо сейчас почувствую себя плохо, позвоню в авторитетные городские новостные издания и нажалуюсь, что вы едва не довели старика до инфаркта. А заодно намекну на ваши махинации с пожертвованиями.
О махинациях я наверняка не знал, до меня лишь доходили слухи. Но, судя по тому, как горе-начальничков затрясло, стрела моего дерзкого блефа попала в самое яблочко. Пока они собирались с мыслями, я взирал на них взглядом, преисполненным торжества, превосходства и достоинства.
– Хорошо, Анатолий Васильевич, – произнес наконец директор, подписывая заявление. – Дорабатывайте сегодняшний день, а с завтрашнего вы свободны, можете собирать документы.
– Нет-нет-нет, так не годится, – сказал я. – Сегодня вы замените меня на всех моих оставшихся уроках. Уж будьте так добры.
В свой кабинет я вернулся уже после звонка на урок. То был класс, где учился Илья.
– Не надо, не вставайте, – сказал я с порога, выискивая взглядом своего юного подельника.
Вон он, улыбка до ушей.
Я улыбнулся в ответ и распахнул дверцы шкафа. Пока я молча собирал вещи, а позади перешептывались детские голоса, дверь кабинета открылась: явилась учительница английского языка, которой поручили меня подменить. На лице ее читалось недовольство. И она явно не ожидала меня здесь увидеть.
– Анатолий Васильевич? – удивилась она. – Мне сказали, нужно провести урок вместо вас. Уже нет?
– Все правильно, – ответил я, складывая учебники в пакет. – Сегодня этот урок проводить вам.
…
…
…
В последний раз в жизни я вышел из своей классной комнаты. С охапкой вещей в руках. Огибая угол коридора, я столкнулся с девятиклассницей – дежурной по школе в тот день. Мои пожитки посыпались на пол.
– Ой, Анатолий Васильевич, простите пожалуйста! – Белокурая девочка принялась торопливо собирать выроненное мной.
Мой взгляд зацепился за пластиковый бейдж на нагрудном кармане белоснежной блузки. На бумажном прямоугольничке – эмблема учебного заведения и надпись:
…
…
…
Томограмма мозга показала, что никаких опухолей у меня в голове нет. И уж тем более сиамских близнецов. Я был совершенно здоров – ну, уж точно здоровее многих моих ровесников.
Я прибыл в Тюфинь Калужской области как раз вовремя – в день перед первыми морозами и снегами. Отправился в путь, как только уладил дела с выходом на пенсию. Купил билет на междугородний автобус, доехал до Мещовска, там взял такси. До самой деревни водитель ехать отказался: слишком плохая дорога, подвеска убьется. Несколько последних километров я прошагал пешком.
По пути никого не встретил. Заглянул на запустелое кладбище. Могил родственников не нашел. Несколько показались знакомыми, но опознавательные знаки на них не сохранились. Побродив среди заваленных буреломом захоронений, я присел за уцелевший столик, выпил стакан чаю из термоса, подкрепился бутербродом, передохнул.
Отправился дальше. Перешел по бревенчатому мостику речушку. И оказался в деревне.
Большинство домов на единственной сохранившейся улице казались нежилыми. Дорога медленно, но верно зарастала травой: мокрые стебли хлестали меня по голенищам резиновых сапог.
Я хотел свернуть в проулок меж двух домиков – взглянуть, что осталось от родительского семейного гнездышка. Но проулка того уже не было. Дорожка, некогда бежавшая от главной улицы, безнадежно заросла хмызником. Значит, нет давно и дома, где я родился и вырос.
Из кирпичной трубы ветхого домишки поднимался дым. Кто там раньше жил – не помню, хоть убейте.
Я отворил на ладан дышащую, серую от времени калитку, прошел на захламленный двор. Из будки выскочила собачонка, сварливо забрехала. Я поднялся на скрипучее крыльцо, постучал в дверь.
Ждать пришлось долго.
Из сенцев донесся грохот корыта или таза, гневные проклятия грубым женским голосом.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Крепкая, широколицая. Из тех самых, про которых говорят, что коней на скаку умеют останавливать.
Вопросительно уставилась на меня. Явно не ожидала увидеть здесь престарелого чужака с потрепанным походным рюкзаком за спиной.
– Здравствуйте, – поприветствовал я. Заранее заготовленная и тысячу раз прокрученная в голове речь застопорилась, словно сломавшийся трактор.
– Здрасьте, – оторопело ответила она, оглядывая меня с головы до ног.
– Я… видите ли, я родился в этой деревне…
– Та-а-а-а-ак. – Ее удивление, слегка враждебное, постепенно сменялось неподдельным интересом.
– Мы с матерью уехали отсюда еще в пятидесятых, когда исчезла моя сестра и умер отец.
– Проходите.
Наталья – так звали хозяйку – усадила меня за стол в тесной кухоньке, заварила чай. Рассказала, что сама коренная, в третьем поколении. Назвала фамилию семьи, я вспомнил. Хорошие были люди.
– Мать моя тут, за стенкой отдыхает, – сообщила она.
– Нюрка?! – воскликнул я.
Нюра, моя ровесница. Я ее хорошо помнил. Девочка, которая наверняка потом выросла в первую школьную красавицу.
– Она самая, – по-доброму засмеялась Наташа. – Из-за нее и не могу отсюда уехать. Так бы давно уж переселилась к детям в город. У них своих сорванцов семеро по лавкам, моя помощь бы пригодилась. Но мать у меня с тем еще норовом. Не поеду – и все тут. Это как же – родную деревню бросить! А у нее деменция, за ней глаз да глаз. Сегодня человек человеком, а завтра не помнит, как собственную дочь звать. Дернет ее черт пойти в лес, заблудится – и пропало дело. Тут у нас болота… да вы и сами знаете, Анатолий Васильевич. Поговорить хотите?
– Если можно, – охотно согласился я.
Наташа ушла в соседнюю комнату. Было слышно, как она терпеливо объясняет плохо соображающей матери, кто приехал и что от нее требуется. Мать долго переваривала информацию, бормотала, а потом воскликнула:
– Толик?!
Она вышла на кухню. Я встал ей навстречу. Мы обнялись, посмотрели друг другу в глаза.
– Я б тебя и не узнала, если б встретила, – прошамкала Нюра.
Выглядела она как обычная пенсионерка весьма преклонных лет. Как очень больная старая женщина, которая тем не менее все еще кое-как цепляется за ускользающую жизнь. Я бы тоже, встретив ее случайно, ни за что не распознал за кожей цвета пергамента, испещренной глубокими расселинами морщин, за сединой, за блеклыми глазами – никак не узнал бы улыбчивую красавицу Нюрку с русыми косами.
Выяснилось, что после девятого класса она, как и я, поступила в педагогический, только в Калуге, а не в Брянске. Там выучилась на словесника, вернулась в родную деревню и сорок с лишним лет работала в школе, пока та не закрылась в девяностые. А я рассказал свою историю. Женщины дружно ахнули, узнав, что я стал пенсионером буквально на днях.
Мы вспомнили старых друзей, знакомых. Многие умерли, остальные десятки лет назад потерялись из виду. Помрут последние старожилы – и не останется ничего от моей Тюфини.
Я вскользь упомянул о трагических событиях, связанных с моей сестрой.
Нюрка помрачнела.
– Толик, я знаю, кто виноват, – сказала она.
У меня екнуло сердце.
– Помнишь председателя колхоза, дядь Мишу?
– Помню, как не помнить.
Михей Семенович Рудаков, ветеран войны и труда. Веселый дядька с роскошными усами, идейный коммунист, семейный, непьющий, добрый к детям.
– Это он. За пятнадцать лет после вашего отъезда он еще пятерых девочек снасиловал и убил. На чем-то погорел. Выследили его. Нашли в болотах старый партизанский тайник, где он трупы и складировал.
Мое сердце бешено стучало. Почему тогда милиция не разыскала мою мать?!
– Только вот твоей сестры и еще пары девчонок в том схроне не было. Наверняка и другой тайник имелся, но дядь Мишу сокамерники растерзали. Не успели милиционеры до конца это дело размотать. Доказали только три убийства, а остальные жертвы так и остались без вести пропавшими.
В тот день, когда пропала Тамарка, я ведь первым бегал ее искать по деревне, у озера, в окрестных рощах. Когда возвращался домой, меня на машине подбросил дядь Миша. Ехал он из леса. Пока я рассказывал, что сестра куда-то запропастилась, он казался рассеянным, не слушал. Сидел за рулем в майке, хотя обычно носил рубашку. Мне тогда все это показалось странным, но значения я не придал. Ни до, ни после того дня я его таким не видел – словно то был не он, а загримированный актер, плохо справляющийся с ролью.
Дальше разговор с Нюрой и Наташей не клеился. Их неловкость была слишком заметна. Оно так всегда: сообщишь человеку плохое – дальше развивать тему невежливо, а начинать другую неловко.
Мы обменялись еще парой дежурных фраз, я поблагодарил за чай и душевный разговор, поднялся из-за стола. Хозяйки проводили меня до крыльца и долго смотрели вслед. Только когда я скрылся из виду, далеко позади хлопнула дверь.
Уже за деревней меня окликнули.
– Эй, Церковный!
Я обернулся. У въезда в Тюфинь стоял Другой – в такой же одежде, что у меня, с таким же рюкзаком. Только выглядел помоложе.
– Чего тебе? – спросил я.
– Не хочешь проститься?
– Ты остаешься?
– Да. Теперь я дома. Прощай, Церковный!
Его лицо стало молодеть. Из скрюченного старика он превратился в статного высокого мужчину, потом в безусого юношу – и наконец в десятилетнего сопляка в стоптанных башмаках, грязной рубахе, драных штанах и с копной взъерошенных соломенных волос.
Мальчишка махнул мне рукой, развернулся и бегом припустил обратно в деревню. Там, за первыми домами, мелькнул яркий солнечный свет. На миг показались зеленые яблони, стог сена и кусочек ослепительно-синего июльского неба. Малец нырнул в просвет, и брешь вновь затянулась октябрьской серостью.
Я улыбнулся Толику вслед и пошел не оглядываясь своей дорогой.
В кармане затрезвонил мобильник.
– Ты, паразит, меня в гроб загонишь! Где тебя черти носят? Почему телефон недоступен, а?
– Господи боже мой… Да потому что лес кругом – вот почему! Скоро сяду в автобус и приеду. Поднимаешь опять нервы на пустом месте и себе, и мне.
Сзади послышался шум мотора. Водитель старой «нивы» мигнул мне фарами.
– Куда идете, отец? – спросил приветливый толстячок за рулем.
– К трассе. Там вызову такси – и в город, на автостанцию.
– Садитесь, подброшу до города. Не надо вам никаких такси.
– Вот уж спасибо, любезный. А то я порядком притомился столько шагать…