Хэ-зэ, с чего эта вся бодяга заварилась. Уж точно не с того, что Соня исчезла. В смысле исчезла она уже после того, как все закрутилось…

Сумбур, сумбур, сумбур…

Кароч. Начну с самого что ни на есть начала.

Меня зовут Андрей. Я учусь в 11 классе. Вроде не троечник, но и не отличник. Из увлечений – люблю позависать с друзьями, посидеть в пабликах, погонять на бээмиксе. Раньше любил читать всякие подростковые книжки типа «Над пропастью во ржи» и «Бумажных городов». Даже хотел стать писателем одно время, но оставил эту мыслю. А потом меня сожрали соцсети и моя девушка. Классе в девятом. Больше соцсети, но и девушка тоже.

Звали ее Соня.

И вообще, все со временем стало крайне сложно…

Так вот.

Кароч, приключилось это в первую неделю сентября. Или во вторую, хэ-зэ. 11 класс. Пригремел я, значит, в школу. Сел на свое место. Все, блин, такое унылое, тупое. Обстановка в тоску вгоняет. Говорить ни с кем не хочу. Они тут все как зомби. Аж смотреть стремно. Вообще, одноклассники у меня в основном хорошие. Но иногда, скажу по чесноку, тошнит от них. Особенно по утрам. А тут еще после вчерашнего настроение в ноль. Даже в минус.

Сел я, значит, за последнюю парту, как всегда. Кинул рюкзак на пол – пусть валяется. Все равно я учебник по физике не взял. Опять училка гнобить будет…

Да пох, в принципе. Аттестат у меня все равно ни фига не красный получается. С другой стороны, тройку в полугодии она мне не поставит. Их за порчу показателей администрация дрючит будь здоров. Никому ж не хочется, чтоб директриса тебя по ковру растерла, да?

К тому же я все равно верняк физику на ЕГЭ сдавать не буду. Хотя… фиг знает, что я вообще буду сдавать. Не решил еще. Родаки говорят, ин-яз, а я не хочу. Нах он мне? Переводчиком в нашем Брянске не устроишься, а учителем хрен я пойду работать – не мое это совсем.

Кароч, хэ-зэ, че делать.

Кароч, не в этом дело.

Кароч…

Соня не пришла. Сидел я, сидел. Она обычно рано заявляется, раньше меня. А тут нету ее и нету. Уже почти все пришли. Стало шумно. Кто-то со мной пытался заговорить, я вяло реагировал – настроение смурное. Копался в планшете для виду, наушники в уши всунул, типа занят до фига. А Сони нет. Уже дело к звонку идет, а ее нет.

Заболела? Ну, бывает. Хотя… че-то у меня кошки скребут. Знаете, как говорят, предчувствие дурное.

Епт…

Так вот, звенит звонок уже, а Сони все нет.

Не знаю, с чего у меня это сраное предчувствие. Может, оттого, что мы вчера поссорились? Ваще некрасиво получилось. У нас, в общем-то, уже давно не клеилось. Последнее время че-то всегда не так, не то. Ты не так делаешь, ты не то говоришь, ты меня не понимаешь. Мрак.

Ну, понятно, я не соответствую ее идеалу. Но нервы-то нахрена трепать? Я ж тоже не железный – бесконечно терпеть…

А вышло все вчера, как обычно, из-за мелочи. По фигне. Выходим, значит, из кино. Смотрели какую-то дурь, типа комедия, а на самом деле не смешно ни фига. Тупо. Я даже не запомнил, как называется, хэ-зэ. Вышли, значит, из зала. Идем по этой… этому… как его… ну вы поняли, где кассы с билетами. Треплемся о том о сем, про фильм этот тупорылый уже забыли напрочь. Соня на меня смотрит, а не вперед. Какой-то тип прет прямо на нас, с кем-то трындит. А в руке у него бадья здоровенная с попкорном. Практически корыто.

Я это, значит, вижу, но сказать ничего не успеваю – на секундные доли счет идет. Соня в этого членофрукта врезается, он свое корыто роняет, хрючево по полу во все стороны.

Он поначалу стоит такой… опешивший, что ли. И мы – тоже опешившие. У Сони глаза и так большие, а тут с тарелку размером стали. Потом она че-то пытается сказать, и этот типище тоже. Стоят, лупают друг на друга глазьями. Клювами щелкают. Потом чувак вроде как осознал, что произошло, брови грозно сдвинул. И говорит такой: с тебя триста рублей. Это он Соне.

Та на меня смотрит – на лице немой вопрос. Я начинаю в башке прокручивать, что бы это значило. Это она, наверное, ждет, что я мужику по роже съезжу. Ну, или выплачу компенсацию за попкорн. А денег у меня между тем осталось с гулькин хрен – пятьдесят рублей всего-навсего. Я ж ее в кино сводил, млять. Плюс колы ей купил с мороженым. И тоже попкорна. И себе хрючева чутка. И что, она думает, у меня баблосы остались?!

Ну, и я на нее тоже гляжу. С разинутым ртом, челюсть до пола. И что сказать – не знаю, хоть убей. Смотрю, у нее глаза прям гневом наливаются. Желчью. Вангую истерику. У Сони это в последнее время часто. Я ее, наверное, чем-то раздражаю.

– Ну, и че стоите? – спрашивает тип. – Бабки отдавайте!

Соня брови на меня поднимает. Как будто я тут крайний.

– Андре-е-е-ей? – говорит.

А я что? У меня денег нету.

– У меня деньги закончились, – говорю. Виновато как-то вышло, ну да ладно. Как получилось, так получилось.

Она рожицу хмурую скукожила, полезла в карман куртки, вытащила мятую пятисотку. Посмотрела на нее так жалобно.

– У меня мельче нет, – говорит этому хрену.

– Значит, давай, сколько есть, – отвечает он. – Бегать, разменивать времени нету.

Хватает эта дылда двадцатилетняя пятисотку у Сони прямо из рук и чешет дальше со своей девахой. Типа как будто ничего и не произошло.

Стою я тупо, смотрю ему вслед и думаю: кинуться, что ли, с кулаками? Так он же меня одной левой уложит. А потом сверху сядет и раздавит. Буду как лох выглядеть…

Хотя я и так уже как лох.

Соня меня за рукав дергает. Я к ней поворачиваюсь.

– Чего стоишь? – грит. – Он у меня деньги отнял!

Я такой, опомнившись:

– Э, малый! – И вслед за ним. Неуверенным таким шагом.

А он уже далеко – завернул за угол, чтоб в зал зайти. И я тоже, значит, подхожу к входу в зал. А они со своей лярвой уже билеты показали тетке. Она их запустила. Я за ними следом, а она меня своей ручищей огроменной стопарит.

– Куда собрался? – типа.

– Я на секунду, – говорю, – надо с этим кексом перетереть.

Она:

– Только с билетом.

– Ну, мне на секундочку! – жалобно. – Туда-обратно.

– Ладно, иди, – соглашается.

Збс. Я, значит, в зал. Там темно. Трейлеры на экране крутить начали. Гребаная куча народу сидит, битком все забито. И эти двое на свои места, видать, жопы опустили. Только я их не вижу ни фига – темно в зале. Как искать? Я ж не пойду по каждому ряду, по коленям чужим топтаться. А тут еще билетерша в спину дышит, только и ждет, чтоб меня за шиворот выволочь.

И тут я решил, типа, радикально поступить. Как смелый и независимый мужчина. Взял, развернулся и вышел оттуда.

Билетерша мне в спину:

– Ну что, где твой друг?

– В манде твоей, – отвечаю.

Не, ну, если честно… я хотел так ответить, но не стал.

А за углом меня Соня ждет. Глаза сощурены, губки сжаты. Личико загорелое ажно еще больше потемнело от злости.

– Где пятисотка? – спрашивает.

– В манде твоей, – отвечаю.

Не, на самом деле, я так хотел со злости сказать, но снова не решился. Тем более Соне.

– Нету денег, – говорю. Неуклюжая фраза.

– Как это нету? – Смотрит на меня так, будто это я опрокинул попкорн того чела, а потом сам же у нее лавэ отнял.

– Да вот так, блин! – Меня уже самого от злости колбасит. И от бессилия. И не пойму толком, на себя самого я злюсь, на нее, на того козла или на всех вместе. И объяснить не могу ни фига, слов не хватает.

– Хочешь, подождем, пока он фильм досмотрит? А потом я его поймаю и отмудохаю. – Я просто знаю, что она не согласится, потому и предлагаю.

Соня вздыхает. Поправляет черную гладкую челку. Смотрит в сторону. И я замечаю, что у нее, блин, глаз дергается. Правый. Или левый. Неважно. Дергается, кароч.

– Не, ну правда, – говорю. – Давай подождем здесь. Там просто темно, не видно ни фига.

– Ой, да иди ты в жопу! – возмущается она и идет к выходу.

Я за ней. Хватаю за локоть, пытаюсь остановить. Она вырывается. Волосы по всему лицу.

– ОТВАЛИ! – рычит сквозь зубы.

Чувствую себя, блин, виноватым. И вообще ничтожеством.

На нас все оборачиваются, замолкают, лица насупливают. Хотелось бы им сказать: да пошли вы все нах! Но предки меня слишком хорошо воспитали.

Она быстрым шагом, решительно так, двигается к выходу. А я за ней бегу как дебил. На ходу куртку одеваю… или надеваю – как правильно? Кароч, не суть.

Догоняю ее на эскалаторе. Спускаемся на первый этаж ТРЦ. Я к ней обращаюсь по имени. Ноль реакции. Вот сучка!

– Да это ж не я виноват, что ты попкорн опрокинула! – У меня внутри все шипит и взрывается. Как этот самый попкорн в микроволновке.

Она отворачивается.

– Сонь, ну хватит.

Реакции – ноль. Как будто меня тут нет.

Подношу руку к ее лицу, пытаюсь отвести волосы в сторону. Она меня бьет по руке. Толкает в плечо. Я чуть не падаю. Задел какого-то чела, который сзади стоял. Он завозмущался, я проигнорил.

Доезжаем до низа. Соня все тем же быстрым шагом топает к выходу из ТРЦ. Выходим через вращающиеся двери. Погодняк снаружи вполне себе летний. Непривычно теплый сентябрь. Как назло. Весь август был как кусок говна – дождь, слякоть, месиво. Последнее школьное лето получилось самое кислое в жизни. Я никуда не ездил, в Брянске сидел, дома. Соня на месяц уезжала, потом вернулась. И мы поняли, что начинаем друг другу надоедать. Бывает такое. Вроде все норм, а че-то приуныли оба. Скучно, как в Освенциме. То я к ней приду, пока родаков дома нет, то она ко мне. Потрахаемся, чаю попьем – и расходимся. Один раз компанией собрались с одноклассниками и ребятами из параллели. А так мрак мраком. Че-то не то, а че именно – хэ-зэ.

А еще у нее нервные припадки начались на пустом месте. «Типичные бабские штучки», – каждый раз думал я. Хотя частично типа понимал, в чем дело. Весной ее любимого пса Чака растерзали бродячие собаки на пустыре, когда она его выгуливала. Он у нее больше десяти лет жил. Еще щенком взяли. Член семьи практически. У нее от этого нервишки здорово пошатнулись…

И тогда, в тот вечер с попкорном, все закончилось. Когда мы не запомнили даже толком, какой фильм смотрели.

Мы молча дошли до остановки. Пока ждали маршрутку, я попытался ее обнять, но буй там плавал. Она опять меня отпихнула, как нечто назойливое и на хрен не нужное. Спросила только, заплачу ли я хотя бы за проезд. С издевкой, само собой. Я молча передал водиле свой последний полтос.

Доехали мы, кароч, до нашей остановки. Я ее до подъезда проводил. Она только буркнула слово «пока». Даже не посмотрела на меня.

Это был последний раз, когда я ее видел.

В общем, пришла физичка на урок. После звонка, значит. Минут через десять. Как обычно. Она нас ненавидит. Наверное, еще больше, чем мы ее. Оно и неудивительно. Сколько мы ее доставали – так нас любой бы возненавидел. Впрочем, от учителя тоже зависит. Вот на биологичку у нас никто пасть не раскроет. Раз пикнешь – покойник. Еще раз пикнешь – ваще в аду гореть будешь. Заживо…

Года три назад физичка ниче такая была, аппетитная. Сразу после универа пришла преподавать. Характер, конечно, стервозный – пилец. Но формы реально залипательные были. А потом в декрет ушла, залетела от хахаля своего. А он ее после рождения ребенка взял и бросил. Сразу практически. Через два года она, значит, из декрета досрочно вернулась. Новое впечатление от нее было не оч, мягко скажем. Обрюзгла, пострашнела, волосы сальные, прыщи на лбу. Бока свисают. Жуткая, как моя жизнь. И еще стервозней, чем была. Ну, тут-то ее и стали все игнорить не по-детски. Она че-нить говорит – на нее внимания ноль. Прямым текстом, конечно, никто не посылал (школа у нас приличная считается), но всем своим поведением демонстрировали, что эта женщина – типа пустое место. Некрасиво, конечно… но, блин, сама виновата.

К концу урока у училки стало пригорать. Как обычно. Она на нас орет, а хрен ли толку, как грится. Внимания – ноль. У нас класс уже с первых дней во все тяжкие пустился. Во-первых, дембеля – скоро выпускаться. Во-вторых, мы все слегонца в депресняках были. Наш классный руководитель… умер, не умер – черт разберет. Исчез, короче. И никто нам ничего не говорил толком, что случилось… Но об этом позже, по порядку.

Мне, кароч, не до этой женщины совсем было. Где Соня? – вот что меня волновало.

Написал ей в ВК.

Как закончился урок физики, я не заметил толком. На перемене вышел за забор покурить, высмолил две сиги. Снаружи тепло, птички поют, солнышко светит. А мне хреново донельзя. Внутри как будто костер горит.

Где Соня? Что с ней? Заболела? Может, ее машина сбила?

Вроде у нас и отношения уже к концу подходят. Вроде я ей надоел. А она мне? Не знаю. Кажется, я ее все-таки люблю.

Она не в курсе, что я ей изменял. С ее лучшей подругой. Надеюсь, и не узнает никогда. Хотя… какая теперь разница. Может, она мне тоже изменяла. Крутила романы на стороне. Ей ведь всегда все не нравилось. Как и мне, сопсно.

Стал я, короче, ей названивать. А хрен там был. Абонент не абонемент. Специально телефон вырубила? Или что-то правда случилось?..

Еще один урок прошел. Обществознание. Она недоступна…

В начале урока русского заявилась наша новая классуха – физручка Ирина Викторовна. В спортивном костюме, рожа кирпичом – все как положено. Почему-то с тремя полицейскими. В штатском, но я сразу просек, что полицейские. Что-то стала говорить на ухо учительнице русского. Я толком не расслышал. Только слово «пропала». Поначалу значения не придал.

А потом думаю: вдруг они про Соню?!

И смотрю на ее пустой стул. Все остальные в классе присутствуют, одной Сони нет. И русичка вместе с физручкой тоже на этот стул пялятся.

– Дети, – спрашивает классуха, – а вот эта девочка… – Имя пытается вспомнить. – … она сегодня была? – И на стул ее указывает.

– Девочку Соня зовут, – тявкаю с места. Эта тетка нас никак по именам не запомнит.

– Ну да, Соня, – вспоминает.

Однокласснички мотают бошками: мол, не видели сегодня Соню. Я помалкиваю.

Полицейские на мне взгляд задержали. Не то чтобы с подозрением, но как-то, млять, недобро.

В моей голове рисуется стремная, гадостная донельзя картина.

Соня лежит в канализационном коллекторе – изуродованная, в порванной одежде. Позеленевшая. С остекленелым взглядом. Ногти содраны, пальцы в крови, грязи и водорослях. Юбка задрана, трусики порваны.

Ее насиловали. Несколько мужчин. Много раз подряд. Несколько пьяных уродов. Поймали в подъезде, затащили за гаражи, попользовались – и скинули в люк.

Ноги переломаны, руки. Ребра торчат наружу.

Она слегка припухшая.

И чертов остекленелый взгляд…

Они на меня смотрят. Как будто что-то хотят сказать. Как будто это я ее убил.

Кстати, почему сразу «убил»?..

Я вздрогнул: мой телефон на столе завибрировал. Я покосился на экран. Номер скрыт.

…Кто вообще сказал, что она мертвая? Может, просто свалила из дома на денек? Решила развеяться, все дела. Мало ли, какая хрень этим бабам в голову взбредет.

Чего смотрите-то, отцы?

– А вот этот… как его… Андрей. Шапарев. Это ее парень. – Физручка, сучара, сдала. Чувствую себя преступником. Как будто я ее укокошил и съел. Соню, в смысле, не физручку…

Нет, никогда ты, Ирина Викторовна, не станешь нашим настоящим классным руководителем. Вот Кирилл Александрович – это да-а-а-а-а-а-а, охренительный был чел.

Господи… С пятого класса он нас учил. Любили его, как отца родного. Кирилл Александрович Мельников. Где он теперь? Ни одна сволочь не говорит. Прошел слушок, будто в психушку упекли, а там он якобы помер.

Не, я понимаю, конечно, чутка странноватый тип был. То ноги на стол показно положит, то черный юмор из него фонтанирует. Но это было прикольно. За это обычно в психушку не забирают, мне кажется. И мы его уважали, этого не отнять. Только в класс зайдет – тишина мертвецкая. Хотя никто не боялся. Не у каждого учителя так получается.

А эта баба, Ирина Викторовна, меня рил бесит, сука. Какая-то на серьезных щах не в меру.

– Кто, вот этот?

– Нет, вон тот, за задней партой, с наушниками.

– Пройдем-ка с нами, молодой человек, – говорит один полицейский. С усмешечкой такой злобненькой.

Не к добру это, ребятки, не к добру.

Я сижу.

– Встань, когда с тобой взрослые разговаривают! – говорит классуха грозно.

Встаю.

– Ты почему так одет?

Потому что, млядь.

– Почему в школе в джинсах?

Чтоб ты спросила, млядь.

– Ладно, это вы потом решите, – полицейский. – Пройдем-ка с нами, дружочек.

Дружочек, млядь…

Делаю шаг, он мне:

– С вещами.

А вот это уже рил как угроза звучит.

Собираю по-быстрому пожитки, беру рюкзак. Выхожу из класса. Одноклассники помалкивают в тряпочку. И чувствую, как следят за мной глазами. Все уже, сука, видят во мне виновного в чем-то. Точнее, не в чем-то, а в убийстве.

Мои шаги – как адский молот. И все бошки в мою сторону медленно так поворачиваются. Две училки, менты, одноклассники – все. Пилец.

Знаете такую хрень – типа, когда тебя в чем-то подозревают, начинаешь вроде как и сам себя подозревать? Вот это оно самое и было.

Выхожу из класса, снаружи никого – пустой коридор. Теряюсь во времени и пространстве. И позади все молчат. Как в вакууме.

Я стопарюсь. Знать не знаю, что дальше делать, куда идти. Меня мент в спину легонько подталкивает, говорит:

– В учительскую.

Ноги как будто деревянные.

– Иди, иди, – подгоняет.

Иду по пустому коридору, а позади шаги всех вот этих вот. Ломаная коричневая линия отделки скачет по стене вверх-вниз. Поджилки трясутся. Такое ощущение, будто по моей походке этим людям все понятно. И классухе, и полицаям. Они чувствуют мой щенячий страх.

Попадос, ребята.

А вдруг меня сейчас обвинят? Вот только в чем? Кто б знал…

А Соня между тем лежит в канализационном коллекторе. Изнасилованная и убитая. Кругом грязь, вонь, нечистоты. Насекомые, черви всякие. Крысы бегают, отрывают от нее по кусочку. Ее волосы всегда были прямыми и чисто вымытыми, а теперь скомканы. На них налипли куски какого-то гнилья…

Захожу в учительскую. Они – следом. Как будто особо опасного заключенного препровождают в камеру.

За задним столом сидит наша биологичка, проверяет какую-то писанину. Ее просят выйти. Она глядит недоуменно поверх очков. Типа, вы кто такие и какого ляма тут командуете? Потом смекает: лучше делать, как говорят вот эти грозные дяденьки в штатском. Начинает рассеянно шарить костлявыми руками по столу. И одновременно на меня поглядывает, опять поверх очков. И взглядом как будто спрашивает: ты чего такого натворил-то, Шапарев?

Она такая, вся на нерве, пытается разобраться, что взять с собой, а что нет. Закидывает какие-то вещички в сумку. А я смотрю на нее, на чем-то ж надо задержать взгляд. И физручка тоже на нее смотрит. И полицаи, все трое. Неподвижно. Картина маслом.

И так с минуту. А кажется, будто лет сто.

Наконец, биологичка выходит из учительской.

– Инна Валерьевна… – начинает было опер (или кто он там по званию, я не разбираюсь). Но физручка его прерывает:

– Викторовна.

– Пардон. Инна Викторовна…

– Ирина.

Упс.

Лицо у опера такое, как словно какашку скушал. Наверное, думает: вот же наглая физручка.

– Ирина Викторовна, стойте снаружи и никого сюда не впускайте, – приказным тоном.

Эта стоит с разинутым ртом, всем своим видом как бы говоря: я тебе что, подчиненная?

Я кошусь на настенные часы. У них целых сорок минут до конца урока, чтобы меня пытать, загонять иголки под ногти, заливать в горло горячий свинец. Да и просто избивать, как боксерскую грушу.

– Ну, чего стоим?

– Ничего, – буркнула она и скользнула за дверь.

Эти трое на меня глядят как на дурака.

– А ты чего встал? – говорит один. – Садись давай. В ногах правды нет. Хе-хе!

– Сесть всегда успеет, – мрачноватенько хохмит другой.

Рюкзак соскальзывает с моего плеча. Я отодвигаю стул за первым столом ряда. Собираюсь сесть.

– Не сюда. Вон туда садись.

Прохожу, куда сказали, – за второй стол. Они около меня обсаживаются полукругом, три мордоворота. До каждого расстояние вытянутой руки. Один сидит, как в фильмах, – спинка стула спереди, а он на нее локти пристроил. Паяльника дымящегося рядом не хватает. Глядят пристально, прямо в глаза заглядывают. Как будто признания ждут. Знал бы, в чем надо признаваться, – глядишь и признался бы – до того страшные дядьки с виду. Особенно когда никого вокруг нету больше.

– Ну, и что ты нам скажешь? – спрашивает ихний типа главный. Короткие волосы ходят ходуном на здоровенной голове.

– Смотря что спросите, – говорю. Дельного из себя строю, а голосочек-то дрожит.

– Как докатился до жизни такой? – бросает другой, с бычьей шеей.

– До какой? – переспрашиваю.

– Где твоя подружка?

– Какая подружка? – И тут же понимаю: глупость сморозил. Лишние подозрения только вызвал.

– Коноплина.

– Соня, что ли?

– Да. София Коноплина.

– Откуда ж я знаю. Самому интересно. С утра в школе нету.

– Самому интересно, говоришь? – подключается третий. Молодой, с дурацкой улыбочкой. С серыми разрушающимися зубами. – Ты ее когда в последний раз видел?

Задумываюсь. Ступор дурацкий напал. Молчу. Облизываю пересохшие губы.

– Что, не помнишь? – белобрысо ухмыляется Бычья Шея.

– Помню. Вчера вечером.

– Ага! – восклицает Большая Голова. Как будто я ему зацепку дал. И тычет в меня сосискообразным пальцем. – И где вы были?

– В кино.

– Что за фильм? – уточняет Серая Улыбка.

Я призадумался и ужаснулся: ни хрена не помню, что за фильм, хоть убей!

– Не помню, – честно ответил я.

– Да ла-а-а-а-а-а-адно тебе! – напирает Серая Улыбка. – Только вчера в кино ходили, а как фильм называется, не помнишь?

– Серьезно, – говорю. – Глупый фильм какой-то, комедия. Я не запоминал.

– Российская комедия? – Зачем спрашивать такое, не пойму толком.

– Нет, американская.

– А потом она куда пошла? – спрашивает Большая Голова.

– Кто – она? – туплю.

– Комедия! – выкрикивает Бычья Шея и ржет так, что аж щеки трясутся. На носу ажно сосуды проступили фиолетовые. Поржал, поржал, потом разом помрачнел: – Соня твоя – вот кто.

– Я ее домой проводил.

– До квартиры?

– Не, до подъезда.

– И что, видел, как она в подъезд зашла?

– Ну… да.

– А вот и неувязочка! – подлавливает меня Большая Голова. – Не заходила она в подъезд, потому как домой вчера не вернулась!

Типа: попался, щенок.

– Заходила, – говорю. – Честно. Проводил до нижней двери.

– Вы ссорились? – спрашивает Серая Улыбка, прищурившись хитренько.

Я собираю волю в кулак и вру:

– Нет. – И головой мотаю для убедительности.

– Точно не ссорились?

– Точно-точно, – опять вру.

И дальше пошло все по кругу: одни и те же вопросы в разных вариациях. И так еще минут тридцать пять. Я под конец стал как сомнамбула: на автомате что-то отвечаю, сам ни хрена не соображаю. Слышал физручку за дверью. Вроде близко, а как будто из потустороннего мира. Или из-под воды. Она прогоняла от двери возмущенных училок.

Хорошо, что долбаный звонок с урока все-таки прозвенел. Я уж думал, не дождусь его живым.

Звонок продребезжал – в коридоре пошла движуха. К учительской стали потоками стекаться педагоги. Возмущаются, трындят. Физручка еле сдерживает натиск. Полицейские замялись. Понимают: закругляться пора. А я весь такой уже ватный, мне рил хреново.

– Ну что, отпускаем фраера? – спрашивает у своих Большая Голова.

Сам ты, падла, фраер.

– Да, пора уже, – отвечает Бычья Шея.

Серая Улыбка тупо кивает.

– Иди, – говорит мне Большая Голова. – Мы с тобой еще потом побеседуем.

Я встаю со стула и понимаю: идти почти не могу. Все нервы вытрепали, козлы.

Вываливаюсь, значит, из учительской, продираюсь сквозь толпу озверелых училок. Они мне взглядами своими мозг прям выедают.

Хочу курить. Дико. Две подряд. Или три.

Выхожу через центральный вход вместе с потоком галдящей мелкой школоты. Их ведут на стадион, на физру. Обхожу здание, захожу за спортзал. Тут нелегальная курилка. Вся школа здесь смолит. Уютная площадочка, стены с трех сторон. Можно сныкаться и дымить спокойно… Нет, не всегда спокойно, канешн. У директрисы и ее администрации иногда доходят руки и досюда. Бывает, куча народу в этот закуток набьется и стоит, дымит. И вдруг откуда ни возьмись директор со своими рабочими муравьями. И не углядишь ведь, как приближаются: угол обзор закрывает. И начинается: называйте свои фамилии, завтра родителей в школу, да мы вас исключим, бла-бла-бла. И примерно раз в месяц по одному и тому же сценарию. Ниче не меняется.

Прихожу я, значит, в курилку, а там стоят эти.

Вернее, кто стоит, а кто и сидит на кортах.

Сопсно, какая история. Есть у нас в школе Макс Ломоглазов по кличке Тормоз. Качок. Тот еще скот. Мне никогда не нравился. С первого класса. Задирал меня даже пару раз. А последние два года меня вообще ненавидит. Потому что я с Соней, а он нет.

Я пару раз видел, как она с ним в коридоре переговаривалась. Тормоз ее даже разок за руку ухватил, падла такая. Она видела, как я приближаюсь, тут же ему ручкой махала и уходила. И это ведь я только два раза замечал. А на самом деле таких разов могло быть и больше. И они так друг на друга смотрели, будто… не знаю… будто между ними что-то есть. И Соня потом как-то холодно со мной общалась некоторое время. Типа: отвали, не мешай. И этот хрен на меня волком все время глядел. Вот я и думал: что-то тут нечисто. Клинья к ней подбивает? Или уже подбил? Если да, то что она в нем могла найти? Он же быдлоид и жеребец. Да, канешн, поспортивнее меня будет. Накачанный, все дела. Ну и что? Что вообще девушки находят в таких вот? Клюют на красивую обертку, блин. И то, насчет красивости – еще спорно.

Останавливаюсь я, значит, в курилке, а там эти три быдлана. С Ломоглазовым-Тормозом его дружбаны, такие же ушлепки. Один – Витос по кличке Утюг (потому что у него фейс сильно смахивает на этот самый предмет), второй – Димасик Светлаков по кличке Света. Правда, в лицо его так обычно не называют: можно огрести по самое не балуйся. Они, все трое, в одну качалку ходят. Верняк, хотят выглядеть, как презики, набитые орехами под завязку.

Вижу их – и сразу какой-то дискомфорт. Пришел бы не один – еще ладно. Но тут я один, а их трое. Бить они меня, понятное дело, не будут (наверное), но… че-то жим-жим, ребята.

И вот, я останавливаюсь, как только их вижу. Сразу желание развернуться и по тапкам. Поворачиваюсь к ним спиной, а потом смекаю: если уйду, будет так выглядеть, будто я их боюсь.

Ну да, побаиваюсь, что тут такого. Неприятные типы, ей-богу.

Глупо получилось. Верняк, заметили, что я хотел слиться.

В итоге остался, повернулся к ним бочком. Тормоз в мажорной попугайской рубашке, ноги расставил, как будто боевую стойку принял. Смотрит исподлобья, волком. Утюг со Светой немного позади, на стену облокотились. Типа, группа поддержки, или как это там называется… когда телки в коротких юбках футбольную команду подбадривают всякими там телодвижениями. Чирлидеры – вот.

Смотрят, пидорги.

Я на них искоса поглядываю иногда, а сам в сторону смотрю. Достал сижку из рюкзака, начинаю чиркать зажигалкой, а она не работает ни фига. Ветерок дует, а газа внутри мало осталось. Дерьмо корейское.

Неловкий момент, кароч.

А они пялятся, лица каменные. Не ухмыляются, ниче такого. Тупо смотрят. А мне не по себе. Ощущаю себя лузером. И все потому, что гребаная зажигалка не работает. А просить у этих гондонов подкурить как-то нет желания.

Я зажигалку ладонью кое-как получше прикрыл от ветра – загорелась. И тут же, сука, погасла опять. Я в себя воздух втянул что было силы. Раскурил несколькими затяжками.

– Соню не видел седня? – спрашивает Ломоглазов.

– Не, – отвечаю, не глядя на него.

– А где она?

Че за тупые вопросы, а?!

– Не знаю, – говорю.

– А че так?

– А вот так.

– Ладно, пошли, парни, – говорит Тормоз своим двум гомикам.

Пропускает их вперед, а сам следом чешет и на меня оглядывается. И взгляд его как будто говорит: я тебя достану. И вообще, как будто он что-то знает, а я нет.

А может, правда знает?

Не докурив, достаю из кармана телефон. Опять набираю Сонин номер. Хотя… зачем? Если б она появилась в сети, мне бы пришло уведомление. Может, на домашний позвонить? Типа, спросить у родаков, че да как. Может, и объявилась уже – чем черт не шутит…

Не, не буду. Дураку понятно: бесполезняк.

Только докуриваю, кидаю бычок в заплеванный угол, как вдруг звонок. Опять достаю телефон, смотрю: с Сониного домашнего. Оп-па.

Думаю: ща услышу ее голос – и все встанет на свои места. Окажется, что она у какой-нибудь подруженции зависала, они там с горя прибухнули и спать завалились, а родителям эта дура позвонить забыла, потом телефон разрядился или что-то в этом роде. Обычно ведь так, когда подобное происходит. Находится неожиданное, но разумное объяснение. И вся бодяга заканчивается типа благополучно.

– Алло! – говорю в трубку.

– Андрей? – голос Сониной мамы. Тон, который, знаете, не обещает ни хрена хорошего.

– Да.

– Это мама Сони.

– Я понял.

– Мы ее со вчерашнего дня не видели. Не знаешь, где она?

– Не, не в курсе. – Мне кажется, голос опять выдает во мне убийцу. Пытаюсь выдавить эмоцию, а получается безразличие какое-то.

– Вы ведь вчера виделись? В кино ходили, да? – Она, верняк, думает, будто я что-то скрываю.

– Ну да, было дело.

– И ты ее проводил до подъезда? – Блин, она что-то подозревает! Стопудово!

– Само собой.

– И она зашла в подъезд? Ты видел?

– Видел.

Молчит. Мучительно так. Типа, смесь безысходности и подозрения. И подозрение пока такое… как бы это сказать… смутное. Но это пока. Вот сейчас она положит трубку, у нее мысля в голове закруглится – и все, я стану главным подозреваемым. И хорошо, если не единственным.

В голове у меня в этот момент бардак. Во рту пересохло. Я думаю: может, сразу и выложить, что я Соню придушил и скинул в открытый люк канализации?

– Ты не знаешь, где она может быть? – Голос мамы дрожит. Она вот-вот заплачет прямо в трубку. – Мы уже всех обзвонили. Заявили в полицию.

Это-то я в курсе, что вы в полицию заявили. Собственной шкурой прочувствовал.

– У нее уже такое бывало пару раз… – продолжает она все тем же дрожащим голосом. И тут ее пробирает конкретный такой словесный понос. Она им как бы пытается заглушить истерику, которая рвется наружу.

А я про себя думаю: вот так новости! Оказывается, Соня уже уходила на ночь без спросу! И ничего мне не говорила…

– … ты знаешь, мы с мужем рано спать ложимся…

Еще бы. Конечно, знаю! Кому, как не мне, об этом знать.

– … спим крепко…

Угу, можно сказать, лично проверял.

– … Соня этим пару раз пользовалась. Мы просыпаемся: ее нет. Звоним, а она, оказывается, у Алины была, а нас не стала предупреждать – разбудить боялась…

Не помню, чтобы она у Алины хоть раз ночевала. Меня в эти дела не посвящали, во всяком случае.

– … а в этот раз позвонили – не отвечает. Тут же дозвонились до Алины. Соню вчера после школы она не видела. Никто ничего не знает. Я тебе сначала звонить не хотела…

Конечно, не хотела! Ты ж меня терпеть не можешь.

– … и ты тоже не знаешь. Господи, что же теперь делать… – Всхлипы.

Я хотел было сказать что-нибудь успокаивающее, но не успел: она отключилась, не попрощавшись.

Впрочем, это хорошо. Я бы все равно сморозил какую-нибудь тупую чушь. Маман бы меня еще больше стала подозревать в убийстве.

Слушайте, а как ее вообще зовут-то?

– Вот ты где!

Из-за угла нарисовался Пашка Коробов, мой лучший друг. Дружище, можно сказать. Бро. Все в нем хорошо – и денег в долг даст, когда надо, и прибухнуть не дурак, и про телок потрещать, и просто збс чел. Один у него недостаток – волосы сальные все время. Он, значит, утверждает, что типа моет их регулярно, а они сальные все равно. Что-то тут не так.

Утром я с ним не особо разговаривал. Настроения не было, понятное дело. У меня такое случается: настроения нет – и не говорю ни с кем… Ну, вы поняли, кароч.

– Опять курил? – Он не курит и всегда задает насчет этого навязчивые вопросы. И интонация мамкина.

– Нет, дрочил, – отвечаю.

– Я так и думал. Что они у тебя выпытывали? В смысле, полиция.

– Спрашивали, че как, – отвечаю. Мы идем ко входу в школу. Неспешным, типа, шагом.

– И что ты сказал?

– А че я скажу? Я ж не знаю, где она.

– Верю.

Хорошо, хоть кто-то верит. А то я и сам уже не верю.

– Вы не ссорились? – спрашивает Пашка. И этот туда же.

– Ой, да иди ты в жопу! – говорю и замолкаю. Бесит, сука.

– Говори, – требует. Как будто я ему что-то должен, говнюку.

– Ну да, мы посрались. Доволен? Посрались хорошо так, с огоньком. Но я ее не убивал!

– А че ты сразу про убийство-то? – громко так, на весь задний двор.

Я огляделся опасливо. Какой-то мелкий поц шарахнулся от нас, шаг ускорил.

– Ты потише ори-то, ладно?

– Так это все-таки ты?! – не унимался Пашка. Причем уже на полном серьезе говорил. Остановился, в лице поменялся, глазья на лоб полезли.

– Что я? – Я набычился. В морду ему дать, что ли?

– Да ничего! – Руки в карманы убрал и пошел быстрым шагом мимо, типа не со мной. Сердитый какой.

– Да не знаю я, где она! – ору ему чуть ли не в ухо. – Не знаю!

И тут вижу, буквально в нескольких метрах от нас полицаи, которые меня опрашивали, садятся в машину. Они услышали. Остановились как вкопанные и смотрят.

Что тут поделаешь? Иду мимо как ни в чем не бывало, делаю хлебало утюгом. И чувствую, как они мне спину взглядами буравят.

Паскудный денек, господа. Крайне паскудный.

– Ты давно заходил на страницу Кирилла Александровича в ВК? – внезапно меняет тему Пашка.

– Тыщу лет не заходил, – отвечаю.

– Он же вроде как помер, да? – говорит Пашка.

– Ну, вроде как да, – говорю, – но там какая-то мутноватая тема.

– А ты глянь на его стену по приколу.

Чего он заладил? Тут траблы поважнее: Соня пропала. Может, даже убита. А он про какую-то страницу ВК мне затирает.

– Потом гляну, – сказал я и забыл.

Как оказалось, ненадолго.

С последнего урока я слился. Подумал: а ну его в пень. Там все равно какая-то не то география, не то ОБЖ. Я расписание еще толком не запомнил, да и вообще насрать, по сути.

Сажусь без сил на кровать. Понимаю, что делать ничего не смогу. Все мысли заняты Соней. Мозг горит от напряжения.

Одному оставаться никак нельзя – с ума сойду. Пашке позвонить? Не, он сказал, что бате в гараже помогает. Не вариант. Алине?

Блин, не хотелось бы… После того, что было, я ее как-то избегаю. И она меня тоже.

Не хочу рассказывать, ну да ладно.

Так вот, кароч. Чилили мы, значит, на вписке у Пашки. Может, в июне. Ну да, в июне, на его днюхе. Народу набилось хренов таз. В основном из нашей параллели, но были и помоложе. Напитков – хоть залейся. И на любой вкус. Ну, Андрюша, как водится, ужрался в дерьмище. Не настолько, чтоб прям до беспамятства, но крышу снесло конкретно. Соня тоже ужралась, проблевалась и завалилась дрыхнуть без задних ног. Впрочем, все ужрались. Как щас помню: играет какой-то инди-рок, Алина сидит напротив меня, мы друг на друга смотрим. А она мне всегда раньше нравилась. И тут вдруг стало понятно, к чему дело идет. Ничем хорошим это закончиться не должно было. И не закончилось.

У Пашки здоровенный дом. Пока все жестили и обливались пивом (а кое-то спал как убитый), мы с Алиной как бы условились взглядами: пойдем в чердачную комнату. Туда редко кого заносит, а изнутри она запирается. Алина пошла первой, я – через минуту. Ну, там все и произошло.

Спускались вниз тоже по очереди. Нашего отсутствия, казалось, никто и не заметил. Хорошо, что Соня в это время давила храпака в обе дырки. Пашка тоже куда-то делся. И это тоже хорошо. Он бы стопудово просек, в чем фишка. А мне его подколы не упирались. Правда, потом я ему все равно сознался. Пришлось. Он меня на чем-то подловил и сам догадался – безвыходная ситуация образовалась.

Мы потом еще половину лета с Алиной тайно встречались. Никто не знал. Вообще. Ну, только Пашка – и тот не с самого начала. Мы спецом либо дома, либо в каких-нибудь малопосещаемых местах. И мне с ней, черт возьми, было лучше, чем с Соней.

А потом как-то так получилось, что Алина укатила в Испанию на пару недель. Мы все это время не переписывались. Когда вернулась, никаких приватных встреч больше не устраивали. Как-то не по себе стало. Соня ведь ее лучшая подруга. Ни мне не хотелось скандалов, ни Алине. И мы сделали вид, будто между нами ничего не произошло. Во мне, конечно, теплилась надежда, что мы с Соней расстанемся. Самому порвать с ней смелости не хватало, что ли. Хэ-зэ. Может, просто хотел, чтоб Соня сама это сделала, а я типа не при делах. Чист, как первый снег, типа того. И тогда опять можно замутить с Алиной, но уже всерьез. Если ее кто-нибудь не уведет раньше времени…

Пишу ей в ВК.

Вот она. Алина. Алина Королёва.

Как всегда, выглядит потрясно, черт возьми. Зеленые, большие глаза. Распущенные волосы развеваются на ветру. Никогда не мог толком определить их цвет, потому что она красится как-то хитро. Хрен пойми. Но они тоже потрясные, как и она сама. И фигурка у нее классная. Формы не то чтобы особо присутствуют, но и не отсутствуют. Всего в меру. Она на какую-то актрису похожа, мне кажется. Только не помню, на какую. Да она и сама могла бы стать актрисой с такой-то внешностью.

Я шел ей навстречу и думал: а на кой хрен я вообще мутил с Соней? Ладно, мутил-то понятно. Но почему я с ней еще летом не разошелся – вот это большой вопрос. Дурак. С Алиной было бы в тыщу раз лучше. Соня даже выглядит как ребенок. За километр понятно: школота. И мозгов нет, хоть и отличница. Оно так обычно и бывает. Все зубрилы такие. Шаг влево-вправо от вызубренного – котелок уже не варит.

Андрюша свой шанс благополучно просрал. Как всегда, все самое главное через жопу. Жиза…

И вот об этом я раздумывал, хотя пришел за другим. Соня ведь исчезла. Хотелось бы все-таки, чтобы она осталась жива. Маловероятно, конечно. Говорят, если ребенок или подросток пропал и через сутки не объявился – ждать уже нечего. Остается только трупак разыскивать, чтобы близкие хотя бы представляли себе, что на самом деле произошло. И чтоб могилу соорудить, а потом лить на нее слезы.

Мы поздоровались, а потом долго смотрели друг другу в глаза. Ну, не то чтобы долго, но показалось, что офигеть как долго. Со времени ее поездки мы избегали любых контактов. Даже старались не глядеть в сторону друг друга. Даже когда никто за нами не наблюдал. Тупизна ситуации зашкаливает, кароч…

Когда молчание стало неловким, кто-то из нас предложил пойти в бургерную. Это тут, недалеко. Летняя веранда еще не закрылась и была битком. Оттуда открывается чудесный вид на грязную остановку и ментовскую будку. Я случайно сел так, что смотрел прямо на «стакан». Меня ажно перекорежило. Утренние воспоминания одолели.

Алина спросила, что не так. Как будто что-то так.

– Ничего, – говорю, – все норм.

Заказали по бургеру, хотя ни мне, ни ей кусок в горло не лез.

– Ты Соню вчера не видела? – спрашиваю.

– Нет. Только в школе. Но ты, кажется, встретился с ней после. Вы, по-моему, в кино собирались.

– Ну да, – киваю хмуро.

– И как фильм? – Зачем она это спрашивает? Не поймешь, стебется или просто.

– Говно, – отвечаю с нулем эмоций на фейсе.

– Понятно.

Тупой, блин, разговор.

– И ночью она к тебе не приходила? – спрашиваю.

– Не приходила. Если бы ночевала у меня, я бы уже сказала ее родителям.

– Ну да, они там уже, верняк, на говно изошли.

– Ты ее домой хоть проводил?

– Ясный перец! Видел даже, как в подъезд зашла.

– Странно…

– Может, она в подъезде и прячется все это время? – предположил я.

Алина посмотрела на меня как на идиота.

– Вы поссорились, да? – спросила она.

– Да, поссорились, – отвечаю с вызовом. – А что тут такого? Это нормально.

– А я тебя ни в чем и не обвиняю. Я ж не совсем дура.

– Не знаешь случайно, куда она могла пойти?

– Откуда ж мне знать. Ты ведь ее парень.

– А ты ее лучшая подруга.

– Не такая уж и подруга в последнее время, – вздыхает, смотрит в сторону.

– А я не такой уж и парень, – говорю. – В смысле… не в том смысле, а в другом. Ты в курсе, что у нас все через жопу. Отношения так и не сложились. И ты знаешь, что она мне многого не говорила. Знаешь ведь?

Неловкая пауза. Алина шарит глазами по столу, как будто там где-то должны быть написаны слова, которые ей сейчас следует произнести.

– Может, скажешь что-нибудь? – напираю.

Алина нервно отрывает кусок булки от бургера.

– Вряд ли тебе это нужно знать. – Внезапно она становится пуленепробиваемой.

– Да что ты! – Меня это задевает. – А ты ей ничего, случайно, не хотела рассказать? Например, про наши с тобой мутки летом? Нет?

– На самом деле, хотела, – признается она. – Только тогда Соня бы меня прокляла. И я потеряла бы ее окончательно. Она и так подозревала. Это было видно.

– То есть трахаться с парнем лучшей подруги за ее спиной – это норм, а мне рассказать, с кем она мутила – это аморально, да?

– У нас с тобой просто… так получилось. Это ничего не значит. Физиология, сам должен понимать. Большой мальчик уже.

Ненавижу, когда со мной обращаются как с какой-то мелюзгой.

– Может, ты все-таки знаешь того, к кому она могла пойти? – спрашиваю. – Мне кажется, я у нее был не один.

Алина жмет плечами.

– Может, не один. А может, все же один.

– У нее с Тормозом что-то было?

Алина открыла рот, чтобы что-то соврать, но не успела придумать.

– Чего молчишь?

– Ничего! – Она кидает остаток своего бургера на тарелку. – Если бы ты с ней нормально обращался… Пойду домой. – Она подорвалась встать из-за столика.

Я схватил ее за руку, и она опустилась на стул. Мы снова смотрели друг другу в глаза.

– У нее был кто-то еще, – сказала Алина. – Знаю, что был, но она мне ничего не говорила.

У меня в глазах помутнело.

– И ты не спрашивала?

– Спрашивала. Она молчала как партизан. Типа, я тебе потом скажу, если все получится.

– И давно? – У меня перед глазами лицо Алины покрылось расползающимися кислотными пятнами.

– С зимы примерно.

– Больше, чем полгода… И ты молчала! Мы ведь могли быть с тобой вместе.

– Ну да, могли…

Сквозь шум моих взбудораженных нейронов прорвалась бодренькая мелодия. Что-то из «Maroon 5». Это Алинин мобильник зазвонил.

Она несколько секунд сидела, не шевелясь, будто не слышала. Потом высвободила свою ладонь из моей, полезла в сумку. Когда телефон оказался у нее в руках, она побледнела и затряслась.

Подняла глаза на меня.

– Это Соня.

Сказать, что я потерял дар речи, – ничего не сказать. У меня словно стул из-под задницы выдернули.

Знаете, бывает так: вот-вот ждешь чего-то очень-очень хорошего. Точно знаешь: через несколько секунд оно наступит. Ты твердо уверен. Вот и я был уверен, что кошмар сейчас закончится. Что эта тупая дыра просто на меня обиделась – решила потрепать нервы мне, а заодно и еще куче народа.

– Соня? – сказала Алина по громкой связи.

Из динамика – приглушенный шум. Как будто на заднем фоне бензопила работает или станок какой-нибудь. И больше ничего.

– Соня?!

Теперь можно различить чье-то тяжелое дыхание.

– СОНЯ, МАТЬ ТВОЮ! Скажи что-нибудь, не молчи!

Из динамика послышались всхлипы. И я узнал ее голос. Это была Соня. Она плакала. От отчаяния как будто.

– СОНЯ!!!

Гудки.

Мы вызвали ментов. Вернее, Алина вызвала. Началась дичайшая тягомотина. Нас увезли в отделение, по сто раз выспрашивали одно и то же. Приехали эти самые, которые меня утром раскалывали. Вызвали предков. Их тоже мариновали долго. C нами обращались как с подозреваемыми. Нет смысла про это все рассказывать. Да и вспоминать неохота. Злые рожи, неприветливые, обращение грубое. Мрак, кароч. Негатив сплошной.

Домой нас с Алиной мои родители довозили. Хотели сначала ее добросить прямо до подъезда, но я попросил нас высадить на площади, типа прогуляться. Алина меня поддержала. Мама на нас посмотрела с беспокойством, но ничего не сказала.

Мы вышли из машины и пошли через дворы в сторону Алининого дома. Молча. Было около восьми вечера, темнело.

Я иду, глядя на свои мелькающие черные рингеровские кроссовки. В ногах неприятное ощущение слабости. Алина смотрит вперед пустым взглядом.

Подходим к магазину.

– Я бы сейчас выпила, – говорит она.

– Я б тоже не против, – соглашаюсь.

– Только мне не продают.

– Мне продадут, наверное.

– Возьми мне тогда «Гараж».

– Ок. Только ты тогда тут жди.

Я состроил серьезную и умную рожу, насколько смог, и отправился в магаз. У меня обычно получается. Я вроде не то чтобы сильно взрослым выгляжу, но как-то прокатывает, сам не знаю как. Может, голос слишком поставленный для подростка.

Заходил в магаз, все еще глядя на Алину. В дверях столкнулся со сгорбленной шаркающей бабкой. Несмотря на теплую погоду, она была в толстом зимнем пальто и шерстяном платке. Все это видало виды, тыщу лет не стиралось и пованивало помойкой. Лица из-под платка практически не было видно. Начала мне что-то говорить. Наверное, мелочи просила – я не разобрал. Тупо прошел мимо.

В очереди стоял долго. Человек пять до меня было. Все это время наблюдал в окно, как бабка докапывается до Алины. Подошла внаглую и требует чего-то. Копейки клянчит, что ж еще. На хлебушек. Жидкий.

Алина сначала отошла на пару шагов, отвернулась. Та – за ней, не отстает. В итоге Алина какую-то мелочевку из кармана выгребла, дала бабке. Но старуха не сразу ушла. Тоже что-то достала из кармана и всучила Алине. Та поначалу не хотела брать, но карга как-то ее уболтала.

До конца я не досмотрел, потому как подошла моя очередь.

Продавщица несколько раз перевела свой подозрительный взгляд с двух взятых мной в холодильнике бутылок «Гаража» на меня и обратно. Я ей в лицо спокойно смотрел. Наверное, это ее и убедило в моем совершеннолетии.

Я заплатил и собрался уже аккуратненько свалить, но тетка меня следом окликает:

– Молодой человек!

Ну все, думаю. До нее только что доперло, что мне нет восемнадцати. Сейчас вызовет ментов. Третий раз за день общаться с ними никак не хотелось.

Я не оборачиваюсь и ускоряю шаг.

– Молодой человек, сдачу заберите!

А, вон оно че.

Забрал сдачу. Продавщица на меня посмотрела как на больного.

Вышел из магаза. Алина стоит опешившая, держит что-то в руках. Пригляделся – мобила. Такая же, как у Сони была. Смартфон, одна из новых моделей. Странно, что я запомнил: Соня их меняла чуть ли не каждый месяц.

– Тебе бабка продала новый телефон за горсть мелочи? – спрашиваю.

– Смотри сюда. – Она открывает список сообщений, а там все Сонины эсэмэски мне и другим людям. Открывает список вызовов – там Сонины звонки, в том числе тот, последний, когда она сегодня Алине звонила.

– Это ж Сонин телефон! Тебе его старуха эта дала?!

– Да.

– Куда она пошла?

– Во двор.

Мы кинулись во двор, а там черт ногу сломит. Чего тут только нету: и мусорка, и клумбы из покрышек, и горки-карусели, и палисадники, и трансформаторная будка, и одноэтажная жилищная контора, и детский сад. Со всех четырех сторон пятиэтажки торцами вплотную друг к другу, из-за этого полумрак.

Мы обошли дворик быстрым шагом, проверили. Старуха как будто испарилась.

Я сорвал крышку с бутылки «Гаража», сделал большой глоток. От сладкого газированного пойла засаднило горло.

И вот, стоим мы в сумерках – не знаем, че дальше делать. У нас на руках гребаная улика против нас же. Если сейчас позвонить в полицию – так проще сразу пойти в СИЗО, сесть в камеру и закрыть за собой дверку.

– По СИМ-карте можно отследить местонахождение телефона, – сказала Алина, отпивая из бутылки. – Странно, что до сих пор не отследили.

– Видать, не так это просто. Давай-ка ее вытащим, – говорю.

– А вдруг узнаем что-нибудь полезное?

– А ты скопируй данные в память телефона.

На это ушло около минуты.

– Все, вытаскиваю. – Она отхлебнула пару глотков, раскурочила смартфон, вытащила симку. Крышка долго не поддавалась. Лак обдирался с ногтей. Алина материлась.

– Бутылку-то на пол поставь, – посоветовал я. – А то уронишь.

– Симку выкидываем?

– Дай сюда, я ее сожгу.

Я взял крошечную карту, чиркнул зажигалкой, поднес, и симка начала плавиться. Огонь дошел до моих пальцев. Я уронил маленький кусок пластмассы на асфальт. Мы несколько секунд наблюдали, как он превращался в бесформенное черное пятно.

– От нас кто-то чего-то хочет, – сказала Алина. – Какой-нибудь больной подонок.

– Маньяк?

– Ага.

От сгоревшей симки поднимался едкий дымок.

– Давай почитаем Сонину переписку, – предложил я.

По лицу Алины было видно, как ее разрывает надвое. Соня же типа подруженция – нехорошо ее сообщуги читать. Хотя… она бы без меня сама прочла – это к бабке не ходи. Заперлась бы у себя в комнате, чтоб предки не видели, чем она занимается, – и…

– Ладно, давай. – Она сунула Сонин телефон в карман и взяла меня под руку. И мы ушли из двора, где все еще попахивало паленой пластмассой.

Пока искали укромное место, чтоб нас никто не беспокоил, я молчал и думал: кто мог нарядиться в старуху, выследить нас на улице и всучить Сонин телефон? И зачем? А ведь это стопудово был какой-то ряженый. Наверняка не бабка, а обычный мужик: старуха не сумела бы так быстро слинять. Анриал. Это кто-то связанный с похитителем. Или сам похититель.

И Соня где-то недалеко. Я ведь ясно слышал ее по громкой связи. И было это всего пару часов назад.

У меня зазвонил мобильник. Скрытый номер.

– Алло.

В ответ – неразборчивый шум, как из испорченного телевизора.

– Алло!

Сквозь шум – зловещий хриплый смех. (Я, когда его услышал, представил себе ту старуху.) Где-то на заднем фоне – истошный женский крик. Соня или нет – не знаю. Думаю, если бы ей было очень больно или страшно, она бы вполне могла так надрываться.

– Кто там? – спрашивает Алина.

– Не знаю, – говорю. – Может, номером ошиблись.

Тут вижу, мимо две девочки из параллельного класса идут и смотрят на нас. А Алина их типа не замечает и продолжает держать меня под руку. А у них прям челюсти отвисли и языки выпали.

Они прошли, я им вслед смотрю и говорю тихо:

– Ну все, завтра вся школа будет сплетничать.

– Да пошли они, – отвечает Алина. – Мне все равно.

София

Что нам теперь делать?

Nike

Не знаю. Пусть все идет, как идет.

София

А если все узнают?

Nike

Никто ничего не узнает.

София

Нет, а если все таки узнают?

Nike

Мы будем аккуратны.

София

Обещаешь?

Nike

Да.

София

Ты взрослый мужчина и я очень надеюсь на тебя.

Nike

У нас все будет хорошо. Я уверен.

София

но ты ведь понимаешь что я уеду через год с небольшим

как ты это переживешь

Nike

Давай не будем строить планов на отдаленное будущее. Все может пойти не так, как мы с тобой хотим и ожидаем.

София

На следующей неделе мои родители уедут

я смогу переночевать у тебя

Nike

Я очень жду этого.

Часов в девять я, проводив Алину, вернулся домой. Зашел в ВК. Два новых сообщения. Одно от Алины, только что. Спрашивает, добрался ли до дома. У нее, видать, нервишки от всей этой канители потихоньку сдают. Как и у меня. Написал ей, что все норм.

А вторая сообщуга была от…

От кого бы вы думали?

От Кирилла Александровича – моего классного руководителя. Который вроде как умер в психушке недавно.

Напомню: я у него спросил в ВК, как делишки. Прям вот сегодня. Просто по приколу. Мы раньше вообще довольно часто просто так переписывались. Ну, или не просто так. Я у него домашку по математике спрашивал, когда забывал записать. У него почти все ученики в друзьях. Продвинутый чел. Был.

И тут я, значит, такой открываю ВК, а там новое сообщение от… Кирилла, мать его, Александровича!

…Я лежу на кровати. Темно. На моей груди Алинина голова. Я вижу лишь ее волосы в свете экрана своего телефона.

Я листаю в ВК страничку Кирилла Александровича. Одна сплошная расчлененка: трупаки, кровища, части тел, внутренности. Фотки делались в одном и том же месте – подвале. Большое помещение. Подвешенные к потолку цепи, кресло с наручниками. Из стен торчат крюки. На двух из них, друг напротив друга, висят керосиновые лампы. В дальнем углу – деревянный стол. На нем – кусок хлеба, две сморщенные сосиски на тарелке, початая бутылка водки, банка с корнишонами. Маленькие огурцы похожи на отрубленные детские пальцы. В другом углу – продранный облезлый диван. Тоже забрызган кровью, но несильно.

Зачем Кирилл Александрович все это выкладывает? Он ведь казался нормальным мужиком…

А, точняк, это ведь не он…

Листаю вниз.

Обнаженная девушка в пыточном кресле. Вся в синяках и кровоточащих ссадинах. Позади, у стола, спиной к фотоаппарату кто-то стоит, склонившись. В слабом свете ламп можно разглядеть лишь очертания.

Я снова смотрю на девушку. Ее глаза вылезли из орбит. Кляп закреплен куском веревки – как будто длинный-длинный жуткий рот. Лицо изрезано ножом. Надрезы – не то буквы, не то символы. Лоб, скулы, щеки, подбородок, шея – знаки доходят до груди.

Эти прямые волосы. Растрепавшиеся и грязные, но все равно узнаваемые.

Соня! Что же он с тобой сотворил…

По моим щекам катятся слезы. Чувствую свое бессилие. Я никак не могу ей помочь.

Переключаюсь на самый верх страницы. Рассматриваю заглавную фотку Кирилла Александровича. Ехидная, злая, нездоровая улыбочка.

Я глажу Алину по волосам. Ощущаю влажное и липкое на своих пальцах.

Откуда этот противный запах? Мертвечиной, что ли, пахнет? Никогда не нюхал разложившиеся трупаки, но откуда-то знаю: это тот самый запах.

Может, это фотки с вэкашной стены учителя так пахнут?..

Зову Алину. Она не отзывается. Поворачиваю ее голову и понимаю, что… ничего, кроме головы, тут и нет.

Беру ее за волосы, смотрю в лицо. В то, что от него осталось. Сплошное истерзанное месиво. Вместо глаз две пустые ямы. Щеки порваны в лоскуты. Из гниющих пор сочится черноватая жижа.

Нижняя челюсть отваливается – и мне на грудь падают ошметки тухлого мяса, копошащиеся черви.

Швыряю эту дрянь в сторону. Она шмякается о стену. На обоях остается черное пятно.

Кирилл Александрович скалится. Рот перекошен. Из уголка по подбородку течет слюна. Волосы торчат колтунами. Пиджак мятый, с засохшими бурыми пятнами. Грязные, обломанные, кровоточащие ногти вцепились в подлокотники кресла. Пальцы от напряжения посинели.

Существо на экране сдавленно рычит и дергается, словно эпилептик…

Я продираю глаза, подрываюсь с кровати. Лицо покрыто холодным потом.

Алина?!

Нет, нет, нет, нет! Это все неправда! Все, что ты увидел!

Кажется, мои руки перепачканы трупной слизью. Посмотрел на них: нет, вроде все в порядке. Перевел дух.

На завтрак меня ждали яичница и серия вопросов про вчерашний день. Вести светскую беседу не было настроения. Родители мне и так вечером мозг трахнули, а теперь проснулся – и все сначала. Отвечал односложно. Вижу: они опять думают, что я наркоман.

– Ты почему такой бледный? – спрашивает мама.

– Ниче, просто, – отвечаю. Швыряю вилку на тарелку с недоеденной яичницей. Кусок в горло не лезет.

Ухожу из кухни, собираю манатки, выдвигаюсь в школу раньше времени. Думаю: лучше послоняюсь по коридорам лишние двадцать минут, чем буду это выслушивать.

Предки-то у меня норм, в принципе. Но как начнут мозг выносить – не знаешь, куда бежать. Так хочется жить отдельно, ни от кого не зависеть… А до этого еще долго. Надо выучиться, куда-то устроиться работать… Впрочем, обо всей этой фигне лучше пока не думать. От таких мыслей только расстройство желудка.

На улице было тепло, светило солнце, пели птицы. Вот бы еще один месяц каникул. А потом, когда слякоть, холод и грязища начнутся, – можно и в школу…

Пока шел по улице, залез в инет с телефона. Решил посмотреть брянские новости – вдруг что про Соню будет. И правда, есть. Поисковый отряд собрали, прочесывают овраги, леса, всякое захолустье.

Смотрю сообщуги в ВК. От Кирилла Александровича ничего не приходило. И вообще, он удалился. Вместо авы – побитая собачья морда. И надпись, что аккаунт удален пользователем.

Есть сообщение от Алины.

На химию решил не возвращаться. Буфет еще не открылся, так что я тупо слонялся по коридорам. С пустым взглядом и кашей в голове. За оставшееся время первого урока возникла только одна внятная мысль: Соня жива и разыгрывает меня. Может, даже следит за мной. И злорадно хихикает в ладошку. Вероятно, она откуда-то прознала про нашу с Алиной любовную интрижку и теперь мстит. Решила поиграть в режиссера фильма ужасов, сучка. И меня втянула против моей воли. Даже родителей своих не пожалела. Они убиваются, места себе не находят, а для нее это всего лишь развлекуха.

Ну, ладно. Посмотрим, что будет дальше…

Как ей удалось позвонить с симки, которую я сжег? Пока чкался по коридорам, открыл список вызовов. Оказалось, звонок поступил со второго номера Сони. Я-то совсем забыл, что у нее в телефоне было две СИМ-карты. Вторая – на всякий случай. И номер мало кто знал.

Позвонил. Абонент не абонемент.

Остальные уроки прошли… никак. Еле отсидел. Пашка допытывался, что случилось и почему я весь день похож на унылый кусок говна. Я ничего ему не стал объяснять: кругом уши. Подслушает какая-нибудь крыса – и поползут потом новые сплетни по всей школе. А мне уже и тех, что есть, по горлышко хватает: сделался в глазах общественности таким негодяем, что клейма негде ставить. Сказал Пашке, что все потом. Может, вечером встретимся и обсудим, че как.

Когда вернулся домой после уроков, решил первым делом поспать. Башка не варит, нервы ни к черту – поэтому хорошо бы забыться. Но перед этим ненадолго включил комп – посмотреть, что там интересного в пабликах ВК. Телефон – это, конечно, клево, но экран маленький, с компа удобнее – что ни говори.

Как раз в те минуты, когда я разувался и мыл руки, пришло новое сообщение от Сони. В нашей с ней переписке, с ее личного аккаунта.

Она прислала видео.

Перед веб-камерой сидела она сама. С ухоженными, безупречно расчесанными волосами. С милой, подкупающей улыбкой. В своем любимом свободном темно-оранжевом свитере. (Поносный цвет, на мой взгляд, но в разговорах с ней я об этом деликатно умалчивал.)

Темное помещение. Деталей обстановки не разобрать. Соня как будто выплывала из мрака – и то не полностью.

Она говорила. Говорила со мной. Фоном звучал неровный шум воды из-за закрытой двери. Кто-то мылся в ванной.

– Приветики. Нашел подсказку? Наверное, нашел. Молодец. Решила напомнить тебе о том, как ты мне впервые в жизни сделал подарок. Сегодня думала о тебе. И, знаешь… в такие минуты вообще ни на чем невозможно сосредоточиться. Какое-то безумие. Все время представляю, как мы прижимаемся друг к другу под одеялом… Меня дрожь берет. Кажется, эти несколько дней – целая вечность. Постоянно хочу быть с тобой. Тебя всегда мало.

Шум воды затих.

– Мне пора. Он сейчас выйдет. Не хочу, чтобы он видел, чем я тут занимаюсь. Трахаться с ним… знаешь, ноль эмоций. Ты интереснее и опытнее. Даже сравнивать нечего. Все, целую. Позже напишу.

Она послала мне воздушный поцелуй, и картинка пропала. Несколько секунд я слышал шум помех на фоне черного прямоугольника. А потом видео закончилось.

Твою-то мать!

С кем она там? Охренела в край. Уже даже не скрывает! Вот же шлюха малолетняя. Дразнит меня.

Оставшееся до встречи время я метался по комнате, как тигр в клетке. Сонливость словно вымели поганой метлой. Нутро кипело вонючим супом горьких эмоций. Руки тряслись. Гребаная лихорадка…

Посмотрел, что задали на завтра. Попытался поковыряться в домашке – толку ноль. Каждые несколько минут вскакивал и опять метался по комнате. Проклинал вслух Соню. Раздумывал, как быть дальше. Пересмотрел это чертово видео еще раз двадцать.

Когда пришел на площадь, Алина уже меня ждала. Пожалуй, только ее я и хотел видеть. Больше никого.

Она казалась подавленной. И выглядела не как обычно – после школы умылась, но потом не накрасилась. Не то чтобы ее внешний вид от этого сильно испортился, но как-то непривычно все равно. Как будто подменили.

Я где-то читал (или слышал), бывают у людей такие психические расстройства: вроде человека знаешь, а тебе кажется, что его подменили. Подослали кого-то под личиной близкого родственника или друга, чтобы не спускать с тебя глаз.

Может, у меня тоже это самое началось?..

Я поздоровался, изобразил улыбку. Получилось, наверное, хреновато. Она в ответ бросила безжизненное «Привет». Мрачное выражение лица не поменялось. Только рот раскрылся и закрылся.

В такие моменты, блин, внутри как будто начинается какая-то особая, усиленная разновидность гравитации. Все сваливается в гребаную черную дыру. Остается одна пустота, которая тебя вот-вот разорвет.

Хочу ее обнять, но не могу: ее холодные глаза вырастили между нами ледяной барьер. К тому же люди кругом. Рядом могут быть знакомые из школы. Пока вся эта бодяга с Соней не утихла, лучше так не делать.

– Куда пойдем? – спрашиваю, не глядя ей в глаза.

– Ты это у меня спрашиваешь? – говорит все тем же голосом цвета стали.

В итоге пошли туда же, куда в прошлый раз, – в овраг за площадью, на поляну с бревном для сидения.

Первое, что я сделал, – это продемонстрировал Алине Сонин «подарочек» – медведя с сердцем, проткнутым гвоздем.

– Оу! Это тебе сегодня утром преподнесли?

– Не язви.

– Почему ты сбежал с химии? Кто тебе звонил?

Вот теперь-то я начал потихоньку врубаться, почему у нее настроение такое поганое.

– Щас все расскажу…

– У тебя еще кто-то есть?

Вот же чертова самка, – думаю. Из любой мелочи сделает громадную кучу навоза, а разгребать заставит тебя.

– Не истери, ладно? – говорю спокойно и чувствую в своем голосе усталость. – Мало и так проблем, так ты еще со своими этими…

– Со своими этими ЧЕМ? – спрашивает с вызовом. И смотрит в упор.

Я выдерживаю недолгую паузу и произношу:

– Ты мне дашь сказать или нет?

Не удивился бы, если б она ответила, что нет, и продолжила нести всю эту чушь про других баб. Смотрю я на ее агрессивное выражение лица, сдвинутые в ярости брови… и тут уж меня прорвало конкретно:

– Когда мы за спиной у Сони встречались, тебя это не особо напрягало!

Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но я пресек попытку на корню.

– Это Соня звонила! И медведя этого я ей когда-то давно подарил!

Агрессивность Алины быстро сдулась.

– Она все-таки жива?

– Да. Похоже, она над нами изощренно издевается.

Я рассказал, что со мной приключилось утром. Описал в красках весь квест. А заодно показал видео, которое прислала Соня.

– Кстати, ты эту фразу – «Дом скорби» – разве не помнишь? – спросила Алина.

– Что-то знакомое, но точно не припомню, – говорю.

– Это Кирилл Александрович как-то сказал про наш класс. Года два назад.

– Уверена, что именно это словосочетание?

– Да, точно.

– И в каком контексте?

– Ну, у нас тогда куча нового народу появилась, с математикой у них у всех как-то не очень было. Он и сказал, что типа наш класс превратился в дом скорби. Что-то типа того. Фразочку потом долго цитировали. Наверное, до сих пор вспоминают. Все, кроме тебя.

– Но ты же не думаешь, что это он написал на Сонином медвежонке? – спрашиваю.

– Нет конечно. Просто Соня, похоже, совсем с головой раздружилась…

Из кармана моих джинсов послышался сигнал: сообщение в ВК.

Я на автомате сделал вид, будто не слышу. Вспомнились сразу несколько неприятных ситуаций из тех времен, когда я одновременно встречался с Соней и Алиной. Так-то я обычно звук на телефоне не выключаю, только на уроках, а как повел игру на два фронта – стал выключать. Бабы – они же выходят из себя, чуть что. Легко представить: полезу я без всякой задней мысли в карман за телефоном, чтобы ответить на сообщение, а окажется, что Алина пишет. Соня такая внезапно: кто это там тебе строчит? И что отвечать? Сразу почувствуешь себя виноватым, растерянным, беспомощным. Будешь думать, что бы такое соврать поубедительнее. А она на тебя в упор посмотрит и по дрожанию твоих губ все поймет.

И пару раз почти так оно и получалось, потому что я забывал поставить на беззвучный. Конфуз. Но мне каким-то волшебным образом удавалось заговорить ей зубы. Это странное чувство облегчения – когда сумел увести разговор на достаточно безопасное расстояние от щекотливой темы. И от своего позорного разоблачения. Как будто только что перетащил тяжеленный мешок с кирпичами – слабость во всем теле.

Алину я тоже в те времена старался не раздражать подобными вещами – не переписывался и не созванивался при ней с Соней. Понятное дело, она в любовный треугольник впуталась добровольно, но все равно.

Вот и сейчас. У меня первым делом сработал рефлекс сделать вид, что я глухой и не слышу сигнала. Продолжил что-то говорить. Даже не помню, что именно. Набор несвязных фраз, скорее всего. Бубнил и смотрел в Алинино лицо. Мне казалось, она глядела на меня с подозрением и укором. Хотя, конечно, на самом деле ничем подобным там и не пахло.

Так вот, я продолжаю молоть языком (сам с собой, можно сказать), а она прерывает:

– Тебе сообщение в ВК пришло.

Я замялся.

– Ну и что? – спрашиваю.

– Посмотри, что написали.

– Зачем? – Вот это было реально тупо.

– Блин! – воскликнула Алина. – Может, там что-то важное! Может, это от Сони!

– Точняк, – оправдываюсь. – Как-то сразу не подумал…

Достаю телефон, открываю ВК.

– Это от Кирилла Александровича, – говорю растерянно.

– От кого?! – переспрашивает Алина, вылупив глаза.

– От нашего классного руководителя. Который умер.

– Не понимаю. – Она мотает головой.

– Он мне в первый раз вчера написал. Сказал, что типа в аду жарится. Только я считаю, что это не он на самом деле. Не может же он с того света сообщуги строчить.

А сам думаю уже в который раз: может, он и не мертвый вовсе, а сошел с ума и где-то скрывается? Может, это нам просто сказали так, чтобы мы о нем не думали и не искали? А вдруг он опасный преступник-рецидивист? Жестокий убийца, Чикатило наших дней…

Я отогнал от себя эти больные мысли. Нельзя так думать про Кирилла Александровича. Золотой ведь человек.

Был.

Наверное.

– Что за х… – Алина берется за голову. – Что вообще происходит?!

– Смотри, че пишет.

Когда Пашка вышел, я его уже ждал. Рожа довольная, пипец просто. Как будто что-то знает. Здоровается, спрашивает, как дела. Я ничего поначалу не говорю, только смотрю на него в упор.

– Ты чего? – спрашивает.

Я думаю: нечего ходить вокруг да около, надо сразу все сказать как есть.

– Это ты мне пишешь всякую чушь с аккаунта Кирилла Александровича?

– Чего?! – сделал удивленное лицо. Типа, знать ничего не знает.

– Да вот то самое, – говорю. – Стопудово ведь понимаешь, о чем я. Целку-то из себя не строй. Зачем подталкивал меня смотреть аккаунт Кирилла Александровича?

Он встал как вкопанный. Разинул рот. Словно не знал, что сказать. Или притворялся. Горбатого лепил, кароч.

– Эм-м-м-м… ну, знаешь ли… Я просто туда зашел по приколу, и…

– И что?

– И мне показалось странным, что он недавно был в сети…

– Да ладно! – не верю. – Ты был заодно с Соней все это время?

– Слушай, а давай ты с самого начала расскажешь, – предлагает. – Просто я вообще не втупляю, в чем ты меня сейчас обвиняешь.

– Ну ладно, – согласился я. – Только если выяснится, что ты комедию ломаешь, я тебе оторву яйца.

– Договорились.

Рассказывая свою историю, я внимательно следил за Пашиной мимикой. Если бы этот черт что-то знал, он бы спалился – не такой уж талантливый актер. Но он вел себя так, будто и вправду был чист и непорочен, как ангел.

– Значит, Соня может быть живой, – принялся он размышлять вслух, как только я закончил рассказывать.

– Я и думаю, что она жива, – ответил я. – Видать, у девки крышу рвануло.

– Если это делает действительно она, то да – и вправду рвануло. Это ж как моча в голову должна ударить, чтоб захотелось разыграть такой спектакль…

– Я почему-то даже не сомневаюсь, что она нашла себе взрослого бойфренда и прячется у него, – говорю. – Мне только вот интересно, знает ли этот хрен обо всем, что происходит.

– Если и не бойфренд, то кто-то с ней точно заодно. У нее самой не хватило бы мозгов ломануть чужой аккаунт.

– А ты откуда знаешь? – спрашиваю.

– Ну, мы вообще-то общались, – говорит Пашка. Как-то неловко, что ли.

– С Соней? Вдвоем?

– Успокойся, блин! – рявкает на меня. – Мы все вместе общались! ЭТО я имею в виду!

– Ладно, извини. Нервы что-то ни к черту.

– Ничего, бывает, – быстро успокаивается он. – А с чего ты взял, что это именно я пишу с аккаунта К.А.?

– Слишком грамотно написано, – отвечаю. – Из всего нашего класса никто так не будет писать сообщуги, кроме тебя. Ну, разве что сам К.А. мог бы…

– А вдруг это он и есть? – говорит Пашка.

Мы переглядываемся.

– Да не гони! Он же вроде как мертв.

– Ты присутствовал на его похоронах? – Этот вопрос загоняет меня в тупик. Я некоторое время молчу. Потом говорю:

– Че за тупой вопрос? Нет конечно.

– Вот и я нет. А могилу его видел?

Я смотрю на него с недоумением и ничего не отвечаю.

– Вот и я не видел, – продолжает он. – Так почему тогда весь наш класс так уверен, будто Кирилл Александрович умер? Тебе не кажется, что нам это сказали, чтоб мы о нем поскорее забыли? – И смотрит на меня вопросительно, как бы требуя ответа.

– Думал об этом, но… смысл? – говорю я. – Это ж бред какой-то. Что он такого мог натворить, что нам надо его опасаться?

– Может, кого-то убил. Или съел заживо.

– Да маразм же! Не мог наш Кирилл Александрович ничего такого.

– Но крыша у него поехать могла, – говорит Пашка. – Ну, я так думаю, по крайней мере. Он же всегда был на своей волне. Ты о его личной жизни что-нибудь знал?

– Нет.

– Дома у него бывал? Знал хотя бы, где он живет?

Мотаю головой.

– И ты не найдешь человека, который бы на эти вопросы ответил утвердительно. – Иногда меня бесит эта его академичная манера выражаться. Лингвист сраный.

– Ладно, допустим, – говорю. – А с Соней это как связано?

– Не знаю, – пожимает плечами. – Наверное, никак. Просто кто-то действительно угнал его аккаунт в ВК.

Знаешь, я все переосмыслила. Я хочу быть с тобой. Я безумно скучаю по твоим рукам – сильным, таким мужским. Я никогда не чувствовала себя такой защищенной, как в твоих объятиях. Мне никогда не было так спокойно и хорошо. Время, проведенное вместе, – это блаженство. Мы вдвоем словно в другом мире, из которого не хочется уходить.

И… как бы это выразить точнее… Не знаю. Просто я хочу быть рядом. Хочу, чтобы мы занимались этим снова и снова. Каждую свободную минуту.

И еще. Ты прав: давай не думать о будущем. Жить настоящим – лучшее, что можно придумать. Ты меня этому научил.

Мы будем вместе. Очень скоро. Только поиграй со мной сначала, ладно? Совсем немного.

Видишь этот рисунок? Знаешь это место? Конечно, знаешь. Завтра ищи меня там после уроков, в 16.00. И не говори, что можешь не успеть освободиться. Это будут твои проблемы. Я подожду минут пятнадцать и уйду. А то там прохладно, знаешь ли.

Пока.

Ком загустелой слюны нехотя скользнул вниз по пищеводу. Я не мог поверить своим ушам! Соня никогда не говорила мне таких слов. Ни-ког-да! Раньше я даже представить не мог, что она способна на подобные речи. Если честно, мое мнение было такое: ее мозги мало чем отличаются от куриных. А если и отличаются, то не в лучшую, а в худшую сторону. Можете назвать меня циничной скотиной – и будете правы.

Не, ну а что я? Не я ведь виноват, что она постоянно тупит. Соня отличница только потому, что умеет и любит зубрить наизусть. Но башка у нее дырявая.

Все, что я услышал, как будто говорила не она. И, если бы мне это пришло текстовым сообщением, я бы ни за что не поверил.

Но… черт возьми! Вот же она! Ее лицо, ее мимика, ее голос. Просто говорит так, как будто ей дали заранее заготовленный монолог и заставили выучить.

А еще у меня было такое ощущение, что записывала она эти штуки не для меня. Совсем не для меня. Для кого-то взрослого, скорее. Более зрелого и интеллектуально развитого, как-то так. Может, как раз такой человек и смог бы заставить Соню повзрослеть, перестать быть обычной школьницей…

Она сидела в той же темной комнате, в которой едва можно было разглядеть очертания мебели и, наверное, дверных проемов. Хотя я не уверен. Может, эти силуэты возникали из-за низкого разрешения веб-камеры.

На заднем фоне мне слышался звук, как будто часы тикают. Только я не мог понять, действительно его слышу или нет. Голос Сони почти полностью заглушал его. А может, это у меня глюки. Крышу скоро сорвет напрочь…

Под конец Соня показала в камеру картину в рамке, написанную акварелью. Хотя… картина – это слишком громко сказано. Соня увлекалась живописью, но лично я бы это живописью не назвал. Ей я об этом, естественно, не говорил, иначе она бы меня придушила в ту же минуту.

Это была одна из ее поделок. Выглядела довольно уродски, но изображенное на ней место легко узнавалось. Заброшенное здание в глубине рощи Соловьи. Его непросто отыскать: подходы заросли высоченной травой. Летом его практически полностью скрывают ветви деревьев, а зимой туда никто не ходит, потому что снега по пояс.

Мы с Пашкой случайно его заметили, кароч. Гуляли по тамошним запутанным тропинкам, забрели в совсем незнакомое место. Тут мне приспичило пописать. Стою я, значит, отливаю, смотрю в заросли. И вижу: впереди сквозь листву проглядывает кусок кирпичной стены. Очень старой кирпичной стены. Оказалось, двухэтажное здание, полуразрушенное. Без крыши. Может, еще до революции здесь стояло. Наверняка краеведы знают, что тут было раньше, но мне лень заморачиваться такой фигней.

Мы с Пашкой побродили по пустым комнатам и коридорам, потоптались по кирпичной крошке и ушли. А позже я привел туда Соню, которая мне тогда просто нравилась. Типа романтика, все дела. И там мы впервые поцеловались.

И теперь она показывала мне эту заброшку. Хотела, чтобы я туда пришел.

Знаешь это место?

Знаю, ясный красный.

Ч-черт… Темная комната… слабое освещение… спокойное, таинственное выражение лица… полный загадок монолог… заброшенное здание в лесу. И то, как она постоянно от меня ускользает…

Сучка добилась того, чего хотела. Мне стало страшно.

Не то чтобы я боялся чего-то определенного. Просто смутное дурное предчувствие. Что должно произойти… нечто плохое. Если вы понимаете, о чем я. Как-то так.

В город ненадолго вернулось лето, а осень временно отступила в леса и овраги. Пока мы спускались по лесным тропинкам вниз, к болотам, становилось все сырее и холоднее. И темнее. Как будто в другой часовой пояс попадаешь.

С тех пор как я заглядывал сюда в последний раз, все изменилось. Лес стер старые тропинки, а люди проложили новые. Так что найти дорогу к заброшке оказалось непросто. Пока искали подходы, натыкались на редкие зарастающие кострища, бутылки из-под водки с облезлыми этикетками, выцветшие бумажные упаковки из-под жратвы.

– Вам повезло, что я в джинсах и кроссовках сегодня, – сказала Алина. – В другой одежде не полезла бы в эти дебри.

– Ждала бы нас наверху? – спросил я.

– Да нафиг вы нужны. Прогулялась бы по парку, поела мороженого, а потом пошла домой…

– Смотрите-ка! – воскликнул Пашка. – Трава примята. – Мы проследили взглядами линию, которую прочертил его указательный палец. – Причем совсем недавно. Тут кто-то есть, кроме нас.

– Ага, точняк, – отозвался я, всматриваясь в зеленую гущу. – А вон и наша развалюха. – Я кивнул туда, где углядел сквозь листву крошечный кусочек кирпичной кладки.

– Ну, правильно, – сказала Алина. – Этот мятый след нас туда и выведет.

Мы двинулись по полосе примятой чьими-то (Сониными?) ногами травы.

– А теперь заткнулись, – сказал Пашка шепотом и приложил палец к губам. – Видите, как сильно примято? Тут либо слон прошелся, либо несколько человек.

– Может, уйдем? – предложила Алина. – Не нравится мне тут. Вдруг это ловушка?

– А кому нравится? – говорю я. – Мне, что ли? Можешь уйти, если хочешь. Я не обижусь.

– Пошли уже! – прикрикнул шепотом Пашка. – Надоели. Как бабы. – И, стараясь не сильно шуметь, двинулся по следу тех, кто пришел сюда раньше нас.

В моей голове одновременно прокручивались с бешеной скоростью разные варианты того, что будет дальше. Первый: это – западня, и нас сейчас отметелят как сучек. Второй… Второй – это тоже западня, и нас тоже отметелят как сучек. Или вообще убьют. А третий – самый невероятный: там будет Соня, которая нам скажет, что розыгрыш удался или что-то типа того…

До заброшки остается метров десять. Мне кажется (или не кажется), будто я слышу приглушенные голоса. Мужские.

Желудок сводит от беспокойства и страха.

Может, не надо туда идти? Развернуться и слиться, пока не поздно?

Но пока я раздумывал, рисковать своей жопой или все-таки спасать ее, мы оказались у входа в заброшенный дом.

Я смотрел на осыпающиеся стены красного кирпича, пустые окна, засыпанный обломками пол… и думал о какой-то фигне не в тему: интересно, долго он еще тут простоит? И сколько уже простоял? Он даже старше моей прабабушки…

Мы с полминуты топтались на месте, переглядывались и прислушивались. Внутри и вокруг было тихо. Только журчал где-то поблизости ручеек.

– Ну что, идем внутрь? – произнес Пашка.

– Че-то ссыкотно, ребятки, – ответила Алина.

– Пойдемте уж, раз пришли, – сказал я. – Надоело сиськи мять. Посмотрим, что там, и го домой.

Хотелось поскорее разобраться со всем дерьмом и уйти из этого неприятного места. Оно, знаете, так бывает, когда приходишь туда, где раньше кипела жизнь, а теперь годами никто не появляется.

Внутри сквозь груды кирпичной крошки росла трава. Рухнувшие гнилые балки напоминали черные ноги гигантского паука. В углу, под небольшим сохранившимся куском потолка, висел огромный серый кокон. Вокруг него деловито вились шершни.

Знаете, как эти твари строят свои гнезда? Я слышал, пережевывают волокна древесины и сухую листву, а потом из образовавшейся тошнотворной массы лепят коконы. Вот так вот.

Омерзительные, жуткие насекомые. Боюсь их с детства. А тут – вот они, вьются.

В доме было несколько комнат. Пять или шесть. Лабиринт из обглоданных временем стен. Медленным, осторожным шагом мы двигались в глубь здания. Судя по количеству цензурных и не очень надписей на стенах, здесь время от времени устраивали тусовки. Тут тебе и «Оксана шлюха», и «Мы здеся были», и изображения половых органов…

Посреди одной из стен, на самом видном месте, надпись красным: «Скоро увидимся». С подписью: «СОНЯ. ДОМ СКОРБИ».

– Твою мать, – произнес Пашка, останавливаясь. Слишком громко. Совсем забыл об осторожности.

– Вот же сучка, – отозвалась Алина.

– Она же твоя лучшая подруга, – заметил я.

– Какая она мне подруга после такого.

Я подошел к стене с надписью и потрогал пальцем одну из букв. Краска от моего прикосновения начала шелушиться и осыпаться. На пальце осталось тусклое красное пятно. Тот, кто это сделал, побывал здесь недавно. А может, и до сих пор тут находится. Притаился в глубине здания и поджидает.

– Это кровь, – сказал я, понюхав. Полузасохшая жидкость резко пахла железом.

Паша и Алина запаниковали, стали нервно озираться.

– Человеческая? – спросила Алина. Ее голос подрагивал.

– А я откуда знаю? – Я повернулся к ней и развел руками. – На глаз определять не умею, уж извините. А на вкус пробовать не буду.

– Менструальная, наверное, – сострил Пашка и хихикнул, прикрыв рот рукой.

В одном из соседних помещений послышалось перешептывание. Кто-то принялся топтаться на кирпичном крошеве.

– Упс, – сказал я. – Попадос.

– Валим отсюда! – Алина сделала пару шагов обратно к выходу, но…

– Стопэ, петушары! – до боли знакомый голос.

Решительные шаги.

Не успел я даже ничего толком подумать, как из-за угла вырулил Ломоглазов. Как обычно, в компании своих верных обсосов – Светы и Утюга.

– Цирк уехал, клоуны остались, – тихо прокомментировала Алина. По их тупым рылам не было понятно, услышали они или нет.

– Это ты? – Тормоз встал в нескольких сантиметрах от меня, набычившись и сжав кулаки.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я. Наверное, недостаточно громко.

– Че, нах?

Глухой увалень.

– Не. По-ни-ма-ю. О. Чем. Ты, – повторил я по слогам.

Это, конечно, было слишком дерзко. Через мгновение я уже валялся у ног Тормоза, а в мою спину впились осколки кирпича и обломки сухих стеблей. Света и Утюг обступили меня с двух сторон. На их насупленных рожах было написано: они сейчас будут пинать меня ногами. По голове.

– Э, мужики, – вступился за меня Пашка, подходя к ним поближе. – Вы чего накинулись-то? Объясните, в чем дело. – Он изо всех сил пытался говорить спокойно, но его голос дрожал.

Он наклонился ко мне, чтобы помочь подняться.

– Руки убрал! – скомандовал Ломоглазов. К Пашке тут же подлетел Утюг и зарядил ему кулаком в лицо. Пашка пропал из поля моего зрения.

– Вы охренели?! – возмутилась Алина. – Самые смелые нашлись, да?.. Паш, вставай…

Я не видел, как она к нему подошла и стала поднимать на ноги, но поймал себя на мысли, что мне немного обидно. Мы ведь с ней теперь вроде как в отношениях, а на меня – тоже нокаутированного – ноль внимания.

Света пнул меня носком кроссовки по ребрам. Не то чтобы сильно, но ощущение неприятное.

– Ты дебил? – обратился ко мне Макс, нависая, как каменная глыба, и заслоняя свет. – Думал, я один приду? Хотел меня вальнуть? Думал, от проблем избавишься? – Он с размаху ударил меня ногой в бедро.

– Каких проблем?! – взбесился я. – Да нах ты мне нужен!

Я попытался вскочить на ноги, но удар в грудь тут же вернул меня в лежачее положение. Я чуть не задохнулся. Стал хватать ртом воздух.

– Че делать с ним будем, Макс? – обратился Света к своему вожаку, резким движением вытирая сопли с вечно текущего носа. Говорят, ему шнобель несколько раз ломали в драках – потому и течет непрерывно.

– Я хэ-зэ, – ответил тот, не сводя с меня глаз. – Убить их тут на хрен? Все равно никто не найдет.

– Не надо, – посоветовал Утюг. – Вычислят по переписке. Сядем все трое.

«Лучше бы вы сели, – подумал я. – На пятнаху строгача».

Они еще с минуту перетирали, что делать со всеми нами, особенно со мной. Ничего умного в итоге так и не родили. Все это время Ломоглазов прижимал меня к земле. Его говноступ упирался мне в грудь. От этого трудно дышалось.

– Еще раз че-нить такое будет – я вас порешу, – заключил Макс. – Уроды, сука.

На прощание он плюнул мне в лицо, Света отвесил Пашке звонкую затрещину, а Утюг назвал Алину шкурой. У выхода Тормоз подобрал кирпич поувесистей и запульнул прямо в гнездо шершней. С первого раза не попал. Зато попал со второго. Кирпич снес половину гнезда. Серые хлопья закружились в воздухе, как радиоактивный пепел. Летели вниз, а их сбивали ядовито-желтые насекомые, похожие на маленькие снаряды. Судя по раздраженному жужжанию, шершни разозлились не на шутку.

Три гопаря, убегая, ржали как ослы.

«Чтоб вы сдохли!» – с досадой думал я, глядя им вслед. И даже не предполагал, насколько скоро мое пожелание сбудется.

Следующее видео от Сони пришло, когда я вернулся домой. Разбитый, униженный, оплеванный и вообще чмо. Завтра сраный Тормоз растрындит всем о том, что случилось. Что они нас уделали как щенков.

Интересно, что значила вся та ахинея, которую он нес? Типа как будто я его туда заманил. Фигня какая-то. Жопой чую: это проделки либо Сони, либо каких-то третьих лиц. Нас специально столкнули лбами. Придурком Ломоглазовым умело манипулируют, как и мной.

И ведь тупоголовому качку ничего не объяснишь толком. Даже слушать не станет…

Я снял футболку, посмотрел. Придется выкинуть, наверное. Въевшиеся пятна от битых кирпичей, в нескольких местах порвана.

Спина саднила. Бровь припухла. Оно так-то не особо видно, когда не приглядываешься. Хотя бы родаки ничего не заметили – и то хлеб. А футболок таких у меня три штуки одинаковых, так что с этим даже проще…

Так вот, привел я себя мало-мальски в порядок. Переоделся в домашнее, на башке марафет навел. Включил комп. Было у меня предчувствие, что опять получу какое-нибудь загадочное сообщение.

И получил. От Сони.

Все та же темная комната, видимо. Чем-то вроде похожа на комнату Сони. Может, мне кажется: типа, из-за отсутствия декораций мозг пытается поместить знакомого человека в ассоциируемую с ним обстановку. А может, она вернулась, когда родителей не было дома. Тогда скоро объявят, что она нашлась…

Или…

Или она снова свалит, а ее мама и папа так и не узнают, что она приходила домой!

А вдруг она их убила?..

Нет, ребятки, это дичь какая-то. За ее подъездом наверняка ведется круглосуточное наблюдение. Если бы она пришла, засекли бы мгновенно. Если, конечно, полицейские не отошли пописать за ближайший угол именно в этот момент.

– Ну как, нашел штучку, которую я оставила? – Она вопросительно подняла бровки, игриво улыбнулась. Типа, под Сашу Грей закосила. – Конечно, нашел. Ты ведь у меня умный.

Какую «штучку» она имеет в виду?

– У меня для тебя еще кое-что есть, – говорит. – Это тебя еще больше удивит. Знаешь место? – Она поднесла к камере фотку заброшенной пару лет назад стройки. Конечно, я знал это место. У нас там с ней было… в первый раз. Ничто не предвещало, как говорится. Мы просто гуляли по улице позапрошлым летом, забрели на стройку возле очистных сооружений. На территории – никого. Заглянули в вагончик сторожа, внутри тоже пусто. Столик с сухими крошками хлеба, тумбочка для телевизора, диван. Ну, мы этим диваном и воспользовались. (Как у любого приличного молодого человека, у меня в кошельке всегда есть презик на всякий случай, хоть я и не люблю пользоваться.) Не знаю, был ли я у Сони первый. Мне кажется, нет. Слишком уверенно она все делала. Потом я ничего на этот счет не спрашивал, а сама она не говорила.

– Приходи завтра в то же время. Тебя там будет ждать… СЮРПРИ-И-И-И-ИЗ! – Она оттянула пальцами свои нижние веки, так что глаза превратились в сплошные белки. Приблизила лицо почти вплотную к камере.

Я отпрянул.

– Твою-то мать, ты че делаешь! – машинально произнес я вслух.

– Андрей, что у тебя там? – услышал я мамин голос из соседней комнаты.

– Ниче, все норм.

Соня весело рассмеялась и скрылась в темноте.

Андрей

Завтра пойдешь со мной?

Алина

Это опять какая-нибудь ловушка!!

Андрей

Я знаю… но что поделать. Меня все это уже задрало. Надо разобраться чего она хочет

Алина

Кто она?

Андрей

Соня

Алина

Может это не соня. Вернее не только Соня

Андрей

Вот и узнаем

Алина

А давай пойдем сегодня ночью

Андрей

Зачем?

Алина

Посмотрим с какой стороны лучше подойти завтра чтобы застать ее врасплох

Андрей

Ну а смысл

Алина

Блин ты не понял?????? Она с нами играет. Давай и мы с ней будем играть

Андрей

Она же твоя лучшая подруга.

Алина

Да ты задрал уже!

Андрей

А вдруг она просто опять завтра позовет Макса?

Алина

Мне кажется все будет по другому

Андрей

Почему ты так думаешь

Алина

Мне просто так кажется

Андрей

Ну ладно

Алина

Тебя выпустят?

Андрей

Скажу что у Пашки ночую

Алина

Тогда Пашкой буду я!!)))))))

Андрей

В смысле?)

Алина

В прямом. У меня родители уехали в Питер) Приходи сейчас

Андрей

Хорошо, иду. Только надо с Пашкой договориться, а то вдруг мои ему позвонят проверить

Он решил идти с нами. Из соображений безопасности – вдруг на нас нападут. А с ним будет не так опасно: он сможет убежать и позвать кого-нибудь на помощь. Да, он так и объяснил.

Я мчался к Алине как ужаленный. Предвкушал несколько часов вместе. Мы набросились друг на друга с порога, как голодные гиены. Часа через два устали, и Алина уснула, положив голову мне на грудь. Я тоже хотел бы уснуть, но не получилось. Лежал и смотрел в темный ночной потолок.

И думал, как было бы хорошо, если бы Соня исчезла. Просто стерлась отовсюду вместе с воспоминаниями о себе. Чтобы проснуться однажды утром и не вспомнить о ней. Помнишь Соню?.. Нет… Вот и я не помню… А где ты вообще слышал это имя?.. Не знаю… может, в маршрутке…

Будильник затрезвонил в одиннадцать. У нас был час на то, чтобы принять душ, одеться, собрать вещички и добраться до пустыря. Идти тут недолго, в общем-то. Часа пол. Очистные сооружения внизу, у реки. Редкостный гадючник, на самом деле. Как нас с Соней туда занесло – черт ведает. Просто гуляли – и занесло. Бывает так.

Снаружи было прохладно. Хорошо, что взял с собой куртку. Алина тоже тепло оделась. На улицах никого. Завтра рабочий день, город засыпает. Редкого алкаша проносило мимо. Шли молча. Тревожная хрень, знаете ли, когда ночью идешь по улице трезвый да еще и с какой-то целью, а вокруг ни души. И темень накрыла город колпаком.

Пашка вынырнул из ниоткуда, когда мы проходили мимо остановки «Улица Красноармейская». Прям как будто из-под земли вырос. Или материализовался из темноты.

– Ты что, в кустах прятался? – спросил я.

– Нет, просто стоял тут, – ответил он. На его лице красовался хороший фингал. – Кажется, за мной кто-то следил, пока я добирался.

– У тебя просто богатая фантазия, – усмехнулась Алина.

– Больная у него фантазия, – сказал я. – Дурка по нему плачет.

– Ни фига подобного, – настаивал на своем Пашка.

– И как он выглядел? – спросил я.

– Не знаю, я его не видел.

– Так как же ты тогда определил, что за тобой следили?

– Хэ-зэ. Почувствовал, наверное…

Мы с Алиной поржали.

– Да не, серьезно! Я слышал, как за мной кто-то бежал следом и прятался за углами, когда я оборачивался.

– Давайте-ка двигать, у нас времени мало, – поторопила Алина. – Уже без десяти двенадцать. Нам всем в школу завтра.

Мы прошли метров двести вдоль дороги, потом мимо заправки.

– Смотрите, там свет горит, – сказал Пашка. – Можно будет позвать на помощь, если че.

– Со стройки на заправке не услышат, – ответил я. – Слишком далеко.

Дальше дорога тянулась через лес.

– Фонарик взял? – спросила у меня Алина.

Я достал из кармана маленький самозарядный фонарь. Покрутил ручку, чтобы подзарядить. И мы стали искать нужную тропинку. Впрочем, она там была одна – мимо очистных сооружений.

По лесу разносился густой запах канализации.

– Меня сейчас вырвет, – сказала Алина.

– Из контекста? – пошутил Пашка.

– Андрей, это ЗДЕСЬ у вас с Соней был первый секс?! На этой помойке?!

– В тот день тут такого запаха не было, – попытался оправдаться я. – И вообще, это произошло не прямо вот здесь.

На самом деле, был запах. Этот лесок – не очень-то приятное место. Здесь воняет не только дерьмом из канализации, но еще и болотом. Адская смесь. Очистные сооружения с высоченными серыми стенами в потеках… В зарослях, лужах и болотной грязи чего только нету: автомобильные покрышки, гнутая проволока, ржавый металлолом, какие-то грязные тряпки – в основном женские… А что, это ведь идеальное место для изнасилования: сюда ни один нормальный чел не сунется! Трупаков в этих болотах гниет, наверное, визибл-инвизибл.

Тропинка была мокрой и скользкой, похожая на понос земля хлюпала под ногами.

Вскоре лесок стал редеть, показался окруженный забором расчищенный пустырь.

– Стойте! – сказал Пашка шепотом.

– Что такое? – спросил я.

– Заткнитесь и замрите!

Я вслушался в лесную тишину. Тревога ползла вверх по пищеводу.

Пашка оказался прав. Позади слышались осторожные шаги.

– Гаси фонарь!

Мы не двигались с места. Лес, кромешная тьма и безмолвие превращали хлюпающий звук шагов в ритмичное, сытое чавканье.

Нас кто-то преследовал! Как иначе объяснить, что чел оказался в этом кошмарном месте в полночь один?

Это засада? Нас заманивают в очередную ловушку, на этот раз смертельную? Но ведь мы пришли на день раньше! Соня не могла предугадать этого.

Еще секунд десять шаги приближались, потом вдруг остановились. Видать, этот черт и вправду нас преследовал. А теперь заподозрил неладное: мелькание фонаря прекратилось, звуки наших шагов стихли.

Перед моими глазами плясали призрачные силуэты, очерченные фиолетовыми и розовыми контурами. Голова заполнилась гадким шумом. Он выливался из ушей, затоплял реальность и здравый смысл. Тот самый шум сломанного телевизора. Из его серых глубин неразборчиво и монотонно вещал искаженный голос.

Казалось, это продолжалось вечность. Чертову уйму времени. Хотя на самом-то деле несколько секунд.

Моей головы вдруг что-то коснулось. Ступор как рукой сняло. От испуга меня здорово тряхнуло. Пашка и Алина тоже подпрыгнули на месте, когда я вскрикнул в полный голос.

Оттуда, где затаился наш преследователь, послышались треск ломаемых ветвей и шорох листвы. Но продолжалось это недолго. Пара секунд – и все опять стихло.

Неужто засранец запаниковал? Или засранка. Запаниковала.

– Ты дебил?! – заорал на меня шепотом Пашка. – Ты че творишь?!

– Иди нах, я не специально! – воскликнул я, тоже шепотом.

– Что у тебя стряслось? – спросила Алина.

– Не знаю, – ответил я. – Кажется, ветка с дерева упала на голову – вот я и испугался.

– Пойдемте-ка на этот хренов пустырь, – сказал Пашка. – Закончим – и по домам. А то я тут, на хрен, поседею с вами…

– Включи фонарь, – сказала мне Алина. – А то ноги переломать можно. Нас все равно уже засекли.

Мы уперлись в строительный забор из металлических листов. Один лист был отогнут. Как и в тот раз, когда я приходил сюда с Соней.

Один за другим мы просочились на территорию стройки. Луна хорошо освещала большой расчищенный участок, теперь зарастающий наглыми сорняками. Посреди него был вырыт котлован. Бетонные сваи торчали из дна, как обглоданные кости. Котлован до половины заполняла вода. Видимо, из-за этого стройку и свернули. Изначально не учли, что река слишком близко.

– Сюда, наверное, нормальная дорога есть, – сказал Пашка.

– В смысле? – спросил я.

– Не думаю, что технику подвозили по той сраной тропинке. Ворота видишь?

– Ну? И че?

– Да вот то! – бросил он. – Можно было как нормальные люди, а не по дебрям.

– Предлагаю возвращаться через ворота, – сказала Алина. – Меня эта дремучая тропинка стремает.

– Плюсую, – поддержал Пашка.

– Мы с Соней именно так сюда пришли, – объяснил я, – по тропинке. Я тут был раз в жизни, никаких дорог не видел и не знаю.

Вагончик сторожа стоял по другую сторону котлована. За время, прошедшее с моего первого визита, он покосился: почва с одного края просела. Надеюсь, не из-за того, что мы с Соней его минут тридцать ритмично раскачивали.

Впрочем, не так уж и ритмично…

Ладно, если по чесноку, то ваще отстойно было. Оно, конечно, волнительно и все дела, но… как бы это сказать… кароч, ни я, ни Соня особого удовольствия не получили. В первый раз оно всегда не фонтан. Хотя – повторюсь – я у нее, может, и не первый был. Такое меня уже не удивит.

Позади скрипнул забор. Мы все вздрогнули.

– Я сегодня инфаркт заработаю! – воскликнула Алина.

– Да не ссыте, это от ветра, – сказал Паша. Хотя у него у самого глаза стали размером с поднос. И голос дрожал.

– Ладно, пойдемте уже в этот вагон, – сказала Алина. – Раньше ляжем – раньше встанем.

– Жиза, – ответил я.

Мы обогнули котлован и подошли к вагончику. По дороге туда я несколько раз оглянулся – вроде никого. Наверное, тот, кто за нами шел, был какой-нибудь бомж.

Окна вагончика были закрыты железными ставнями болотно-зеленого цвета, с ржавыми потеками. На одном окне их пытались отогнуть.

На двери висел амбарный замок.

Я стал шарить взглядом в поисках какого-нибудь инструмента по типу лома, чтобы сковырнуть замок или вскрыть ставни. Ничего.

Пашка подергал замок – и дужка тут же отвалилась от корпуса. Оказалось, он был незаперт или проржавел насквозь.

– Изи, – сообщил он и швырнул тяжелую хреновину в котлован.

Мы поржали.

Хотя зря. Потом было не до смеха.

Дверь со скрипом открылась, и мы вошли. С порога нас обдало запахом органической свежатины с примесью железа. Острый такой запах. Темно было как в ухе. Что-то ритмично поскрипывало.

Я сделал шаг и понял: пол липкий. То, чем его залили, не успело до конца высохнуть. Противненько чавкало под подошвами.

Я подзарядил фонарик. В более ярком свете стало видно, что на полу много свежей крови. И теперь мы разглядели источник ритмичного скрипа: под потолком на веревке болтался трупак. Когда мы открыли дверь, он стал покачиваться из-за колебаний воздуха.

– Мать моя вуман… – проговорил Пашка.

Алина вскрикнула.

Я подступил на несколько шагов к повешенному. Теперь я ощутил еще и запах свежих фекалий. Говорят, от удушения все твое дерьмо выходит на свет божий. К моему горлу подкатился комок тошноты.

Позади хлопнула дверь. Это Алина вывалилась наружу, сдавленно всхлипывая.

Я еле-еле пересилил желание слиться в ту же секунду – побежать домой и спрятаться под одеялом. Подняв руку, я посветил в лицо жертвы. Посиневшее, перекореженное. С высунутым распухшим языком. С раздутыми складками на шее. С проступившими венами. Короткие волосы на голове дыбом.

Лицо с печатью смерти. Я с трудом узнал его, но все же узнал.

Ломоглазов. Макс. Тормоз.

Я ведь подозревал, что мы опять столкнемся с ним и его дружками, если придем сюда на следующий день в четыре часа! Но… как бы это сказать-то… не в таком виде я ожидал его встретить.

– Че за нах?! – воскликнул я, когда осознание увиденного впилось в мозг острыми иголками.

– Млять! – выругался Пашка. – Это ж Макс!

– Ага, – ответил я дрожащим голосом. – Был Макс, а теперь стал кусок говна.

– Смотри-ка сюда, – сказал Пашка. – Посвети.

Сбоку стоял старый раздвижной кухонный стол. На нем – хлебница, разинутая, как пасть гигантской жабы. Изнутри глядела ошалелым остекленевшим взглядом отрубленная башка. Из раскрытого рта торчал мобильник. Обезглавленное тело валялось под столом в скрюченном положении. В луже крови.

Света.

– Утюг наверняка тоже где-нибудь тут, – заключил Пашка.

Я водил туда-сюда трясущейся рукой. Луч фонаря вырывал из темноты куски пространства. Утюга нигде не было – ни на виду, ни под раскладушкой, ни за отодвинутой тумбочкой.

– Пойдем-ка отсюда, – предложил Пашка.

Я молча согласился.

Алина стояла снаружи. Отвернувшись от вагончика и зажав рот ладонью, она тихонько всхлипывала. Я подошел к ней и обнял.

– Давайте звонить в полицию, – сказал Паша. Он еле сдерживал панику. Едва не уронил свой телефон на землю. Принялся судорожно жать на кнопки.

– Погоди, – остановил его я. – Давай попозже.

– Это почему еще?

– Да потому что! – вспылил я. – Потому что… не могу объяснить. Просто потерпи!

Алина затихла в моих объятиях. Мы все некоторое время стояли молча, в ступоре.

Должно, наверное, быть стыдно за такое, но… че-т не особо мне было жалко этих козлов. Они мне никогда не нравились, особенно Тормоз. Если бы я узнал от третьих лиц или из местных новостей, что их грохнули, то норм. Вообще без напряга. Но когда увидел ЭТО, как-то рил стремно.

Так где же Утюг? Троицу явно пригласили сюда в полном составе. Он не мог не прийти. Или он в сговоре с убийцей?

И кто все-таки это делает? Вряд ли Соня. Кто-то ее умело и изощренно подставляет. А заодно с ней и нашего классного руководителя, который помер в психушке. Хотя… МБ, у нее есть сообщник – какой-нибудь серийный маньяк и шизик. Она выполняет более тонкую работу, а он занимается вот такими чисто мясницкими операциями.

Кароч, не смешно, ребята. Уже невесело. Как-то совсем. Я ждал чего угодно, но не такого. Поначалу вся эта ботва была похожа на дурацкие детские приколы, а теперь… Дела приобрели крайне хреновый оборот.

– Надо уходить, – нарушила молчание Алина, отстранив меня.

– Пять сек, – сказал я.

Мне кое-что вспомнилось. Подавляя в себе отвращение, я открыл дверь, снова шагнул внутрь и окунулся в свежий запах скотобойни. Задержав дыхание, подошел к хлебнице и двумя пальцами вытащил телефон изо рта коченеющей головы. Рот так и остался открытым. Послышалось, как деревенеющий осклизлый язык заполнил освободившееся пространство.

Вылетев наружу, я хлопнул дверью. Поджечь бы тут все к хренам!

– Ты это зачем? – спросил Пашка, увидев в моих руках окровавленный мобильник.

– А ты думаешь, его просто так Свете в рот затолкали? – ответил я. – Явно ж хотели обратить наше вним…

Громкий стук по металлическому забору. Потом еще и еще. У меня волосы на макушке завязались узелком. Пашку встряхнуло от испуга. Алина прижалась ко мне, зарывшись лицом в мою куртку.

Потом – хруст веток. Уверенные шаги. Где-то совсем рядом. С той стороны забора.

Собаки в частных домах по соседству подняли лай.

Я вырубил фонарь.

Паша прижал к губам палец, типа: не вякайте. Сделал знак рукой, типа: уходим.

Мы обходили котлован неуверенным, но быстрым шагом. Шли к пролому. Наверное, у нас плохо получалось заглушать шаги. Убийца (а я уверен, что это был он, кто же еще) хрустел сухостоем вдоль забора в том же темпе, что и мы.

Попадалово, ребятки…

В один момент мы окончательно поддались панике и перешли на спотыкающийся бег. Тогда же шаги за забором затихли где-то вдалеке.

Неужто пронесло?

На несколько секунд бегущие шаги вновь приблизились, но потом опять удалились и стихли.

Мы просочились сквозь пролом. Впереди чернела кромешная лесная тьма.

– Фонарь включать? – спросил я шепотом.

– Давай, – ответила Алина. – А то ноги переломаем.

– Ссссска! – Моя рука сильно тряслась. Поэтому Паша забрал у меня фонарь, сам пошел первым, а мы следом, я – держа ладонь Алины в своих холодных вспотевших пальцах. Меня одолевало навязчивое чувство, будто она исчезнет, стоит мне только отпустить ее руку на секунду.

Когда мы прошли метров пятьдесят, Пашка остановился. Я врезался в его спину, Алина – в мою.

– Что такое? – спрашиваю.

Он некоторое время молчал.

– Чего тормозим? – нетерпеливо спросила Алина из-за моего плеча.

– Там кто-то есть.

– Где? – Я напряг глаза, пытаясь разглядеть что-нибудь в слабом луче фонаря.

– Да вон же! – Он несколько раз шевельнул лучом в том месте, где якобы кто-то был.

– Подвинься. – Не отпуская Алининых вспотевших пальцев, я сделал пару шагов вперед, отодвинул Пашку и взял фонарик.

Я вытянул руку. Пришлось нехило напрячься, чтобы она не тряслась слишком сильно.

– Тебе кажется, – решил я: у меня не получалось ничего разглядеть.

– А ты приглядись.

– Я тоже вижу, – подтвердила Алина.

Наверное, у них зрение получше моего. Перед глазами только мутные пятна метались туда-сюда. Наверное, от сильного напряжения глазных мышц.

Я крепко зажмурил глаза, потом снова открыл.

– Там кто-то лежит, – пояснил Пашка. Вдруг у него затрезвонил мобильник. – Мать твою набок… Кто-то со скрытого номера звонит.

– Не поднимай! – воскликнул я.

Поздно. Он уже принял вызов. Тишина вокруг стояла такая, что мы с Алиной все слышали. Пашка отдернул мобильник от уха, когда из динамика вырвался скрип железа, которое царапали гвоздем. Потом шум. Затем голос. Тихий, почти шепот: «Че за нах? Я…» – мужской. Утюга, похоже. Потом долгий хрип. Потом как будто что-то стукнулось о землю. Типа как мешок роняют, так и тут.

И хихиканье. Тонкое, хриплое, злобное.

– Выключи ЭТО! – потребовал я.

Пашку трясло.

Я сделал несколько шагов вперед и снова посветил. Теперь силуэт обрел более-менее четкие очертания. Впереди на тропинке вроде как кто-то лежал. Неподвижно. С широко раскинутыми руками и ногами.

– Ты кто? – крикнула Алина. – Чего тебе от нас надо?

Фигура не шелохнулась.

Может, это и не человек вовсе, а деревяшка какая-нибудь?

– Э, псих! – подал голос Пашка. – Чего лежишь там?

– Мне кажется, это ни фига не человек, – сказал я. – Мы себе нервную систему накрутили – вот нам и мерещится невесть что.

– Давайте найдем какую-нибудь другую тропинку, – попросила Алина. – Я не хочу туда идти.

– Нет тут другой тропинки, – ответил я. – Слева очистные, справа болото. А торчать на одном месте как бы тоже не вариант.

Мы двинулись по тропе дальше, медленно и осторожно. Неподвижная фигура с каждым нашим шагом все отчетливее прорисовывалась.

Я поскользнулся. Чуть было не шлепнулся в грязь.

Мы остановились метрах в трех от незнакомца. Там нас ждал новый виток кошмара. Теперь мы узнали, почему Утюга не было с Тормозом и Светой.

Вот он, кароч. И тоже не очень живой, я бы сказал. Лежит прямо на тропинке. Уткнулся фейсом в землю. Ему как будто на затылок наступили: голова наполовину впечаталась в мягкую почву. Под ним растеклась кровавая лужа. Кровь продолжала тоненькой струйкой вытекать из ран в боку и обеих почках.

– Ну и жесть, – выдавил Пашка.

– Пипец, – эхом откликнулась Алина. На этот раз она не заплакала и не забилась в истерике. Видать, мозг отказывался воспринимать ТАКУЮ реальность как реальность.

Мне и самому было диковато все это наблюдать и осознавать. Оно вроде как и на самом деле, а вроде как если бы из какого-то трешового фильма. Вроде как стеб, а вроде как и не стеб.

Тело Утюга немножко вздулось, а потом опять опало. Образовавшиеся после вытекания крови пустоты заполнялись воздухом. Или газы выходили – не знаю. Звук был отвратительный. Как будто на мячик давят, чтобы сдуть.

Недалеко от нас, впереди по тропинке, послышалось легкое движение – шорох подошв.

Мы замерли.

Быстрый удаляющийся топот.

Мы прочли единственное сохраненное сообщение в телефоне Светы. После этого сразу сожгли симку, а мобильник выкинули в речку.

Алина

Черт… Пять утра. Я не могу уснуть. Наверно вообще никогда не смогу…

Павел

Че делать будем? По-моему, оно убивает всех, кто как-то связан с Соней.

Андрей

Это сама Соня

Алина

Я не верю

Андрей

Тогда смотри это видео

Как раз когда я удалил эту переписку, мне пришло новое сообщение. От Кирилла Александровича. Так называемого. Это была отскриненная беседа Сони с Пашей. Июнь.

Ясный красный, заснуть еще и после ТАКОЙ фигни нереально. Хотел было позвонить этому гаду Пашке, а потом подумал: и че я скажу? Спокойно об этом говорить анриал. Начну орать, разбужу родителей. Они станут вопросы задавать. А им я че объясню? И так косо смотрят на меня, как на обдолбыша.

И тут меня осенило. Так вот куда эти двое – Паша и Соня – исчезли на той вечеринке у него дома в июне, когда все ужрались в хламину. Я-то думал, сучка отсыпалась с перепоя, а она… Ублюдки вонючие, мать их так! Чтоб у вас обоих половые органы отсохли!

Я сидел, пялясь в одну точку и ничего не видя. Все нутро переворачивалось туда-сюда. Открыл диалог с Пашкой. Стал что-то печатать. Начинал раз пять – все стирал. Ни одной внятной мысли нету…

А на что я жалуюсь-то, собственно? Сам в тот день развлекался с Алиной в чердачной комнате.

Но блин! Я-то не с девушкой своего лучшего друга трахался! А Соня была моей девушкой. Получается, все равно Пашка скотина, а я… скотина тоже, конечно, но не настолько.

Интересно, сколько раз он ею попользовался после того? Много или нет – сложно сказать, но явно не один. Я так думаю.

«К.А.» прислал смайлик в виде сердечка.

Я пришел первым. Докуривал третью сигарету подряд, когда заявилась Алина. Вид у нее был не очень. Как, наверное, и у меня. Несвежий. Видать, тоже так и не смогла уснуть. Она повисла у меня на шее и пожаловалась на резкий запах табака. Спросила, что за дерьмо такое я курю. Не помню, что на это ответил.

Пашка пришел последним. С какой-то странной блуждающей улыбочкой. Как будто что-то знал, но настолько хотел скрыть, что добивался противоположного – выдавал себя с потрохами. Или это я сам себя накрутил так, что мне стало мерещиться?..

Что у него на уме? – думал я, пока он приближался.

Впрочем, я не стал ничего спрашивать. Этот пес подошел, отрыл рот, чтобы поздороваться, – и ему в рожу тут же прилетел мой кулак.

Я вообще-то не любитель драться. Не помню даже, когда в последний раз кого-то бил. Но тогда все как-то само собой произошло. Даже сам от себя не ожидал такой фигни.

Через полсекунды он уже сидел жопой на асфальте. С ушибленным (во второй раз за сутки) и охреневшим лицом. Алина вскрикнула. Я хотел было подойти и начать метелить его ногами, но здравый смысл подсказывал: это лишнее. А то вдруг еще убью ненароком. Говорят, когда начинаешь кого-то бить, остановиться уже трудно.

– Андрей! Совсем с головой не дружишь?! – Алина подбежала к Пашке и стала ощупывать его на предмет повреждений, пытаться поднять. Он довольно быстро пришел в себя и поднялся сам – не очень уверенно, но все же.

Смотрел на меня, как на кого-то незнакомого. Словно впервые в жизни видел.

– Че зыришь? – бросил я.

– Ты не в себе? – еле слышно сказал он, держась за ушибленную скулу. – Что я тебе сделал-то? – Сама, мать его, невинность, чистота и девственная непорочность.

Алину слегка потряхивало. Она была напряжена и готова в любой момент встать между нами – типа предотвратить новое насилие.

– Андрей, в чем дело? – спросила она.

– Он знает, в чем, – ответил я, не отводя взгляда от Пашки.

– Да-а-а… как бы… без понятия, – промямлил он. Вообще, выглядел смешно и жалко: то засунет руки в карманы, то вытащит, то лицо свое ощупывать начнет.

– Ты, сука, трахал Соню за моей спиной! – разом вывалил я на него всю правду.

Он не стал отпираться и оправдываться. Вовремя смекнул: бесполезняк. Выражение его лица сменилось на более спокойное, слегка обреченное, но и чутка с мерзкой хитринкой.

Он что, спектакль тут разыгрывает? У него ведь на роже написано: знает что-то, что связано со всей этой кровавой историей.

Зато Алина, по ходу, была удивлена больше всех. Она переводила ошарашенный взгляд с меня на Пашку и обратно.

– Ну да, было дело, – ответил тот. – Тебе тоже пришла сообщуга от К.А.? – Видать, и ему этот неизвестный тип намекнул. Вот почему он улыбался, когда шел к нам. Не хитро, а, наверное, нервно все-таки. Не знал, чего ждать.

– Было дело, говоришь?! – заорал я. – БЫЛО ДЕЛО?! И это мой лучший друг! Спал с моей девушкой у меня за спиной – и доволен! Скотина!

– Ты на себя посмотри. – В нем понемногу закипала ярость. Голос стал увереннее и агрессивнее. Холодная такая агрессия. – У тебя были отношения с Соней, но тебе казалось мало! Ты сам на той вписке чем занимался? Ну-ка, напомни! – Он горько, но издевательски ухмыльнулся.

– Андрей, ты что, рассказал ему?! – набросилась на меня Алина. – Мы же договорились, что никто не узнает!

– Он ведь мой лучший друг, – объяснил я. – Вернее, я его считал лучшим другом. Как я мог ему не рассказать?

– И при этом врал мне, что он ничего не знает! – загнала она меня в угол. – Ну ты и трепло, Шапарев. Тебе вообще верить нельзя? Теперь понимаю, почему Соня была постоянно недовольна. Кого еще ты успел предать за это время?

Каждое ее слово было как удар. Под дых, в печень, по почкам, по голове, в пах…

Дебильная улыбочка не сходила с Пашкиного лица. Она меня всегда подбешивала, но теперь больше, чем когда-либо. Я схватил его за грудки и встряхнул. Ругательства посыпались из моего рта одно за другим. На его лицо летела слюна.

Алине каким-то образом удалось вклиниться между нами и расцепить.

– Успокойся наконец! – приказала она. – Если не заткнешься, я вообще с тобой больше не буду разговаривать. Истеричка.

После слова «истеричка» мне стало стыдно. По-настоящему. «Ведешь ты себя, Андрюша, как баба», – услышал я внутренний голос.

Надо было срочно менять тактику.

На минуту в воздухе повисло молчание. Казалось, все более-менее успокоились.

– Тебе тоже пришла сообщуга? – повторил Пашка.

– Да. Ночью прислали скрин вашей с Соней переписки в ВК.

– Кто? – спросила Алина.

– Кирилл Александрович.

– То есть с его аккаунта, – уточнил Пашка.

– Да. Наверное. Не знаю… – Я начал сомневаться в реальности происходящего.

– Не знаешь, кто прислал, или не уверен, с какого аккаунта?

– Да уверен, уверен. С аккаунта нашего Кирилла Александровича.

– Это может быть либо Соня, либо кто-то другой.

– Логично, кэп. Я уже говорил, что этот чел слишком грамотно пишет. Это вряд ли Соня. Так писал сам К. А. Ну, почти так. Очень похоже.

– Ага, точняк. Только проблемка в том, что он уже вряд ли что-то сможет написать. Разве что…

– Разве что строчит нам сообщуги с того света. Блин, идиотизм…

– Короче, у Сони точно есть сообщник. Сама она шлет мне видосы со своего собственного профиля. С чего бы она стала писать с двух? Это же гемор тот еще.

– Да никакого гемора. Выйти из одного и зайти в другой – полминуты. Вопрос, зачем так извращаться.

– Если у нее поехала крыша, то она еще и не такое отмочит, – сказала Алина. – Но мне все-таки тоже кажется, что сообщник есть. Не смогла бы она сама, своими силами, учинить такую зверскую расправу, как вчера.

– Но не Кирилл же это Александрович! – воскликнул Пашка. – Нет, ребята. Думаю, Соня, если постарается, тоже может писать грамотно. У нее ведь по сочинениям пятерки всегда.

Я хотел что-то ответить, но сам не понял, что именно. Что-то по делу. А может, и нет. Не знаю, крч. Пошел я молча к входу в школу. Гребаную. А хотелось развернуться и пойти слоняться по улицам. Силы иссякли. Из меня как будто все соки высосали. Удивляюсь, как я еще на ногах держался.

– Андрей, что с тобой? – забеспокоилась Алина.

– Ничего, – произнес я, не глядя на нее. – Хочу сесть просто.

Не уверен, что она меня услышала. Не уверен, что я вообще это сказал. Мне сделалось рил дурно. Дорогу находил почти ощупью. Пашка и Алина вроде как плелись позади. А может, и не было их там.

Перед глазами слоился туман.

Парадную дверь открыл не с первого раза. Хренов автодоводчик… Утренняя прохладца сменилась воняющим хлоркой теплом, и ноги у меня стали совсем ватными. Чуть было не свернул куда-то не туда по коридору, но чьи-то руки (наверное, Алинины) бережно перенаправили в нужную сторону.

Первым уроком была… не знаю, что. Меня прошибал холодный пот. Слабость стала непреодолимой. Башка превратилась в бесплатный общественный сортир, мозги – в зловонную гнойную жижу. При каждом движении жижа перекатывалась волнами туда-сюда.

Размыто, как бы в отдалении, зазвенел звонок на урок. Я сидел, остекленело глядя перед собой. События проносились мимо незамеченными. Единственное, что я сумел разобрать, – голос учителя, похожий на болотное бульканье. Он вызывал меня к доске.

Сработал условный рефлекс. Я на автомате поднял задницу со стула, попытался выйти из-за парты и распрямиться. Ничего хорошего из этого не получилось. Я тут же брякнулся на пол и потерял сознание. Меня накрыло колпаком беспросветной тьмы.

Соня. Она улыбается. Она в купальнике. На фоне синего-синего неба.

Волны…

Соленая вода захлестывает мое лицо, заливается в ноздри, щиплет глаза. Когда она отступает, я…

Из отключки меня вывел острый запах нашатыря. Первым делом я увидел потолок в трещинах. Потом лицо школьной медсестры. Оно нависло надо мной, как луна. Постепенно проступили черты: большие скулы, сочная красная помада на тонких губах, огромные очки, прическа безумная.

– Живой? – спросила она.

– Это вы мне? – выдохнул я и почувствовал, как жизнь вяло наполняет тело.

– Кому же еще. – Она удовлетворилась моей реакцией и переключила внимание куда-то в сторону. Лицо снова расплылось в бесформенный блин, из которого выступал только здоровенный шнобель. – Вот видите, Виталий Константинович. А вы говорили, «скорую» вызывать. Не надо нам никакой «скорой», сами справимся.

Виталий Константинович… Значит, информатика была…

Конечно, не надо вызывать «скорую»! А то еще разбирательства всякие начнутся из-за моего обморока. Директрисе и так из-за Сони гемора хватит по самые гланды года на три вперед.

– Так заберите его в медкабинет, – посоветовал учитель информатики. Немного скосив глаза, я увидел его силуэт со скрещенными на груди руками. Он сидел на учительском столе, не особо стесняясь. – Не посажу ведь я его за парту в таком виде. Да и класс надо возвращать. Середина урока, а они в коридоре толкутся. Директор заметит – будем бледно выглядеть.

– Хорошо, – согласилась медсестра. – Только выделите мне ребят, чтобы помогли довести до медпункта… Ты как? – Она снова повернулась ко мне. – Встать сможешь?

– Хэ-зэ.

– А вот выражаться совсем не обязательно.

Иди ты нах! – думаю. – Человек в обморок брякнулся, а ты «скорую» вызвать боишься, лишь бы прикрыть жопу своему говнодиректору.

Короче, информатик в итоге назначил одного Пашку, чтобы он вместе с медсестрой тащил меня до медкабинета. Я собрал силы в кулак и отпихнул его в сторону: типа, сам справлюсь, иди в пень.

Дошли мы, значит, до врачихинской каморки, меня там уложили на кушетку, и я опять отрубился.

…хватаю ртом воздух.

Почему я не могу встать?

Соня сидит на мне. Я слаб. Как только пытаюсь поднять голову, она мягко вдавливает ее ладонью в песок. И смеется. Звонко. И так каждый раз. Как будто одна и та же пластинка.

Нужно сбросить ее с себя, вскочить и убежать. Но сил нет. Она может меня утопить, если захочет.

Впрочем, она, мать ее, то самое и делает – топит меня.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит. Сил не хватает даже на это.

Не знаю, сколько так продолжается, но она таки добивается своего. Под ее жизнерадостный смех меня захлестывает особенно высокая волна. Обратно в море вода уже не уходит. А над ее толщей искаженно слышится заливистый, звонкий смех Сони…

Когда воздух заканчивается, губы начинают дергаться в конвульсиях. В какой-то момент они раскрываются. Вода проникает внутрь. Заполняет желудок и легкие. Я теряю сознание. Обморок в обмороке.

…

Выхожу из воображаемого обморока, опять вижу Соню. Только теперь она в черной комнате с красноватым отливом, освещаемая мертвенно-синим светом. Она покатывается со смеху. Ее белый лифчик забрызган красным. В руке она сжимает окровавленный кухонный нож.

Ее лицо деформируется, превращается в злобную гримасу психа. Я узнаю черты, которые напоминают лицо Кирилла Александровича. ОНО обнажает острые акульи зубы, продолжая хихикать. Теперь уже хрипло, истерично. Смотрит мне прямо в глаза и похабно подмигивает.

– Андрей! Андрей! АНДРЕЙ!!!

Хуендрей… Кто ты и что тебе от меня нужно?

Я разомкнул слипшиеся веки. Надо мной маячило пятно телесного цвета. Оно то расплывалось, то скукоживалось. Я сфокусировал взгляд и увидел очкастое лицо Анечки Хлоповой – девочки из параллельного класса. С трудом вспомнил, как ее зовут. Она мне глазки постоянно строила в коридоре, но я с ней даже не здоровался. Аня, может, и хорошая по характеру, но снаружи какая-то стремная. Косичка у нее детская, зубы торчат в разные стороны, очки – как иллюминаторы в самолете. Не в моем вкусе, крч.

Мельтешит надо мной, башкой вертит, как птица удод.

– Ты меня слышишь? – спрашивает.

– Ну, допуст… допустим, – отвечаю.

– Надо кое-что рассказать. – У нее слово «что» звучало наполовину как «фто». – Кое-фто про Соню. И про вафего классного.

Вот это поворот!

– Говори. – Я все еще отчаянно пытаюсь сфокусировать взгляд.

– Не здесь. Медсестра на минуту выфла. После седьмого урока на пло…

Наверное, она хотела сказать «на плофяди», но ее прервали – дверь открылась.

– Здравствуйте, – поздоровалась Анечка, отпрянув от меня. – Мовно таблетофку аспирина? Голова болит сильно.

Я отлежался еще минут двадцать, и меня отпустили домой. В целом самочувствие пришло в норму, хотя и не сказать, что прям зашибись. Спать вроде не хотелось.

Пришел я, значит, к себе. Бухнулся, кароч, на кровать и залип в телефон. Есть у меня такая болезнь – начинаю листать ленту и не могу остановиться. Думаю, вы понимаете, о чем я. Сами этим страдаете. Листал часа два. Как раз скоро должен был закончиться седьмой урок, мне пора было выдвигаться на площадь.

Интересно, что Анечка такого может знать про Соню? И почему она заговорила про Кирилла Александровича? И почему именно мне это хочет рассказать? Втирается в доверие, чтобы я лишил ее девственности? Вот уж дудки. Жалко ее, конечно, но у меня просто не встанет. Только если мешок на голову надеть и заранее не знать, кто это такая. И то не факт.

Пошел я, значит, в сквер (это рядом с площадью), выбрал лавку в таком месте, откуда обзор хороший. Чтоб все видеть. С конца седьмого урока прошло минут пять. Анечка должна скоро явиться. Если она, конечно, не из тех, кто любит после урока блокировать учителю выход из класса и досаждать вопросами. А она, скорее всего, именно из таких. По ней сразу видно.

Ладно, посижу, что уж. Может, она и вправду что-то ценное скажет.

Скоро Анечка замаячила на горизонте – шла быстрым шагом вдоль краеведческого музея, по-детски размахивая пакетом со сменкой. С розовым рюкзачком за спиной. Странный лук для ученицы одиннадцатого класса.

Аня дошла до ближайшего ко мне угла музея. Между нами оставалось метров двадцать. Она остановилась и стала глядеть на какую-то фигню. Очень сосредоточенно. То, на что она смотрела, от меня закрывал забор частного дома. Постояв так несколько секунд, Анечка поменяла курс и отправилась туда – за забор. Правда, теперь уже не таким бодрым шагом – сомневалась, стоит ли. Через мгновение я ее уже не видел.

Должна же она скоро вернуться, да?

Но прошло минут десять, а Анечки все не было. Она ведь явно изначально направлялась сюда, в сквер. Чтобы увидеться со мной. Не могла же она взять и резко забыть об этом. Куда ее черти понесли?

Еще минут через пять мое терпение кончилось. Я встал с лавки и отправился к тому забору, за которым исчезла Анечка. Обошел вокруг территории одиноко стоящего частного дома. Прошелся по дворам пятиэтажек. Добрался до самого оврага. Вернулся на площадь. Ее нигде не было.

– Алло, – сонно прохрипел я. Телефон нашел ощупью, не открывая глаз. Тупо не мог разлепить веки.

– Андрей! – услышал я Алинин голос. Она была не то взволнована, не то напугана, не то все вместе. – Ты спишь?!

– Уже нет, – отвечаю. – Скока времени?

– Еще десяти нет…

После несостоявшейся встречи с Анечкой Хлоповой я вернулся домой, прилег и сразу уснул тупым, кромешно темным сном. Провалился в черную дыру, там меня разорвало на части и разметало к чертям.

– Андрей, мне страшно. – Ее голос дрожал. Она подавляла всхлипы.

– Что стряслось? – спрашиваю.

– Я боюсь. – Ее прорвало, и она зарыдала в голос. – Каждого шороха!

– Скоро буду, – пообещал я.

Я оделся, покидал в рюкзак учебники, тетрадки. Не хотел поначалу с Пашкой контактировать, даже по переписке, но потом все же написал: типа, если мои предки будут звонить, я у тебя и уже сплю. Им, когда уходил, так и сказал: я у Пашки. Мама посмотрела на меня настороженно, искоса. Ничего не сказала.

Спускаюсь на первый этаж. Только подношу руку к кнопке кодовой двери, как вдруг вспоминаю: забыл зубную щетку. Пока поворачиваюсь, чтобы двинуть обратно, слышу за дверью шарканье. Как будто кто-то переступает с ноги на ногу.

Кого-то не пускают домой?

Впрочем, я не придал этому значения. Мысли тут же переключились на что-то другое.

Вернулся, взял щетку, опять спустился. За дверью подъезда слышатся два пьяных, но миролюбивых мужских голоса. Кого-то из соседей.

Выхожу, смотрю – и вправду две соседские красные рожи сидят на лавке, курят и о чем-то мирно беседуют. Даже матом не ругаются. Ну, я, сопсно, поздоровался и пошел своей дорожкой.

Все норм, кажись…

Но…

Чувствую, что-то не то. Жопой чую: фигня какая-то. А что за фигня, понять не могу толком.

А потом до меня допирает: метрах в десяти от меня, возле подъезда дома напротив… находится… кое-что. Улавливаю боковым зрением.

Повернул голову. Все подъезды освещены фонарями, а тот – нет. И возле него как будто фигура какая-то на фоне двери выделяется. Силуэт, похожий на каплю. Или на грушу. Или на мешок. Света двух ближайших фонарей недостаточно, чтобы разглядеть, что это такое: мешают четыре здоровенные липы по бокам подъезда. Есть ли оно там вообще? Или это игра моих расшалившихся нервишек?

Я продолжаю идти, не отрывая взгляда от мешковидной тени. Кажется, она медленно разворачивается, следя за моим передвижением. Я пока не уверен…

Но все становится ясно, когда фигура наклоняет голову. У меня перехватывает дух. Она за мной наблюдает! А не она ли это шаркала лапами у подъезда, пока те двое мужиков не подошли?

– … взялась она за мной следить. Думала, я к любовнице хожу…

Следить.

А не поджидал ли этот хрен…

Кого же?

Тебя, тебя, Андрюша.

Фигура сделала несколько быстрых шагов. Вышла из тени лип и оказалась на свету. Горбатая бабка, одетая в бомжовое пальто. Лицо спряталось в тряпье.

А я ведь тебя видел! Мы с Алиной тебя видели! Ты всучила нам Сонин телефон!

Страх не сразу завладел мной. Я даже замедлил шаг. В моей голове начали возникать всякие нерациональные идеи: а не подойти ли к ней и не спросить ли внаглую, напрямую, что она знает о Соне?..

Но смелые мысли приказали долго жить, как только старуха двинулась по направлению ко мне. Да, блин, не просто двинулась – чуть ли не побежала! Не, ну не то чтобы побежала, но быстрым-пребыстрым таким пружинистым шагом.

Вот что я вам скажу, посоны: старухи так не ходят. Никакая это была не бабка. И даже вряд ли дед. И что-то этому существу явно было от меня надо. И мне совсем не хотелось узнавать, что именно. Как-нибудь в другой раз. Не в этой жизни.

Пока я пересекал двор, соседские мужики внезапно подорвались с лавки и скрылись за углом. Видать, трубы резко загорелись. Еще несколько секунд – и их пьяный бубнеж растворится среди девятиэтажек, детских площадок и трансформаторных будок.

Я бросился бежать – больше мне ничего не оставалось. Я, конечно, не особо-то и понимал, что там оставалось, а что не оставалось. Прошло-то ничтожное количество времени. Просто инстинкт самосохранения сработал. Организм вовремя среагировал, так сказать.

Пока мышцы разворачивали тело и придавали ему первоначальное ускорение, я успел разглядеть кое-что.

А зря. Лучше б не видел.

Тряпки на несущемся на меня лице старухи приоткрылись. «Лице» – это, конечно, слишком дипломатично сказано. На перекореженной коричневой морде, больше похожей на кусок навоза с вставленными в него двумя бешеными глазами. И черной дыркой вместо рта. Носа я там вообще не разглядел. Изо рта, правда, зубы какие-то торчали. Явно не свои.

Ну, не знаю. Может, мне это все со страху примерещилось, конечно. Скорее всего, просто маска. Но обосрался я конкретно так. А еще…

В руке «бабка» сжимала топорик. Он блеснул в свете фонаря. Вот это попадос, ребятки…

Я дал деру, не разбирая дороги.

После первых двух-трех шагов я попал в полосу темноты. Тут же споткнулся о торчащий из земли металлический штырь. Почти потерял равновесие. Ощущение – будто бы ко мне подошел нехилый такой качок, взял за грудки, поднял над землей и сильно-сильно встряхнул. Что аж все внутренние органы сместились. И мозг в кашу превратился.

Мне кое-как удалось удержаться на ногах. Еще шагов через пять я случайно пнул со всей дури стеклянную бутылку, которую не заметил. Она ударилась об угол дома и разбилась с сочным звоном.

Я довольно быстро восстановил дыхание и набрал небывалую для себя скорость. Как только не выложишься для спасения собственной драгоценной жопы…

А эта хренова бабка… или не бабка… короче, она бежала как гребаный спортсмен…

Боже… это навозное лицо… Захотелось перекреститься, хотя я неверующий.

Бежал со всех ног. Как ужаленный в задницу. Оно не отставало. Гналось по пятам. Видеть я этого не видел, но слышал. Воображение рисовало жуткую картину: маньяк в бабкином пальто и платке мчится вслед за мной, раскинув лапы. Пипееееец.

Я выжал из себя последние силы и ускорился. Я разрывал надвое темноту дворов и чувствовал: эта хрень буквально дышит мне в спину и ни в какую не хочет отставать.

Хреново дело, ребятки. Надо пойти на какую-то хитрость. Иначе меня схватят за жопу, как только начну выдыхаться.

А может, резко развернуться и сбить недруга с ног?

Нет, вряд ли это хорошая затея. Если он зверски расправился с тремя здоровенными мордоворотами, то уж меня, дрища, выпотрошит одним пальцем. Да и нет смысла за мной так нестись, если не уверен в своем превосходстве…

Стоп! Я ведь сейчас приведу его к дому Алины! Так нельзя. Совсем. Никуда не годится. Вдруг он пока не знает, где она живет? Весьма сомнительно, учитывая, насколько плотно он нами занялся, но такая вероятность все же есть. А я ведь не могу постоянно находиться с Алиной рядом и защищать. Да и сумею ли защитить?..

Впереди замаячило светлое пятно круглосуточного продуктового. Единственный открытый магаз в округе в такое время. Потому что там продают бухло в любое время дня и ночи. Нелегально, само собой. Видать, владелец отстегивает кому надо – вот и закрывают глаза на беспредел.

Я чувствовал: мои силы на исходе. Чего нельзя сказать о моем преследователе. За мной словно гнался Терминатор – киборг с железными мышцами, не знающий усталости.

В моей голове оформился смутный, но все же годный план ухода от погони.

Последние три шага до двери магаза, казалось, длились вечно. Я инстинктивно затормозил, чтобы не врезаться. Подумал: сейчас психопат обхватит мое горло, повалит на землю, откусит нос, раскромсает лицо, вырежет сердце.

Мою жизнь спасли три волшебные вырванные у смерти доли секунды. Замешкайся я с открыванием двери – писец бы мне. А открыть ее было, скажу я вам, непросто. Ух как непросто! Это когда ты никуда не торопишься и заходишь в магаз тупо за хлебушком – оно типа ок. А если в такой ситуации, как у меня, то дверь кажется тяжеленной, а доводчик неимоверно тугим. И нужно приложить гигантские усилия, чтоб открыть.

У меня получилось, крч. Когда дверь за мной захлопнулась, «бабка» остановилась по ту сторону заклеенного рекламным постером стеклопакета, почти уперлась в него носом.

Я направился в глубь магазина, скрылся за стеллажами с пивом и водкой. Скучающая кассирша бросила на меня сонный и чутка недоумевающий взгляд, но вопросов задавать не стала.

Я перевел дух, прислушался. В магазине стояла гнетущая тишина, только гудел монотонно холодильник с пивом. Попахивало мертвыми курами и спиртягой.

Прошло несколько секунд. Нет, «бабка» не собиралась заходить. Может, побаивалась камер наблюдения. Может, хотела покрошить меня в более укромном месте, где труп никто не нашел бы. МБ, по другим каким соображениям – не знаю.

Лишь бы она не разгадала мою хитрость. Если сумеет меня переиграть на этот раз, то мне точно конец.

А заключался мой хитрожопый план вот в чем. Магазин тот находится в длинном прямоугольном помещении. В одном конце сбоку – вход для покупателей (тот, через который я сюда попал), в другом – железная дверь во двор, к подвалу, где все ссут. Эта дверь – типа чтобы поддоны с товаром выгружать. Запирается изнутри на засов. Не знаю, зачем я это однажды запомнил, но все равно спасибо моей памяти.

Поняли, к чему я веду?

Главное – действовать быстро. Во-первых, нельзя дать «бабке» времени разгадать мой замысел. Во-вторых, надо отпереть дверь раньше, чем кассирша выйдет из анабиоза и подорвется проверять, чем я тут занимаюсь.

Я подобрался к задней двери, оценил обстановку. Вроде все более-менее норм, складывается в мою пользу: засов с двух концов запирается амбарными замками, но в данный момент они висят в ушках разомкнутые – наверное, скоро завоз. Хитрожопый план должен сработать.

Я вынул из проушин один замок, положил на упаковку бутылок с минералкой. Никаких лишних звуков. Стал вытаскивать второй, но столкнулся с неожиданным сопротивлением. Отверстия проушин плохо совмещались друг с другом. Как только я взялся за дужку замка и попытался ее выдернуть, раздался визг металла. У меня ажно табун муравьев по спине пробежал.

С кассы послышалось беспокойное шевеление.

Меня охватила паника. Сейчас тетка очнется, прибежит и засрет мне всю малину. Я принялся дергать засов – пытался выровнять проушины и высвободить дужку замка. Случайно задел задницей ту самую упаковку минералки, на которую положил другой замок. Сама упаковка не упала, но замок полетел на пол. Лязг разнесся по всему магазину.

Послышались торопливые шаги. Счет пошел на секунды.

Через пару мгновений продавщица замаячила в другом конце прохода между стеллажами. Она стремительно приближалась.

Я выдрал чертов замок из проушин. Некисло так ободрал два пальца. Сорвал засов. Хотел было метнуть его в приближающуюся кассиршу, но вовремя передумал. Может, зря. Эпичненькая сложилась бы картина, особенно если в черепуху засандалить…

Итак, последняя надежда: главное, чтобы замаскированная под бабку тварь не поджидала меня теперь за этой дверью.

Я оказался в прохладной, попахивающей мочой темноте двора. Быстро огляделся. Света из дверного проема было достаточно, чтобы убедиться: все чисто. Наверное. По крайней мере, мне на глаза ничего подозрительного не попалось.

Я дал деру, со всех ног помчался по дворам. Кривая должна была вывести к дому Алины. Я то и дело опасливо оглядывался. Вроде бы слышалось, как где-то позади кто-то бежит, а вроде как это были глюки от расшалившихся нервишек. Несмотря на загаженные табаком легкие, я, успевший перевести дух, снова развил бешеную скорость. Такую на уроках физкультуры из меня палкой не вышибить.

Наконец я оказался у нужного подъезда. Посмотрел наверх, на пятый этаж. Алина стояла у окна и высматривала меня.

Сердце колотилось. Я хватал ртом воздух, которого катастрофически не хватало. К тяжелым вдохам примешивалось тоненькое резиновое повизгивание.

Надо покурить. Срочно. Пока не покурю, не зайду в подъезд.

Я дрожащей рукой вытащил пачку из кармана джинсов. Прежде чем сумел зажать одну сигарету между пальцев и поднести ко рту, две упали на землю. Когда наклонился, чтобы их поднять, услышал шаги в соседнем дворе. Легкие, стремительные. Сразу понял, кто это, уронил сигареты обратно на землю – на этот раз все три – и судорожными движениями ободранных до крови пальцев набрал код.

Оно меня выследило! Как будто заранее знало, куда мне нужно!

Низкорослая фигура, укутанная в лохмотья, проступила на фоне тьмы. Я юркнул в подъезд и захлопнул за собой дверь. Перескакивая через две ступени, бросился на пятый этаж.

Лицо Алины было заплаканным, опухшим. Только я зашел, она захлопнула за мной дверь так, что аж посуда в кухне зазвенела. Она обвила мою шею и повисла. Я обнял ее, и мы долго стояли так, не произнося ни слова. Потом она взяла меня за руку и отвела в комнату. Там царил густой, почти осязаемый полумрак. Горела только маленькая настольная лампа.

Мы сели на кровать и прижались друг к другу.

– Что случилось? – спросил я.

– Посмотри на столе, – еле слышным голосом ответила она. – В бумажном пакете.

Я подошел к столу. Прямо под лампой стоял мятый и пропитанный жиром макдональдсовский пакет из плотной шершавой бумаги.

Стремно, ребятки. Как-то ни фига не хочется его открывать…

Хотя он и так приоткрыт. Надо просто наклониться и заглянуть – делов-то.

Я посмотрел на Алину.

– Что там?

– Открой.

По выражению ее лица было понятно: она не скажет, пока я не посмотрю.

Ладно, ничего не поделаешь. Взял пакет двумя пальцами одной руки, наклонил. Сначала увидел здоровенные очки в толстой пластмассовой оправе. Еще под ними было что-то в целлофановом пакете, но я не сразу разобрал.

– Это ж Анечки Хлоповой очки! – сразу догадался я.

– Кого? – не поняла Алина.

– Ну, помнишь странноватую девочку из класса «гэ»?

– Наверное… У нее еще зубы торчат… торчали… – Голос Алины задрожал. Она вхслипнула и закрыла лицо руками.

Я поднес пакет под самую лампу, наклонил голову ниже. И разглядел выдранные с кровью зубы. Кое-где виднелся желто-коричневый налет, кое-где – черные точки кариеса. Все было вымазано кровищей.

Пакет выпал из рук.

Я открыл рот, чтобы спросить, где Алина это взяла, но у меня как будто язык отнялся. Вся ротовая полость усохла. С третьей попытки мне удалось выговорить:

– Откуда это у тебя?

– Как раз перед тем… – начала она. Ее речь прерывалась тяжелыми всхлипами. – … как я тебе позвонила… я услышала… кто-то… копошился… за дверью… подошла… посмотрела в глазок… там кто-то б… б… был… но он… убежал… я ни… чего… не разглядела… потом приоткрыла дверь и… н… н… нашла…

– Понятно, – сказал я. И тут же мысленно обругал себя: а не прозвучало ли слово «понятно» так, будто эта мерзость – моих рук дело?

– Почему Аня? – спросила Алина, глядя заплаканными глазами в стену. Она не ждала от меня ответа. Была уверена, что я не знаю.

– Ей что-то было известно, – проговорил я. – Сегодня назначила мне встречу после уроков, что-то хотела рассказать. Связанное с Соней и всей этой фигней. И с Кириллом Александровичем, кстати. И не пришла.

– Думаешь, ее убили?

– Ну, знаешь, обычно, если людям насильно вырывают зубы с мясом, их потом не оставляют в живых, – ответил я с ноткой сарказма. От этих жестоких слов у меня самого по спине побежали мурашки. Снова – в который раз – поймал себя на мысли, что говорю как убийца.

– Надо это выкинуть отсюда, – сказал я, взял пакет со стола и отправился в прихожую.

– Ты куда? – испугалась Алина.

– До мусоропровода.

– Нет! – воскликнула она. – Не ходи туда!

А ведь она права. Может, я выйду, а мне возле этого самого мусоропровода отпилят голову и туда же спустят.

Я вернулся к столу, скрутил поплотнее горло бумажного пакета, скомкал, открыл окно, прицелился и запустил коричневый шарик в выкаченный наружу мусорный бак.

Только когда пакет плавно опустился и слился с остальным мусором, я заметил человека на лавке. Это был маньяк, переодетый в бабку. Ночной спринтер, мать его. Когда пакет плюхнулся, он вскинул замотанную тряпьем голову. Взгляд остановился на мне. Я не видел глаз, но почувствовал воткнувшееся в меня невидимое копье злобы. Меня передернуло.

В ушах от напряжения стоял слабый, но жутковатый шум. Как будто из потустороннего мира. Знаете, типа как если ракушку к уху поднести. Только более низкий и… густой, что ли. Вязкий, как расплавленный гудрон.

Я некоторое время стоял так у окна неподвижно. Смотрел на застывшую сгорбленную фигуру на лавке, пока Алина не вывела меня из ступора:

– Что ты там увидел?

Меня опять передернуло.

Фигура поднялась с лавки и исчезла. Растворилась в темноте, как отпустившая галлюцинация.

– Ничего.

Я соврал. И вам, и самому себе. На самом-то деле я увиделся с Анечкой. И ждал я ее не в сквере, а за углом забора.

Почему она замешкалась, увидев меня? Не знаю. Наверное, что-то со мной было не так. Что-то, что ее испугало. Безумный взгляд? Черные мешки под глазами? Взъерошенные волосы? Может, неподвижный, неестественный оскал? А может, у меня плечи перекосило – одно стало выше другого?

Как бы там ни было, Анечка Хлопова все же подошла. С опаской. Медленными, осторожными шажками, но подошла.

– Андрей, ты нормально себя чувствуешь?

– Лучше не бывает.

– С тобой что-то не так.

– Со мной не так все. Абсолютно.

– Мне надо тебе кое-что рассказать. Про Соню.

– У меня для тебя тоже кое-что есть.

Не знаю как, но я уговорил ее пойти со мной за гаражи. Там крутой склон оврага, туда редко кто суется. Мы остановились там, где нас точно никто не смог бы увидеть – на небольшой полянке между двумя высокими холмами. У обложенного почерневшими кирпичами кострища. Я знал: до вечера сюда никто не придет.

– Андрей…

Я подошел к Анечке вплотную, двумя руками привлек к себе. Она обмякла и задрожала. Такого она от меня точно не ждала. Ни от меня, ни от кого другого. И ее это испугало.

Кончик моего носа коснулся кончика ее носа. Я почувствовал душок столовской еды, которую она хавала после четвертого урока.

Нечего тянуть кота за яйца. Она меня дико бесит.

Я легонько оттолкнул ее. В глазах за толстыми стеклами очков появилось огромное разочарование. Впрочем, она быстро взяла эмоции под контроль.

– Андрей…

Она округлила глаза и принялась о чем-то лопотать. Я ни слова не расслышал: в моей башке поднялся гул. Вроде как шум леса. Только не приятный и успокаивающий, а злой и опасный. В этом лесу таилось нечто страшное. Какая-то тайна. Она погребена глубоко в чаще, но вполне себе жива. И хочет крови.

Я пытался выбраться из леса, чтобы услышать Анечку, но у меня ни черта не получалось.

Перед выходом из дома я заткнул за ремень брюк мамин топорик для рубки мяса. Поверх надел широкую джинсовую рубашку, чтоб видно не было. Посмотрел в зеркало – вроде норм.

Достал я, короче, этот топорик и размозжил Анечке башку с размаху. Она сдавленно вскрикнула и рухнула мешком мне под ноги, прямо в кострище. Я некоторое время смотрел на нее. Она лежала в неестественной позе, похожая на брошенную куклу. Волосы пропитались кровью. Одно стекло очков разбилось.

Вот так вот: единственный удар по башке топориком – и тебя уже не узнать. Ну, почти не узнать. Если б не ее по-кроличьи торчавшие зубы.

Она шевельнулась. Сначала еле заметно. Потом вздрогнула. Потом приподняла голову. Моргала она как-то необычно. Как будто наоборот. Хотя не знаю, как такое возможно. Посмотрела на меня. Не то с ужасом, не то как будто не узнала.

Я склонился над ней. Она глядела с доверием и… даже не знаю… любовью? Преданностью? Нет, не надо так. Я не хочу… А лоб ее прочерчивала продолговатая узкая вмятина от топорика.

Она улыбнулась доверчивой улыбкой сквозь текущую из носа кровь. Может, думала, что это не я ей прописал?

Я протянул руку. Она сжала ее своими дрожащими пальцами с обгрызенными ногтями. Помог встать. Аккуратно, чтобы она от резких движений не брякнулась в обморок.

– Пойдем, – сказал я.

Она повиновалась. Так побитый щенок повинуется хозяину-садисту, к которому эмоционально привязан, несмотря на постоянные издевательства. Мы шли медленно. Она – неровной, спотыкающейся походкой. Одной рукой вцепилась в рукав моей рубашки.

Мы поднялись наверх. Вокруг по-прежнему никого. Я остановился у гнилого сарая, одним кривым боком нависшего над склоном оврага. На двери висел ржавый амбарный замок. Я снес его вместе с проушинами одним ударом топорика.

Нас с Анечкой обдало затхлым запахом земли, дождевых червей и гнилой картошки.

Я перестал быть добрым. Грубо втолкнул ее внутрь. Она споткнулась и рухнула на груду пустых ящиков. Я вошел следом и прикрыл за собой дверь.

Не знаю, что я там с ней делал дальше. Я не досмотрел сон – проснулся из-за того, что Алина трясла меня за плечо.

В комнате стояла кромешная тьма. До утра еще далеко.

Сколько я проспал? Три часа? Полчаса? Десять минут?..

Наверное, опять что-то случилось.

– Читай. – Алина сунула мне телефон в глаза.

Я сфокусировал взгляд на ярко светящемся экране, стал читать. Это была короткая заметка на брянском новостном сайте. Выложили полчаса назад.

Утром встал пораньше. Да я и не спал толком. Подрывался от каждого гребаного шороха. Надо было срочняком зайти домой, проверить шмотки на предмет наличия огромного количества чужой крови. Я знал: никакой крови там на самом деле нет. Но проверить все же очень хотелось. Навязчивая идея. Алине я на этот счет ничего не сказал. Соврал, – мол, забыл дома что-то нужное. Договорились встретиться уже в школе, перед первым уроком.

Предки удивились, когда я заявился. Смотрели пристально, но ничего не спросили. Я заперся в ванной, вывалил содержимое бельевой корзины на пол, стал копаться. Из груды постельного белья выкопал свои вчерашние светлые брюки, джинсовую рубашку и футболку.

Никаких пятен. Все норм. Только зря истерил. Значит, Анечку Хлопову не я превратил в инвалида, а этот больной ублюдок. В самой ситуации нет ничего хорошего, конечно, но у меня отлегло от сердца, когда убедился, что ни в чем таком не виноват.

Я коротко попрощался с родителями и пошел в школу.

– Андрей! – окликнул меня Пашка, когда я подходил к центральному крыльцу.

Я повернулся и откликнулся:

– Привет.

Он был на нерве: явно не выспался, глаза безумные, волосы всклочены.

– Давай-ка отойдем в сторонку, – сказал он, хватая меня за рукав.

Мы отошли за забор школьного стадиона, во двор пятиэтажки. Уселись на лавочку возле мусорного бака, лицом к серому бетонному забору. Пашка рывком расстегнул молнию рюкзака и достал оттуда…

…бумажный пакет. Из «Макдональдса».

Раскрыл его и сунул мне под нос. Внутри, как я и ожидал, находился целлофановый пакетик. И опять с чем-то кровавым. Только не белым, а черным.

Волосы. Этот ублюдок не только лишил Аню глаз и языка. Он эту несчастную девочку, которая никому ничего плохого не сделала, еще и оскальпировал!

– Ты долбанутый?! – воскликнул я шепотом. Постучал пальцем по черепу для наглядности. – Ты какого хрена ЭТО сюда притащил?! Хочешь, чтоб нас замели?

Я повернулся и пробежал взглядом по окнам пятиэтажки. В некоторых мелькали люди, но за нами никто не наблюдал. По крайней мере, я ничего подобного не заметил.

До Пашки наконец дошло, что мы с этим скальпом можем подставиться мама не горюй, и он принялся озираться по сторонам, как загнанный в ловушку зверь.

– Дай-ка сюда, – потребовал я и вырвал пакет у него из рук. Подошел к мусорному баку, вынул оттуда ворох старых газет, завернул пакет в него, скомкал. Бросил комок рядом с забором, достал зажигалку, поджег.

Поначалу все было норм – пока дело не дошло до собственно кожи и волос. Такой смрад поднялся, что хоть убегай. Мне было важно увидеть, как скальп догорит – что от него не останется ничего, способного привлечь внимание полицейских. Они ведь наверняка рыщут поблизости.

– Вы что тут устроили?! – раскатился под двору суровый женский окрик.

Мы с Пашкой обернулись. Из открытого окна на втором этаже на нас смотрела тетка средних лет в бигудях. Вопросительно и гневно так.

– Ниче, просто, – ответил я, а потом добавил: – Газеты вот подожгли.

– Идиоты, – оценила она наш интеллектуальный уровень. Стукнула створкой окна и ушла заниматься своими делами.

Газеты быстро сгорели полностью, а скальп – не до конца. Остались опаленные куски волос, запекшаяся кровь и сморщившаяся от высокой температуры кожа.

Я снова заглянул в мусорку. Там больше не было подходящего горючего материала. Тогда я без особых церемоний запустил руку в Пашкин рюкзак, лежавший открытым на лавке. Достал оттуда первый попавшийся учебник. «Биология». Выдрал ворох листов, бросил сверху на кострище.

– Ты че творишь, шизанутый?! – вскричал Пашка.

– Сам ты шизанутый, – ответил я и продолжил разрывать на куски то, что осталось от книжки. – Ты сюда притащил эту заразу, не я.

– Но это же мой учебник! – разобиделся он.

– Это же мой учебник! – передразнил я. – Да ты бы его за весь год не открыл ни разу. Ничего страшного, новый купишь. Не побухаешь один раз.

Мы дождались, пока все догорит и превратится в пепел. Я ногой разметал его по земле. Вот теперь уж точно никто ничего не найдет и не заподозрит.

Доделав дело, мы быстрым шагом отправились к центральному входу в школу. Выйдя из двора на улицу, едва не столкнулись с тремя полицейскими. Выглядели они озадаченными. Сосредоточенно смотрели по сторонам, приглядывались к деталям. На нас косо взглянули. А у меня в носу еще стоял запах жженых волос. Вернее, не то чтобы прям в носу… так казалось, по крайней мере.

Мы удалились от патрульных на безопасное расстояние, и Пашка спросил:

– Ты знаешь, чьи это… – Он хотел было сказать «волосы», но осекся. – … чье это?

– Ты сам понимаешь прекрасно, – ответил я. – Ее. – И шепотом добавил: – Ани. Алине под дверь подбросили зубы и очки. В такой же упаковке. Можешь мне не верить, но это, похоже, Кирилл Александрович.

Пашка посмотрел на меня как на дебила.

– Прикалываешься?

– Ни хрена подобного. – Я достал из кармана свой битый мобильник, открыл переписку. – На, читай. Только внимательно. Не пропускай ничего.

По мере того как Пашка читал, его лицо вытягивалось, глаза становились больше.

– Это какой-то стеб, – сказал он наконец.

– Надеюсь, блин, – отозвался я. – Только не верю в это ни фига. Историю, как я наделал под себя, никто больше не знает… ну, теперь еще ты и Алина. Думаю, это все-таки Кирилл Александрович. И почему-то уверен теперь, что Соня мертва. И что нам, всем троим, скоро жопа. Мне приходят все эти жуткие сообщения, вам с Алиной под дверь подложили зубы и скальп. Он с нами играет. Хочет, чтоб мы боялись.

– Давайте после уроков втроем соберемся и обсудим, – предложил Пашка. – У меня пока ничего толком в голове не укладывается.

– Ок.

До звонка на первый урок оставалось еще почти полчаса. Людей в школе было мало, но в воздухе уже висела напряженность. Новость о том, что сотворили с Аней, успела разнестись по всему городу. Да и не только по городу: даже в экстренном выпуске федеральных криминальных новостей показали. Вспомнили там и про четверых пропавших без вести – Соню и трех качков.

Около четырех в городе начинаются пробки. Мы долго ехали в маршрутке. Она тормозила и дергалась через каждый метр. Меня от этого замутило. А может, не от этого. МБ, пирожные несвежие были…

Где-то через час и сорок минут после «совещания» за чаем у меня дома мы втроем прибыли на конечную остановку – в поселок Большое Полпино, на окраине которого расположена единственная в Брянске психушка. Очень известное учреждение, между прочим. Если кто-то творит какую-нибудь дичь, ему говорят: «Ты что, с Полпинки сбежал?» Как-то так.

Я оказался в этом месте впервые. Огляделся. Ничего особенного, обычная брянская окраина. Автобусная остановка, уродливо отделанная комковатым цементом, окрашенным в тошнотворно-розовый. Магазинчик с продуктами. Ржавая железнодорожная ветка. Каркас заброшенного предприятия. Гаражи.

– Нам куда? – спросил я.

Пашка знал, у него в этом районе когда-то жила бабка. (Он не сказал, где именно, но надеюсь, что не в психушке.)

– Лучше всего через гаражи, – ответил он.

– Далеко идти? – спросила Алина.

– Меньше километра.

Мы двинулись по грунтовой дороге между неиспользуемой железнодорожной веткой и гаражами. Так-то оно все было норм, но ночью я не хотел бы тут оказаться. Как-то безлюдно совсем. Встретили только одного дядьку, выгуливавшего собаку.

Длинная-предлинная шеренга гаражей закончилась – и сразу показалась психбольница. Основное здание смотрелось жутковато. Огромное строение из осыпающегося красного кирпича. Судя по закругленным вверху окнам, построено до революции. На окнах решетки. На тюрягу похоже. Впрочем, в некотором смысле оно так и есть. Устрашающее зрелище, кароч.

– Не хотела бы оказаться внутри, – оценила Алина, поеживаясь от увиденного.

– Никто бы не хотел, поверь мне, – ответил Пашка.

Территорию ограждал высокий забор. По верху тянулась колючая проволока, над которой торчали макушки лип. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти через КПП – небольшую будку с глухой железной калиткой и массивными воротами рядом. Туда мы и направились сразу. Дворник, который старательно сметал пыль с асфальта в траву, прервал работу – принялся нас разглядывать.

В будке, за стеклом с открытым окошком, заседал усатый дяденька пенсионного возраста в форме охранника. Читал газету. Увидев, что мы подошли, скинул очки на кончик носа. Посмотрел исподлобья.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Вечер добрый, – ответил он, продолжая вопросительно смотреть. Оно и понятно: нечасто трое школьников по собственной воле приходят в психбольницу.

– Нам бы повидать одного пациента, – объяснил Пашка цель визита и пояснил: – Он наш классный руководитель.

– Сегодня больница закрыта для посещения. – Дежурный покачал головой.

– А можно нам хотя бы узнать, тут он или нет? – попросил я. – А то мы… как бы это сказать… не совсем уверены. Скучаем сильно – вот.

Охранник удивленно поднял брови, потом усмехнулся.

– Как зовут вашего… кхе… учителя?

– Мельников. Кирилл Александрович.

Дяденька взял трубку телефона, набрал какой-то номер. Подождал немного, пока ответят. Потом задал вопрос. Некоторое время мы ждали.

– Угу, угу, понятно. – Не кладя трубку, повернулся к нам. – Он, к сожалению, умер, ребята. Что-нибудь еще?

Мы втроем переглянулись, думая, что дальше спрашивать.

– Не знаете, где похоронен? – спросила Алина. – Хотя бы цветов купим… – Ее голос задрожал.

– Труп родственники забрали? – спросил охранник у трубки. – Понятно.

Он положил трубку и сообщил:

– Родственники не объявились. В таких случаях хоронят на Володарском кладбище на специально отведенном участке. Кресты деревянные, на каждом табличка с именем. Новые могилы – на дальнем от входа краю участка.

– А где это? – спросил я. – В смысле, кладбище.

– Далековато отсюда. Можно доехать маршруткой до пивзавода, там сесть на автобус. Но в это время, – он посмотрел на часы, – автобусы уже не ходят. Они там раза три в день появляются, не чаще… А можно через лес. – Он кивнул в сторону лесного массива. – Дорога там одна, не заблудитесь.

– Сколько времени займет? – спросил Пашка.

– Час-полтора.

– Понятно. Спасибо за помощь.

– Обращайтесь. А лучше не обращайтесь, хе-хе!

Довольный своим остроумием, охранник снова переключил внимание на газету.

– Ну что, через лес? – предложил Пашка.

Я посмотрел на сосняк в десятке метров от нас. Деревья как будто наблюдали за нами – ждали, что мы решим. Туда вела грунтовая дорога. Над ней нависала арка из зеленых ветвей. Там, в гуще, было темно.

– Хрен там плавал! – ответил я. – Я туда не пойду. Давайте завтра уроки забьем и съездим.

– Дельная мысль, – ответил Пашка. – Че-т я уже устал учиться.

– Последняя как раз биология, – напомнила Алина. – А у тебя учебника теперь нет.

– Тем более.

Я заметил, что за нами все еще наблюдает дворник. Большой, как будто вздувшийся. С руками-лопатами. С огромным животом. Лицо похоже на грушу. На голове засаленная красная кепка. На щеках щетина. Одет в обычную рабочую одежду – темно-зеленая клетчатая рубашка, заправленная в широченные грязные джинсы. Стоптанные кроссовки. В руках метла.

Глаза – маленькие и… как будто почти полностью желтые. Не, это, конечно, не как в фильмах ужасов, зрачки там были. Но обращала на себя внимание именно густая желтизна. Вернее, виден был только один глаз. Второй закрывала съехавшая бровь. Я подумал: интересно, этот глаз просто закрыт или его вообще нет?

Не переставая смотреть на нас неподвижным взглядом, дворник сделал кукольное, неестественно медленное движение рукой и снял кепку. Таким жестом посетители похорон выказывают скорбь. Показалась лысина с редкими кустами сальных серых волос по бокам.

– Не ходите туда, – проговорил он густым, хриплым голосом. – Там ничего хорошего.

Я сразу подумал, что мужик чутка не в себе. Мои друзья, видимо, тоже так решили. Мы развернулись и пошли обратно к остановке.

Кирилл Александрович на самом деле умер? Или в больнице врут? Он сбежал, а начальство психушки скрыло инфу, чтобы не получить по шапке?

Забили мы, короче, на следующий день два последних урока – ОБЖ и биологию. Физручка уже к тому времени слиняла домой, так что проверки посещаемости не намечалось. Мы довольно быстро добрались до пивзавода в Володарском районе. Стали ждать автобус до кладбища: не очень-то улыбалось шуровать пешкодралом полчаса через частный сектор и заболоченный пустырь. Нам повезло: автобус приехал, не прошло и пятнадцати минут. Это был древний «пазик». Внутри сидели несколько пенсионеров и пенсионерок с пакетами. Из пакетов наружу торчали веники, лопаты и прочий хозяйственный инвентарь. На нас смотрели с любопытством. Каждый наверняка думал: куда это они едут?

Дорога была плохая. Колдобина на колдобине. Мы проехали через квартал хрущевок, частный сектор, пустырь с остатками каких-то бетонных сооружений. Автобус тормознул возле кладбищенских ворот. Выглядело тут все довольно миленько: ворота аккуратно покрашены зеленой краской, асфальт ровный. Рядом – будка дежурного, немного подальше – магазинчик с похоронной атрибутикой. Кладбище расположилось на фоне густого леса, на другом краю которого психбольница.

Стояла тишина, пахло сосновой хвоей.

– Хорошее место, – одобрил Пашка. – Мирное, спокойное. Когда-нибудь уеду сюда жить.

– Мы тебя сами отвезем, – сострил я.

– Дураки, – оценила наш юмор Алина. – Оба.

– Обои, – снова пошутил я.

– Нам нужно на тот край кладбища, что ближе к лесу, – напомнил Паша.

Туда вела грунтовая дорога. Мы пошли по ней и вскоре увидели скопление одинаковых крестов, за которым начинался сосновый бор. Это и были могилы умерших в психушке людей, похороненных на государственные деньги.

На участок падала тень деревьев. Мы остановились и окинули обособленный кусок кладбища взглядами.

– Вижу свежие могилы, – указала Алина.

Человеческие захоронения всегда приковывают внимание. Не знаю, как у вас, а у меня так. Смотришь на холмик и думаешь: кто был этот человек? Как умер? Достиг ли, чего хотел? Ему вообще на что-нибудь хватило времени?.. А когда есть памятник с фоткой и годами жизни, воображение совсем разыгрывается.

За теми могилами особо не ухаживали. Участок за лето сильно зарос. На самых старых захоронениях кресты покосились, а то и вовсе сгнили у основания, упали и превратились в труху. Наверное, эти люди были совсем никому не нужны. Или стали не нужны в какой-то момент жизни…

Как же так получилось, что у Кирилла Александровича не нашлось родственников? Не похож он на человека, который вырос в детдоме. Может, родители умерли не так давно?..

– Нашла, смотрите, – наконец сказала Алина.

Могила не то чтоб свежая. С месяц где-то. Холмик потерял форму и осыпался, но пока еще не зарос. Прямо под крестом лежал выпачканный глинистой землей черный блокнот на пружине. Пашка наклонился, взял его в руки. Открыл форзац. Там неаккуратными, угловатыми печатными буквами было нацарапано: «СЦЕНАРИЙ ТРИЛЛЕРА, КОТОРЫЙ, МОЖЕТ БЫТЬ, КУПЯТ В ГОЛЛИВУДЕ (пока без названия)».

Блокнот был исписан от первой страницы до последней. Я сразу узнал почерк.

– Это Кирилл Александрович написал, – сказал я. – Стопудово.

– Да, я тоже узнаю, – согласилась Алина. – У Кирилла почерк о-о-о-очень оригинальный, ни с каким другим не спутаешь.

Я посмотрел на нее в упор. Она взяла из Пашиных рук блокнот и стала бережно переворачивать страницы. Потом заметила, что я на нее пялюсь.

– Что? – спросила. Как мне показалось, чутка враждебно. Агрессивно. Как бы защищаясь.

– Ты опять назвала его Кириллом, – сказал я.

– А что, его по-другому разве зовут? – Она буравила меня взглядом исподлобья.

– Звали, – зло напомнил я.

– Да пошел ты, – ответила она и продолжила листать страницы, только теперь более нервно, резко.

Мою голову заполнили дурные мысли. Неужели?..

Пашка либо ничего не понял, либо не подал виду. Он предложил:

– Давайте, может, поедем обратно в центр, засядем в каком-нибудь кафе и почитаем там?

– Да, так будет лучше, пожалуй, – ответила Алина. Она захлопнула блокнот и убрала в сумку, словно свою собственность. Ее даже не остановило то, что он был перепачкан грязью.

У меня возникло неприятное чувство, будто со мной по-скотски обошлись. Даже не знаю, почему. Вернее, я знал, но пока даже мысленно опасался придавать этому знанию некую словесную оболочку.

Мы сели в тот же автобус, который нас туда привез. Он отправлялся обратно.

Обосновались в бургерной, где недорого и вкусно. Заказали по огромному мексиканскому бургеру. Хотели пива, но нам не продали. Поэтому взяли сок.

Пока заказ готовился, Алина достала из сумки найденный нами блокнот. Положила на самую середину стола. Крошечные кусочки грязи отвалились от обложки, запачкали белую скатерть. Мы с Пашей уселись по бокам от Алины.

Она открыла первую страницу.

В какое именно время сторож делает обходы кладбища, мы, само собой, не знали, так что решили действовать по обстоятельствам. Если нас заметят, то бежать и не оглядываться. План отхода такой: сначала обратно по лесной дороге, потом, не добегая до психушки, спуститься на железнодорожные рельсы – они проходят немного ниже, – а оттуда по пустырям и дачным участкам домой. Путь долгий и трудный, но так хотя бы меньше вероятность, что нас схватят за жопу.

Взяли две лопаты – для меня и Пашки. Алина должна была встать на стрем. В темноте, конечно, сложно будет следить за происходящим вокруг, но сторож ведь наверняка будет делать обходы с фонариком, так что его мы заметим издали…

Только вот кое-кто другой с собой фонарик вряд ли возьмет. Если этот кое-кто за нами явится, нам точно конец. Сценарий будет дописан.

Чтобы не вызвать подозрений у родаков, я и Алина сказали своим, что идем к Пашке в гости. И мы даже пришли к нему. Часов в одиннадцать его предки обычно уже храпят без задних ног. Дождавшись удобного момента, мы через черный ход вышли на улицу.

Пришли на остановку, стали ждать маршрутку. Несмотря на позднее время, она подъехала всего-то минут через десять. Кроме нас, в салоне никого не было. Потом, правда, ввалилась припозднившаяся подвыпившая парочка. Еще чуть погодя зашла старушка. Все эти люди вышли раньше нас. Мы условились: едем не до конечной, а до остановки перед ней – для конспирации.

– Вам докуда? – раздраженно спросил водитель, когда в салоне остались только мы. Хотел пораньше закончить смену и свалить домой.

– Не доезжая одну до конечной, – ответил Пашка.

Водило еле слышно выругался и прибавил скорости. Минут через двадцать мы оказались на безлюдной остановке с покореженным козырьком. С нашей стороны возвышались трехэтажные дома, напротив чернела лесополоса.

Вообще, этот райончик считается неспокойным. Говорят, тут по ночам пьяные драки с поножовщиной.

Где-то вдалеке, дворов через пять от нас, бухой хор пел песню.

Не нарваться бы…

Я бросил взгляд на черный лес и поежился. Мысленно прикинул, сколько времени займет вся бодяга: часа три на дорогу пешкодралом туда-обратно, еще час минимум на раскопки… Впрочем, значения это не имеет. Все равно маршрутки раньше шести утра ходить не начнут. Закончим раньше – придется тусоваться на конечной и мерзнуть. Вариант с такси отметается: слишком палевно и слишком легко нас будет найти, если облажаемся.

Мы двинулись по обочине. Прошли вдоль бетонного забора, потом начался частный сектор. А с другой стороны тянулся и тянулся бесконечный лес с его пугающими шорохами.

Шли молча. Пару раз я, казалось, слышал в лесу осторожные шаги.

«Надеюсь, нас не преследуют», – подумал я.

Надейся, надейся…

Пока шагали до конечной вдоль освещенной фонарями дороги, не встретили ни единой души. Ни одна машина не проехала мимо. Мы как будто попали в какую-то… блин… сумеречную зону – вот. Сериал еще такой есть. Правда, я не смотрел…

Возле продуктового магаза на конечной кучковались подвыпившие ребята. Похоже, местные. Я немного забеспокоился: не хотелось получить по щам и подвергать опасности Алину. Мы сделали небольшой крюк по плохо освещенному участку и остались незамеченными.

Дальше тянулась неосвещенная грунтовая дорога до психушки. Мои глаза довольно быстро привыкли к темноте. Вернее, мне тогда казалось, что это темнота. Настоящая тьма началась в лесу.

У первых деревьев Алина сказала:

– Притормозите на минутку. – Остановилась, достала из рюкзака бутылочку с водой и отхлебнула. – Лучше бы тут была не вода, а что-нибудь покрепче. Мне страшно.

Я попытался ее приободрить:

– Главное всегда держаться вместе – и все будет норм.

– Ясный красный, что вместе, – ответил Пашка. – Мы ж не в фильме ужасов, чтоб разделяться в самый опасный момент.

Я посветил фонариком на лесную дорогу. Там, под деревьями, царил кромешный мрак – черный, как деготь. Луча света хватало лишь на пару-тройку ближайших метров – достаточно, чтобы идти и не спотыкаться.

Стало холодно. Рил дубак. Намного холоднее, чем в городе. И очень сыро. Дорога шла под уклон. Ее обступали густые заросли. Было тихо, но иногда в траве и кустах что-то ползало, копошилось – понятно, что какие-то звери или птицы, но попробуй-ка втолкуй это человеку, который ночью идет по лесной чаще.

Мы двигались быстрым шагом, лишь бы поскорее оказаться поближе к цивилизации, если кладбище можно так назвать. Кладбищенский сторож, даже с ружьем, не так страшен, как вся эта жуткая лесная неизвестность. Под деревьями в темноте может таиться что угодно. Я во всяких там упырей и вурдалаков не верю, ясный перец. А вот одичалый психопат с топором – это вполне себе реальная хрень.

Переодетый в бабку :)

Я держал Алину за руку и чувствовал холодный пот на наших ладонях.

Слева громко зашелестели листья. Мимо пролетела стая каких-то тварей и скрылась в зарослях. Я чуть в штаны не наложил с испуга. Алина вскрикнула.

– Летучие мыши, – сказал Пашка. – Ничего страшного.

Страшного-то ничего, подумал я, но чего это они вдруг толпой сорвались с места и передислоцировались? Как-то слишком быстро и целенаправленно. Что-то их спугнуло. И это были не мы.

Вслух я этого говорить не стал. Мы двинулись дальше.

– Сколько еще идти, как думаете? – спросила Алина.

– Идем пока пятнадцать минут, – ответил Пашка. – Долго еще. Смирись с этим.

Она промолчала.

Мы спустились по склону к речке. Здесь было еще холоднее. Перешли на другую сторону по мостику из стальных рельс и бетонных плит. Потом – подъем. Вскоре показались смутные очертания дачных домиков. Ни одно окно не светилось. Некоторые домишки стояли с выбитыми стеклами, окруженные высоченной травой.

Мы немного замедлили шаг. Я водил туда-сюда лучом фонарика, выхватывая из темноты мертвые окошки, куски изгородей и стен.

– Стоп, – сказал я шепотом, услышав подозрительный звук позади.

Алина и Паша остановились, замерли. Наверное, тоже услышали. Я обернулся, чтобы посветить на дорогу, но фонарик погас – заряд вышел.

Я принялся крутить ручку. Вообще, ее надо немножко крутить регулярно, чтоб такого вот нежданчика не приключилось, но я на это дело забил. Пока крутил, снова услышал тот самый звук. Как будто кто-то сделал несколько шагов.

Хреново, братцы, очень хреново.

Этот кто-то стоял в темноте и явно нас не боялся. Он ждал, когда я посвечу фонариком и, увидев нечто кошмарное, выпущу на волю все свои фекалии.

Может, зверь какой? Не знаю, олень там. Или собака бродячая. Собака – тоже как бы не очень хорошо. Особенно если бешеная. Но блин… я бы в этой гребаной чащобе лучше даже с разъяренным медведем повстречался, чем с незнакомым человеком. Потому что нормальные люди по лесу ночью не шляются, тем более в одиночку.

Еще шаг. Хрустнула сухая веточка. Я не выдержал – бросил крутить ручку, хотя фонарик не до конца зарядился.

Будет ли достаточно света? У меня имелись сомнения на этот счет. По моим прикидкам, тот, кто прятался в темноте, должен был находиться метрах в шести-семи от нас.

Вопреки опасениям, света хватило. А лучше бы нет. Потому что эта хрень оказалась в жалких двух-трех метрах, а не в шести-семи, как я думал.

Да она, блин, практически на нас дышит!

Закутанная в тряпки старуха. Вылинявшее пальто, платок по самые глаза, накладной (или не накладной, не знаю) горб…

Она маячила в рассеянном синем свете фонарика. И это было так жутко, что не передать словами. Я видел чертово навозное лицо! С неподвижным приоткрытым ртом и рваными губами!

Мы, все трое, вросли в землю. Замерли в ожидании чего-то плохого. Никто не говорил ни слова, не издавал ни звука. Наверное, если бы мне поднесли зеркало, чтобы я посмотрел на свою физиономию, я бы ее не узнал. Лицевые мышцы свело судорогой.

Так мы стояли и ждали.

Оно не шевелилось.

– Ты кто?! – первым не выдержал Пашка. Его голос дал петуха.

Оно молчало.

– Что вам нужно? – спросила Алина, едва не плача. – Не молчите!

Наверное, потому оно и не открывало рта – одно произнесенное вслух человеческим голосом слово рассеяло бы наш страх. А так он накапливался, концентрировался, густел.

Вы, конечно, скажете, что мы дураки, что надо было сразу бежать. А теперь представьте себя на нашем месте. Перед вами эта хрень, особо опасный маньяк-садист. Который еще и быстро бегает. Да еще и, черт возьми, по лесу перемещается почти бесшумно! И что вы будете делать? Побежите? Сомневаюсь.

Мой мозг, хоть убей, наотрез отказывался выдать хоть какую-нибудь ущербную, но более-менее здравую мыслишку. В голове воцарился хаос. Как будто муравейник разворошили. Насекомые в панике мечутся туда-сюда, пытаясь хоть что-нибудь спасти.

Я медленно-медленно попятился. Одной рукой ухватил Алину за рукав, другой продолжал светить на неподвижную фигуру. Пашка тоже стал пятиться, почти прижимаясь к нам.

Из-за паники у меня даже не возникло мысли, что мы можем попытаться огреть «бабку» лопатой или ломом. Лопаты Пашка нес в руках – завернутые в большой черный полиэтиленовый мешок. Лом лежал у меня в рюкзаке – достать можно одним движением руки.

Но нет. Мы так перепугались, что даже до элементарного не сумели додуматься.

Луч фонарика заметно потускнел. Я отпустил Алинины пальцы и стал крутить ручку. Пока крутил, думал: а что будет, если мы все-таки сейчас побежим? Наверное, ничего хорошего. Кто-нибудь споткнется, отстанет, потеряется. Пашка, например, не так быстро бегает, как я. Алина стройная, легкая и спортивная, но за мной тоже не угонится…

«Бабка» наконец шевельнулась – ловко запустила руку под пальто и извлекла топорик. Почти такой же, как у моей мамы, – для рубки костей. Тогда я понял ясно: либо мы будем защищаться, либо останемся гнить в этом лесу.

Я отвел руку за спину, нашарил молнию рюкзака, немного расстегнул и вытащил лом. От спешки и паники я потерял контроль над левой рукой, в которой держал фонарик. Он упал мне под ноги, и мы перестали видеть «бабку».

Послышался легкий шорох кустов.

Алина оказалась быстрее меня. Она наклонилась, подняла фонарик и направила луч в нужную сторону.

Никого.

Там никого не было! Эта сволочь как будто испарилась!

– Где она? – произнес Паша. – Только что ведь была здесь!

Где-то совсем рядом послышалось несколько осторожных шагов по сухой листве.

– Валим на хрен! – Я схватил Алину за руку и припустил.

Минут через пять безостановочного бега она попросила, почти задыхаясь:

– Анд… Андрей… стой… я не… могу больше…

Я остановился и увидел, что Паши с нами нет. Вырвал у Алины фонарь и принялся светить назад. Вгляделся и увидел приближающийся размытый силуэт.

– Это ты? – спросил я.

– Да, – ответил Пашкин голос.

Я облегченно вздохнул.

– Давай быстрее! – прикрикнул я на него полушепотом. – Жить надоело?

Он ускорил шаг, но не побежал. Видать, тоже выдохся.

Послышался стук топора о дерево. Поблизости. Единственный удар зловещим эхом разнесся по ночному лесу. Захлопали крыльями разбуженные и перепуганные птицы.

– Пойдемте, пойдемте! – подгонял я.

– Этот мудак… – сказал Пашка. – Он нас выследил, и мы опять играем по его правилам.

– Да, – согласился я. – Только от того, что ты это сказал, толку мало. Надо добраться до кладбища. Там хотя бы сумеем позвать сторожа на помощь.

Топор вновь стукнул по дереву – немного дальше, чем в первый раз. Потом еще – совсем далеко.

– Почему он нас не убил? – спросила Алина.

– Потому что так не очень интересно, – ответил Паша. – Сначала доведет до того, что мы съедем с катушек, а потом прикончит. Мы еще с ним встретимся. Сценарий должен быть доигран до конца.

– Ну и писец, – добавил я. Не нашел, что лучше сказать.

Алина сильнее сжала мою ладонь.

Мы еще долго петляли по лесу. Путь казался бесконечным. Спуски, подъемы, одинаковые деревья кругом… Меня все настойчивее мучила мысль, что дорога здесь все-таки не одна, что мы куда-то не туда свернули, не заметили развилку.

Чувство времени притупилось. Сомневаюсь, что тогда отличил бы пять минут от часа, а час от восьми часов.

Минула вечность, прежде чем лес стал редеть. У дороги выросла свалка старых венков и пластиковых цветов. Стало понятно: мы не заблудились и скоро окажемся на кладбище.

Вышли как раз к тому участку, где хоронили пациентов Полпинки.

– Стой! – Пашка схватил меня за рукав. – Вырубай фонарь!

Я послушался.

– Смотрите. – Он показал пальцем куда-то вдаль. Неподалеку от ворот кладбища блуждал желтый луч. Сторож делал обход.

– Надеюсь, он не пойдет сейчас сюда, – сказала Алина.

Он не пошел. Луч удалился к воротам и исчез. Это значило, что сторож скрылся в своей будке и сейчас будет смотреть телевизор. Или пить пиво. А может, вздремнет чутка.

– Давайте не будем ничего раскапывать, – предложила Алина, чуть не плача. – Пойдемте домой. Можем постучаться к сторожу, попросить открыть ворота. А оттуда вызовем такси.

– Ты с дуба упала? – обрушился на нее Пашка. – Выходим такие с кладбища, ночью, с лопатами наперевес и просим открыть? Такси мы при таких раскладах не вызовем. Сторож просто наставит на нас травмат и позвонит в полицию. Потом будем долго доказывать, что на кладбище в час ночи оказались случайно, а лопаты с собой таскаем для самообороны.

– Давайте доведем дело до конца, – подал голос я, – и не будем тянуть кота за яйца, ок?

Алина не стала спорить.

Могилу учителя отыскали быстро. Мне показалось, с нее куда-то исчезла трава. И холмик как будто стал выше. Но я не придал этому значения. Мы с Пашкой надели рабочие перчатки, взялись за дело. Алина встала на стреме. Копалось легко, земля была мягкая. Работали молча. Весь процесс занял намного меньше времени, чем я ожидал, – всего-то минут двадцать.

Моя лопата глухо ударилась о дерево.

– Здра-а-а-а-а-авствуйте, – зачем-то сказал Паша. Типа смешно. Придурок.

По пояс в яме, мы очистили крышку гроба от земли. Он почему-то лежал как-то криво. Как будто под ним находилось что-то неровное.

Мы сменили рабочие перчатки на медицинские, нацепили на рожи маски.

– Алин, дай гвоздодер, – попросил я.

Как мы и думали, гроб оказался не то чтобы качественный. Я поддел крышку и выдернул гвозди – сначала с одной стороны, потом с другой. Изнутри поднялся такой запах, что меня аж затошнило. Труп там определенно был.

Пока копали, Алина до отказа зарядила фонарик.

– Наверху все чисто? – спросил я у нее, чтобы перестраховаться.

– Кажется, да.

Я откинул крышку. Нас обдало теплым, густым смрадом разложения. Сдерживая рвотные позывы, я принялся водить лучом фонаря по телу покойника.

– Сука, он весь вздулся! – Пашка на четвереньках вылез из могилы, сорвал с лица маску и блеванул.

Я был близок к этому, но пока еще сдерживался. Пытался понять, кто тут лежит. Алина сначала смотрела, но потом отвернулась и отошла на несколько шагов.

У меня никак не получалось понять – Кирилл это Александрович или нет. Он был неестественно раздут, как будто его накачали водой. Рот открыт. Глаза впали. Волосы выцвели и истончились – стали похожи на нити паутины.

Из носа лениво выполз толстый кольчатый червяк. Видать, хотел разузнать, кто тут лезет куда не просят.

Мертвый мужик был похож на Кирилла Александровича – это стопудово. Но наверняка я сказать не мог: слишком много времени прошло с момента смерти. Зато теперь он уж точно не смахивает на Джона Бон Джови. Только если на сильно мертвого…

Внутри трупа приглушенно забулькало. В этот самый момент я решил: пора отсюда валить. Меня сотрясало от рвотных спазмов, которые пока еще получалось подавлять. Глаза заслезились.

Я захлопнул крышку и вылез из могилы.

– Это не он? – спросила Алина с порога.

– Как раз похоже, что он, – ответил я. – Но это неточно. Я не уверен. Он уже слишком… труп. Сложно сказать.

– Кто тогда убийца?

– Хэ-зэ.

– Почему гроб так косо лежит? – вдруг спросила она.

– Я откуда знаю. Наверное, могилу неровно вырыли. Или грунтовые воды размыли почву.

– Не вижу там никаких грунтовых вод. – Она смотрела на меня так, словно ждала, что я вот-вот возьму и исчерпывающе отвечу на все эти странные вопросы.

– Сейчас посмотрю, – сказал я. Мне не хотелось опять туда спускаться, но мало ли что там могло быть. Вероятно, что-то важное.

В могиле было достаточно пустого пространства, чтобы сдвинуть гроб на несколько сантиметров в сторону.

Там, под ним, лежал еще один труп. Свежий. Толстый здоровенный мужик. С зажмуренными глазами, открытым ртом, щетиной на больших щеках. В груди дырки от ножа. Одежда задубела от крови.

Дворник из психушки. Тот самый, который предупреждал нас, что в лес ходить не надо.

– Что там? – спросила Алина.

– Ничего, – ответил я, выбираясь на поверхность.

– Андрей, скажи!

– Потом.

Я схватил лопату и принялся швырять куски земли обратно в могилу.

Пашка сидел на траве и пытался прийти в себя.

– Помогай давай, чего сидишь, – поторопил его я.

– Не могу, – ответил он безжизненным голосом. – Мне плохо. Я пойду поссу.

– Ссы здесь, – сказал я, не переставая засыпать могилу. – Не отходи никуда.

– Тут этот запах… невозможно… – Он хотел снова блевануть, но уже было нечем.

Шатаясь и спотыкаясь, он направился к лесу. Скрылся за деревьями. Видать, даже в такой ситуации врожденная интеллигентность не позволяла справить нужду при девушке.

Только теперь я почувствовал, насколько сильно устал и в каком удручающем состоянии моя нервная система. Однообразные движения меня быстро отупили. Я размахивал лопатой, швырял в могилу глинистые комья и ни о чем не думал. Алина, похоже, впала в оцепенение и тоже отупела. Прошло минут семь, но ни мне, ни ей не пришло в голову, что Пашка отсутствует слишком долго.

Где-то поблизости стукнул топор.

Лопата выпала у меня из рук. Я выпрямился, как струна. Алина тоже вскинулась и напряглась.

– Паш? – позвал я негромко.

Молчание.

– Паш, ты живой?

Мне захотелось упасть на землю и разрыдаться от безысходности.

– Да живой, живой, иду.

Приближающиеся шаги.

– Шевели копытами, за нами опять пришли.

Шаги ускорились, но потом…

…резко оборвались.

Послышался какой-то странный звук. Даже не скажу, на что похож. Тупо не знаю.

Потом опять шаги, только…

…удаляющиеся?

Да, они и вправду удаляются.

– Паша? – позвала Алина.

В ответ по стволу дерева ударили топором. Шаги продолжали удаляться.

– Госпо-о-о-о-оди-и-и-и, Андрей! – расплакалась Алина. Она принялась метаться из стороны в сторону, ломать себе руки. – Что же тепе-е-е-е-е-ерь?! Мы умрем!

Я обхватил ее руками и прижал к себе.

– Успокойся, – попросил я. – Пожалуйста. – Я сам был близок к тому, чтобы впасть в истерику, начать визжать, бегать туда-сюда, молотить кулаками воздух.

– Андре-е-е-е-е-е-е-ей!!! – закричала она так, что у меня в башке зазвенело. Удивляюсь, как мертвецы не проснулись.

Никогда до этого не бил девушек. Самое время попробовать. Я влепил ей такую пощечину, что она чуть не свалилась с ног.

Помогло. Замолчала.

Я схватил ее за плечи и выпалил скороговоркой:

– Значит так, сейчас мы идем к сторожу. Если вызовет полицию, то даже лучше. Шагаем быстро и без остановок. Пошли!

Из всего, что мы с собой принесли, у меня остались фонарик и лом в рюкзаке. Остальное мы бросили у разрытой могилы…

Паша… Нет… Я не верю… Может быть, ты каким-то чудом остался в живых?.. Может, это все гребаный гигантский прикол?.. Сейчас мы подойдем к воротам кладбища, а там нас ждут с цветами, хлопушками, бенгальскими огнями, бухлом. Там Соня. И даже, пускай, черт с ними, три качка. И Кирилл Александрович тоже там. Не раздувшийся и дурно пахнущий, а стройный, подтянутый, со стильным причесончиком, похожий на Джона Бон Джови – как всегда это было. Мы подходим – и он заводит шарманку: «Итс май лайф, май харт из лайк эн оупен хайвээээээй…» И Пашка тоже там. Покатывается со смеху, пальцем в меня тычет, за живот хватается…

Они не должны быть мертвыми! Я не должен умереть! МЫ с Алиной не должны умереть! Я хочу быть с ней! Чтобы мы жили счастливо, без всего этого дерьма…

Я потащил ее по тропинкам между могилами. Она волочилась следом, как тряпичная кукла. Сбила пару подгнивших крестов. Я чувствовал себя погано из-за того, что совершил, но более мягкого способа привести ее в чувство, увы, не видел.

По пути Алина постепенно приходила в себя. Походка становилась тверже и увереннее. Когда впереди стали угадываться очертания ворот, она вырвала у меня руку. Обиделась. Ну че, я понимаю. Тоже обиделся бы на ее месте. Такую-то пощечину схлопотать…

Впереди беспокойно замельтешил луч фонарика. Видимо, сторож услышал Алинины крики или еще что-то. Я посигналил ему своим фонарем: типа, мы здесь.

– Кто там? – хриплый и прокуренный, но, как мне показалось, вполне миролюбивый голос.

Поначалу я не знал, что ответить. Озвучил самое тупое, что вертелось в голове:

– Не стреляйте!

Луч фонаря уткнулся в землю, мелькнул и исчез. А затем снова появился и стал неподвижно светить на нас.

– Осторожно! – предупредила его Алина. – Здесь убийца! Он опасен!

Сторож не ответил. Странно.

Между нами оставалось метров пятьдесят. Мы подходили все ближе, и мне становилось все больше не по себе. Что-то шло не так. Почему он замолчал?

– Эй! – крикнул я.

Без ответа.

– Погоди, остановись, – сказал я Алине.

Мы встали на месте.

– Тебе тоже кажется?.. – спросил я.

– Что именно?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Пожалуйста, ответьте! – снова обратилась она к сторожу.

Ничего.

– Давай туда не пойдем, – тихо промолвила она и вцепилась в мой рукав. – Тут должна быть какая-то другая дорога, кроме лесной. Какой-нибудь обход ведь существует.

– Наверняка. Только где он, лично я не знаю. И не в той мы ситуации, чтобы его искать. Так что сейчас я выключаю фонарик – и бежим в лес. Не споткнись только.

Я вырубил фонарь и сунул в карман. Маньяк сразу просек фишку и двинулся к нам. Быстрым-быстрым шагом. Мы с Алиной взялись за руки и рванули к лесу.

Минут десять подряд не оглядывались и не останавливались.

– Давай передохнем, – наконец сказала она.

Мы упали задницами на продолговатую мягкую кочку под деревом. Долго не могли отдышаться. Потом, когда дыхание выровнялось, прислушались. Лес молчал. Неужели оторвались?

Который час? Три? Четыре?

Я полез в карман за телефоном. Наступил тот момент, когда я бы с радостью позвонил в полицию. И даже не возражал бы, если б на меня повесили все эти убийства и даже еще парочку сверху. И закрыли лет на сорок. Пофиг. Так меня хотя бы не убьют.

Я обнаружил, что карман куртки расстегнут. Пока бежали, телефон выпал.

– Твой мобильник ловит? – спросил я.

– Сел, – ответила она. – А твой?

– Я его потерял.

– Прекрасно. Теперь даже в экстренную службу не позвонить.

Мы еще некоторое время сидели молча. Трудно сказать, о чем я думал. Наверное, вообще ни о чем.

– Я знала, что это не Кирилл, – сказала Алина. – Он не мог.

– Скажи мне, – попросил я, – у тебя с ним тоже что-то было?

Она выдержала паузу, а потом произнесла натянуто:

– Нет, не было.

– По-моему, ты врешь.

– Нет, не вру, Андрей. Я, может быть, хотела этого больше всего на свете, но я не такая, как Соня. Я не клеюсь так нагло к парням, тем более…

– Ты знала, что они спутались?

– Догадывалась.

– А почему мне не сказала?

– Не думала, что это так уж важно сейчас, когда Кирилл Александрович умер. А Соня еще не факт, что мертва.

– Факт, – ответил я. – Просто ее еще не нашли. Как не нашли трех качков.

– Может быть, ее до сих пор мучают в подвале… Андрей, нам нужно пойти в полицию и все рассказать. Проблемы будут, но мы сами виноваты. Все это слишком далеко зашло. Мы заигрались в детективов.

– Сейчас нефига об этом думать, – сказал я, закуривая сигарету. – Давай хотя бы попробуем выжить и выбраться из этого леса. А там уж посмотрим, как быть. Если по чесноку, то мне вообще уже плевать… – Я почувствовал, как на меня тяжелой тушей навалилась мрачная, полная тупого отчаяния апатия.

– Пашка мертв, – сорвалось с моих губ.

Я обнял Алину, уткнулся лицом в ее волосы и заплакал.

Она тоже заплакала. Мы долго сидели, крепко-крепко прижавшись друг к другу. Она гладила мои волосы.

– Я не дам тебе умереть, слышишь? – сказал я сквозь слезы. – Я не позволю этой твари…

Вдалеке послышался стук топора о дерево.

Мы больше не бежали, а просто шли. Смысл бежать? Психопат, видимо, как свои пять пальцев знал все лесные тропинки и мог появиться откуда угодно когда угодно. Придется защищаться. Поэтому я нес лом в руке.

Поможет ли это? Не знаю. Ни Пашка, ни сторож звука не успели издать. Думаю, они даже не успели понять, что произошло. Каким же зверем нужно быть, чтобы вот так легко расправляться с живыми людьми…

Когда мы увидели очертания дач, Алина сказала:

– Андрей, давай переждем в каком-нибудь заброшенном доме.

– А может, лучше все-таки не останавливаться? – возразил я. – Ведь есть шанс, что он нас не догонит.

– Ты сам прекрасно понимаешь, что догонит в любой момент, когда ему захочется. Как только мы окажемся неподалеку от психушки, нам конец. Он не даст нам выйти к людям.

– Хорошо, давай так, как ты говоришь.

Мы свернули в дачный поселок.

Маленькие дома стояли совсем без признаков жизни. Как мертвецы. Как жуткие посиневшие зомби с вывалившимися языками. Которые просто стоят и смотрят на тебя. Последнее, чего мне хотелось, так это провести остаток ночи в одном из этих домишек.

– Мобильник точно не включается? Попробуй еще раз.

– Да точно, уже пять раз пробовала. Полностью разрядился…

– Стой… Смотри туда!

В одном из домов все же горел свет. Когда я это увидел, во мне возникли сразу два противоречивых чувства – облегчение от осознания того, что нам могут помочь, и… страх. Это была уже не боязнь смерти, а неприятное, тягучее понимание: ты не знаешь, что тебя ждет дальше.

А вдруг это ловушка?..

– Уверен, что стоит туда идти? – спросила Алина.

– Я ни в чем не уверен, – ответил я. – Но попробовать стоит.

Мы подошли ближе к источнику света. Это был небольшой двухэтажный кирпичный дом. Не то чтобы неухоженный, но видно, что нечасто хозяева сюда наведываются. Огород зарос высоченной травой, деревянный забор облез и местами покосился. С двери тоже слезла краска. Единственное окно, которое мы видели, было грязным. Занавешено засаленной зеленой шторкой.

Мы стояли у крыльца, оба погруженные в раздумья. Стучать или не стучать? Вдруг тут целая семейка маньяков? Знаете фильм такой дебильный – «Техасская резня бензопилой»? Вот мне че-то сразу он вспомнился.

Я подошел к двери, постучал. Только теперь заметил, что она приоткрыта.

Мы подождали.

– Может, спят? – предположила Алина шепотом.

– А чего тогда дверь нараспашку? – отозвался я. – Знаешь, давай-ка пойдем отсюда. Мне это все очень не нравится.

Стук топора вдали. Потом еще и еще.

Интересно, маньяк знает, где мы? Или просто запугивает?

А вообще, блин, мы слишком предсказуемы. Идем по чрезмерно очевидному пути. С другой стороны, а по какому пути нам еще двигаться, если мы больше ни одного не знаем?..

Меня снова накрыла волна паники. Я больше не хотел уходить отсюда. Приоткрыл дверь, втолкнул Алину внутрь, зашел сам. Захлопнул. Как мне показалось, слишком громко. Крутанул ручку замка. Правда, если убийца прознает о нашем местонахождении, толку от этого лебезного замка с гулькин хрен. Да и не надо много силы, чтоб высадить окно вместе с рассохшейся рамой. Это даже я смогу.

Мы оказались в маленькой комнатке с облупившимися деревянными подоконниками, отстающими желтыми обоями, шатким столом и уродским древним шкафом. Еще были стул и раскладушка. Короче, весь этаж – тупо одна комната.

Пустая, без людей.

На столе лежали кухонный нож и кусок хлеба на блюдце.

– Есть кто дома? – спросил я.

Ответили лишь стены, отразив мой голос. И еще беспокойно закачалась нить паутины между стеной и шкафом.

– Давай глянем на втором этаже, – сказала Алина, а потом громче: – Мы заблудились, не могли бы вы нам помочь?

Наверх, к люку в потолке, вела почти отвесная деревянная лестница.

Я взобрался, приподнял квадратную крышку и заглянул. Мне в нос ударил застарелый запах пыли и плесени.

– Эу! – сказал я и не получил ответа.

Откинул крышку и поднялся еще на пару ступеней.

Если первый этаж был кое-как приспособлен для сносного проживания, то второй пустовал – лишь пара поломанных стульев да сваленное в кучу тряпье.

– Никого, – сообщил я, закрыл крышку и спустился.

– Может, хозяин пошел в туалет? – предположила Алина. – В доме-то санузла нету.

– Может, – согласился я. – А потом возвращался, увидел нас, пересрал и решил подождать, пока уйдем.

– Наверное, так и есть. Представить беззащитную старую женщину в такой ситуации…

– Будь я беззащитной старой женщиной – поставил бы на ночь горшок, чтоб выходить не пришлось. Моя прабабушка так делала всегда.

Стук топора. Не то чтобы слишком близко, но и не так чтоб далеко.

Алина щелкнула выключателем, и нас поглотила тьма.

– Так безопаснее, – пояснила она.

– Только б хозяин теперь не заявился, – сказал я. – После того, как мы выключили свет, слушать он ничего не станет – это я тебе гарантирую.

– У тебя есть варианты получше?

– Нет.

– Тогда завали хлебало. А то дождешься, что разобью тебе рожу.

Услышав это, я опешил.

– У меня из-за тебя до сих пор скула болит, – пояснила она.

– Я же извинился!

– Не помню такого.

– Извини, пожалуйста.

– Иди к черту.

– Тихо!

Снаружи донесся звук. Похожий на шаги.

– Кто-то идет, – сказал я шепотом.

– Твою мать… – откликнулась Алина, тоже шепотом.

Я подошел к окну. Как мог, старался не шуметь. Под ногами заскрипели половицы. Негромко, конечно. Но мои нервы были слишком на пределе. Мне показалось, скрип услышала вся округа.

Я отодвинул шторку на пару сантиметров и вгляделся в темноту снаружи. Прислушался.

Да, шаги. Очень бодрые. Таким шагом утром спешат на работу. И они приближались.

На дороге между рядами домиков показалась сгорбленная фигура.

Боже… нет… только не это…

– Кто т… – попыталась спросить Алина.

– Молчи и не двигайся! – оборвал ее я.

Фигура остановилась напротив дома, где мы спрятались. Вот прям за забором.

Попадос, ребята…

Маньяк сделал пол-оборота. Игра теней и мое воображение доделали дело: мне стало казаться, будто передо мной рожа отвратной ящерицы с торчащими острыми зубами. Смотрит хитрым взглядом прямо в мой выглядывающий из-за шторки глаз. И улыбается. И облизывается тонким раздвоенным языком.

Я был готов наделать в штаны. Серьезно.

«Бабка» подняла руку и стукнула топором по столбику забора.

Я отпрянул от окна и принялся хватать ртом воздух. Каким-то чудом при этом не издал ни единого звука, который можно было бы услышать снаружи. Даже чертовы половицы прониклись к нам с Алиной сочувствием и не скрипнули.

Я перевел дух. Снова посмотрел в щель между шторой и оконной рамой. Горбатка пошла дальше по дороге и вскоре скрылась из виду, хотя я продолжал слышать шаги.

Эти чертовы удары топором по дереву… Они продолжались. Видимо, гадина получала от них особое наслаждение. Психопат представлял себе, как мы пугаемся, мечемся в панике, как наши ладони покрываются холодным потом, как колотятся наши сердца…

– Смотри, тут тоже люк есть, – сказала Алина.

Прямо посреди комнаты в полу. На шпингалете.

– Давай спустимся туда и посидим до утра.

Я подцепил ломом крышку. Из подпола поднялся затхлый запах. Не только земли и застоявшейся сырости. Здесь было что-то еще. Какой-то неприятный душок. Впрочем, тогда я не задумался над этим. Нам нужно было пересидеть там, пока убийца рыскал по поселку. А потом станет светло и на дачах, возможно, появятся люди.

Нас, наверное, к тому времени уже будут искать с собаками и вертолетами…

И все-таки… где хозяин домика? Почему включенный свет и незапертая дверь? Почему до сих пор никто не объявился?

Хотя… прошло всего-то минут пять с нашего прихода. А кажется, блин, что целая вечность.

Вниз вела такая же лестница, как на чердак. Только внизу было сыро. Размякшее дерево угрожающе прогибалось под подошвами.

Я спустился первым. Алина закрыла люк и спустилась следом. Я подал ей руку. Потом включил фонарик.

Мы осмотрелись. Впереди – коридор в виде арки из красного кирпича, цементированного глиной. Между земляным полом и верхней точкой потолка – метра два. Кирпич местами зарос не то известью, не то плесенью. Под потолком тянулись серые нити паутины. Мы словно очутились в средневековом подвале инквизиции. Или в потайных катакомбах. Слабого луча фонарика не хватало, чтобы разглядеть, что в конце коридора.

– Прогуляемся? – сказал я.

– Ну… давай, – ответила Алина нерешительно.

Взявшись за руки, мы двинулись вперед. Пока шли, гнилой душок усиливался. Метров через десять мы уткнулись в толстую дощатую дверь. Почерневшие доски скреплялись ржавыми металлическими ободами.

Я потянул за ручку.

Незаперто.

Здесь мерзкий душок особенно сильно чувствовался. По мере того как луч выхватывал из темноты отдельные предметы, у меня на душе становилось все тяжелее. Мы явно неудачно заглянули на огонек.

На стене у входа я увидел выключатель. Щелкнул. Под потолком зажглась лампочка, свисавшая на проводе. Я выключил фонарь.

Это была довольно большая комната – примерно как моя спальня по площади и такая же вытянутая. Те же кирпичные стены, что и в коридоре. Земляной пол. В дальнем конце – задрипанный, рассыхающийся письменный стол. На нем расстелена белая тряпка. На ней ровненьким рядком лежат всякие инструменты – молоточек, зубило, гвозди, лобзик, плоскогубцы, кусачки. Тряпка в красноватых потеках. Рядом со столом – жестяное ведро, накрытое детским одеяльцем с узором. Что-то мне подсказывало: смрад идет оттуда…

В другом конце стояло кресло с подлокотниками. На каждом подлокотнике висело по паре наручников. Кресло, изначально зеленоватого цвета, пропиталось кровью. Наручники тоже окровавлены, со свисающими лоскутами кожи. За время висения лоскуты засохли и скукожились.

У стены напротив входа – облезлая раскладушка. Рядом с раскладушкой – предмет, совсем не вписывающийся в обстановку. Маленькая симпатичная прикроватная тумбочка. На ней – настольная лампа, а под лампой… игрушечный зайка розового цвета.

Зубастая улыбка зайки, его торчащие уши, громадные безумные глаза… В другой ситуации он смотрелся бы мило и смешно, но здесь… Ничего более жуткого и пугающего не придумаешь.

Еще на тумбочке лежал блокнот в розовой обложке с сердечками. На нем висел маленький замочек, тоже в форме сердечка. Рядом – стопка подшитых бумаг.

За дверью, в коридоре, на земляной пол тяжело плюхнулась капля воды. Мы с Алиной вздрогнули и переглянулись. Глазами, огромными от нарастающего страха.

– Нас специально заманили! – воскликнула она. – Смотри туда. – Она указала пальцем на плохо освещенный участок стены ближе к потолку.

ДОМ СКОРБИ

– Блин, – сказал я. – Давай-ка выбираться, пока он не вернулся.

– А вдруг он уже ждет наверху? Что тогда?

– Тогда поцелуй меня на прощанье! – наорал я на нее. – Ты видишь другой выход отсюда? Я не вижу. Мы в полной жопе! Можем оставаться здесь и ждать смерти, а можем хотя бы попытаться спастись.

Она молчала.

– Пойдем. – Я потянул ее за собой и открыл дверь настежь, чтобы лампа осветила коридор.

Мы добрались до лестницы, остановились и прислушались. Мне показалось, наверху скрипнула половица. А может, она и вправду скрипнула. Впрочем, на шаги это похоже не было. Деревянные половицы иногда скрипят сами собой.

Я поднялся по лестнице к люку осторожно, насколько хватило выдержки. Впрочем, не было никакого смысла таиться: ступеньки буквально визжали под моим весом.

Протянул свободную руку к люку, надавил. Ничего не произошло. Странно. Тогда я поднял вторую руку, в которой держал лом, и надавил уже двумя. Снова нулевой эффект. Я поднялся еще на одну ступеньку, наклонил голову, приложился еще и плечами.

Ничего не получалось.

– Что такое?! – спросила Алина.

– Жопа, – ответил я. – Нас заперли.

Ее лицо побледнело как мел. Я разглядел это даже в полумраке.

– Давай вернемся и постараемся что-нибудь сделать, – сказал я. – Может, найдем потайной выход.

– Нет там никакого потайного выхода! – Алина горько заплакала.

Я погладил ее щеку ладонью, приник своим лбом к ее лбу и произнес шепотом:

– Мы отыщем лазейку. Обещаю тебе. Хорошо?

Она отрывисто кивнула несколько раз.

Казалось, еще пара секунд – и неконтролируемая паника окончательно отхлынет. Но сверху раздался громкий удар. На нас посыпалась глиняная пыль. Она попадала в нос, рот и глаза.

Это кто-то двумя ногами прыгнул на люк.

Я кое-как протер глаза и отплевался. Алину одолел панический ступор. Я взял ее за руку и потащил обратно в пыточную камеру. Плотно закрыл за нами дверь, задвинул хлипкий шпингалет.

Мы снова осмотрелись. Четыре стены и ничего больше, даже вентиляции нет. Правильно, на фига она в дачном погребе, даже таком большом.

– Мы в ловушке, – констатировала Алина и принялась грызть ногти. Раньше не замечал за ней этой отвратительной привычки.

Я мягким движением убрал ее руку ото рта.

– Сейчас что-нибудь придумаю, – попытался я приободрить ее. Сомневаюсь, что получилось, но я хотя бы предпринял попытку. Так хотелось, чтобы она была во мне уверена. Хотя я и сам в себе не был уверен…

Сколько времени придется провести в этом замкнутом пространстве? Как долго мы будем вынуждены вдыхать смрад того, что гниет в ведре у стола?..

– Посмотри пока, что там на тумбочке, – посоветовал я первое, что пришло в голову. – И зайца этого выкинь куда-нибудь…

Чудовище с ушами меня коробило, даже когда я на него не смотрел. Казалось, сквозь безумные пластмассовые глаза сам убийца наблюдал за нами, отслеживал каждый наш шаг. Каждое мгновение точно знал, что мы делаем.

Алина подошла к тумбочке, схватила ушастого монстра и швырнула под раскладушку. Мне ощутимо полегчало…

Как сказал бы Пашка… ч-ч-ч-ч-черт!..

Слезы… Если мы выживем, эти слезы будут с нами всю жизнь.

Так вот, как он сказал бы, мы по-прежнему играем по правилам убийцы. Делаем все, чего он от нас ждет. И я не знаю, как вырваться из этого алгоритма, этого чертова сценария.

Я принялся осматривать стены.

Убийца не торопился спускаться. Может, решил покушать или вздремнуть. Хотя сомневаюсь, что такая паскуда вообще когда-нибудь ест и спит.

Алина первым делом схватилась за папку с бумагами. Пока я сканировал взглядом стены, она переворачивала листы.

– Андрей, это медицинская карта Сони. – Алина выглядела так, будто ей только что открылась некая шокирующая истина.

Я подошел к ней. Она показала мне обложку. Там было написано: «ООО Московский нейрохирургический центр». Ниже – ФИО Сони и всякая другая персональная инфа.

– Чем занимаются в нейрохирургических центрах? – спросил я. – Мозгом?

– Да, мозгом, – ответила Алина. – Так вот зачем она постоянно ездила в Москву. А говорила, что отдыхать и развлекаться.

– Тут написано, что у нее за болезнь?

– Да. Вот, смотри. – Она открыла нужную страницу и провела пальцем под строчкой. Я прочел всю эту малопонятную фигню, а потом она прокомментировала: – У нее мозговая опухоль прямо над миндалевидным телом. А еще повреждения коры лобных долей.

– И че это значит? – Я ничего не понимал.

– На биологию надо ходить. И учить, что задают. Миндалевидное тело контролирует агрессию. Ну, не только, но в основном. Если его что-то чрезмерно раздражает, то человек становится крайне агрессивным.

– И что у нее так раздражало миндалевидное тело? – Я по-прежнему мало что понимал.

– Андрей, ты дебил? – разозлилась она. – Я ж тебе показала: опухоль давит на миндалевидное тело. Плюс у нее кора лобных долей не в порядке.

Я почувствовал себя полным лузером и неучем, но все равно спросил:

– И что это значит – про кору?

– Это значит, что ей труднее контролировать свое поведение, чем, например, нам с тобой. Она может совершать какие-нибудь абсурдные действия. Типа… не знаю… прийти к тебе в гости и придушить попугайчика. И сама не будет знать, зачем. Просто захотелось. Когда бухаешь, то же самое практически происходит. Кору лобных долей частично вырубает. А она отвечает за контроль поступков. Помнишь, как мы с тобой пьяные в первый раз переспали, хотя Соня была твоей девушкой? Так вот, трезвые мы бы такого не сделали, согласись?

– Ну да.

Действительно, если бы мы не выпили тогда столько водки, между мной и Алиной ничего бы не закрутилось. Думаю, и у Пашки с Соней тоже. Пьяные дураки…

– Знаешь, – сказал я, – никогда не замечал за Соней подобных странностей. Ну, психовала иногда. Но многие девушки так себя ведут…

– Соня сидела на препаратах, – перебила меня Алина. – Вот, смотри, тут куча каких-то названий лекарств.

– Охренеть, – сказал я, проглядывая список. – Даже не подумал бы…

Пару раз она мне вскользь упоминала, что у нее проблемы. Ну, я думал: обычное бабское. У них вечно что-нибудь не так со здоровьем. Бывали дни, когда мы с ней не могли заниматься сексом, потому что у нее сильно болела голова. Но я не придавал этому большого значения. Болит – и болит. А тут, оказывается, такое. Да еще и тайная связь с учителем наверняка сказалась на психике. А еще любимая собака погибла прямо у нее на глазах…

– Я только вот чего не понимаю, – сказала Алина. – Откуда ЗДЕСЬ взялась ее медицинская карта из частного учреждения? Когда вы ходили в кино, она была с сумк?..

В коридоре послышались неспешные, уверенные шаги. Шаги того, кто хочет убивать и знает, что его жертвы никуда не уйдут.

Алина выронила папку из рук, прижала обе ладони ко рту и уставилась на дверь.

А я к этому времени должен был найти выход. Но до сих пор не нашел. Что теперь делать?

Удар ногой в дверь. Осыпающаяся глина.

Я снова принялся осматривать стены в поисках хоть малейшей зацепки. Чего-нибудь, что могло бы вывести нас наружу.

На самом верху противоположной входу стены не хватало одного кирпича. Сквозь отверстие виднелась глинистая земля с белесыми корнями растений.

Потолок подвала, если мне не изменяет глазомер, примерно на уровне поверхности земли. И у меня есть лом. Если выломать…

Удар ногой в дверь.

…если выломать еще несколько кирпичей и немного разрыхлить землю, то можно…

Удар топором в дверь.

…то можно выбраться наружу!

Я смахнул все с тумбочки, подволок ее…

Удар топором.

…подволок ее под то место, где отсутствовал один кирпич…

Удар. Я почти почувствовал, насколько глубоко на этот раз топор вошел в древесину.

…и начал бить по кирпичам…

Удар.

Нет, это неэффективная тактика. Надо поддевать их и отделять друг от друга…

Удар. Шпингалет клацнул.

…Получается!

Удар.

Я вынул из кладки пять кирпичей, стал долбить чертову землю ломом. Мягкая глина хорошо рыхлилась. Через минуту мое лицо обдал влажный, густой запах раннеосенней прохладной ночи. Еще чуть-чуть – и отверстие расширилось до нужных размеров.

Подсадил Алину. Она вылезла наружу.

Я обернулся на дверь. Лезвие топора уже проходило сквозь доски. Знаете этот мем – кадр из какого-то фильма с Джеком Николсоном? Как он смотрит безумными глазищами в прорубленную дырку, а с другой стороны тетка в ужасе.

Мне на глаза попался сброшенный на пол Сонин дневник. Я много раз видел его у нее дома. Всегда было интересно, что она там писала. Понятное дело, сам я его не открывал. Во-первых, неприлично так делать. Во-вторых, там замок. Больше из-за замка, конечно. Просил как-то ее почитать мне вслух, но она меня послала.

Я спрыгнул с тумбочки, наклонился, схватил дневник, сунул в рюкзак.

Пока щемился в дырку, хлипкий дверной шпингалет не выдержал и отвалился. Замотанная в тряпье падаль с навозным лицом влетела в свою долбаную пыточную комнату.

Но мы с Алиной уже оказались снаружи.

Убийца рубанул топором по лампочке. Свет погас.

Псих пытался заглушить свои шаги, но я их слышал. И слышал скрип тумбочки, когда он на нее взбирался. Я со всей дури засандалил ломом в высунувшуюся навозную рожу. Сволочь опрокинулась вместе с тумбочкой. Послышался грохот, за ним – сдавленный возглас. Через несколько секунд гадина поднялась и побежала к выходу из пыточной. Видать, поняла, что еще раз сунется в дырку – я ей снова пропишу.

Мы кинулись к дороге. Когда отбежали от халупы метров на десять, сердито хлопнула крышка люка. Потом как будто что-то тяжелое стукнулось о пол. Тело? Наверное. Через несколько секунд маньяк распахнул дверь и побежал за нами. Только уже не так бодро, как раньше. Видать, хорошо я приложился ломом.

Когда мы оставили позади дачный поселок, я почувствовал неладное. Как будто мы не туда свернули. Это была не та дорога, которая соединяла психушку с кладбищем, а какая-то сраная тропа. Я ее впервые видел. Но возвращаться и искать верный путь было бы слишком опасно. Наверняка тропинка тоже куда-нибудь выведет.

И она вывела. В тупик.

– И где мы? – спросила Алина.

– Я откуда знаю.

– Мне нужно в туалет.

– Потерпеть можешь?

– Уже не могу.

– Тогда прямо здесь.

Чем она и занялась. А я тем временем достал фонарик, зарядил его и стал осматривать место, где мы оказались. Дорожка упиралась в стену деревьев и непролазного колючего кустарника высотой с меня.

Нафиг она тогда тут? Кто по ней ходит и зачем?

А, вот зачем. Тут кострище, обложенное кирпичами. Типа, место для пикника. Наверное, выглядит симпатично, когда светло.

Поблизости скрипнуло дерево. Заухала сова.

Я выключил фонарь.

– Куда теперь? – спросила Алина.

– Понятия не имею. Придется возвращаться.

– Но он же идет за нами!

– Может, нет, – предположил я. – Может, он не видел, куда именно мы побежали. Рыщет по главной дороге, а нас там нету…

– Ага, – перебила она. – И тут мы такие появляемся.

– А как по-другому? В эти заросли соваться бесполезно. За час и ста метров не пройдем. Еще и утопнем в болоте. И шума наделаем.

– Давай тогда подождем здесь, пока не станет светло.

У кострища лежал поваленный ствол. Мы уселись на него. Я обнял Алину. Она прижалась щекой к моей груди. Ее била дрожь – не то от страха, не то от холода. Я наклонил голову и стал целовать ее лицо, соленое от высохших слез.

– Когда все это кончится, ты останешься со мной? – спросила она.

– Да, – ответил я. – Только с тобой.

Она прижалась ко мне сильнее. Мы долго сидели так, обнявшись и грея друг друга, как два заблудившихся в лесу ребенка. Хотя… мы и были детьми.

Сидели так, не двигаясь. Пока не услышали стук топора о дерево. Алина поежилась. Я, наверное, тоже. Но мы так и остались сидеть. Мной завладели усталость и безразличие.

Убийца долго не давал о себе знать. Наверное, он всегда шел на запах нашего страха. А теперь страх рассеялся. Может быть, эта тварь и была нашим страхом?..

Все-таки нет. Она была реальной.

Послышались шаги. Перед нами возник знакомый силуэт человека, замотанного в бабкино тряпье. Только выглядел он уже не так устрашающе. Шел неуверенно, пошатывался и… всхлипывал! Тоненьким голоском. Плакал.

Я ему глаз выбил, что ли? Или голову сильно повредил?

Фигура остановилась в нескольких метрах от нас. Мы поднялись.

– Чего тебе надо? – спросил я. – Кто ты?

Вместо ответа – жалобные всхлипы. Псих, видимо, офигеть как расстроился из-за того, что ему впервые дали достойный отпор.

Я включил фонарик и посветил гадине прямо в рожу. Мельком заметил: навозная маска сильно в крови.

Тварь отпрянула от луча, прикрыла глаза рукой. Замахнулась топором и кинулась на нас. Мы отскочили и бросились бежать по тропинке в обратную сторону.

Может быть, у него не получится нас догнать? А если получится, то можно отбиться, ведь убийца сейчас не в лучшей форме. Если бы не чертов топор, я бы просто раскроил ему череп ломом – и дело с концом. Но он так ловко размахивает своим оружием, что я не рискну вступать в открытую схватку.

Я обернулся, чтобы прикинуть расстояние. Зря. На лесной дороге в темноте нельзя лишний раз отвлекаться, особенно если бежишь.

Мне под ноги попался выступающий из земли толстый корень. Я споткнулся и растянулся во весь рост. Алина по инерции пробежала еще метров десять, как мне показалось. Мимо меня пронесся убийца.

Почему? Почему он не ударил меня топором? Наверное, боялся упустить Алину. Решил догнать сначала ее, а потом вернуться за мной.

– БЕГИ!!! – истошно завопил я. Лес отозвался голосами потревоженных птиц.

Алина бежала. Убийца не остановился.

Мое колено пронзила боль. Я надеялся на ушиб или повреждение связок. Если перелом, то мне точно отсюда не выбраться.

Попытался встать. Успешно. Только наступать дико больно. Я пошел дальше шагом, хромая. Бежать уже никак не мог. Лом улетел куда-то в кусты, искать его теперь – дохлый номер.

Алина… Я обещал ее защитить. Я обязан выполнить обещание!

Вдалеке послышался ее крик. Потом еще. Потом все оборвалось.

– Алина!!! – заорал я. Потом снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

Я светил перед собой фонарем, но все равно ничего не видел: глаза застлала пелена слез.

Я остался один. Совсем один. Проклятый выродок ее догнал. Догнал мою Алину. С которой я обещал остаться. С которой я хотел проводить каждый свой день. Гладить ее волосы, целовать губы.

Ее больше нет. Она никогда не обнимет меня. Я никогда не проснусь утром от ее поцелуя…

Внутри меня осталась лишь выжженная пустыня.

Ночной мрак нехотя рассеивался. Я оказался на главной лесной дороге. Из-за поврежденного колена плелся с черепашьей скоростью. А еще устал как собака. Теперь, после смерти Алины, мне было все равно, что произойдет дальше. Если оно найдет меня, то пускай, на хрен, убивает. Даже сопротивляться не стану…

Плелся я, наверное, еще с час. Ночная тьма превратилась в седой утренний полумрак. На небе висели тяжелые облака. День обещал быть хмурым. А может, даже дождливым. Это будет первый по-настоящему осенний день сентября 2016 года – самого страшного сентября в моей жизни.

Я спустился к реке по крутому склону оврага. Впереди ждал не менее крутой подъем, который мне было не одолеть. Усталость казалась смертельной, нога адски болела. Я совсем не хотел спать, но идти уже не мог.

Неподалеку, на берегу, я заметил упавшее дерево. Его вывороченные корни смотрели на речку. Отличное место. Доковыляв туда, я комфортно устроился среди корней. Пофиг, что грязно. Некоторое время я сидел и смотрел, как между зелеными берегами бежит куда-то вода. Вскоре понял, что под задницу надо подложить рюкзак, иначе штаны промокнут насквозь.

На рюкзаке оказалось не очень-то удобно. Что-то впилось в седалище. Замочек в виде сердца – вот что. Когда я вытащил блокнот, стало намного удобнее.

– Ну вот, – горько усмехнулся я вслух. – Теперь могу прочесть, и никто мне ничего за это не сделает.

С третьего рывка я с мясом выдрал замочек и отшвырнул в сторону.

Посмотрим, что ты тут писала.

Блокнот был исписан аккуратным Сониным почерком почти до последней странички. Первой датой было 3 января этого года.

Последние несколько записей я не успел прочесть. Позади, на самом верху склона, послышались сбивчивые шаги.

Теперь она и до меня добралась. И я никуда не убегу, потому что повреждена нога. Соня меня убьет.

Я заслужил. В чем-то она права. Заговоров против нее, конечно, никто не строил, но она нуждалась в помощи, поддержке, а мы ею пользовались, обманывали. Хотя мы и не знали реального положения дел, оправдания нам нет. Кирилл Александрович тоже хорош. Спутался со школьницей, причем с ученицей из своего класса, которая у него проучилась столько лет…

Шаги замерли. Послышался глухой тяжелый удар о землю – как будто мешок с картошкой уронили.

Я с трудом приподнялся и выглянул из своего укрытия. Боль прокатилась по телу волной.

Как она вообще меня нашла? Может, у нее чувства обострились из-за этой фигни с мозгами?

Я огляделся. Серое, неприятное раннее утро. Сквозь ветви виднеется свинцовое от тяжелых туч небо. Шуршит в листве робко накрапывающий дождик.

Я вышел из укрытия. Осмотрелся еще раз, внимательно. На самом верху склона, под деревом, лежал лицом вниз человек, одетый в бабкино тряпье. Не двигался. И я каким-то образом знал: он не притворяется, это не ловушка.

Я подковылял, волоча поврежденную ногу. Рядом с телом валялась маска, сшитая из коричневых тряпок. Я наклонился, взял незнакомца за плечо, перевернул. Убрал с лица платок.

Соня.

Ее красивое лицо изуродовано. Мной. На месте глаза кровавое месиво.

– Соня… – произнес я шепотом сквозь слезы, которые смешались с каплями дождя.

Она вздрогнула. Потом еще раз. Она была жива. И я ее не боялся. Теперь это больше не опасный незнакомец, а Соня. Моя девушка. Которая умирает у меня на руках.

Она открыла уцелевший глаз и посмотрела на меня.

– Андрей… – Она протянула мне листки, которые сжимала в руке. Они были помяты и испачканы кровью. – Тут… то, что я вырвала… из сценария… вклей… обратно… и все будет хорошо… никто не… умрет…

Я опустился на колени, приподнял ее и обнял за плечи. Мое лицо остановилось в нескольких сантиметрах от ее лица. Я не чувствовал отвращения или брезгливости. Это была моя Соня – та, которая запуталась сама в себе, утонула в бескрайнем море безразличия. Она ведь говорила мне, что у нее проблемы. Я не обращал внимания. Хотя, вероятно, простой человеческой заботы о ней оказалось бы достаточно, чтобы не произошло то, чего уже не исправишь.

– Соня, – сказал я. – Ты можешь идти?

Она смотрела на меня понимающим, горьким взглядом, но ничего не могла сказать. Сведенные судорогой мускулы ее побледневшего лица подрагивали.

Я погладил ее волосы. Они были такими же мягкими, как раньше.

– Давай вместе встанем, доберемся до людей и вызовем «скорую». Идти совсем недолго, мы справимся.

Она улыбнулась. Легко, немного снисходительно.

– Андрей… – сказала она.

Улыбка на ее лице разгладилась, взгляд остекленел. Веки перестали двигаться.

Я взял ее за руку.

Сзади послышались быстрые шаги.

Пора заканчивать. Пока я дописываю, Алина стоит рядом, положив руку на мое плечо. Прошло два года, и нам по-прежнему хорошо вместе. Возможно, то, что произошло тогда, навсегда соединило нас. Мы учимся в одном вузе, работаем по мере возможности и снимаем однокомнатную квартиру в пятиэтажке на окраине. Денег не всегда и не на все хватает. Но главное, что мы вместе и уже никогда друг друга не потеряем…

…как потеряли той ночью в лесу.

Я был уверен, что Соня убила и Алину. Но Алина вырвалась и скрылась. Выбежала на железную дорогу, встретила там обходчиков. Они вызвали полицию и «скорую». В рассветных сумерках она побежала обратно, надеясь, что я жив и меня можно найти. Тропинка вывела ее к речке. Вдоль русла она довольно быстро добралась до места, где я читал Сонин дневник. И где Соня в последний раз в жизни улыбнулась.

Потом, все следующие два месяца, нас таскали по всяким полицейским инстанциям. Допрашивали. Выпытывали по сто раз одно и то же. Заставляли снова и снова переживать этот кошмар. Но мы решили ничего не скрывать. Поэтому оказалось не так уж тяжело.

В итоге нам не предъявили ни одного обвинения, даже в вандализме, хотя мы раскопали могилу. Мы ведь обнаружили там убитого Соней дворника.

Дневник у меня изъяли. Потом, правда, какому-то ушлому журналисту удалось его сфоткать. Наверное, благодаря коррупционным связям в правоохранительных органах. Через пару месяцев фотки слили в сеть.

Тела качков обнаружили в ту же ночь, которую мы провели в лесу. Журналисты и пользователи интернета долго удивлялись, как одна хрупкая Соня сумела укокошить трех здоровенных парней. Мне кажется, это не так уж сложно для человека без эмоциональных барьеров, испытывающего приступы неукротимой агрессии, к тому же неимоверно хитрого. После прочитанного в ее дневнике я не удивляюсь, что ей удалось уболтать Ломоглазова влезть в петлю…

Когда шумиха поутихла, мы с Алиной стали проводить много времени вместе. Она убедила меня основательно взяться за подготовку к экзаменам. Мы готовились, сидя или лежа рядом, – она к своим предметам, я к своим. Наши родители записали нас к частному психотерапевту. Мы некоторое время посещали сеансы, но потом поняли их бессмысленность: нужно просто держаться друг за друга, терпеливо ждать, пока страшные события остынут и станут воспоминаниями. Тяжелыми, болезненными, но уже не такими живыми.

И вот, мы учимся в университете, вместе ложимся спать по вечерам, вместе встаем по утрам. Люблю засыпать и просыпаться, обнимая ее.

Я, кажется, уже говорил, что лет в двенадцать-тринадцать много читал и даже хотел стать писателем. Теперь, вот, попытался – сел за ноутбук и открыл пустой вордовский файл. Первые страницы дались туго, но дальше пошло как по маслу. История писала себя сама, потому что ничего не нужно было придумывать. Так осуществилась моя детская мечта. В некотором смысле. Настоящим писателем я, конечно, пока не стал. И даже вроде как не собираюсь. Но мало ли что ждет за ближайшим поворотом :)

Когда читаю Алине главы своей – нашей – истории, она плачет. Мы оба плачем. Но это последний шаг, который мы должны сделать. Мы до конца жизни не сумеем сбросить груз, но хотя бы поставим точку…

Соня хотела убить всех нас, но сама умерла от травмы головы. Вот так кроваво, мучительно завершился сценарий неисправимого романтика Кирилла Александровича Мельникова. Мы никогда не знаем, какого финала захочет история, даже если сами ее выдумали. Иллюзия контроля – это лишь часть Сюжета, инструмент для претворения в жизнь Его непостижимого замысла.

Алина кладет передо мной на стол распечатанное селфи с наших посиделок у Пашки дома. Там мы, все четверо – пьяные и смеющиеся. Впрочем, я не до конца уверен, что это мы. Там есть Соня и Паша, которые уже не с нами. Там есть Алина и Андрей, которые стали совсем другими.

Пусть эти беззаботные подростки останутся жить там, на фотографии. А мы будем о них вспоминать.