В доме на Гранатовой улице были открыты все окна из за духоты.

Тайрон заметил это только когда водитель открыл ему дверцу. Вековые стены поместья хорошо держали прохладу, но все же, воздух застаивался, и требовал проветривания.

В дальней комнате окно тоже было на распашку, и на столе стояли кофе с коньяком. Ужина сегодня не предполагалось. Ольмо собрал всех на час, о чём предупредил заранее, и это означало, что говорить будут о деле, а не о погоде.

Тайрон пришёл третьим.

Нефтяник сидел спиной к окну и, кажется, грелся. Аурелио по обыкновению устроился напротив с карандашом и тонкой папкой, из которой торчали газетные вырезки. Эспарса и Марио явились следом, почти вместе, и владелец «Эвенто» с порога принялся рассказывать, как его типография с выходных не вспеает за тиражами.

— Тебе радоваться надо, — Ольмо кивнул ему на кресло. — Садись. Аурелио, ты хотел начать.

Дэ Сепеда раскрыл папку и вынул из неё несколько листов. Только положил перед собой и накрыл ладонью.

— После бала прошло больше недели, — начал он. — Я предлагаю посмотреть на это внимательно, потому что он не совпал с нашими ожиданиями. Мы исходили из того, что Вида встанет за дэ Гарро. Портреты в ленте, призывы, агитация, что угодно. Мои люди сидят в этой сети круглые сутки. За десять дней в ней не появилось ничего о кандидате.

— Ни одной статьи? — уточнил Марио.

— Ничего. Фильм, кино, очереди у касс, новая забава с телефоном, из-за которой молодёжь с субботы не вылезает с телефонов. Про выборы там пишут меньше, чем в бульварных листках Бенхамина.

— Мои листки хотя бы окупаются, — не обиделся Эспарса.

— Зато о дэ Гарро вспоминает сам дэ Гарро, — продолжил Аурелио и перевернул верхний лист. — Интервью в «Мундо», выступление в Севилье, встреча с рабочими на верфи. Везде одно и то же. Молодой дэ Фуэго с нами. Будущее страны строят те, кто верит в неё, и в качестве примера он приводит мальчишку. На последнем митинге он повторил это несколько раз.

— Собирает голоса на чужом имени, — подытожил Ольмо.

— Именно. Кандидат нашёл себе красивую вывеску и хвастается ею при каждом удобном случае. А сеть при этом молчит. По моим данным, штаб дэ Гарро к Виде даже не подходил.

Из окна подул прохладный ветерок, и нефтянник довольно кивнул.

— Выходит, мы ошиблись в цели, — проговорил он. — Мы готовились воевать с Видой, а она в этой войне не участвует. Мальчишка сдал в аренду свою фамилию, получил за это фотографию на первой полосе и вернулся к своим телефонам.

— Спонсор, — уточнил Марио. — Логотип на плакате. Дэ Гарро таскает его по стране, как знамя, а само знамя в атаку не ходит.

Тайрон в разговор не вмешивался.

Он и сам видел эти интервью, поскольку одно из них вышло в его же газете. Себастьян произносил фамилию дэ Фуэго с явным удовольствием, и Тайрон каждый раз ловил себя на мысли, что кандидат говорит о его сыне с гордостью. Виктор же в ответ не сделал ничего. Ни одного поста, ни одного обращения к своим миллионам пользователей, только кино и ролики. Сын взял от дэ Гарро внимание и вернул ему ровно столько, сколько необходимо для продвижения. Для мальчика девятнадцати лет действие выглядело безупречно.

— Значит, задача обмельчала, — Эспарса развёл руками. — Недавно мы обсуждали, что Вида качнёт молодёжь, а теперь выясняется, что там смотрят кино и обсуждают, чем закончится фильм. Три миллиона зрителей, а не три миллиона избирателей. Может, переоценили?

— Может, — согласился Ольмо. — А может, и нет. Мальчишка хитёр, вы все это знаем. Сегодня сеть молчит, за две недели до выборов вдруг начнет говорить, и остановить её мы уже не успеем.

— Поэтому план остаётся, — Аурелио закрыл папку. — Я не сворачиваю то, что уже оплачено. Люди подобраны, истории пишутся, первые две готовы на три четверти. Если через месяц сеть по-прежнему будет молчать, я придержу их до лучших времён, они не портятся. Если это не поможет, то у нас всегда есть план «Б».

— Расходы?

— В пределах того, что одобрили. Ничего сверх.

— Тогда пусть готовит, — Ольмо повернул голову к Марио. — Возражений нет?

— Нет. Пусть лежат наготове.

— Бенхамин?

— Готов.

Ольмо взял чашку и, не торопясь, посмотрел на пятого.

Тайрон за весь вечер не произнёс ни слова, и это нельзя было не заметить.

— Тайрон, у тебя всё в порядке?

Вопрос прозвучал доброжелательно, почти по-семейному, и как раз поэтому Тайрон напрягся. Нефтяник спрашивал не о здоровье. Он спрашивал, с кем за этим столом сидит хозяин «Периодики», когда речь заходит о его собственном сыне.

— В порядке, — ответил Тайрон и пригубил коньяк. — План хороший, я говорил это в прошлый раз и повторю сейчас. Делайте что хотите с сетью. Но Виктор не должен пострадать.

— Речь о сети, а не о твоём сыне, — заметил Аурелио.

— Я знаю, что из себя представляет план «Б». — Тайрон поставил бокал. — Случайный взрыв, авария, несчастный случай, гибель людей. Подставной террорист. Я просто хочу, чтобы этим кем-то оказался кто угодно, кроме дэ Фуэго. Замараете сына, замараете меня, а следом «Периодику» и Семвик, который вам же и нужен. Это не просьба, господа. Это условие, на котором я даю свое согласие.

Шальной ветер поднял занавески.

Ольмо кивнул первым.

— Разумно. Аурелио?

— Учту. Виновных найдут среди мошенников, у нас их будет достаточно.

— Тогда закончили, — нефтяник поднялся, и остальные встали следом. — Перед выборами соберёмся снова. К тому времени станет ясно, молчит сеть или ждёт.

Во дворе водители уже прогревали моторы. Тайрон задержался на крыльце, и ещё раз вдохнул свежий воздух. Дэ Сепеда прошёл мимо, и коротко попрощался, а Марио, садясь в машину, обернулся и кивнул ему отдельно.

По дороге домой Тайрон перебирал услышанное. Сын за полторы недели сумел стать для этих людей неинтересным, и это устраивало Тайрона больше всего. Аурелио видел в ленте кино и ролики. Тайрон видел три миллиона человек, которые открывали телефон каждое утро, и ни один из них не делал этого ради дэ Гарро. Кто из двоих ошибается, должно было выясниться на следующем сборе.

Взятки в моей прошлой жизни просили по-разному, шёпотом, намёками, через третьих лиц, и всегда с оглядкой. Чиновник, просящий в лоб, либо дурак, либо знает, что за спиной у него непреодолимая стена. Бенавидес дураком не выглядел. Стало быть, стена имелась, и я на тот момент не понимал, из чего она сложена.

Корпораты отпадали сразу. Никто из пятёрки не станет связываться с университетским фондом, там деньги смешные по их меркам, а хлопот на целый штат юристов. Ректор и попечители сидели на казённом окладе, приставок к фамилиям у них не водилось, и они не имели никакого влияния. Оставалась политика, и это подтверждал дэ Гарро, который, узнав про мой заход в университет, отказался вмешиваться, вежливо, но сразу. Себастьян не боится корпоратов, а вот наступать на кого-то из власти перед выборами он себе позволить не мог.

С этой догадкой я и жил, пока в понедельник утром Захар не положил мне на стол тонкую папку.

— Совет попечителей, как просили, — сообщил он и встал у стола, не садясь. — Двенадцатый пункт вам понравится.

Я открыл папку и выложил содержимое на стол. Сверху лежали снимки, сделанные с приличного расстояния, но все было понятно. Бенавидес и женщина у входа в небольшую гостиницу за городом. Те же двое в машине, на заднем сиденье, и те же на террасе ресторана. Рука мужчины недвусмысленно гладила коленку женщины, давая понять, что они не просто коллеги.

— Инес Монтеро, — Захар ткнул пальцем в снимок. — Тоже из попечителей. Муж старше её на двадцать пять лет, держит банк средней руки, в совет её провёл он же. Она бывает на заседаниях, подписывает протоколы, сидит в президиуме на вручении дипломов. Бенавидес возит её за город по четвергам, третий год подряд.

— Муж знает?

— Муж занят. — Захар пожал плечами. — Про это я не выяснял, вы просили только это.

Я сложил снимки обратно. Захар привёз мне не только компромат, но и ключ к решению моей проблемы.

Женщина, которая сидит в попечителях и подписывает протоколы, испугается, причем сразу.

— Где она бывает по утрам?

— В тренажёрном зале на Оливковой, каждое утро, кроме воскресенья. Заходит в половине восьмого, выходит ровно в девять. Муж к тому времени уже в банке.

— Значит, завтра в девять, у выхода.

Захар кивнул и вышел.

Зал на Оливковой занимал первый этаж старого доходного дома, и по утрам возле него стояли дорогие машины. Хавьер припарковался и мы стали ждать.

Без пяти девять из стеклянных дверей потянулись первые посетительницы, подтянутые, с сумками через плечо и мокрыми волосами. Инес Монтеро вышла ровно в девять, как и обещал Захар. Без косметики, в спортивной куртке, с полотенцем, скрученным поверх сумки. Я вышел из машины, когда ей оставалось до седана шагов десять.

— Сеньора Монтеро. Виктор дэ Фуэго. У меня к вам разговор на четверть часа, и лучше не на улице.

Она остановилась и оглядела меня с ног до головы. Меня узнали. Растерянность на её лице быстро сменилась любопытством. Корпорат в девять утра у дверей спортивного зала, такое случается не каждый день.

— Мы с вами, кажется, не представлены.

— Теперь представлены. — Я открыл заднюю дверцу. — Прошу. Мой водитель подождёт снаружи.

Она села, поколебавшись чуть дольше секунды, и в салоне сразу запахло шампунем с её волос. Хавьер закрыл за нами дверцу и отошёл к капоту. Я положил на сиденье между нами конверт.

— Посмотрите. Я подожду.

Она взяла конверт. Первый снимок она держала долго, второй едва взглянула, третий не стала доставать вовсе. Пальцы у неё не дрожали, зато шея пошла красными пятнами, и она подтянула молнию, не замечая, что делает.

— Чего вы хотите?

— Поговорить. По-хорошему, если получится, я вообще предпочитаю по-хорошему. Расскажите мне про фонды университета. Кто их открывает, куда идут деньги, и почему меня туда не пускают.

Монтеро молчала. Я понял, что она вспоминает, а не подбирает ложь.

— Я ничего не знаю о фондах. — Голос прозвучал глухо. — Вы не поверите, но я там ради статуса. Муж хотел видеть фамилию Монтеро на университетских бумагах, вот я и хожу на заседания. Сижу, слушаю, подписываю, что дают. Про деньги там говорит ректор. Меня туда не посвящают.

Я ей поверил, и не потому, что она выглядела честной, а потому, что так эта публика и устроена. Никто не покажет настоящих цифр жене банкира. Да и что она там может понять?

— Хорошо. Тогда вы сделаете для меня другое. У вас, как у попечителя, есть доступ к документам совета. Протоколы, сметы, договоры по закупкам, всё, что проходит через фонды. Мне нужны копии.

— У меня нет права их выносить.

— У вас есть право их читать. А ещё у вас есть любовник, который подписывает каждую из этих бумаг и который раз в неделю возит вас за город. Уговорите его своими методами, я в них не вмешиваюсь. Мне нужны бумаги, а не биологические материалы Бенавидес.

Она подняла голову.

— А снимки?

— Снимки останутся у меня. Пока вы мне помогаете, о них не узнает никто. Это единственное, что я могу обещать.

Мимо машины прошли две женщины из зала, громко обсуждая тренера, и Инес отвернулась к другому окну, пока голоса не стихли.

— Сколько у меня времени?

— День. Два, если очень надо.

Она кивнула, взяла сумку и вышла. Конверт остался лежать на сиденье, и к своему седану она шла, не оглядываясь.

Хватило одного дня.

В в среду вечером Инес Монтеро приехала на фабрику сама, в тёмных очках и с водителем, которого оставила за воротами. В сумке у неё лежала пачка листов, снятых на копировальной машине. Копии вышли бледные, кое-где перекошенные, на нескольких страницах виднелся край её ладони. Явно снимая второпях.

— Всё, что было в шкафу за прошлый год, — она положила пачку на стол. — Фелипе думает, что я искала своё старое заявление о членстве. За позапрошлый год я не успела сделать копии.

— Этого достаточно.

Она ушла, не прощаясь, а я остался с документами до ночи.

Схему я увидел не сразу. Они хорошо ее спрятали. Но от меня подобное не скрыть.

Всё упиралось в оборудование. Вычислительные классы, лабораторные комплексы, серверные, лицензии на программы с названиями, которых я не встречал ни в одном каталоге. Суммы шли на сотни тысяч песо, а по нескольким позициям и на миллионы. За год университет закупил столько техники, что её хватило бы на три факультета вроде того, в котором работает Жасмин. Я вспомнил, как ходил по её корпусу, старые мониторы, оборудование явно не последней модели.

И сам главный корпус, при всём его паркете, технологическим чудом не выглядел. Университет, который по бумагам купил на миллионы оборудования, и университет, по какому я ходил, были двумя разными заведениями.

Обычная прачечная, каких я насмотрелся в прошлой жизни. Деньги приходили в фонд, фонд заказывал технику у поставщиков с красивыми названиями, поставщики выставляли счета, техника до аудиторий не доезжала, а разница расходилась по карманам. Кальдерон и Бенавидес наверняка получали свою долю, и, судя по запонкам, долю хорошую. Но такие люди сами денег не приносят. Они распределяют чужие.

Я отложил сметы и взялся за поступления.

Спонсорских взносов почти не было, пара старых семей давала по мелочи, и мой фонд, если бы я согласился на двадцать процентов, стал бы там самым щедрым. Зато три четверти всех денег шло из одного источника. Министерство образования, целевые дотации на переоборудование и развитие материальной базы. Четыре транша за год. И под каждым одна и та же подпись: заместитель министра образования, Эрнесто Кабальеро.

А вот и стена.

Государство даёт университету деньги на технику. Университет технику покупает, по крайней мере на бумаге. Заместитель министра подписывает следующий транш, потому что предыдущий освоен. А то, что за освоенное никто ни разу не приехал посмотреть, устраивает всех, кто в цепочке.

Теперь становилось понятно и молчание дэ Гарро, и наглость Бенавидеса. Человек, у которого за спиной заместитель министра, может просить двадцать процентов хоть в театре во время антракта. Ему нечего бояться, пока Кабальеро сидит в своём кресле.

Кофе в кружке давно остыл, за окном стройка затихла, и слышно было только, как гудит вентиляция в серверной. Я отодвинул бумаги и перебрал варианты.

Кабальеро надо брать на горячем, а значит стоит показать документы. И они у меня есть. Каждая закупка внесена в смету, у каждой есть поставщик, номер договора, дата поставки и место установки. Сверить это с тем, что стоит в аудиториях, дело не пыльное. Пройти по корпусам с описью в руках, посчитать компьютеры, заглянуть в серверные, сравнить. Там, где по бумагам сорок машин, а по факту двенадцать, начинается уголовное дело, и никакой заместитель министра его не закроет, если бумаги окажутся в нужных руках. Они сами себя загнали. Аккуратность, с которой они всё оформили, теперь работала против них.

Тут я одёрнул себя.

Дураками они точно не были. Люди, несколько лет гоняющие деньги через один и тот же фонд, обязательно где-то подстраховались. Часть техники могла и правда стоять на месте, купленная по завышенной цене вдвое или втрое. Часть могла числиться на складе. Поставщики могли оказаться живыми фирмами с настоящими офисами. Сверка даст расхождения, это точно, но каких размеров, я сейчас сказать не мог.

Имелось и ещё одно соображение. Схема эта работала не первый год. Все, кому положено знать, знали, и никого это не трогало, потому что никому не мешало. Дэ Гарро не до того, а остальные либо в доле, либо предпочитают не смотреть. Такую наглость и защиту строят долго, и это могло бы действовать еще много лет.

Если бы одному вредному человеку вроде меня не понадобилась дешёвая рабочая сила в виде студентов.

В штабе дэ Гарро пахло кофе и типографской краской. За месяц до выборов иначе и не бывает. По коридорам носили коробки с листовками, в углу приёмной без умолку пищал телефон, на который никто не обращал внимания, и молодые люди с одинаково красными глазами провожали меня взглядами, пока секретарь вела к кабинету в конце коридора.

Дорадо поднялся из-за стола, увидел папку у меня под мышкой и, кажется, всё понял.

— Вы всё-таки полезли.

— Я всё-таки посмотрел. — Я положил папку перед ним и раскрыл на закладке. — Полюбопытствуйте. Это займёт десять минут, а потом поговорим.

Он листал сметы, возвращался к поступлениям, водил пальцем по подписям, и с каждой страницей лицо его становилось всё более усталым. Когда он добрался до траншей министерства, то отложил бумаги, снял очки и прижал пальцы к глазам.

— Где вы это взяли?

— Не важно. Бумаги подлинные, копии сняты с оригиналов, и они лежат в шкафу попечительского совета. Любая проверка их найдёт.

— Проверка. — Дорадо произнёс это слово голосом врача, называющего диагноз. — Сеньор дэ Фуэго, я вам говорил и повторю снова. Не надо туда лезть. Вы держите в руках не университет, вы держите министерство образования. Кабальеро подписал четыре транша, и над Кабальеро стоит министр, а над министром действующая администрация. Мы за месяц до выборов. Если Себастьян хоть краем тронет эту историю, назавтра каждая газета в стране напишет, что кандидат рвётся к власти через уголовные дела на педагогов. Оппоненты об этом молиться будут.

— Газеты пишет мой отец.

— Не все, — отрезал он. — И не все газеты покупаются. Я прошу вас. Заберите папку, положите в сейф и забудьте до января. После выборов достанете, и мы поговорим.

Он был прав в каждом слове, и это раздражало. Осторожный человек в штабе нужен, без него кандидат наделает глупостей. Только осторожность имеет и обратную сторону.

Ответить я не успел. Дверь открылась, и на пороге возник сам дэ Гарро.

В рубашке с закатанными рукавами, с двумя чашками в руках. Одну он поставил перед Дорадо, вторую оставил себе и по свойски сел на подоконник.

— Мне сказали, что приехал Виктор с бумагами. — Он отпил. — Я хочу знать, что там такое.

Дорадо молча подвинул ему папку. Себастьян читал стоя, быстро, пропуская то, что не нужно, и останавливаясь там, где нужно. На подписи Кабальеро он задержался, и уголок рта у него дёрнулся.

— Надо этим заняться, — произнёс он и закрыл папку.

Дорадо посмотрел на него. Во взгляде стоял вопрос, но дэ Гарро ответил на него.

— Ты видишь заместителя министра и думаешь о рисках. Я вижу заместителя министра и думаю, кто над ним. Если проверка пойдёт правильно, мы можем дотянуться до самого министра. Не до попечителей, и не до ректора. До министра образования действующей администрации, за месяц до выборов, с документами на руках. Подумай, чего это стоит.

— Но риски, дон Себастьян.

— Приемлемые. — Дэ Гарро допил и отставил чашку. — Связь с прокуратурой я обеспечу. Там есть люди, которым тоже интересно, куда уходят государственные деньги, и которым надоело, что их об этом не спрашивают. Возможно, Кабальеро делает все за спиной у министра, и это будет даже лучше для нас. Виктор, бумаги оставьте у Андре, ему теперь с ними работать. Проверка будет официальной, по заявлению, с ордером и понятыми. Никакой самодеятельности.

Он ушёл. Дорадо ещё с полминуты смотрел на закрытую дверь, потом пододвинул папку к себе и достал блокнот.

— Значит, работаем, — без выражения проговорил он.

Проверка пришла в университет в пятницу, в половине девятого, когда студенты ещё тянулись к первой паре.

Я приехал следом за прокурорскими и видел, как это выглядело со стороны. Три машины без опознавательных знаков у главного входа. Из них вышли восемь человек в тёмных куртках с широкой белой надписью на спине. Прохожие замедляли шаг. Студенты у колоннады переставали разговаривать, и кто-то уже доставал Вифон, чтобы снять.

Старшей в группе оказалась женщина лет пятидесяти, с седой прядью и папкой в жёсткой обложке. Она поднялась по ступеням, предъявила охраннику бумагу, дождалась, пока тот прочтёт до конца, и только потом вошла. Ни повышенного голоса, ни спешки в ней не было. Люди в куртках молча разошлись по корпусу.

Дорадо шёл рядом со мной и молчал. В штабе он выглядел усталым, здесь выглядел собранным, и я подумал, что в его работе это, вероятно, одно и то же.

Вскоре к нам вышел сам ректор.

Кальдерон спустился по лестнице. Старшая показала ему удостоверение. Он взял его в руки, прочёл, вернул и кивнул.

— Прошу вас, сеньора. Университет открыт для любой проверки. Какие документы вам требуются?

Обеспокоен он был, это читалось по тому, как он держал руки, но напуган не был. Так волнуется человек, у которого есть что скрывать, но сложно найти.

— Договоры по закупкам за последние три года, акты приёмки, ведомости по стипендиям и премиям, реестр оборудования, — перечислила старшая. — И доступ во все помещения, где это оборудование числится.

— Разумеется. Секретарь проводит вас в архив. Я буду у себя.

Он повернулся, поднялся на несколько ступеней и на площадке второго этажа достал телефон. Говорил он недолго, отвернувшись к окну, и с того места, где стоял я, слышно было только, что голос у него немного дрожал.

Дальше университет поставили на уши.

Секретари носили папки из архива. Преподаватели останавливались в дверях аудиторий, не решаясь войти, пока внутри пересчитывали компьютеры. Люди в куртках шли по спискам, аудитория за аудиторией, и в каждой сверяли инвентарный номер с номером в смете, включали, проверяли, ставили галочку и шли дальше. По коридорам катили тележку с выдвинутыми из серверной блоками.

В вычислительном классе на третьем этаже по смете числилось сорок машин, и сорок стояли на столах, новые, еще блестящие. Лаборатория физики получила по бумагам оборудования на полтора миллиона песо, и оно стояло с инвентарными бирками. Восемь телевизионных панелей висели в лекционных залах, интерактивные доски нашлись во всех аудиториях, где им и полагалось быть. Лицензии лежали в папках, и старшая проверила их номера по телефону у поставщика.

К полудню старшая закрыла свою жёсткую папку и подошла к нам.

— По реестру расхождений нет, сеньор дэ Фуэго. Оборудование на месте, документы в порядке. Мы закончим к вечеру, но картина ясна уже сейчас.

Она ушла подписывать протокол, а нас с Дорадо секретарь пригласила в пустую аудиторию на первом этаже, и попросила подождать ректора.

Кальдерон вошёл через минуту.

Он прикрыл за собой дверь, прошёл к кафедре. Дорадо, сидевший на первой скамье, невольно подобрался и отодвинулся к проходу. Ректор это заметил.

— Всё сошлось, — начал он. — Не так ли, господа?

Он скалился, и с этой улыбкой походил на человека, который дождался своего часа.

— Тогда поясните мне причину. Сотрудники прокуратуры, три машины у главного входа, преподаватели, которых не пускают в собственные классы. На каком основании, сеньор дэ Фуэго? По какому заявлению? Я подам в суд, и выиграю. Клевета. Превышение полномочий. Ущерб репутации государственного учреждения. Мне интересно, кто из вас двоих пойдёт ответчиком, вы или ваш кандидат.

Дорадо поднялся со скамьи.

— Сеньор Кальдерон, штаб к проверке отношения не имеет. Прокуратура действовала по собственной инициативе, на основании…

— На основании чего? — Ректор повернул к нему голову, и Андре замолчал. — Именно. Я жду от вас письменных извинений, сеньор Дорадо, и от вашего кандидата тоже.

Дверь за его спиной распахнулась.

Эрнесто Кабальеро я до этого видел только в виде подписи, но узнать его было нетрудно. Плотный мужчина в пиджаке нараспашку, с одышкой, вошёл в аудиторию, не глядя на нас, и рявкнул на ректора:

— Умберто! Что здесь происходит? Мне звонят из министерства, у тебя во дворе прокуратура. Объясни мне, что творится в моём университете?

Кальдерон повернулся к нему, и на секунду скалиться перестал.

Я стоял у стены и перепроверял папку от прокуратуры. В ней лежало всё, сметы, транши, подписи. Телевизоры висели на стенах, компьютеры, доски, всё было на своих местах.

Сходилось всё.

Себастьян заметно напрягся при появлении Кабальеро и коротко посмотрел на меня. Взгляд получился многообещающим, почти злым. Я ответил поднятой бровью и слегка склонил голову к плечу, будто спрашивая, чего именно он ожидал.

Сам Кабальеро грузно прошёл в аудиторию, а следом за ним в открытую дверь проскользнула сеньорита Жасмин Флорес. Несколько секунд она мялась у входа, явно не понимая, куда себя деть среди всей этой публики, после чего всё-таки решилась и подошла ближе ко мне.

— Сеньор Эрнесто, у нас небольшая ошибка, — залепетал Кальдерон, тревожно косясь на своего начальника. — Эти люди уже уходят, не правда ли?

Он попытался грозно посмотреть на сотрудников прокуратуры, потом на меня, но, наткнувшись взглядом на фигуру дэ Гарро, заметно сдулся и даже его помощника испепелить не рискнул.

— Никакой ошибки, — спокойно произнёс Себастьян. — Плановая проверка. Поступила информация, мы обязаны были отреагировать.

Кабальеро растянул пухлые губы в неприятной улыбке.

— Планируете поднять на моей фигуре пару пунктов рейтинга, Себастьян? Довольно отчаянно…

Его мелкие глаза стали ещё меньше, когда он прищурился.

— Я здесь, чтобы поддержать своего молодого партнёра, — дэ Гарро кивнул в мою сторону. — Это запрещено?

Кабальеро на мгновение завис, но Себастьян уже продолжил, не давая ему перехватить инициативу.

— Странная ситуация, не находите? Молодому директору одного из крупнейших интернет-бизнесов страны не дают создать фонд. С каких пор в Валентии запрещено тратить собственные деньги?

Надавил он мягко, лениво, но Кабальеро оказался не так прост.

— Какой интересный вопрос. Если судить по тезисам вашей предвыборной кампании, вы как раз не поклонник подобных действий, — усмехнулся толстяк. — Что-то поменялось? Закон превыше всего. Ваше присутствие здесь незаконно. Это моя зона ответственности, я курирую этих людей и говорю, что вам пора уходить.

Себастьян тонко улыбнулся, сделал пару шагов ко мне и, не меняя выражения лица, тихо произнёс:

— Уходим. Здесь нам пока нечего ловить.

— Ждите иска, — продолжал добивать Кабальеро. — Если вы не предоставите свидетеля, основание для проверки и веские доказательства, я сделаю всё, чтобы об этой выходке узнало моё руководство.

Я его почти не слушал.

Передо мной лежали листы с сотнями наименований, сумм и подписей, и, если верить прокуратуре, всё указанное оборудование действительно существовало. Я всё быстрее переворачивал страницы, пытаясь понять, где ошибся.

Надо было раскрутить цепочку обратно.

Что вообще даёт место в попечительском совете университета? Статус, влияние на руководство, доступ к внутренней информации, планы развития, доноры, отчёты. Всё это красиво, престижно и почти бесполезно для человека, который хочет украсть деньги.

Почему я решил, что дело в деньгах? Вторая теория заключалась в том, что Кабальеро крадёт еду, но это слишком очевидно.

Конечно же деньги, что ещё. Это камень преткновения во все времена. Начиная с тех пор, как одна обезьяна ударила другую, пока та рассматривала поднятую из ручья блестяшку.

А значит, смотреть нужно на деньги.

Я уже копал под фонды и финансовые потоки. Направление было правильным, но чего-то не хватало. Я вытащил другую папку и снова принялся просматривать пожертвования, бюджеты и структуру крупных фондов. На что выделялись средства, кто их утверждал, через кого они проходили и где в итоге всплывали.

— Собираемся, — тем временем командовал Дорадо сотрудникам прокуратуры.

— Советую поспешить, — не унимался Кабальеро. — Некоторым из присутствующих требуется заниматься настоящей работой, а не гоняться за призраками и придумывать нелепые основания.

Я продолжал читать.

Себастьян поморщился.

Связь с молодым дэ Фуэго начала приносить первые настоящие проблемы. И почему этому мальчишке не сидится спокойно?

Они с Андре и без этого были не в восторге от идей Виктора. Университетские фонды, реставрация квартала, социальные инициативы, новая технологическая инфраструктура. Всё звучало красиво и крайне амбициозно, но Себастьян слишком давно занимался политикой, чтобы верить в красивые схемы без оговорок. Политика редко строилась так прямолинейно. Большая часть подобных планов рассыпалась ещё до того, как доходила до исполнения.

А главное — это проекты с длинным сроком реализации. Если фонд еще как-то можно приписать к победам, то вот квартал, это похоже попытка продавить самого Себастьяна. Ведь для него там нет пользы в рамках текущей компании, но Виктор что-то в этом нашёл.

И всё же связь с Виктором была выгодной.

Пока корпораты гадали, какое место директор крупнейшей социальной сети занимает в стратегии дэ Гарро, сам Себастьян получал пространство для манёвра. Для электората Виктор выглядел ещё интереснее. Не просто богатый наследник, а наследник, который демонстративно бросил вызов привычной преемственности. Его начальник, подросток с юга, внезапно ставший миллионером и построивший бизнес, о котором говорит вся страна. Для широкой публики не имело значения, насколько реальна эта картинка. Главное, что она работала.

Виктор всё чаще мелькал в заголовках газет, появлялся на вечерних шоу, запускал один проект за другим и регулярно заставлял целые регионы обсуждать вещи, о которых ещё вчера никто не слышал. Вокруг него постепенно формировалась собственная аудитория, и эта аудитория неизбежно переносила часть симпатии на тех, кого видела рядом.

Слишком выгодно.

Возможно, Себастьян действительно слишком рано поверил, что в рукавах этого мальчишки бесконечно появляются новые козыри. Ошибся. Но сдвинуть заместителя министра образования было бы прекрасной победой и вполне оправдывало риск. Жаль, что ничего не получилось.

В том, что Кабальеро нечист, дэ Гарро почти не сомневался. Просто раньше у него не было свободных рук, чтобы залезть в бумаги ректората, внимательно пройтись по фондам и вытащить наружу всё, что там накопилось.

Руки появились.

Оказались коротки.

Себастьян ещё раз осмотрел аудиторию. Сотрудники прокуратуры уже выходили, Кабальеро тоже двинулся к двери. Остались только Виктор и его человек, как её там…

Жасмин Флорес.

Они оба стояли у стола. Виктор продолжал смотреть в бумаги, а женщина явно не понимала, следует ли ей уйти вместе со всеми или ждать его. Наконец она подошла ближе и невольно заглянула через плечо.

Себастьян уже отвернулся, когда услышал её удивлённый голос.

— Не знала, что эти телевизоры такие дорогие…

— Дорогие? О чём вы?

Следующее, что он услышал, был смех.

Виктор хохотал так искренне, что несколько человек у двери обернулись.

— Сеньорита Жасмин, я ваш должник!

Себастьян тоже повернулся и застал совершенно абсурдную картину. Виктор подхватил растерявшуюся преподавательницу, один раз прокружил её на месте и поцеловал в щёку.

— Спасибо!

После чего почти бегом направился к Себастьяну.

Краем глаза политик заметил, как у выхода задержались Кабальеро и Кальдерон. Оба недовольно переглянулись и пошли обратно, явно собираясь напомнить гостям, что их здесь больше не ждут.

— Что-то вы не спешите, дэ Гарро, — холодно произнёс Кабальеро. — Или ждёте, пока приедет пресса? Это не в ваших интересах. И уберите отсюда этого душевнобольного юношу. Что вообще с ним не так?

Эрнесто пожевал губами и с неподдельным удивлением посмотрел на Виктора, который всё ещё вытирал выступившие от смеха слёзы. Даже его маленькие глаза на секунду расширились и стали почти человеческими.

Когда Виктор приблизился, Себастьян мысленно выдохнул.

Почему-то он уже понял.

Получилось.

— Идёмте, Себастьян, — Виктор махнул рукой в сторону выхода.

Они прошли мимо заместителя министра, оставляя того с ректором наедине.

Через минуту они уже удалялись по университетскому коридору вслед за последними сотрудниками прокуратуры. Жасмин двинулась рядом с ними, всё ещё настолько ошарашенная произошедшим, что шагала почти механически.

— Что вас так развеселило? — наконец не выдержал Себастьян. — Поделитесь?

— Расскажу сразу всем. Надо найти Андре, иначе придётся повторять.

Наглец улыбнулся настолько довольно, что Себастьяну захотелось одновременно его придушить и дослушать.

На улице их действительно встретил Андре Дорадо, который вышел чуть раньше.

— В следующий раз, сеньор Виктор, я на подобное не соглашусь, — сухо произнёс он, после чего почтительно кивнул Себастьяну. — При всём уважении.

Виктор вместо ответа продолжал поглядывать на двери университета и вдруг начал рассказывать совершенно постороннюю историю.

— У моего приятеля появился большой дом. Огромный. Одних гостевых комнат около тридцати.

— Как удивительно. У корпората большой дом, — раздражённо отозвался Андре.

Виктор даже не обратил внимания на тон.

— Однажды он позвал в гости друга с семьёй и начал показывать дом. Ходил гордый, рассказывал про комнаты, кабинет, сад. Жена гостя сидела в гостиной, ей всё это было неинтересно. Когда мужчины вернулись, она разговаривала по телефону с матерью. И тут хозяин слышит…

Виктор сделал паузу.

Себастьян поднял бровь. Парень откровенно переигрывал и явно получал от этого удовольствие.

— «Да, мам, мы в гостях. Приехали на новоселье. Ну как тут? Всё хорошо, дом замечательный, миленький. Места мало, конечно, но зато уютно».

Андре ещё секунду сохранял обиженное выражение, напоминая нахохлившегося воробья, но потом губы сами собой поползли вверх.

Жасмин звонко рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью, словно испугалась собственной реакции.

Себастьян тоже не удержался.

— Так вот к чему я веду, — продолжил Виктор, когда смех немного стих. — Я вообще не обратил внимания на стоимость. Просто не знаю, сколько должен стоить телевизор. Справедливости ради, я плохо представляю стоимость половины вещей из этих списков. Вот в этом и была ошибка. А сеньорита Флорес помогла её найти.

Жасмин посмотрела на Виктора так, будто впервые увидела человека перед собой. Судя по лицу, она и сама не понимала, что раскрыла какую-то тайну одним случайным возгласом и привычкой заглядывать в чужие бумаги.

— Вторая мысль в том, что я бы лично не стал рисковать репутацией, рисковать всем, ради столь незначительных денег. Я полагал, что ищу грубое нарушение. Закупку на десять миллионов песо, которая существует только на бумаге. Но оборудование оказалось на месте! Я и подумать не мог, что они просто взяли количеством. Там сотня, тут, это миллионы, но не на одной сделке, а на десятках. Для меня это не деньги, а вот для гос-служащего да, для ректора академии кстати тоже. Это не снобизм, просто констатация, маленькая деталь, которую я упустил.

Себастьян сообразил почти сразу.

Следом понял Андре.

Они переглянулись.

— А вот и наша добыча, — Виктор указал на Кабальеро, который как раз вышел из здания. — Сеньор Дорадо, будьте добры, сообщите нашим друзьям из прокуратуры, что у нас появились вполне конкретные основания задержать этого человека.

Он потряс несколькими листами. На бумагах отчётливо виднелись размашистые подписи Эрнесто Кабальеро.

— С удовольствием, — впервые за последние полчаса искренне улыбнулся Андре.

Он быстро направился к сотрудникам прокуратуры, уже собравшимся у машин.

Себастьян проводил его взглядом и только потом заметил, что Виктор снова идёт к университету.

— Постойте!

Он едва не повысил голос, после чего тут же осмотрелся, проверяя, не заметил ли кто-нибудь его суетливости.

Не мальчишка, а дьявол в пиджаке.

Себастьян поспешил следом.

Следующие несколько часов для немолодого политика превратились в один сплошной бег. Виктор появлялся то в одном кабинете, то в другом, хватался за всё, до чего мог дотянуться, пока педагогический состав пребывал в состоянии коллективного ступора после задержания Кабальеро и Кальдерона.

Дэ Фуэго даже умудрился простучать стены в кабинете ректора.

И, конечно же, нашёл сейф.

Правда, ничего по-настоящему интересного внутри не оказалось, если не считать необоснованно крупной суммы наличных, происхождение которой ректору теперь предстояло объяснять прокуратуре.

Но кто ищет, тот действительно находит.

К вечеру университет уже напоминал растревоженный улей. Только вместо злых пчёл по коридорам носились сотрудники прокуратуры в куртках с буквами на спине, таская коробки с бумагами, папки, бухгалтерские книги и копии контрактов.

Картина постепенно складывалась.

Завышенные цены на оборудование. Двойная бухгалтерия. Обман попечительского совета. Деньги исчезали из государственного бюджета, из фондов и даже из карманов самих участников схемы. Самым прекрасным оказалось то, что Кальдерон понемногу обворовывал Кабальеро, а Кабальеро, в свою очередь, совершенно независимо обворовывал Кальдерона.

Деньги были буквально закопаны повсюду.

Новые корпуса, лаборатории, ремонт аудиторий, оборудование, благоустройство и даже дьявольский газон. На бумаге всё было оформлено аккуратно, но стоило начать сравнивать объёмы, цены и реальные работы, как появлялись вопросы.

Кабальеро зарабатывал буквально на всём, до чего мог дотянуться. Когда привычных схем стало мало, полез в фонды попечителей. Кальдерон помогал ему направлять средства, подбирал подрядчиков, сокращал фактический объём работ и раздувал бюджеты. Кабальеро подписывал заявки, одобрял финансирование, создавал премии и повышал стипендии.

Даже стипендии действительно доходили до студентов.

Примерно наполовину.

Вторая половина оседала в других руках. Конечно. Им же нужнее. Все это было отлично скрыто. И само собой никто не хотел пускать нового члена попечительского совета, коим и стал бы Виктор, если бы учредил фонд. Ведь еще один человек, это фактор, который может пошатнуть схему.

Ближе к ночи информация просочилась наружу, и у ворот университета начала собираться пресса. Камеры, автомобили, репортёры, свет. Себастьян преобразился почти мгновенно.

Вот здесь он действительно был дома.

Он рассказывал историю именно так, как её следовало рассказывать. Как поддержал хорошего друга и соратника Виктора. Как помог молодому предпринимателю нового поколения столкнуться с закостеневшей системой. Как обычная попытка создать фонд неожиданно вывела их на гораздо более крупную проблему.

— Человек, простой человек, выбирает одних и наделяет их властью, надеясь, что они позаботятся о будущем. Платит другим, покупая их товары и делая их богаче. Но кто в итоге позаботится о нём самом?

Здесь следовало замолчать.

Посмотреть прямо в камеру. Сделать глаза чуть печальнее.

Не слишком.

Сдерживаемый гнев работал куда лучше открытого.

Вопросы сыпались один за другим. Себастьян был рад каждому. Завтра в газетах выйдет информация о неожиданном рейде. Электорат будет в ярости. Эта новость пойдет бродить из уст в уста, и почти каждый в очередной раз услышит имя Себастьяна.

На одной стороне злые и нехорошие люди, ворующие будущее, ворующие у детей… А на другой стороне добро, которое обязательно побеждает, если не быть равнодушным, если найти силы бороться.

Волна пойдет дальше, от центрального региона и к окраинам страны, как круги на воде. Это как раз то, о чем Себастьян и мечтать не мог. Скандал политического характера, очерняющий текущую администрацию и подчеркивающий важность перемен.

Следующим шагом неплохо было бы осветить связь текущего президента с корпорациями. Чтобы зафиксировать в умах людей то, что президенты могут меняться один за другим, как перчатки. Но ничего не изменится, пока позади одни и те же фигуры.

А Виктор в это время продолжал носиться по университету и переворачивать его вверх дном. Государственные служащие таскали коробки с документами, которые он им вручал одну за другой. В какой-то момент Себастьян краем глаза увидел, как молодой дэ Фуэго стоит возле стены с кувалдой в руках, откалывает кусок бетона и что-то с совершенно серьёзным видом объясняет сотруднику прокуратуры, который торопливо записывает его слова в блокнот.

Себастьян на секунду прикрыл глаза.

Он даже не хотел знать.

Но потом всё равно пошёл смотреть.

Проснулся я от звука кофемашины.

Сначала даже не понял, что именно меня разбудило. Сквозь сон показалось, будто где-то за стеной решил взлететь небольшой самолёт. Потом раздалось знакомое шипение, что-то внутри машины тяжело загудело, и стало окончательно ясно, что на кухне кто-то хозяйничает.

Я несколько секунд лежал, пытаясь вспомнить, не оставлял ли вечером включённым что-нибудь особенно дорогое и склонное к самоуничтожению. Потом всё-таки выбрался из кровати и, щурясь от утреннего света, поплёлся на кухню.

Там стояла Катрин.

В наушниках, по-домашнему одетая, с собранными волосами. Она пританцовывала перед кофемашиной и совершенно не замечала моего появления. На столе уже стояла чашка, вторая как раз наполнялась кофе.

Сон при температуре сорок.

Другого объяснения у меня не нашлось.

Я подошёл со спины и обнял её за талию.

Дальше всё произошло настолько быстро, что я успел только удивиться. Катрин резко перехватила руку, шагнула в сторону и подсекла меня. Мир перевернулся. Ноги едва не задели люстру, спина встретилась с полом, а через секунду колено придавило меня к груди. Над лицом замер кулак, вокруг пальцев уже разгоралось знакомое красноватое свечение.

Наушники всё ещё были у неё в ушах.

— И тебе доброе утро, — трагически выдохнул я.

Хотелось добавить ещё пару слов, желательно непечатных, но рот пока работал только на вдох. Трагичность можно было даже не изображать. Бросок получился знатный, воздух из груди выбило почти полностью.

Катрин моргнула, затем искра узнавания и она мгновенно отпрянула.

— Прости-прости-прости!

Она слезла с меня, сорвала наушники, быстро смотала провод и сунула его в карман халата, после чего протянула обе руки.

— Я не поняла, что это ты.

— Утешает.

Она помогла мне подняться, а я сразу потянул шею. Где-то справа неприятно отозвалась мышца.

— Больно?

— Нет, я обычно каждое утро начинаю с полёта.

— Шутишь, значит ничего не сломал, иначе орал бы.

— Я вообще-то серьезно, Хавьер называет это спарринг. Но как по мне, больше похоже на погоню за сбежавшим из психиатрии чудиком.

— Лично тренировала Хавьера, он может показаться странным, — сочувственно погладила меня по руке Катрин.

— С чего ты взяла, что я про него? — вздохнул я.

Катрин виновато улыбнулась и встала сзади. Пальцы легли на трапецию и начали разминать мышцу с такой силой, что я едва не пожалел о жалобе.

Вот тут впервые по-настоящему пришло понимание, насколько мы вообще разные по физическим возможностям.

Я тренировался с Хавьером, набрал мышц, подсушился и уже вполне мог назвать себя спортивным человеком. Катрин была военной. Настоящей. Ростом примерно метр восемьдесят, сильная, быстрая и обученная превращать другого человека в фарш за несколько секунд. При этом на работе она обычно появлялась в обтягивающих брючных костюмах и выглядела скорее как ходячая реклама греха, чем как оружие массового поражения.

Ошибочное впечатление.

Очень ошибочное.

— Надеюсь, мне хотя бы нальют кофе, — проворчал я, когда она наконец перестала продавливать мышцу стальными пальцами. — Хотя после такого ты вообще обязана на мне жениться.

Катрин рассмеялась и вернулась к кофемашине.

— Я вернулась поздно. Ты, видимо, тоже. Легла рядом и даже не разбудила тебя. Если бы не эта штука…

Она с укором посмотрела на кофемашину.

— Напоминаю, она работает как взлетающий самолёт. Ты была в курсе.

Катрин невинно похлопала глазами. Понятно. Забыла.

Особенно в наушниках.

Она поставила передо мной чашку и уселась напротив.

— Да, вечер был тяжёлый, — признал я, сделав первый глоток. — Спал как убитый.

— Ты даже не проснулся, когда я вошла.

Я посмотрел на неё.

— Ты спала со мной?

Вопрос вылетел раньше, чем мозг успел его обработать.

Катрин медленно кивнула.

Я оглядел однокомнатную квартиру, мысленно нашёл в ней единственную спальню и понял, что задал один из самых тупых вопросов за последнее время.

— Включи новости.

Катрин потянулась за пультом и включила телевизор.

Разумеется, там уже обсуждали университет.

На экране появилась ведущая, за её плечом шли вчерашние кадры. Университетские ворота, машины прокуратуры, сотрудники с коробками документов, растерянные преподаватели.

— Главной темой утра остаётся громкое расследование в Столичном университете, — сообщила женщина. — После вчерашней проверки прокуратура начала сразу несколько производств, связанных с возможным хищением государственных средств, завышением стоимости закупок и злоупотреблением служебным положением. Заместитель министра образования Эрнесто Кабальеро отстранён от должности, а министр образования этим утром подтвердил, что ведомство окажет следствию полное содействие.

Кадр сменился. Кабальеро выводили из здания. Потом показали Кальдерона.

Затем почему-то меня.

Я стоял позади репортёра и что-то оживлённо объяснял двум сотрудникам прокуратуры, размахивая папкой. Следующий ролик оказался ещё хуже. Я куда-то шёл, а за мной почти бегом двигались трое государственных служащих.

Катрин медленно повернула голову.

— Так это всё ты затеял?

— Да, — признался я, вполне довольный собой.

— Тебе вообще не сидится без дела?

— Славно вышло, не правда ли?

Она посмотрела на экран, где ведущая уже рассказывала о проверке университетских фондов.

— Славно. Особенно если учитывать, что ты опять случайно снёс половину руководства. Из тебя бы вышел хороший диверсант, знаешь об этом?

— Долго ли, умеючи.

Я допил кофе и поднялся.

Катрин приехала неожиданно. Мы вообще не договаривались о встрече. Она просто вернулась поздно, приехала ко мне и легла спать.

Я сделал несколько шагов в сторону ванной и вдруг остановился.

— Так, стоп.

В ванной всё стало понятно примерно через две минуты.

На полках появились баночки.

Много баночек.

Флаконы, тюбики, какие-то маски, кремы, средства для волос и ещё несколько вещей, назначение которых я не смог определить даже приблизительно. Мой одинокий шампунь всё ещё стоял в душевой, но теперь выглядел как последний защитник крепости, окружённый превосходящими силами противника.

Окружён, но не сломлен.

Я посмотрел на него с уважением.

— Сезон охоты открыт, Виктор Александрович, — пробормотал на русском и включил воду.

Через несколько минут дверь душевой открылась.

Катрин скользнула внутрь, и дальнейшие водные процедуры сразу стали заметно интереснее.

Выбрались мы примерно через полчаса. Катрин ушла в спальню переодеваться, а я вышел на балкон с сигаретой.

Под окнами стояла синяя Премиата. Утренний свет ложился на крышу, двор только начинал оживать, а воздух уже заметно отличался от летнего. В Фаворе постепенно холодало. Днём по-прежнему стояла духота, зато утром и вечером появлялась неуютная прохлада.

Осень была близко.

Я затянулся и посмотрел в сторону спальни. Ощущение получалось странное.

В жизни я всего несколько раз действительно съезжался с девушками, и каждый раз быстро приходил к выводу, что куда удобнее, когда они появляются несколько раз в неделю, а потом возвращаются к себе. Никаких баночек, чужих вещей в шкафу, привычек и вопросов о том, кто съел последний йогурт.

Как говорил один известный персонаж, дешевле всего обходится та женщина, которой платишь перед сексом.

Грубовато. Но мысль там была. Нравилось ли мне происходящее сейчас, я так и не понял.

С одной стороны, Катрин рядом не раздражала. Это уже было подозрительно.

С другой, мои владения стремительно захватывали без объявления войны.

Докурив, я вернулся внутрь, натянул футболку, свободные штаны и пиджак. Катрин уже переоделась и собирала волосы перед зеркалом.

— Я уехал.

Она только кивнула, не оборачиваясь, отлично видела меня в отражении.

До офиса добрался быстро. На въезде охрана проверила машину, ворота открылись, и я проехал через КПП во внутренний двор бывшего завода.

В кабинете уже была Мария. Разумеется. Иногда возникало ощущение, что она вообще здесь живёт. Потом я вспоминал, что сам поселил её здесь, сделав своей помощницей и ощущение пропадало. Работы у нас хватало, это не страшно, страшно когда её нет, как любил говорить отец.

— Есть что-нибудь интересное?

Мария подняла глаза от документов.

— Ничего, с чем мы бы не справились. Если произойдёт что-то неожиданное, я позвоню.

— Хорошо. Я в университет. Надо закончить вчерашнее.

Она посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Опять собираетесь что-нибудь разрушить?

— Только если мне не позволят сделать запланированное.

— Уже обнадёживает.

Я оставил её работать и снова поехал в университет.

Учебный год ещё не начался полноценно. Студенты только приезжали, расселялись по общежитиям, таскали коробки, знакомились с кампусом. Через неделю всё это место должно было заполниться людьми, а пока университет выглядел непривычно спокойным.

Правда, после вчерашнего спокойствие ощущалось немного искусственным.

Я искал Жасмин Флорес минут пятнадцать и в итоге обнаружил её в кафетерии. Она стояла перед кофейным автоматом и явно проигрывала ему интеллектуальное противостояние.

— Да работай ты…

Жасмин стукнула аппарат кулачком.

Автомат равнодушно промолчал.

Хавьер, стоявший рядом со мной, без всякой просьбы подошёл, посмотрел на машину и приложил её кулаком сбоку.

Автомат содрогнулся. Из нескольких щелей пошёл пар. Что-то внутри громко щёлкнуло, после чего из носика наконец потёк кофе.

Я посмотрел на Хавьера.

— Очень технологично.

— Работает же, — он пожал плечами.

Спорить было сложно. Жасмин обернулась. Выглядела она невыспавшейся. Волосы собраны кое-как, под глазами тени, но настроение при этом явно было хорошим.

— Доброе утро, сеньор дэ Фуэго. Не ожидала увидеть вас здесь так рано.

— Доброе, сеньорита Флорес. Тяжёлая ночка? Прошу прощения.

Она отмахнулась и взяла стаканчик.

— Что вы. Представление получилось отличное. Этот гнойник давно следовало вскрыть. Преподавательский состав хочет поставить вам памятник. Насчёт памятника не уверена, но благодарственное письмо, думаю, точно напишут и даже вставят в рамку.

— Не любите вы своих руководителей.

Жасмин зло усмехнулась.

— Кто таких любит? Теперь хотя бы сможем нормально дышать без чужих загребущих лап.

Она сделала глоток, поморщилась от качества кофе и только потом посмотрела на меня внимательнее.

— Но вы ведь пришли не ради этого. Зачем вы здесь, сеньор Виктор?

— Мои цели не изменились. Мне нужен фонд при университете и премия.

Жасмин даже перестала пить.

— Правда?

— А что вас удивляет?

Она слегка смутилась.

— Мы тут… разные теории напридумывали.

— Уже интересно.

— Есть мнение, что история с фондом изначально была предлогом, чтобы добраться до Кабальеро и Кальдерона.

Я несколько секунд смотрел на неё.

— И вы поверили?

Жасмин покраснела.

— Нет, конечно. Но сейчас речь не об этом. Боюсь, создать фонд прямо сейчас всё равно невозможно.

Вот это уже было неприятно.

— Почему?

— Управление университета фактически обезглавлено. Ректора нет, председателя попечительского совета нет, сам совет неполный, доверие после вчерашнего на нуле. Пока не сформируется новое руководство, крупные решения никто не проведёт.

— Что именно нужно?

Жасмин усмехнулась.

— Ректор, как минимум. С этим, правда, проще. Несколько кандидатур уже обсуждаются. А вот совет сложнее. Всего десять человек. Восемь действующих осталось, не хватает ещё двух членов.

Я задумался.

— Наверное, могу помочь.

Жасмин посмотрела настороженно.

— Каким образом?

— А какие требования?

Она немного помялась.

— Обычно это люди с серьёзной репутацией. Крупные пожертвования университету или общественным проектам, заметная социальная деятельность, отсутствие крупных скандалов. Плюс человек должен действительно участвовать в работе совета, посещать заседания и принимать решения. Одного имени мало. Кандидатов обычно много, но переговоры, проверки и приглашения занимают время.

Я быстро перебрал знакомых.

— Элеонора дэ Фуэго. Бланка дэ Фуэго. Симона дэ Леон.

Жасмин моргнула.

— Подойдут все трое. Вопрос только в том, согласятся ли.

Она немного подумала.

— Правда, Элеонора и Бланка одновременно войти не смогут. У нас есть ограничение на близких родственников в одном составе, чтобы совет не превращался в семейный клуб.

— Логично.

Я отпил кофе, который по пути всё-таки решил взять себе.

— Кто будет ректором?

— Пока неизвестно.

Я посмотрел на неё.

— А как насчёт вашей кандидатуры?

Жасмин застыла.

Потом медленно оглянулась по сторонам, словно стены внезапно получили уши.

— Нет.

— Почему?

— Нет-нет-нет.

— Я понял первое «нет».

Она нервно улыбнулась.

— Я не могу.

— Не хотите?

Вот тут она замялась.

— Хочу.

Это прозвучало гораздо тише.

Я усмехнулся.

— Тогда уже проще.

— Ничего не проще. Ректора выбирает не один человек. Нужно мнение совета, преподавательского состава, согласования. Кто вообще выберет меня?

— Думаю, это решаемо. Важнее, хотите ли вы сами.

Жасмин поставила стакан на стол и несколько секунд смотрела на меня почти с отчаянием.

— Желание есть. Но кто мне позволит?

Я ничего не ответил. Просто посмотрел. Она поняла.

— Вы предлагаете…

Голос стал тише.

— Так нельзя. Чем тогда я буду отличаться от прошлого ректора?

Я пожал плечами.

— Аппетитами.

Жасмин уставилась на меня.

На этом, пожалуй, разговор стоило закончить.

— Подумайте.

Я оставил её возле кофейного автомата и пошёл к выходу.

Фонд нужно было создать как можно быстрее. Причём теперь уже не только ради красивой инициативы.

Сервис бронирования, игровое направление, Вида, новые технологические проекты, производственные команды. Всё упиралось в людей. В одном университете ежегодно выпускались сотни специалистов, которые через несколько лет разойдутся по корпорациям страны. Это была огромная кадровая база, и я хотел получить к ней нормальный доступ раньше остальных.

Конечно, премию или конкурс можно было создать отдельно, полностью на частные деньги. Так было бы даже проще.

Но общественная конструкция связывала проект с дэ Гарро.

В будущем ему будет удобно взаимодействовать с фондом по линии сената, парламента или государственных программ. Частный предприниматель, который профинансировал конкурс, выглядел хорошо. Государственный деятель, который помог масштабировать образовательную инициативу на всю страну, выглядел значительно лучше.

Как бы странно это ни звучало, но в политике даже чужую хорошую идею нужно было правильно оформить, чтобы она стала твоей заслугой.

Из университета я поехал в Старый город.

Район корпоратов просыпался медленно. Высокие ограды, старые особняки, широкие улицы и слишком много зелени для центра Фаворы. Дом дэ Фуэго встретил привычной тишиной. Слуга провёл меня внутрь, хотя необходимость в этом была сомнительной, и через несколько минут я уже сидел за столом напротив матери.

Элеонора посмотрела на меня поверх чашки и тепло улыбнулась.

— Ты подозрительно зачастил. Выкладывай, что нужно на этот раз.

— Мам, есть предложение.

Слуга поставил передо мной чай и бесшумно отошёл. Мать приподняла бровь.

— Когда ты начинаешь разговор такими словами, мне обычно становится дорого.

— В этот раз, возможно, наоборот.

Она отставила чашку.

— Уже интересно.

Я устроился удобнее.

— Как ты смотришь на место в попечительском совете Столичного университета?

Она несколько секунд молчала, прикидывая в уме целесообразность поста.

— Звучит неплохо, насколько это реально? — живо поинтересовалась она. — Место в совете главного университета это престижно, даёт много преференций и даже каплю власти.

— Поэтому я в первую очередь подумал о тебе, — улыбнулся я.

— Правильно подумал, — согласилась Элеонора, чуть прикрыв глаза.

— Это вполне реально, особенно после вчерашнего, — подвёл итог я, посмотрел на часы на запястье и разом допил чай. — Мне пора, надо еще обсудить второе место в совете с Симоной.

— Что еще за вчерашнее? — удивлённо хлопала глазами Элеонора.

Я поцеловал женщину в щёку и подмигнул.

— Посмотри новости.

Из отчего дома я направился сразу же к дэ Леонам. Карла написала, что Симона дома, это утро явно благоволило.

В доме Габриэле дверь открыла сама Карла.

— Какой красивый у вас мажордом, — улыбнулся я и приобнял её, приветствуя.

Девушка поцеловала меня в уголок губы и стрельнула из под ресниц взглядом.

— Зачем тебе моя мама? Учти, у неё есть ухажёр, вот уже больше двадцати лет преследует, ты его кстати знаешь… — шутливо произнесла она. — Но вот дочка у них сама прелесть…

— Знаю, но сегодня мне нужна Симона, — чуть отстранился я.

— Сейчас позову.

Меня проводили и усадили в гостиной, Карла вернулась через пару минут.

— Она скоро придёт, — бросила она и села рядом, положив руку на спинку дивана и закинув ногу на ногу.

Я повторил позу. Через секунду Карла словно растаяла и перетекла ближе, положив голову мне на грудь.

— И когда ты планируешь пригласить меня на свидание? — слегка требовательно произнесла она.

От её волос пахло чем-то персиковым, а этот взгляд из под ресниц, снизу вверх, общая невинность и вечно лукавые лисьи глаза…

Как ей отказать?

— Собираюсь на Сарду, — выдал секрет фирмы я. — Надо кое-что купить. Поедешь со мной?

— Что? Если не секрет.

— Военную базу, — честно признался я, наблюдая за тем, как вечно лисьи глазки расширились. — Поверь, это будет интересно!

Вскоре пришла Симона. Карла даже не подумала убрать голову с моей груди, а мать задержалась в дверях на секунду и, судя по лицу, ничего нового для себя в этой картине не нашла. Прошла к креслу напротив и села.

Симона дэ Леон принадлежала к породе женщин, на которых годы работают, а не наоборот. Платиновые волосы собраны в низкий узел, серые умные глаза, простое платье без единого украшения. Габриэль, по словам дочери, ухаживает за собственной женой третий десяток лет и останавливаться не собирается.

— Виктор. — Она протянула руку, и я поднялся, чтобы её поцеловать. — Карла утверждает, что вы искали именно меня. Признаюсь, любопытно. Обычно молодые люди в этом доме ищут её.

— Сегодня особый случай, дона Симона.

— Тогда садитесь. Кофе?

От кофе я отказался. За утро эта чашка стала бы третьей.

Карла выпрямилась, но далеко отодвигаться не стала. Симона положила ладони на подлокотники и приготовилась слушать.

— Столичный университет остался без ректора и без нескольких членов попечительского совета. Вчерашнюю историю вы наверняка слышали.

— Габриэль вслух читал за завтраком. Он редко это делает, но эта история его впечатлила. — Симона чуть наклонила голову. — Там мелькала ваша фамилия.

— Мелькала. Так вышло, что я в этом деле не зритель. И теперь мне нужно, чтобы совет вновь начал функционировать, но на этот раз делал это честно. Два места свободны, и одно из них я хотел бы предложить вам.

Внешне Симона не удивилась. Она перевела взгляд на дочь, и Карла пожала плечами, изображая полную непричастность.

— Почему я? В Фаворе достаточно семей, которые с радостью посадят кого-нибудь в совет ради вывески.

— Именно поэтому. Вывесок там хватало, и вчера прокуратура вынесла их коробками. Университету нужны люди, готовые действительно ходить на заседания и достаточно весомые, чтобы никто из оставшихся восьми не решил, что можно продолжать по-старому. Фамилия дэ Леон подходит по всем пунктам. И я не знаю никого, кто держится с таким достоинством на приёмах, где половина гостей ищет повод для сплетни.

— Лесть, — спокойно отметила Симона.

— Наблюдение.

Карла тихо фыркнула.

— Он всегда так делает, мам. Сначала комплимент, потом за это требует счет.

— Счёт будет, — спорить я не стал. — Я хочу открыть при университете фонд и премию для студентов. Не ради красивого жеста, мне нужны программисты, а в Фаворе их не найти. Совет должен утвердить фонд, и мне нужно, чтобы там сидели люди, которые не попросят двадцать процентов за право потратить мои же деньги.

— Двадцать? — Симона приподняла бровь.

— Столько просил прежний председатель. Сейчас он объясняет прокуратуре, откуда в его сейфе наличные.

Симона молчала недолго. Она прикидывала, как это будет выглядеть со стороны.

— Габриэль будет ворчать, — наконец произнесла она. — Он считает, что жене корпората достаточно благотворительных обедов.

— Габриэль будет гордиться, — вмешалась Карла. — Он потом всем расскажет, что его жена в совете ведущего университета. Ты же его знаешь.

Симона улыбнулась уголками губ, и я понял, что вопрос решён.

— Хорошо, Виктор. Я согласна. С одним условием.

— Слушаю.

— Вы объясните мне, что именно я должна там делать. Сидеть в президиуме и подписывать бумаги, не читая, я не собираюсь. Вчерашний день показал, чем это заканчивается.

— Читать придётся много. Обещаю.

— Тогда договорились.

На этом серьёзная часть закончилась, и дальше говорили о пустяках. О том, что в доме стало тихо с тех пор, как Карла выросла и перестала хлопать дверьми. О подруге в Севилье, к которой Симона ездила на прошлой неделе. О том, что осень в этом году торопится. Карла между делом сообщила матери, что я зову её на Сарду покупать военную базу, и Симона приняла новость с редким спокойствием.

— Только не списанную технику, она работает через раз, — попросила она. — Габриэль спать не будет.

Я попрощался, поцеловал Карлу в висок под внимательным взглядом её матери и вышел к машине.

Хавьер открыл дверцу. Я сел и по дороге перебирал в голове, что получилось.

Два места заполнены, и совет снова в сборе. Десять человек, из которых двое пришли по моей просьбе, а восемь остались от прежнего состава. Председателя они выберут из своих, и это меня не заботит. Пусть сидит кто угодно, лишь бы не тянул руки к фонду. Мне нужен не председатель, мне нужен ректор.

Восьмерых я знал только по списку Захара. Жёны банкиров, отставной судья, пара промышленников средней руки. Люди, на глазах у которых Кальдерона выводили под руки, и сегодня они наверняка перечитывают каждую подписанную за жизнь бумагу. Они будут голосовать за того, кто пообещает им покой. Инес Монтеро тоже осталась в совете, и, если она не дура, то будет поднимать руку вслед за новыми соседками по столу. Снимки по-прежнему лежали у меня.

Покой этим людям предложат Элеонора и Симона. Обе двадцать лет встречались на одних и тех же приёмах, а там решается больше, чем в любом совете. Я поставил в этот совет не двух женщин, а два имени, которые в Фаворе привыкли слушать.

За окном проплывали особняки Старого города, и Хавьер, как обычно, вёл машину так, что дорога не ощущалась.

На следующий день к университету я приехал раньше дам. Утро выдалось прохладным, над главным корпусом висело чистое небо, а по газону шипели поливалки. Пахло мокрой травой. Студенты ещё не заполнили кампус, и колоннада стояла пустой, если не считать охранника. Он узнал меня и на всякий случай расправил плечи.

Первой подъехала мать. Водитель открыл ей дверцу, и Элеонора вышла в тёмном брючном костюме и с лентой в волосах.

— Ты рано, — заметила она вместо приветствия и подставила щёку. — И без галстука.

— Сегодня я просто зритель.

— Жаль.

Симона появилась через минуту, и две доны поцеловали воздух возле щёк друг друга.

— Симона, дорогая. Ты не меняешься.

— Ты тоже, Элеонора. Только сын у тебя вырос.

— Не говори. Иногда он ведет себя совсем как в детстве. Только игрушки стали больше.

Они посмеялись, и я дал им закончить, прежде чем перейти к делу. Времени оставалось немного, секретарь совета ждала к десяти.

— Прежде чем вы войдёте, есть одна просьба.

Обе повернулись ко мне.

— Сегодня вас утвердят, вы заполните документы, и на этом день закончится. Завтра совет собирается снова, уже в полном составе. Будут выбирать председателя и ректора. Председатель мне безразличен. А вот ректором должна стать Жасмин Флорес.

— Кто это? — Элеонора чуть сощурилась.

— Декан цифрового направления и преподаватель. Без связей и покровителей, честная, но немного неуверенная и застенчивая. Если бы не она, я бы сейчас писал письменные извинения в прокуратуре.

— Честная, — мать произнесла это слово с лёгким недоумением. — В Столичном университете. Это будет что-то новое.

— Поэтому и прошу. Мне нужен ректор, который хочет лучшего будущего для студентов. — Я перевёл дыхание. — Только я не понимаю, как это провести. Вас двое.

Элеонора и Симона переглянулись.

Это был очень женский взгляд, мгновенный и совершенно непроницаемый для постороннего. В нём уместилось что-то, что мне не предназначалось и чего я, по всей видимости, не пойму никогда.

— Не переживай, мальчик, — мать поправила ленту. — Всё уладим.

— Ты знаешь остальных? — уточнила Симона.

— Троих по имени. Ещё двоих по мужьям. — Элеонора пожала плечами. — Достаточно.

— У меня двое. — Симона задумалась. — Нет, трое. Жена судьи ходит ко мне в цветочный клуб.

— Вот видишь, — мать снова повернулась ко мне. — Восемь человек, из которых мы уже сейчас знаем шестерых. Остальные двое сами подтянутся, когда поймут, куда ветер дует. Иди работай, Виктор. Здесь ты больше не нужен.

Она взяла Симону под руку, и обе направились к ступеням, о чём-то беспечно болтая. Мне подумалось, что я за всю прошлую неделю проделал с прокуратурой, кувалдой и папками столько работы, сколько эти две женщины собирались сделать одним утренним чаем.

Охранник открыл им дверь и поклонился.

Документы они заполняли до обеда. Собрание назначили на завтра, на десять утра.

От университета до фабрики я доехал за двадцать минут и всю дорогу наслаждался редким ощущением, что сегодня можно немного выдохнуть. Ощущение оказалось ложным.

Мария встретила меня в кабинете стопкой бумаг и чашкой кофе, и в этот раз пришлось его выпить. Утро с двумя донами вымотало сильнее, чем я ожидал.

— Сводка, — она положила верхний лист передо мной. — Перешли отметку в три миллиона. Лента держится, Матео говорит, что старый код всё-таки лёг, но новый успели поставить.

Три миллиона, и это очень грело душу. Когда-то Матео радовался первой тысяче, а теперь три миллиона человек открывали телефон, чтобы посмотреть, что написали друзья, кто выложил фотографию и сколько урожая созрело на грядке за ночь.

Дальше пошло обычное. Заявки на серверы, счёт от подрядчика за вентиляцию, жалоба модерации на то, что программисты опять забыли закрыть дверь в свою комнату и оттуда пахнет человеческими выделениями. Две девушки просили отдельный кабинет. Я подписал серверы, отложил счёт и написал на жалобе, что проведу дополнительную вентиляцию и введу штрафы, если кто-то не помоется. Пусть учатся жить в коллективе.

Внизу гудели серверные стойки. Этот гул я уже не слышал, как не слышат холодильник на кухне. Фабрика дышала, и это мне нравилось.

Вскоре нагрянул Лунтик. С красными глазами, он остановился на пороге и дождался, пока я подниму голову.

— Индексация почти закончена. — Он развернул распечатку и положил на стол. — Всё, до чего дотягиваются ссылки. Новые сайты подхватываются сами, задержка от часа до суток. Почти онлайн.

Я пробежал глазами колонки: количество страниц, количество доменов, средняя глубина. Цифры мне мало что говорили, зато говорил сам факт. Ещё полгода назад мы обсуждали поисковик как идею, а теперь у нас лежала карта всего местного интернета, обновляющаяся почти сама.

— Что дальше?

— Ядро. — В голосе Лунтика прозвучало уважение. — Индексировать легко, искать сложно. Нужно ядро, которое понимает, что человек хотел найти. Это долго.

— Насколько долго?

Он прикинул в уме.

— Сложно ответить, но долго. Куча факторов.

В прошлой жизни ядро поисковика писали тысячи человек. У меня был один Лунтик и Матео на подхвате. Только здесь никто не ждал от нас чуда, а конкуренты пока не подозревали, что искать в интернете можно иначе, чем перебирая закладки.

— Пиши. Что нужно, проси у Марии, отвлекать тебя буду только я.

Лунтик кивнул, свернул распечатку и ушёл. Ни спасибо, ни до свидания, мы все к этому привыкли.

Через полчаса в открытом зале что-то произошло.

Сначала я решил, что это очередной спор о том, чей код уронил ленту. Потом гул стал громче, к нему добавился смех, кто-то присвистнул. Я вышел из кабинета и увидел толпу в дальнем углу, возле столов, где обычно сидели тестировщики.

В центре толпы стояли трое.

Вихрастый паренёк, долговязый и крепыш. Студенты с фермой, только теперь на них смотрели как на вернувшихся с войны. Крепыш держал перед собой лист бумаги, и его хлопали по плечу. Вихрастый что-то объяснял сразу троим, размахивая руками. Долговязый молчал и, кажется, не до конца верил в происходящее.

Имена я вспомнил не сразу. Вихрастого, кажется, звали Тино, долговязого — Эмилио, а крепыша — Бруно.

— Что случилось? — поинтересовался я у Паскаля. Он стоял с краю и наблюдал за происходящим с умилением, которого я за ним раньше не замечал.

— Первая выплата пришла, — ответил он. — По ферме. Вы же сами велели перевести через три дня.

Я вспомнил, о чём речь.

Выплаты разработчикам по договору шли раз в месяц. Разумная схема, при которой бухгалтерия не сходит с ума, а деньги успевают собраться в приятную сумму. Только эти трое слишком нервничали и переживали. Ферма вышла в субботу, а уже в воскресенье они позвонили Еве узнать, сколько заработали. В понедельник позвонили дважды. Во вторник вихрастый приехал на фабрику лично и просидел у Марии в приёмной час, задавая вопросы, на которые она отвечала вежливо и терпеливо, пока не отправила его ко мне.

Тут было все ясно. Парень не верил, что деньги настоящие. Он сделал игру, её запустили, в ней играли десятки тысяч человек. Для парня, ни разу не получавшего денег за собственную выдумку, месяц ожидания превращался в пытку.

Поэтому я велел заплатить через три дня. Не из щедрости. Мне нужно было, чтобы эти трое увидели сумму, поверили и рассказали всем знакомым, что на платформе действительно платят. Хороший ход для рекламы среди программистов.

— Сколько там?

— Девяносто тысяч с копейками, — Паскаль усмехнулся. — Семьдесят процентов от того, что накапало за три дня. По тридцать на брата.

Тридцать тысяч песо. Для корпората это счёт за ужин в ресторане Хулио. Для студента, у которого стипендия шестьсот, это целая жизнь, только сжатая в три дня.

Толпа заметила меня, и Тино рванул навстречу так резво, что я на секунду подумал о Хавьере.

— Сеньор дэ Фуэго! Пришло!

— Я слышал. Поздравляю.

— Мы хотели… — Он оглянулся на своих. Бруно кивнул, Эмилио пожал плечами. — Мы хотели отметить. Сегодня. И… вы не могли бы пойти с нами?

Просьба была настолько неожиданной, что я не сразу нашёлся с ответом.

— Куда именно?

— В клуб. — Тино сглотнул. — Мы там никогда не были. То есть были, но снаружи. А теперь можем, только не знаем, как там всё устроено, и вдруг нас не пустят, и…

Он замолчал, поняв, что сболтнул лишнего.

В прошлой жизни свою первую премию я получил в двадцать три. Помню, как стоял у банкомата, смотрел на баланс и не понимал, куда девать такую сумму. Пошёл и купил куртку, которую потом носил пять лет, и один поел в дорогом ресторане. Никто не позвал меня отмечать.

— Во сколько?

— В десять?

— В десять.

Паскаль взглянул на меня с сомнением, и, возможно, был прав. Но я решил порадовать парней.

Клуб назывался «Эклипсе» и занимал подвал в бизнес-квартале, в двух кварталах от Эмеральд-Тауэр. Хавьер довёз меня к десяти, оглядел очередь у входа и остался в машине. Заведение он оценил и счёл неопасным.

Троица ждала у дверей.

Они явно готовились очень основательно, я даже улыбнулся. Бруно надел рубашку, которая была ему тесна в плечах, Тино зачесал волосы и залил их так, что слой больше походил на шлем. Эмилио пришёл в солнцезащитных очках — в десять вечера, в подвал.

— Это зачем? — не удержался я.

— Я думал, будет выглядеть круто, — без всякого смущения объяснил он.

Охранник посмотрел на ребят, потом на меня, узнал и открыл дверь.

Внутри нас ждало ровно то, что бывает в таких местах. Бас, который бьёт по ушам. Сладкий запах коктейлей, дыма из машины и чужих духов, перемешанный в единую плотную массу. Свет резал глаза короткими вспышками, и говорить можно было только в ухо собеседника.

Нам выделили вип-стол у стены. Официантка положила меню и ушла, и трое склонились над картой напитков серьёзно, как над договором.

— Самое дорогое, — решил Тино.

— Уверен? — уточнил я.

— Мы решили, что первую зарплату стоит потратить так, как мы не тратили до этого.

— Согласен, — кивнул я. — Заслужили.

Самым дорогим оказалось шампанское по три тысячи за бутылку. Официантка записала заказ, посмотрела на меня, я кивнул, и через пять минут на столе стояло ведёрко со льдом, из которого торчало горлышко. Бруно открыл бутылку. Пробка улетела в темноту, пена попала на рукав, и он вытер его салфеткой с таким счастливым лицом, что я перестал жалеть о потраченном вечере.

Первую бутылку заменила вторая, потом третья.

Дальше произошло то, что происходит в любом клубе, когда за столом появляется очередное ведёрко с дорогой бутылкой.

К нам стали подтягиваться девушки.

Сначала две, потом ещё три. Они садились на край дивана, смотрели на бутылки, смотрели на моих спутников и не могли сложить картинку. Тесная рубашка, залитые волосы, солнцезащитные очки и шампанское, которое в этом городе заказывают люди с приставкой к фамилии.

— Вы что, сумасшедшие? — наконец прокричала одна из них, брюнетка с блестящими заколками, и ткнула пальцем в бутылку. — Оно по три тысячи! Вы кто вообще? Миллионеры?

За столом стало тихо, насколько это возможно в клубе. Тино открыл рот и закрыл. Бруно уставился на бутылку.

Эмилио медленно поднял руку, спустил очки до середины переносицы и взглянул на брюнетку поверх оправы. Наверное, в его голове это выглядело круто. Мне же стало немного неловко.

— Нет, — произнёс он с расстановкой. — Лучше. Мы программисты.

Повисла пауза.

Девушки переглянулись, а брюнетка открыла рот, но слов у неё не нашлось. Тино медленно повернулся к товарищу с выражением, в котором смешались ужас и восхищение.

Тут я решил, что с меня хватит, и встал.

Дальше эти трое справятся сами. Лучшего диалога этот вечер уже не родит. Я положил на стол несколько купюр на случай, если итоговой суммы окажется мало, хлопнул Эмилио по плечу и двинулся к выходу.

Бас провожал меня до самой лестницы.

Хавьер завёл мотор, когда я ещё только выходил на улицу. Ночь стояла прохладная, после подвала воздух казался почти сладким, и я несколько секунд просто дышал.

— Домой, — велел я.

Всю дорогу до квартиры я вспоминал лицо брюнетки и тихо смеялся. Иногда для того, чтобы вечер удался, достаточно одной фразы и человека, который не боится её сказать.

В университет на следующий день я заехал по дороге, не рассчитывая задерживаться дольше четверти часа. Вестибюль уже наполнялся первокурсниками, из кафетерия тянуло дешевым кофе и круассанами. Натёртый к началу года паркет поскрипывал под ногами. Университет пережил обыск и потерял ректора, но продолжал жить своей научной жизнью.

Жасмин стояла на втором этаже у двери приёмной ректора, прижимая к себе папку.

— Меня назначили ректором, — произнесла она, когда я подошёл. — С сегодняшнего дня. Мне позвонили и попросили подняться и принять дела. Я поднялась, и… Дальше не знаю…

Радости пока не было.

— Поздравляю, сеньора ректор.

— Не называйте меня так. Пока не привыкла.

— Люди привыкают к чему угодно, если им платят за это зарплату.

Она криво улыбнулась.

— Как вы это сделали?

На этот вопрос ответа у меня не было. Что произошло за закрытой дверью совета, я понимал не больше, чем она.

— Понятия не имею. Честное слово. Заходите, садитесь в кресло, пока никто не занял. Про фонд поговорим чуть позже.

— Хоть я сомневаюсь, что это не ваших рук дело, но благодарю… Наверное.

Она набрала воздуха и вошла.

Двух дон я перехватил на лестнице уже на выходе. Обе выглядели очаровательно.

— Дамы, с меня причитается. Вы великолепны. Как вам это удалось?

— Не всё, — ответила мать и натянула перчатку. — Ректора мы провели. Председателя пришлось отдать.

— Промышленнику из старого состава, — уточнила Симона. — За его голос и голос его приятеля мы пообещали не выставлять никого на председательское место. Иначе ректора не набрали бы.

— Значит, председатель не наш.

— Пока не наш. Мы ещё побарахтаемся. Человек с амбициями обычно делает ошибку в первые полгода, и тогда его переизбирают.

Они переглянулись, и у обеих одновременно появились улыбки. Акулы, которые уже съели половину рыбы и просто решили не торопиться со второй.

— Виктор, причитается, ты сказал? Мы подумаем, что именно, — заметила Элеонора.

Они спустились мимо меня, сели в одну машину и уехали отмечать чужое назначение.

До парома оставалось достаточно времени, чтобы успеть за Карлой.

Карла вышла на крыльцо с таким чемоданом, что у Хавьера перехватило дыхание. С ней отец отправил ещё двух охранников. Крепкие дядьки с шеями борцов, похожие друг на друга.

— Мы едем на пару дней, — напомнил я.

— На остров, — поправила она. — На острове нужны платья. Вечернее, дневное и на случай, если мы всё-таки купим корабль.

— Корабль идёт в нагрузку.

— Тем более нужно платье.

Паром уходил в три часа дня, с рабочего причала. Чайки орали над кранами, и портовый служащий, проверявший билеты, уставился на Карлу и про меня забыл.

Она стояла у поручня, пока паром отваливал от стенки, и на её лице я увидел простое любопытство.

Палубу для вип-пассажиров на пароме сделали недавно и на скорую руку. Десяток шезлонгов, тент от солнца, бар с одним барменом и полосатые полотенца. Всё это тянуло скорее на веранду хорошей провинциальной гостиницы, чем на вип-ложе, но народу здесь не было, и этого было достаточно.

Двигатель гудел где-то под ногами, убаюкивая. Настил под босыми ступнями прогрелся так, что стоять на месте долго не получалось. Чайки отстали ещё на выходе из гавани, и теперь над нами был только ветер, солёный и тёплый, с редким запахом горячей краски от нагретого борта.

Карла лежала рядом в купальнике и читала журнал с собственной фотографией на обложке. Читала невнимательно, я видел, как страница переворачивается, а глаза остаются на одном месте.

— Интересно? — заметил я.

Она отложила журнал и повернулась ко мне.

— Ты собираешься спать все двенадцать часов?

— Хочу попробовать. В Фаворе не выходит.

— Тогда сначала намажь мне спину. Иначе к вечеру я буду цвета этой обложки.

Она перевернулась на живот и подтянула волосы наверх, открывая шею и развязывая лямку купальника, обнажая спину. Крем оказался холодным, и Карла вздрогнула, когда первая порция легла на лопатки.

— Сейчас пройдёт.

— Знакомая фраза. — Она уткнулась лбом в сложенные руки, и голос зазвучал глухо. — Ты и в прошлый раз так утешал. Только банка была другая.

Я усмехнулся и продолжил растирать плечи. Кожа под пальцами была гладкой и уже тёплой от солнца.

— Сметана честно работала.

— Она воняла на весь дом. Я потом неделю чувствовала этот запах от собственных волос. А ты стоял с деловым лицом и мазал меня, как бутерброд.

Она приподняла голову, глянула на меня через плечо, и в лисьих глазах не было ни капли обиды.

— Ты тогда специально это сделал.

— Да.

— Чтобы я уехала.

— Да.

— Не уехала.

— Заметил.

Она снова опустила голову, а я закончил со спиной, перешёл на руки, потом на ноги. С Катрин всё было просто и честно. С Карлой ничего простого не получалось никогда, и я перестал делать вид, что это меня не устраивает.

Когда крем закончился, я помог завязать купальник. Она перевернулась, села, взяла флакон и молча выдавила остатки себе на ладонь.

— Теперь ты. Ложись.

Её ладони были прохладными, а движения медленными, и вскоре я понял, что пахнет чем-то персиковым, что я уже слышал в гостиной дэ Леонов.

Потом она наклонилась и поцеловала меня.

Коротко, на пробу, и, не встретив сопротивления, повторила. Второй поцелуй вышел длиннее. Где-то у лестницы кашлянул Хавьер, и я не понял, случайно или нет.

— Твой телохранитель смотрит в море, — прошептала Карла, не отстраняясь.

— Он профессионал.

— А мои?

— Твои, кажется, вообще не моргают. Но тоже смотрят на воду.

Она рассмеялась мне в шею, откинулась на свой шезлонг и закрыла глаза. Ни слова про Катрин, ни слова про то, что будет дальше. Карла умела не задавать вопросов, на которые ответ ей не понравится, и в этом мы с ней были похожи.

Солнце пошло на закат, бармен принёс лёд и два бокала, и я всё-таки уснул.

Меня разбудил Хавьер, когда солнце уже село. Карла ушла к себе в каюту. Так что я был вынужден разделять каюту с Хавьером. Хорошо, что кроватей было две.

Разбудил меня свет, проникающий внутрь через иллюминатор.

Наспех умывшись, я привёл себя в порядок, сделал несколько отжиманий и поднялся на палубу. Море вокруг парома стало другого цвета, зеленоватого у самого борта, и по нему тянулись длинные полосы, как от невидимых лодок.

Впереди из дымки поднималась Сарда.

Сначала я увидел горы, серые и голые на вершинах, потом террасы на склонах, светло-зелёные, нарезанные по склону как по линейке. Цитрусы, о которых говорили портовые в Корсе. Ниже начинались белые крыши, а ещё ниже, у самой воды, порт. У дальнего причала стоял огромный корабль, и на торговое судно он не походил ни капли.

Карла подошла к поручню и посмотрела туда же.

— Это он?

— Похоже на то.

— Большой.

— Рафаэль предупреждал.

Она помолчала, разглядывая корабль, и на её лице снова появилось вчерашнее любопытство.

— Я всё-таки правильно взяла третье платье.

Паром сбавил ход, и с берега, из тумана, донёсся первый звук острова — колокол. Кто-то в порту отбивал время, с длинными паузами, и я подумал, что здесь, кажется, вообще никто не торопится.

Нам это подходило.

Рафаэль ждал нас на пирсе.

Невысокая жилистая фигура у самого края, руки в карманах, голова опущена. За неделю на острове он загорел. Рядом стоял пыльный внедорожник с местными номерами и открытыми настежь дверцами, чтобы не раскалялся.

— Сеньор Виктор. Сеньорита дэ Леон. — Он кивнул Карле, и я заметил, как он старается не смотреть на неё дольше, чем требует вежливость.

Сарда встретила нас жарой, отличающейся от корсиканской. Там она была влажной, здесь сухой, с запахом лимонной корки, нагретого камня и дизеля от рыбацких лодок. Порт оказался меньше, чем выглядел с моря: два крана, бетонные пирсы, склады с облупленной краской и солдаты в выцветшей форме у ворот, которые проверили наши документы.

Город лежал дальше, ярусами. Дома из светлого камня, тесные улочки, бельё поперёк переулков, и над всем этим колокольня, чей звон я слышал с палубы. Люди двигались медленно, часов здесь, кажется, не носили, и на площади у порта старик в соломенной шляпе продавал апельсины прямо из ящика, не пытаясь их даже разложить.

— Тут всё так, — подтвердил Рафаэль, проследив за моим взглядом. — Государство закрытое, чужих не любят, но деньги берут охотно. Я два дня ждал разрешения зайти на базу. Потом принёс бутылку полковнику, и разрешение быстро нашлось.

Внедорожник тронулся, и Рафаэль заговорил о деле. За время, проведённое здесь, он явно выучил всё, что можно было выучить, и теперь торопился выложить.

— С кораблём всё просто. Он морально устарел. Не безнадёжно, ходит, стреляет, машины в порядке, но относительно новых он не тянет. Продать его некому. Соседи не купят, у них свои такие же, крупные державы не возьмут, а на металл резать дорого. Военные не знают, куда его девать, и стоянка съедает бюджет. Вот они и решили: кто берёт базу, тот берёт и корабль. Хоть какие-то деньги в казну.

— А база?

— База большая. Весь мыс за портом, полсотни гектаров, если считать с пустырями. Пять лет назад им поставили дополнительные узлы связи. Кто-то ошибся в цифрах, и теперь у них излишек, который тоже расходует бюджет. Это часть системы, и её можно отрезать без вреда. Её и продают. Не всю базу.

— С линиями?

— С линиями. Иначе я бы вам не звонил.

Карла сидела сзади, между двумя молчаливыми людьми отца, и слушала так внимательно, что я оглянулся.

— Интересно? — не удержался я.

— Впервые в жизни при мне кто-то покупает военную базу и корабль. Это интереснее, чем автосалон.

База начиналась сразу за складами порта.

Ржавый забор, ворота с одной работающей створкой, дорога в трещинах, из которых лезла жёсткая трава. За воротами тянулись приземистые корпуса с плоскими крышами, облупленные до серого бетона, между ними торчали мачты с антеннами. Зато дальше, на самом мысу, стояло новое здание, белое, с чистыми окнами и тарелками на крыше, и на его фоне остальная база выглядела ещё старше.

Штаб оказался в двухэтажном доме с колоннами, оставшемся, судя по лепнине, от какой-то прежней власти. Полковник Манка, худой седой человек с обветренным лицом и медленной речью, принял нас в кабинете с картой острова на всю стену.

— Сеньор дэ Фуэго. Мне доложили, что вы хотите сначала осмотреться, потом говорить.

— Верно.

— Правильный порядок. Идёмте.

Корабль стоял у дальнего причала, и это был тот же серый корпус, который я видел с парома. Вблизи он оказался больше и старше. Краска на бортах немного шелушилась, а на палубе ни одного пятна ржавчины, только свежая серая краска и запах нагретого металла.

— «Аквила», — представил полковник. — Тридцать два года в строю. Экипаж списан вместе с кораблём, но они живут все здесь, на острове. Ваш инженер их собрал.

Рафаэль подтвердил кивком.

— Капитан Санна и пятьдесят человек экипажа.

Собственно, сам капитан ждал на трапе. Плотный, лет пятидесяти, с седой щетиной. Он козырнул полковнику, окинул меня взглядом и, судя по лицу, увидел мальчишку, который собирается купить его корабль как игрушку. Мнения он не высказал. Провёл нас по палубе, показал башни, спустил в машинное отделение, где гудели вентиляторы и пахло горячим маслом, и по дороге обронил, что машины перебраны прошлой зимой своими руками, потому что больше некому.

По его команде носовая башня повернулась, и стволы медленно прошли над причалом. Карла, стоявшая рядом, невольно отступила на шаг, и я услышал, как один из людей Габриэля хмыкнул. Зрелище было убедительным. Корабль устарел для войны, но для того, чтобы никто не задавал вопросов о том, чьё судно стоит в порту, его хватало с избытком.

— Он ходит? — уточнил я у капитана.

— Двадцать узлов. Двадцать два, если очень попросить.

— А стреляет?

— Стреляет.

— Хорошо, что стреляет.

Санна впервые за экскурсию задержал на мне взгляд.

Мой узел связи стоял в стороне, за собственной оградой, как и обещал Рафаэль.

Снаружи он ничем не отличался от остальных корпусов: серый бетон, плоская крыша, две мачты. Внутри, за железной дверью, начиналось другое место. Полы вымыты, кабели уложены в лотки и подписаны, стойки протёрты. На стене висела карта мира, утыканная булавками, а на столе в углу аккуратно лежали стопкой журналы о путешествиях с закладками.

Хозяин всего этого поднялся нам навстречу.

Тадео Пирас, сержант-техник, лет сорока, худой, с внимательными глазами и руками человека, который годами работает с тонкими вещами. Форма на нём сидела аккуратно, но без старания, и было видно, что здесь он живёт.

— Сеньор дэ Фуэго. Мне сказали, что вы покупаете узел. — Он произнёс это без особой радости. — Я покажу.

Показывал он долго и подробно, с дотошностью человека, влюблённого в своё дело. Каждую линию, каждую стойку, подстанцию, резервный ввод, систему охлаждения. Рафаэль шёл следом, задавал вопросы, и с каждым ответом озадаченность на его лице проступала отчётливее.

— Здесь всё как новое.

— Здесь всё так, как должно быть, — поправил Тадео. — Новое или старое — неважно. Важно, чтобы быстро работало.

Рафаэль промолчал, но по его глазам я понял, что он сравнивает это место со своим цехом в Корсе, и сравнение выходит не в его пользу. Тонкая, почти неуловимая зависть человека, который считал себя лучшим механиком на побережье и только что увидел, что бывает иначе.

Кроме Тадео на узле работали трое: два техника и электрик, все местные, все служили здесь по многу лет. Я расспросил каждого и услышал примерно одно: узел хороший, сержант строгий, уходить некуда.

— А вы? — поинтересовался я у Тадео, когда мы остались у карты. — Куда собираетесь после продажи?

Он кивнул на булавки.

— В отпуск. Рапорт подан. Пятнадцать лет на этом мысу, сеньор дэ Фуэго, и ни одного дня за пределами острова. Когда узел продадут, мне полагается увольнение по выслуге. Хочу посмотреть, как выглядят места на этой карте вживую.

Он произнёс это спокойно, без пафоса, словно всё уже решено.

Всё сходилось в одну простую мысль.

Полковник продавал мне железо: бетон, кабели, старый корабль. За железо он и просил денег. Только железо само по себе ничего не стоило. Узел держался на людях, которые не давали ему развалиться. Корабль держался на капитане и команде, которые перебирали машины своими руками. Без них я получил бы дорогой металлолом на чужом острове. С ними получал готовую команду, которую в Валентии не собрал бы и за год.

Значит, покупать надо не только бетон и стены. Покупать надо людей.

Торговались в кабинете полковника, при закрытых дверях.

— Узел беру, — начал я. — Цена, которую вы назвали Рафаэлю, меня устраивает. С одним условием. Персонал узла остаётся со мной. Я пролонгирую с ними контракт.

Полковник Манка помолчал, разглядывая карту.

— Пирас подал рапорт.

— Знаю. С ним я поговорю сам.

— А корабль?

— Корабль беру, раз иначе нельзя. Но с экипажем. Капитан Санна и его люди служат у вас, но ходят на моей «Аквиле» и получают жалованье от меня. Срок неопределённый, пока вы не купите себе новый корабль, чтобы им было где работать. Но не больше года. Через год либо у вас есть новое судно, либо экипаж переходит ко мне окончательно.

Полковник поднял глаза.

— Вы понимаете, что фактически нанимаете нашу армию?

— Я понимаю, что оплачиваю вам содержание людей, которых вы иначе списали бы на берег. Ваш бюджет получает деньги за базу, за корабль и ещё год не тратит ни песо на экипаж. Я не вижу, где здесь ваш проигрыш.

Полковник ещё раз оглянулся на карту, покосился на Рафаэля, который сидел у стены и старательно изображал мебель, и кивнул.

— Согласен. Бумаги подготовят к вечеру.

С Тадео я остался наедине в его узле, как раз после того, как вышел от полковника.

Он не сел. Стоял у стола с журналами и смотрел на меня без злости, скорее с обидой, которую старался спрятать.

— Я подал рапорт, сеньор дэ Фуэго. Я пятнадцать лет ждал этого отпуска. Что я вам сделал плохого?

— Ничего. Поэтому и хочу оставить.

— Это не ответ.

— Это половина ответа. Вторая половина вот какая. — Я кивнул на карту с булавками. — Тебе нужны эти места. Мне нужен человек, который увидит в этих местах то, чего не увижу я. Технологии, оборудование, решения, идеи, которые лучше наших или могут в будущем нам пригодиться. У тебя есть опыт, знания и понимание. Ты будешь ездить по всей планете, смотреть, привозить. Всё за счёт компании: дорога, гостиницы, билеты. Отпуск, за который тебе ещё и платят.

Тадео молчал, и я продолжил.

— Но у тебя есть выбор. Ты готовишь себе смену, передаёшь узел, и я тебя не держу. Через три месяца уезжаешь куда хочешь, за свой счёт. Выбирай сам, я не обижусь ни на одно из решений.

Тадео перевёл взгляд с карты на стойки.

Так смотрят на детей, которых собираются оставить чужим.

— Смену за три месяца не подготовишь, — произнёс он наконец. — Тут год нужен, и то не факт.

— Значит, ты сам ответил.

— Да. — Он усмехнулся, первый раз за день. — Только карту я заберу с собой. Чтобы не забыть всех мест.

— Забирай.

Рафаэль с Хавьером, когда я вышел, ждали у машины.

— Оставили?

— Оставил.

— Правильно, — Рафаэль покачал головой. — Я тут неделю ходил по этой базе. Всё разваливается, крыши текут, забор упал в двух местах, дорога как после бомбёжки. А к его узлу не докопаешься. Двадцать девять лет, и всё как новое. Я так не умею. Пока не умею.

Бумаги подписали в кабинете полковника, при двух свидетелях.

Договор на узел, договор на «Аквилу», два контракта на персонал, акт передачи. Полковник Манка ставил подписи медленно, разглядывая каждую страницу.

Когда последняя подпись легла на последний лист, я посмотрел в окно, где над дальним причалом торчали мачты «Аквилы», и понял, что домой на пароме не поеду.

— Полковник. Мне нужно проверить корабль на ходу и экипаж в работе. Я иду на нём в Валентию.

Манка поднял брови.

— Военное судно в чужой порт?

— Поэтому я и прошу вас о последней услуге. Документы для захода. Уведомление, флаг, что там полагается. Вы это делали, я нет.

Полковник переглянулся с адъютантом и тяжело вздохнул. Судя по этому вздоху, он только что продал корабль и вдруг понял, что от хлопот с ним избавился не до конца.

— Транзитные бумаги оформим. Флаг нейтральный, судно частное, экипаж наёмный, заход по уведомлению. Фавора примет, там к нам привыкли. Но заходить вы будете под своей ответственностью.

— Разумеется, полковник.

Карла, стоявшая у двери всё это время, наконец подала голос.

— Значит, домой на военном корабле.

— Разумеется.

— Я знала, что не зря взяла третье платье.

Полковник перевёл взгляд с неё на меня, и впервые за день на его обветренном лице появилось что-то похожее на улыбку.

Гильермо дэ Мачадо.

Про Сарду ему сообщили в момент, когда Виктор купил билеты.

Портовые конторы Фаворы работали со страховой компанией семьи дэ Мачадо, и кое-кто до сих пор считал себя обязанным. Диспетчер по фамилии Оливер позвонил вечером, когда Гильермо сидел один в пустом баре очередного клуба и пил то, что бармен наливал.

— Дэ Фуэго купил билеты на Сарду на вечерний паром. С ним представительница семьи дэ Леон, та, что с обложек, и три человека охраны.

— Зачем ему Сарда?

— Не знаю, дон Гильермо. К ним уехал его инженер, неделю назад.

Гильермо положил трубку и долго смотрел на пустую стойку. Бармен делал вид, что протирает бокалы.

С Сарды в Валентию ходил один паром. Семнадцать часов открытой воды, где нет ни береговой охраны, ни свидетелей, ни связи, кроме той, что стоит на самом судне. Сарда закрытая, чужая, и в Фаворе про неё знали только, что там дёшево и туда лучше не соваться. Если с паромом что-то случится на этом переходе, никто не удивится. Про сардинских контрабандистов писали каждый год.

Необходимая мысль быстро сформировалась.

Людей он нашёл через Ринкона.

Мужчина держал в Фаворе прокат яхт, и все знали, что кроме них он сдаёт напрокат много чего ещё. С Гильермо они были знакомы с тех времён, когда отели заказывали у него катера для гостей. Встретились на воде: Ринкон подогнал катер, Гильермо поднялся на борт, и они отошли на милю от берега, где никто не подслушает.

Вода хлопала о днище, и Гильермо, никогда не любивший воду, держался за поручень чуть крепче, чем следовало.

— Мне нужны люди, привычные к работе в море. И судно, на котором их не догонят.

Ринкон не удивился.

Он вообще редко удивлялся.

— Есть команда. Бывшие военные, с той стороны залива. Катер тоже есть. Списанный военный, с пулемётом на носу и с движками, которые дают тридцать узлов. Береговая охрана его не догонит, паром тем более.

— Сколько?

Ринкон назвал цифру. Гильермо кивнул, не торгуясь, и это, кажется, впервые заставило хозяина катера посмотреть на него внимательно.

— Что нужно сделать?

— Виктор дэ Фуэго поплывет домой. Его нужно перехватить в открытом море. Подняться на борт, взять то, что берут контрабандисты, кассу, груз, ценности. И случайно застрелить одного пассажира.

— Случайно? — улыбнулся Ринкон.

— Но с ним охрана… Она тоже может оказать сопротивление, верно? — Гильермо говорил с удовольствием. — Он должен исчезнуть. Пусть его найдут через неделю на каком-нибудь берегу, или не найдут вовсе. Всё остальное должно выглядеть так, как выглядит сардинский набег. Флага нет, лиц нет, говорить только на их наречии. Чтобы завтра в газетах было слово «пираты».

Ринкон ответил не сразу. Катер качало, и на берегу, вдоль косы, зажигались огни гостиниц, среди которых два корпуса ещё носили имя дэ Мачадо.

— Дэ Фуэго, — повторил он. — Это дорого.

— Я заплатил.

— До того, как вы назвали имя цели. Насколько я знаю, у него мета в охране. Придётся тяжко.

Знать всё о некоторых влиятельных и известных людях Валентии входило в обязанности Ринкона. Иначе его бы не называли профессионалом в узких кругах.

— Я знаю, чем это может обернуться. — Гильермо отпустил поручень и выпрямился. — Он забрал у меня всё, что можно забрать, и оставил столько, чтобы я мог платить за то, что осталось. Терять мне нечего, Ринкон. А ему есть.

Мужчина выслушал, кивнул и завёл мотор.

— Мне сообщат, как только он отплывёт. Перехватим в нейтральных водах утром, примерно на середине. Связь по спутнику, один звонок после окончания задания.

— Договорились, — согласился Гильермо.

Утро субботы он встретил на террасе.

Особняк дэ Мачадо стоял на скале над побережьем, и терраса висела над морем так, что дом с неё выглядел плывущим. Отец купил его в удачный год, ещё до того, как научился считать деньги. С террасы просматривался весь залив, от косы до мыса, и в ясные дни на горизонте угадывалась серая полоса, которую местные называли Сардой.

Гильермо сидел в кресле, в халате, и пил апельсиновый сок с мякотью, который ему выжимала кухарка, единственная из прислуги, кого он ещё мог себе позволить. Сок был прохладным, кислым, с горчинкой от кожуры, и он пил его медленно, маленькими глотками, потому что делать больше было нечего.

На столе рядом лежал спутниковый телефон. Толстая трубка с короткой антенной, которую Ринкон дал вместе с командой. Гильермо смотрел на неё каждые две минуты. Солнце поднялось над водой, чайки орали над скалой, внизу шуршал прибой, и ничего, кроме этого, не происходило.

Он представлял, как это выглядит. Серый катер выходит из-за горизонта, паром сбавляет ход, люди в масках поднимаются по борту. Пассажиры кричат, кто-то прячет кольца, дэ Леон бледнеет и жмётся к охране, а мальчишка дэ Фуэго стоит со своим умным лицом и наконец не знает, что сказать. Гильермо прокручивал эту картину много раз.

Телефон зазвонил в восемь сорок.

Он схватил трубку так быстро, что расплескал сок на халат, и не заметил.

— Слушаю.

Голос в трубке шёл с треском, издалека, и на фоне гудели моторы.

— Мейдей. Мейдей. Отбой операции. Уходим.

Гильермо решил, что не расслышал.

— Что значит «отбой»? Повторите. Кто такой Мейдей!

— Отбой. Отмена. Возвращаемся на базу.

— Почему?

Пауза в трубке заполнилась треском, и Гильермо успел подумать, что связь оборвалась. Но вдруг на том конце что-то громко бахнуло.

— У нас недостаточная огневая мощь.

— Какая ещё мощь? — Он вскочил, и кресло грохнуло о плитку. — У вас военный катер!

— А у них военный корабль!

Связь оборвалась окончательно.

Деньги закончились как-то подозрительно быстро.

Ещё совсем недавно я смотрел на счета и считал, что запас вполне приличный. Потом появилась Сарда, бывший военный узел связи, необходимость вложиться в его переоборудование, оставить персонал, оформить контракты, купить вместе с базой корабль и заодно взять на содержание экипаж. В итоге после нескольких подписей в кабинете полковника сумма на счетах перестала вызывать ощущение финансовой свободы. Бедным я, конечно, не стал, но то приятное чувство, когда можно не смотреть на стоимость очередного проекта, закончилось. Деньги, как оказалось, имели дурную привычку исчезать особенно быстро именно тогда, когда приобретаешь военную базу и сто тридцать метров убойного металла в придачу.

«Аквила» шла в сторону Валентии ровно и тяжело, почти не замечая волн. Где-то впереди держался паром, на котором мы должны были возвращаться изначально. Теперь его белый корпус время от времени появлялся над горизонтом, а я стоял в ходовой рубке и слушал, как капитан Санна разговаривает с портовым диспетчером. Голос из динамика несколько раз уточнил название корабля, регистрационные данные, порт назначения и статус судна, после чего подтвердил разрешение на заход.

— И всё? — спросил я, когда Санна положил трубку. — Нас действительно пустят в гражданский порт вот на этом?

Капитан посмотрел на меня так, будто вопрос был куда страннее самого корабля.

— А почему нет, сеньор дэ Фуэго? Судно больше не военное. Формально это частное морское судно специального типа. Можно считать очень большой яхтой, если вам так спокойнее.

Я выглянул через стекло на носовую башню.

— Очень убедительная яхта.

— Вооружение придётся опечатать перед входом в порт, — невозмутимо продолжил Санна. — Боезапас хранится отдельно, доступ только у лицензированного персонала. Разрешение на вооружение есть, документы на хранение есть, экипаж допущен. Там много условий, но мы проходили это раньше при заходах в иностранные порты. Диспетчер подтвердил приём, так что трудностей не будет.

— А пушки?

— Опечатаем системы управления и зафиксируем орудия в походном положении.

— Пулемёты?

— То же самое.

— Торпеды?

Санна чуть помолчал.

— Сеньор дэ Фуэго, если вы продолжите перечислять вооружение, диспетчер от этого разрешение не отзовёт.

Я усмехнулся и снова посмотрел вперёд.

Ярмо на шее внезапно перестало выглядеть таким уж фатальным.

Капитан, видимо решив, что новый владелец всё-таки должен понимать, что именно купил, устроил нам с Карлой полноценную экскурсию. Не ту короткую пробежку на Сарде, а полный расклад. Начали с носового орудия. Вблизи башня выглядела намного внушительнее, чем с причала. Металл нагрелся на солнце, вокруг пахло морской солью, смазкой и краской. Санна объяснил основные системы, показал помещения хранения боеприпасов, тяжёлые герметичные двери, механизмы подачи и посты управления. Внутри корабль напоминал огромный организм, где каждый коридор, лестница и люк имели совершенно конкретное назначение. Никакого лишнего пространства, никакой красоты ради красоты, всё подчинено работе.

Карла слушала внимательно, хотя по её лицу было видно, что половину технических терминов она пропускает мимо ушей. Зато там, где можно было потрогать механизм, посмотреть в прицел или заглянуть внутрь какого-нибудь отсека, интерес просыпался мгновенно. Санна довольно быстро это заметил и перестал объяснять нам устройство корабля как детям.

Затем он вывел нас к кормовой части, где находилась вертолётная площадка. Я остановился. На площадке стоял вертолёт.

Старенький, с потускневшей окраской, компактный, явно когда-то военный. Лопасти были сложены вдоль корпуса, возле колёс стояли упоры.

— Это ещё что? — спросил я.

Санна пожал плечами.

— Штатная машина корабля. Осталась вместе с ним.

Я медленно повернулся к Карле.

Она уже улыбалась.

— Не говори.

— Я ничего не сказала.

— Ты подумала.

— Конечно.

Я снова посмотрел на вертолёт.

Покупка нравилась мне всё больше.

Фрегат длиной около ста тридцати метров по меркам обычных яхт вообще выглядел чудовищем. Я когда-то видел фотографии крупнейших яхт миллиардеров и прекрасно помнил, что подобные размеры уже относились к той категории, где владелец переставал объяснять окружающим, сколько у него денег. Конечно, «Аквила» не имела бассейна, стеклянных салонов, дизайнерских лестниц и золотых смесителей, зато у неё имелись пушки, вертолёт, полноценная силовая установка, дальность хода и корпус, рассчитанный совсем не на прогулки возле берега.

Если немного переделать каюты, нормализовать бытовые помещения и сократить штат до разумного минимума, получится великолепная семейная яхта.

Вооружённая до зубов семейная яхта.

От самой мысли я едва не рассмеялся.

Когда экскурсия закончилась, мы с Карлой устроились на корме, где ветер чувствовался слабее. Шезлонгов на военном корабле почему-то не предусмотрели, поэтому пришлось довольствоваться парой складных кресел, найденных экипажем. Карла почти сразу избавилась от верхней одежды и осталась в купальнике, а я снял рубашку, подвернул штанины и вытянул ноги навстречу солнцу.

Море вокруг было спокойным, корабль шёл ровно, оставляя за кормой широкую белую полосу. Кто-то из матросов принёс нам два простых коктейля в металлических кружках, потому что нормальной барной посуды на борту, естественно, тоже не оказалось. Получилось даже лучше. Карла сидела рядом, щурилась на солнце и время от времени убирала волосы с лица.

Я посмотрел на неё и поймал себя на знакомой мысли.

Нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать очевидного.

Одна из самых красивых женщин Валентии была ко мне явно неравнодушна. Причём настолько, что это давно перестало быть вопросом догадок. Карла могла ничего не говорить, но взгляд выдавал куда больше слов. Иногда мы просто смотрели друг на друга дольше, чем принято между друзьями. В такие моменты она чуть улыбалась, словно ждала, что именно я сделаю дальше, и между нами появлялось это странное напряжение, которое невозможно было объяснить привычкой или дружбой.

А эти редкие поцелуи. Неужели я их и правда жду? И всё же я постоянно останавливался. Не потому что не хотел. Наверное, как раз наоборот.

С другими женщинами всё было просто. Встреча, удовольствие, утро, иногда ещё несколько встреч. Никаких обязательств и никаких последствий, кроме тех, которые можно решить разговором. С Карлой подобная схема казалась невозможной. Стоило сделать ещё один шаг, и обратно уже не отойдёшь так, будто ничего не произошло.

Это было похоже на край высокого обрыва. Прыгнуть хотелось, но где-то внизу обязательно менялся весь привычный мир.

Карла поймала мой взгляд и слегка прищурилась. Лисьи глаза. Она тоже всё понимала. Вот что вдруг пришло мне в голову. Не только я тянул время, Карла делала то же самое.

Мы оба будто ходили вокруг одной границы, прекрасно видели её и почему-то не торопились переходить. Любовь? Слово показалось слишком громким. Я отпил коктейль и посмотрел на море.

С этим нужно было разобраться. Желательно раньше, чем обстоятельства разберутся за меня.

На горизонте снова показался паром. «Аквила» шла примерно тем же курсом, поэтому время от времени мы видели его между волнами. Карла что-то рассказывала про своего отца, я смеялся, потом разговор перескочил на детство, снова на родителей, школа, университет…

Спокойствие закончилось вместе с появлением капитана.

Санна подошёл без спешки, но по его лицу я сразу понял, что пришёл он не ради коктейля.

— Сеньор дэ Фуэго, у нас впереди проблема.

Я поставил кружку.

— Какая?

— К парому идёт быстроходный катер. Военного типа. Флага нет, на вызовы не отвечает. На палубе люди с оружием, часть в масках.

Карла выпрямилась.

— Пираты?

— Похоже на то, — спокойно ответил капитан. — До парома им осталось немного. Мы можем продолжить своим курсом или вмешаться. Решение за вами.

Ещё час назад мне казалось забавным, что я купил вооружённую яхту.

Теперь шутка внезапно получила практическое применение.

— Показывайте.

В рубку мы поднялись почти бегом. Экипаж уже работал. На столе лежала карта, кто-то наблюдал за катером через оптику, рулевой немного изменил курс. Через передние стёкла прекрасно просматривалась носовая часть корабля и массивная башня главного калибра.

— Увеличить ход, — приказал Санна.

По корпусу прошла лёгкая вибрация. «Аквила» начала набирать скорость.

Разница ощущалась даже внутри. До этого корабль словно лениво скользил по морю, теперь нос увереннее резал волну, а белая вода пошла выше вдоль бортов. Паром постепенно приближался. Катер был уже рядом с ним, шёл наперерез и пока будто вообще не обращал внимания на приближающийся фрегат.

Я взял бинокль. Даже отсюда людей было видно достаточно хорошо. Маски, оружие, никакого флага.

— Они нас не видят? — спросил я.

Санна хмыкнул.

— Видят. Просто либо не понимают, кто мы, либо надеются успеть.

Я опустил бинокль.

— Можем уничтожить?

Капитан посмотрел на расстояние между катером и паромом.

— Сейчас опасно. Слишком близко. Можно зацепить гражданское судно, осколки тоже могут уйти туда.

— Предупредительный рядом сможете?

— Да.

Я кивнул.

— Давайте.

Команда изменилась мгновенно. Один из моряков повторил приказ, другой что-то сообщил на пост управления огнём. Носовая башня ожила и медленно повернулась.

Я видел подобное только в кино. Вживую происходящее ощущалось совсем иначе. Ствол остановился чуть в стороне от катера. На секунду в рубке стало странно тихо.

Потом орудие ударило.

Грохот пришёл даже через корпус и стёкла. Где-то впереди над морем поднялся столб воды, взрыв произошёл правее и позади катера.

Эффект оказался моментальным.

Катер сбросил скорость, дёрнулся в сторону, на палубе началась суета. Через несколько секунд он уже разворачивался от парома.

Санна смотрел вслед.

— Отпускаем или…

Он поднял бровь.

Я тоже посмотрел на удаляющийся катер.

Люди на борту только что собирались захватить гражданское судно. Возможно, ограбить пассажиров. Возможно, сделать что-нибудь хуже.

Я поднял руку, сложил два пальца как пистолет и медленно повёл ими вслед за катером.

Санна понял без дополнительных объяснений.

— Цель сопровождаем.

Башня начала поворачиваться.

Катер уже набрал скорость и резал воду острым носом, оставляя за собой длинный белый след.

Несколько секунд я смотрел на него.

— Бум, — чётко сказал я, и звук вырвавшийся изо рта тут же заглушил выстрел.

Орудие грохнуло.

На этот раз впереди появился не столб воды.

Катер словно исчез внутри вспышки. Над морем поднялось облако огня, затем его быстро сменил тяжёлый тёмный дым. Когда ветер немного разорвал завесу, на поверхности уже оставались только разбросанные обломки и пятно на воде.

Я несколько секунд смотрел туда, потом развернулся.

Карла стояла чуть позади.

Она смотрела на меня задумчиво, слишком внимательно для человека, который просто наблюдал за стрельбой.

Я улыбнулся.

— Думаю, можем возвращаться к солнечным ваннам.

Карла сидела в раскладном кресле и грелась под солнцем, но расслабиться уже не получалось.

Виктор стоял впереди, возле края кормовой площадки. Под ним было ещё несколько метров палубы, затем борт и белая вода, которую огромный корабль разрезал на две расходящиеся полосы. Ветер трепал его волосы и относил сигаретный дым в море.

Она смотрела ему в спину.

Пять минут назад этот парень приказал уничтожить катер. Там находились люди.

Бандиты, пираты, вооружённые преступники, которые собирались напасть на пассажирский паром, но всё равно люди. Десяток, возможно больше. Несколько слов, движение пальцев, один выстрел, и их больше не существовало.

Теперь Виктор стоял у борта и спокойно курил, разглядывая волны, словно самое важное событие утра уже закончилось.

Удивляло ли это Карлу? Наверное, должно было. Но не удивляло.

Она уже видела подобного Виктора. Не на переговорах, не перед камерами, не в окружении сотрудников, где он мог улыбаться, шутить и изображать молодого предпринимателя, который случайно слишком быстро стал богатым. Другого. Того, который появился в клубе, когда её похитили, и не тратил время на сомнения, если решение уже принято.

Он мог быть лёгким, смешным, временами совершенно несерьёзным, но где-то под этим существовала черта, за которой исчезали компромиссы.

Карлу беспокоило другое. Она не боялась.

Не испытывала отвращения и даже не могла заставить себя осудить его так, как, наверное, следовало бы. Вместо этого внутри жило опасное, стыдное восхищение. Не самим выстрелом и не смертью людей, а абсолютной уверенностью, с которой было принято решение.

Он не спросил, что правильно. Он решил.

Карла отвела взгляд на море и попыталась убедить себя, что именно это её и тревожит.

Получалось плохо. Виктор докурил, бросил окурок в металлическую пепельницу и обернулся. На лице уже не осталось ничего от человека, который несколько минут назад стоял в командной рубке перед орудийным расчётом.

— Коктейль ещё жив?

Карла посмотрела на железную кружку рядом с собой.

— Лёд умер героем.

— Тогда придётся сделать новый.

Он подошёл ближе, и она снова поймала себя на том, что слишком долго смотрит ему в глаза. В то время как внизу живота разливается жгучее желание.

Тайрон был раздражён уже с самого утра, и дело было даже не в перелёте. Час в вертолёте он переживал спокойно, особенно если в конце ждал актив, который приносит деньги. Здесь же всё было наоборот. Один из отелей, недавно выкупленных у дэ Мачадо, упорно не хотел превращаться в нормальный бизнес и вместо прибыли подбрасывал одну проблему за другой. То персонал требовал пересмотра старых контрактов, то поставщики вдруг вспоминали о многолетней дружбе с прежними владельцами, то местная администрация не могла решить вопрос, на который в Фаворе ушло бы двадцать минут.

К середине дня Тайрон уже сидел на террасе ресторана прямо у побережья Сапфирового моря, смотрел на сверкающую воду и пытался не думать о том, что прилетел сюда лично ради парковочного места.

Ситуация была до смешного простой. Три крупных отеля делили между собой участок побережья, пляжные зоны и небольшую марину. Исторически у каждого было своё место у центрального пирса, где стояла яхта для гостей и владельцев. У соседей яхты были свои. Дэ Мачадо же судно арендовали, а после продажи гостиницы договор закончился, яхту забрали, и причал несколько недель пустовал.

Этого оказалось достаточно.

Один из соседей переставил свою вторую яхту на освободившееся место и теперь делал вид, будто так было всегда. Второй его поддерживал, потому что обоим идея вытеснить столичного владельца из марины почему-то казалась великолепной.

Тайрон смотрел на яхту и медленно постукивал пальцами по столу.

Яхта была нужна. Это фото, презентабельность для отеля, морские прогулки, аренда, порою яхта могла приносить больше денег чем половина отеля. Ситуацию надо было как-то решать. Поставить пока что-то своё? До того, как будет куплена или арендована новая.

Две беспросветные деревенщины.

Причём состоятельные деревенщины, что делало их ещё хуже. Люди, которые всю жизнь владели гостиницами на одном берегу, знали каждого чиновника в радиусе пятидесяти километров и искренне считали, что любой приезжий через месяц устанет спорить и уедет обратно в столицу.

Возможно, с кем-то другим схема действительно работала.

Тайрон отпил кофе и вдруг вспомнил вчерашний разговор с Элеонорой. Она упоминала, что Виктор зачем-то уехал на Сарду. Что именно понадобилось младшему сыну на острове, Тайрон так и не понял. Последнее время пытаться отслеживать все его проекты стало бессмысленно. Стоило запомнить один, как появлялись ещё два.

Гиперактивный мальчишка. Он достал телефон и набрал номер. Виктор ответил не сразу.

— Да?

— Ты где?

На другом конце несколько секунд было слышно шум, похожий на ветер.

— В порту.

— В каком ещё порту?

— В Лоне. Только пришёл.

Тайрон поднял взгляд на море.

— Ты уже вернулся с Сарды?

— Получается, да. А что?

— Хорошо. Там моя «Ликария» стоит, если экипаж на месте, перегони её ко мне.

— Зачем тебе яхта? — недоуменно спросил младший.

Тайрон поморщился и ещё раз посмотрел на чужое судно возле пирса.

— Здесь соседи немного не поняли, с кем связались. Решили отжать моё место в марине, пока оно пустовало. Хочу поставить туда «Ликарию», чтобы вопросов больше не возникало.

— То есть тебе просто нужно занять место?

— Именно. Моя красавица там отлично встанет. От Лоны сюда меньше часа. Я уже итак потерял больше времени чем мог себе позволить.

На том конце повисла короткая пауза.

— Хорошо. Сейчас приплыву.

Связь оборвалась.

Тайрон убрал телефон и наконец немного расслабился. Вопрос был решён. Оставалось дождаться яхты, поставить её у пирса и закончить этот деревенский цирк.

Через десять минут к ресторану подошёл владелец соседнего отеля.

Сеньор Маркес был невысоким, плотным мужчиной лет пятидесяти, с густыми усами и загаром человека, который большую часть жизни провёл на одном и том же побережье. Он явился без особой спешки, пожал Тайрону руку и расположился напротив с видом хозяина всего берега.

— Вы хотели поговорить?

— Хотел, — Тайрон кивнул в сторону марины. — Ваша яхта стоит на месте моего отеля. Через час придёт моя. Уберите свою.

Маркес даже не посмотрел на пирс.

— Боюсь, сегодня не получится.

— Почему?

— Капитан дома.

— Позвоните ему.

— Заболел.

Тайрон медленно поставил чашку.

— Тогда найдите другого.

— Команда разъехалась.

— Соберите.

Маркес пожал плечами.

— Не так просто.

Тайрон некоторое время смотрел на него, пытаясь понять, действительно ли взрослый человек решил вести этот разговор именно так.

— Вы хотите сказать, что не можете передвинуть собственную яхту на тридцать метров?

— Я хочу сказать, что сегодня это невозможно.

— Почему?

Сеньор Маркес чуть задумался, словно только сейчас осознал, что объяснений уже не осталось.

— У капитана кот умер.

Тайрон замер.

— Что?

— Кот. Старый был. Семнадцать лет.

Несколько секунд Тайрон молчал.

Он повидал многое. Переговоры на сотни миллионов, банкротства, корпоративные войны, забастовки, шантаж, судебные процессы. Но ещё никто не пытался отнять у него причал при помощи мёртвого кота.

— Сеньор Маркес, — наконец произнёс он, подавшись немного вперёд. — Мне совершенно безразлично, кто у вашего капитана умер. Через час здесь будет моя яхта. Я предлагаю вам убрать свою самостоятельно.

Мужчина усмехнулся.

— Видел я таких столичных. Прилетаете, покупаете гостиницу и думаете, что теперь весь берег ваш. Здесь так не работает.

— Вы ошибаетесь.

— Посмотрим.

— Обязательно.

Маркес взял со стола бокал воды и совершенно спокойно отпил, будто разговор был закончен.

Тайрон почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. Больше всего бесила даже не яхта. Сам подход. Местный хозяин явно решил проверить нового владельца гостиницы, нащупать предел, понять, насколько далеко можно зайти.

Такие вещи нельзя было оставлять без ответа.

— Вы пожалеете об этом решении, — спокойно сказал Тайрон.

Маркес поставил бокал и улыбнулся.

— Мне это уже говорили. Обычно люди из столицы много говорят, но мы здесь не любим разговоры. Здесь судят по делам.

Тайрон ответил ему долгим взглядом.

Обед продолжался ещё почти час и получился удивительно неприятным. Маркес ел с аппетитом, рассказывал о сезоне, жаловался на туристов и время от времени будто специально поглядывал в сторону пирса. Тайрон отвечал коротко, всё сильнее убеждаясь, что перед ним человек, которому очень давно никто не объяснял простую истину о последствиях.

Телефон зазвонил, когда официант уже убирал тарелки, а Маркес лениво ушёл на улицу, судя по запаху табака, он был заядлым курильщиком.

Виктор.

— Да.

— Я почти на месте. Какой именно причал?

Тайрон повернулся к окну, но обзор был небольшим.

— Пока не получится поставить яхту. Видишь справа от центрального пирса белую, с синей полосой?

На том конце помолчали.

— Вижу.

— Вот там моё место. Его занял один невоспитанный немолодой человек. Я сейчас занимаюсь этим вопросом, скоро передумает.

— Он занял чужое место?

— Да.

— Тогда зачем тянуть?

Тайрон нахмурился.

— В каком смысле?

Но Виктор уже положил трубку. Тайрон несколько секунд смотрел на экран телефона. Что значит «зачем тянуть»?

Тайрон проследил за взглядом Маркеса.

Тот стоял у самого края марины рядом со своим охранником и смотрел куда-то за каменную косу, которая прикрывала бухту со стороны открытого моря. Тайрон повернул голову туда же и сначала не понял, что именно привлекло его внимание. На дальнем краю бухты будто сама коса пришла в движение. Серое пятно медленно отделилось от берега, вытянулось, над ним показались мачты и надстройка, и только через несколько секунд стало ясно, что это не оптическая иллюзия.

Из-за косы выходил корабль.

Тайрон снял солнцезащитные очки и несколько секунд просто смотрел, не веря собственным глазам. Серый корпус продолжал показываться из-за берега, вслед за надстройкой стала видна массивная башня на носу. Чем дальше судно выходило в акваторию, тем очевиднее становились его размеры.

Военно-морские силы Валентии?

Но что они вообще здесь забыли?

Фрегат длиной около ста тридцати метров величественно вошёл в бухту и начал двигаться к марине. На фоне белых яхт, прогулочных катеров и рыбацких судов он выглядел совершенно неуместно. Серый борт заслонял часть берега, надстройка возвышалась над остальными судами на несколько этажей, а башня главного орудия особенно нелепо смотрелась среди аккуратных частных яхт.

Люди на набережной тоже начали обращать внимание. Кто-то остановился, несколько работников порта вышли из здания администрации, на соседних причалах люди поднимались со стульев и всматривались в приближающийся корабль. Даже Тайрон на несколько секунд забыл о Маркесе и его яхте.

Потом заметил курс фрегата.

Корабль шёл прямо к ним.

Тайрон нахмурился.

— Что они делают?..

Фрегат начал сбрасывать ход, но продолжал подходить именно к тому пирсу, возле которого качалась яхта Маркеса. Белое судно, ещё час назад казавшееся вполне приличным по размеру, теперь выглядело рядом с ним почти катером.

Маркес тоже это понял.

Он несколько раз посмотрел на пирс, затем на корабль и сделал шаг вперёд.

Фрегат продолжал замедляться, но, судя по всему, не настолько, насколько следовало бы для нормальной швартовки. Огромный серый нос очень точно вошёл в пространство между краем пирса и яхтой Маркеса. Самого причала корабль не коснулся, прошёл почти ювелирно, зато свободного места для белого судна становилось всё меньше.

Сначала яхту качнуло волной от огромного корпуса.

Потом борт фрегата мягко прижался к ней и начал выдавливать наружу.

Раздался длинный неприятный скрежет.

Один из швартовочных канатов натянулся до предела, задрожал и с резким хлопком лопнул. Яхта дёрнулась в сторону, второй канат тоже не выдержал, и белое судно начало медленно отходить от пирса, беспомощно освобождая место значительно более крупному соседу.

Тайрон медленно перевёл взгляд на Маркеса.

Тот уже побагровел.

— Вы что творите, ублюдки⁈

Он сорвался с места и почти бегом двинулся вдоль пирса. Охранник поспешил следом.

Тайрон тоже пошёл за ними, но уже без прежней спешки. Что бы сейчас ни происходило, наблюдать за этим становилось всё интереснее.

К тому моменту, когда он приблизился, фрегат почти полностью остановился у пирса. На берег полетели швартовы, моряки быстро закрепляли их на тумбах, а затем на причал с тяжёлым металлическим грохотом опустился широкий трап.

Несколько секунд наверху никого не было.

Потом показались люди.

Первым спускался Виктор.

Улыбался широко и совершенно безмятежно, будто только что пришёл не на военном корабле, а на прогулочной яхте после приятного дня в море. Рядом шла Карла дэ Леон, за ними держались несколько охранников.

Тайрон остановился.

Конечно.

Кто же ещё.

Маркес подлетел к трапу как раз в тот момент, когда Виктор ступил на пирс.

— Вы совсем охренели⁈ — заорал он, показывая рукой на свою яхту. — Вы понимаете, что сделали? Это моё судно у пирса!

Виктор перевёл взгляд на отходящую от пирса белую яхту, затем обратно на Маркеса.

— Уже не у пирса.

— Ты…

Охранник Маркеса резко поднял руку с оружием.

Это движение стало его ошибкой.

Двое людей за спиной Виктора среагировали мгновенно. Почти одновременно оружие подняли и охранники Карлы. Через секунду человек Маркеса уже сам стоял под прицелом нескольких стволов.

Тайрон ускорил шаг.

— Вы мне угрожаете? — холодно спросил Виктор.

Улыбка с его лица исчезла так быстро, будто её там никогда и не было.

Маркес тяжело дышал, переводя взгляд с Виктора на вооружённых людей за его спиной.

— Я жду объяснений, — прошипел он. — И если не получу их, мне придётся действовать.

Тайрон уже хотел вмешаться и разрядить ситуацию, но Виктор ответил раньше.

— Это не угроза.

Он поднял над головой два пальца, сложив их на манер пистолета.

Маркес нахмурился.

Виктор медленно опустил руку и провёл пальцами по дуге, пока импровизированный ствол не оказался направлен прямо ему в лицо.

— Вот угроза.

На палубе за его спиной ожило главное орудие.

Массивная башня начала поворачиваться с тяжёлым механическим гулом. Делала это медленно, неповоротливо, но именно поэтому происходящее выглядело ещё хуже. Стволы прошли над водой, затем над частью пирса и остановились в направлении Маркеса.

Разговоры вокруг стихли. Охранник Маркеса очень аккуратно опустил оружие. Сам владелец отеля замер. Три секунды никто не произносил ни слова.

Виктор выдержал паузу и смачно сказал:

— Бу.

Маркес дёрнулся назад так резко, что едва не налетел на собственного охранника.

Тайрон наконец подошёл вплотную.

Виктор тут же снова улыбнулся, будто никакой пушки за его спиной вообще не существовало.

— Привет.

Тайрон несколько секунд молча смотрел на сына, затем перевёл взгляд на Карлу, после чего снова поднял голову к серому борту фрегата.

— Что это? — серьёзно спросил он, показывая на корабль.

Виктор оглянулся через плечо.

— Приобрёл по случаю недвижимость.

Тайрон медленно поднял бровь.

— Очень подвижная недвижимость. И с пушками.

— Пушки — элемент декора.

Карла рядом тихо фыркнула.

Виктор посмотрел на корабль ещё раз и добавил уже с совершенно невинным видом:

— Зато с видом на море.

На фабрику мы приехали к обеду.

И отдохнуть Тадео я не дал. Контракты подписаны, деньги ушли, а сам он, согласившись ездить по миру за мой счёт, ни разу не видел ни фабрики, ни людей, для кого будет искать.

Хавьер остановил машину у ворот, и Тадео вышел первым, с рюкзаком за плечом и тубусом под мышкой. Своим парням на узле он оставил инструкции на четырёх листах: почерк мелкий и ровный, каждый пункт пронумерован, внизу телефон штаба и телефон капитана. За узел можно было не переживать.

Старый завод он разглядывал долго. Серые корпуса, синие буквы «Vida» на фасаде, антенны на крыше и окна открытого зала во всю стену, за которыми двигались люди. Во дворе пахло хлебом, кажется Эстелла пекла к обеду.

— Вкусно пахнет, — заметил он. — У нас свжий хлеб был редкостью.

— Здесь пекут каждый день. Отчасти поэтому люди отсюда не уходят.

Мы двинулись через двор. Тадео шёл на полшага сзади, как положено работнику рядом с работодателем, и смотрел по сторонам.

— На корабле я в последний раз ходил рекрутом, — сообщил он. — Двадцать лет назад. Оказывается, укачивает.

— Долго же ты там сидел.

— В этом его прелесть. Пятнадцать лет я знал, что завтра будет то же, что вчера. Вчера утром я закрыл дверь, отдал ключи Мигелю и впервые не знаю, где буду ночевать через неделю.

— В Фаворе. Гостиницу оплатит компания.

— Я не об этом, сеньор дэ Фуэго.

Я понимал, о чём он, и просто не считал нужным это обсуждать, потому что знал, он справится с неизвестностью лучше многих.

— Родня на острове осталась? — поинтересовался я.

— Никого. Мать умерла восемь лет назад, отца я не помню. Жены не случилось. — Он выговорил это без жалости к себе. — Узел не то место, где заводят семью. Туда даже почтальон ходит раз в две недели.

Таких людей я держал в отделе ещё в своем мире и цену им знал. Ни детей, которых нужно отвести в школу, ни жены, которая через месяц спросит, когда он вернётся. Такого человека можно посадить в самолёт в понедельник, а вернуть через месяц. Мне это удобно, и я не стал делать вид, что мне неловко от такой мысли.

— Тогда сразу о работе. Подробности получите внутри, там объяснят более компетентные люди. От меня одно. — Я остановился у входа. — Вы привыкли смотреть на вещи как техник. Работает или нет, где кабель, где ввод. Мне этого мало. Там, куда вы поедете, будут вещи, которые у нас пока не делают. Мне нужно, чтобы вы искали инновации. Что-то новое и передовое. То, что можно будет использовать для нашей компании в будущем, и ни у кого еще этого нет.

Тадео помолчал, обдумывая.

— Это похоже на разведку.

— Это она и есть. Только с оплаченными билетами.

— Я связист, сеньор дэ Фуэго. Стойки, линии, ретрансляция. В остальном я разбираюсь довольно поверхностно.

— Я знаю, что вы связист. Я заплатил не за специальность.

Он не стал уточнять, за что именно ему платили. Хавьер открыл перед нами дверь, и с порога Тадео попал в руки Марии.

Она ждала в приёмной со стопкой бумаг. Деловая рубашка, каштановые волосы в тугой хвост, карандаш за ухом. Тадео увидел сначала стопку, потом Марию, и по его лицу я понял, что за пятнадцать лет на острове ничего более красивого ему не попадалось.

— Мария, операционный директор, — представилась она и без перехода положила перед ним первый лист. — Здесь трудовой контракт. Здесь соглашение о неразглашении, его вы уже подписывали на Сарде, но это наша форма. Здесь анкета для бухгалтерии. Здесь доверенность на командировочные, страховка на выезд, карточка допуска, обязательство по возврату оборудования и заявление на аванс. Читайте.

— Читать?

— Я не обижусь. Босс предупредил, что вы читаете всё. У меня есть час.

Тадео сел, придвинул стопку и действительно прочитал первые два документа от начала и до конца, водя пальцем по строчкам. На третьем он пробежал первую страницу, на четвёртом только шапку, а дальше просто ставил подпись, спрашивая у Марии, где.

— На службе я подписывал такие же, — пояснил он, перехватив её взгляд. — Меняются только названия организаций и суммы.

— Суммы у нас лучше, — кивнула Мария и накрутила на палец выбившуюся прядь. — Оклад раз в месяц, суточные по стране и по загранице разные, лимит на перелёт, лимит на гостиницу. Чеки собираете все, даже за воду. Потеряли чек, значит платите сами. Отчёт по возвращении в течение трёх дней. Вопросы?

— Когда первый выезд?

Мария посмотрела на меня. Я стоял в дверях кабинета и слушал.

— Когда узнает, куда, — ответил я. — Заходите, Тадео.

Он вошёл и встал посреди кабинета, потому что сесть без приглашения ему не позволяла выучка. Я кивнул на стул, достал лист бумаги и положил перед собой. Список я набросал ещё на корабле, на обороте штурманской карты, и с тех пор он только рос.

— Первое и главное. Вифон вы видели.

— Рафаэль показывал. И дал подержать. — В голосе прозвучало уважение. — Хороший аппарат, не буду скрывать.

— Мы готовим следующую модель. Для неё нужны две вещи, и ни одной из них в Валентии не делают. Экран. Тоньше, больше, ярче и с меньшим расходом заряда. Кто угодно и где угодно. Если в мире хоть кто-то собирает такие панели, мне нужно знать, кто.

Тадео достал из нагрудного кармана блокнот и начал писать.

— Второе. Касания.

— Простите?

— Экран сенсора. Без кнопок. Вы прикладываете палец к стеклу, и телефон понимает, куда вы ткнули. Технологий может быть несколько, мне нужны все, какие существуют, с их слабыми местами.

Он записал и поднял глаза.

— Вы уверены, что такое вообще есть?

— Я уверен, что такое должно быть. И ваша задача найти эту технологию.

Батарея лежала в сейфе. Экран и сенсор лежали где-то в мире, и я только что отправил за ними человека.

— Это основное. Дальше по остаточному принципу, но помнить о них нужно постоянно. — Я перевернул лист. — Поисковик. У нас есть индекс, нет ядра. Как другие ищут по большим массивам данных, есть ли готовые подходы, кто чем пользуется. Браузер. Программа для просмотра интернета. Мы присматривались к покупке местного, но мне интересно, что делают за границей. И банк.

— Банк?

— Банк с пластиковыми картами. У нас платят наличными или переводом через кассу, и на это уходит день. Мне нужна карточка, которую можно приложить или вставить в аппарат, чтобы деньги ушли сразу. Магнитная полоса, чип, что угодно. Оборудование, стандарты, кто держит патенты. Если где-то это уже работает, я хочу знать, как.

Тадео перестал писать.

Список укладывался у него в голове. Взгляд ушёл в стену, карандаш повис над блокнотом. Экран, сенсор, поисковик, браузер, банк. Пять направлений, каждое из которых в прошлой жизни тянула отдельная отрасль, а здесь я вручал их связисту с острова, у которого в багаже только карта с отметками.

Он молчал секунд пять. Потом выдохнул, выпрямил спину, и на лице снова появилась решимость военного.

— Разрешите уточнить порядок приоритетов.

— Экран и сенсор. Всё остальное по пути. Если вы едете смотреть панели и в том же городе кто-то делает терминалы для карт, зайдёте и туда.

— Понял. С кем я могу поговорить по технической части? Я не знаю, что именно искать в экране. Толщину, яркость, тип подсветки. Мне нужны цифры.

— Матео и Лунтик. Два ведущих специалиста. Матео объяснит, что нужно телефону. Лунтик расскажет про поисковик, если сумеете его разговорить. Не трогайте его за плечо.

— Почему?

— Увидите.

Тадео кивнул, спрятал блокнот и вышел. Через минуту я услышал, как хлопнула дверь на лестницу.

Вниз я спустился только ближе к вечеру, за отчётом по вентиляции. Но по дороге задержался у стеклянной стены.

В зале уже включили верхний свет, и от кофейного автомата у входа тянуло горелым, кто-то опять забыл кружку на подогреве. Тадео сидел за столом Матео. Перед ним лежали три листа, исписанных с обеих сторон, разобранный Вифон первой версии со снятым экраном. Матео стоял рядом и рисовал что-то на обороте четвёртого листа. Судя по жестам, объяснял, как палец должен закрывать собой сетку. Тадео слушал, не перебивая, и только изредка переспрашивал.

Лунтик подошёл через несколько минут. Остановился в метре, посмотрел на разобранный телефон, потом на Тадео.

— Вы связист.

— Связист.

— Тогда вы понимаете, что такое задержка. — Лунтик обошёл стол и ткнул пальцем в лист. — Индекс лежит здесь. Запрос приходит сюда. Между ними ядро. Его нет. Найти в двадцати трёх миллионах страниц нужную за полсекунды нельзя, если перебирать. Нужно знать, где не искать.

— Как узнать, где не искать?

— Об этом я и думаю.

Он развернулся и ушёл к себе, не попрощавшись, и Тадео проводил его задумчивым взглядом. Похоже, за несколько часов он успел понять правила.

Матео проводил ушедшего вздохом.

— Он так со всеми.

— Я заметил, — отозвался Тадео. — Хороший специалист. У нас на базе был один такой, по радарам.

За следующий час я убедился в том, о чём догадывался ещё на Сарде. Тадео знал всё обо всём, но ничего до конца. Он с ходу понял, почему для касаний нужна сетка, и тут же поинтересовался, чем она проводит, и Матео замялся, потому что сам не знал. Он объяснил Матео, как на радарной станции гасили наводки, и тут же признал, что к экранам это отношения не имеет. Он держал в голове названия материалов, о которых читал в журналах, но путал, какой из них для стекла, а какой для пластика. Связист знал по верхам очень многое, это и подкупало.

Для дела это подходило. Тот, кто знает, где искать, и не боится задавать вопросы, стоил дорого. Энтузиазм покрывал остальное с запасом. Я видел, как он записывает за Матео, как отмечает на полях, куда поехать в первую очередь, и как при слове «терминал» глаза у него загораются, хотя банк шёл в списке последним.

Больше я в это не лез.

Наверху я позвонил Еве, и велел считать Тадео новым проектом: билеты, гостиницы, аванс в валюте той страны, куда он поедет, суточные и отчёты, и связь через неё, а не через меня. Мария уже отправила ей копии подписанных бумаг. Техническую часть забрали Матео с Лунтиком, и Рафаэль обещал прислать из Корсы список того, что ему нужно для батареи, если такое найдётся по дороге.

К ночи я о Тадео забыл.

Фабрика постепенно пустела.

Открытый зал за стеклом гас по частям: сначала выключали лампы тестировщики, потом модерация, и под конец оставались два-три экрана у программистов, которым, как будто, вообще не уходили домой. В коридоре уборщица возила ведро. Я закрыл дверь кабинета, отодвинул бумаги по «Гранд Сапфиру», на которые сегодня уже не хватало ни сил, ни желания, и достал лист по фонду.

Совет утвердил фонд вчера, при Жасмин. Устав подпишут завтра, министерство получит копию к обеду, и с этого момента у них появятся счёт, печать и обязанности. Оставалось сложить детали воедино. Я взял карандаш и начал со стипендий, потому что с ними было проще всего.

Обычная стипендия в университете шестьсот песо, на неё живут впроголодь. Двадцать стипендий по две тысячи на цифровое направление, с первого курса, по итогам сессии. Пять именных по пять тысяч для лучших, их выбирает деканат вместе с фабрикой. Сто тридцать пять тысяч в месяц, полтора миллиона в год с небольшим.

На оборудовании я задержался. Сорок компьютеров в лаборатории, одна стойка серверов, сеть на весь этаж. Покупает фонд, владеет университет, обслуживаю я. Никаких закупок через попечителей, договор напрямую с нашим поставщиком, скидка за объём, счета мне на подпись.

Третий пункт выглядел скромнее, а стоил дороже, и Матео просил его уже полгода.

Отдельный сервер с копией Виды, десяток тестовых телефонов с прошивкой, и набор инструментов, чтобы студенческая программа ставилась на трубку, запускалась, падала и никому не вредила. На Земле это называли средой разработки, и без неё не выросла ни одна платформа. Железо у нас есть, телефоны выделит Рафаэль из брака. Доступ только стипендиатам и командам конкурса, остальные пусть сначала заслужат.

С сервисом брони всё уже двигалось без меня. Матео собирал сервис вместе с двумя ребятами из «Софтикса» и на прошлой неделе показал первую версию: список номеров, календарь, кнопка «бронировать». Ничего лишнего. Теперь эту идею следовало оформить так, чтобы её можно было отдать студентам как задачу, а не как готовое решение. Описать, что должен уметь сервис, как выглядит номер для гостя и для администратора, что происходит, когда двое бронируют один номер.

Пять команд по четыре, месяц, лучший код уходит в Виду, лучшая команда получает именные стипендии. Остальным достанется опыт и запись в резюме, для первого курса тоже неплохо.

Последний пункт касался не студентов, и я оставил его напоследок.

В скором времени я хотел собрать всех, кто в этой стране умеет писать код, и заставить их соревноваться за деньги и за место у нас. Профессиональный конкурс с настоящим призом и с задачами, которые студент не решит. Три задачи я набросал на обороте листа: поиск по большому массиву данных, маршрут между двумя точками на карте, обмен сообщениями между двумя телефонами без сервера. Три направления, в которых у Виды скоро появится потребность.

Я отложил карандаш и посмотрел на лист. Пять пунктов, и всё вместе тянуло на день работы, не больше. Матео уже в деле, а регистрацию, счёт, договор с университетом, доверенности и публикацию условий Мария с Евой сделают в четыре руки. Ева работала из дома Тайрона, но телефон и факс у неё были под рукой.

На столе мигнул Вифон.

Сообщение от Габриэля дэ Леона: «Завтра в десять у меня, дело важное».

Я сложил лист пополам, сунул его в папку для Марии, оставил на её столе и спустился к машине.

Домой я приехал к десяти, и квартира встретила меня тишиной.

Катрин заехала через полчаса. Я услышал ключ в замке, потом стук сброшенных в прихожей каблуков, и через секунду она стояла в дверях кухни, в деловом костюме, и с большим запасом дневного раздражения на лице.

— Отдел военной журналистики, — объявила она вместо приветствия, — за день выдал одну заметку! Я уволю их всех и наберу заново из тех, кто хотя бы служил.

— Ты уже так делала.

— Значит, сделаю ещё раз.

Она бросила папку на стол, и по взгляду я понял, чего ждал: она приехала не есть, а выговориться.

— Ужин, — предложил я. — Внизу, у Пако. Ты сможешь ругать своих подчинённых, а я буду слушать и есть рыбу.

— Я тоже буду есть рыбу.

— Договорились.

У Пако было тесно даже в такое позднее время. Он поставил нам столик у самой жаровни, потому что других не осталось. От углей тянуло жаром, и спина грелась, пока мы читали давно выученное меню. Катрин заказала дорадо, я взял осьминога, и с первого куска она принялась за своих журналистов, а я слушал.

С Катрин в самом деле было просто. Она не спрашивала, где я был. Не спрашивала, с кем. Она вообще не задавала вопросов, на которые могла получить неприятный ответ, и вместо этого рассказывала о своём. Отдел, тираж, и снятый замминистра.

— Я тебе не мешаю? — уточнила она, когда осьминог кончился.

— Ты мне помогаешь.

— Тогда слушай дальше.

Домой мы поднялись около полуночи. Мы ушли вместе в душ, и вернулись в кровать через полчаса уставшие. Она закинула на меня ногу, поцеловала и моментально уснула. Я полежал немного, слушая, как она дышит, и не заметил, как сам погрузился в сон.

Утром её уже не было. На столе стояла чистая чашка и записка: «Ушла в шесть. Буду поздно».

К Габриэлю я ехал под дождем.

Первый настоящий за осень, мелкий и промозглый. Мажордом принял пальто, проводил меня наверх. В кабинете на окнах висела серая пелена.

Габриэль ждал не один.

Полковник Салгадо сидел в соседнем кресле.

— Виктор, садись. — Габриэль не стал вставать. — Кофе нальют. Леандро, рассказывай.

Полковник подождал, пока мажордом выйдет.

— Наверху согласились, — начал он без предисловий. — Не сразу и не все, но согласились. Гражданский канал могут выделить. Сигнал размыт до ста метров, как вы просили.

— Тогда почему мы сидим?

— Потому что есть небольшая проблема. — Он произнёс это ровно, но пальцы на подлокотнике сжались. — Рассекречивание гражданского канала, даже такого, идёт через сенат. Комитет по обороне должен вынести решение, потом голосование. Но бумаги не проходят дальше.

— Кто держит?

— Не знаю. — Салгадо посмотрел мне в глаза. — В этом и дело, сеньор дэ Фуэго. Если бы кто-то возражал, я бы знал о чём и с кем говорить. Бумагу переносят с заседания на заседание, и каждый раз находится причина. То кворума нет, то докладчик болен, то повестка перегружена. Я тридцать лет в армии и умею читать такие вещи. Это ожидание.

— Ожидание чего?

— Того, что кто-то придёт и объяснит, зачем это нужно. Или заплатит за то, чтобы объяснять не пришлось.

Габриэль тяжело выдохнул. Он полжизни имел дело с военными заказами и знал этот механизм лучше меня.

— От военных я сделал всё, что мог, — закончил Салгадо. — Я офицер, а не лоббист, и если я начну ходить по сенаторам, меня спросят, почему я так стараюсь ради частной компании. И это будет правильный вопрос.

Дождь шуршал по стеклу, и никто не торопился заполнять паузу.

Мы взяли стену, которую никто не мог, и Салгадо уговорил своё начальство отдать гражданским кусок неба. Теперь между нами стоял комитет.

Но я знал, кто сейчас умеет разговаривать с сенатом.

— Этим займусь я.

Салгадо приподнял брови.

— У вас есть ходы в сенат?

— Можно и так сказать.

Габриэль повернулся ко мне с любопытством. Он догадывался, о ком речь.

— Дай мне неделю, — попросил я. — Если за это время комитет её не отпустит, будем думать по новой.

Полковник наклонил голову по-военному.

Дэ Гарро принял меня у себя дома.

Штаб за месяц до выборов кипел, и он всё чаще сбегал оттуда в свой особняк, потому что там его хотя бы не дёргали каждые пять минут. Дом-музей стоял в глубине сада, мокрого после утреннего дождя.

Себастьян встретил меня в рубашке, без пиджака, и указал на кресло у камина. Но он стоял холодный, осень ещё не дошла до того, чтобы топить.

— Вы редко приезжаете без папки, — заметил он, усаживаясь напротив. — Признаться, я даже насторожился.

— Сегодня мне нужна помощь.

— Слушаю.

Рассказ у меня вышел коротким. Спутники, гражданский канал, комитет по обороне, бумага, которая кочует по повесткам. Имя Полковника не называл, обозначил только, что военные своё сделали. Дэ Гарро не перебивал и на слове «навигация» чуть подался вперёд.

— Мне нужно, чтобы решение прошло, — закончил я. — У вас в сенате всё под контролем. Я знаю это, потому что мы это обсуждали. Проведите бумагу.

Дэ Гарро откинулся в кресле.

Он замолчал, прикидывая, во что это встанет ему и во сколько можно оценить это для меня.

— Вы понимаете, о чём просите, — наконец заговорил он. — Комитет по обороне. Каждый из них захочет что-то взамен, и просить буду я. Перед выборами, когда каждая моя просьба записывается на карандаш. — Он покачал головой. — Такая услуга стоит дорого, Виктор.

Я смотрел на него и не верил тому, что слышу. Себастьян дэ Гарро, сидел передо мной и назначал цену мне, с сожалением в голосе, как торговец, которому неловко, что товар подорожал.

Развести меня решил. Как интересно.

Но злости я не почувствовал, скорее что-то вроде уважения. В политике так и надо: любая услуга имеет цену. Я сам учил этому людей в своем мире. Просто не ожидал, что урок вернётся ко мне так быстро.

— Услуга? О, нет, вы меня неправильно поняли, я возвращаю свой долг, — ответил я.

Себастьян уточнять не стал, потому что был неглупым человеком и понимал, о чём я.

Заместитель министра образования в наручниках. Ректор тоже. Прокуратура, «обеспеченная» им только после того, как я принёс папку в штаб, где Дорадо умолял её спрятать. Речь перед прессой про сдерживаемый гнев, которую перепечатали все, включая издания, до которых отцу нет дела. И восемь процентов в опросах, без упоминания моего имени.

Всё это он получил даром. Счёт я не выставлял, потому что он был не нужен. Но мы оба понимали, что это запишется в долги.

Дэ Гарро смотрел на меня, и уголок его рта постепенно пополз вверх. До улыбки это не дотягивало, но направление было понятным.

— Вы дьявол, — негромко выговорил он. — Мне говорили, что вы так умеете. Я не верил.

— Теперь верите?

— Теперь я думаю, что мне повезло сидеть с вами по одну сторону стола. — Он поднялся и подошёл к письменному столу. — Как называется бумага?

Я продиктовал название, и он записал на листке.

— Комитет собирается во вторник. Я поговорю с нужными людьми.

— Меня устроит.

Он проводил меня до дверей кабинета сам, и на пороге задержал руку на дверной ручке.

— Виктор. В следующий раз, когда я назову цену, перебейте меня на середине фразы. Сэкономите нам обоим время.

— В следующий раз я приду с папкой.

Дождь к тому времени кончился, в саду с листьев капало, и Хавьер, стоявший у машины, открыл дверцу, не дожидаясь, пока я дойду до дорожки.

Домой Тайрон вернулся по вечер и сразу поднялся в кабинет.

Ужинать он отказался, Элеоноре бросил на ходу, что причал занят и тема закрыта, и она, к его удивлению, не стала расспрашивать. Мажордом принёс кофе, поставил на угол стола и вышел, прикрыв дверь. В кабинете было тихо, окно в сад стояло приоткрытым, и оттуда тянуло остывающей за день землёй. Тайрон снял пиджак, сел и подвинул к себе папку с бумагами по «Гранд Сапфиру», которые собирался просмотреть ещё утром, в вертолёте по дороге на побережье.

К папке он так и не притронулся.

Вместо неё перед глазами стоял серый борт, выходящий из-за косы, и дошло до него только сейчас, в тишине собственного кабинета: он до сих пор не знает, сколько стоил корабль.

За сорок лет в делах он ни разу не интересовался подобными кораблями. А сегодня он стоял на пирсе, смотрел на сто тридцать метров военного железа с орудием, вертолётом и командой, и в голову не пришло поинтересоваться, во что это обошлось. Вопрос попросту не возник. Вместо него в груди сидело другое, и этому другому Тайрон долго не хотел давать названия.

Гордость.

Вот что это было. Не удовлетворение от закрытой сделки и не облегчение оттого, что деревенский цирк закончился. Гордость, тёплая, неудобная и совершенно неуместная для человека, привыкшего получать от детей либо неоплаченные счета, либо проблемы. Подобное он испытывал, пожалуй, только за Бланку, и то очень давно.

И одновременно с гордостью в нём сидело недоумение.

Потому что Тайрон дэ Фуэго прекрасно знал своего младшего сына.

Четвертый ребенок, незапланированный. Мальчишка, выросший в тени старших братьев и не пожелавший ничего из этой тени взять, кроме денег. Счета из клубов, которые начали приходить раньше, чем сыну исполнилось восемнадцать. Разбитые машины, пьяные звонки посреди ночи, драки и истории с женщинами, которые приходилось замять. Женщина на тротуаре, которую он сбил и бросил, а затем ещё полгода продолжал в том же духе, пока об этом не написала пресса. Простолюдинка с севера, подобравшая его в подворотне и окрутившая за месяц, и Тайрон тогда даже не рассердился: хоть кто-то будет за ним присматривать.

Вредный, избалованный мальчишка. Не глупый, нет, ум там был всегда, и оттого выходило только хуже, потому что ум этот тратился на выдумывание отговорок.

Тайрон презирал слабость. Он никогда этого не скрывал и не считал нужным скрывать. Слабость в сотруднике означала увольнение, слабость в партнёре означала пересмотр условий, слабость в противнике означала победу. Если бы этот парень носил другую фамилию, если бы он пришёл к нему наниматься или сидел напротив на переговорах, Тайрон не подал бы ему руки.

А может, он и сына презирал?

Вопрос был честным, и он заставил себя ответить на него честно. Выходило, что презирал. Не всегда и не в открытую, но презирал. Отправляя его на Корсу, он не давал ему задания. Он убирал его с глаз, подальше от прессы, подальше от помолвки Джозефа, которую готовили долгие месяцы и которую один пьяный вечер младшего сына мог перечеркнуть. Завод, выпускающий платы для кнопочных телефонов, был не работой, а ссылкой с приличным названием, и оба они это понимали.

Кофе к тому времени остыл, но Тайрон всё равно отпил, поморщился и отставил чашку. В саду за окном ветер прошёлся по кронам, и на стол легла тень от качнувшейся лампы.

Он начал раскладывать по порядку.

Сначала была Корса. Через неделю после приезда сын уволил директора, просидевшего на заводе десять лет, и Тайрон, честно говоря, ни разу за эти годы его не проверял. Брак на линиях прекратился. Затем Габино нашли мёртвым, а через месяц у младшего появился сайт, о нём заговорили сначала в университетах, следом в редакциях, а вскоре занервничали дэ Пересы. Дальше телефон, не платы, а полноценный аппарат, с экраном и камерой, и Габриэль дэ Леон, за всю жизнь ни разу не приехавший к Тайрону первым, теперь отпускает с его сыном на остров свою дочь вместе с охраной. Фильм, закрытый фестивалем и идущий на восьмидесяти экранах. Дэ Перес в кресле напротив, в котором сейчас никого нет, со словами «твоя взяла». Дэ Баргас с иском на две тысячи человек. Дэ Мачадо, с отобранными отелями. Университет, замминистра в наручниках, ректор в наручниках, и его собственная жена в попечительском совете, довольная так, как не была довольна много лет.

А теперь ещё военный корабль, вышедший из-за косы и выдавивший чужую яхту с причала, потому что отец попросил освободить место.

Всё это сделал один человек. И ничего из этого не сумел бы сделать мальчишка, которого Тайрон отправлял на Корсу.

Он стал искать границу, потому что границы всегда есть, и нашёл её сразу: день, когда самолёт сел в Корсе. До него был один сын, после другой. Взрыв кристалла на вилле, после которого Элеонора сорвалась через полстраны, случился позже, когда директор уже был уволен, а сайт уже работал. Взрывом ничего не объяснялось. Катрин была с ним ещё до Корсы и не сделала из него ничего, кроме послушного жениха.

Люди меняются медленно. Тайрон видел, как они ломаются и как поднимаются, и на это уходили годы. Здесь на всё хватило нескольких дней. Парень заснул в самолёте одним, проснулся в Корсе другим.

Тайрон не любил вопросов без ответа. Спрашивать сына напрямую он не собирался: он попросту не представлял, как задать подобный вопрос и не выглядеть при этом стариком, переставшим понимать собственных детей.

Ему вспомнилось, как Виктор поднял два пальца на пирсе и как побледнел Маркес, и Тайрон неожиданно для себя усмехнулся.

Пушки, значит, элемент декора.

Он всё-таки открыл папку, прочитал первую страницу и понял, что не запомнил ни слова и закрыл. Внизу Элеонора о чём-то говорила с прислугой, потом хлопнула дверь, и в доме стало тихо.

Цену корабля он так и не узнал и решил, что задаст этот вопрос как подвернется возможность.

Внизу снова хлопнула дверь, по лестнице поднялись шаги, слишком тяжёлые для прислуги, и мажордом, заглянув в кабинет, не успел даже доложить. Из-за его плеча уже выглядывал Родриго дэ Кастельяно, в расстёгнутом пальто и с бутылкой под мышкой. Приглашения в этот дом ему не требовалось уже лет тридцать.

— Ужинал у Ольмо, там невыносимо скучно, а у тебя свет горит, — объявил он с порога. — Если выгонишь, я пойму.

Тайрон улыбнулся, махнул мажордому, и тот исчез, чтобы через минуту вернуться с двумя стаканами и льдом.

С Родриго они познакомились на первом курсе, лет сорок назад, и с тех пор виделись то каждую неделю, то раз в полгода, смотря по тому, кто из них был в городе. Дэ Кастельяно держали цемент. Половина Фаворы стояла на их бетоне, включая, кажется, и этот дом, и Родриго любил напоминать об этом хозяевам, когда выпивал лишнего. Сейчас он был трезв, отчего казался старше.

Он снял пальто, бросил его на спинку кресла напротив, пустовавшего ещё десять минут назад, и сел, вытянув ноги.

— У тебя лицо, как будто годовой отчет не сошелся.

— Хуже. Встретился с сыном.

Родриго поднял брови и открыл бутылку. По кабинету пошёл запах хорошего бренди, тёплый и чуть маслянистый, и Тайрон впервые за вечер почувствовал, что хочет выпить.

— Который из них?

— Младший.

— Виктор? — Родриго разлил, подвинул стакан. — Что он опять натворил?

Тайрон отпил, помолчал, покатал бренди в ладони.

— Он купил военный корабль.

Родриго замер с бутылкой в руке.

— Прости?

— Военный корабль. На Сарде. Фрегат, сто тридцать метров, с орудием на носу и вертолётом на корме. Сегодня он пришёл на нём в марину у моего отеля и снёс с причала яхту соседа, потому что я попросил освободить место. — Тайрон поставил стакан. — Я не шучу. Можешь позвонить в Лону и спросить у портовых, что стоит у них на рейде.

Родриго медленно сел обратно, отставил бутылку и посмотрел на Тайрона долгим взглядом, в котором недоверие постепенно уступало место чему-то похожему на восторг.

— И что дальше?

— Вот этим я и занят весь вечер. Что дальше. Я не понимаю, что у него в голове, Родриго. Я растил четверых детей и каждого из них мог просчитать на два хода вперёд. Этого не могу. Год назад он был… ты помнишь, каким он был.

— Помню. Я дважды забирал его из клубов, когда ты был в отъезде.

— Вот. А теперь у него сайт, на котором сидят три миллиона человек, телефон, о котором говорят на каждом углу, фильм, отели дэ Мачадо и корабль. И это за такой короткий срок. Мальчишка изменился так, что я его не узнаю, и я не могу понять, когда это произошло и почему.

Родриго ответил не сразу. Он повертел бренди, глядя на лёд, и заговорил спокойнее, чем Тайрон ожидал.

— Молодые люди меняются. Чаще, чем ты думаешь, и резче, чем нам удобно.

— Не так.

— Именно так. — Он поднял стакан. — Ты помнишь, каким я был в институте?

Тайрон помнил. Родриго дэ Кастельяно на третьем курсе не появлялся на лекциях по два месяца, разбил отцовскую машину о фонтан на площади, дважды дрался с преподавателем и однажды провёл ночь в участке, откуда его забирал лично старший дэ Кастельяно, не сказавший сыну ни слова ни в машине, ни дома.

— Я вёл себя ничуть не лучше твоего Виктора, — продолжил Родриго. — Хуже, наверное. Потом отец умер. Ему было пятьдесят три, сердце, и никто не ждал. Я пришёл в его кабинет через неделю после похорон, сел за стол и понял, что не знаю, где лежат договоры. Я не знал, кому мы должны, кто должен нам и почему на заводе в Ториче стоит третья печь, если работают только две. И мне пришлось разбираться. Взрослеть, если хочешь. Через полгода я уже не помнил, каким был на третьем курсе.

— У тебя была причина.

— У него тоже есть, просто ты её не видишь. Или он тебе не говорит. — Родриго пожал плечами. — Причина есть всегда. Другое дело, что кто-то вообще за голову не берётся, ни в двадцать, ни в сорок. У тебя таких знакомых полгорода. Так что радуйся, Тайрон. Смена подрастает хорошая. Не у всех она есть.

Тайрон кивнул.

— Ну да. Только Джозеф-то не поменялся.

— А что с ним было? — Родриго устроился поудобнее. — Опиши мне его с двадцати до тридцати.

— С двадцати четырёх, — поправил Тайрон.

— Почему с двадцати четырёх?

— Потому что до двадцати четырёх он был сначала подростком, потом студентом. Поступил, и всё. Выметал со счёта всё подчистую, я только чеки подписывал и мечтал, чтобы он не обрюхатил какую-нибудь студентку. А то и преподавательницу.

Родриго рассмеялся, откинувшись в кресле.

— Ну так это не государственный институт. Ты же его в «Престис» отправлял?

— В «Престис».

— Там хорошо. Там все так учатся. — Он поднял стакан. — Будем. За молодость.

Они выпили, бренди прошёл мягко, лёд стукнул о стекло, и за окном в саду что-то шевельнулось, кажется, кошка.

— А потом Джозеф устроился в газету, — продолжил Тайрон. — И я начал делать из него наследника.

— А до этого что было?

— Что значит до этого?

— То и значит. Вот опиши мне ваши отношения. До газеты.

Тайрон открыл рот и закрыл. Он хотел ответить сразу, но не нашелся. Он видел Джозефа на семейных обедах, подписывал его счета, отправил его в «Престис», забрал из «Престиса», получил диплом и посадил в редакцию. Между этими точками не было ничего, что можно назвать отношениями.

Родриго подождал и, не дождавшись, помог.

— Ты наверняка сделал на него ставку. Он старший, это естественно. А он это чувствовал с детства и пытался оправдать твои ожидания, старался, как умел, вечно на тебя равнялся, ходил, как ты, говорил, как ты, и так далее. Я это видел, между прочим, на твоём пятидесятилетии. Он повторял за тобой жесты. — Родриго отпил. — А Виктор, я так полагаю, рос сорняком. Уверен, Элли над ним хлопотала, она над всеми хлопочет, но это не то. Мать это не отец. Вот его и бросало из стороны в сторону, пока разум не окреп. А сейчас… сейчас всё изменилось.

Тайрон долго смотрел на лёд в бренди.

— А я не увидел, — произнёс он наконец, и в голосе не было привычной насмешки. — Иначе сделал бы наследником его.

Слова упали в стакан. Родриго молчал, Тайрон ничего не добавлял, и несколько секунд оба слушали, как в саду шуршит ветер. Такой откровенности между ними не случалось лет двадцать, и оба понимали, что это бренди и поздний час, а завтра об этом никто не вспомнит вслух.

— И что? — Родриго нарушил молчание первым. — Получил бы второго Джозефа.

Тайрон вскинул голову, потом захохотал, коротко и хрипло.

— А знаешь, Виктор мне то же самое выдал. Когда за свои пять процентов боролся. «Хочешь ещё одного Джозефа или Хулио?» Слово в слово почти. Я тогда решил, что это дерзость.

— А это была оценка.

— Ага, — согласился Тайрон.

Родриго долил обоим.

— Возможно, ещё не всё потеряно. Может быть, он когда-нибудь и войдёт в семейное дело.

— А я и не знаю уже, хочу ли этого. — Тайрон произнес это без горечи. — Он тогда верно заметил: газета это прошлый век. Для Джозефа она станет отличным делом. Стабильным, понятным, на его век хватит с запасом. А Виктор другой. Ему газета мала. Ему, судя по всему, и страна мала, раз он корабли покупает.

Родриго усмехнулся, и разговор, качнувшись, пошёл в сторону, куда его тянуло весь вечер.

— Так расскажи про яхту. Кто сосед?

— Маркес. Держит отель рядом с моим, лет пятьдесят. Занял мой причал, пока тот пустовал, а сегодня заявил, что не может переставить яхту на тридцать метров, потому что у капитана умер кот.

— Кот?

— Семнадцати лет.

Родриго поперхнулся бренди и долго кашлял, махая рукой, чтобы Тайрон не останавливался.

— И тут из-за косы выходит фрегат. Идёт прямо на пирс, не сбавляя, и мягко так, бортом, выдавливает эту белую посудину с причала. Канаты лопаются, яхта отходит. Маркес стоит на пирсе с выпученными глазами. Как рыба, честное слово. Рот открывается, звука нет.

— А потом?

— Потом Виктор спустился по трапу с Карлой дэ Леон под руку, поздоровался и на вопрос, что это за корабль, ответил, что приобрёл по случаю недвижимость. С видом на море.

Родриго уже не кашлял. Он смеялся так, что стакан пришлось поставить.

— А Маркес?

— Маркес ещё час бегал по набережной и орал. Как брехливый пёс, от которого убежали. Звонил кому-то, требовал полицию, грозил судом. Полиция так и не приехала.

— А вы что?

— А что мы. — Тайрон повёл плечом. — Виктор оставил на борту команду, вооружённую до зубов, а сам сел ко мне в вертолёт, и мы полетели в Фавору. Так что если что, один звонок, и все лоханки этого Маркеса пойдут на дно.

Он услышал себя со стороны и замолчал.

Это прозвучало гордо. Не сдержанно и не иронично, как он привык говорить о делах, а именно гордо. И Тайрон вдруг подумал, что поводов говорить так о детях у него за всю жизнь набралось очень мало, и почти все они приходились на Бланку.

Родриго, кажется, заметил. Но промолчал, и Тайрон был ему за это благодарен.

Вместо этого приятель откинулся в кресле и задал вопрос, которого Тайрон ждал весь вечер и сам себе задать не решался.

— А зачем он вообще купил военный корабль?

— Хороший вопрос.

— На который ты не знаешь ответа, — понятливо кивнул Родриго и поднял стакан. — Ну, будем. За молодость.

Абелардо Маркес.

К Ринкону Маркес поехал сам, потому что дело было чрезвычайно деликатным.

Прокат яхт стоял на краю рабочего порта Фаворы. Маркес знал это место лет двадцать: когда-то он заказывал здесь катера для гостей, потом перестал, потому что завёл свои, но с хозяином здоровался до сих пор. Ринкон, помимо проката, оказывал некоторые услуги, таким как Абелардо.

Дверь конторы была не заперта. Маркес вошёл без стука и остановился.

Ринкон сидел на столе, голый по пояс, и перематывал левое предплечье. Бинт шёл криво, поверх старого, потемневшего, а под ним на плече и вдоль рёбер краснели ожоги, плохо смазанные чем-то жёлтым. В комнате пахло йодом. На полу валялась одежда, в которой, судя по виду, побывали в воде и в огне.

— Ну и потрепало тебя, — выдавил Маркес, когда к нему вернулся голос.

Ринкон затянул бинт зубами, завязал узел и только тогда посмотрел на гостя. Взгляд был спокойный, разве что глаза покраснели.

— Не бери в голову.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Ринкон спустился со стола, взял со спинки стула чистую рубашку и стал надевать её, морщась, когда ткань ложилась на плечо. — А если будешь задавать лишние вопросы, бинты понадобятся и тебе. У меня их много.

Абелардо прикусил язык. Трусом он себя не считал, но и дураком тоже, а в порту все знали, что у Ринкона слова с делом не расходятся. Он подождал, пока тот застегнется, и заговорил о своем.

— С дэ Фуэго надо что-то делать.

Ринкон застегивал манжету и не поднял головы.

— Утром ко мне в марину приплыл сопляк на военном корабле. Он мою яхту с причала снёс. Канаты порвал, борт помял, капитан до сих пор заикается. Полиция руками разводит, говорит, частное судно, документы в порядке, у вас гражданский спор, идите в суд. Какой суд, Ринкон? У него пушка на носу. Он мне этой пушкой в лицо целился при людях. Надо что-то делать, ты понимаешь? Ты же знаешь, как такие вещи решаются.

Ринкон закончил с манжетой, подошёл к двери и распахнул её. С улицы потянуло портом.

— Иди отсюда, Маркес.

— Я ещё не…

— Иди. И впредь решай свои проблемы сам. Дэ Фуэго я не трогаю. Никто в этом городе его не трогает, и ты не будешь, если хочешь дожить до сезона. Иди в суд, иди к нему сам, иди куда хочешь, только не ко мне.

Маркес постоял на пороге, подбирая слова, но не получилось. Дверь за ним захлопнулась, и щелкнул замок.

Всю дорогу Маркес злился, сначала на Ринкона, затем на себя и под конец на полицию, еще вчера кормившуюся с его отеля, а сегодня разводившую руками. Через час злость перегорела и оставила после себя простую мысль: раз никто не хочет решать вопрос за него, придётся решать самому. В суд он не верил. Он сорок лет прожил на побережье и знал, что суды длятся годами, а яхта с помятым бортом стоит на воде сейчас.

Куда ехать, он знал. Старый завод на окраине с синими буквами над воротами.

Проходная оказалась обычной, с турникетом и охранником в форменной куртке, который выслушал Маркеса и куда-то позвонил. Ждать пришлось минут сорок. За это время через проходную прошло столько молодых людей с папками и стаканами кофе, что Маркес потерял им счет, и никто из них не походил на людей с его побережья. Пахло здесь кофе и свежей краской, чего Маркес от промзоны не ожидал.

Дэ Фуэго принял его в кабинете наверху. За стеклянной стеной, внизу гудел зал. Он не встал, не подал руки и не предложил сесть. Рядом стоял уже знакомый охранник, тот, что у трапа поднял оружие первым, и смотрел на Маркеса, как смотрят на дверь.

— Слушаю вас.

Маркес прокашлялся и понял, что речь, которую он готовил весь полёт, длинная, с перечислением ущерба, с упоминанием суда, полиции и общественного мнения, под этим взглядом сократилась до одной фразы. Её он и произнес.

— Я хочу компенсацию за корабль.

Ринкон.

Катер, который потопил дэ Фуэго, был не его.

Об этом он думал с той минуты, как он чудом умудрился выжить и вернуться. Катер принадлежал людям с той стороны залива, бывшим военным. Они торговали тем, что плавает, стреляет и не значится ни в одном реестре. Они дали судно под слово Ринкона и под его долю, и с ними никогда не было проблем, потому что он всегда возвращал взятое. Теперь возвращать было нечего. От катера осталось масляное пятно.

Сумму он знал точно, потому что сам её называл. Даже половины этой суммы у него не было, и взять её в Фаворе было негде: те, кто мог дать, стали бы выяснять, зачем, а объяснять Ринкон не собирался. Оставался один человек, который должен ему по справедливости, если в этом деле вообще существовала справедливость.

Он выехал после ухода Маркеса. Плечо ныло на каждой кочке, но это помогало собраться с мыслями и подготовить варианты ответов.

Встречу назначил в городском парке, у пруда, в ближе к ужину, когда там гуляют дамы с собачками и пенсионеры кормят голубей. Открытое место, две аллеи к улицам, третья к лодочной станции. Гильермо дэ Мачадо трус, Ринкон понял это ещё на катере, но эти люди опасны как раз тем, что нанимают других.

Дэ Мачадо пришёл один. Лицо серое, под глазами мешки. Он остановился в шаге, огляделся, и Ринкон отметил, что Гильермо делает это неумело, как человек, который никогда не прятался.

— Почему здесь?

— Здесь безопаснее, чем у вас в клубе, дон Гильермо. Но и в клуб вас больше не пускают.

Дэ Мачадо дёрнул щекой, но промолчал.

— Я получил ваше сообщение. Что вам нужно?

— Катер.

— Какой катер?

— Тот, который уничтожил дэ Фуэго. Его больше нет. Этот мальчишка разнес его с одного выстрела, вместе с людьми. Катер был чужой, и надо возместить ущерб. — Ринкон облокотился о спинку скамьи, стараясь не задеть плечо. — Вы наняли работу, работа стоила судна. Я хочу, чтобы вы за него возместили.

Дэ Мачадо уставился на него, не веря.

— Вы серьёзно?

— Вполне.

— Я заплатил вам вперед всю сумму. Вы её взяли и сказали, что беспокоиться не о чем. Работа не сделана, дэ Фуэго жив, ходит по Фаворе и смеётся мне в лицо. И вы приходите ко мне за компенсацией? — Голос у него поднялся, и он сам это заметил, оглянулся, снизил. — Нет. Ни песо. Скажите спасибо, что я не требую свои деньги обратно.

Ринкон ждал этого. Он посмотрел на пруд, где от станции отходила лодка с парой, и произнес то, ради чего ехал всю ночь.

— Тогда я расскажу Виктору дэ Фуэго, кто меня нанял.

Дэ Мачадо не ответил.

Ринкон повернул голову и увидел, как у того меняется лицо. Сначала замерли глаза, затем дрогнул рот, и рука сама собой поднялась к горлу и расстегнула верхнюю пуговицу плаща. Гильермо дэ Мачадо, наследник дома, которому ещё год назад кланялись в половине клубов Фаворы, стоял посреди парка и боялся. Не тюрьмы и не суда. Он боялся мальчишки с военным кораблём и того, что он сделает, когда узнает.

Ринкон презрительно скривился и не стал этого скрывать.

Он видел много людей, которые заказывали чужую смерть. Некоторые из них потом плохо спали. Но никто из них не трясся так открыто, на глазах у пенсионеров и собак.

— Сколько? — глухо выговорил дэ Мачадо.

Ринкон назвал сумму. Ту же, что назвал людям с той стороны залива, плюс моральный ущерб.

— У меня нет таких денег с собой.

— Сомневаюсь. Вы шли на встречу с человеком, который вам угрожает, и не взяли с собой ничего? Дон Гильермо, я бы вам не поверил.

Дэ Мачадо долго смотрел на него. Потом развернулся и пошёл к припаркованному у тротуара седану, и Ринкон, глядя ему в спину, подумал, что если тот сейчас сядет и уедет, то он ничего не потеряет, потому что угроза остается угрозой. Но седан не тронулся. Дэ Мачадо вернулся с кожаным портфелем, поставил его на скамью и отступил, не поднимая взгляд.

Ринкон не стал пересчитывать при нём. Он приоткрыл портфель, оценил толщину пачек, закрыл и взял за ручку.

— Мы закончили, дон Гильермо. Забудьте моё имя. Я забуду ваше.

— Вы ему не скажете?

— За такие деньги нет.

Он ушёл первым, не оборачиваясь, и переулком дошёл до машины. Только сев на заднее сиденье и положив портфель на колени, он позволил себе выдохнуть и заметил, что рубашка снова мокрая.

Деньги были, долг закрывался, и можно было ехать домой.

Но Ринкон замер. Он сидел в машине, смотрел на портфель, и в голове, разогретой удачей, крутилась одна шальная мысль. Дэ Мачадо заплатил за молчание. Значит, молчание чего-то стоит. А если чего-то стоит молчание, то и слово стоит не меньше, и есть человек, которому это слово может понадобиться куда сильнее, чем дону Гильермо.

Виктор дэ Фуэго тоже в Фаворе.

Его номер телефона не значился нигде. В справочниках была фабрика, но на фабрике девушка с холодным голосом поинтересовалась, по какому вопросу, выслушала, что вопрос личный и касается недавнего происшествия в море, и ответила, что сеньор дэ Фуэго не принимает по личным вопросам. Во второй раз девушка была та же, и ответ тот же, только короче. В третий раз трубку сняли и положили.

На третий день Ринкон отправил на фабрику человека с конвертом. Внутри лежал лист с одной строчкой: «Я знаю, кто нанял катер. Место и время назначайте сами». Человек вернулся через час и передал, что конверт взяли, унесли наверх и через десять минут вынесли ответ: название кафе на бульваре, завтра, одиннадцать утра.

Кафе Ринкону сразу не понравилось. Оно стояло на углу, с террасой на два десятка столиков, все заняты, и в одиннадцать утра здесь пили кофе клерки из контор напротив, дамы с покупками и старики с газетами. Открытое место, как он сам любил. Только выбрал его не он.

Дэ Фуэго пришёл вовремя. Один, если не считать охранника, который сел за соседний столик и заказал воду. Молодой, подтянутый, в светлом костюме, на газетную фотографию похожий мало. Он сел напротив, заказал кофе, дождался, пока официант отойдет, и впервые посмотрел на Ринкона.

— Вы хотели что-то рассказать.

— Я знаю, кто на вас напал в море. — Ринкон говорил негромко, под гул террасы. — Кто нанял катер, кто заплатил. Имя стоит денег, сеньор дэ Фуэго, но, думаю, вам оно нужно.

Дэ Фуэго не ответил.

Он взял чашку, отпил, поставил её на блюдце и стал смотреть куда-то мимо, на бульвар, где по мостовой катились дорогие машины, похожие на кареты. Ринкон умел ждать, но здесь ожидание тянулось неприятно, потому что молчал не он. Дэ Фуэго сидел и думал, и явно не о цене.

Мальчишка постучал пальцем по краю блюдца.

— Вы из порта, — произнёс он наконец, не глядя. — Вы несколько раз звонили на фабрику. Вы ранены, рука у вас не сгибается. И вы просите денег за имя. Скорее всего, вам мало заплатили, верно? А это мог сделать очень узкий круг человек. Точнее, один. — Он поднял глаза. — Вы уже сказали мне всё.

Он встал, положил на стол купюру за кофе и пошёл к выходу. Охранник поднялся следом.

Ринкон несколько секунд сидел неподвижно, прежде чем опомниться.

— А деньги?

Дэ Фуэго остановился у соседнего столика и обернулся. Смотрел он брезгливо, как на прилипшее к подошве.

— Деньги? — Он нахмурился. — Я не дам вам ни сентаво. Бегите, Ринкон. Бегите, кыш-кыш.

Он махнул пальцами, как отгоняют голубя, и вышел на бульвар.

Ринкон остался за столиком с остывающим кофе, который за него оплатили.

Дорадо я набрал утром, по дороге на фабрику. Он снял трубку после второго гудка, и где-то рядом с ним женский голос диктовал цифры по округам.

— Сеньор дэ Фуэго. Надеюсь, на этот раз обойдемся без уголовных дел.

— Обойдемся. Совет утвердил фонд, устав подписан, счёт открыт. Пора выводить его на публику, и я помню, что обещал место на открытии.

Женский голос пропал, видимо, Андре прикрыл дверь.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше.

— Тогда завтра, в полдень.

Я отнял трубку от уха.

— Вы шутите, Андре?

— Не шучу, мне некогда. — В трубке зашуршали страницы блокнота. — Завтра у Себастьяна свободны два часа в середине дня, дальше у него расписан каждый час до конца кампании, и второго окна я вам не найду. Зал в университете стоит пустой, я узнавал ещё на той неделе. Прессу мои люди соберут за вечер, они за эту осень научились и не такому. От вас требуется речь минуты на четыре и цифры фонда, сегодня до шести. Себастьян, к слову, тоже придёт не с пустыми руками.

— Уже интересно.

— Ничего особенного. Поправка к программе поддержки высшей школы, он провёл её через парламент, как только понял, что фонд состоится. Государство добавит к вашим стипендиям свою часть. Сумма скромная, предупреждаю сразу, хвастаться там нечем.

— Хвастаться будет он. Ректор о завтрашнем дне ещё не знает.

— Узнает через десять минут, я позвоню ей сам. До завтра, сеньор дэ Фуэго.

Он отключился.

Хавьер свернул с набережной к промзоне, а я ещё с минуту вертел Вифон в руке. Совсем недавно штаб открещивался от университета обеими руками, и этот же осторожный человек перечислял мне, чем опасны студенты перед голосованием. Но восемь процентов в опросах переубеждают любого человека. Теперь он сам назначал день и час.

Хода с парламентом я ждал с того дня, как задумал привязать фонд к дэ Гарро. Частные деньги делают из меня мецената, и на этом их польза для политики заканчивается. Государственные, даже мелкие, делают из сенатора человека, при котором чужая затея превращается в программу страны. По деньгам там выходит на карманные расходы, зато по заголовкам ситуация совсем другая, и Себастьян знал об этом.

Речь и лист с цифрами ушли в штаб к пяти, а в девятом часу вечера курьер оттуда привёз на фабрику конверт. Внутри лежало расписание: кто во сколько приезжает, кто за кем выходит к микрофону, где стоит ректор и с какой стороны от неё встаю я. Отдельным листом шёл список приглашённых изданий, длинный, в два столбца. Читать его я тогда не стал.

Наутро в университет мы поехали на его машине. Хавьер держался сзади на нашем седане.

Текст он прочитал с карандашом, и вычеркнул один абзац.

— Про корпорации, которые разбирают выпускников ещё до диплома, уберите. Это правда, и Себастьян озвучит это, только мягче. От вас она прозвучит как жалоба конкурента.

— Убирайте.

— И не называйте сумму фонда. Лучше стипендию. Полтора миллиона студент не представит, а две тысячи в месяц представит.

Спорить с ним было не о чем, я сам учил этому маркетологов в прошлой жизни и сам же об этом забыл. Остаток пути Андре молчал и смотрел в окно. Дождь лил еще с ночи.

Вестибюль готовили к приёму гостей. Двое техников тянули кабель вдоль стены и приклеивали его к полу широкой лентой, у гардероба расставляли стойки для мокрых зонтов, а девушка из штаба с папкой аккредитаций уже заняла стол у лестницы. Дорадо кивнул ей на ходу и повёл меня наверх.

Жасмин ждала в кабинете ректора. Она поднялась нам навстречу, зацепила бедром угол стола и поморщилась. Роговая оправа сидела криво, браслеты на запястье звякали при каждом движении, потому что руки у неё не находили себе места.

— Вы рано, — выговорила она вместо приветствия.

— Я проверю зал, — тут же сообщил Дорадо, оценив обстановку, и вышел. Чужие нервы перед выходом к прессе он явно видел не впервые и знал, когда лучше оказаться в другом помещении.

Жасмин заговорила, едва закрылась дверь.

— Я провела всё за четыре дня. Устав, договор с университетом, положение о стипендиях, письмо в министерство. Обычно на такое уходит квартал, и это если никто не мешает. Ни одного возражения, сеньор дэ Фуэго. Вы понимаете, почему?

— После двух арестов с ректоратом не хотят ссориться.

— Нет. Все знают, кто меня сюда посадил. — Она сняла очки, протёрла их краем жакета и надела обратно, так же криво. — Я в этом кресле без году неделя и уже за него расплачиваюсь. Вы попросили, я провела. Вчера мне позвонил сеньор Дорадо и сообщил, что открытие сегодня в полдень. Я передвинула учёный совет. Мне рассказывали, с чего начинал Кальдерон. С просьбы хорошего человека. Потом пришёл ещё один хороший человек, а через несколько лет в кабинете стоял сейф с наличными.

В одном она не ошибалась, и врать ей я не собирался. Кресло досталось ей не за научные заслуги. За любое место платят, весь вопрос в том, чем именно. Соображает она быстро, иначе я бы её туда и не двигал.

— Сядьте, Жасмин.

Она села, и браслеты наконец замолчали.

— Вы свалили в одну кучу скорость и воровство. Кальдерон проводил бумаги, и стипендии при нём доходили до студентов наполовину. Вы провели быстро, и после первой же сессии двадцать пять человек с вашего направления получат деньги, которых раньше у них не было. Весь фонд умещается на одном листе. Счета идут мне на подпись, отчёт публикуется, попечители к закупкам не прикасаются. Найдите мне в этой конструкции того, кто что-то теряет.

Она не ответила, только вертела на запястье самый широкий браслет.

— Дела бывают плохие и бывают хорошие, — продолжил я. — Связями пользуются и там, и там, иначе в этой стране ничего не двигается, да и в любой другой тоже. Разница в том, что остаётся в конце. После Кальдерона остался только бардак. После вас останется лаборатория на сорок машин и студенты, которым не надо по ночам разгружать вагоны. Мы не делаем ничего плохого. А если начнём, я заранее разрешаю вам в тот день хлопнуть дверью.

— А дата? Сенатор?

— Сенатор получит фотографию и несколько заголовков. Студенты получат стипендии. Если вас смущает, что хорошее дело ещё кому-то выгодно, привыкайте. Бескорыстных людей сегодня в этом здании не будет, и я в том числе. Мне нужны ваши выпускники, и я этого ни от кого не скрываю.

Жасмин помолчала, потом у неё дрогнул уголок рта.

— Умеете вы успокоить, сеньор Виктор.

Она фыркнула, уже нормально, и потянулась к зеркальцу на столе поправить оправу.

Человек, который с первых дней спрашивает себя, не превращается ли он в Кальдерона, в ближайшие годы им не станет. Беспокоиться стоило бы, если бы ец вообще не приходила подобная мысль.

В дверь постучали, и Дорадо заглянул в кабинет.

— Десять минут. Сеньора ректор, вы выходите первой.

В актовом зале сидели даже на ступеньках.

Студенты заняли проходы, преподаватели держались ближе к сцене, а вдоль стен выстроились треноги с камерами. От привезённых штабом осветительных приборов тянуло горячим металлом, и под пиджаком я взмок раньше, чем дошёл до своего места. Над сценой висело полотнище с названием фонда и строчкой помельче: «Вклад в цифровое развитие Валентии». Формулировку придумал кто-то из людей Дорадо.

Жасмин вышла к микрофону первой. Голос у неё на первых фразах подрагивал, и микрофон, как назло, дважды взвизгнул, но к середине она выровнялась. Про направление, которое в университете до сих пор считают молодым, про студентов, уходящих со второго курса, потому что на шестьсот песо в Фаворе не прожить, и про то, что сегодня это начнёт меняться. Хлопали все, свои её любили, и это чувствовалось.

Мои четыре минуты прошли быстро. Двадцать человек с цифрового направления будут получать по две тысячи в месяц, ещё пятеро лучших по пять. Лаборатория и конкурс, условия которого деканат вывесит на этой неделе. На слове «две тысячи» по рядам прошёл гул, и я мысленно поставил Андре ещё один плюс.

— Считайте это вложением, — закончил я. — Я вкладываю деньги в людей, которые через несколько лет будут писать программы для всей страны, и очень рассчитываю, что им захочется в ней остаться.

Дэ Гарро появился из боковой двери на аплодисментах, как и значилось в расписании, и зал встал. После истории с замминистра студенты принимали его за своего, и он умел этим пользоваться: взял микрофон в руку и вышел на край сцены, поближе к первым рядам.

Говорил он недолго, но по делу. О том, что государство не имеет права стоять в стороне, когда частный человек делает его работу. О поправке, принятой парламентом на прошлой неделе. О трёхстах тысячах песо в год от казны в добавку к стипендиям фонда, и о том, что это только начало.

Сенатор только что на глазах у полного зала превратил частную затею в государственную программу, и стоило ему это одного голосования. За такую работу можно и похлопать.

Следом началась часть, ради которой Дорадо всё и затевал.

Он возник у края сцены и расставил нас под полотнищем: Жасмин в центре, дэ Гарро справа от неё, я слева. Вспышки, и несколько секунд я не видел ничего, кроме белых пятен. Себастьян протянул мне руку поверх папки с уставом, которую держала ректор, и мы застыли в рукопожатии, пока не отщёлкал последний фотограф.

— Лицо попроще, Виктор, — негромко обронил дэ Гарро, не переставая улыбаться в камеры. — Вы сегодня раздаете деньги.

— Отбирать мне привычнее.

Жасмин между нами издала звук, очень похожий на сдавленный смех, и на половине снимков, как выяснилось позже, ректор столичного университета вышла с закушенной губой.

Нас снимали ещё минут десять. С Жасмин вдвоём, с дэ Гарро вдвоём, втроём на фоне студентов, втроём с бумагой в руках. Сенатор за это время успел пожать десятка два рук в первых рядах и ответить на несколько вопросов, каждый раз сворачивая к будущему страны.

Журналистов я пересчитал, пока нас переставляли с места на место. Набралось человек сорок. «Мундо» прислало корреспондента и двух фотографов. Дальше шла публика поскромнее. Городские листовки, университетская газета, два радио с микрофонами на длинных штангах, с десяток сайтов, половину названий которых я видел впервые. Молодые ребята в дешёвых куртках, с блокнотами и подержанными камерами.

Ни «Эвенто», ни «Комерцио», ни «Периодики» в зале не оказалось.

— Приглашения были отправлены всем трём, — вполголоса подтвердил Дорадо, когда я поинтересовался. — Не ответил никто. Я и не рассчитывал.

Большие издательские дома давно не замечают дэ Гарро. Отец мог бы прислать хотя бы стажёра, ради фамилии, но не прислал. Читатели «Периодики» не узнают, что младший дэ Фуэго раздает стипендии плечом к плечу с человеком, которого для их газеты не существует.

Обиды я не чувствовал, мне скорее любопытно, как долго ещё эти трое смогут делать вид, что новости происходят только там, куда они отправили корреспондента.

Первая запись появилась в Виде почти мгновенно.

Какой-то студент снял рукопожатие на Вифон прямо из прохода, криво и против света, и подписал: «У нас теперь стипендия две тысячи. Это не шутка». К моему приезду на завод, под снимком набралось четыре тысячи отметок, а в открытом зале модерации девчонки уже спорили, в какой раздел это относить, в образование или в политику.

Дальше новость пошла по новостным сообществам. Их владельцы за последние месяцы хорошо усвоили, что читатель любит короткие сообщения с фотографией, а тут имелось и то и другое. Крупные страницы брали снимок у «Мундо», мелкие копировали у крупных, студенческие группы добавляли свое.

К ночи я пролистал ленту ещё раз. Снимок с нами под полотнищем висел на каждой второй новостной странице. Где-то его подавали как щедрость молодого дэ Фуэго, где-то как первую государственную программу сенатора дэ Гарро, а одно сообщество из Корсы с гордостью напоминало, что Вида начиналась у них.

Утренние газеты картину дополнили. «Мундо» отдало открытию первую полосу, с заголовком про государство, которое возвращается в университеты. Городские листки поставили заметку на вторую-третью страницу, радио повторило её в восьмичасовых новостях.

Но три самые большие газеты страны промолчали, а к полудню запись самой крупной новостной страницы Виды набрала шестьсот тысяч просмотров.

На фабрику я приехал к девяти, и Мария уже ждала у меня в кабинете.

Она устроилась на подоконнике с пачкой утренних газет и чистила мандарин, складывая кожуру прямо на первую полосу «Мундо». За стеклянной стеной просыпался открытый зал, внизу хлопали двери и гудела кофемолка.

— Вы тут хорошо получились, босс. — Она приподняла газету за угол, стараясь не рассыпать корки. — Сенатор тоже. Ректор хуже, у неё такое лицо, что она сейчас расплачется.

— Скажем так, она была готов это сделать.

Мария отправила дольку в рот, дожевала и отложила газету.

— Можно спросить?

— Попробуй.

— Вы что, реально верите, что дэ Гарро победит? — Она спрыгнула с подоконника и встала напротив стола. — За дэ Гарро одно «Мундо» и красивые речи. А вы свой главный козырь даже из рукава не достали. Вида про него молчит. Ни записи от нашего имени, ни баннера, ничего. Фонд вышел красиво, я не спорю, только этим выборы не выигрывают.

— Правда? — Я усмехнулся и кивнул на Вифон, торчавший у неё из кармана рубашки. — Зайди в ленту.

Она достала телефон и начала листать. Сперва быстро, дальше всё медленнее. Через минуту она уже читала вслух.

— «Дэ Гарро отправил всё руководство столичного университета в отставку». Это новостная страница, четыреста тысяч подписчиков. Дальше чья-то свадьба, дальше кот. «Сенатор вскрыл коррупционную схему в министерстве образования». «Стипендии воровали годами, пока не пришёл дэ Гарро». Следом реклама Вифона и опять кот, другой. «Замминистра в наручниках, кто следующий?». Вчерашнее рукопожатие. Студенты с плакатом «Спасибо, сенатор», это уже сегодняшнее, сорок минут назад.

Она пролистала ещё экран и оторвалась от телефона.

— Каждая третья запись, босс. И давно так?

— С обыска в университете. Сегодня подросло из-за стипендий.

— И это всё не мы?

— Ни строчки. Спроси у Евы. Вчера она отправила владельцам сообществ одну справку с цифрами фонда, и на этом наше участие закончилось. Остальное люди написали сами, причём половину приписали сенатору. Руководство университета он в отставку не отправлял, их увела прокуратура. Схему вскрывал тоже не он.

— Схему вскрывали вы.

— А в ленте написано, что он. И меня это устраивает.

Мария села в кресло для посетителей, положила телефон, и сложила руки на груди.

— Объясните.

Я закурил и приоткрыл створку, чтобы дым тянуло во двор.

— Если завтра Вида повесит на главной портрет дэ Гарро с подписью «голосуйте за него», что ты подумаешь?

— Что нам заплатили.

— И вся страна подумает так же. Люди чувствуют, когда их уговаривают, и упираются. Родригеза им продают с каждой газетной полосы, и любят его от этого не больше. Человек не должен почувствовать ложь. А лучшая ложь получается, когда ему никто не врёт и он обманывает себя сам. Он читает, что сенатор посадил вора, потом читает, что сенатор добавил студентам денег, и дальше уже сам рассказывает соседу, какой дэ Гарро молодец. Сосед ему верит, потому что сосед не газета и ему за это не платят.

— Но кто-то же должен это запустить.

— Мы и запускаем. Роняем одну костяшку домино в самом начале ряда. Даём сенатору материал, с которым можно работать, как с университетом: вот папка, вот замминистра, вот прокуратура, дальше сам. Он выходит к прессе и делает то, что умеет. А народ подхватывает и строит ему образ своими руками, без нашего слова. От нас только площадка, где всё это расходится, и почва, на которой оно растёт.

— И вы совсем не вмешиваетесь?

— Я слежу за общим рисунком. Он простой. Уволить коррупционера хорошо. Попасться с любовницей плохо. Наша задача в том, чтобы хорошего на виду было как можно больше. Задача дэ Гарро в том, чтобы не попасться на плохом. Он не Святая Дева, у него наверняка что-нибудь припрятано, как у любого, кто давно в политике. Святости от него никто не ждёт, главное, чтобы он ничего не испортил до выборов.

— А потом?

— Потом сведений о нём станет столько, что остальных он попросту вытеснит. Лента не резиновая, и голова у избирателя тоже. Если каждая третья запись про одного кандидата, на всех остальных места уже не хватает. Это снежный ком, Мария, и с горы он катится давно. Ты заметила его только сегодня, потому что он наконец стал размером с дом.

Она помолчала и потёрла переносицу.

— Родригез ведь тоже может так, — проговорила она наконец. — Завести страницу, нанять людей, пусть пишут.

— Может. И у него получится каждая третья запись о том, какой он хороший семьянин, написанная одним и тем же пользователем. Наши модераторы вычислят это за день. Слова подделать легко. Арестованного замминистра подделать нельзя.

Мария хмыкнула и снова уткнулась в экран, а я докуривал и смотрел, как во дворе разгружают фургон с мониторами.

Президента я уже делал. И не одного. В России, в прошлой жизни, когда компания доросла до размеров, при которых власть перестаёт быть чужой заботой. Хвастаться там особенно нечем, работа есть работа. Куда полезнее оказалось другое: я вблизи насмотрелся, как кандидатов делают со стороны, люди из других стран, которым нужен свой человек в чужой столице.

Лепят их обычно по одному шаблону. Берут правдоруба с хорошо подвешенным языком, который громко говорит и мало делает, проще говоря, популиста. Он обличает, обещает, собирает площади, и за душой у него при этом нет ни одного доведённого до конца дела. На таких, к сожалению, ведутся до сих пор, в обоих мирах.

Логика у тех же Штатов, какими я их застал, была простая. В третьем государстве открывали компанию, а через неё кормили блогеров, депутатов, иногда целые телеканалы. Работало это годами, но и ловилось без особого труда, тем более внутри одной системы. Доходы у людей вдруг оказывались выше, чем им положено по должности, всплывали валютные операции, находились счета в других странах, от которых ниточка тянулась к кандидату. Деньги оставляют след всегда, и чем их больше, тем он жирнее.

Мне всё это никогда не было близко. Образ я строю на действиях, а не на словах. Действие можно проверить, его подхватывают сами люди, и за него не надо никому платить, значит и ловить меня не на чем. Нужна хирургическая точность в выборе цели, нужен политик, за которым не тянется скандалов, и нужна правильная подача в прессе, желательно чужими руками.

Точность и подачу я обеспечу сам. За репутацию отвечает Себастьян, и мне остаётся надеяться, что до выборов он продержится.

Мария дочистила второй мандарин, положила половину мне на стол и ушла к себе, не отрывая глаз от ленты.

Ева появилась в одиннадцатом часу утра.

Я как раз вышел из кабинета за бумагами по «Гранд Сапфиру» и застал её в дверях. Красная помада, узкая юбка, а следом в приемную вплыл запах клубники.

— Из дома я больше работать не могу, — объявила она с порога. — Ещё неделя в обнимку с факсом, и я начну здороваться с обоями. Лурье в надёжных руках. Дон Тайрон носится с ним с утра до вечера, донья Элеонора следит, чтобы оба вовремя поели, и охраны вокруг больше, чем в банке. Так что я вернулась, босс, и обратно меня не отправляй.

Я и не думал. Мария за своим столом даже не повернула головы: плечом она прижимала к уху телефон, правой рукой вычёркивала что-то из списка, левой искала под бумагами другой список. Документы лежали кипой, съехавшей на клавиатуру. Рядом стояли две кружки с недопитым кофе, и, судя по плёнке на поверхности, одна из них со вчерашнего вечера.

Ева обвела всё это пристальным взглядом. Поставила руки в боки, почти обхватив ладонями свою тонкую талию, прикусила губу, стянула с запястья резинку, собрала волосы в хвост и подмигнула мне.

— Совсем укатали тут девочку, а, босс? — Она погрозила мне пальчиком. — А про меня совсем забыли, эх. А я так скучала.

— Я тоже рад тебя видеть.

Мария наконец положила трубку, увидела гостью и выдохнула с большим облегчением. Правда, уже через секунду она выпрямилась обратно.

— Я справлялась, — на всякий случай уточнила она.

— Конечно, справлялась, дорогая. Это заметно по количеству мешков под глазами.

В эту минуту из коридора вошел Матео с распечаткой в руке. и тут же застыл на пороге. Распечатка осталась висеть в воздухе на полпути ко мне.

— Невероятно. — Ева подошла к нему своей летящей походкой и оглядела с головы до ног. — Ты так возмужал, милый. Регулярный секс идёт тебе на пользу. Цветёшь и пахнешь.

У него только загорелись уши, а подбородок пошёл вверх.

— Что-то раньше ты этого не замечала, — осмелев, выдал он.

— Когда в голове, это не считается, — отмахнулась Ева.

Матео открыл рот, не нашёл, чем крыть, и закрыл. Майра его многому научила, но до этой весовой категории ему пока далеко.

— Я позже зайду, босс, — пробормотал он и исчез вместе с распечаткой.

И Ева начала разборки.

Первым делом она сняла жакет, повесила его на спинку второго стула в приёмной и подкатила стул к Марии. Минут сорок они сидели плечом к плечу. Мария объясняла, что срочно, что что средне, и что может подождать, Ева слушала, раскладывала бумаги на три стопки и изредка задавала вопросы. Телефон за это время звонил раз шесть, и трубку теперь брала Ева.

К обеду она закрыла блокнот и развернулась вместе со стулом.

— Всё, я в курсе. Иди домой.

— У меня ещё договор с поставщиком и два письма в министерство…

— Уже у меня. — Ева постучала ногтем по средней стопке. — Ты когда последний раз спала восемь часов подряд? Не отвечай, я вижу. До завтра чтобы я тебя здесь не наблюдала. Босс, подтверди.

— Подтверждаю, — быстро кивнул я, боясь возразить.

Мария покосилась на свой стол, где впервые за месяц проступила столешница, и спорить не стала. Она обулась, забрала сумку и у двери обернулась.

— Спасибо, — произнесла она с чувством.

Остаток дня я занимался своими делами и наблюдал за Евой урывками, потому что по-другому не выходило. Я спускался к программистам насчёт сервиса брони, и она оказывалась там. Я шёл на кухню к Эстелле за поздним обедом, и она находилась там раньше меня. Возвращался к себе, а из коридора уже доносился знакомый стук каблуков.

Начала она с модерации.

Цветник за время её отсутствия окончательно освоился. Девчонки быстро выяснили, что программист, которому улыбнулись, готов на многое, и вили из наших разработчиков верёвки. Им носили кофе, им чинили стулья и настраивали мониторы, а Тео, по слухам, неделю возил одну из них домой через весь город и в итоге сорвал срок по своему блоку. Ева зашла к ним, прикрыла дверь, и сквозь неё я, проходя мимо, уловил кусок лекции. Голос у неё был ласковый, но лучше не рисковать.

— … а если человек, у которого горит релиз, несёт вам кофе, значит, вы ему должны, мои хорошие, и улыбкой тут не отделаешся. Здесь не клуб и не подиум. Здесь фабрика, и я хочу, чтобы к вечеру каждая из вас помнила, кем она тут работает.

Через полчаса дверь модерации стояла закрытой, чего на моей памяти давно не случалось, а мимо неё по коридору шёл одинокий Паскаль с потерянным лицом.

Дальше очередь дошла до самих программистов. Я застал только финал: Рубен, бурча себе под нос, тащил к выходу мешок с мусором, Паскаль протирал стол, с которого исчезла крепостная стена из грязных кружек, а двое новеньких сматывали провода, валявшиеся под ногами несколько дней. Ева стояла в проходе с руками на талии и распоряжалась, не повышая тона. Лунтика она обошла по широкой дуге, ну так, на всякий случай. Стол у него и без того был чище операционной, а правила обращения с ним Ева помнила лучше всех.

Потом она разобрала кофейный автомат у входа в зал. От автомата впервые на моей памяти перестало тянуть горелым. По залу пошёл нормальный кофейный запах.

Мне она принесла чашку сама, поставила на стол и на секунду задержалась.

— Вентиляцию в серверной доделают завтра, я позвонила подрядчику, и он меня понял. С Тадео мы на связи, первый выезд обсудим утром. Что-нибудь ещё?

— Пока хватит.

К вечеру от завала на столе Марии осталась одна тонкая папка.

— Две описки в датах и один договор без второй подписи, завтра довезут. Остальное чисто. — Она помолчала и добавила с явной неохотой: — Она хороша, босс. Работы тут правда было на пятерых, а она тянула одна, умничка просто. Только не говори ей, что я похвалила.

Глядя на это, я радовался. Бывают работники, которые тащат на себе дело, и бывают такие, при ком оно начинает ехать само. Какой бы Ева не казалась взбалмошной и ветренной, у него огромный управленческий опыт в отцовских гостиницах, даже если она там не до конца вникала в работу. За один день контора перестала напоминать общежитие и снова стала похожа на компанию.

Радовались, впрочем, не все.

Хавьер весь день простоял на своём месте, у стены напротив приёмной, откуда видны и моя дверь, и лестница. Лицо у него было, как всегда, никакое, выправка прежняя. Но я знаю его достаточно давно и заметил, куда он смотрит. Ева хозяйничала за столом Марии, перекладывала её бумаги, сидела на её стуле, и Хавьер провожал глазами каждое её движение. Тоски в этих глазах было больше, чем полагается телохранителю на посту, и к Еве она отношения не имела.

Я вышел из кабинета и остановился рядом с ним.

— У тебя выходной.

Он повернул голову, и на секунду в нём проступило что-то похожее на растерянность.

— Зачем, босс?

— Присмотри там за Марией. Она сейчас сидит дома, и готов спорить, что скоро она начнет скучать. У неё одна работа на уме, ей надо развеяться. Сходите поужинайте. Сходите в кино.

— А вы?

— А я до ночи отсюда ни ногой. На проходной люди Захара, в приёмной Ева, и я ещё не решил, кого из них опасаться больше. Иди.

Хавьер помедлил, явно подыскивая возражение. Не нашёл, коротко кивнул и пошёл к лестнице шагом чуть более быстрым, чем требовала обстановка.

Хавьер.

Дверь открылась не сразу. Мария стояла на пороге в домашней кофте, с распущенными волосами и следом от подушки на щеке. Отсыпалась она, судя по всему, честно, с приезда в квартиру.

— Что-то случилось? — Она мгновенно подобралась. — Босс?

— Он в порядке. Дал мне выходной. — Хавьер откашлялся. — Я подумал, что ты, может быть, захочешь в кино со мной.

Получилось сильно скомкано, по военному. Мария поглядела на его гражданскую куртку, на свежую рубашку, на ботинки, начищенные по привычке до блеска, и уголки губ у неё дрогнули.

— Дай мне двадцать минут.

Уложилась она за полчаса. Хавьер прождал их на площадке, потому что внутрь его не приглашали, а уйти вниз показалось неправильным.

До кинотеатра шли пешком, и почти весь путь промолчали.

На службе молчание ему никогда не мешало, рядом с начальником оно входит в обязанности. Здесь оно только мешало. Мария шла слева, смотрела на витрины, дважды набирала воздуха, чтобы заговорить, и оба раза передумывала. Хавьер перебрал в уме всё: оружие, маршруты, погода. Но это вряд ли заинтересует Марию.

Кобуру он оставил дома. Нарочно, потому что хорошо помнил Корсу и историю с людьми Хорхе. После неё Мария несколько дней обходила его стороной и старалась не встречаться с ним глазами. Она тогда впервые поняла, чем он на самом деле занимается, и ей это не понравилось. Потом всё сгладилось, вернулись разговоры по вечерам, но те дни Хавьер запомнил. Сегодня ему хотелось побыть для неё не воякой, у которого на любой случай одно решение, а обычным мужчиной, который ведёт женщину в кино.

Мария выбрала комедию. В фойе пахло жареным миндалём, его продавали в бумажных кульках у входа в зал. Хавьер купил два.

Места достались в середине ряда. Погас свет, заиграла музыка, на экране появился толстяк в полосатом костюме, и зал вскоре засмеялся. Хавьер только попробовал улыбнуться.

Помешал ему сосед справа. Грузный мужчина в расстегнутом пиджаке достал телефон, старый кнопочный, и перезвонил кому-то насчёт партии плитки. Говорил он в полный голос, перекрывая экран. Он подробно объяснял собеседнику, что думает о поставщике, о складе и о его матери.

Спереди зашикали, но мужчина отмахнулся и продолжил.

Хавьер заёрзал в кресле. Для него эта задача решалась за три секунды. Но слева сидела Мария, и меньше всего ему хотелось, чтобы она опять начала его сторониться. Он кашлянул погромче, чего сосед не заметил. Тогда Хавьер наклонился и вежливо попросил говорить тише, на что получил ответ: «Минуту, приятель, у меня дела». Минута прошла, за ней ещё четыре, плитку в разговоре сменила сантехника.

Хавьер заметил за собой, что морщится при каждом новом раскате этого голоса, а подлокотник под пальцами начал поскрипывать.

Мария рядом вздохнула и наклонилась к его плечу, и до него дошел запах её волос.

— Ну ладно, — шепнула она. — Разберись с ним.

Дважды просить не пришлось. Хавьер встал, взял соседа за ворот пиджака и поднял с кресла. Весу в том было килограммов сто, для мета его уровня это не нагрузка. Мужчина повис на вытянутой руке, продолжая прижимать трубку к уху, и от изумления даже договорил фразу про унитазы. Так Хавьер и пронёс его вдоль ряда, над коленями зрителей, потом вверх по проходу, держа на весу, чтобы не задеть людей. В фойе он поставил его на ковёр рядом с выходом

— Договорите здесь.

Билетер открыл рот, посмотрел на размер его плеч и закрыл.

Когда Хавьер вернулся в зал, ему хлопали. Сначала задние ряды, затем середина, кто-то свистнул, кто-то крикнул «Браво!». Он пробрался на место, красный до ушей, и осторожно покосился влево, готовый увидеть что угодно.

Мария смеялась, беззвучно, уткнувшись лицом в ладошки, и плечи у неё тряслись.

— На вытянутой руке, — выдавила она. — Святая Дева, Хавьер. Как котёнка.

Остаток фильма они досмотрели. Хавьер даже запомнил, чем кончилось.

После сеанса разговор пошёл лучше. Мария рассказывала про брата, про родителей в Корсе и про то, что первую неделю на фабрике путалась во всем. Он вспомнил учебку, про сержанта, который заставлял их чистить сапоги зубным порошком, и Мария хохотала так, что на них оборачивались. Выяснилось, что кроме оружия и маршрутов у него в запасе есть и другие темы, которые ей интересны.

На улицу они вышли последними, и остановились под козырьком. Пока шёл фильм, небо затянуло, и первые капли уже шлепали по жестяному навесу, сперва редко, затем всё плотнее. К ночи заметно похолодало, осень в Фаворе брала своё. Мария обхватила себя за локти. Хавьер снял куртку и накинул ей на плечи.

Мария утонула в ней до середины бедра, подтянула ворот к подбородку и поглядела на него снизу вверх.

— Это очень мило, — сообщила она серьёзно. — Ты в курсе?

Хавьер в курсе не был. Он стоял в одной рубашке под навесом, слушал дождь и думал, что простоял бы так до утра, но минут через двадцать ливень выдохся, и на углу очень кстати показалось такси.

Ехать было всего ничего. У подъезда он расплатился, проводил её на этаж и остановился у двери, не зная, куда девать руки. Мария сняла куртку, поискала в сумке ключи. Потом поднялась на носки, придержала его за рукав и поцеловала. Коротко, в губы, он даже не успел закрыть глаза.

— Спокойной ночи, Хавьер. Спасибо за кино.

Дверь закрылась, щелкнул замок.

Он остался на площадке. Сколько он там простоял, с курткой в руке, глядя в дверь, он сказать не мог. В засаде ему случалось не шевелиться по шесть часов, но то было по приказу, а тут ноги попросту отказались слушаться. Наконец он развернулся и пошёл вниз, и улыбка у него при этом была во все тридцать два зуба

Знать он не мог, что по ту сторону двери всё это время стояла Мария и глядела в глазок. Она видела и как он замер, и то, как ожил, и с каким лицом он двинулся к лестнице. Она продержалась, пока его шаги не спустились на пролёт, а потом зажала рот ладонью, привалилась спиной к стене и сползла по ней на пол, потому что смеяться стоя уже не могла.

Смех Хавьер услышал этажом ниже. Он задрал голову, послушал, пожал плечами и пошёл дальше, очень довольный собой и вечером. Идти ему оставалось недалеко: жил он в том же доме, двумя этажами ниже Марии.

Последний раз Себастьян видел Виктора несколько дней назад.

Мальчишка приехал к нему домой с просьбой провести через комитет по обороне бумагу о гражданском доступе к части спутниковой навигационной системы. Приехал без папки, что само по себе уже настораживало, спокойно объяснил, чего хочет, а когда Себастьян попытался назначить цену за услугу, так же спокойно напомнил, кто кому на самом деле должен.

Заместитель министра образования в наручниках. Ректор, выведенный из собственного кабинета. Коррупционная схема, которую несколько лет никто старательно не замечал. Университет, ещё недавно считавшийся территорией действующей администрации. Восемь процентов, внезапно появившиеся в опросах после того, как фамилия дэ Гарро несколько дней не сходила с газетных полос и пользовательских страниц Виды.

Виктор не попросил за всё это ничего.

До тех пор, пока ему действительно ничего не понадобилось.

Себастьян тогда назвал его дьяволом и, проводив до двери, поймал себя на странной мысли: хорошо, что этот молодой человек пока предпочитает сидеть по его сторону стола.

Утром эта мысль вернулась.

Он проснулся за несколько минут до будильника и некоторое время лежал неподвижно, слушая шорох дождя по карнизу. Осень окончательно добралась до Фаворы. За окном сад утонул в сырой серости, дорожки потемнели, с листьев платанов стекала вода, а в спальне было настолько прохладно, что впервые за несколько месяцев не хотелось сразу открывать окно.

Нерея спала рядом, отвернувшись к стене. Себастьян осторожно выбрался из кровати, чтобы её не разбудить, принял душ и через двадцать минут уже сидел на кухне.

Кофе сегодня оказался крепче обычного. Или просто ночь вышла слишком короткой.

На столе его ждала утренняя папка.

Дорадо давно приучил курьеров оставлять её ещё до семи. Сверху — расписание, затем свежая пресса, аналитическая сводка, изменения по регионам, выдержки из выступлений конкурентов и отдельный лист с заголовком «РИСКИ», который Андре, кажется, заполнял с каким-то особенным удовольствием.

Сегодня лист был почти полон.

Себастьян отложил его и сначала взял газеты.

«Мундо» по привычке лежала первой. На полосе — его вчерашнее выступление перед портовыми рабочими. Ниже шла фотография улыбающегося мужчины в каске, пожимающего Себастьяну руку. Хороший кадр, живой, без десятка партийных функционеров на заднем плане.

Следующая газета писала о минимальной оплате труда.

Вот это было интереснее.

Идею штаб готовил уже почти месяц. Действующая минимальная ставка не менялась много лет и давно отставала от реальных цен. Поднять её можно было простым и понятным лозунгом, который не требовал объяснять избирателю таможенные тарифы, структуру рынка или разницу между импортной пошлиной и нетарифным ограничением.

Больше денег в кармане. Просто и понятно.

Проблема заключалась в том, что за этими тремя словами стояли тысячи предприятий, и владельцы каждого прекрасно умели считать.

Себастьян перелистнул страницу.

Журналисты уже пронюхали, что его экономическая группа изучает повышение минимальной оплаты. Пока без цифр и официальных заявлений, но хватало и этого. Представитель промышленного союза предупреждал о сокращениях, кто-то из владельцев текстильных предприятий говорил о «популистском ударе по национальному производителю».

Обычная песня.

Ниже стояла маленькая заметка, почти незаметная рядом с большой политикой.

«Фонд цифрового развития начал приём заявок на первый студенческий конкурс».

Себастьян задержал на ней взгляд.

Вот оно.

Ещё одна история Виктора, которая начиналась как совершенно частная затея и каким-то образом снова становилась частью его собственной кампании.

Сперва мальчишке понадобились программисты. Не строить прекрасное будущее Валентии, нет, ему нужны были люди.

Он собирался расширять Виду, делать игровые проекты, сервис бронирования, магазин приложений и ещё бог знает что, о чём рассказывал так, словно всё это уже существует, просто остальные пока не заметили.

Нормальная человеческая предприимчивость.

Предельно понятная Себастьяну.

Виктор пришёл за кадрами в университет, наткнулся на поборы, полез внутрь, вытащил оттуда документы, а через несколько недель вместо тихой договорённости о наборе студентов страна получила уголовное дело против заместителя министра, новый совет попечителей, стипендии, лабораторию и фонд.

Себастьян отпил кофе.

Любопытная особенность. Большинство людей, столкнувшись со стеной, искали дверь. Виктор разбирал стену и потом ещё умудрялся продать кирпичи.

Телефон коротко завибрировал, звонил Андре.

— Ты уже видел промышленников? — вместо приветствия спросил Дорадо.

— Доброе утро и тебе, смотрю сейчас.

— К десяти они выпустят совместное заявление. МРОТ назовут угрозой рабочим местам. Родригез подхватит к обеду.

— Пусть.

На том конце повисла пауза.

— Я иногда не понимаю, зачем звоню тебе до кофе.

— Затем, что ты любишь портить себе утро.

— Планёрка в восемь.

Связь оборвалась.

Себастьян посмотрел на часы. Семь двадцать.

До штаба двадцать минут.

Нерея появилась в дверях кухни, закутанная в длинный халат, и зевнула.

— Ты опять разговариваешь с Андре раньше, чем со мной?

— Он настойчивее.

— Плохой ответ, — с очередным зевком сказала любимая.

Она прошла мимо, коснулась губами его виска и заглянула в газету.

— Зарплаты?

— Зарплаты.

— Корпораты будут счастливы.

— Ради этого всё и затевается.

Нерея усмехнулась, наливая кофе.

— А твой маленький дэ Фуэго что думает?

Себастьян поднял глаза.

— Почему сразу мой?

— Потому что ты за последний месяц произносишь его фамилию чаще, чем фамилии половины собственных сенаторов.

Возразить было трудно.

Нерея села напротив и потянула к себе газету.

— Он поддержит?

— Не спрашивал.

— Почему?

Себастьян немного подумал.

— Потому что не хочу превращать его в члена штаба.

Ответ понравился ему самому больше, чем он ожидал. В этом и заключалась ценность Виктора. Он не был членом штаба.

Не состоял в партии, сидя за соседним столом на планёрках. Не получал инструкций от Дорадо. Просил он далеко не столько, сколько мог получить. Это подкупило.

У него имелись собственные заводы, собственная социальная сеть, телефоны, игровая платформа, десятки проектов и неприятная привычка появляться там, где через неделю начинали происходить события государственного масштаба.

Использовать такого человека можно было лишь до тех пор, пока это его устраивает.

Себастьян поднялся и ответил на вопрос, который даже не был озвучен.

— Вечером, поздно.

— Это я уже поняла.

— Не жди.

— Этого я тоже давно не делаю.

Штаб размещался на втором этаже здания «Мундо» и за последний месяц разросся настолько, что редакция постепенно отступала перед ним по коридору.

Когда Себастьян вошёл, в приёмной уже звонили три телефона одновременно. Молодая девушка с красными глазами разговаривала по одному, удерживала второй плечом и одновременно делала пометки на листе. Из дальней переговорной доносился гул голосов, возле копировальной машины спорили двое полевиков, а в воздухе смешались запахи кофе, мокрых пальто и типографской краски с первого этажа.

На центральной стене висела карта Валентии.

Себастьян первым делом посмотрел на запад.

Жёлтого там стало больше.

Андре встретил его возле карты с чашкой в руке.

— Три и четыре вниз за неделю.

— Вчера было два и девять.

— Закрылась ещё одна выборка.

— Причина?

— Всё та же. Торговля, промышленность, иностранная конкуренция. Теперь добавился МРОТ. Мы ещё его не объявили, а они уже объяснили рабочим, что после вашей победы полки сначала завалят дешёвым импортом, а потом заводы начнут сокращать персонал.

За длинным столом уже сидели руководители направлений. Социологи, пресс-служба, экономический блок, полевики. На краю стола лежала отдельная папка с фамилией Родригеза.

Себастьян сел.

— Молодёжь?

Социолог повернул к нему лист.

— Растём. Особенно столица, университетские города и Корса. В группе до двадцати пяти у нас лучший показатель за кампанию.

— Фонд?

— В том числе.

На экран вывели график.

Себастьян узнал характерную кривую сразу. После университетской истории количество его упоминаний в Виде выросло почти скачком, затем немного просело, снова поднялось после открытия фонда и теперь держалось значительно выше прежнего уровня.

Самое забавное заключалось в другом.

Официальная страница Виды про него почти не писала.

— По-прежнему органика? — уточнил Себастьян.

— Почти вся.

— Почти?

— Штаб размещает обычную рекламу через кабинет, как все. Плюс «Мундо» тащит свои материалы. Но крупнейшие сообщества Виды живут сами. Университет особенно хорошо пошёл. Фотографии Кабальеро, ваша речь, стипендии, новый ректор, фонд. Вчера опять поднялась старая запись, где вы с дэ Фуэго жмёте руки.

Андре скривился.

— Она уже третий раз поднимается.

— Значит, людям нравится.

— Мне нет.

Себастьян усмехнулся.

— Тебе вообще мало что нравится.

— Именно поэтому кампания ещё не развалилась.

Социолог сменил график.

Теперь на экране появились группы избирателей.

— С Виктором любопытная картина. У молодых его имя работает вам в плюс очень сильно. У предпринимателей до сорока тоже. Технологический сектор, малый бизнес, студенты. Даже среди части обеспеченных горожан. Он для них выглядит как доказательство того, что страна может расти быстрее.

— А минус?

— Старые промышленные районы. Там его связывают с открытием рынка. Вифон собран на технологиях, которые он хочет закупать за границей. Вида вообще непонятно откуда взялась. Теперь ещё спутниковая история ходит слухами.

Себастьян бросил взгляд на Андре.

— Откуда?

— Не от нас.

— Прекрасно.

— Пока ничего конкретного. Пишут, что дэ Фуэго интересуется навигацией и картами. Большинство думает, что для телефонов.

Большинство думало правильно. Себастьян ещё раз посмотрел на таблицу. Вот она, настоящая ценность мальчишки. Не деньги.

Денег у кандидата в президенты и без Виктора находилось достаточно. За каждым крупным решением стоял кто-то, готовый заплатить, лишь бы решение оказалось правильным именно для него.

Не Вида.

Хотя три с лишним миллиона пользователей в одном месте были соблазном, от которого у любого политтехнолога начинали чесаться руки.

Даже не молодёжь. Ценность была в другом. Виктор материализовал будущее.

Себастьян мог часами рассказывать с трибуны, что Валентии требуются технологии, конкуренция, новые отрасли и нормальный доступ к мировому рынку. Противники отвечали привычно: красиво говорить легко, а где результаты?

После чего можно было просто показать на девятнадцатилетнего дэ Фуэго. Вот смартфон, которого год назад не существовало. Вот социальная сеть, которой год назад не существовало. Вот фабрика, которую собирались сравнять с землёй. Вот новые рабочие места. Вот студенты, которым платят стипендии не за правильную фамилию, а за то, что они умеют работать. Вот конкурс. Вот инвестиции.

Вот человек из старейшей семьи страны, который вместо того, чтобы сидеть на наследстве, скупает оборудование, строит дата-центры и ругается с половиной традиционных корпоратов.

Для политика лучшую декорацию придумать сложно.

— МРОТ, — напомнил Андре.

Экономист разложил перед Себастьяном бумаги.

— Мы предлагаем повышение в два этапа. Первое сразу после вступления закона в силу, второе через год. Так снимаем часть удара с работодателей. Для малого бизнеса можно дать временную налоговую льготу.

— А крупные?

— Переживут.

Андре хмыкнул.

— Вот это на встрече с ними и скажем.

— Не скажем, — ответил Себастьян. — Но смысл будет тот же.

Разговор растянулся почти на час.

Цифры двигали туда и обратно. Повышение на пять процентов выглядело смешно и ничего не давало. Двадцать превращалось в красивый лозунг и кошмар для части предприятий. В итоге остановились посередине, разбив рост на два этапа и привязав второй к экономическим показателям.

Затем началась политика.

— Нужен кто-то из бизнеса, кто публично скажет, что повышение возможно, — предложил пресс-секретарь. — Иначе картинка будет простой: дэ Гарро против работодателей.

Андре сразу покачал головой.

— Никто крупный не полезет.

— Дэ Фуэго, — произнёс кто-то с другого конца стола.

В комнате на секунду стало тихо.

Себастьян поднял взгляд.

Молодой аналитик, предложивший фамилию, заметно смутился, но продолжил:

— Он подходит. Молодой работодатель, растущие компании, технологии. Если он скажет, что нормальная зарплата не уничтожает бизнес…

— Нет, — перебил Себастьян.

— Почему?

— Потому что это будет выглядеть так, словно я таскаю его за собой на поводке.

Андре впервые за утро одобрительно кивнул.

— Наконец-то.

— Но использовать можно, — продолжил Себастьян.

Дорадо перестал кивать.

— Я слишком рано обрадовался.

Себастьян встал и подошёл к карте.

— Не просить его поддерживать повышение. Не просить вообще ничего. Возьмите его компании как пример новой экономики. Без фамилии, где не требуется. Новые отрасли конкурируют за людей, старые десятилетиями конкурируют за защиту рынка. Вот разница.

Экономист задумался.

— Производительность.

— Именно. Не «платите больше, потому что так решили мы». А 'если предприятие может выжить только за счёт дешёвого труда и закрытого рынка, значит, проблема не в высокой зарплате, а в самом предприятии.

— Промышленники вас возненавидят.

— Они уже.

Себастьян вернулся за стол.

— И ещё. Не превращайте Виктора в святого. У него есть деньги, семья, связи. Он делает всё ради прибыли и не скрывает этого. Это даже полезнее.

Несколько человек посмотрели на него непонимающе.

Андре понял первым.

— Потому что иначе скажут, что вы нашли себе мальчика для плаката.

— Именно.

В этом и заключалась странность их союза.

Виктор совершенно не подходил на роль правильного молодого предпринимателя.

Он был нахальным. Публично спорил со старшими. Умудрялся появляться в газетах то рядом с Карлой дэ Леон, то в фонтане, то на очередном мероприятии, куда половина приличных семей отправляла детей исключительно под присмотром.

И именно поэтому работал. Слишком живой для плаката, чересчур самостоятельный, чтобы выглядеть партийной декорацией. К одиннадцати Себастьян уже сидел в машине.

Первая встреча проходила в промышленной ассоциации.

В дождливом окне проплывала Фавора: мокрый камень, автобусы, люди под зонтами, витрины, на которых отражались красные стоп-сигналы. Возле перекрёстка машина встала, и Себастьян машинально посмотрел на рекламный щит.

Вифон. Его рекламу можно было редко встретить вот так, лицом к лицу, на улице. Но все меняется, компания растет и плотно проникает в умы людей.

На плакате не было Виктора.

Только аппарат в ладони и короткий слоган. Себастьян улыбнулся. Даже здесь мальчишка умудрялся быть полезным. Страна менялась быстрее, чем успевала это осмыслить.

Промышленники встретили его прохладно.

Пять мужчин и одна женщина за длинным столом. Металлургия, текстиль, производство бытовой техники, судоремонт, цемент. Никто не пришёл ругаться. Люди такого уровня вообще редко ругались на встречах, для этого у них были газеты, профсоюзы и оплачиваемые эксперты.

— Мы слышали о планах по минимальной оплате, — начал хозяин металлургической группы. — Хотелось бы понять цифры.

— Цифр пока нет.

— Но планы есть.

— Есть.

— Одновременно с открытием рынка.

— Постепенным открытием.

— Для рабочего, потерявшего место, слово «постепенно» мало что изменит.

Разговор быстро пошёл по ожидаемой колее.

Себастьян отвечал спокойно. О переходном периоде. О льготах. О модернизации. О том, что государство не может десятилетиями оплачивать неэффективность предприятий низкими зарплатами граждан и закрытой границей.

Через двадцать минут прозвучало имя Виктора.

Конечно же, как без него.

— Ваш молодой друг может позволить себе такие рассуждения, — заметил хозяин текстильных фабрик. — Его бизнесы новые. Там нет десяти тысяч рабочих и оборудования, которому двадцать лет.

— Тогда, возможно, оборудование возрастом двадцать лет и есть часть проблемы.

Мужчина нахмурился.

— Очень удобно рассуждать, имея под рукой человека, который за год создал несколько компаний.

— Поэтому я и обращаю на него внимание.

Себастьян произнёс это совершенно спокойно.

— Вы думаете, мне нравится Виктор дэ Фуэго из-за красивых фотографий? Нет, господа. Он мне нравится потому, что каждый месяц демонстрирует неприятную для многих вещь: в Валентии можно создавать новое. Не обязательно получать завод от деда и потом сорок лет объяснять государству, почему этот завод нельзя подвергать конкуренции.

За столом стало заметно холоднее.

Прекрасно.

— Он сын Тайрона дэ Фуэго, — напомнили с другого конца.

— И?

— Не лучший пример человека, который начал с нуля.

— Я никогда не говорил, что он начал с нуля. Он начал с огромным преимуществом. Деньги, фамилия, связи. Вопрос в другом: что он с ними сделал?

Ответа не последовало. Себастьян позволил паузе повисеть. Это была ещё одна полезная сторона Виктора. Он позволял говорить о привилегиях, не превращая разговор в классовую войну.

Да, мальчик богат.

Да, родился в семье, куда большинство валентийцев не попадёт даже в качестве офицанта.

Но именно поэтому сравнение с другими наследниками работало ещё сильнее. Одни получали завод и превращали его в семейную кормушку. Другой получал завод и через год строил вокруг него новую отрасль.

К двум часам Себастьян перебрался в штаб регионального отделения партии.

Обед состоял из холодного мяса, хлеба и кофе, который ему принесли прямо в переговорную. Есть приходилось одновременно с докладом.

Запад продолжал проседать.

Зато университетские города росли.

— Есть ещё интересный срез, — сообщил социолог по громкой связи. — Среди родителей студентов.

— Возраст?

— Сорок пять — пятьдесят пять.

Себастьян отложил вилку.

— Почему?

— Фонд.

Андре, сидевший напротив, поднял голову.

— Студенты рассказали родителям.

— Именно. Стипендии очень конкретная вещь. Две тысячи песо в месяц человек понимает лучше, чем реформу образования на десять миллиардов.

Себастьян усмехнулся, оценив отсылку.

— Где лучше всего растёт?

Социолог перечислил пять городов. Три были крупными университетскими центрами. Андре медленно положил ручку.

— Нам надо масштабировать фонд.

Себастьян посмотрел на него.

— Месяц назад ты хотел его похоронить.

— Месяц назад у меня не было цифр.

— Какая трогательная гибкость убеждений.

— Это называется рост.

И он был прав.

— Что предлагаешь?

— После выборов государственная программа. Пока — обещание расширить схему на регионы. Частные компании дают деньги, государство добавляет часть, университеты дают площадку.

— Кто из частников?

Андре посмотрел на него так, словно вопрос был издевательством.

— Начнём угадывать?

Себастьян рассмеялся.

Виктор. Опять Виктор. Причём мальчишку для этого даже не требовалось спрашивать прямо сейчас. Можно было строить всю политическую конструкцию вокруг идеи, которую он уже запустил.

Это начинало становиться почти неприлично удобно.

— Только не обещай его деньги без него.

— Я похож на идиота?

Себастьян выразительно промолчал.

— Иногда я тебя ненавижу.

После обеда началась встреча с молодыми предпринимателями.

Здесь атмосфера была совершенно иной.

Никаких тяжёлых тёмных костюмов и фамилий, которым по сто лет. Люди тридцати-сорока лет, небольшие производства, программные компании, логистика, торговля, реклама. Некоторые выглядели так, словно явились прямо из офиса и впервые в жизни надели пиджак.

И вот здесь имя Виктора появилось уже в первые пять минут.

— Нам бы его условия, — пошутил парень, занимавшийся программным обеспечением. — Тогда и мы бы росли.

— Какие именно? — спросил Себастьян.

— Фамилию дэ Фуэго для начала.

За столом засмеялись.

— А потом?

Парень задумался.

— Доступ к капиталу.

— Дальше?

— Связи.

— Дальше?

Смех постепенно стих.

— Людей, наверное.

— И технологии, — добавил кто-то.

— И рынок, — сказала женщина напротив.

Себастьян кивнул.

— Вот об этом я и говорю всю кампанию. Вы сейчас перечислили не преимущества Виктора. Вы перечислили то, чего не хватает вам.

Тишина вышла уже совсем другой.

— Я не могу выдать каждому фамилию дэ Фуэго, — продолжил он. — И не собираюсь. Но доступ к капиталу, технологиям, специалистам и рынкам государство либо облегчает, либо годами закрывает..

Один из предпринимателей усмехнулся.

— То есть хотите сделать тысячу Викторов?

— Желательно без его характера.

Теперь засмеялись все. Фраза была удачной. Себастьян запомнил её для вечернего эфира.

На выходе Андре догнал его уже возле машины.

— Вот сейчас он был полезен.

— Его здесь даже не было.

— Именно.

Себастьян остановился.

Дорадо поправил воротник пальто.

— Начинаю понимать, что ты в нём нашёл.

— Поздравляю. Прошёл всего месяц.

— Я не про бизнес. Про Виктора, очень удобный символ.

— Только никогда не говори ему это в лицо.

— Думаешь, обидится?

— Думаю, выставит счёт.

Оба рассмеялись.

В машине Себастьян достал телефон. Сообщений от Виктора не было. И это тоже нравилось.

Мальчишка не звонил после каждой речи, не интересовался, упомянули ли его фамилию, не присылал благодарности за фонд и не пытался воспользоваться близостью к кандидату, чтобы пролезть в кампанию.

Судя по тому, что Себастьян слышал, сейчас Виктор занимался чем-то совершенно другим. Игровой платформой. Гостиницами. Каким-то сервисом бронирования.

Военным кораблём, история покупки которого до сих пор звучала настолько нелепо, что Дорадо первое время считал её газетной уткой.

И спутниковой навигацией.

Каждый человек в стране за месяц до выборов пытался подобраться к Себастьяну поближе. А Виктор, получив нужное обещание по комитету, просто ушёл заниматься своими делами.

К пяти часам они вернулись в штаб. Перед вечерним эфиром пресс-служба устроила традиционную пытку. На столе разложили возможные вопросы.

МРОТ.

Открытие рынка.

Коррупция в университете.

Отношения с корпоратами.

Фонд.

Виктор.

Разумеется, Виктор.

— Ведущий наверняка спросит, — предупредила пресс-секретарь. — Вчера Родригез снова сказал, что вы строите кампанию на союзе с частью старых семей.

— Какая именно часть?

— Дэ Фуэго и дэ Леон.

Себастьян чуть не рассмеялся.

Тайрон дэ Фуэго участвовал в группе людей, которая при любом удобном случае пыталась затормозить его кампанию. Габриэль дэ Леон официально держал нейтралитет.

Но стоило их детям несколько раз появиться рядом с Себастьяном, как вся страна уже нарисовала политический союз.

— Отвечаем просто, — предложил Дорадо. — Виктор не представляет дом дэ Фуэго в вашей кампании.

— Это правда.

— И не является вашим советником.

— Тоже правда.

— И не финансирует кампанию.

— Отлично.

— На этом заканчиваем.

Себастьян посмотрел на него.

— Нет.

Андре тяжело вздохнул.

— Почему я вообще пытаюсь?

— Потому что мы скажем правду, и она выгоднее.

— Какую?

Себастьян откинулся на спинку кресла.

— Что мне нравится работать с ним.

— Замечательно.

— Подожди. Не потому, что он дэ Фуэго. Не потому, что у него Вида. А потому, что он делает.

Пресс-секретарь подняла ручку.

Себастьян продолжил:

— Мы говорим о новой экономике — он строит новые компании. Говорим о технологическом отставании — он выпускает новый продукт. Говорим о проблемах образования — он вкладывает деньги в студентов. Говорим о закрытом рынке — он первым упирается в его ограничения. Мне не надо придумывать пример. Он ходит по Фаворе самостоятельно.

Андре некоторое время молчал.

— Неплохо.

— Запиши дату.

Вечерний эфир начался в семь. Первые вопросы были скучными.

Бюджет.

Тарифы.

Промышленность.

Потом ведущий перешёл к минимальной оплате.

— Ваши критики говорят, что повышение ударит прежде всего по тем, кого вы обещаете защищать. Компании сократят сотрудников.

— Некоторые попробуют.

— Вы признаёте это?

— Конечно. Было бы странно утверждать, что повышение расходов бизнеса вообще ни на что не влияет.

Ведущий явно не ожидал ответа.

— Тогда зачем?

— Потому что экономика существует не для того, чтобы предприятие могло бесконечно платить человеку меньше необходимого для нормальной жизни. Но повышать минимум надо постепенно, одновременно снижая другие нагрузки на малый бизнес и помогая предприятиям модернизироваться.

— Модернизация снова требует денег.

— Поэтому мы и предлагаем менять систему доступа к инвестициям, оборудованию и технологиям. Увы, что-то или кто-то должен был стать тем самым снежным комом. Корпорации сидят без развития вот уже три сотни лет.

Ведущий улыбнулся.

— Сейчас вы опять приведёте в пример Виктора дэ Фуэго?

Себастьян тоже улыбнулся.

Вот и пришли.

— А почему вас это так беспокоит?

— Потому что вы действительно приводите его в пример достаточно часто.

— Хорошо. Не буду.

По студии прокатился лёгкий смех.

Себастьян выдержал паузу.

— Возьмём любого молодого предпринимателя. У него есть идея. Что ему требуется? Деньги, люди, оборудование и рынок. В Валентии каждый из этих четырёх пунктов контролируется либо государством, либо несколькими крупными группами. Потом мы удивляемся, почему новые компании появляются редко.

— Но дэ Фуэго всё-таки появился.

— Именно. И вместо того чтобы спрашивать, почему одному человеку удалось, я предпочитаю спрашивать, почему остальным настолько трудно.

Ведущий немного подался вперёд.

— То есть ваши отношения с ним исключительно политический пример?

— Нет.

— Тогда какие?

Вопрос хороший.

Себастьян почти услышал голос Дорадо: коротко, безопасно, без лишнего.

Но безопасные ответы никто не запоминает.

— Взаимовыгодные.

Ведущий моргнул.

— Очень откровенно.

— А чего скрывать? Ему выгодны мои экономические реформы. Мне выгодно, что в стране существует предприниматель, который наглядно показывает, зачем эти реформы нужны.

— Он поддерживает вас?

— Спросите его.

— А Вида?

— Спросите Виду.

— Вы уклоняетесь.

— Наоборот. Я не собираюсь присваивать себе чужую компанию только потому, что знаком с её директором.

Это было особенно приятно произносить, зная, насколько аккуратно Виктор держал сеть в стороне от прямой агитации.

Вида не печатала портретов дэ Гарро на главной. Не отправляла пользователям призывы. Не рисовала баннеры.

И именно поэтому каждый раз, когда история о Себастьяне поднималась там сама, она стоила в десятки раз дороже купленной рекламы.

Ведущий пролистнул карточки.

— Тогда ещё один вопрос. Некоторые ваши противники называют дэ Фуэго доказательством обратного. Он преуспел именно при нынешней системе.

— Прекрасно.

— Что прекрасно?

— Значит, после реформ преуспеет ещё сильнее. А вместе с ним появятся другие.

Себастьян улыбнулся.

— Было бы странно строить политику на том, чтобы успешному человеку стало хуже только ради равенства.

Эта фраза закончила тему.

Когда эфир ушёл на рекламу, помощник уже показал ему экран телефона.

В Виде расходился короткий фрагмент.

«Ему выгодны мои реформы. Мне выгодно, что он показывает, зачем они нужны».

Себастьян посмотрел на количество перепубликаций.

— Быстро.

— Четыре минуты.

— Наши?

— Нет.

Конечно. В штаб он вернулся после девяти.

Усталость теперь ощущалась уже физически. Пиджак давил на плечи, горло саднило от бесконечных разговоров, кофе перестал помогать ещё часа три назад.

Однако день не закончился. На карте запад всё ещё желтел.

Андре ждал его в переговорной.

— Эфир хороший.

— Спасибо.

— Фраза про Виктора уже везде.

— Знаю.

— Я всё равно считаю, что ты слишком много его показываешь.

Себастьян сел и налил воды.

— Я его сегодня ни разу не видел.

— Тем хуже.

— Андре.

Дорадо замолчал.

Себастьян несколько секунд крутил стакан в ладони.

— Ты задал мне однажды вопрос. Почему я за него держусь.

— И получил красивый ответ.

— Сегодня получишь некрасивый.

Андре откинулся назад.

— Слушаю.

— Потому что он полезен почти во всех направлениях сразу.

Дорадо усмехнулся.

— Наконец-то честно.

— Студенты — фонд. Молодёжь — Вида. Предприниматели — его компании. Открытие рынка — комплектующие. Технологии — Вифон. Образ будущего — всё сразу. Старые деньги тоже его принимают, потому что он один из них по крови. При этом публика не считает его частью старой системы, потому что половина старой системы его терпеть не может.

Себастьян загнул палец.

— Дэ Фуэго.

Второй.

— Дэ Леон.

Третий.

— Университет.

Четвёртый.

— Технологический сектор.

Пятый.

— Несколько миллионов человек в сети, которая формально вообще не имеет отношения к нашей кампании.

Он опустил руку.

— Найди мне второго такого человека.

Андре ничего не сказал.

— И самое главное, — продолжил Себастьян. — Он пока ничего от меня не хочет такого, чего я сам не собираюсь делать.

— Спутники?

— Я собираюсь развивать гражданскую навигацию в любом случае, если стану президентом. Он просто пришёл раньше.

— Открытие рынка?

— В программе с первого дня.

— Университет?

— С этим пора было кончать, но в одиночку мы бы не справились.

Себастьян сделал глоток воды.

— Вот поэтому он хорош. Наши интересы совпадают не потому, что мы договорились. Они совпали раньше, чем мы нормально познакомились.

Дорадо побарабанил пальцами по столу.

— Пока совпадают.

— Разумеется.

— А потом?

— А потом будем торговаться.

Это было честно. Себастьян не питал иллюзий. Виктор не был другом.

Однажды их интересы обязательно разойдутся. Возможно, очень сильно. Человек, который строит империю с такой скоростью, рано или поздно упрётся в государство, а государство, если им будет руководить Себастьян, не станет отходить с дороги только потому, что перед ним знакомое лицо.

Но это будет потом.

Сейчас Виктор строил.

Себастьян мог использовать построенное как доказательство того, что страна способна быть другой.

И пока мальчишка занимался своими телефонами, кораблями, играми, дата-центрами и ещё десятком вещей, половину которых нормальный человек растянул бы на жизнь, он совершенно бесплатно создавал кандидату в президенты образ будущего.

Такой актив не отталкивают из осторожности.

— Завтра запад? — спросил Андре.

— Запад.

— Завод, порт, профсоюзы?

— Да.

— МРОТ объявляем?

Себастьян посмотрел на карту.

— Начинаем готовить почву. Сначала объясним, зачем. Потом цифра.

— А Виктор?

Себастьян поднялся и надел пиджак.

— А Виктор пусть занимается своими делами.

Андре подозрительно прищурился.

— Всё?

— Всё.

— Ты не собираешься его никуда тащить?

— Нет.

— Даже не позвонишь?

Себастьян направился к двери.

— Андре, если всё сделано правильно, мне вообще не требуется, чтобы Виктор что-то говорил.

Он остановился уже на пороге.

— Мне достаточно, чтобы он продолжал делать.

Домой Себастьян приехал около полуночи.

В гостиной горела одна лампа. Нерея уснула на диване с книгой на груди, и он осторожно забрал её, положив на стол.

Телефон завибрировал.

На экране появилось короткое сообщение от Дорадо.

«Фрагмент эфира с дэ Фуэго — 430 000 просмотров в Виде. За два часа».

Следом пришло второе.

«Официальные страницы кампании его не размещали».

Себастьян тихо рассмеялся. Конечно не размещали. Он снял пиджак, бросил его на кресло и ещё раз посмотрел на цифру.

Четыреста тридцать тысяч.

Виктор где-то там занимался своими делами и, вероятно, даже не видел эфир. А всё равно работал на него. Себастьян выключил экран. Очень полезный мальчик.

Главное — не забывать, что мальчик прекрасно умеет считать и однажды может выставить счет.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я пытался решить, на что потратить ближайший час. Последние дни редкие свободные окна в расписании появлялись настолько неожиданно, что я уже перестал им доверять.

На экране высветился Себастьян.

— Доброе утро, — сказал я, принимая вызов.

— Для тебя особенно доброе, — голос дэ Гарро звучал довольным. — Я всё уладил. Решение приняли сегодня утром. Военные готовы передать необходимые параметры и часть навигационных материалов.

Я выпрямился в кресле. Вот это уже было интереснее любых отчётов.

— Настолько быстро?

— Пользуйся моментом, пока я ещё умею открывать нужные двери. Ты седьмой человек, который об этом узнаёт.

— А первые шесть?

— Люди, которые принимали решение. Не беспокойся.

Я усмехнулся.

Себастьян продиктовал адрес военного комплекса за городом и велел прибыть к полудню. Подробностей по телефону не давал, ограничившись тем, что нужные специалисты будут предупреждены, а материалы покажут на месте. Прямого доступа ко всему, разумеется, никто не обещал, но для Рафаэля даже урезанные данные по военной навигации, синхронизации и связи могли оказаться золотой жилой.

Через полчаса мы уже спускались к машине. Рафаэль приехал заранее и выглядел так, будто собирался не на встречу, а на защиту диплома. Рубашка застёгнута почти под горло, в руках папка, под мышкой блокнот. Хавьер ждал за рулём.

Я только открыл заднюю дверь, как с другой стороны туда совершенно спокойно забрался Лунтик.

Он сел, оглядел салон, словно проверяя, соответствует ли машина минимальным санитарным требованиям, после чего достал из кармана пачку спиртовых салфеток. Одной протёр дверную ручку, другой ремень безопасности, затем взялся за подлокотник.

Я несколько секунд наблюдал за происходящим.

— Что ты здесь делаешь?

— На руле среднего автомобиля может находиться значительно больше микроорганизмов, чем на сиденье общественного туалета, — сообщил Игнасио, тщательно протирая пряжку ремня. — Кнопки, ручки и ремни тоже редко дезинфицируют. Особенно опасны машины, которыми пользуются несколько человек.

Я потряс головой.

— Я не это имел в виду.

Он наконец посмотрел на меня.

— Нет, это. Вы задали вопрос сразу после того, как я начал очищать поверхности. Контекст однозначный.

— Контекст был в том, что ты без приглашения сел в мою машину.

Лунтик задумался буквально на секунду и вернулся к подлокотнику.

Рафаэль повернулся к нему всем корпусом.

— Ты собираешься ехать с нами?

Игнасио посмотрел на него с лёгким сожалением, как на человека, которому приходится объяснять совершенно очевидную вещь.

— Конечно. Без вас всё мероприятие не имеет смысла.

Он произнёс это так, будто главной проблемой была именно необходимость нашего присутствия. Потом снова осмотрел нас троих и, кажется, окончательно смирился с недостатками реальности.

— К сожалению, одного меня на военную базу не пустят, поэтому можете меня сопровождать.

Рафаэль несколько секунд молчал.

— Какая интересная теория.

— Практика, — Игнасио отвёл взгляд к окну. — В двенадцать лет я уже там бывал.

Хавьер, до этого спокойно заводивший двигатель, замер с рукой на ключе.

Рафаэль моргнул.

— Тебя пустили?

— В определённой степени.

Вот после такой формулировки мне стало действительно интересно.

— В какой именно степени?

Лунтик немного подумал.

— Я побывал в камере временного содержания. Она предназначена преимущественно для военнослужащих и людей, задержанных на территории объекта.

Рафаэль медленно опустил папку на колени.

— Что ты там делал?

— Был изолирован группой слабо интеллектуально развитых индивидов, по какой-то причине получивших оружие и право ограничивать свободу передвижения других людей.

— Нет.

Рафаэль потёр лицо обеими руками, словно пытался окончательно проснуться.

— Что ты делал на военной базе?

Вот тут Игнасио неожиданно смутился. Совсем немного, но я заметил. Он отвёл глаза и даже носком ботинка провёл по коврику.

— Хотел посмотреть всё изнутри.

— Что именно?

Это была ошибка.

Лунтик оживился.

— Радиолокационную станцию. Особенно меня интересовали фазированные антенные решётки. Ещё центр спутниковой связи, навигационное оборудование, атомные часы и системы синхронизации. Хотел увидеть стенды инерциальной навигации с гироскопами, лабораторию электроники и радиосвязи, аэродинамическую трубу, авиационные тренажёры, ангары с самолётами и беспилотными аппаратами. Если бы повезло, испытательные стенды двигателей и лабораторию материалов.

Он перевёл дыхание и добавил уже спокойнее.

— Но началось всё с авиационного топлива.

Хавьер медленно вывел машину со стоянки.

Я посмотрел на Рафаэля.

Рафаэль посмотрел на меня.

Мы оба пришли к одному выводу. Чем больше вопросов мы зададим, тем хуже станет.

Разумеется, Рафаэль всё равно не удержался.

— Причём здесь авиационное топливо?

— Я тестировал одну разработку и хотел проверить устойчивость материалов к компонентам топлива для высокопроизводительных двигателей. Оказалось, что просто приобрести нужную смесь нельзя. Особенно модифицированную версию для военной авиации.

— Неожиданно, — пробормотал я.

— Я тоже удивился. Сначала пытался получить её через частную авиационную компанию, но у них всё очень строго. В некоторых аспектах они охраняли топливо лучше, чем штаб военной обороны Валентии.

В машине снова стало тихо.

Хавьер коротко посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Ты сравнивал?

— Очевидно.

— Игнасио, — осторожно начал я, — думаю, тебя сегодня не пустят. У них наверняка существует список таких чудиков, как ты. На КПП пробьют данные, увидят историю и решат, что ты снова собираешься что-нибудь украсть.

Лунтик скептически поджал губы.

— Было бы что.

— Это военная база.

— Я взломал их серверы в двенадцать с половиной лет.

Рафаэль буквально подпрыгнул.

— Что⁈

Я не выдержал и рассмеялся.

— Дай угадаю. После того, как тебя не пустили внутрь?

Игнасио повернул ко мне голову.

На его лице появилось совершенно необычное выражение. Так, наверное, смотрел бы учёный на обезьяну, которая внезапно не только заговорила, но ещё и решила уравнение.

— Да.

Рафаэль медленно откинулся назад.

— Тебя точно внесли в список неблагонадёжных.

— Наверняка. Иначе это было бы крайне небрежно с их стороны.

Он немного помолчал и понизил голос, словно собирался сообщить нам государственную тайну.

— Но я могу себя удалить.

Я перестал улыбаться.

— Не надо.

— Защита у них почти не изменилась.

— Тем более не надо.

Лунтик пожал плечами и принялся складывать использованные салфетки в отдельный пакет.

Я посмотрел на него внимательнее.

— А теорию о том, что за прошедшие годы ты просто стал умнее, ты не рассматриваешь? Поэтому тебе и кажется, что защита теперь слабая.

Игнасио замер.

Потом медленно поднял голову.

На этот раз выражение стало почти благоговейным.

— Достаточно верное замечание.

— Спасибо.

— Это не похвала.

Рафаэль, который всё это время пытался вернуть разговор к хоть какой-то логике, наконец потерял терпение.

— Хорошо. Допустим. Но зачем ты вообще нам нужен?

Лунтик аккуратно сложил руки в замок на коленях.

— Позволь спросить, какое у тебя образование?

Рафаэль даже расправил плечи.

— Высшее инженерно-техническое. Радиоэлектроника. Почти закончил.

— Почти, — спокойно повторил Игнасио, рассматривая собственные ногти.

Рафаэль дёрнул щекой.

— Я работаю инженером много лет.

— Это несколько улучшает ситуацию. В любом случае вам понадобится компетентный человек. Иначе средний образовательный уровень нашей делегации окажется приблизительно на уровне церковно-приходской школы для сельской ребятни.

Рафаэль шумно вдохнул.

Я уже видел, как он подбирает слова.

— В чём-то он прав, — сказал я раньше, чем инженер успел начать международный конфликт внутри салона. — В любом случае не помешает. Едем.

Хавьер тронулся быстрее, окончательно покидая территорию фабрики.

Рафаэль продолжал смотреть на Игнасио с выражением человека, который только что был публично оскорблён, но пока не решил, насколько сильно.

— К тому же, — добавил я, устраиваясь удобнее, — Игнасио может снова посетит камеру временного содержания.

На лице Рафаэля мгновенно появилась улыбка.

Лунтик задумался.

— Заедем по дороге в магазин?

Рафаэль закрыл глаза.

— Боюсь спрашивать. Зачем?

— Хочу купить колоду игральных карт.

Теперь даже Хавьер заинтересованно посмотрел в зеркало.

— Для чего тебе карты на военной базе?

Игнасио ответил совершенно серьёзно, с видом человека, который много повидал и теперь делится тюремной мудростью с новичками.

— В прошлый раз в казематах у меня был только кубик Рубика. Он произвёл очень сильное впечатление на моих братков-заключённых. Думаю, если в этот раз покажу им несколько карточных фокусов, они поставят мне алтарь.

Хавьер за рулём начал щериться от смеха.

— Сколько ты отмотал, брат?

Лунтик повернулся к нему с невозмутимым лицом.

— Четыре часа.

Рафаэль всё-таки рассмеялся, уронив голову на подголовник.

Я посмотрел в окно на уходящую назад Фавору и подумал, что поездка на секретную военную базу каким-то образом ещё не началась, а уже перестала быть нормальной.

Колоду игральных карт всё-таки купили по дороге. Лунтик настаивал настолько упорно, что спорить оказалось проще только теоретически. Заодно он исчез в магазине ещё на пару минут и вернулся с дешёвой бейсболкой и упаковкой накладных усов, после чего некоторое время молча сидел на заднем сиденье и занимался собственным преображением.

Когда машина остановилась перед первым КПП военной базы, результат его стараний стал особенно заметен.

Игнасио натянул бейсболку почти на глаза, приклеил под носом густые чёрные усы и теперь действительно напоминал рахитичного потерянного близнеца одного из братьев Марио. Не хватало только красного комбинезона и подозрительно большого гаечного ключа.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Это должно помочь?

— Маскировка снижает вероятность визуального распознавания.

Рафаэль медленно повернулся к нему.

— А документы ты тоже замаскировал?

Лунтик задумался.

— Нет.

— Гениально.

— Но у меня есть второй набор, на некоего Игнассио Аривейра, — произнес он и начал копаться в сумке.

— Не надо, — остановил я. — Не будем искушать судьбу.

— Сказал генеральный директор крупной технологической компании, — закатил глаза Лунтик. — И эти люди побывали в космосе раньше меня…

Хавьер за рулём тихо хмыкнул и передал охране наши бумаги.

Вопреки ожиданиям, всех действительно пропустили почти без проблем. Сначала сверили фамилии со списком, потом осмотрели машину, попросили открыть багажник, забрали телефоны в специальные пакеты и оформили временные пропуска. Офицер за стеклом долго вносил данные в систему, несколько раз смотрел в монитор и наконец поднял глаза на Игнасио.

Посмотрел.

Снова опустил взгляд на документы.

Потом ещё раз на Игнасио.

Особенно долго задержался на усах.

Лунтик сидел совершенно неподвижно, изображая, видимо, человека, которому вообще нечего скрывать или восковую фигуру. Тут как посмотреть, по уровню эмпатии так точно где-то между степлером и кузнечиком.

Офицер нахмурился.

— Сеньор Игнасио?

— Да.

— Снимите кепку.

Лунтик снял.

Офицер изучил его ещё несколько секунд, потом вернул документы.

— Проезжайте.

Шлагбаум поднялся. Мы тронулись. Игнасио медленно повернулся к нам с огромными глазами.

— Система безопасности? Уровень банановой республики, что дальше? Нас окурят благовониями чтобы изгнать дурные помыслы? П-ф-ф-ф…

Рафаэль уставился на него.

— Тебя только что проверили по документам.

— И пропустили.

— Потому что ты с нами.

— Именно, — мрачно произнёс Лунтик. — Это и настораживает.

Я посмотрел на его усы.

— Возможно, они решили, что человек с такой маскировкой просто не способен представлять угрозу.

Игнасио оскорблённо поправил бейсболку.

На территории базы нас встретили уже без шуток. Сопровождающий офицер проверил пропуска ещё раз и повёл в отдельное здание, где на втором этаже нас ждали трое военных специалистов и длинный стол, заставленный аппаратурой.

Никаких секретных ангаров, истребителей, атомных часов и прочих мечтаний Лунтика нам, конечно, не показали.

Зато подготовили всё, ради чего мы приехали.

Несколько защищённых контейнеров с оборудованием, носители данных, комплект документации, схемы подключения, кабели, переходники, отдельные блоки синхронизации и параметры, необходимые для работы гражданского навигационного сигнала. Передача выглядела не слишком эффектно. Никаких чемоданов с красной кнопкой. Просто много серых коробочек, ещё больше проводов и папки толщиной с учебник по нелюбимой дисциплине.

Рафаэль перестал улыбаться сразу.

Лунтик тоже.

Оба мгновенно превратились в людей, которые забыли о существовании окружающего мира.

Военный инженер начал объяснять назначение комплектов, ограничения по использованию и условия интеграции. Рафаэль почти сразу полез с вопросами. Игнасио молча слушал минуту, потом тоже подключился, и через пять минут разговор ушёл куда-то настолько далеко, что я перестал понимать даже отдельные слова.

Они обсуждали синхронизацию, поправки, временные метки, протоколы передачи и ещё что-то, что звучало как заклинания технического культа.

Я занялся своим. И быстро понял, что зря не взял Марию. Мне принесли первую папку. Потом вторую. Затем третью.

Соглашение о неразглашении, подтверждение целевого использования, отдельный документ по оборудованию, отдельный по программной части, ответственность за передачу третьим лицам, перечень ограничений, акт приёма, дополнительное приложение к акту приёма и бумага, подтверждающая, что я ознакомился с бумагой, которая подтверждает ознакомление с предыдущими бумагами.

К середине процесса мозг чуть не вскипел.

Где-то напротив Лунтик уже спорил с военным специалистом о точности синхронизации, а Рафаэль держал в руках один из блоков так бережно, словно ему дали младенца.

Через час проверка закончилась.

Инженер и программист прошлись по комплекту ещё раз, сверили номера, подключили часть аппаратуры к тестовому стенду и только после этого согласно кивнули.

— Всё работает, — сказал Рафаэль, и выражение его лица было почти счастливым.

Лунтик выглядел ещё хуже. В хорошем смысле. Глаза блестели, усы уже начали отклеиваться с одного края, но он этого даже не замечал.

Контейнеры аккуратно погрузили в машину. Военные забрали временные пропуска, вернули телефоны и проводили нас к КПП.

Обратную дорогу оба почти не разговаривали. Рафаэль листал копии документации, Игнасио сидел рядом, уже без усов, и время от времени заглядывал ему через плечо. По выражению их лиц было понятно, что мысленно они давно разобрали полученное оборудование по винтикам и теперь спорят сами с собой, что делать первым.

Когда мы приехали в офис, оба выскочили из машины почти одновременно.

— Аккуратнее с коробками, — предупредил я.

— Конечно, — ответил Рафаэль.

— Два плюс два, — добавил Лунтик.

Через минуту они уже исчезли внутри здания со своими сокровищами и видом детей, которым Дед Мороз случайно принёс не одну игрушку, а весь склад.

Я проводил их взглядом и пошёл в свой кабинет.

Инженер с программистом получили подарки.

А сам Дед Мороз возвращался к созданию новых подарков и дрессировке оленей.

Мария проверила бумаги дважды и, к моему удивлению, не нашла ни одной причины отправлять меня обратно на военную базу переподписывать половину документов. Она разложила договоры на столе, ещё раз прошлась по последним приложениям, сверила подписи и только после этого собрала всё обратно в аккуратную стопку.

Ева, которая наконец вернулась с удалёнки, последние дни почти не покидала офис. Казалось, она решила одним махом отработать всё время, проведённое дома, и теперь появлялась повсюду одновременно. Утром сидела с разработчиками, потом спорила с модераторами, после обеда разбирала звонки от игровых студий, а вечером всё ещё оставалась на месте, словно боялась, что стоит ей уйти, как компания снова начнёт разваливаться без её участия. Сейчас она тоже протянула руку к папке.

— Дай посмотрю.

Мария посмотрела на неё долгим взглядом, но спорить не стала. Видимо, двойная проверка документов, полученных от военных, всё-таки попадала в категорию разумной паранойи. Ева устроилась рядом, быстро пролистала первые страницы, потом замедлилась и уже внимательно прошлась по приложениям.

— Нашла что-нибудь? — спросил я через несколько минут.

— Пока только то, что военные умеют одну мысль расписать на четыре страницы.

— Значит, всё хорошо.

— Это я ещё не сказала.

Она дочитала, закрыла папку и положила её обратно.

— Теперь сказала. Всё нормально.

Я откинулся на спинку кресла.

— Звонил Максимо. Вот статья «Комерцио», материал «Мундо» и приглашения, — начала раскидывать планы Мария.

Она выложила всё передо мной, и первым я взял «Комерцио».

Газета писала сухо, почти без эмоций. Цифры, количество экранов, динамика сборов, расширение проката. От этого результат выглядел даже убедительнее. «Идеальные незнакомцы», стартовавшие менее чем на сотне экранов, теперь шли примерно на трёхстах, причём количество сеансов продолжало расти практически каждый день. Где-то кинотеатры отдавали дополнительный вечерний показ, где-то выделяли ещё один зал, а отдельные сети уже полностью пересматривали расписание.

Самое смешное было в другом. Даже с нынешним количеством экранов фильм по общей кассе уже опережал все картины последней премии Моралеса вместе взятые.

Я перечитал строчку ещё раз.

— Неплохо.

Ева заглянула через плечо.

— Да вы сама скромность, босс.

— Стараюсь, но возможности такой пока нет, — наигранно вздохнул я.

В статье отдельно отмечали то, насколько ненормально выглядела динамика. Обычно после первых выходных фильм начинал постепенно сдавать позиции. «Идеальные незнакомцы» делали всё наоборот. Они стартовали с крошечного проката, затем росли день за днём, получали новые экраны, приводили новых зрителей, после чего включалось сарафанное радио и кинотеатры снова расширяли показы. Получался замкнутый круг, только вместо падения он раскручивал картину вверх.

Для фильма такого масштаба происходящее действительно выглядело почти немыслимо.

Максимо снял картину за смешные по меркам индустрии деньги. Её почти не пустили в прокат, премия Моралеса сделала вид, что фильма не существует, крупные сети поначалу отказались от показов. Теперь эта же картина собирала больше всех тех, кого они предпочли ей.

Я отложил «Комерцио» и взял материал «Мундо». Здесь тон был уже совсем другим.

Последнее время газета всё чаще противопоставляла себя остальной прессе. Если конкуренты предпочитали не замечать мои проекты или упоминали их вскользь, «Мундо» делала наоборот. Vida, игровая платформа, университет, Вифон, теперь ещё и фильм Максимо. Любой повод превращался в отдельный материал, и я подозревал, что тираж у них на этом только рос. Если несколько газет подряд не пишут о том, что люди всё равно обсуждают за завтраком и на работе, аудитория рано или поздно начинает покупать ту, которая пишет.

Статья начиналась с простого вопроса.

Что происходит с кинопрокатом?

Автор подробно прошёлся по всей истории «Идеальных незнакомцев». Сначала крупнейшие сети практически проигнорировали фильм. Потом публика создала спрос, возле небольших кинотеатров появились очереди, билеты начали перепродавать, количество экранов пошло вверх. Только росло оно удивительно медленно.

Именно за это журналист и зацепился.

Если кинотеатры существуют ради прибыли, а фильм стабильно заполняет залы, почему ему не дают больше экранов? Почему владельцы сетей будто нехотя отступают от первоначального решения, выделяя один зал сегодня и ещё два через несколько дней, хотя цифры давно показывают, что картину можно расширять значительно быстрее?

Автор сравнивал происходящее с домино. Одна за другой падали прежние договорённости, отказы и негласные решения не брать фильм, но кто-то будто придерживал костяшки рукой, не позволяя им рухнуть сразу.

Дальше шёл вопрос, который мне понравился гораздо больше сухих цифр «Комерцио».

Не оказывается ли на прокатчиков давление со стороны третьей силы?

Прямых обвинений «Мундо» не выдвигала и никаких фамилий не называла. Зато аккуратно напоминала о премии Моралеса, о позиции крупных студий и о том, насколько странно выглядит нежелание кинотеатров зарабатывать деньги на очевидно успешной картине.

Я дочитал и положил лист на стол.

— Вот это уже интереснее.

Мария кивнула.

— Вопрос начали повторять. Радио, две вечерние программы, ещё несколько газет сослались на «Мундо». В сети об этом говорили и раньше, но теперь появилась нормальная формулировка, вокруг которой все собрались.

— А прокатчики?

— Почти молчат. Несколько комментариев про расписание, обязательства перед дистрибьюторами и ограниченное количество экранов. Один отдельно заявил, что никакого давления нет.

— И тем самым заставил всех подумать о давлении ещё сильнее.

— Именно.

Я усмехнулся.

Самое приятное заключалось в том, что нам даже не приходилось ничего придумывать. Чем успешнее становились «Идеальные незнакомцы», тем нелепее выглядело поведение тех, кто продолжал сдерживать прокат. Раньше можно было говорить, что Максимо снял слишком рискованный фильм, потом — что неизвестно, будет ли спрос, затем — что свободных экранов мало. Теперь у них оставалась картина, которая заполняла залы, приносила деньги и продолжала расти спустя недели после премьеры.

Каждый следующий отказ уже выглядел не как деловое решение, а как вопрос.

А вопросы журналисты любили гораздо сильнее ответов. Я наконец взял со стола конверты.

— Что за приглашения?

Мария посмотрела на них и едва заметно улыбнулась.

— Телевизионная премия, получасовой эфир с актёрами, режиссёром и вами в лице спонсора и вдохновителя, ассоциация кинопрокатчиков зовёт на закрытый ужин, а ещё студия которая работает с Максимо хочет так же обсудить нечто за ужином, — перечислила девушка.

Я сложил руки в замок и поставил локти на подлокотники, после чего крутанулся в кресле.

— Встреча со студией Максимо первая, затем ужин с кинопрокатчиками, а далее эфир, но не премии, они нам не нужны, по эфиру пусть Ева свяжется с Вечерним шоу, если я правильно всё просчитал, нам будет что рассказать Лоренцо.

— Хотите отдать ему лакомый кусочек? — заинтересовалась Ева.

— Сегодня я ему, завтра он мне, — просто ответил я.

Ева и Мария разошлись по рабочим местам. Как-то незаметно в кабинете появилось два стола, друг напротив друга, а между ними мой, чуть в отдалении.

Сам же я сверился с планами и поняв, что есть свободная минутка, начал штудировать прогресс по дэ Мачадо. Крысёныша пора было давить, чем больше времени он ходит безнаказанным, тем больше шанс, что впутает меня в очередной блуд.

Империя Гильермо дэ Мачадо рухнула не за один день, но именно сегодня он впервые позволил себе назвать произошедшее этим словом.

Рухнула.

Он сидел один в своём кабинете на одном из верхних этажей Эмеральд-Тауэр, там, куда мечтал попасть едва ли не каждый молодой предприниматель Фаворы. Огромные окна занимали почти всю стену, город лежал внизу правильной геометрией кварталов, стекла, крыш и тонких нитей дорог. Когда-то этот вид действовал на него лучше любого алкоголя. Стоило подойти к окну, посмотреть вниз, и становилось ясно, чего он добился. Миллионы людей там, внизу, торопились на работу, считали мелочь, брали кредиты, спорили из-за аренды, а Гильермо смотрел на них с высоты собственной фамилии.

Сегодня город выглядел равнодушным.

На стенах кабинета висели награды. «Двадцать до двадцати». «Тридцать до тридцати». «Самый молодой предприниматель года». «Экспансия года». «Сделка десятилетия». Несколько фотографий с политиками, банкирами, владельцами сетей и людьми, которые теперь предпочитали не отвечать на его звонки. Когда-то каждая такая табличка казалась подтверждением того, что он двигается быстрее остальных. Теперь они напоминали надгробные плиты.

Гильермо поднялся, подошёл к одной из рамок и провёл пальцем по стеклу. Он поступал грязно. И что? Кто здесь не поступал грязно?

В этой дьявольской башне каждому человеку, сидевшему достаточно высоко, давно было заказано собственное место в котле. Кто-то давил поставщиков, кто-то покупал чиновников, кто-то разорял партнёров, кто-то женился ради капитала, кто-то отбирал компанию у родного брата. Просто одни делали это аккуратно и улыбались на благотворительных вечерах, а другие хотя бы не притворялись святыми.

Ева в эту среду никогда не вписывалась.

Простушка из богатой семьи, этим все сказано.

Влюблённая дурочка, которой однажды повезло родиться в правильном доме. После смерти отца она всё равно бы постепенно растеряла наследство, если бы рядом не появился человек, способный принимать решения. У неё не было стержня, не было настоящей хватки, не было той хищной осторожности, без которой большие деньги долго не живут. Какой была, такой и осталась. Менялись только мужчины рядом.

Теперь вот дэ Фуэго.

Одна мысль о Викторе вызывала внутри знакомую волну злости.

Гильермо был уверен, что Ева с ним спит. В обратном его уже никто не убедил бы. Он слишком хорошо знал её, её привычки, её вкус к определённому типу мужчин, эту потребность в сильном человеке рядом, даже если сама она упорно называла это любовью. Да и Виктор смотрел на неё слишком спокойно для человека, которому совершенно безразлична женщина.

А Ева была хороша. Очень хороша.

Гильермо помнил это слишком хорошо. В постели она умела превращаться в совершенно другого человека, будто вся её мягкость, правильность и вечные моральные принципы оставались за дверью спальни. Но даже самая изысканная еда рано или поздно надоедает, а он никогда не понимал, почему должен отказываться от других женщин только потому, что одна решила считать его своей собственностью.

Сколько раз она устраивала сцены?

Он возвращался домой, она находила на воротнике след помады и начинала разговор. Иногда в машине оставалось чужое бельё. Иногда всё происходило ещё проще. Ева возвращалась раньше и обнаруживала в доме какую-нибудь красавицу, которая явно пришла туда не вести нудные разговоры.

Каждый раз одно и то же.

Обвинения, слёзы, разговоры об уважении, верности, семье.

Гильермо никогда этого не понимал.

Мужчины полигамны. Так устроен мир, и Валентия когда-то это прекрасно принимала. В стране до сих пор существовали триады, хотя теперь на них всё чаще смотрели как на пережиток прошлого. Закон позволял женщине иметь до трёх мужей, как мужчине до трёх жён. Формы различались, договоры могли быть сложными, дети наследовали по отдельным линиям, но сама традиция существовала столетиями.

Особенно среди старой аристократии.

Когда-то подобные союзы считались совершенно нормальными, особенно если внутри семьи был маг. Иногда один, иногда несколько. Родители подбирали сочетания происхождения, здоровья, силы дара. Более традиционные страны и сегодня относились к этому спокойно, считая большие семейные союзы полезными и для рода, и для потомства.

Потом пришла республика, последних королей низвергли, старые дома начали терять влияние, а вместе с ними постепенно ушли и привычки. Валентия закуклилась, стала правильнее, приличнее, скучнее. Магов с каждым поколением становилось меньше, зато люди теперь морщились, увидев мужчину с двумя женщинами.

Смешно.

Хотя Виктор, кажется, двигался как раз туда. Гильермо отошёл от стены и налил себе немного виски.

Как ещё следовало понимать его появление на балу кандидатов вместе с Катрин и Карлой? Конечно, официально всё можно было объяснить десятком способов. Карла приехала как представитель дэ Леонов. Катрин работала в прессе. Виктор вообще мог заявить, что встретил обеих уже на месте.

Гильермо не верил в совпадения.

А на месте Виктора мог быть он.

Когда-то он вполне мог бы оказаться в центре такой жизни. Молодой, богатый, известный, окружённый красивыми женщинами, людьми, которые искали его расположения, и журналистами, которым было важно его мнение.

Вместо этого он сидел один в огромном кабинете и прятался. От кого? От какого-то мальчишки. Четвёртого наследника дэ Фуэго, которого ещё недавно никто всерьёз не воспринимал. Гильермо выпил и вернулся к столу.

Вот это было хуже всего.

Виктор разрушил его бизнес так, будто прошёл по нему ураганом. Серией событий, каждое из которых отдельно казалось терпимым. Инвесторы начали нервничать, кредиторы требовали гарантий, партнёры пересматривали договоры, кто-то забирал деньги, кто-то объекты, кто-то доли. Активы уходили, долги оставались, новые сделки срывались ещё до подписания.

Когда запахло кровью, друзья внезапно вспомнили, что они всего лишь партнёры.

Партнёры вспомнили, что вообще никогда не были друзьями. Каждый начал откусывать по кусочку.

Силами отца удалось сохранить примерно двадцать процентов прежней структуры. Какая-то издёвка судьбы. Почти ровно столько, сколько сам Гильермо когда-то забрал у Арано.

Теперь круг замкнулся.

Эти двадцать процентов ещё нужно было собрать во что-то живое. Пересчитать обязательства, вернуть управление, вытащить из них деньги, понять, какие направления стоит сохранить, какие продать, где можно начать экспансию заново. Работа на годы, а может быть, на десятилетие.

От одной мысли об этом становилось тяжело дышать. Постоянные победы расслабляют. Гильермо понял это слишком поздно.

Когда год за годом ты оказываешься прав, когда сделки закрываются, конкуренты уступают, банки сами предлагают деньги, а женщины улыбаются ещё до знакомства, постепенно начинаешь воспринимать всё это как естественное устройство мира. Кажется, что так будет всегда.

А потом кто-то выбивает опору. И выясняется, что мир никогда не лежал у твоих ног. Просто некоторое время позволял так думать. Виктор забрал у него даже сына. Вот это Гильермо простить не мог.

Бизнес можно восстановить. Деньги заработать заново. Недвижимость купить. Даже репутацию постепенно собрать из обломков.

Наследник, это другое.

Нужна защита, срочно.

Нужно было придумать что-то, что заставит дэ Фуэго остановиться. Не уничтожить его, это уже оказалось куда сложнее, чем представлялось сначала. Сделать так, чтобы продолжение войны стало для него слишком дорогим.

Гильермо закрыл глаза и начал мысленно возвращаться назад. С чего всё началось? С неуважения.

Ничего особенного. На его месте он и сам не стерпел бы подобного. Молодой дэ Фуэго упёрся рогом, решил показать характер, потом конфликт начал расти сам собой.

Но настоящий перелом произошёл позже. Ева. Гильермо помнил тот день. Он ударил её. Поставил суку на место, когда она окончательно забыла, с кем разговаривает.

И именно после этого Виктор будто сорвался с цепи. До того он действовал расчётливо. Давил, отвечал, торговался. После стал методично вырывать фундамент из-под всей семьи дэ Мачадо.

Слишком сильная реакция.

Гильермо медленно открыл глаза. Вот оно.

Он несколько секунд сидел неподвижно, проверяя мысль с разных сторон. Виктор мог играть безразличие сколько угодно. Мог появляться с Карлой, Катрин, хоть с половиной Фаворы. Но люди редко разрушают чужие империи из принципа. Сам бы Гильермо уж точно не поступил так глупо, принципы — это пережиток прошлого, влияние должно исчисляться нулями, а не словами.

Для этого нужно что-то личное. Ева была личным. Гильермо взял бокал, но пить не стал. Если он прав, значит у Виктора всё-таки есть слабое место.

Мысль была неприятной даже для него самого, но Гильермо уже давно перестал оценивать идеи по тому, насколько красиво они звучат. Вопрос был только в том, работают ли они.

Он встал и подошёл к окну.

Внизу всё так же двигалась Фавора. Крохотные машины ползли между небоскрёбами, люди входили в Эмеральд-Тауэр, мечтая однажды подняться на этот этаж.

Пора было возвращать то, что его по праву.

Я в который раз просматривал оставшиеся активы Гильермо дэ Мачадо и всё больше убеждался, что привычными способами туда уже не подлезть. После первого разгрома его хозяйство сильно изменилось. Всё слабое либо успели продать, либо закрыли, либо обложили такими гарантиями, что любой новый удар сначала придётся пробивать через несколько уровней защиты. Долги у него оставались, обязательства тоже, Мария даже подготовила по ним отдельную таблицу, но суммы были смешными. Если выкупить часть требований и одновременно надавить на кредиторов, Гильермо потеряет ещё немного денег, возможно, продаст один объект, сократит штат, но бизнес это уже не разрушит.

А разрушить хотелось.

Времени на длинную игру больше не оставалось. Пока конфликт держался в рамках гостиниц, банков, инвесторов и газет, можно было месяцами аккуратно затягивать петлю, дожидаясь, пока очередной отель начнёт приносить убытки, а следующий кредитор занервничает. Теперь всё изменилось. После истории в море Гильермо окончательно показал, что способен вылезти за пределы деловой войны, и отвечать ему снижением загрузки гостиниц было уже поздно.

Я отодвинул бумаги, закурил и попытался посмотреть на него не как на владельца остатков империи, а как на мужчину. Хотя мужчиной Гильермо считался, конечно, в довольно узком кругу и преимущественно по первичным половым признакам.

В таком кругу вообще любят подобное, мужские половые признаки, правда чужие. Но с матушкой природой не поспоришь. Родились они мужчинами, хоть тщательно и пытаются разрушить этот образ.

Тем не менее даже у него должны были существовать вещи, за которые человек держится сильнее всего. Обычно это работа, семья и женщина. С первым я почти разобрался, Ева ушла сама, а сына, если совсем честно, я забрал руками Тайрона. Получалось, что по основным опорам я уже прошёлся, но вместо того чтобы сломаться, Гильермо только стал опаснее.

Он ещё обязательно сделает какую-нибудь глупость, в этом я почти не сомневался. Только ждать, пока он сам выберет следующую цель, было бы плохой идеей. Ему нужно было дать направление, причём такое, которое он примет за собственную находку. Подсунуть что-то достаточно заметное, чтобы он зацепился, но не настолько очевидное, чтобы почувствовал подвох. Если всё сделать правильно, дальше характер Гильермо сработает за меня.

Мысль была хорошая. Оставалось придумать, что именно ему показать.

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. На экране высветился Тадео, и я с некоторым сожалением отложил бумаги.

— Сеньор, добрый вечер, — бодро поздоровался он.

Я посмотрел на часы.

— У кого-то вечер, а у кого-то день ещё в самом разгаре.

На другом конце возникла короткая пауза.

— Точно. Совсем забыл. Я сейчас в Токио, тут уже вечер.

— Давай к делу.

— Есть хорошая новость и плохая. С какой начинать?

— С плохой.

Тадео немного помолчал, будто собирая формулировку.

— Здесь уже появились новые телефоны с цветными экранами. До Вифона им далеко, но сама технология есть и активно развивается. Проблема в том, что местные производители в основном работают с QVGA, а нам нужна другая матрица. Я показал требования нескольким компаниям, одна заинтересовалась. Их ответ почти дословно такой — диагональ и технология проблем не представляют, но наше разрешение потребует новой разводки матрицы и отдельного драйвера. Для этого им нужен гарантированный объём заказа.

— Кто?

— Sharp.

Я невольно улыбнулся. Некоторые вещи в этом мире отличались настолько сильно, что иной раз приходилось заново учить географию и названия компаний, а другие будто перекочевали сюда из моей прошлой жизни без каких-либо изменений.

— Сколько они хотят?

— Пока спрашивают, сколько можем гарантировать мы. Я думал предложить пятьдесят тысяч, может быть сто. Для них это уже приличная выручка, и, думаю, на таком объёме они согласятся.

— Нет. Давай полмиллиона.

На том конце снова стало тихо.

— Полмиллиона?

— Именно. Вифонов уже продали около пятисот тысяч, и спрос никуда не делся. Если мы придём с заказом на сто тысяч, нас будут воспринимать как интересный эксперимент. С полумиллионом разговор станет намного серьёзнее.

Послышался шорох бумаги.

— Записываю.

— Только ничего сам не подписывай. Сейчас подключу Марию, она найдёт юриста в Японии, они нормально соберут договор и проверят условия. Твоя задача по большому счёту уже выполнена. Посмотри производство, убедись, что они действительно могут сделать нужный объём, а после подписания можешь лететь в Америку.

— Принял.

— Хорошая работа, Тадео.

Он коротко поблагодарил, и я положил трубку.

Мария сидела за соседним столом и уже смотрела на меня. Своё имя она услышала ещё минуту назад, поэтому вопроса, зачем я к ней обращаюсь, не задавала.

— Тадео нашёл производителя экранов. Sharp готовы сделать под нас кастомную панель. Нужен твёрдый заказ на полмиллиона штук, с авансом под оснастку и запуск производства трёх с половиной дюймовой матрицы.

Мария сразу потянула к себе блокнот.

— Сроки?

— Пока неизвестны. Пусть юрист сначала запросит всё письменно. Кроме основного заказа хочу опцион ещё на восемьсот тысяч в течение двенадцати месяцев, чтобы цена и ключевые условия были зафиксированы заранее. Объём будем выбирать частями, по сто или двести тысяч, в зависимости от продаж и возможностей производства.

Она быстро записывала, изредка уточняя цифры.

— Если опцион не выбираем полностью?

— Никаких штрафов за невыбранный объём. Максимум небольшой депозит за резерв мощности, и то пусть торгуются. Ещё хочу рамочное соглашение на перспективу, с возможностью резервировать производство под нас.

— Какой предел?

— До пятидесяти миллионов панелей.

Ручка остановилась.

Мария подняла глаза.

— Пятьдесят миллионов?

— Это не заказ, а верхняя рамка. Сегодня эта цифра выглядит безумной, а через несколько лет может оказаться вполне рабочей. Лучше договориться о принципах сейчас, пока им интересно получить нас как клиента.

Она подумала, затем кивнула.

— Нужен японский юрист.

— Именно. Хороший, желательно тот, кто работает с электроникой и производственными контрактами. Не хочу потом обнаружить в приложении мелким шрифтом, что мы кому-нибудь продали право на собственный экран.

Мария закрыла блокнот и сразу взялась за телефон.

Я откинулся в кресле и снова подумал о странностях местной географии. Какие-то страны здесь назывались совершенно иначе, другие сохранили знакомые названия, а Япония и Токио вообще будто остались на своих местах. Теперь к ним добавилась ещё и Sharp. Забавный парадокс, но сейчас меня куда больше радовало то, что нужная технология наконец нашлась. Как и в прошлой жизни, японцы очень неплохо стартовали в электронике, и этим следовало пользоваться.

Правда, вместе с экраном нашлась и новая причина залезть в накопления.

Я только начал радоваться тому, как на счетах появляется приятный жирок, а теперь снова предстояло его снимать. Полмиллиона кастомных панелей сами себя не оплатят, аванс за оснастку тоже, да и резервирование мощностей наверняка обойдётся недёшево.

Из кабинета я пошёл к программистам.

В общем зале стоял привычный рабочий гул. Кто-то печатал в наушниках, двое спорили возле доски, ещё один парень читал распечатку прямо на ходу и едва не врезался в стол.

Лунтика и Рафаэля видно не было.

После возвращения с военной базы эти двое попросили отдельный кабинет, куда утащили оборудование и документацию по гражданскому навигационному сигналу, после чего практически исчезли. Иногда оттуда выходил один из них за кофе, потом дверь снова закрывалась.

Матео я нашёл за дальним столом. Выглядел он так, будто последние несколько дней спал исключительно из уважения к физиологии или традициям. Под глазами появились тени, волосы торчали в разные стороны, рядом стояло сразу три пустых стакана.

— Техзадание по бронированию готово? — спросил я, подходя.

Он ничего не ответил, только вытащил из стопки папку и протянул мне, одновременно потирая глаза.

— Готово. Всё, что обсуждали. Поиск, карточки объектов, календарь, бронирование, подтверждения, личные кабинеты. Остальное уже по ходу придётся уточнять.

Я пролистал первые страницы.

— Отлично. Как у тебя дела с Майрой? Всё нормально?

Матео посмотрел на меня поверх ладони.

— Завтра еду знакомиться с её матерью.

— Соболезную.

— Спасибо. Именно поэтому я и хотел сегодня всё закончить. Возьму день, съезжу, попробую хотя бы несколько часов не думать о работе.

— Не расслабляйся.

Он медленно опустил руку.

— Я так и знал.

Я положил папку на край стола.

— Помнишь, мы обсуждали навигатор?

— К сожалению.

— Мне нужна оболочка. Время пришло, лёд тронулся. Лунтик с Рафаэлем уже получили всё необходимое от военных, теперь надо начинать собирать из этого продукт, которым сможет пользоваться обычный человек.

Матео устало откинулся в кресле.

— Что тронулось, так это мой разум. Причём куда-то вниз по склону.

— Отдохнёшь завтра у матери Майры.

Я усмехнулся и кивнул в сторону закрытого кабинета.

— И присматривай за этими двумя.

Матео проследил за моим взглядом.

— За Лунтиком и Рафаэлем?

— Да. Они слишком довольные после поездки на базу. Когда два гения закрываются в комнате с военным оборудованием и перестают выходить на обед, это уже повод для беспокойства.

Матео посмотрел на дверь, за которой сидели оба, потом снова на меня.

— Иногда я скучаю по временам, когда мы просто пытались не уронить Виду.

— Не переживай. Мы всё ещё пытаемся её не уронить.

Это, кажется, его не утешило.

Вернувшись, я сел в кресло и поёрзал, принимая более удобное положение. Но удобства это не добавило. Минут пять я искал причину дискомфорта, пока не посмотрел на вход в кабинет.

Огонь и тьма.

Вот только огонька Евы я не видел.

— А где Ева? — спросил у Марии.

— Не знаю, — пожала та плечами, затем поняла вопрос, подняла глаза от телефона и пожевав губами уточнила. — Думала она выполняет какое-то ваше поручение.

— Не выполняет, — произнес я, уже набирая Элеонору.

Через полчаса я сидел и смотрел перед собой. Евы нигде не было. Слава богу Лурье был на месте. Ева пропала и я даже знал куда она делась.

В кабинете передо мною находились Хавьер и Захар, Мария нервно ходила взад вперед позади них.

— Что будем делать? — спросила она.

Мы отреагировали безразличным молчанием, но я все-таки решил ответить спустя некоторое время.

— Ждать звонка, обычно похитители так и поступают. Гильермо парень амбициозный, вряд ли он похитил бывшую жену для того, чтобы молчать. Ему есть что сказать, много дерьма накопилось.

— Это сделал Гильермо? — удивилась Мария.

— Конечно, больше некому, — развел руками я. — Ну или мы просто теряем время. Но что-то мне подс…

Мой телефон зазвонил.

К дому на Гранатовой улице Тайрон подъехал в начале десятого, когда дождь уже перестал притворяться моросью. Водитель раскрыл над ним зонт прямо у дверцы, но за несколько шагов через мощёный двор вода всё равно нашла дорогу за воротник. Водосточные трубы на углах дома гудели, выплевывая на брусчатку целые потоки, и этот гул провожал его до самого крыльца.

Окна на этот раз держали закрытыми. В дальней комнате затопили камин, первый за осень, и дубовые поленья потрескивали за решёткой, отдавая в комнату сухой смолистый жар. После улицы от него сразу клонило в сон. На столе ждали кофейник, графин с бренди и блюдо с нарезанным сыром, пока никем не тронутое.

Тайрон вошёл четвёртым, а Марио появился следом, стряхивая с плеч капли и ругая столичные дороги, которые заливает от первого же приличного ливня.

Ольмо сидел ближе всех к камину и грел над ним ладони. Эспарса устроился рядом, держал на коленях свернутую трубкой газету и легонько похлопывал ею по подлокотнику. Аурелио по давней привычке занял место напротив нефтяника.

— Начнём, пока Бенхамин не задремал, — Ольмо отвернулся от огня.

— Я не дремлю, я размышляю, — отозвался Эспарса.

— Как скажешь. Аурелио, твоё слово.

— В прошлый раз мы разошлись на том, что Вида молчит и, возможно, выжидает. Официальная страница не написала о дэ Гарро ни строчки, рекламы у его штаба там столько же, сколько у любого мебельного магазина, никаких баннеров и призывов. Формально мальчишка чист.

— Формально, — повторил Ольмо.

— А на деле каждая третья запись в новостных сообществах посвящена сенатору. Университет, замминистра в наручниках, стипендии, рукопожатие на фоне ректора. Люди пишут сами, и никто им за это не платит. За месяц дэ Гарро прибавил восемь пунктов, и больше половины прироста дали те, кому нет тридцати.

Эспарса перестал хлопать газетой.

— Восемь пунктов на студентах?

— На студентах, их родителях и мелких лавочниках. В штабе дэ Гарро эти цифры тоже видят, поэтому сенатор и таскает фамилию дэ Фуэго на каждый эфир. Позавчера он назвал их отношения взаимовыгодными, и фрагмент разошелся по сети.

Тайрон тоже этот эфир видел. Смотрел дома, в кабинете, и бокал, налитый к началу передачи, так и остался недопитым. Себастьян говорил о Викторе как о доказательстве, и Тайрону до сих пор непривычно слышать, как его фамилию приводят в пример кому-то, а не в назидание.

— Выходит, сеть всё-таки помогает, — подвёл черту Ольмо. — Только чужими голосами.

— Именно поэтому её не за что ухватить. Повесь Вида портрет сенатора на главную, и через неделю мы бы раздули скандал о продажной площадке. А за что хватать сейчас? За то, что студенты радуются стипендии?

Марио плеснул себе бренди и покачал бокал, согревая его в ладони.

— Значит, истории?

— Истории готовы. — Аурелио наконец положил руку на стопку. — Выйдет завтра одна громкая провокация или скандал, и через три дня её засыплют котами, свадьбами и роликами. Нужен фон. Вида должна мелькать всюду, где у обывателя ёкает сердце, каждый день понемногу и из разных рук, чтобы никто не смог сложить их. Моей конторе такое не потянуть. Нужны ваши связи, господа.

В камине громко лопнуло полено, выбросив на решётку горсть искр. Эспарса отодвинулся вместе с креслом и проворчал что-то про сырые дрова.

— Полиция, — первым заговорил Марио и поставил бокал на стол. — «Денто-Моторс» пятнадцать лет поставляет машины столичному управлению, половина их патрульного парка собрана на моих заводах. Начальник уголовного отдела каждую осень выезжает со мной на охоту и до сих пор уверен, что это я у него в долгу, хотя всё давно наоборот. Подбрасывать ему ничего не придётся. В городе каждый день кого-нибудь задерживают. Воров, торговцев дурью, сутенёров, мелкую шпану с ножами. Надо просто сказать, что у половины из них в кармане лежит Вифон. А в Вифоне переписка. Угадайте, где.

— В Виде, — хмыкнул Эспарса.

— В Виде. Условились о встрече, скинули адрес, отправили снимок товара. Сейчас следователи пишут в протоколах «переписка на мобильном телефоне». Я попрошу, чтобы писали подробнее. Модель телефона, название сети, и чтобы копию протокола без лишней волокиты выдавали любому журналисту по первой просьбе.

— Ты же ездил к мальчишке мириться, — напомнил Эспарса, прищурившись.

— Я мирился с ним, а не с его сетью.

— Лучшего и желать нельзя, — Аурелио впервые за вечер позволил себе улыбнуться.

Эспарса расправил свою газету и развернул на скатерти. Это оказалась не газета, а пробный оттиск полосы «Эвенто», ещё пахнущий типографской краской, с пустыми рамками вместо фотографий и одним набранным заголовком.

— Тогда мне остаётся напечатать, — он постучал пальцем по крупным буквам. — Набросал ещё днём, хотел посмотреть, как смотрится. Раз в неделю будет выходить колонка полицейской хроники, как у всех приличных изданий, и первый материал пойдёт вот под этим.

Тайрон прочитал заголовок вверх ногами: «Преступность становится мобильнее, и всё благодаря передовым технологиям».

— Никаких нападок и никаких фамилий, — продолжил Бенхамин. — Статистика задержаний, комментарий следователя, пара случаев из протоколов Марио. Где-нибудь во втором абзаце скромное упоминание, через какую сеть договаривались и с какого аппарата. Во втором выпуске эксперт порассуждает, можно ли отследить сообщения в новых сетях и кто за это в ответе. В третьем напечатаем письмо матери, у которой сын связался с дурной компанией. Такие письма приходят в редакцию мешками, выбрать есть из чего.

— Настоящие? — поинтересовался Марио.

— Половина. Остальные тоже кто-то написал.

Аурелио вытянул из своей стопки отдельный лист.

— И мошенники. Тут даже подкармливать почти не придётся, Вида уже кишит ими. Один собирает деньги на лечение несуществующего ребенка, другой продаёт телефоны, которых покупатель никогда не дождётся, третий рассылает выигрыши в лотерею за скромный взнос. Модерация у мальчишки неплохая, но жуликов больше, чем модераторов. Мои люди отыщут десяток самых наглых случаев и помогут пострадавшим добраться до полиции, а там подхватит Марио.

— Пострадавшие точно найдутся? — Ольмо откинулся в кресле.

— Пострадавшие находятся всегда, Рикардо. Достаточно им позвонить и вежливо спросить, не теряли ли они денег.

Тайрон слушал и крутил в пальцах чашку с остывающим кофе.

Схема выходит чистой, в этом и состоит её мерзость. Преступники действительно пользуются телефонами, мошенники действительно заводят страницы, а матери действительно пишут в газеты. Пятёрка всего лишь направит свет туда, куда ей нужно, и сделает это чужими руками, хозяева которых даже не поймут, на кого работают. Правду опровергнуть нельзя, и Виктор может хоть каждый день выходить в эфир и рассказывать про модерацию, но на каждый его рассказ найдётся свежий протокол с названием его сети.

Он поднял глаза на Аурелио. Дэ Сепеда излагал ровно и скучно, но пальцы его лежали на листе чуть плотнее, чем требовалось. У «Иберкома» на подходе собственный телефон, и Тайрон знает об этом лучше многих. Каждый протокол с изъятым у задержанного Вифоном заранее отмывает аппарат, который Аурелио выпустит следом. О такой рекламе можно только мечтать, особенно когда её оплачивают все пятеро вскладчину.

— Сроки? — Ольмо допил бренди.

— Неделя. Статья Бенхамина через неделю, когда их наберется достаточно, чтобы говорить о тенденции. Истории я придержу до последних двух недель перед голосованием, когда опровергать уже поздно, а забыть ещё рано.

— Годится.

Эспарса свернул оттиск обратно в трубку, откинулся на спинку и с довольной улыбкой повернулся к Тайрону.

— А ты что притих? Мы тут, между прочим, твою работу делаем.

— Какую же? — Тайрон отставил чашку.

— Семейную, — подхватил Марио, и глаза у него весело блеснули поверх бокала. — Вернём мальчика под отцовское крыло. Посидит без своей игрушки, заскучает, а там, глядишь, сам придёт в «Периодику» проситься на должность. Будешь благодарен ещё.

— Снесем Виду, и Семвик останется один, — Эспарса поднял палец. — Все три миллиона перетекут к тебе, причём даром. Ты только представь, сколько ты вбухал в рекламу, чтобы догнать мальчишку, а тут мы тебе его аудиторию на блюдечке.

Засмеялись все, кроме Аурелио, тот ограничился вежливой улыбкой.

— Щедро, — Тайрон позволил себе усмехнуться в ответ. — Счёт пришлёте отдельно или вычтете из доли?

— Какие счета между своими, — Ольмо развернулся к нему. Голос у нефтяника остался добродушным, но смотрел он внимательно. — Мы с тобой всегда знали, как договориться, Тайрон. Бок о бок работаем не первый год. Так что не переживай.

Тайрон кивнул и промолчал.

Людям, которых собираются съесть, говорят именно это. Сначала пятёрка разберётся с сетью сына, а когда Семвик останется единственным и начнёт приносить настоящие деньги, эти же люди соберутся в этой же комнате и заговорят уже о нём. О Семвике, о Перифоне, о доле, которая вдруг покажется им слишком большой. И Ольмо тогда тоже скажет что-нибудь доброе.

Его взгляд скользнул к потолку и сразу вернулся к огню. Проводку в этом доме его люди меняли три года назад, и ни одно слово, произнесённое в дальней комнате за это время, не пропало даром. Сегодняшнее обещание нефтяника тоже легло в архив.

— Голосуем, — нефтяник обвел стол взглядом. — Марио?

— За.

— Бенхамин?

— Обеими руками, и полосу уже держу.

— Аурелио, с тобой ясно. Тайрон?

— Моё условие остаётся в силе. Виктор не пострадает, ни в одном протоколе не будет его имени, и ни одна история не выйдет на него самого.

— Мы бьём по сети, а не по человеку, — ответил Аурелио прежде, чем Ольмо успел открыть рот. — Мальчишка у нас даже в свидетелях не появится.

— Тогда возражений нет.

— Единогласно, — Ольмо хлопнул ладонью по подлокотнику и поднялся первым.

Прощались в прихожей, не задерживаясь. Марио натягивал ещё влажное пальто. Эспарса бережно прятал оттиск во внутренний карман, а Аурелио ушёл раньше всех, коротко кивнув каждому.

В машине Тайрон долго смотрел, как дворники разгоняют воду по стеклу. На словах его условие соблюдено. Виктора никто не тронет, а за его сеть он с самого начала не заступался и заступаться не собирался. Семвику всё это только на пользу, и ещё полгода назад он поднял бы за такой вечер тост.

Сейчас радости не было, и причину Тайрон себе не придумывал. Сын за несколько месяцев построил то, что эти четверо за столом собрались сломать грязью, которую потом не отмоешь никакими опровержениями.

Машина свернула с Гранатовой на проспект, где фонари расплывались в мокром стекле жёлтыми пятнами. К утру вечерний разговор ляжет в архив рядом с остальными записями, и Тайрон впервые подумал, что сегодняшнюю запись ему, возможно, придётся достать раньше, чем он рассчитывал.

За последние дни Генри бывал в доме дэ Леонов чаще, чем за все годы до отъезда в Америку.

Начал он с мелочей. По утрам Карле привозили кофе с корицей из кондитерской на углу её улицы, куда они бегали детьми. Днём он звонил на пять минут, чтобы спросить, как прошла примерка или встреча в концерне, и первым попрощаться. Вечерами всегда находился повод оказаться рядом, и годилось всё: открытие галереи, благотворительный аукцион, ужин у общих знакомых, где его неизменно сажали по соседству с ней. Генри не давил и ничего не просил, он просто занимал место, день за днём, понемногу, пока его присутствие не стало для Карлы чем-то само собой разумеющимся.

Помогала ему Симона, и делала это очень умело.

Вслух она ничего не говорила. В понедельник она позвонила сама и пригласила его на обед, потому что Габриэлю не терпится послушать про американский офис. Во вторник попросила подвезти Карлу на примерку, раз уж ему всё равно по пути. В среду, когда они втроём пили чай на террасе, вспомнила про свой цветочный клуб и пропала на час, оставив их вдвоём над остывающим чайником. Генри был ей искренне благодарен. Причины были очевидны.

Младший дэ Фуэго помолвлен с другой женщиной, каждую неделю попадает в газеты то с кандидатом в президенты, то на военном корабле. Генри же знают в этом доме с пелёнок, и его фамилия на первых полосах появляется только в разделе экономики.

Карла его присутствие принимала, смеялась его историям, брала под руку на лестницах и позволяла заезжать без звонка. А когда на столике вибрировал её телефон, лицо у неё менялось до того, как она успевала взглянуть на экран.

Слепым Генри не был и видел, как она листает утреннюю газету и задерживается на снимке из университета, где мальчишка жмёт руку сенатору, и как потом до обеда отвечает невпопад. Видел, что по-настоящему она смеётся не так уж и часто. Карла неравнодушна к Виктору, и понимать это неприятно, но делать вид, что не понимаешь, ещё хуже.

Уступать он при этом не собирается.

Один раз он уже уехал, услышав от неё «нет», и провел за океаном годы, убеждая себя, что всё прошло, хотя это было не так. Мальчишка занят своей войной со взрослыми людьми, у него невеста, фабрики, выборы, и рано или поздно Карле надоест ждать, пока у него найдётся для неё время. Сейчас она этого не понимает. Поймёт позже, и к тому моменту рядом должен оказаться кто-то, кто никуда не уезжал.

Они ужинали в малой столовой, где семья дэ Леон собиралась, когда гостей было мало, а церемоний не хотелось.

За окнами шуршал дождь, в камине тлели угли, и от свечей на столе тянуло теплым воском. Подали баранину с розмарином и печеным чесноком. Габриэль, едва кухарка поставила блюдо, объявил, что лучше в Фаворе не готовят нигде, включая рестораны. Генри охотно согласился, тем более что это было правдой.

Габриэль расспрашивал про офис: сколько человек Генри успел набрать, с какими рекламодателями говорил, правда ли в Америке люди смотрят ролики по несколько часов в день и что они там, в сущности, смотрят. Генри отвечал подробно, рассказывал про кулинарные передачи, про людей, снимающих, как они чинят старые машины, и глава концерна слушал с неподдельным интересом, подкладывая себе мяса. Отец Карлы давно отвык, что кто-то за его столом разбирается в деле так же, как он, и, кажется, получал от этого удовольствие.

Карла весь вечер больше молчала, отрезала крошечные кусочки, гоняла их вилкой по тарелке и изредка улыбалась, когда отец смеялся.

Симона выждала, пока мужчины закончат про свое.

— А ты знаешь, Карла, — она промокнула губы салфеткой и чуть подалась к дочери, — что твой отец меня добивался?

Габриэль довольно хмыкнул в бокал.

— Симона, это было тридцать лет назад.

— Тридцать два. Я тогда была влюблена в другого, — продолжила она мечтательно. — Все мои подруги были влюблены в другого, он умел нравиться. А твой отец ходил за мной целый год. Такой серьёзный, не ветреный, ответственный, внимательный. Никогда не опаздывал, никогда не забывал, что обещал, и ни разу не дал мне повода усомниться. Я и оглянуться не успела, как поняла, что…

— Не то что Виктор, ты это хочешь сказать?

Карла произнесла это ровно, не поднимая глаз от тарелки.

Вилка Габриэля замерла на полпути ко рту. В тишине стало слышно, как в камине осыпается прогоревшее полено. Генри принялся очень внимательно изучать вино в своём бокале.

Симона слегка побледнела, но улыбку удержала.

— Милая, я вовсе не…

— Ладно, проехали. — Карла подняла голову и улыбнулась матери. — Папа, передай соль, пожалуйста.

Габриэль передал соль с явным облегчением и тут же поинтересовался у Генри, правда ли, что в Америке снимают ролики про котов. Разговор ожил, Симона вновь заговорила о цветочном клубе, и до самого десерта никто не вспоминал ни о молодости, ни о чужих женихах.

Генри смеялся, отвечал и подливал хозяйке вина, а про себя отметил, что имени мальчишки за столом никто не называл. Назвала его сама Карла, мгновенно, стоило только тронуть, и защищала она его так, как защищают своё.

Домой он вел машину сам, отпустив водителя, и подвёл итоги последних дней.

Рестораны Карлу не трогали. В самом дорогом она заказала салат, съела половину и дважды посмотрела на часы. Аукцион её утомил, галерея развеселила ровно на то время, пока они разглядывали особенно нелепую скульптуру. Всё, что безотказно работало на женщинах её круга, здесь проскальзывало мимо, и окончательно Генри понял это вчера, на показе.

Показ устроили в старом зерновом складе у реки, который модный дом выкупил и перестроил под свои нужды. Кирпичные стены выкрасили чёрным, под потолком развесили прожекторы, и воздух за кулисами загустел от лака для волос, и нагретой ткани. Басы из колонок проходили сквозь бетонный пол и отдавались где-то в груди. Карлу пригласили как лицо концерна, Генри пришёл с ней, и минут за двадцать до начала их затянуло за кулисы, где у Карлы, разумеется, нашлись знакомые.

Одна из них, долговязая и прелестная, с нарисованными стрелками до висков, узнала Карлу и тут же вцепилась ей в локоть.

— Как же я от этого устала, — пожаловалась она, закатывая глаза под накладными ресницами. — Музыка орёт так, что голова раскалывается. А в наушник мне весь вечер кто-то бубнит, где встать, куда повернуться, когда выходить. Я даже себя не слышу. Кошмар какой-то.

Карла сочувственно поморщилась.

— Ноэлия, это вообще пустяк. Ты когда-нибудь слышала, как стреляет корабельная пушка?

— Что?

— Корабельная пушка. Вот там уши закладывает по-настоящему, а потом ещё полчаса звенит в голове, и палуба под ногами подпрыгивает. — Карла мечтательно улыбнулась. — Виктор обещал дать мне пострелять. Капитан, правда, говорит, что без расчёта нельзя, но главной всё равно буду я. Так что мы постреляем.

— А что за Вик? — Ноэлия растерянно моргнула.

— Виктор дэ Фуэго.

— А, этот скандальный младший дэ Фуэго. — Модель наморщила нос, вспоминая. — Ну да, он ничего. А он ведь ещё этим стартапом управляет, Видой?

— Ага, он самый.

— Папа говорит, что это чашка Петри для преступности.

Карла повернулась к ней всем корпусом.

— Что?

— Эм… Ну я сама до конца не знаю, что такое чашка Петри. — Ноэлия пожала острыми плечами и захлопала ресницами. — Но папа так говорит.

— Это такая плоская стеклянная тарелочка с крышкой, — терпеливо начала Карла. — Учёные наливают туда питательный бульон, кладут бактерии и закрывают. Бактериям там тепло и сытно, мешать им некому, поэтому они плодятся быстрее, чем где-либо ещё. Твой отец хочет сказать, что Вида для преступников та же тарелка с бульоном.

— Вау! — Ноэлия распахнула глаза. — А что, микробы передаются по интернету?

Карла слегка закатила глаза.

— Ладно, пока Ноэлия. Было приятно поболтать.

Она развернулась и пошла к залу, а модель ещё пару секунд озадаченно смотрела ей вслед.

Генри спрятал улыбку и догнал Карлу у выхода из-за кулис.

Тут стоило сравнить. Обе красивы, обе выросли в одних и тех же домах, учились в похожих школах, носят платья от одних и тех же портных и улыбаются в одни и те же камеры. Со стороны их легко перепутать. Только одна жалуется на громкую музыку и не знает, что такое чашка Петри, а другая скучает по звону в ушах после орудийного выстрела и объясняет микробиологию прямо за кулисами.

Чашка Петри. Дома, в Америке, его семейную компанию называли и похуже. Но думал он в тот вечер не об этом.

Что Карла умна, он знал и раньше, но привык думать о ней как о девочке с фотографий из старого альбома, а она давно выросла. Разбирается в отцовском концерне лучше половины его директоров, читает людей за пару минут и не терпит, когда с ней разговаривают как с витриной. Недоступная и желанная, и с каждым днём всё недоступнее.

Все время он ухаживал за той, которой она была много лет назад, со столиками у окна, первыми рядами на показах и цветами. Такое она получает с детства, и ей давно всё равно, кто именно это приносит.

Младший дэ Фуэго ничего подобного не делал. Он не звал её в рестораны, не дарил роз и, если верить сплетням, даже не особенно ухаживал. Он просто брал её с собой туда, где громко, опасно и живо, на корабль, в рубку перед выстрелом, и Карла возвращалась оттуда с горящими глазами. Состязаться с ним в роскоши бессмысленно, ей это не нужно. Состязаться придётся в другом.

К дому Генри подъехал уже с готовым решением.

О позвонил утром, в девять.

— Через час я у твоих ворот. Надень брюки и теплую куртку.

На том конце помолчали.

— Генри, если это опять показ…

— Не показ. И не ресторан. Буду через час.

Он отключился раньше, чем она успела отказаться, и полчаса просидел в машине с довольной улыбкой, гадая, выйдет она или нет.

Карла всё-таки вышла в джинсах и кожаной куртке. Вид у неё был настороженный и любопытный одновременно. Она села рядом, пристегнулась и уставилась на него.

— И куда?

— Не спрашивай.

Ехали около часа, сначала по проспекту, потом по южной трассе, и Фавора за окнами постепенно сменилась оливковыми рощами и бурыми осенними полями. Карла пыталась угадать и перебрала загородный клуб, конюшни и чьё-то поместье, а на каждую её догадку Генри только качал головой. Когда машина свернула на разбитую бетонку к длинному ангару с выцветшей надписью «Аэроклуб», она замолчала.

На поле стоял двухместный пилотажный моноплан, красный, с белой полосой вдоль фюзеляжа. Возле него возился механик в промасленном комбинезоне. Пахло авиационным топливом, над полем гулял холодный ветер, и конусный флажок на мачте вытянулся почти горизонтально.

Карла вышла из машины и медленно обошла самолёт кругом.

— Ты шутишь.

— В Америке я налетал четыреста с лишним часов. — Генри протянул ей шлем с наушниками. — Отец до сих пор считает это главной глупостью в моей жизни, так что об этом в Валентии не знает почти никто. Теперь знаешь ты.

— И ты умеешь… — она неопределённо покрутила пальцем в воздухе.

— Умею. Если станет страшно, скажешь.

Механик помог ей забраться на переднее место и затянул ремни так, что Карла ойкнула. Генри устроился сзади, проверил приборы и махнул механику. Мотор чихнул, выплюнул облачко сизого дыма, и самолёт мелко затрясся. Вибрация шла через сиденье прямо в позвоночник.

Разбег по неровной полосе вышел коротким. Колёса оторвались от земли, желудок на мгновение провалился куда-то вниз, и поле с ангаром поползли назад и вниз, уменьшаясь до размеров игрушки. В наушниках раздался короткий вздох.

Генри набрал высоту и выровнял машину. Под крылом разворачивалась осенняя Валентия, пестрая, в заплатках полей, с серыми нитками дорог и тёмными пятнами рощ. Далеко на севере, в дымке, угадывались башни Фаворы, и среди них самая высокая, стеклянная, ловила редкое солнце.

— Ну как? — поинтересовался он в микрофон.

— Красиво, — отозвалась Карла, и голос у неё был осторожный. — Это всё?

Генри усмехнулся.

— Держись.

Он толкнул ручку от себя, разгоняя машину, а потом плавно потянул на себя. Горизонт ушёл вниз, небо заполнило весь фонарь, перегрузка вдавила их в сиденья, и на какую-то долгую секунду земля оказалась над головой. Карла завизжала пронзительно, во всё горло, так что Генри поморщился от наушников. Самолёт вышел из петли, горизонт встал на место, и визг в наушниках сменился совершенно девчачьим смехом.

— Ещё! — выдохнула она. — Генри, ещё!

Он сделал бочку, потом ещё одну петлю, потом свалил машину на крыло и повёл её по широкой спирали вниз. Карла смеялась, ругалась, требовала повторить и один раз, кажется, всерьёз назвала его сумасшедшим, но таким тоном, что это прозвучало комплиментом.

Когда они снова шли ровно, Генри снял руки с ручки.

— Бери управление.

— Что?

— Ручка перед тобой. Держи мягко, не дёргай. Хочешь повернуть, наклоняй в сторону.

Она взялась, и самолёт тут же заметно качнуло. Карла испуганно ахнула и замерла, потом осторожно наклонила ручку, и машина послушно легла в пологий вираж. Генри видел со своего места только её шлем и выбившуюся из-под него прядь платиновых волос, но было понятно, что она улыбается.

Минут пять она вела сама, кривовато и рывками, пару раз заставив его придержать управление, и ни разу за это время не поинтересовалась, долго ли ещё.

Сели они уже к полудню. Генри откинул фонарь, в кабину ворвался холодный ветер с запахом травы, и Карла выбралась на крыло раньше, чем механик успел подать ей руку. Щёки у неё горели, волосы спутались, помада стёрлась ещё в самом начале, и выглядела она сейчас моложе и живее, чем за всю прошедшие дни.

Она спрыгнула на траву, покачнулась и вцепилась ему в рукав.

— Ноги не держат, — пожаловалась она и тут же рассмеялась. — Генри, почему ты раньше молчал?

— Ты не спрашивала.

— А когда можно снова?

Генри пожал плечами, стараясь не выдать, насколько доволен.

— Когда захочешь.

По дороге обратно Карла без умолку рассказывала ему про полет, и перебивала себя, вспоминая то одно, то другое. Телефон её всё это время пролежал в бардачке, куда она сама бросила его перед вылетом, и за четыре часа она ни разу о нём не вспомнила.

Номер был незнакомый, но голос я узнал сразу. Он говорил спокойно, почти буднично, будто предлагал обсудить затянувшийся контракт, а не войну, которая за последние недели стоила его семье большей части состояния.

— Нам нужно встретиться, Виктор. Сегодня. Без журналистов и толпы охраны. По одному человеку с каждой стороны.

Сам факт, что он позвонил первым, уже настораживал. Гильермо слишком долго либо огрызался издалека, либо пытался решить проблему чужими руками, чтобы внезапно проникнуться любовью к переговорам.

— Где?

Он назвал промышленный район на окраине Фаворы и номер старого складского ангара. От фабрики туда было минут двадцать.

— Через час, — добавил он. — И советую не опаздывать.

Связь оборвалась прежде, чем я успел задать следующий вопрос.

Хавьер выслушал всё молча. Он сидел напротив, чуть подавшись вперёд, и несколько раз прокрутил в пальцах зажигалку, пока я пересказывал разговор. Когда закончил, он ещё немного подумал и только потом кивнул.

— Риск есть, но приемлемый. Если бы хотел просто пристрелить, не стал бы назначать встречу и ограничивать охрану. Значит, ему что-то нужно.

— Или хочет, чтобы я именно так подумал.

— Тоже возможно.

Хавьер поднялся и уже у двери достал телефон.

— Я поеду с вами. Захар подведёт людей отдельно. Пятерых хватит, они не полезут внутрь без команды, просто закроют подходы и посмотрят, кто ещё там есть.

— Гильермо сказал по одному.

— Внутрь войдёт один.

С этим было сложно спорить.

Через сорок минут мы уже ехали между серыми корпусами промышленного района. Здесь Фавора выглядела совсем иначе. Никакого стекла, парков с аккуратно выстриженными деревьями и дорогих ресторанов. Старые производственные здания тянулись вдоль дороги, между ними громоздились контейнеры, грузовики и металлические ограждения. Большинство предприятий ещё работали, но нужный нам ангар стоял в стороне, за широкой бетонной площадкой, на которой не было ни одной машины.

Группа Захара приехала раньше. Их я не видел, что в данном случае означало хорошую работу.

Хавьер заглушил двигатель и посмотрел на здание.

— Если что-то начнется, не геройствуйте.

— Постараюсь расстроить тебя как-нибудь в другой раз.

Он ничего не ответил и первым вышел из машины.

Ворота ангара были приоткрыты. Внутри горел холодный верхний свет, терявшийся под высокой крышей, и первые несколько секунд я видел только пустое пространство, бетонный пол, металлические балки и старые краны под потолком. Посреди всего этого стоял стол, накрытый белой скатертью, настолько неуместной в промышленном ангаре, что взгляд цеплялся за неё сразу.

За столом сидел Гильермо. Перед ним стоял стакан с виски, рядом лежала бутылка. Он лениво покачивал жидкость, морщился после каждого глотка и время от времени поглядывал по сторонам так, будто ему было скучно ждать.

Напротив сидела Ева.

Синяк под её глазом я заметил ещё издалека. Она посмотрела на меня, и облегчения в лице не появилось. Наоборот, плечи напряглись ещё сильнее, а взгляд стал тревожнее. Это мне не понравилось больше всего.

Мы с Хавьером двинулись вперёд. В ангаре никого больше не было видно, но пустота ощущалась неправильной. Слишком много тёмных промежутков между колоннами, слишком спокойно держался Гильермо для человека, который привёл на встречу заложницу.

— Наконец-то, — произнёс он, когда мы подошли. — Я уже начал думать, что ты решил не приходить.

Я остановился в нескольких шагах от стола.

— Отпусти её.

Гильермо усмехнулся и сделал ещё один глоток.

— Вот так сразу? Даже не поздороваешься? Хотя, пожалуй, ты только что подтвердил одну вещь, которая меня давно интересовала. Я всё правильно посчитал. Ты трахаешь эту сучку.

Ева дёрнула уголком губ.

— Логика неубиваемая.

— Закрой рот.

— А то снова ударишь?

Гильермо посмотрел на неё с раздражением, но отвечать не стал и снова повернулся ко мне.

— Всё можно закончить сегодня. Мне не нужен твой труп, Виктор. Наоборот, труп создаст слишком много проблем. Мне нужен мой сын, остаток моего бизнеса и гарантия, что ты больше ко мне не полезешь.

— И ради этого ты её похитил?

— Иначе разговор был бы совсем другим.

Он поставил стакан и сцепил пальцы на столе.

— Двадцать процентов, которые у меня остались, остаются у меня. Ты прекращаешь давление и не пытаешься добить остатки. Гостиницу, которую твой отец перекупил у моих кредиторов, вы возвращаете. Лурье тоже возвращается домой. После этого мы расходимся и больше не пересекаемся.

Я посмотрел на Еву. Она едва заметно покачала головой.

— Лурье не вещь.

— Он мой сын.

— И именно поэтому, от тебя его и пришлось забирать, — подметил я.

Лицо Гильермо дёрнулось.

— Ты позволил себе слишком много. Сначала полез в мой бизнес, потом в мою семью. Ты решил, что если один раз победил, то теперь можешь делать всё, что захочешь. Но дальше только прямое противостояние, Виктор. Я к нему готов.

Он усмехнулся, и в этой улыбке уже чувствовалось что-то нездоровое. Он словно храбрился, а алкоголь только ослаблял контроль.

— Ты ведь понял это после моря? Это ты довёл всё до такого состояния. Ты не оставил мне нормального выхода. Но готов ли ты к тому, что теперь вокруг тебя начнут умирать люди?

Гильермо неспешно достал пистолет и положил руку на стол так, чтобы ствол смотрел в сторону Евы.

Хавьер чуть сместился.

— Убьёшь одного из нас, второй убьёт тебя, — сказал я. — Даже если сегодня каким-то чудом уйдёшь отсюда, дальше тебе конец. Бизнес можно вернуть, жизнь нет.

Гильермо даже не моргнул.

— Не тупи.

Он едва заметно повёл пальцами.

Фигура появилась за его плечом настолько тихо, что я сначала решил, будто она всё это время стояла в тени. Воздух в ангаре словно стал тяжелее, на голову давануло неприятным обручем, дыхание вдруг потребовало усилия. Женщина была высокой и очень стройной, в плотно сидящем защитном костюме, похожем на мотоциклетный. Голова полностью закрыта шлемом с тёмным стеклом, по обеим сторонам бёдер висели пистолеты, но почему-то именно они казались самой незначительной частью её вооружения.

От неё веяло холодом, причём самым буквальным образом.

Хавьер мгновенно напрягся и сделал полшага вперёд, заслоняя меня плечом.

Гильермо довольно улыбнулся.

— Вот теперь разговор стал честнее. Твой парнишка не поможет. Седьмая — мета D-ранга. Она сотрёт его быстрее, чем ты успеешь сказать «Vida».

Хавьер никак не отреагировал на оскорбление, зато я увидел, как изменилось его лицо. Он смотрел исключительно на женщину, оценивая расстояние и положение рук.

Гильермо покрутил пальцем в воздухе.

— И твои люди снаружи тоже не помогут. Сколько их там?

Из-под шлема впервые прозвучал женский голос, глухой и лишённый эмоций.

— Пятеро.

Мне стало совсем неуютно.

Гильермо расхохотался.

— Все умрут, если понадобится. Или ты действительно думал, что обхитрил меня? Глупо, Виктор, очень глупо. У меня нет причин тебя убивать. Это не вернёт мне бизнес. Мне нужен сын и спокойствие. За наглость отдашь гостиницу, которую твой отец решил прибрать к рукам, и на этом закончим.

— Зачем тебе мой сын? — впервые вмешалась Ева.

Гильермо повернулся к ней.

— Потому что он и мой сын тоже. Или ты забыла? Он наследник дома дэ Мачадо и будет воспитан в его стенах.

Ева несколько секунд смотрела на него, после чего тихо рассмеялась.

— Наследник? Зачем? Чтобы вырастить ещё одного тебя? Холодного, закрытого ублюдка, который всю жизнь мечтает превзойти собственного отца?

Пощёчина прозвучала резко, и голова Евы дёрнулась в сторону.

Я поморщился, но остался на месте. Внутри просто появился ещё один нолик к воображаемому числу пыток, которые когда-нибудь хотелось применить к Гильермо.

Он брезгливо вытер ладонь о край белой скатерти.

— Что ты несёшь?

На губе Евы выступила кровь.

— Ты всё понял.

Она слизнула кровь и посмотрела на меня.

— Босс, не слушайте его. Пусть прикончит меня, Лурье хотя бы вырастет в нормальной семье. Скажете потом, что его мать была лётчицей…

Ева неожиданно улыбнулась, запрокинула голову и рассмеялась.

— А отца у него вообще не было.

Гильермо снова поднял руку.

— Хватит, — сказал я.

Он повернулся ко мне и мерзко улыбнулся.

— Я сам решу, когда хватит.

Вторая пощёчина пришлась по той же стороне. Ева попыталась отвернуться, но полностью уйти от удара не смогла. Она осталась сидеть, хотя стул под ней качнулся.

— Бьёшь как баба, — сказала она, сплюнув кровь на бетон.

Бежать ей всё равно было некуда. Пистолет Гильермо оставался направлен в её сторону, а в шаге стояла Седьмая. Даже Хавьер относился к ней так, будто рядом находился хищник, которого нельзя выпускать из поля зрения ни на секунду.

Гильермо тяжело дышал, а потом провёл ладонью по скатерти и оставил на белой ткани короткий красный след.

— Ты никогда не умела вовремя заткнуться. Я больше не собираюсь марать об тебя руки. Седьмая, преподай ей урок.

Женщина не задала ни одного вопроса. Холод вокруг неё усилился, а затем она оказалась возле Евы так быстро, что я не успел разобрать движения. Седьмая перехватила её кисть, вытянула руку поверх стола и сжала указательный палец. На коже мгновенно появился иней, белизна быстро поползла к суставу, и через пару секунд Ева закричала.

— Может, это ускорит наши переговоры⁈ — перекричал её Гильермо. — Мне уже начинает казаться, что проще тебя убить! Ну же, Виктор дэ Фуэго, у тебя больше нет выбора, как не осталось его у меня. Ты доволен? Думал, всё контролируешь? На любую силу найдётся сила больше!

Он засмеялся, а я посмотрел на Хавьера и понял, что обсуждать с ним что-либо сейчас бессмысленно. Седьмая стояла достаточно близко, чтобы услышать даже шёпот, а судя по тому, что она знала о людях Захара снаружи, возможностей у неё было намного больше, чем казалось.

Ситуация получалась патовой. Оставить Еву здесь я не мог хотя бы потому, что потом не смог бы нормально смотреть на себя в зеркало, да и никто не гарантировал, что нам вообще позволят выйти из ангара, если переговоры сорвутся. Согласиться, подписать всё, забрать её, а потом переиграть Гильермо выглядело куда разумнее. Бумаги можно оспорить, гостиницу вернуть, вопросы с опекой решать годами. Оторванный палец обратно не приклеишь.

— Ну же, решай, Виктор, — подначил Гильермо. — Седьмая, помоги нашему гостю.

Женщина отпустила руку Евы, достала пистолет и резко ударила рукоятью по замёрзшему пальцу. Раздался сухой хруст, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— Я согласен, — сказал я.

Гильермо откинулся на спинку стула и довольно улыбнулся.

— Надо было с этого начинать. Тогда эта подстилка осталась бы цела. Или тебе нравятся дефектные? Судя по твоему окружению, ты вообще коллекционируешь какой-то проблемный мусор.

Я промолчал. Здесь работала грубая сила, и прямо сейчас она была не на моей стороне. Оскорбление может зацепить только тогда, когда в нём есть хотя бы крупица правды, а Гильермо просто пытался забраться под кожу.

Он наклонился, достал из-под стола дипломат и выложил несколько документов.

— Хорошо. Тогда приступим.

Папка поехала по скатерти к Еве.

— Подписывай.

Она посмотрела на бумаги, затем на него.

— Нет.

Голос дрожал от боли, по щекам катились слёзы, взгляд слегка плыл, но ответ прозвучал совершенно однозначно.

Гильермо закрыл глаза и устало покачал головой.

— Как же с вами трудно.

— Можешь по кускам меня разобрать. Я не подпишу.

Он посмотрел на неё с почти искренним удивлением.

— Зачем мне тебя калечить?

Ева коротко усмехнулась.

Гильермо поднял палец и показал на меня.

— Я лучше начну с него. Седьмая, будь добра, сделай ему для начала больно. Очень больно.

Женщина сорвалась с места, и Хавьер двинулся одновременно. Они встретились примерно на середине между мной и столом, настолько быстро, что первые движения слились в одно. Вокруг ног Седьмой по бетону мгновенно расползлись морозные узоры, температура резко упала, изо рта пошёл пар. Хавьер успел перехватить её руку и ударить в корпус, но она провернулась так быстро, что в следующий момент я уже видел его в воздухе. Он отлетел на несколько метров, перевернулся и каким-то чудом приземлился на ноги, скользнув подошвами по полу. На плече белела широкая морозная рана.

Седьмая не дала ему времени прийти в себя и сразу двинулась ко мне. Хавьер успел перехватить её ещё раз, сбил в сторону, но вторая схватка закончилась ещё быстрее. Он тяжело опустился на одно колено, а на бедре появилась ещё одна белая полоса, быстро темневшая по краям.

Женщина выпрямилась, и из её ладоней выскользнули два льдистых клинка, похожих не на оружие, которое она откуда-то достала, а на продолжение рук. Узкие шипы вытянулись из перчаток и застыли с лёгким хрустом.

Она ушла достаточно далеко от стола, и, видимо, именно этого ждал Захар.

Снаружи ударила стрельба. В боковых проходах появились ветераны, сразу двое открыли огонь по фигуре в шлеме, но Седьмая повернула голову, прыгнула в одну сторону, в другую, с той бешеной скоростью молнии. По полу вокруг нас с треском побежал лёд. Он вырос почти мгновенно, поднялся стеной и сомкнулся над головой. Через несколько мгновений внутри ангара возникла полусфера, по которой снаружи начали глухо колотить пули, оставляя мутные пятна и сеть трещин, но внутрь они не проходили.

Захар и остальные оказались отрезаны. В куполе остались только я, Хавьер, Ева, Гильермо и женщина в шлеме.

Седьмая медленно пошла ко мне.

Наверное, впервые с момента появления в этом мире я по-настоящему почувствовал страх перед тем, что здесь называли мета. До этого маги, мета и необычные способности существовали где-то рядом. Я видел Катрин, видел Хавьера, слышал десятки рассказов, но всё равно воспринимал происходящее как ещё одну особенность мира, к которой со временем можно привыкнуть. Сейчас привыкать не получалось.

Женщина шла медленно только потому, что хотела идти медленно. Если бы захотела, расстояния между нами просто не существовало бы. Отступать тоже не имело смысла, и разум, как назло, продолжал работать достаточно холодно, чтобы это понимать.

Хавьер тем временем поднялся. Сначала встал на руки, будто собирался отжаться, затем подтянул под себя здоровую ногу и медленно выпрямился. Лицо стало почти серым, плечо и бедро были повреждены, но он снова принял стойку.

Мне оставалось только выиграть немного времени.

— И на что ты рассчитываешь? — спросил я у Гильермо, стараясь говорить насмешливо и не показывать, насколько пересохло во рту. — Допустим, заставишь нас отдать тебе ребёнка. И что дальше? До конца жизни будешь держать собственного сына в заложниках? Что помешает мне через месяц снова прийти за тобой?

— Страх, — коротко ответил он. — Не твой, её.

Гильермо кивнул на Еву.

Она немного пришла в себя после первого шока и теперь сидела, прижав повреждённую руку к груди. По светлой блузке расползалось красное пятно. Лицо перекосило от боли, но смотрела она всё ещё зло, а пистолет Гильермо оставался направлен на неё.

— Почему ты решил, что меня это остановит?

Он усмехнулся.

— Не остановит? Можешь сколько угодно врать мне, но себе-то зачем? Вы явно близки. Иначе ради чего всё это?

— У меня два принципа, Гильермо. Я не сплю с подчиненными и не бью женщин.

— Принципы, — презрительно протянул он. — Не рассказывай мне про принципы. Ты просто тянешь время. В конечном итоге все эти правила оказываются удобной ширмой для слабости и нерешительности.

Хавьер атаковал раньше, чем Гильермо закончил говорить. Он рванул вперёд, плечом пробил выросший из пола ледяной щит и разметал по бетону крупные осколки, но Седьмая явно ждала именно этого. Из её руки навстречу движению выстрелил длинный шип, и Хавьер на полном ходу напоролся на него, не успев изменить траекторию. На секунду они замерли почти вплотную друг к другу, после чего женщина резким движением отбросила его в сторону, будто снимала с крючка тяжёлую рыбу.

Он рухнул на бетон и попытался вдохнуть, но вместо нормального вдоха из горла вырвался хрип.

Седьмая снова повернулась ко мне и пошла вперёд. За тёмным стеклом шлема начало разгораться синее сияние, сначала слабое, потом всё ярче, пока я не различил два холодных пятна на месте глаз. Из правой ладони снова вытянулся ледяной шип, и женщина подняла руку для удара.

— Хватит! — хрипло крикнула Ева. — Я подп…

Договорить она не успела.

Снаружи грохнуло так, что под ногами дрогнул бетон. По ледяному куполу мгновенно побежали глубокие трещины, а второй удар оказался ещё сильнее. Огромный участок стены лопнул, белые осколки разлетелись внутрь, следом через пробоину ворвался рёв пламени. Жар прокатился по куполу, сталкиваясь с холодом Седьмой, лёд зашипел, края пролома начали истекать водой, а весь пол почти мгновенно заволокло паром.

В образовавшейся дыре появилась фигура.

Катрин вошла внутрь неспешно, будто никто здесь не стрелял, не истекал кровью и не собирался убивать человека несколько секунд назад. Пламя клубилось за её спиной, отражаясь в мокром бетоне и в тёмном стекле чужого шлема.

Седьмая остановилась, оценивающе смотря на новую соперницу.

Пар поднимался от мокрого бетона и медленно тянулся к пролому, откуда в ангар шло тепло. Вместе с ним натекал запах горелой краски и раскаленного железа, а остатки купола ещё потрескивали по краям и роняли в лужи тяжёлые капли. После выстрелов и рёва пламени этот звук казался удивительно спокойным.

Я смотрел на Катрин и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение в теле. Назвать это облегчением сложно, скорее тело решило, что бояться можно чуть меньше.

— О, ты прочитала мое смс?

Катрин не удостоила меня даже поворотом головы.

— В следующий раз лучше звони.

Она неторопливо обвела взглядом ангар, задержалась на скатерти с красным следом, на пистолете в руке Гильермо, на Еве, прижимавшей к груди изувеченный палец. Последним ей попался Хавьер. Он лежал у колонны на боку и упрямо пытался опереться на локоть, оставляя на бетоне тёмные разводы собственной крови.

— Теперь с этим разберусь я, друг мой, — голос у нее звучал непривычно холодно. — Ты хорошо потянул время. А теперь постарайтесь не мешаться под ногами.

Хавьер хотел ответить, но вместо слов из горла снова вырвался хрип. Он коротко кивнул и перестал пытаться подняться.

Седьмая всё это время не двигалась. Сияние за стеклом шлема чуть утихло, зато холод вокруг неё стал плотнее, и лужи у её ног с тихим хрустом затянуло коркой. Она смогла понять, сколько людей привел Захар, Хавьера смахнула как обычную помеху, а на меня и вовсе не тратила внимания. Катрин оказалась первой, перед кем она остановилась.

Гильермо опомнился раньше неё.

— Это ещё кто такая? — он вскочил, опрокинув стул, но ствол от Евы так и не отвел. — Седьмая, убери её!

Женщина в шлеме не ответила. Она чуть наклонила голову, и из перчаток снова выползли два узких клинка. Лёд нарастал на них слоями, пока клинки не вытянулись в длину предплечья.

Катрин в ответ размяла шею и стряхнула с пальцев несколько искр.

О схватках мета я знал немного, и большая часть досталась мне в пересказах. Обычный человек против мета не стоит ничего, пули вязнут в защите, а скорость у них такая, что стрелок не успевает поймать цель в прицел. Остановить мета может только другой мета, или столько свинца, что у него иссякнет резерв.

Два мета одного класса оказываются в равном положении. Каждый удар одного проходит сквозь защиту другого, и побеждает тот, кто первым ошибется или первым выдохнется. Почти как игра в шахматы.

Седьмая ударила первой.

Бетон под её ногами побелел, и к Катрин рванула волна льда, выбрасывая из пола острые гребни высотой по колено. Следом двигалась сама Седьмая, и уследить за ней я смог разве что по звуку. Катрин не стала отпрыгивать. Она опустила ладонь, и перед ней из бетона поднялась стена огня по пояс. Ледяные гребни вошли в неё и осели паром, а клинок, летевший Катрин в шею, встретил окутанную пламенем руку и соскользнул, оставив в воздухе запах мокрого пепла.

Они разошлись на пару шагов и тут же сошлись снова.

Дальше я различал лишь обрывки происходящего. Синие и рыжие вспышки сменяли друг друга в клубах пара, силуэты проступали в нём на долю секунды и пропадали, а от ударов закладывало уши. Седьмая была быстрее, это понимал даже я. Она атаковала с разных сторон едва ли не одновременно, проворачивалась на месте, уходила вниз и выныривала из пара там, где её только что не было. Катрин за ней не гонялась. Она держалась на одном пятачке, лишь поворачивалась, подставляя под удары то пылающее предплечье, то короткую вспышку щита, и после каждого столкновения вокруг неё на полу оставалось чуть больше огня.

Через полминуты я сообразил, что именно она делает. Наверное, это и есть военная тактика. Все же, Катрин была в прошлом капитаном.

Огонь за ней не гас и каждое новое пятно отрезало Седьмой кусок пространства. Там, где женщина в шлеме недавно проносилась по прямой, теперь горело, и ей приходилось либо тратить силу на ледяную дорожку, либо обходить. Катрин не пыталась её поймать, она ее изматывала.

Седьмая, судя по всему, тоже это поняла. Она отскочила к дальней стене, выдернула из кобуры пистолет и навскидку трижды выстрелила.

Перед Катрин развернулся полупрозрачный щит, дрожащий и подсвеченный изнутри рыжим. Пули вошли в него и пропали, а на бетон у ее ног шлёпнулись три бесформенные капли металла, ещё красные от жара.

Седьмая воспользовалась тем, что противница на миг отвлеклась, и прыгнула. Она пронеслась над огненной полосой, на лету выбрасывая перед собой шип, но Катрин встретила её ударом. Между её пальцами с треском проскочили ветвистые молнии, в воздухе резко запахло озоном, и Седьмую отшвырнуло назад. Она прокатилась по полу, гася инерцию, и поднялась на одно колено. По защитному костюму от плеча к груди тянулась обугленная полоса, над ней вился тонкий дымок.

Впервые с начала встречи женщина в шлеме двигалась медленнее.

Я видел, как меняется её лёд. Морозные узоры уже не расползались по полу широким кругом, а жались к подошвам, клинки стали короче и мутнее, и по краям потекла вода. Сила у мета не бесконечна, и Катрин знала об этом куда лучше меня.

Гильермо тоже это заметил. Лицо у него стало пепельным.

— Седьмая! — голос у него сорвался. — Я тебе за что плачу⁈

Седьмая выпрямилась, и сияние за стеклом разгорелось так, что по шлему поползли синие отблески, и температура в ангаре моментально упала, до ломоты в зубах. Лужи вокруг нас схватило льдом, пар осел инеем на моих рукавах, дыхание стало вырываться белыми клубами. Женщина развела руки, и между её ладонями начало расти длинное прозрачное копьё с гранёным наконечником.

В этот удар она вкладывала всё, что у неё осталось. Понимал это я, и Катрин понимала тоже.

Огонь вокруг неё погас, и на секунду в ангаре стало темно и тихо. Затем пламя вспыхнуло снова, но уже не на полу, а на самой Катрин. Оно поднялось от ботинок к плечам и облепило её плотным слоем, а светлое каре над ним засияло золотом. Жар дошёл до меня даже с такого расстояния, и иней на рукавах за мгновение превратился в капли.

Седьмая метнула копьё, и Катрин шагнула ему навстречу.

Наконечник упёрся в пламя у её груди и зашипел, сплющиваясь и покрываясь трещинами.

Второго удара женщина в шлеме сделать не успела. Катрин мгновенно сократила дистанцию, поймала её за горло, рывком приподняла и прижала ладонь к тёмному стеклу.

Вспышка вышла короткой и такой яркой, что я зажмурился. Сквозь веки проступило оранжевое пятно, в уши ударил треск лопнувшего стекла и крик, оборвавшийся почти сразу. Когда я открыл глаза, Катрин уже разжала пальцы.

Седьмая рухнула навзничь и больше не шевелилась. Стекло шлема почернело изнутри, синее сияние за ним погасло, а от костюма поднимался тяжёлый дым с запахом палёной кожи. Ледяные клинки на её перчатках истончались и стекали в лужу, и вместе с ними по всему ангару таял лёд.

Гильермо сидел на краю стола, привалившись бедром к мокрой скатерти. Всю схватку ствол смотрел на Еву, и теперь, когда лёд сходил с бетона ручьями, это было единственное, что Гильермо ещё контролировал. Он долго смотрел на неподвижное тело в шлеме, и на скулах у него проступили красные пятна.

Катрин находилась у тела Седьмой, шагах в пятидесяти от нас. Пламя на ней уже опало, и она переводила дыхание, стряхивая с пальцев последние искры. Было видно, каких усилий ей стоила эта битва.

Ствол медленно пополз в сторону и остановился на мне.

— Ты не оставляешь мне выбора.

Голос у него прозвучал тихо и почти трезво. Я успел заметить рывок Катрин и понять, что она не успевает, а потом грохнул выстрел.

В пустом ангаре звук ударил по ушам так, что в голове тонко зазвенело. Я дёрнулся и принялся хлопать себя по груди и животу, ожидая нащупать под ладонью горячее и мокрое. Боли не было, но я где-то читал, что в первые секунды её может и не быть, поэтому проверил бока и зачем-то шею. Рубашка оставалась сухой.

Гильермо смотрел на меня круглыми удивленными глазами. Затем его повело в сторону, пистолет выскользнул из пальцев и звякнул о бетон, а сам он сполз со стола, утягивая за собой скатерть. Бутылка разбилась. У виска, чуть выше уха, темнела аккуратная дырочка.

Ева поднялась со своего стула. Изуродованную руку она по-прежнему прижимала к груди, а в здоровой сжимала маленький короткоствольный пистолет. Подол юбки сбился набок и открывал на бедре кожаную кобуру.

Слова нашлись не сразу.

— У тебя всё это время был пистолет?

— Да, он всегда со мной. — Ева опустила руку, и оружие повисло у неё на пальцах. — Только подходящего момента применить его не было. Меня бы быстрее поймали и отобрали его.

Пока Седьмая стояла у неё за плечом, Ева не успела бы даже дотянуться до подола.

Катрин подошла и крепко обняла меня, так что хрустнуло в плечах. От неё пахло дымом и нагретым металлом, а щека, прижатая к моему виску, оказалась неожиданно горячей. Я обнял её в ответ и только тогда заметил, что у меня мелко дрожат руки.

От купола к этому времени остались только лужи, и люди Захара сразу бросились к Еве. Один усадил её обратно на стул и вскрыл аптечку, второй взял искалеченную руку и принялся перематывать рану где раньше был палец. Ева шипела сквозь зубы и вполголоса поливала их такими словами, что ветеран, державший бинт, одобрительно хмыкнул.

Катрин отпустила меня и направилась к Хавьеру. Она присела рядом, перекинула его руку себе через плечо и аккуратно подняла на ноги. Хавьер стиснув зубы повис на ней. Из рта по прежнему текла кровь.

Катрин обвела взглядом ангар.

— Оружие лучше оставить тут. Его заберут. Выходим из ангара с поднятыми руками.

— Почему? — не понял я.

— ФБН уже наверняка зафиксировали выброс мета-энергии. — Она поудобнее перехватила руку Хавьера. — На улице нас ждет отряд быстрого реагирования, состоящий из элитных мет.

О Федеральном бюро надзора я знал мало, и в основном из газет. Бюро следит за мета, и любой всплеск силы в черте города для него сигнал тревоги. Два мета класса D, устроившие побоище в промышленном районе столицы, наверняка они узнали об этом довольно быстро.

Захар подошел, вытирая ладони о штанины, и указал подбородком на Еву.

— Что будем делать с ней?

— А что не так? — удивился я. — Она же защищалась.

Захар понизил голос, чтобы не услышали остальные.

— Она уже без приставки «дэ». Для суда это простолюдинка, застрелившая наследника дома дэ Мачадо. Самооборона или нет, решать будут долго, а ждать решения она будет в камере. Бальтасар жив, связи у него остались, и сына он ей не простит.

Захар прав. Корпорат, застреливший корпората, который держал его на мушке при десятке свидетелей, для этой страны неприятность, адвокаты и неделя в газетах. Женщина без простолюдинка с тем же пистолетом в руке превращается в убийцу, и никакие свидетели этого не поменяют, потому что свидетели наши.

Когда я подошёл к Еве, ветеран как раз заканчивал с пальцем. Она сидела с закрытыми глазами, бледная, и покачивалась на стуле. Я присел перед ней, задрал подол юбки и нащупал пряжку кобуры. Ремешок разбух от влаги и поддавался плохо, пришлось повозиться.

Ева приоткрыла один глаз.

— Босс, не при всех же…

Ветеран с бинтом закашлялся и отвернулся. Наконец, мне удалось его отстегнуть.

С кобурой в руке я вернулся к Катрин.

— Сожги.

Она не стала ничего уточнять. Взяла кобуру двумя пальцами свободной руки, и кожа вспыхнула, скрутилась и почернела, распространяя тошнотворный запах паленого. Через несколько секунд на ладонь Катрин осыпалась горстка пепла, а пряжка стекла на бетон тусклой каплей.

Маленький пистолет Евы лежал на столе, куда его отложил ветеран. Я вытер его краем рубашки, особенно тщательно рукоять и спуск, после чего взял как следует, обхватив рукоять и положив палец на спусковой крючок. Умеют ли здешние эксперты снимать с рук следы пороха, я не знал, и оставалось надеяться, что до этого не дойдёт.

Я снова присел перед Евой. Взгляд у неё уже плыл.

— Я убил Гильермо, запомни.

Она посмотрела на меня мутно и долго, и понять, дошло ли до неё, я не смог. Её веки опустились, голова свесилась на грудь, и ветеран едва успел подхватить её, чтобы она не соскользнула со стула.

Захар тем временем собрал оружие. Ветераны подняли Еву на руки, Катрин повела Хавьера, и вся наша процессия потянулась к воротам. Кто мог, поднял руки.

Снаружи давно стемнело. В лицо ударили прожекторы, и на несколько секунд я ослеп, различая только белый свет и чёрные силуэты за ним. Где-то неподалёку выла сирена, а над площадкой разносился многоголосый лязг затворов. Когда глаза привыкли, я увидел грузовики с тентами, оцепление из военных в касках и десятки стволов, направленных на ворота.

Впереди всех ждали пять женщин в тёмной форме без знаков различия. Стоило нам шагнуть за порог, как они пришли в движение, и я снова не успел проследить за ними взглядом. Через мгновение все пятеро замерли вокруг нас полукругом, отрезая нас от ангара, и на голову снова легла знакомая тяжесть.

Одна из них, невысокая, с коротко остриженными тёмными волосами, шагнула вперёд.

— Кто такие?

— Виктор дэ Фуэго.

Она чуть приподняла бровь, и стоявшие рядом военные переглянулись.

— Катрин Алонсо, — отчеканила Катрин, не опуская Хавьера. — Мета, огонь, класс D. Капитан в отставке. Мужчине нужен врач, у него пробито легкое.

Захар назвал себя главой службы безопасности компании и по очереди представил своих людей. Старшая выслушала всех, коротко махнула рукой, и из-за оцепления подбежали санитары с носилками. Еву переложили на первые и понесли к машине скорой помощи, Хавьера забрали у Катрин и уложили на вторые. Он зашевелил губами, но санитар прижал к его лицу кислородную маску.

Из ангара тем временем вышли трое в той же тёмной форме.

— Внутри два тела. Гильермо дэ Мачадо и наёмница. Неизвестная мета, класс D.

Старшая кивнула, и нас начали разводить по машинам. Ветеранов обыскали, поставив лицом к борту грузовика, и рассадили по двое в фургоны с решетками на окнах. Нам с Катрин открыли двери чёрного седана, и боец, придерживавший дверь, пробормотал что-то вроде «прошу, сеньор». Разница в обращении бросалась в глаза, и ни я, ни Катрин не стали делать вид, что её не замечаем. Корпорат и мета класса D для этих людей стоят отдельно от остальных, и спорить с этим сегодня мне хотелось меньше всего.

Отдел ФБН занимал серое здание в центре города. Меня провели в комнату с голыми стенами, столом и тремя стульями. Под потолком гудела лампа дневного света, мигая раз в несколько секунд, а в углу стоял кулер с пустой бутылью. Катрин увели в другую сторону коридора.

Допрашивал меня мужчина лет пятидесяти в мятом сером костюме, с тяжёлыми веками и привычкой постукивать ручкой по краю блокнота. Он поставил передо мной бумажный стаканчик с кофе, горьким и чуть тёплым, и включил диктофон.

Рассказывал я все так, как было. Похищение, звонок с незнакомого номера, ангар, условия Гильермо, Седьмая, раны Хавьера, купол, появление Катрин. Когда дошло до выстрела, я изложил версию, в которой Гильермо перевел ствол на меня, а я выстрелил первым.

— Откуда у вас оружие, сеньор дэ Фуэго?

— Ношу при себе с тех пор, как мне взорвали дом в Корсе.

Он записал это, не поднимая глаз, и постучал ручкой по блокноту.

— Вы хорошо стреляете.

— С трёх шагов попадет любой.

Больше к этой теме он не возвращался. Уточнил время звонка, расположение людей в ангаре, момент, когда вошла Катрин, и попросил показать на схеме, где стоял стол. Вопросы шли без нажима, и я понимал, что если бы их задавали простолюдину, разговор вышел бы совсем другим.

— Что с моими людьми? С Хавьером Вегой и Евой Арано?

Он заглянул в какую-то бумагу.

— Сеньора Арано в больнице, к сожалению палец не подлежит восстановлению, жизни ничего не угрожает. Сеньор Вега в реанимации. Врачи говорят, что жить будет.

Только теперь я почувствовал, насколько затекла спина, и позволил себе ссутулиться над остывшим стаканчиком.

Подписав протокол, я вышел в коридор, где уже сидела Катрин, а чуть дальше у стены ждали Захар и его люди. Нас отпустили, когда за окнами начало сереть.

Федеральное бюро надзора. Отдел контроля мета людей. Утро следующего дня.

Томас Агилар.

Отдел контроля мета занимал весь пятый этаж. Копировальный аппарат в конце коридора гудел и пощёлкивал, выплёвывая чьи-то сводки, а по окнам тянулись мутные дорожки от дождя, зарядившего еще ночью.

Томас не спал почти сутки. Ночью он дважды ездил в промышленный район, где эксперты до рассвета ползали по ангару с фонарями, затем сидел над протоколами допросов и обзванивал ведомства, одно из которых находилось за морем. К утру папка на его столе распухла вдвое, а глаза жгло так, что приходилось то и дело их тереть.

Кабинет главы подразделения располагался за приёмной, где стол секретаря пока пустовал. Густаво Рейна пришёл раньше обычного.

Рейне едва перевалило за сорок, и в бюро он попал из технического управления, где несколько лет строил сеть датчиков, раскинутую теперь по всей Валентии. За пять лет он поднялся выше людей, прослуживших здесь по двадцать лет, и Томас был одним из них. Зла он на начальника не держит. Рейна толковый и въедливый.

Томас стукнул костяшками по косяку.

— Заходи. — Рейна оторвался от монитора и кивнул на папку. — Ну что там?

Уточнять, о чём речь, не требовалось.

— Давно такого не было. — Томас опустился на стул напротив и пристроил папку на колени. — На моей памяти подобное случалось только во времена войны корпоратов.

Тогда он был молодым оперативником и хорошо запомнил, во что превращается квартал после схватки двух сильных мета. Выбитые стёкла на несколько кварталов вокруг, оплавленный асфальт, и люди, которые оказались рядом и не успели уйти.

— Конечно, — усмехнулся Рейна. — Но теперь мы можем локализовать любой всплеск достаточной силы в рамках страны. У нас все мета под отчетами. Давай доклад.

Спорить Томас не стал. Датчики Рейны вчера действительно сработали безупречно. Первый выброс засекли в течение минуты, и отряд выехал моментально. Система, которой начальник гордится больше всего на свете, заслужила свою долю похвалы.

— История проверена со всех сторон. — Томас раскрыл папку и перевернул первые листы. — Всё так, как рассказали дэ Фуэго и остальные. Подняли звонки, записи камер на въезде в район, опросили охрану его фабрики и прислугу в особняке Тайрона дэ Фуэго. Связи установлены, показания сверены. Расхождений нет.

— Похищение настоящее?

— Настоящее. Сеньору Арано забрали днем, через час её бывший муж позвонил младшему дэ Фуэго с незнакомого номера и назначил встречу. Один человек с каждой стороны, без полиции и журналистов.

Рейна поморщился, как от кислого.

— И мальчишка поехал.

— Поехал.

Глупость, если посмотреть трезво. Любой нормальный человек на его месте позвонил бы в полицию, а не пошёл бы на поводу у похитителя, но корпораты нормальными людьми себя не считают. У них всё устроено иначе, начиная с того, как они женятся, и заканчивая тем, как они хоронят. Полиция для них прислуга, которую зовут, когда нужно навести порядок после, а не до.

— У дэ Фуэго действительно пять человек охраны, — продолжил Томас. — Бывшие военные, ветераны, у всех разрешения на оружие в порядке. Внутрь с ним вошёл один, Хавьер Вега, бывший майор королевских гвардов, мета Е класс, крио. Остальные ждали снаружи. Катрин Алонсо, мета огня класса D, его невеста. Приехала позже, по сообщению с его телефона, мы проверили.

— А дэ Мачадо?

— Человек, с которым дэ Фуэго воюет. Долги, гостиницы, инвесторы, отобранные активы. — Томас пожал плечами. — Грязная история, но это уже не наша ответственность. В ангаре нашли бумаги, которые дэ Мачадо привёз на подпись: отказ от претензий, возврат гостиницы, отказ сеньоры Арано от опеки над сыном. Шантаж там в чистом виде.

Он перелистнул ещё страницу и положил поверх остальных фотографию, снятую в ангаре уже под утро. Тело в защитном костюме лежало на спине посреди высохших разводов, стекло шлема почернело и растрескалось.

— Встреча прошла бы без убийств, если бы дэ Мачадо не нанял иностранного мета. Мы уже пробили. Наёмница из Сицилии, в тамошних кругах её называют Седьмой. Имени настоящего никто не знает, за ней числится несколько громких заказов на островах и на побережье. Въехала в страну четыре дня назад по чужим документам.

Рейна взял фотографию и поднес ближе к свету.

— Единственное, что хорошо, они устроили это подальше от мирных людей, — добавил Томас. — Склады вокруг почти пустые, район мы эвакуировали за двадцать минут. Никто из посторонних не пострадал.

Начальник положил снимок на стол и приподнял бровь.

— Они уничтожили наёмника, мета класса D? — Он хмыкнул и ткнул пальцем в чёрное стекло на фотографии. — Этому пацану по-хорошему премию бы дать. Ну что, тут всё очевидно. Закрываем дело?

— Не всё так гладко. Есть вопрос, поэтому я к вам и пришёл.

— Какой?

— Гильермо дэ Мачадо убил не дэ Фуэго. На это указывают улики, но он заявляет, что убил он.

Рейна молча протянул руку, и Томас подал ему заключение экспертов. Пуля вошла в левый висок, со стороны, где стояла женщина, тогда как сам дэ Фуэго, по его же словам, находился прямо перед столом. У стены эксперты подобрали ещё оплавленную металлическую пряжку, происхождение которой никто объяснить не смог.

Рейна дочитал, отложил листы и с улыбкой развалился в кресле.

— Парнишка защищает своего человека. — Он покачал головой. — Необычно. Корпораты не делают подобных глупостей.

Томас отвечать не спешил. За двадцать лет службы он видел, как корпораты сдают полиции шофёров, секретарей, начальников охраны и иногда даже родных братьев. Чтобы кто-то из них подставлял себя вместо помощницы без приставки, он такого раньше точно не видел. Копировальный аппарат в коридоре затих, и теперь до них доносилось, как дождь стучит по жестяному отливу за окном.

Рейна вдруг хмыкнул и подался вперёд, положив локти на стол.

— А что, если это не глупость? Вдруг это и был его план изначально?

— Вы про смерть дэ Мачадо?

— Ага. Он же взял с собой вооруженную охрану.

Томас посмотрел на фотографию, лежавшую между ними, и попытался представить, как это могло бы выглядеть. Мальчишка знает, что бывший муж помощницы на грани, сам едет на встречу, сам ставит людей снаружи, а дальше остаётся дождаться, пока дэ Мачадо сделает всё за него. Рейна ждал ответа, барабаня пальцами по столешнице.

Потом начальник рассмеялся, громко и от души, и снова привалился к спинке.

— Нет. Для девятнадцатилетнего парня это слишком изощренно. — Он махнул рукой и потянулся за остывшим кофе. — Бред.

К утру Хавьер и Ева всё ещё оставались в городской больнице. Врач приёмного отделения несколько раз уверил меня, что оба стабильны, угрозы жизни нет, повреждения обработаны и дальше требуется только наблюдение.

Я набрал Антуана.

— Хавьер и Ева в городской больнице, — сказал я ему. — Посмотрите обоих лично.

Антуан тяжело вздохнул, словно именно я придумал болезни и травмы исключительно ради того, чтобы мешать ему спать.

— Адрес.

Через час он уже был там. После осмотра позвонил сам и подтвердил, что Хавьера собрали нормально, хотя морозные повреждения оказались глубже, чем выглядели снаружи. С Евой всё было проще, если вообще можно употребить это слово применительно к человеку, которому раздробили палец. Антуан обещал заняться восстановлением, переговорить с хирургами и проконтролировать всё лично, после чего я наконец немного успокоился. Если уж он говорил, что ситуация под контролем, можно было хотя бы перестать каждые десять минут смотреть на телефон.

Утром в офис я вошёл вместе с Захаром. После вчерашнего он временно исполнял обязанности телохранителя и выглядел на этой должности так естественно, словно всю жизнь только и мечтал ходить за мной по коридорам, хмуро разглядывать окружающих и прикидывать, кого первым ударить головой о стену в случае необходимости. Хавьера он заменял плохо только в одном отношении — рядом с ним все сотрудники начинали держаться чуть прямее.

Офис жил привычной жизнью. Телефоны звонили, кто-то спорил возле доски, из комнаты программистов доносились голоса, девушки из модерации тащили куда-то папки. Только стоило мне пройти между столами, как разговоры становились немного тише. Один сотрудник поймал мой взгляд и мгновенно уткнулся в монитор, через несколько шагов девушка из модерации, до этого явно наблюдавшая за мной, вдруг заинтересовалась каким-то листком на столе с такой сосредоточенностью, будто от него зависела судьба компании. Третий продержался дольше всех, целых две секунды, после чего тоже отвёл глаза.

— Захар, — позвал я, не останавливаясь.

— Что?

— У меня что-то на лице?

Он внимательно посмотрел.

— Нет.

— Тогда почему все ведут себя так, будто я вчера съел человека?

— Потому что газеты.

Разумеется.

Я ещё не успел толком открыть утреннюю прессу. Ночью было не до неё, а утром Антуан, больница и несколько звонков от юристов съели всё время. Теперь стало понятно, что остальные уже прочитали всё за меня и, судя по поведению, успели сделать собственные выводы.

Мария ждала в кабинете с целой стопкой газет.

— Доброе утро.

— Судя по лицам снаружи, не очень.

Она молча подвинула верхнюю газету.

«Эвенто».

Заголовок занимал почти половину полосы. В нём умудрились поставить слова «корпоративная война», «смерть наследника» и мою фамилию настолько близко друг к другу, что даже человек, не открывший статью, уже получал нужное впечатление. Я сел, раскрыл газету и начал читать.

Гильермо дэ Мачадо больше нет с нами. Молодой предприниматель погиб в результате вооружённого столкновения между представителями двух известных деловых домов. В последние недели между компаниями шёл острый конфликт, связанный с гостиничными активами семьи дэ Мачадо. Полиция проводит проверку, официальных обвинений пока не предъявлено.

Дальше шла вода. Соболезнования, краткая биография Гильермо, его успехи, фотография ещё времён, когда он выглядел приличным человеком. Несколько абзацев о нашем противостоянии были подобраны настолько аккуратно, что у читателя складывалось впечатление, будто вчера мы просто договорились встретиться в ангаре и выяснить отношения при помощи огнестрельного оружия и пары мета. Прямой лжи не было, поэтому и придраться было почти не к чему.

— Красиво, — заметил я.

— Это ещё спокойная версия, — предупредила Мария.

Следующим был «Комерцио». Они посвятили истории меньше места и хотя бы не старались сочинить драму там, где не было подтверждённых фактов. Произошло столкновение, один человек погиб, несколько получили ранения, правоохранительные органы устанавливают обстоятельства. Упоминался недавний конфликт вокруг гостиничного бизнеса, но выводов автор не делал.

«Периодика» лежала третьей, и вот её я открывал уже без особого удовольствия. Не потому что ожидал предательства, наоборот, слишком хорошо понимал, почему они написали. Тайрон не мог заставить собственную газету промолчать в день, когда вся страна обсуждала смерть Гильермо дэ Мачадо и моё присутствие на месте. Такое молчание выглядело бы куда подозрительнее любой статьи.

Материал оказался максимально сухим. Несколько абзацев с известными фактами, никаких предположений, ярких эпитетов или попыток намекнуть, кто виноват. Даже историю нашей недавней войны вокруг гостиниц они уложили в пару предложений. И на том спасибо.

— «Мундо»? — спросил я, откладывая газету.

— Молчит.

Это было логично. До недавнего времени всё происходило ровно наоборот. Когда остальные предпочитали не замечать мои успехи, «Мундо» старательно вытаскивала их на первые полосы. Теперь появилась история, способная ударить по мне, и именно они внезапно решили дождаться официальных подробностей.

— Остальные?

— Почти все написали. Телевидение тоже подхватило. Крупные делают лишь намёки, оставляя простор для воображения. Их протеже проходятся уже жестче.

Я начал просматривать вырезки и довольно быстро понял, что неприятнее всего здесь именно отсутствие прямой лжи. Никто не писал, что я убил Гильермо собственными руками, никто не заявлял о задержании или обвинении. Просто рядом ставили несколько совершенно правильных фактов и позволяли читателю самому соединить точки. Мы конфликтовали, конфликт обострялся, произошло вооружённое столкновение, Гильермо погиб, а я остался жив. Для человека, который не собирался тратить десять минут на поиск деталей, этого было вполне достаточно.

Информация массового потребления вообще редко требовала сложных выводов. Есть драка, двое вошли, один вышел, значит второй первого и убил. Всё понятно, можно переворачивать страницу и читать спорт. Человек чуть внимательнее задал бы другой вопрос. Почему после смерти Гильермо я спокойно приехал на работу, а не разговариваю с прокурором через решётку? Ответ на него уже сильно портил красивую картину.

Я откинулся в кресле и посмотрел на разложенные передо мной газеты. Освещение истории было кому-то выгодно, причём выгодно достаточно, чтобы в нескольких изданиях почти одновременно появились одинаковые акценты. Первым подозреваемым оставался старший дэ Мачадо. Он потерял сына, потерял большую часть семейного бизнеса и теперь вполне мог захотеть хотя бы вернуть удар по репутации.

Осуждать его за саму попытку было сложно. На его месте я, возможно, сделал бы то же самое. Хотя именно семье дэ Мачадо меньше многих стоило бросаться камнями в чужой огород.

Бежать воевать со всеми газетами я не собирался. Они делали свою работу, пусть некоторые и с удовольствием подталкивали читателя в нужную сторону. Немного огорчило только участие «Периодики», но и здесь злиться на Тайрона было глупо. Если бы принадлежащее мне издание проигнорировало крупнейшую новость дня только потому, что в ней фигурировал родственник владельца, я первым спросил бы, кто допустил такую идиотскую ошибку. Тем более свои прошлись исключительно по фактам.

Проблема была в другом.

Ещё месяц назад я бы просто выбросил газеты в корзину и пошёл заниматься работой. Через неделю все нашли бы новую тему, а через две половина читателей уже не вспомнила бы имя Гильермо. Теперь я не мог позволить себе такую роскошь. Я стал заметной частью президентской кампании Себастьяна, и это накладывало ответственность. Совместные появления, университет, фонд, поддержка молодых специалистов, постоянные разговоры о Vida и новых технологиях сделали своё дело. Даже если я старательно повторял, что мои политические интересы и интересы компании существуют отдельно, публика уже связала наши фамилии. Любой удар по моей репутации автоматически давал материал людям, которые хотели ударить по дэ Гарро.

Образ молодого предпринимателя, который строит заводы, запускает социальную сеть, финансирует студентов и создаёт новые рабочие места, был для них неудобен. Куда приятнее выглядел молодой корпорат, после конфликта с которым соперник оказался мёртвым в промышленном ангаре.

Я снова взял «Эвенто» и несколько секунд смотрел на фотографию Гильермо. Если просто молчать, картинка постепенно закрепится. Не у всех, конечно. Люди, привыкшие думать, дождутся расследования, посмотрят на отсутствие обвинений и зададут правильные вопросы, но политика никогда не строилась исключительно на людях, которые внимательно читают вторую страницу.

Оправдываться я тоже не собирался. Здесь лучше всего работал тот же принцип, что и с нативной рекламой. Чем громче я начну кричать о собственной непричастности, тем подозрительнее это станет выглядеть. Особенно если кто-нибудь потом откопает протоколы следствия, где я совершенно спокойно признаю, что именно мои действия привели к смерти Гильермо.

Посвящать страну во все детали тоже было плохой идеей. Рассказывать, кто где стоял, кто первым поднял оружие, почему я принял то или иное решение, означало бы оправдываться ещё старательнее. Нужна была золотая середина, при которой я ничего не скрываю, но и не выгляжу человеком, срочно сочиняющим алиби.

Дверь открылась без стука.

Катрин вошла с таким видом, будто последние сутки вообще не происходили. На ней был привычный строгий костюм, только верхняя пуговица блузки каким-то образом успела расстегнуться. Она подошла ко мне, наклонилась и поцеловала.

— Скучал?

— Конечно. Мы ведь целый час не виделись.

— Я заехала на работу, раздала распоряжения и сразу приехала сюда. Думаю пока побыть рядом.

Я посмотрел на неё.

— Зачем?

— Ситуация неоднозначная. Вдруг у дэ Мачадо остались ещё какие-нибудь связи с сицилийскими убийцами. Ты же не будешь против, если рядом с тобой некоторое время побудет сильный мета?

Я рассмеялся.

— Не против. Будешь моим телохранителем?

— Да, — совершенно серьёзно ответила она. — Пока Хавьер не вернётся.

Я кивнул в сторону Захара, который всё это время стоял возле двери.

— У меня уже есть грозный воин.

— Я не мета, — заметил Захар и посмотрел сначала на Катрин, потом на меня. — Могу идти, раз такое дело?

— Да, ты свободен, — ответила за меня Катрин.

Захар хмыкнул, но спорить не стал и вышел. Катрин дождалась, пока дверь закроется, повернулась ко мне и улыбнулась.

— Ну, чем займёмся, милый?

— Ты будешь меня охранять, а я работать.

Я вздохнул с таким видом, будто это решение далось невероятно тяжело, и задержал взгляд на чуть расстегнувшейся блузке.

Катрин проследила за ним.

— Очень тяжело работать, да?

— Условия сложные.

Она устроилась на краю стола, скрестила ноги и взяла одну из газет.

— Что планируешь делать с этим шумом?

— В данный момент разрабатываю решение.

Катрин подняла брови и прижала ладони к груди.

— Святая дева, у меня появилась возможность увидеть, как зарождаются великие планы? Твой офис, конечно, не башня тёмного властелина, но некоторый антураж имеется.

Она вдруг чихнула, поморщилась и подозрительно посмотрела на стену.

— Бетон замешан на крови? Черепа врагов вмурованы внутрь?

— Обижаешь. Я замуровывал их живыми. Вечером, когда сотрудники уходят, сижу здесь и слушаю стоны. Бальзам на душу.

Катрин фыркнула, но улыбка быстро исчезла.

— А если без шуток? Ты ведь понимаешь, что из тебя сейчас делают убийцу?

— Правда? А я думал, они разносят молву о страшном мне исключительно ради рекламы.

Я откинулся на спинку кресла, а Катрин ещё раз просмотрела первую полосу.

— У тебя неплохо получилось на вечернем шоу, когда подняли историю со сбитой девушкой. Может, снова сходить к Лоренцо?

— Нет. Лоренцо я впутывать не буду. Не для того ращу его, чтобы через месяц все решили, будто он мой купленный рупор. «Периодику» тоже отметаем, как и «Мундо». Связь с ними слишком очевидная. Если действовать через такие источники, нужен козырь.

— Козырь?

Она непонимающе посмотрела на меня и чуть повернулась на столе.

— Да, горячая женщина, козырь.

Я провёл ладонью по её бедру.

— И желательно такой, который не придётся объяснять.

Дверь снова открылась, и в кабинет вошла Мария.

— Ты-то мне и нужна, — сказал я, сразу убирая руку.

Она, кажется, даже не обратила внимания.

— Запроси у ФБН записи с нагрудных камер. Я видел у их людей камеры на жилетах после того, как всё закончилось. Заодно выясни через юристов, насколько безопасно публиковать такие материалы в интернете. Мне нужны все доступные факты, протоколы и записи, которые следствие разрешит разглашать.

Мария кивнула, уже доставая блокнот.

— Полностью?

— Всё, что можно получить законно. И ничего не сливать до согласования.

— Будет сделано.

Она вышла, набирая кого-то по телефону ещё до того, как закрылась дверь.

Катрин проводила её взглядом и снова повернулась ко мне.

— Не понимаю. Ты хочешь опубликовать запись, на которой мы выходим из ангара?

— Да.

— Но она ведь ничего не докажет.

— А мне и не нужно ничего доказывать.

Она нахмурилась.

— Тогда зачем?

Я покрутил в пальцах газету и ещё раз посмотрел на заголовок. План как раз начинал складываться, причём чем больше я думал, тем сильнее он мне нравился.

— Кто-то стоит за этим шумом в прессе. Они хотят сделать небольшой укус, не больше. Все понимают, что я нахожусь на свободе и обвинений мне не предъявили, поэтому построить из меня настоящего убийцу пока не получится. Зато можно создать фон, оставить неприятный привкус и потом месяцами таскать эту историю за Себастьяном. Сам по себе удар слабый, но именно поэтому его легко обратить.

Катрин всё ещё не понимала.

— Каким образом?

— Если сейчас начать оправдываться, мы сыграем на их поле. Они говорят, что вокруг меня подозрительная история, а я начинаю доказывать, что она совсем не подозрительная. Получается, они задают правила разговора.

Я положил газету обратно на стол.

— Поэтому доказывать ничего не будем. Я лишь доведу их версию до абсурда и дам им возможность самим в неё влезть.

— С помощью записи, где мы выходим из ангара?

— С помощью записи, официальных материалов и их собственной жадности до громких заголовков.

Катрин прищурилась.

— Ты хочешь специально дать им что-то такое, что они неправильно истолкуют?

Я улыбнулся.

— Теперь начинаешь понимать.

Она некоторое время смотрела на меня, потом тихо рассмеялась и покачала головой.

— Иногда мне действительно страшно находиться рядом, когда ты так улыбаешься.

— А минуту назад сама вызвалась меня охранять.

— Я ещё не знала, от кого именно.

Я снова посмотрел на стопку газет. Если всё получится, уже завтра некоторые редакторы будут очень сожалеть, что вообще решили связывать моё имя со смертью Гильермо.

Главное было не мешать им ошибиться самостоятельно.

Телефон завибрировал на столе и пополз по газетной полосе. На экране высветилось имя Себастьяна. Катрин заметила его раньше меня, отложила свою газету и молча перебралась с края стола в кресло у окна.

Этого звонка я ждал, только рассчитывал услышать его ближе к вечеру, когда в штабе соберут все публикации, посчитают ущерб и решат, как к ним относиться. Я нажал на кнопку.

— Виктор, скажи, что это неправда.

На его стороне хлопнула дверь, кто-то заговорил вполголоса и сразу умолк, а потом стало так тихо, что я расслышал в трубке его тяжёлое дыхание.

Значит, кто-то из его людей уже дотянулся до протокола ФБН, где под словами о том, что стрелял я, стоит моя подпись.

— Это правда.

Он долго не отвечал

— Это очень большой удар по нам, — наконец произнес Себастьян.

Он выбрал «по нам», а не «по тебе». В обычный день на такую мелочь не обратишь внимания, но сегодня на этом слове пока ещё держится весь наш союз.

— Потери считать ещё рано. Сколько у меня времени?

— Я смогу продержаться день. Но завтра надо дать комментарии.

— Хорошо, буду держать в курсе.

Он отключился не прощаясь. Я перевернул телефон экраном вниз и откинулся на спинку. Из-под моего локтя на смятой полосе выглядывала фотография Гильермо.

Наше сотрудничество с дэ Гарро с самого начала держится на выгоде, и никто из нас не делал вид, что дело в дружбе или общих идеалах. Я приношу ему молодёжь и пример новой экономики. Он даёт мне военные частоты для навигатора и прикрытие, которого у корпората, поссорившегося с половиной собственного сословия, иначе просто не было бы. Пока я добавляю ему голоса, я партнёр. Стоит начать их отнимать, и я превращаюсь в груз, от которого за несколько недель до голосования любой разумный политик постарается избавиться.

День в разгар кампании для Себастьяна щедрый подарок. Завтра ему придётся выйти к прессе и либо встать рядом со мной, либо аккуратно отступить на полшага и произнести что-нибудь осторожное о доверии к правосудию.

Катрин всё это время не проронила ни слова. Она сидела в кресле, подобрав ноги, и наблюдала за мной.

Мария вернулась через полчаса. Она ещё с порога договаривала с кем-то по телефону, прижимая к груди блокнот, и только у своего стола попрощалась и положила трубку.

— Протоколы и копии материалов пришлют ближе к обеду, сейчас их согласовывают со следователем. Юристы смотрели, публиковать можно всё, что бюро передаёт нам официально. А записи с нагрудных камер уже пришли, я переслала их тебе на почту.

— Быстро они.

— Я представилась помощницей сеньора дэ Фуэго. — Мария пожала плечами. — После вчерашнего там, кажется, никто не хочет с нами ссориться.

Письмо от бюро было на почте, с официальной подписью и тремя вложенными файлами, пронумерованными по номерам жетонов. Катрин поднялась из кресла, обошла стол и встала за моей спиной, опершись ладонью о спинку. Мария подкатила свой стул с другой стороны.

Запись началась с тряской картинки. Прожекторы били в ворота ангара, в их белом свете клубился пар, и поначалу на экране нельзя было различить ничего, кроме него и чёрного проёма за ним. Динамик хрипел воем сирены, лязгом затворов и чьим-то отрывистым приказом стоять на месте.

Потом из проёма вышли мы.

Со стороны всё выглядело хуже, чем мне запомнилось. Впереди шла Катрин и почти тащила на себе Хавьера. Рукав её пиджака был разорван до локтя, по скуле тянулась свежая ссадина, а волосы, которые обычно лежат волосок к волоску, мокрыми прядями прилипли ко лбу. Хавьер висел у неё на плече с запрокинутой головой, и даже на маленьком экране было видно, что рубашка на его боку потемнела от крови. За ними двое ветеранов несли Еву. Замотанная бинтом рука лежала у неё на груди, светлая блузка от воротника до пояса пошла бурыми пятнами, а голова безвольно покачивалась в такт шагам.

Себя я узнал не сразу. В кадр вошёл бледный парень в мятой рубашке, с чужой кровью на рукавах, поднятыми руками и прищуренными от света глазами. Человек, которого я видел на экране, не был похож ни на победителя, ни на убийцу. В лучшем случае он тянул на пострадавшего, которого только что вытащили из-под завала и который ещё не понял, что остался цел.

Оператор дёрнулся в сторону, и картинка на миг поплыла. Когда она снова собралась, нас уже взяла в полукруг пятёрка женщин в тёмном, а за их спинами показывались стволы оцепления. Старшая шагнула вперёд, и динамик выдал её короткое «Кто такие?». Мой собственный голос прозвучал из колонок неожиданно хрипло и настолько чуждо, что я невольно поморщился.

Дальше всё шло так, как я помнил. Катрин называла себя и класс, санитары бежали с носилками, на лицо Хавьеру надевали кислородную маску, Еву перекладывали на носилки, и её рука соскальзывала вниз, оставляя на белой простыне тёмный след. Из ворот вышли трое в форме, и один из них доложил о двух телах внутри. На этом файл обрывался.

Две другие показывали то же самое с других ракурсов. На одной лучше было видно Еву, на второй крупным планом попадало лицо Хавьера, серое, с потеками крови от угла рта к подбородку.

Мария, досмотрев последний файл, отвернулась к окну. Губы у неё были плотно сжаты, и я решил, что расспрашивать её сейчас не стоит.

Катрин хмыкнула над моим плечом.

— Мне казалось, я выглядела эффектнее.

— Ты выглядела потрясающе.

— Я заметила. — Она выпрямилась. — Приятно, когда ценят.

Мария тем временем пришла в себя, открыла блокнот и пробежала глазами по строчкам.

— Ещё пришли запросы от прессы. «Эвенто», «Комерцио», два телеканала и с десяток изданий помельче. Все просят прокомментировать ситуацию, кто-то хочет интервью, кто-то хотя бы пару строк от пресс-службы.

— Ничего им не отвечать.

Мария кивнула и черкнула что-то в блокноте.

Сейчас мне выгодно их нетерпение. Редакция, которая с утра ждёт комментария, к обеду начнёт придумывать его сама, а к вечеру будет рада любому материалу, лишь бы он пришёл первым. Чем дольше длится мое молчание, тем громче прозвучит то, что его нарушит.

Прежде чем что-то публиковать, нужно было понять, что обо мне говорят люди. Я оставил Марию разбираться с почтой, Катрин снова устроилась в кресле, а сам пошёл в модерацию.

Открытый зал за стеклом сегодня гудел заметно сильнее обычного. Клавиши стрекотали без перерыва, кто-то вполголоса зачитывал соседке строчки с экрана, на столах остывали недопитые чашки. Стоило мне войти, как стрекот стал тише, и несколько голов одновременно повернулось к двери.

Старшая смены, полноватая девушка в очках с толстой оправой, поднялась мне навстречу.

— Какая обстановка? — Я кивнул на ближайший монитор.

— Очень бурное обсуждение, сеньор дэ Фуэго. — Она поправила очки…

— И что пишут?

Девушка замялась и оглянулась на коллег, но те дружно уткнулись в экраны.

— Если честно, в основном осуждают. На глаз процентов семьдесят, может, восемьдесят. Пишут, что корпораты опять решают свои дела оружием, что для них закон не писан, что у нас скоро будет как раньше.

— Как раньше?

— Как во времена войн корпоратов. — Она развернула ко мне монитор и прокрутила ленту. — Посмотрите, кто пишет. Молодёжи мало, в основном люди постарше, кому за сорок. У многих тогда кто-то пострадал.

Я пробежал глазами по ленте. Комментарии шли короткие, злые, с ошибками и восклицательными знаками. Кто-то вспоминал сгоревший квартал на окраине столицы, кто-то писал, что тогда тоже всё начиналось с одного убитого наследника. Отдельные сообщения были длинными.

О войне корпоратов я знал немного. В этой стране о ней не любят вспоминать. Страх старшего поколения нельзя переспорить аргументами, его можно только перебить чем-то сильнее.

— С официальным аккаунтом что?

— Завален. — Девушка устало потерла переносицу под очками. — Под каждой записью сотни сообщений, в личные пишут без остановки. Требуют объяснений, требуют, чтобы Вида высказалась, некоторые грозятся удалить страницы. Спам мы чистим, но его присылают быстрее, чем успеваем обработать.

— Ничего не удаляйте, кроме угроз и мата. Пусть пишут.

Она кивнула и ушла к своему месту, а я пошёл дальше по коридору, к программистам.

В их комнате, как всегда, было душно. Системные блоки гудели под столами, от них тянуло тёплой пылью и нагретым пластиком, а на подоконнике выстроилась батарея пустых кружек, которую, судя по всему, не тронула даже прошлая ревизия Евы. Паскаль сидел ближе всех к двери и, заметив меня, развернулся вместе с креслом.

— Если вы насчёт аккаунта, сеньор дэ Фуэго, мы уже видели.

Я достал из кармана флешку и положил перед ним на стол.

— Тут вчерашнее видео, нужно загрузить с официального аккаунта, в обед.

Паскаль повертел флешку в пальцах, и пластик глухо стукнул о столешницу.

— Какое видео?

— Посмотришь. Три файла, собери их подряд, никакого монтажа. Подпись только одна: дата и время записи.

— В обед?

— Да.

Он сунул флешку в разъём и уже потянулся к мышке, но я остановил его жестом.

— Посмотришь без свидетелей. И до обеда никому не показывай.

Паскаль кивнул.

До обеда я занимался бумагами. Материалы от бюро пришли около одиннадцати, толстым пакетом с синей печатью, и Мария сразу унесла их снимать копии. Оригиналы я разложил на столе по стопкам: протоколы допросов, схема ангара с отметками экспертов, опись изъятого оружия, заключения врачей по Хавьеру и Еве. Копировальный аппарат в коридоре щёлкал и шуршал почти час, и к полудню его тёплый запах добрался даже до моего кабинета.

Я сверял показания. Ветераны Захара рассказывали одно и то же, каждый своими словами, и это было хорошо. Внутрь купола никто из них не заглядывал, о выстреле они знали только по звуку, а когда лёд растаял, Гильермо уже лежал. Показания Захара совпадали с их рассказами до минут. Катрин описывала бой коротко и по-военному.

Мой собственный протокол я тоже перечитал. Свидетелей самого выстрела, кроме меня, остаётся трое, и один из них мёртв. Еву, судя по бумагам, ещё не допрашивали, врачи не пустили к ней следователя.

Ближе к обеду я посмотрел на часы, открыл официальную страницу Виды и стал ждать.

Видео появилось в час. Без объяснений, с одной строчкой даты под окном проигрывателя. Минут десять счётчик шевелился лениво, а потом цифры побежали так быстро, что я перестал их запоминать. Через четверть часа ролик пересмотрели десятки тысяч человек, через час число перевалило за двести тысяч, и лента под видео превратилась в сплошной поток.

Я обновлял страницу раз за разом и читал.

Сначала писали то же, что и утром: называли убийцей, требовали посадить и напоминали, что корпоратам всё сходит с рук. Но уже через полчаса тон начал меняться.

«Если он убил, почему его отпустили?»

«Почему он вообще не под стражей? У бюро на руках запись, а он на свободе».

«Посмотрите на них. Так выглядят люди, которые пришли кого-то убивать?»

«Охранника выносят на носилках. Кто его так?»

«У невесты лицо разбито, у помощницы вся блузка в крови и рука замотана. Что там вообще было?»

«Что за мета, класс D? Откуда у дэ Мачадо мета класса D?»

«Больше похоже, что это их пытались убить, а не они»

Кто-то выложил стоп-кадр с Хавьером, серым, с кислородной маской у лица, и под ним за несколько минут набралось больше сотни ответов. Кто-то сверил время в углу кадра с часом, когда, по словам газет, началась стрельба. Кто-то первым написал слово «похищение», и оно поползло по ленте, обрастая догадками.

Утренняя злость никуда не делась, но теперь появилось и сомнение. Люди получили контекст, и он заставил их думать. Простая история про корпората, который пристрелил соперника в промышленном ангаре, рассыпалась на глазах. На её месте возникала другая, где был раненый охранник, избитая женщина и мета-наёмник, а за ответом на вопрос, кто кого первым позвал в этот ангар, каждый теперь шёл сам.

Никто не может обвинить меня в том, что я оправдываюсь, давлю на жалость или сочиняю алиби. Бюро само сняло эту запись, само передало её мне, а люди сами решили, что на ней видят.

К трём часам видео разошлось по пабликам. Его перезаливали, резали на фрагменты, ставили рядом с утренними заголовками. Около четырёх Мария заглянула в кабинет и сообщила, что видео показал в дневном выпуске один из телеканалов, из тех, что утром звонили за комментарием, а следом её подхватили ещё два. Чуть позже она принесла сводку по регистрациям.

— Новых пользователей сегодня почти вдвое больше обычного. — Она положила лист передо мной. — Люди приходят посмотреть видео в оригинале и спорить в комментариях.

— Пусть спорят.

Телефон зазвонил, когда за окном уже начало смеркаться. На экране высветилось «Отец».

— Ты в порядке? — Голос Тайрона звучал спокойно, но слишком ровно.

— Всё хорошо. Хавьер и Ева в больнице, Антуан у них с утра. Со мной ничего не случилось.

— Я видел запись. — Он помолчал. — Твоя мать тоже видела. Теперь она хочет знать, почему узнаёт о таком из новостей, а не от сына.

— Передай ей, что я цел и позвоню чуть позже.

— Передам. — Тайрон хмыкнул, и напряжение в голосе чуть ослабло. — Если понадобится помощь, звони.

— Знаю. Пока справляюсь сам.

— Это я уже понял.

Он повесил трубку, а я ещё несколько секунд держал телефон в руке. Для Тайрона такой звонок значит больше, чем кажется со стороны. Газеты, дэ Мачадо и последствия для семьи он оставил на потом. Сегодня его интересовало только, в порядке ли сын.

До вечера я следил за тем, как расходится история. Волна не спадала, но менялась, и каждая новая порция комментариев была осторожнее предыдущей. Люди больше не знали, что думать обо мне, и меня это устраивало. Сомневающийся читатель ждёт продолжения, и оно у меня найдётся.

Катрин весь день провела в моём кабинете. Она то читала газеты, то дремала в кресле, вытянув ноги, то ненадолго выходила в коридор и возвращалась с чашкой кофе для себя и для меня. Когда сотрудники начали расходиться, она поднялась, потянулась и выразительно посмотрела на часы.

— Твой телохранитель требует отдыха.

Я выключил монитор, и кабинет погрузился в полумрак. Мы вышли через главный вход, где охрана пожелала нам доброго вечера. На улице пахло мокрым асфальтом после дневного дождя, в лужах дрожали огни вывесок, а где-то за поворотом сигналили машины, застрявшие в вечерней пробке. Катрин просунула ладонь мне под локоть, и до машины мы дошли молча.

Утром в офис мы приехали вместе с Катрин. Ночью по городу снова прошёл дождь, и у входа в здание уборщица сгоняла шваброй воду с плитки. Катрин кивнула ей вежливо.

Мария встретила меня у двери кабинета с новой стопкой газет, заметно выше вчерашней. Поверх неё лежали распечатки с новостных сайтов, скрепленные в углу канцелярской скрепкой.

— Здесь всё, что вышло за вечер и утро. Телевидение я выписала отдельно, на последнем листе.

— Как настроение?

— Сам посмотри. — Она положила стопку мне на стол. — Мне кажется, они запутались.

Катрин опустилась в кресло у окна. Я сел за стол, налил себе кофе из термоса, и взялся за чтение.

Вчерашние намёки никуда не делись, но теперь их разбавили вопросы. «Эвенто» вышло с тем же тоном, что и накануне, только на первой полосе рядом с портретом Гильермо появился стоп-кадр с носилками, на которых выносили Хавьера. Подпись под ним осторожно сообщала, что обстоятельства трагедии остаются невыясненными.

«Комерцио» пересказывало запись почти покадрово и задавалось вопросом, откуда у дэ Мачадо взялась иностранная наёмница класса D. Одна из вечерних газет, из тех, что вчера громче всех проходились по мне, теперь выясняла у читателей, почему бюро отпустило всех участников в ту же ночь. Две колонки в разных изданиях противоречили друг другу даже внутри одного абзаца. Сначала автор называл меня хладнокровным корпоратом, а через пару строк рассуждал о том, что молодой человек, судя по всему, ехал в ангар не убивать, а спасать.

Телеканалы на последнем листе Марии выглядели ничуть не лучше. Видео крутили в каждом выпуске, ведущие приглашали экспертов по мета, бывших следователей и отставных военных, и каждый из них говорил что-то своё.

Кофе успел остыть, и я как раз отодвигал чашку, когда зазвонил телефон. Себастьян не стал дожидаться обеда.

— Что мы будем делать? — повторил он вчерашний вопрос.

Голос звучал хрипло, и я представил Дорадо, стоящего у его двери с папкой.

— У нас уже готов пресс-релиз по этому поводу. Про наше сотрудничество, которое будет постепенно уменьшаться. Мы приготовили план по дистанцированию.

Он тяжело вздохнул, и следующие слова дались ему заметно труднее.

— Виктор, убеди меня этого не делать. Люди меня штурмуют и спрашивают, как так? Будем ли мы дальше сотрудничать с Виктором дэ Фуэго? Весь мой штаб говорит дистанцироваться, и мы уже понесли потери. Я надеюсь, что у тебя есть план, иначе я запускаю программу, и мы с тобой расходимся разными путями.

— План есть, сотрудничество продолжаем. Но завтра я признаюсь в том, что убил Гильермо. Имей это в виду.

Катрин в кресле перестала листать журнал и подняла голову.

— И в этом твой план? — удивился Себастьян.

— Да.

Он надолго замолчал.

— Это может сработать. — наконец произнес кандидат.

— Это сработает. В любом случае пути назад у нас нет. Ситуация ударила как по будущему президентской кампании, так и по нашим прошлым действиям. Люди любят последовательность. Пусть к политике это слово имеет только косвенное отношение, но мы ведь собрались всё поменять? Так почему бы не начать прямо сейчас.

Ответа я ждать не стал и положил трубку.

Мне нужно было додумать.

Себастьян может выбрать последовательность, и тогда выиграет от неё больше, чем потеряет. Если он сейчас начнёт отодвигаться, пусть даже постепенно и аккуратно, как советует штаб, то ничем не будет отличаться от остальных политиков, которые при первом же скандале меняют коней на переправе. Избиратели видели это десятки раз и прекрасно знают, чего стоит такая верность. Кто сегодня отказывается от неудобного союзника, завтра откажется и от неудобного обещания.

Кандидат, который не бросает своего человека, когда вокруг того поднимается шум, для этой страны выглядит непривычно. Но Себастьян с самого начала продаёт людям именно это, другую политику, в которой слово значит больше, чем очередной опрос.

Моя ставка в том, что народ все поймет. Не все и не сразу, но достаточная его часть, чтобы качнуть цифры в нужную сторону. Я не собираюсь ничего доказывать и ни перед кем оправдываться. Я просто скажу правду в той версии, которая записана в протоколе бюро, и дам людям самим решить, как к ней относиться.

Корпораты могут сколько угодно договариваться в своих гостиных и заказывать статьи в послушных газетах. Но пока в Валентии жива избирательная власть, судьёй в этом решении будет народ.

Пресс-релиз о постепенном сворачивании сотрудничества пролежал на столе в штабе до половины одиннадцатого. Андре распечатал его ещё ночью, вычитал и положил поверх всех остальных бумаг, придавив сверху степлером, чтобы кандидат не мог сделать вид, что не заметил.

Себастьян, разумеется, заметил. Прочитал, одобрительно кивнул паре удачных формулировок, а потом убрал лист в нижний ящик стола и попросил подготовить зал к полудню.

Дорадо ничего на это не ответил. Он просто стоял у стены пресс-зала, засунув руки в карманы брюк, и за всё время, пока техники проверяли микрофоны, ни разу не посмотрел в сторону трибуны.

Зал на первом этаже здания «Мундо» рассчитывали человек на шестьдесят, но сегодня журналисты стояли даже в проходах. Лампы над трибуной грели так, что через пять минут у Себастьяна вспотела шея под воротником. Кто-то в заднем ряду кашлял не переставая, в первом ряду без конца щёлкали затворы фотоаппаратов, а динамик у стены коротко взвыл, когда техник в последний раз поправил микрофон.

Первые минуты ушли на вступление. Журналисты слушали вполуха и терпеливо ждали, пока он закончит.

Когда он замолчал и предложил задавать вопросы, в воздух поднялось два десятка рук. Андре со своего места у стены указал на молодого репортёра в третьем ряду, и тот встал, не дожидаясь микрофона.

— Вы неоднократно были замечены в компании Виктора дэ Фуэго. Вы не раз подчеркивали полезность его компании, говорили, что он флагман новой эпохи бизнеса Валентии.

Репортёр умолк и выжидательно посмотрел на трибуну. Себастьян оперся ладонями о её края и чуть наклонил голову.

— А где, собственно, вопрос?

Кто-то в зале коротко хмыкнул. Репортёр замялся, заглянул в блокнот и, собравшись, начал заново.

— Будете ли вы дальше сотрудничать с компанией Вида и с Виктором дэ Фуэго в частности в свете последних событий?

В зале стало тихо, даже фотографы на несколько секунд опустили камеры. Парень первым же вопросом выложил всё, ради чего здесь собрались все эти люди, и остальным теперь оставалось только слушать ответ.

— Да, мы планируем и дальше с ним сотрудничать. — Себастьян обвёл взглядом зал. — Следующий вопрос?

Затворы защелкали с удвоенной силой. Краем глаза он заметил, как Андре у стены прикрыл глаза и медленно выдохнул через нос.

Следующим поднялся мужчина постарше, с проседью и в мятом пиджаке, из тех, кто работает в профессии долго. Он даже не стал ждать, пока ему дадут слово.

— Каково это, сотрудничать с убийцей?

— Слишком голословное заявление, не находите? — Дэ Гарро не повысил голоса. — Можете подтвердить свои слова?

— Нет, я не это имел в виду…

— Тогда следующий вопрос.

Отвечая, он внимательно следил за собственными словами. Завтра Виктор выйдет к камерам и сам все расскажет. Ни одна фраза, произнесенная сегодня с этой трибуны, не должна превратиться завтра в ложь кандидата. Он всего лишь напоминает, что обвинений никто не предъявлял, а убийца и человек, который защищался, для закона пока ещё разные люди.

Руку подняла женщина из первого ряда.

— Вы разговаривали с Виктором после случившегося?

— Да, у нас было несколько обстоятельных телефонных разговоров.

Про себя он отметил, что обстоятельными эти разговоры можно назвать с большой натяжкой. Один закончился на полуслове, во втором мальчишка просто поставил его перед фактом и повесил трубку. Но звучит красиво, а красивые формулировки пресса любит.

Дальше пошли те же вопросы в разной упаковке. Спрашивали, не боится ли штаб потерять избирателей старшего поколения, которые помнят войну корпоратов. Спрашивали, обсуждал ли он с дэ Фуэго его конфликт с домом дэ Мачадо до трагедии. Один журналист поинтересовался, не станет ли фонд при университете поводом для новых проверок, другой уточнил, не зависит ли кандидат от денег Виды.

Себастьян отвечал коротко и спокойно. Конфликт между деловыми домами не касается его кампании. Фонд работает открыто, и его бумаги доступны любому, кто захочет их прочесть. От денег Виды он не зависит, потому что никаких денег от неё не получал. А избиратели старшего поколения, которые помнят войну корпоратов, лучше других знают разницу между тем, кто нападает, и тем, кто оказался под прицелом.

Последнюю фразу он заготовил ещё утром, пока ехал в штаб, и по тому, как несколько репортёров одновременно склонились над блокнотами, понял, что она попала в цель.

Вопрос про видео прозвучал ближе к концу. Задала его журналистка из «Комерцио», худая, в очках без оправы, с диктофоном.

— Вчера на официальной странице Виды появились записи с нагрудных камер бюро надзора. Вы их видели? И как вы оцениваете решение опубликовать их без каких-либо комментариев?

— Видел, как и половина страны. — Себастьян помолчал, подбирая слова. — Из ангара выходили раненые люди, одного из них выносили на носилках. А бюро наутро никого не задержало. Выводы из этого пусть делает следствие, но лично мне эти записи сказали больше, чем все вчерашние газеты вместе взятые.

— А отсутствие комментариев?

— Разве вы не поняли, что на видео?

Журналистка покраснела, кивнула и опустила диктофон. Андре от стены поднял руку и показал два пальца, и кандидат ответил ещё на два вопроса, таких же предсказуемых, как все остальные, после чего поблагодарил зал и сошёл с трибуны.

Карла проводила дни почти так же, как когда-то проводила их в детстве, только теперь всё вокруг казалось меньше.

Особняк дэ Леонов стоял в предгорье, где воздух становился суше и прохладнее, а по утрам над дальними склонами висел лёгкий туман. Дом окружал старый парк, дальше начинались лес и охотничьи угодья семьи. Когда они с Генри приехали, прислуга уже успела открыть комнаты, растопить камин и подготовить всё к нескольким дням отдыха. Охрана разместилась отдельно, часть людей сопровождала их на выездах, остальные оставались возле дома.

Утром они уходили в лес.

Иногда верхом, иногда пешком, если маршрут был коротким. Генри быстро вернулся к привычкам, которые, казалось, успел забыть за годы в Америке. Он снова спорил с егерем о следах, смеялся над собственными промахами и совершенно по-детски радовался, когда удавалось пройти несколько километров по лесу, не встретив никого, кроме охраны, державшейся на расстоянии.

Карла тоже любила эти места. Здесь не нужно было думать о съёмках, приёмах, газетах, людях, которые узнавали её на улицах. Можно было просто идти по влажной траве, слушать, как под ногами ломаются ветки, и спорить с Генри о том, кто первым заметил движение в кустах.

Днём они возвращались в дом, переодевались, иногда обедали на террасе, если позволяла погода, а вечером повар готовил то, что удалось добыть за день. Запах жареного мяса смешивался с дымом из камина и вином, которое Генри неизменно выбирал сам, хотя Карла каждый раз обвиняла его в том, что за годы за океаном он растерял половину вкуса.

— Это хорошее вино.

— Оно американское.

— И?

— Этим всё сказано.

Она поднимала бокал, пробовала ещё раз и делала вид, что исключительно из вежливости.

Так они и сидели перед камином, вспоминая старые дни. Генри рассказывал какие-то истории из Америки, которых Карла ещё не слышала, она напоминала ему о людях, которых он успел почти забыть. Иногда всплывали совсем глупые вещи, школьные вечеринки, первая машина, драки, побеги из дома, какой-то летний праздник, после которого они оба получили нагоняй от родителей. В такие вечера время будто откатывалось назад, и на несколько часов всё становилось проще.

Но Виктор всё равно всплывал в мыслях.

Не постоянно, не так, чтобы мешать разговорам или портить настроение, но достаточно часто. Иногда Карла ловила себя на том, что хочет рассказать ему какую-нибудь смешную вещь, которую только что сказал Генри. Иногда видела что-то красивое в лесу и машинально тянулась за Вифоном, чтобы сфотографировать и отправить.

Связи не было. Экран показывал троеточие, вместо привычного индикатора в виде полосок. Она несколько секунд смотрела на значок сети, потом убирала телефон обратно в карман.

В доме стоял спутниковый аппарат. Большой, тяжёлый, с отдельной антенной и раздражающе официальным видом. Его держали для чрезвычайных ситуаций и звонков родителям, если обычная связь совсем пропадала. Однажды вечером Карла даже подошла к нему, постояла рядом, провела пальцем по кнопкам и почти решила набрать номер Виктора.

Потом представила, как это будет звучать.

«Привет. Я звоню тебе со спутникового телефона из предгорья, потому что обычная связь не работает и мне вдруг захотелось услышать твой голос».

Как-то слишком. Карла усмехнулась сама себе и отошла.

На следующий день всё повторилось. Охота, прогулка, поздний обед, вино у камина, воспоминания с Генри. Иногда они спорили, иногда смеялись так громко, что прислуга заглядывала в гостиную. Ночью дом затихал, за окнами шумел лес, а Карла ещё какое-то время лежала с Вифоном в руке, хотя прекрасно знала, что сеть не появится.

Ей нравилось быть здесь, проводить время с Генри, вспоминать то, что было когда-то. Но теперь в эти воспоминания постоянно вмешивался человек, которого тогда в её жизни ещё не существовало.

Генри был рядом, внушал доверие, был доступен.

Однажды Карла поймала себя на мысли, что он будет хорошим мужем. Внимательный, заботливый, спокойный… основательный, что ли.

В нём сквозила нотка надменности в некоторых местах, всё-таки он был ребёнком своей эпохи. Наследник богатого дома, никогда в жизни не слышавший слова «нет». Но в остальном, это была бы чудесная партия.

На другой стороне Виктор.

Циничный, холодный большую часть времени, опасный, умный и расчетливый, успешный, амбициозный.

Какое из этих слов подходит к описанию идеального мужа?

Быстро набирающий влияние молодой бизнесмен, построивший успешную компанию. Его связи и силы росли день ото дня, тот же Генри за половину жизни не построит ничего подобного.

А может именно поэтому он ей так нравится? Нравится тем, что является недоступным. Девчонки любят плохих парней, дело в этом?

Как ни крути, всё сводилось к банальному влечению. Когда взгляд Виктора падал на неё, она едва не сгорала от истомы.

Но выбор сделать нужно, как можно скорее, пока она не сделала ошибки.

Катрин охраняла Виктора уже второй день и неожиданно для себя получала от этого почти неприличное удовольствие.

После истории с Гильермо она сама настояла, что останется рядом, пока Хавьер не вернётся в строй. Формально это было разумно. У дэ Мачадо вполне могли остаться люди, связи и деньги, а после того, что произошло в ангаре, рассчитывать исключительно на обычную охрану казалось слишком самонадеянно.

На практике же получилось, что Катрин впервые проводила с Виктором почти всё время. Они вместе приезжали в офис, вместе уезжали, она сидела рядом во время встреч, ждала возле кабинета, если разговор был закрытым, сопровождала его на обеды и ловила себя на том, что совершенно не устает от его присутствия.

Скорее наоборот.

Это возвращало её к вопросу, который она прокручивала в голове уже не одну сотню раз. Что вообще между ними происходит и кем они теперь приходятся друг другу? Немного любовники, немного друзья, немного коллеги и самую малость сообщники, потому что за последние месяцы им довелось пережить достаточно вещей, о которых лучше не рассказывать за семейным ужином.

Тем не менее за это время Катрин существенно продвинулась хотя бы в одном выводе. Ей хотелось быть рядом с этим мужчиной, и отрицать очевидное становилось уже глупо, хотя Виктор умудрялся разрушать едва ли не все представления о том, какого человека она когда-нибудь хотела бы видеть рядом с собой.

Когда-то будущий муж представлялся ей чем-то очень понятным. Тёплым, надёжным, основательным мужчиной, на которого можно опереться, который однажды станет хорошим отцом и будет смотреть на семью примерно так же, как её собственный отец. Никаких безумных авантюр, политических скандалов, военных кораблей, похищений, перестрелок и мета, способных за несколько секунд заморозить целый ангар.

А потом Катрин влюбилась в Виктора дэ Фуэго.

Если это можно было называть любовью.

История, конечно, началась совсем не романтично. Никаких цветов, ужинов и красивых признаний. В самом начале были обмоченные штаны в подворотне, испуганный мальчишка с жалобным взглядом и тонна презрения с её стороны. Если бы кто-нибудь тогда подошёл к ней и сказал, что через некоторое время она будет всерьёз думать об этом человеке как о мужчине, Катрин, скорее всего, сочла бы сказанное личным оскорблением.

Но факт оставался фактом.

Виктор ей нравился.

Нравилось разговаривать с ним, нравилось спорить, нравилось заниматься любовью, после чего сидеть на балконе съёмной однокомнатной квартиры с коробкой пиццы на коленях и совершенно не чувствовать, что чего-то не хватает. Раньше она слишком много думала о стабильности и долго считала, что хорошая жизнь почти неизбежно связана с браком с наследником крупной фамилии. Это казалось самым коротким способом навсегда избавиться от необходимости считать деньги, зависеть от обстоятельств и бояться завтрашнего дня.

Потом появилась «Периодика».

Высокая зарплата, квартальные премии и договор с Тайроном решили почти все вопросы, которые раньше казались огромными. Катрин могла оплачивать квартиру и дом, содержать автомобиль, есть где угодно, лечиться у хороших врачей, покупать вещи, не переворачивая ценник, и при желании отправиться в отпуск практически в любую точку планеты. Она впервые поняла, насколько сильно постоянная тревога за деньги сидела внутри, пока эта тревога не исчезла.

Будто из филейной части наконец выдернули занозу.

Катрин стала спокойнее, рассудительнее и значительно терпеливее. Теперь не существовало никакой необходимости связывать себя браком ради положения или безопасности, и именно тогда выяснилась особенно неприятная вещь. Отказавшись от необходимости выходить замуж за Виктора, она начала рассматривать такую возможность уже по собственному желанию.

Глупо. До смешного глупо.

Ей двадцать пять. Она прекрасно знала, как выглядит, и ложной скромностью никогда не страдала. Половина половозрелого населения страны хотела бы увидеть её тело в постели, другая половина, вероятно, не отказалась бы получить такое же в зеркале. У неё была хорошая должность, приличная зарплата, премии, дорогой автомобиль, недвижимость и уважение сотрудников, которое она заработала сама. Практически всё, чего Катрин когда-то хотела, уже существовало.

Оставалось найти мужчину, с которым хотелось бы разделить жизнь за пределами карьерной лестницы.

Вот здесь начинались проблемы.

Виктор совсем не был похож на её отца. Он вообще мало походил на нормальное представление Катрин о подходящем мужчине. Молодой, временами совершенно неправильный, живущий в съёмной квартире и способный в один день обсуждать миллионы, а вечером есть дешёвую лапшу из коробки. Судя по официальным доходам, сейчас она, возможно, даже зарабатывала больше него, и раньше один этот факт заставил бы её отнестись к мужчине совсем иначе.

С Виктором ничего не менялось.

Он оставался Виктором.

Его возраст постоянно спорил с его глазами. Внешне перед ней был очень молодой мужчина, но стоило задержать взгляд дольше нескольких секунд, как это ощущение начинало рассыпаться. В карих глазах, иногда отливавших золотом на свету, сидел опыт, которого он физически не мог приобрести за прожитые годы. Этот же странный диссонанс чувствовался в манерах, решениях, отношениях с людьми и даже в постели. Он почти никогда не спешил там, где другие начинали паниковать, и иногда принимал решения с такой спокойной уверенностью, будто уже однажды видел, чем всё закончится.

В тот вечер, когда пришло его сообщение, Катрин неслась через половину города, проклиная придурка, который опять умудрился влезть в смертельные неприятности.

Мета D-ранга! Надо же было найти именно такую.

Бой получился совсем не простым, Седьмая была сильна и прекрасно управляла своей способностью, но одной силы оказалось недостаточно. Катрин много лет учили убивать людей, которые превосходили её по отдельным параметрам. Техника против выучки в тот день не сыграла, и женщина в шлеме закончила бой на полу.

А этот идиот умудрился выйти почти без царапины. Хавьеру повезло меньше, но он хотя бы знал, на какую работу подписывался.

Катрин куда больше беспокоило другое.

Виктор взял на себя вину Евы. Этот момент ей не нравился.

Может, между ними действительно что-то есть?

Ева Арано была эффектной женщиной, этого не отнять. Высокие каблуки, дорогая одежда, уверенная походка, умение войти в комнату так, чтобы мужская половина обязательно проводила взглядом. Правда, после последних событий Катрин начинало казаться, что такие каблуки представляют для их хозяйки отдельную опасность. Неровен час оступится, упадёт и ударится. Иногда сильные потрясения вообще полезно переживать, они отлично отбивают желание спать с чужими женихами.

На этой мысли Катрин резко тряхнула волосами, она что, ревнует?

Карлы дэ Леон ей было мало, теперь ещё Арано появилась.

При воспоминании об ангаре раздражение быстро сменилось совсем другим чувством. Тогда ей действительно было страшно. Сначала за Виктора, когда она ещё только ехала туда и не понимала, успеет ли. Потом, когда увидела его внутри ледяного купола и женщину в шлеме, которая уже подняла руку.

Катрин в тот момент была готова разорвать её голыми руками.

Что, по большому счёту, и сделала.

Позже пришёл другой страх, менее острый, зато куда более неприятный. Убийство человека само по себе редко помогает репутации. Убийство наследника крупной фамилии с приставкой «дэ» вообще могло превратиться в маленький персональный апокалипсис.

Так и произошло.

Не успел начаться следующий день, как появились первые выпуски газет. Ночные редакции успели дополнить полосы сочными заголовками, а телевидение уже повторяло фамилии Виктора и Гильермо рядом с выражениями вроде «корпоративная война» и «вооружённое столкновение».

Катрин весь день смеялась, поддевала Виктора, отпускала шутки и делала вид, что происходящее её только забавляет. Она прекрасно понимала, зачем это делает. Так было проще скрывать собственное беспокойство.

Больше всего она ждала момента, когда до Виктора наконец дойдёт масштаб случившегося.

Ей казалось, что он обязательно наступит. Знакомое лицо изменится, появятся страх, растерянность или хотя бы тревога человека, который внезапно понимает, насколько сильно изменилась его жизнь. Особенно после первых газет, где ситуация выглядела так, словно Виктор лично назначил Гильермо встречу, застрелил его и спокойно вернулся пить кофе.

Ничего подобного не произошло.

Весь мир в очередной раз развернулся против Виктора, а тот сидел в кабинете, пил кофе, периодически выходил покурить, что-то отмечал в ежедневнике и щурился от недосыпа, напоминая Катрин кота, которого слишком рано согнали с тёплого места. Он прочитал статьи, послушал Марию, немного подумал, после чего короткий план словно сам сложился у него в голове.

Сначала Катрин вообще не понимала, куда он ведёт.

Была одна тонкая линия, уходившая куда-то в темноту. Виктор словно протянул руку и предложил просто идти следом. Затем появились ещё несколько деталей, потом новые, и постепенно из темноты начал проступать узор паутины.

Он почти ничего не говорил прессе, двумя фразами успокоил семью и партнёров, одним своим видом убедил сотрудников в том, что никакой катастрофы не произошло. Катрин, что раздражало сильнее всего, тоже постепенно успокоилась, хотя прекрасно понимала, что он вообще ничего ей не объяснил.

Потом вышел ролик.

Неоднозначный настолько, что на первый взгляд он скорее подтверждал худшие слухи. Виктор не пытался выглядеть жертвой, не плакал перед камерой и не рассказывал о том, каким ужасным человеком был Гильермо. Наоборот, несколько кадров и формулировок будто нарочно подсвечивали самые неприятные подробности.

После этого он просто замолчал. Сделал ход и вернулся к работе.

Катрин же, недавно вставшая во главе целого отдела, постепенно приходила в ужас от того, как выглядит обычный день Виктора. На её столе тоже бывали документы, бюджеты и отчёты, но здесь всё существовало в каких-то совершенно других масштабах. Папки постоянно появлялись на подпись, рядом лежали счета с пятизначными и шестизначными суммами, потом семизначными, а однажды она увидела восемь цифр и даже пересчитала нули.

Vida зарабатывала совсем не мало.

Пять процентов Виктора, судя по всему, уже превращались в очень серьёзную сумму, как минимум сравнимую с её заработком, а скорее всего заметно большую. Почему-то это Катрин порадовало. Возможно, потому что одна часть её старых представлений всё же продолжала жить и тихо одобряла тот факт, что мужчина рядом способен обеспечить себя без всякой помощи.

Куда интереснее оказалось другое.

Чем больше она наблюдала за работой компании, тем отчётливее понимала, что официальная картина сотрудничества Виктора с Матео Варгасом не сходится. Практически все управленческие задачи замыкались на Викторе. Бюджеты, новые направления, партнёры, найм, оборудование, стратегия, реклама и даже многие технические решения проходили через него. Матео в управлении почти не участвовал. Он получал задачу, спорил, ругался, задавал вопросы и отправлялся выполнять её примерно так же, как любой другой сотрудник.

Очень любопытная модель «равноправного» партнёрства.

Разбираться Катрин пока не собиралась. Виктор имел право на свои секреты, особенно если они не касались её напрямую. Зато наблюдать за ним становилось всё интереснее.

День Виктора был набит событиями настолько плотно, что к вечеру у неё самой начинала болеть голова, хотя она всего лишь ходила рядом. Встречи, звонки, десятки мелких решений, документы, обсуждение новых проектов, просмотр выступлений Себастьяна дэ Гарро, реакция прессы, настроения в Vida, отдельно Семвик, отдельно телевидение.

И где-то между этим всем продолжалась история с Гильермо.

При ней в этом самом кабинете родился план, затем несколько людей получили распоряжения, в информационное поле были аккуратно брошены нужные кусочки, а через несколько часов общественное настроение начало разворачиваться.

Катрин сидела на краю стола и листала Vida, обновляя ленту. Утром под материалами о Викторе преобладали обвинения и вопросы, к середине дня люди уже спорили между собой, а теперь значительная часть пользователей откровенно защищала его и требовала от газет дождаться результатов расследования.

— Это невероятно, — выдохнула она, подняв взгляд. — Как ты это сделал? Полдня назад они хотели разорвать тебя на части, а теперь сами же защищают.

Виктор даже не оторвался от монитора. Пальцы быстро бегали по клавиатуре.

— Толпой управлять легче, чем отдельным человеком. В группе ответственность размывается, критическое мышление слабеет, а эмоции начинают заражать окружающих. Человек может сколько угодно считать себя вершиной эволюции, но для самой эволюции несколько тысяч лет почти ничего не значат. Ей всё равно, на двух ты конечностях или на четырёх. Всё равно, сколь далеко человек продвинулся в убиении себе подобных.

Катрин хмыкнула.

Следующий день оказался почти таким же.

Возвращаться домой вместе Катрин нравилось едва ли не больше, чем сопровождать его в офисе. Вечером они взяли горячую еду навынос и бутылку вина, забрались в квартиру, открыли балкон и наконец перестали говорить о работе. Два бокала быстро превратились в три, накопившееся за последние сутки напряжение начало отпускать, а потом все страхи, которые Катрин старательно прятала за шутками, нашли значительно более приятный выход.

Утром о вчерашнем напоминала разбросанная по комнате одежда, пустая бутылка на кухне и необходимость искать одну туфлю под диваном.

Через час они снова ехали в офис.

Количество работы за ночь, кажется, только выросло.

Vida оказалась не просто маленькой компанией, выросшей вокруг социальной сети, а уже вполне настоящей корпорацией. Технический отдел, собственная столовая, юрист, модерация, доставка, рекламная платформа, безопасность, серверное хозяйство и десятки людей, чьи задачи никак не укладывались в простое понятие «социальная сеть». Компания всё ещё оставалась немного однобокой, ей явно не хватало полноценного рекламного отдела, бухгалтерии и нормальной юридической службы, но то, что уже было построено, работало удивительно слаженно.

Особенно охрана.

После ангара Катрин начала обращать на неё больше внимания и быстро поняла, что Захар выстроил систему куда серьёзнее, чем казалось со стороны. Посты, допуски, смены, проверка гостей, сопровождение руководства и наружное наблюдение работали практически без сбоев.

А Виктор продолжал свой обычный день так, будто вокруг него не бушевал крупнейший скандал последних месяцев.

Встречи сменяли звонки, звонки документы, между ними он успевал смотреть выступления дэ Гарро и отслеживать, как они расходятся по газетам, Vida и Семвику. Иногда Катрин казалось, что у него в голове существует отдельная комната, где несколько человек одновременно раскладывают информацию по полкам.

А потом он сделал именно то, чего от него меньше всего ожидали люди, решившие построить историю вокруг смерти Гильермо.

Он признался в убийстве.

Не стал юлить, рассказывать о случайности или пытаться переложить всё на других. Виктор опубликовал большую часть материалов расследования, которые разрешили разгласить. Около семидесяти процентов дела. Протоколы, доступные заключения, хронологию, показания, отдельные записи и документы.

Ход выглядел почти безумным. И именно поэтому сработал.

После нескольких дней намёков, недосказанности и попыток превратить Виктора в таинственного убийцу публика получила человека, который сам вышел вперёд и спокойно подтвердил самый страшный заголовок, а следом выложил всё, что объясняло, почему это произошло.

Катрин долго смотрела на него после публикации.

Виктор сидел за столом, просматривал какую-то таблицу и выглядел так, будто только что согласовал новый договор с поставщиком, а не бросил в информационное поле гранату.

Именно в такие моменты Катрин особенно хорошо понимала, почему никак не может от него отдалиться.

Виктор был холодным, иногда совершенно непроницаемым и почти всегда действовал не так, как ожидали окружающие. Попытка представить, что происходит у него в голове, порой напоминала прогулку по лабиринту, где сам дьявол сломал бы ногу. Некоторые решения казались нелогичными ровно до того момента, пока не начинали работать.

И страннее всего было то, что Катрин это не пугало.

Её не отталкивали его прагматичность, отстранённость, способность быть жестоким или принимать решения, от которых другие шарахались. Наверное, в другой период жизни она увидела бы в этом всё, от чего хотела держаться подальше.

Теперь она смотрела на Виктора и всё глубже тонула в его карих глазах, временами отливавших золотом.

Ей хотелось быть рядом.

Хотелось знать, что он думает, хотелось первой видеть эти планы ещё до того, как они становились очевидны всем остальным, хотелось возвращаться вместе домой, есть на балконе и просыпаться рядом.

И, как бы Катрин ни пыталась подобрать для этого более приличное определение, в глубине души желание формулировалось гораздо проще.

Ей хотелось, чтобы этот мужчина принадлежал ей.

Материалы я выложил ближе к вечеру от имени официального сообщества Vida. Сухой комментарий компании с приложениями. Всё, что бюро разрешило разглашать к этому моменту, ушло в сеть почти без купюр. Протоколы, часть показаний, фотографии с места, медицинские заключения по Хавьеру и Еве, записи с нагрудных камер сотрудников бюро и выдержки из первичных заключений. Получилось много, настолько много, что обычный человек вряд ли прочитал бы даже треть, но в этом и состояла прелесть.

Vida мгновенно ожила.

Последние два дня люди и без того следили за историей почти как за сериалом. Сначала было молчание, нападки газет, потом короткая трагичная запись с камер, где мы выходили из ангара, затем появились первые официальные подробности, и теперь им выдали целую коробку деталей, в которой можно было копаться часами. Пользователи разбирали документы по страницам, строили временные линии, спорили о показаниях, ругались в комментариях, увеличивали фотографии и сравнивали формулировки разных протоколов. Кто-то даже собрал отдельную таблицу со всеми событиями по минутам.

Самое важное произошло довольно быстро. Тысячи вопросов, которые ещё утром звучали как обвинения, нашли ответы непосредственно в материалах следствия.

Почему Виктор приехал в ангар? Потому что Гильермо сам назначил встречу.

Почему там была Ева? Потому что её удерживали.

Кто первым применил силу? Ответ был в показаниях и медицинских заключениях.

Почему пострадал Хавьер? Потому что попытался закрыть работодателя от неизвестной меты.

Что делал сам Гильермо? Вот его оружие, вот требования, вот свидетельства Евы, вот кадры из ангара.

Основная канва обсуждения изменилась почти на глазах. Люди, ещё вчера называвшие меня убийцей, теперь словно забыли, что вообще когда-то так писали. В комментариях появились злые красные рожицы, плачущие смайлики, сообщения с соболезнованиями и десятки вариантов одной и той же мысли о том, что Гильермо был куда большей мразью, чем казалось.

Я сидел за столом, листал ленту и невольно улыбался.

Катрин устроилась у меня на коленях, опираясь спиной на грудь, и тоже читала комментарии. Чем ниже она листала, тем сильнее хмурилась.

— Смотри, некий Альваро Бенхамин пишет, что Гильермо подонок и хорошо, что сдох.

— Ты не согласна?

— Он погиб, — Катрин ещё раз посмотрела на сообщение. — Как-то это неправильно. Вчера все ничего не знали, сегодня уже празднуют смерть.

— То ли ещё будет.

Она повернула голову.

— Что ты имеешь в виду?

Я только продолжил листать.

Телефон зазвонил раньше, чем она успела спросить ещё раз.

На экране высветилась Ева.

— Как ты?

— Прекрасно, если не считать того, что у меня под дверью телевизионный фестиваль, — устало ответила она. — Здесь, наверное, половина каналов страны. Я слышу их из коридора. Один идиот минут десять назад пытался заглянуть в окно.

— На каком этаже палата?

— На третьем.

— Целеустремлённый.

— Очень смешно. Они хотят комментарий. Интервью прямо из палаты, если я соглашусь.

Я на секунду задумался. Стало понятно зачем она звонит, просит разрешения.

— Дай.

Катрин сразу перестала читать комментарии и посмотрела на меня.

— Уверен? — спросила Ева.

— Да. Только без геройства. И без лишних подробностей. Расскажи то, что видела сама.

Я сделал короткую паузу и добавил чуть медленнее.

— Ты ведь помнишь, что к смерти Гильермо отношения не имеешь?

Ева тоже помолчала.

— Помню.

— Отлично. Тогда говори правду.

Мы закончили разговор, и я положил телефон на стол.

— Мне нужен телевизор.

Катрин посмотрела на пустую стену напротив.

— Прямо сейчас?

— Желательно.

Через пять минут один из программистов получил деньги и распоряжение найти ближайший магазин. По его лицу было видно, что он понятия не имеет, почему владелец технологической компании внезапно поручил ему купить телевизор, но задавать вопросы не стал.

Через час коробку уже затаскивали в кабинет.

Телевизор поставили прямо на тумбу у стены, кое-как подключили антенну, и я поймал один из крупнейших новостных каналов как раз в момент, когда ведущая переходила к сюжету из больницы.

На экране появилась Ева.

Синяк под глазом уже начал желтеть по краям, губа оставалась разбитой, рука была забинтована. Она сидела на больничной койке в светлой рубашке, выглядела уставшей и значительно более хрупкой, чем обычно. Камера специально держала крупный план, чтобы зритель видел всё.

Репортаж сделали именно так, как телевидение любит делать подобные истории. Приглушённый голос журналистки, немного музыки на подложке, кадры больничного коридора, затем Ева, которая рассказывает всё от первого лица.

Как её похитили, удерживали, требовали, угрожали, били. Немного затронули и начало отношений с Гильермо, их развитие и конец.

Ева говорила спокойно, иногда сбивалась, один раз замолчала на несколько секунд, когда речь зашла о сыне. Журналистка не торопила. В результате интервью выглядело гораздо сильнее любой подготовленной речи.

Катрин сидела рядом и смотрела молча.

Когда репортаж закончился, я повернулся к двери.

— Залейте в Vida.

Матео и Паскаль, которые тоже успели собраться у телевизора, исчезли почти одновременно.

Через несколько минут ролик уже был в ленте.

Вот здесь разница между интернетом и газетами стала особенно заметна. Газеты ещё даже не успели сверстать завтрашние полосы, а страна уже получила новое развитие истории. Сюжет начали растаскивать по сообществам, пользователи вырезали отдельные фразы Евы, спорили, цитировали материалы следствия, прикладывали скриншоты документов.

За первые три часа под основной публикацией набралось больше ста тысяч комментариев.

Я наблюдал за счётчиком, который обновлялся почти каждую секунду, и окончательно понял, что буря миновала. Завтра утром газеты выйдут уже с другими заголовками. Теперь им придётся догонять.

Новостной канал тем временем перешёл к следующей части сюжета. Репортёры попытались получить комментарий у Бальтасара дэ Мачадо, отца погибшего Гильермо. На экране показывали особняк за высоким ограждением, толпу журналистов у ворот и женщину, которая выглянула из-за занавески второго этажа, увидела камеры и тут же резко задёрнула ткань обратно.

Журналисты буквально осаждали дом. Все задавали один и тот же вопрос. Правда ли то, что Ева Арано рассказала о Гильермо? Знал ли об этом его отец? И почему семья дэ Мачадо молчит?

Я прибавил звук.

Бальтасар понимал, что молчание становится хуже любого ответа.

Каждый час возле ворот появлялось всё больше машин. Журналисты оккупировали тротуар, телевизионщики поставили камеры напротив въезда, кто-то уже успел сфотографировать жену у окна. Телефон не умолкал, секретарь перестал соединять звонки, а помощник трижды повторил, что советует выйти и сказать хотя бы несколько слов.

Бальтасару говорить было нечего.

Он не знал о половине того, что теперь всплывало в материалах. Или, если быть честным хотя бы перед собой, не хотел знать. Гильермо всегда был сложным человеком, слишком вспыльчивым и уверенным, что фамилия открывает любые двери. Бальтасар многое списывал на возраст, амбиции и характер, надеясь, что со временем сын успокоится.

Не успокоился.

К полудню всё-таки пришлось выйти.

Ворота открылись, и журналисты мгновенно рванули вперёд, вытягивая микрофоны. Охрана удержала их на расстоянии, камеры защёлкали почти непрерывно.

— Сеньор дэ Мачадо, вы знали, что ваш сын третировал и преследовал бывшую жену?

— Вам было известно о планируемом похищении?

— Правда ли, что он угрожал новому работодателю сеньориты Арано?

— Что вы можете сказать об опубликованных материалах дела?

Бальтасар поднял руку и попросил дать ему говорить.

Он выглядел плохо. За последние дни постарел сильнее, чем за несколько предыдущих лет.

— Я не знал ни о чём подобном, — произнёс он после короткой паузы. — Если опубликованные материалы соответствуют действительности, то произошедшее стало для меня таким же потрясением, как для всей страны.

Голос дрогнул. Бальтасар остановился, сглотнул, затем продолжил уже тише.

— Я потерял сына. Каким бы он ни был, для меня он оставался сыном. Я не могу сейчас дать ответы на все ваши вопросы, потому что сам их ищу. Если он действительно совершил то, о чём говорит сеньора Арано, мне остаётся только попросить прощения у тех, кто пострадал.

На последних словах глаза у него наполнились слезами. Камеры это, разумеется, сняли. Соболезнования публики он получил. Спасения — нет.

Через два часа Бальтасару позвонили из собственной компании и попросили срочно приехать на заседание совета директоров.

Он понял всё ещё до того, как вошёл в зал.

Люди за длинным столом избегали смотреть ему в глаза. Те самые люди, которых он десятилетиями знал по именам, с которыми ездил на охоту, пил на свадьбах и заключал сделки, теперь сидели слишком прямо и перекладывали бумаги.

Председатель совета говорил осторожно.

— Бальтасар, ситуация вокруг семьи оказывает слишком сильное давление на компанию.

— На семью, — поправил он. — Не на компанию.

— Те кто нам доверился различий не видят.

— Значит, объясните.

— Мы уже объясняем. Но совет считает, что на время тебе лучше отойти от оперативного управления.

Бальтасар посмотрел вдоль стола. Вот оно. Наконец-то.

Все эти сочувственные лица, осторожные формулировки и пониженные голоса нужны были только для одного. Случился удобный момент убрать его, и они решили им воспользоваться.

— Вы хотите снять меня.

— Ты останешься акционером, владельцем, но перестаешь участвовать в управлении. Слишком высокие репутационные риски, мы уже получили больше сотни писем…

— Засунь себе в задницу свои объяснения! — отмахнулся Бальтасар.

Председатель тяжело вздохнул.

— Да. Совет проголосовал за твоё отстранение от должности.

Бальтасар даже рассмеялся.

— Какие вы быстрые. Сын умер несколько дней назад, а вы уже успели разделить кресла.

Один из директоров, старый мужчина, сидевший почти напротив, устало снял очки.

— Не надо, Бальтасар. Ты сам дал им возможность это сделать.

— Им?

— Нам, — поправил тот без всякого смущения. — Надо было лучше следить за тем, что делает твой сын. Здесь сочувствия не ищи. Мы управляем страховой компанией, и не готовы терять прибыль лишь потому, что ты совершил ошибку.

Бальтасар резко поднялся.

— Пошёл ты! — выплюнул он.

— Вот именно поэтому решение и приняли единогласно. Не вынуждай нас звать охрану.

Бальтасар ещё несколько секунд смотрел на них и вышел, так ударив дверью, что стекло в перегородке задрожало.

В коридоре он впервые за много лет почувствовал себя человеком, которому некуда идти.

На следующее утро мне позвонили из бюро.

Я как раз допивал первый кофе и просматривал сводку по Vida, когда на экране появился знакомый номер.

— Сеньор дэ Фуэго, доброе утро. Хотел сообщить, что основная проверка по инциденту завершена.

Я поставил чашку.

— И?

— Оснований для предъявления вам обвинений нет. Материалы, показания свидетелей, медицинские заключения и записи дают исчерпывающую картину. Ваши действия признаны законной самообороной. Производство в этой части закрывается.

Я несколько секунд молчал, скорее от неожиданности.

— Так быстро?

— За три дня мы проверили всё, что требовалось. Дальнейшее расследование отдельных обстоятельств продолжится, но к вам вопросов больше нет.

— Понял. Спасибо.

Я положил трубку. Из коридора донёсся шум. Сначала несколько голосов, потом кто-то захлопал. Через секунду аплодисменты подхватили ещё несколько человек.

Я поднялся и выглянул из кабинета. Там стояла Ева собственной персоной. Одной рукой она держала Лурье, второй прижимала к груди небольшую сумку. На лице ещё оставались следы произошедшего, рука была аккуратно забинтована, но она улыбалась.

Сотрудники хлопали. Кто-то даже свистнул.

— Я думал, ты в больнице, — сказал я, выходя к ней.

— Выписали.

Я подошёл ближе и обнял её. Ева продержалась секунды две. Потом всхлипнула и прижалась сильнее. Плечи задрожали. Я уже чувствовал, как рубашка на груди становится влажной.

Мария появилась рядом почти мгновенно, словно специально ждала момента.

— Лурье, пойдём со мной. Покажу тебе, где у нас делают игры.

Мальчик посмотрел на мать.

Ева кивнула.

— Ты хотела сказать играют? — спросил он у Марии, как у глупышки.

— Нет, делают, — усмехнулась она.

— Показывай! — согласился Лурье.

Мария взяла его за руку и увела в сторону программистов, где несколько человек тут же начали освобождать место возле компьютера.

Когда мы остались практически одни, Ева заплакала ещё сильнее.

— Эй, всё закончилось.

— Я знаю.

Она попыталась вытереть слёзы здоровой рукой, только размазала тушь ещё сильнее и вдруг рассмеялась сквозь плач.

— Я получила опеку.

— Поздравляю.

— Полную. Лурье остаётся со мной.

Она снова засмеялась, уже почти истерично.

— И это ещё не всё.

Я дождался продолжения.

— Он наследует Гильермо.

Я бы расплылся в довольной улыбке, но слишком много глаз было на нас направлено.

— Всё?

— Почти всё, что осталось после вашей войны.

Она снова вытерла глаза.

— И самое смешное… Ты знаешь, что там осталось?

Я покачал головой.

Ева рассмеялась ещё громче и тут же снова заплакала.

— Почти все те гостиницы, которые когда-то принадлежали моему отцу. Ты понимаешь? Они через Гильермо ушли из семьи, потом он половину потерял, половину заложил, ты разнёс всё остальное, а теперь остатки возвращаются Лурье. Моему сыну.

Я невольно улыбнулся.

Мир иногда обладал очень специфическим чувством юмора.

— А ты?

— А я теперь управляю всем этим до его совершеннолетия.

Она немного успокоилась и добавила уже тише.

— И снова дэ, золотая.

Со стороны кухни к нам шла Катрин с двумя стаканами кофе в одной руке и коробкой пончиков в другой. Она успела сделать всего пару шагов, прежде чем Ева увидела её.

— Катрин.

Та даже поставить кофе не успела. Ева подошла и обняла её здоровой рукой. Катрин замерла от неожиданности, потом осторожно отдала мне кофе с коробкой и тоже обняла Еву, погладила по волосам.

— Спасибо, — прошептала Ева. — Вам обоим. Я даже не знаю, что сказать.

Катрин посмотрела на меня поверх её плеча. Во взгляде читалось столько всего, что разбирать пришлось бы долго.

Я только пожал плечами. Ева отстранилась, вытерла глаза и снова улыбнулась. История с Гильермо наконец закончилась. По крайней мере, хотелось в это верить.

Мы вошли обратно в кабинет.

Мария увела Лурье, устроила его у программистов под присмотром двух совершенно счастливых идиотов, которым вдруг разрешили отвлечься от работы, и вскоре вернулась. Ева уже немного успокоилась, вытерла лицо и сидела в кресле, придерживая забинтованную руку.

Мария остановилась возле двери, несколько секунд помолчала и вдруг спросила непривычно тихо:

— Ты видела Хавьера? Как он?

Ева кивнула.

— Видела. Уже ходит. Врачи хотят ещё подержать, но он спорит с ними с самого утра.

Катрин усмехнулась.

— Да что с ним будет? Этого рельсой не перешибёшь. Я как-то пробовала.

Мария грустно улыбнулась, но напряжение с лица всё равно не ушло. За последние дни она спрашивала о Хавьере слишком часто, чтобы это можно было списать исключительно на заботу о сотруднике.

В этот момент из коридора снова донеслись аплодисменты. Мария обернулась первой. А затем буквально сорвалась с места.

Мы с Катрин переглянулись, и я пошёл следом, не особенно торопясь. Уже у двери стало понятно, кто появился в офисе. Люди расступались вдоль прохода, кто-то хлопал, кто-то поздравлял, а посреди коридора стоял Хавьер.

Вернее, пытался стоять.

Мария повисла у него на шее так стремительно, что он едва успел поймать её. Поднял над полом, прижал к себе, и несколько секунд они вообще не замечали окружающих. Его подбородок лежал у неё на плече, глаза были закрыты, а лицо перекосило от боли. Судя по тому, как он переносил вес на одну ногу, Антуан явно разрешил ему выписаться раньше, чем следовало бы.

Я вышел в коридор полностью.

— Ну-ну, полегче, — громко сказал я. — Его не убила мета D-ранга, но, кажется, ты решила исправить эту недоработку.

Мария резко опустила ноги на пол и отстранилась с таким испугом, словно только сейчас вспомнила, что вокруг вообще есть люди.

Хавьер, наоборот, даже не попытался сделать вид, что ничего не произошло. Он только поморщился, положил ладонь на бок и посмотрел на меня.

— Всё нормально.

— По лицу видно.

— Это от радости.

Катрин тихо рассмеялась за моей спиной.

Мария покраснела, поправила волосы и зачем-то одёрнула пиджак.

— Я просто рада, что он вернулся.

По коридору прокатился смех.

Хавьер тоже усмехнулся, хотя тут же поморщился от боли.

Я оглядел сотрудников. Здесь были программисты, модераторы, бухгалтер, охрана. Ева появилась в дверях кабинета и тоже смотрела на Хавьера с улыбкой.

За последние дни всем досталось.

— Ладно, — сказал я громче. — Раз оба пострадавших вернулись из больницы, объявляю сегодня после работы праздник. Никто никуда не разбегается. Еда, алкоголь, что хотите. Компания платит.

Кто-то хлопнул первым. Через секунду его поддержали остальные.

— Видишь? — тихо сказал я Катрин. — Даже не пришлось получать ранение, а люди хлопают.

Офис снова наполнился шумом, но на этот раз совсем другим. Мария стояла рядом с Хавьером, всё ещё красная, он смотрел на неё с довольной улыбкой, Ева смеялась в дверях, а Катрин ткнула меня локтем в бок.

Мария подошла к нам и вытерла влагу с глаз.

— Как я выгляжу? — спросила она у Евы.

— На девять из десяти, — произнесла рыжая с улыбкой.

— Туш потекла? — разволновалась помощница.

— Нет, — покачала головой Ева, сдерживая смех и подняла девять пальцев перед собой. — У меня просто больше нету…

Смех еще долго разносился по коридору. Те кто слышали упали сразу, а кто не слышал чуть позднее, когда смеющиеся до слез пересказывали остальным.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.