Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Над головой громоздятся тучи, дождь хлещет по морю, а молнии и раскаты грома рассекают небо.

Волны раскачивают лодку, океан сердит и груб, швыряя нас на свою поверхность. «Еще несколько миль», — настаиваю я, — «Мне просто нужно было пройти еще несколько миль».

Шторм разразился рано, его прогнозировали на более поздний вечер, но он начался гораздо раньше. Это превращает моря вокруг нас в бурлящие водяные стены, а небеса — в глубокий зловещий серый цвет, который озаряется электрическими разрядами, пронзающими небо.

— Держись! — я рычу, пытаясь сохранить управление над судном, мое сердце уходит в пятки, когда лодка заваливается на бок, борясь с волной, которая должна была нас опрокинуть, и все же мы падаем обратно вниз. Холодная морская вода обрушивается на палубу, обдавая нас ледяным душем, насквозь пропитывая каждого.

Грейс сидит с Лео на коленях, крепко обхватив его одной рукой, другой цепляясь за борт лодки, которая раскачивается под ней. Дождь обжигает мою кожу, словно маленькие ледяные иголочки, а ветер треплет мои волосы, несмотря на укороченную длину.

Я мог видеть залив отсюда, в нескольких милях, но, тем не менее, мне просто пришлось еще немного побороться с природой, чтобы доставить Грейс и Лео в безопасное место.

— Торин! — Грейс кричит, когда очередная волна разбивается о борт лодки, врезаясь в нас так резко, что вода заливает палубу.

— Почти на месте, Грейси, — кричу я, мышцы болят и протестуют, пока я пытаюсь сохранить контроль.

Я обращаю все свое внимание на этот горизонт, на берег и пристань, и не вижу высокую волну, направляющуюся прямо на нас, не могу подготовиться к ее силе, когда она ударяется о борт лодки.

Из-за хлещущего по нам дождя, борьбы ветра и моря лодка все больше и больше наклоняется, пока не станет недостаточно устойчивой, чтобы оставаться на плаву. Она перекидывается в воду, отправляя меня, нас, в бушующий океан.

Я погружаюсь, мир вокруг меня становится приглушенным, обломки, острые и смертоносные, рассекают воду, как кинжалы. Я отталкиваюсь от них, направляясь к свету надо мной. Внутренне я кричу. Я взываю к Грейс, моей жене, умоляю за моего сына Лео. Молюсь всему, что есть снаружи, чтобы спасти их. Возьми меня вместо них, но спаси их.

Выныривая на поверхность, я потрясенно ахаю, ледяной ветер мгновенно обжигает мою мокрую кожу, но я кружусь и барахтаюсь в воде, выискивая голову с потемневшими светлыми волосами, выискивая тело поменьше с гривой того же цвета, но не вижу ничего, кроме обломков дерева и мусора с лодки.

Рассекая воду, я направляюсь к большому куску дерева, несколько хаотично плавающему в воде, и балансирую на нем своим весом, наваливаясь на него, насколько могу, чтобы мне не пришлось бороться с силой моря и лихорадочно оглядываюсь по сторонам, но я их не вижу!

— Грейс! — я кричу хриплым от соленой морской воды голосом: — Лео!

Волна швыряет меня на доску, моя голова с глухим стуком отскакивает от неумолимой поверхности:

— Грейс!

Еще один удар волны, на этот раз достаточно сильный, чтобы вызвать туман по краям моего зрения.

Я произношу ее имя в последний раз, звук теперь хриплый, ослабленный и заглушенный, прежде чем очередная яростная волна обрушивается на меня, разбивая мой череп, но на этот раз свет гаснет. С этим невозможно бороться.

Когда я просыпаюсь, под моей щекой ощущается зернистая шероховатость, морская соль сушит губы и горло, мое тело кричит от боли, в голове стучит, но все это отодвигается в сторону, когда мои мысли возвращаются к Грейс и Лео.

Я преодолеваю боль, стискивая зубы, когда заставляю себя подняться на четвереньки и окидываю взглядом пляж, на который меня выбросило.

Песок усеян обломками и частями лодки, и среди беспорядка разрушений я вижу спутанные светлые волосы, руку и свободную мокрую одежду. Я начинаю ползти.

Это была моя вина.

Во всем этом была моя вина!

— Грейс, — прохрипел я, — Лео.

Но когда я добираюсь до них и вижу их тела, я знаю, что ничего нельзя изменить.

Грейс прижимает Лео к груди, мой маленький мальчик крепко свернулся калачиком, а ее руки обнимают его, защищая даже после смерти. Оба бледны, губы посинели, грудь не двигается.

Их было не спасти, не осталось жизни, чтобы вернуть их обратно.

И все, что я могу сделать, это прижать их безжизненные тела к своей груди, обнимая их в последний раз, когда я кричу в проясняющиеся небеса.

Я загружаю ящики в лодку, вытаскиваю тяжелый груз на палубу, укладывая его так, чтобы внутри поместилось как можно больше вещей. Залив внизу был полон, и это были последние коробки, которые нужно было отправить обратно на остров.

День был ясный, немного ветреный, море вокруг меня было неспокойным, но ничего такого, к чему я уже привык. Моя лодка, которая использовалась для рыбной ловли наряду с перевозкой припасов, необходимых для города Рэйвенпик-Бэй, была построена для бурного океана и могла выдерживать ярость моря большую часть дней.

— Вот и все! — Мэнни, портовый рабочий, кричит, поправляя кепку на голове.

Я поправляю свою бейсболку и направляюсь в каюту, чтобы подписать документы. Рита, пожилая женщина с серебристыми прядями в волосах и морщинками от смеха, тепло улыбается мне, протягивая кофе на вынос.

— Именно такой, как ты любишь, дорогой, — воркует она, — Черный, как твоя душа.

Посмеиваясь, я ставлю свою подпись внизу листа бумаги и принимаю кофе:

— Ты так хорошо меня знаешь, Рита.

— Тебе следовало бы больше улыбаться, милый, ты действительно мог бы пойти на свидание, если бы не выглядел все время таким сварливым.

Мой желудок сжимается.

— Ты пропадаешь даром, — говорит она, продолжая идти дальше, не обращая внимания на дискомфорт, который вызывает у меня одна мысль о том, что я нахожусь рядом с другой женщиной. — Ты не становишься моложе, ты знаешь?

— Мне пора возвращаться, — ворчу я, крепче сжимая в руке чашку. — Не хочу оказаться на воде с наступлением темноты.

Она поджимает губы и прищуривает глаза:

— Да, хорошо, милый. Не пропадай, ладно?

Я мало с кем разговаривал, предпочитая оставаться в одиночестве, но мне нравились беседы с Ритой. Она больше говорила, а я слушал, кивая, когда мне было нужно, но она не знает, что произошло пять лет назад. Не знает, кем я был раньше и что это по моей вине женщина и ребенок погибли в море. Я уверен, что если бы она знала, то не разговаривала бы со мной так, как сейчас. Точно так же, как жители моего города не разговаривают со мной, не то чтобы я винил их. Вряд ли со мной стоило разговаривать.

Возвращаясь к лодке, я подаю руку Мэнни и поднимаюсь на борт, чтобы начать процесс подъема якоря и ослабления веревки, чтобы я мог вернуться на свой остров, одновременно убедившись, что весь мой груз надежно закреплен.

Рэйвенпик-Бэй — небольшой городок, расположенный на крошечном острове у побережья штата Мэн. Поскольку погода приближалась к осени, зима была не за горами, спрос на запасы, которых хватило бы на суровые холодные месяцы, высок, и я благодарен за проделанную работу. Благодарен за то, что поездки туда-обратно между материком и островом отвлекают внимание.

Когда все надежно затянуто, я отчаливаю от порта, ветер свистит, когда я медленно увеличиваю скорость, и местность становится пустой от других лодок. Это девяностоминутное путешествие между островом и портом, и я мог бы пройти его с закрытыми глазами, поскольку делал это каждую неделю в течение последних пяти лет. Мне следовало уехать из Рэйвенпик, когда погибли Грейс и Лео, но расположение и тишина острова дали мне то, что я искал.

Изоляцию.

Население Рэйвенпик-Бэй составляет около четырехсот человек, в основном это городок пенсионеров и лояльных местных жителей, который становится более оживленным в летние месяцы из-за туристов, которые путешествуют по острову и любят ходить в походы по лесам, окружающим мой маленький городок. Или они плавают и катаются на лодках по заливу и прилегающим водам, когда это позволяет океан.

Это место было идеально, как и пять лет назад, когда я решил уйти из семейного бизнеса и поселиться здесь с Грейс.

Но потом она умерла, а я так и не ушел.

Проводя рукой по растрепанным волосам, я замедляюсь, поворачивая лицо к заходящему солнцу, которое освещает вершины волн, окрашивая темную воду в оранжевый, красный и желтый цвета. Морские птицы громко кричат над головой, а плеск воды о борт моей лодки убаюкивает меня, помогая прогнать затяжную тошноту, которая скручивалась у меня в животе при мыслях о Грейс и Лео.

Что-то в задней части лодки стучит достаточно громко, я слышу это сквозь шум двигателя и воды. Переведя лодку на холостой ход, я возвращаюсь туда, проверяя груз на верхней палубе, чтобы убедиться, что ничего не упало и не отвалилось, но тут подо мной раздается еще один глухой удар.

В моей голове проносится целый ряд сценариев. Возможно, безбилетники или воры? Это был не первый раз, когда кто-то пытался украсть у меня лодку во время одного из таких рейсов.

Он оказался на дне океана.

Ворча, я тянусь за спину и достаю пистолет, проверяя обойму, прежде чем пройти несколько узких ступенек вниз, в трюм.

— Покажите себя, — кричу я, выставив пистолет перед собой. — Я из тех, кто сначала стреляет, а потом задает вопросы.

— Остановись! — секундой позже умоляет женский голос, и я бросаю взгляд на каюту размером с коробку, в которой есть очень маленькая односпальная кровать и шкаф, которым почти не пользуются.

Темные волосы, загорелая кожа и широко раскрытые глаза, цвета листьев, когда на них светит солнце, смесь зелени и янтаря, которые сливаются воедино, бросаются мне в глаза первыми. Одна сторона ее лица в синяках, таких темно-фиолетовых, которые ложатся тенью на щеку, висок и линию подбородка. Страх сжимает ее пухлые губы в гримасе, опущенной книзу, но то, как она держится — руки за спиной, ноги расставлены, — говорит мне, что она что-то скрывает.

— Что у тебя за спиной? — рычу я.

Я не убираю от нее пистолет. Никому нельзя доверять, особенно женщинам, которые прячутся на лодках.

— П-пожалуйста, — заикается она, мелодичность ее акцента выдает, что она не из здешних мест, это было не очевидно, но когда слышишь один и тот же акцент каждый день, можно заметить разницу. — Я не хочу ничего плохого. Я просто...

— Что у вас за спиной, леди?!

Она вздрагивает от громкости моего голоса и осторожно, слегка отодвигается, и я вижу беспорядочную копну темных кудрей вокруг лица маленькой девочки, ее голубые глаза широко раскрыты и затуманены слезами. На этот раз я опускаю пистолет, только в сторону, но я не буду направлять оружие на ребенка.

Были некоторые границы, которые я никогда бы не переступил, даже пять лет назад, когда у меня было очень мало правил.

— Что ты делаешь на моей лодке? Воруешь? — спрашиваю я.

— Н-нет, — говорит женщина, — Мне просто нужно было уплыть.

— Паром свободен.

— Больше нет, — говорит она.

— И ты не могла подождать?

Она качает головой.

— Я могу тебе заплатить! — она выпаливает, заслоняя собой ребенка, когда падает и открывает сумку у своих ног.

Я чуть не давлюсь своим языком, когда из сумки вываливаются пачки наличных.

— Мне не нужны твои чертовы деньги, женщина!

Где, черт возьми, она взяла столько наличных?

— Я отвезу тебя обратно.

— Нет! — она умоляет: — Нет, пожалуйста!

Я осматриваю ее лицо, синяки и небольшие ссадины на скуле. На ее лице была небольшая припухлость и старые шрамы, но больше всего я замечаю тот, что пересекает ее темную бровь с левой стороны. Одежда, которую она носит, чистая, почти элегантная, и я признаю, что даже с ранами на лице женщина красива.

Ребенок, очевидно, ее родственник, я бы предположил, что это ее дочь, но могла быть сестра или племянница.

Я сделал своей чертовой миссией не связываться с людьми. Не с тех пор, как с Грейс и Лео оставил мою жизнь позади, но, глядя на эту женщину, на ребенка, цепляющегося за ее ноги, я, кажется, не могу выполнить угрозу вернуть ее обратно.

— Забирайся наверх, — ворчу я, — И сиди тихо. Я не хочу слышать никого из вас, и когда мы доберемся до Рэйвенпик, я предлагаю вам убираться к черту с моей лодки и с глаз моих долой.

— Спасибо, — тихо говорит женщина.

Я бурчу что-то в ответ и оставляю их двоих с напряженным позвоночником и натянутыми нервами, когда натягиваю бейсболку сильнее, почти как щит.

И путешествие обратно в мой маленький городок только что стало в два раза более многолюдным и чертовски неудобным.

Гребаные люди.

Неспокойные воды бьются о борта лодки, раскачивая нас из стороны в сторону. Я держусь за Харпер, крепко обхватив руками ее маленькое тельце, когда мы сидим на скамейке в задней части лодки.

Мужчина остается впереди, я могу видеть его внушительную фигуру с того места, где мы сидели: спина прямая, плечи напряжены. Конечно, я чувствую себя виноватой за то, что пряталась на лодке, этот человек всего лишь зарабатывал на жизнь, а мы превратили его день в сущий ад, пытаясь проникнуть на его судно.

У меня не было другого выбора, хотя, поскольку паромы ни на один из островов не ходили до утра, это был единственный вариант. Мы не могли оставаться на материке; это был единственный способ сбежать, который я могла придумать. Мне даже было все равно, на какой остров из множества мы возвращались.

— Он кажется грустным, мама, — мягко говорит Харпер, с любопытством вглядываясь в мужчину. — Он сердится на нас?

Я сглатываю, резь в глазах усиливается из-за резкого морского ветра, который треплет волосы по лицу. Мы были в пути три дня, пересаживаясь с автобуса на автобус, и в итоге оказались в Портленде, и у меня возникла идея улизнуть на один из островов. У меня не было наших паспортов, нет, они были у него, и в идеале я не хотела использовать ничего, что могло бы быть использовано для слежки за нами.

Я была уверена, что им никогда не придет в голову заглянуть сюда.

— Нет, детка, — вру я, — Он не злиться.

Он был ужасающим человеком. Большой и почти дикий на вид, с растрепанными темными волосами и бейсболкой, закрывающей лицо. У него густая борода, обрамляющая пухлые губы, вечно хмурые глаза цвета грозы, серые и настолько яркие, что в тени его лица они казались почти потусторонними. Острые скулы с глубокими впадинами под ними и широкими, как у титана, плечами, руки почти толще моих бедер, а из того места, где закатана его футболка с длинными рукавами, я вижу темные завитки чернил, замысловато вытатуированные на обеих руках.

Сейчас я смотрю на эти руки, такие большие, что не сомневалась, что одна из них могла бы легко обхватить мое горло. Вены, выступающие из его кожи, змеятся вокруг его руки. Мышцы напрягаются, пока он управляет лодкой и подводит ее ближе к острову, большую часть которого скрывал толстый слой тумана.

Я втащила три сумки по узкой лестнице после того, как он приказал нам подняться наверх, и теперь они стоят рядом с нами: два чемодана, набитые той одеждой, которую я смогла запихнуть внутрь, и сумка, набитая наличными, украденными из сейфа в особняке в Чикаго.

Адреналин от нашего побега все еще струился по моему телу, сердце бешено колотилось в груди, и казалось, что оно не замедлялось с тех пор, как мы уехали три дня назад.

Харпер на самом деле не понимала, что происходит, я уверена, она думала, что мы вернемся в тот дом, к тем людям, где все еще находятся ее школьные друзья, а мягкие игрушки животных разбросаны по ее спальне.

Я не плакала.

Ни разу.

Но жгучие слезы теперь грозят выплеснуться наружу. Мое лицо представляло собой сплошное месиво боли, распухшее и одутловатое, и время от времени металлический привкус крови наполняет мой рот, когда я говорю или ем. Ободранная плоть на внутренней стороне моей щеки все еще невероятно болела, она была порезана моими собственными зубами, когда я получила несколько ударов по лицу, и в тот первый день после первого нападения я не могла открыть глаз.

Я не видела себя в зеркале, но знала, что выгляжу так же плохо, как себя чувствую.

Харпер плакала и до сих пор плачет, когда смотрит на мое лицо, ее юный разум не в состоянии понять, почему это произошло.

Я не была готова рассказать ей эту историю, хотя, полагаю, в каком-то смысле она уже знает.

Лодка замедляет ход, и я перестаю пялиться в спину мужчины и поднимаю подбородок, наблюдая, как мы проезжаем через проход, где земля с одной стороны переходит в море, а с другой — утес уходит в небо. На этом плоском клочке земли мигает маяк, но это было единственное здание, которое я могла видеть, а окрестности заросли тысячами сосен, которые тянутся к облакам.

Мы плывем, может быть, еще минут пять, когда деревьев начинает становиться меньше, а их место занимают здания. Мужчина останавливает лодку у причала, несколько других лодок уже стоят на якоре и покачиваются на ставшей гораздо более спокойной воде залива. Он ничего не говорит, когда начинает натягивать веревку, и я перевожу взгляд на остров передо мной. Там было всего несколько человек, которых я могла видеть, и они не обращали на нас внимания. Ящики, выглядевшие так, словно внутри были какие-то движущиеся предметы, были свалены в кучу в конце причала, и воздух был пропитан запахом моря, соли и рассола. Птицы громко кричали, хлопая крыльями и скользя на легком ветерке.

Был почти ранний вечер, и солнце медленно садилось, окрашивая небо из голубого в смесь розовых и оранжевых тонов, поджигая густые пушистые облака, лениво плывущие над нами.

Был конец сентября, и хотя было не очень холодно, по мере того, как день клонился к вечеру, становилось все холоднее. Мне нужно было найти место, где мы с Харпер могли бы остановиться в этом маленьком городке хотя бы на следующие несколько ночей, пока я не придумаю, что, черт возьми, делать дальше.

Я прикусываю губу, морщась, когда мои зубы царапают чувствительное место, которое все еще заживало, и мой желудок сжимается от беспокойства.

Я не думала о том, чтобы зайти так далеко, просто сбежать. Это все, что было важно, но теперь, когда я была далеко от них, я понимаю, что мне следовало спланировать это лучше.

— Вон, — приказ отрывает меня от моих внутренних мыслей, и я резко поворачиваю голову, защищаясь, видя, что мужчина теперь намного ближе.

Инстинктивно я обвиваюсь вокруг Харпер, прежде чем заставляю себя расслабиться и встать, уговаривая ее встать у меня за спиной.

Мужчина следит за движением глазами, его хищный взгляд ничего не упускает.

— Здесь есть отель? — спрашиваю я.

— В городе, — бурчит он, вздергивая подбородок, чтобы повторить свой приказ убираться с лодки.

Верно.

Сначала я помогаю Харпер подняться на причал, прежде чем наклоняюсь, чтобы взять свои сумки, но он уже там, хватает чемоданы и поднимает их на твердую землю, а затем и спортивную сумку, на которую он смотрит с подозрением, переводя этот взгляд на меня, когда бросает ее рядом с чемоданами.

Он приподнимает бровь и ждет.

Я чувствую эти серебристые глаза на своей спине, когда вылезаю из лодки, а затем слышу стук его ног по дереву позади меня.

— В какую сторону от города? — я спрашиваю.

— Прямо.

Это все, что я получаю в ответ.

Со вздохом я смотрю вниз на Харпер, которая снова с любопытством наблюдает за мужчиной, ее умные голубые глаза изучают его:

— Ты не очень вежлив, — она говорит ему.

— Харпер! — я шиплю шепотом.

Но он вообще не отвечает. Он проходит мимо нас с конвертом документов и продолжает идти по причалу, не оборачиваясь. Даже когда я выкрикиваю ему свою благодарность, он реагирует так, как будто нас просто не существует.

Медленно я следую за ним, таща за собой чемоданы с прикрепленной к верху одного из них спортивной сумкой, тело измучено, кости и мышцы ноют, но там, где я должна идти прямо, человек, который привел нас сюда, поворачивает направо, направляясь к ветхому сараю, в стене которого, похоже, зияла дыра. Когда он добирается туда, в этой дыре внезапно появляется пожилой мужчина и протягивает ему документы.

Я была благодарна ему за то, что он не повернул нас назад, даже если ему не нужна была моя благодарность. Он не мог знать, что буквально только что спас мне жизнь.

Может быть, когда-нибудь, когда-нибудь я смогу отплатить ему тем же.

Прогулка от причала до центра города занимает максимум десять минут. Как я поняла, это тихий городок, к тому же невероятно маленький. Главная улица проста, с магазинами и кафе, которые тянутся по обе стороны узкой, потрескавшейся дороги. Сейчас все они были закрыты, за исключением небольшого продуктового магазина в самом конце, а напротив, как я предположила, находилась закусочная, свет из каждой из которых падал на темнеющую улицу.

Становилось холодно, а я еще не видела ни одного места, где мы могли бы остановиться.

— Мама, я проголодалась, — заявляет Харпер.

— Хорошо, малышка.

Закусочная должна была стать нашей первой остановкой. Я была уверена, что там все равно будет полно местных, так что, возможно, кто-то окажется более полезным, чем человек с лодки.

Я не вижу ни одного человека, пока мы проходим небольшое расстояние, но когда мы заходим внутрь, это уже не так. С сумками у ног и все еще открытой дверью позади нас, все в заведении оборачиваются, чтобы посмотреть на нас. Харпер взвизгивает и ныряет за мое тело, и я сглатываю.

Маленькие городки...

Похоже, это была закусочная и бар. Некий деревенский шарм этому месту придавали открытые деревянные стены и низко висящие светильники, на стенах висели фотографии и картины, изображающие, как я предполагаю, окрестности. Сам бар расположен на противоположной стороне зала, перед ним аккуратно выстроены разномастные табуреты, все в данный момент заняты, а остальное пространство заполняют кабинки и столики, в то время как в углу тихо играет музыкальный автомат.

Я почувствовала запах еды и пива, и хотя никогда не была большим любителем выпить, мне вдруг захотелось и бокала вина.

Заставляя себя поднять подбородок и расправить плечи, я направляюсь прямо в центр зала, чувствуя, как взгляды следят за каждым моим шагом.

Вероятно, больше всего внимания привлекало мое лицо, но новички в маленьких городках всегда были горячей темой, даже я это знала.

— Привет, — мой голос дрожит, когда я приветствую молодую девушку за стойкой.

У нее милое лицо, примерно моего возраста, двадцати семи лет, светлые волосы и большие голубые глаза. Она доброжелательно улыбается, ее руки заняты тем, что она вытирает бокал.

— Чем я могу быть полезна, милая? — спрашивает она, ее глаза изучают ту сторону моего лица, которая покрыта синяками и опухла, прежде чем она снова встречается со мной взглядом.

— Вообще-то я искала отель или что-то в этом роде, — говорю я ей, — И, может быть, столик, чтобы перекусить, если есть свободный?

Она снова смотрит на синяк, а затем переводит взгляд на Харпер:

— Конечно, — кивает она, — я провожу вас к столику и дам номер местной гостиницы, хотя не уверена, что у них найдется что-нибудь свободное.

— Спасибо, — вздыхаю я, благодарная за помощь, и следую за ней обратно через закусочную.

Пока глаза все еще смотрят, разговоры, которые прекратились, когда я только зашла, теперь возобновились, только тише, но, по крайней мере, они снова болтали.

— Хорошо, что я могу предложить вам выпить, пока вы изучаете меню? — спрашивает девушка.

— Можно мне молочный коктейль?! — выпаливает Харпер.

— Я уверена, что можно, — тепло улыбается девушка. — А для мамы?

— Только воды, — говорю я, отказываясь от вина.

У меня нет времени решать свои проблемы, и сейчас не время, даже если бокал-другой был бы кстати.

— Сейчас вернусь, а вы выберите, что хотите съесть!

Я киваю, наблюдая, как она уходит, ее походка меняется с расслабленной на торопливую по мере того, как она удаляется от нас, и она практически выбегает через двери, ведущие из главного бара, дверь с грохотом захлопывается за ней. Я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу, руки начинают потеть, пока я смотрю, но на самом деле не вижу меню.

— Ооо! — Харпер возбужденно ерзает. — У них есть макароны! Мои любимые!

Я оглядываю бар, ловя на себе взгляды нескольких посетителей, которые слишком быстро отводят глаза.

Мне никогда в жизни не было так неуютно. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я выросла в городе, среди людей, которые не заботились друг о друге, но делали вид, что заботились. Я всегда была в толпе, но никто никогда не смотрел на меня. А теперь я здесь, в этом маленьком городке с людьми, которые, вероятно, все знают друг друга и историю каждого. Сомневаюсь, что здесь много чего происходит.

Именно этого я и хотела.

Мне нужно было место, где никто не знал, кто я и откуда пришла, место далеко-далеко от них — от него. Стало бы лучше, верно? И кто знает, собиралась ли я вообще оставаться здесь надолго. Я могла бы справиться с этим на какое-то время. Я могла.

Когда девушка, наконец, возвращается с напитками, она, как и обещала, кладет листок бумаги с номером, нацарапанным на лицевой стороне, но на ее лице больше нет улыбки.

— Здесь я буду откровенна, — шепчет она, бросая взгляд на Харпер, чтобы убедиться, что она занята молочным коктейлем и не подслушивает, — У нас в городе не так уж много новых людей, особенно таких, как ты.

Я нервно сглатываю.

Ее взгляд смягчается:

— Ты от кого-то убегаешь, милая?

Движение позади девушки привлекает мое внимание, и я замечаю мужчину, ненамного старше девушки передо мной, который пристально смотрит на нас. Бросив взгляд на ее руку, я вижу обручальное кольцо у нее на пальце, и я понимаю, что это ее муж, и он наблюдает за ней, как ястреб, как будто я могу представлять угрозу.

— Нам просто нужно где-нибудь остановиться на пару дней, — тихо говорю я ей.

Поделиться своей историей — значит вызвать вопросы, а вопросы привели бы к расследованиям. Я не хотела, чтобы люди копались во мне или моем прошлом, я не хотела ничего, что могло бы привести его к нам. Я не могла так рисковать.

Она изучает мое лицо, ее губы печально опускаются.

— Я позвонила заранее, сказала им, что ты свяжешься с ними. У них будет готов номер в течение часа.

Слезы наворачиваются на мои глаза:

— Спасибо тебе.

— Ну что ж, — она встает, все сочувствие, которое было на ее лице, исчезло мгновение спустя, и теперь она сияет. — Что я могу предложить вам обеим?

Харпер заказывает макароны, когда я выбираю рыбу, и девушка даже приносит несколько раскрасок, чтобы развлечь Харпер, пока мы ждем.

Я почувствовала, что немного расслабляюсь, по мере того как тепло этого места уносит тревогу, которую я таила в себе три дня, и в комнате становится все громче и громче, шок от моего прибытия теперь прошел.

Мы с Харпер едим, и я плачу за еду, прежде чем собрать все сумки. Я позвонила в гостиницу после того, как девушка ушла от нас, чтобы сделать заказ, и она была права, пожилая женщина по телефону пообещала, что для нас есть номер, и будет готов, когда мы прийдем.

— Я провожу вас! — та же девушка, которая обслуживала нас в закусочной, быстро подходит к нам: — Кстати, меня зовут Имоджен, а тот мужчина, который продолжает пялиться — мой муж Шон. Не обращай на него внимания, он просто защитник.

— О, тебе не обязательно этого делать, — выпаливаю я. — Я уверена, что смогу найти туда дорогу!

— Я настаиваю! К тому же, я работаю здесь с самого рассвета, и мне нужно подышать свежим воздухом! — громко заявляет Имоджен, прежде чем выдохнуть: — Черт, извини!

Ее глаза расширяются, и она снова морщится из-за своих высказываний.

Впервые за долгое время я смеюсь.

— Все в порядке.

Она съеживается, стиснув зубы, когда смотрит на мою дочь:

— Вы издалека путешествовали? — спрашивает Имоджен, когда мы начинаем обычную прогулку по тихой улице, где никого не видно.

Это было почти жутковато: уличные фонари освещали лишь небольшие участки тротуара, оставляя большие погруженными в темноту, а от тишины у меня волосы встали дыбом. Я привыкла к шуму и суете большого города, к машинам, дыму и сиренам, а не к этому... покою.

— Чикаго, — говорю я ей.

Мы поворачиваем в конце улицы, и перед нами предстает большой дом. Он из белого камня, с колоннами на крыльце и плющом, который вьется вокруг них. За домом была просто кромешная тьма, но я могла видеть силуэты верхушек деревьев, тянущихся ввысь, как будто они могли дотянуться до черного, как вороново крыло, неба. Теплый золотистый свет льется от фонарей, установленных через каждые несколько ярдов на мощеной дорожке, с обеих сторон обрамленной густой зеленой травой.

Дверь открывается, и выходит пожилая женщина, вытирая руки полотенцем.

Подавляя тревогу, которая сжимает мне горло, мы продолжаем спускаться по неровной дорожке, запах свежеиспеченного хлеба и кофе доносится из открытой двери позади женщины.

Харпер остается тихой и нервной рядом со мной. Всего этого было много даже для меня, не говоря уже о ребенке. Имоджен помогает нести сумки, когда мы поднимаемся по ступенькам на крыльцо, и я наконец-то хорошенько разглядываю женщину.

Я бы дала ей лет пятьдесят пять, с проседью на висках, но остальные волосы были темно-черными. Темно-коричневая кожа и добрые глаза с возрастом обветрились, но в ее лице была такая доброта, мудрость и теплота. Я мгновенно успокоилась.

Одетая в тонкий свитер и темные джинсы, она излучает домашнюю атмосферу, которая смущала и в то же время успокаивала меня.

— Рути, — Имоджен отходит от меня, чтобы обнять женщину, падая в ее объятия без усилий, почти как член семьи.

Она смотрит на меня, все еще наполовину заключенная в объятия Рути.

— Рути — мать Шона, она управляла этим заведением, сколько? — она снова поворачивается к ней: — Прошло тридцать лет?

Рути закатывает глаза, но нежно кивает, ее губы растягиваются в улыбке:

— Вы, должно быть, наши новые гости, — она подходит ко мне, ее взгляд лишь на мгновение останавливается на синяках и припухлостях, прежде чем она переводит взгляд на Харпер и хлопает в ладоши: — Вам повезло, туристический сезон практически закончился, так что у нас полно свободных номеров!

Мы следуем на небольшом расстоянии позади Имоджен и Рути, и в тот момент, когда я переступаю порог, меня окутывает тепло домика, насыщенный аромат огня, горящего в очаге, и хлеба, остывающего на кухонном столе, мимо которого мы проходим, наполняет воздух. Здесь тихо, но не совсем заброшенно. Справа находится небольшой бар на территории отеля, но мы проходим мимо него и останавливаемся в небольшой зоне, похожей на стойку регистрации, с плюшевыми диванами цвета морской волны и фотографиями старых рыбацких лодок и маяков на стенах.

— Возвращайся к своему мужу, Имоджен, пока не стало слишком поздно, — командует Рути.

Имоджен закатывает глаза, но поворачивается.

— Было приятно познакомиться. Зайди в закусочную еще раз, а?

Я киваю, но ничего не обещаю, кто знает, как долго я еще здесь задержусь.

— Тогда, — Рути устраивается поудобнее за стойкой, — давайте вас зарегистрируем.

— Давайте начнем с вашего имени, — Рути улыбается мне по-доброму, ожидаемо, и я замираю. Я чувствую, как мои глаза расширяются.

Мое имя.

Такой простой вопрос.

Но я не могла дать ответ. Не тогда, когда мое имя было бы занесено в базу данных. Не тогда, когда базы данных можно взломать, а местоположения отследить.

Рути смягчается, темные глаза возвращаются к изуродованной части моего лица.

— О, дорогая, хорошо, — она кивает: — Я понимаю.

— Мне очень жаль.

— Нет, — Рути машет рукой, — не стоит.

— Я могу заплатить, — тороплю я, — наличными. У меня есть деньги.

— Н…

— Я настаиваю! — выпаливаю я, прежде чем она успевает отказаться, и падаю к сумке у своих ног, хватая сверху пачку.

Я не считала, сколько у меня с собой, и не совсем уверена, сколько я только что дала ей, но ее глаза расширяются при виде толстой пачки купюр, которые я только что протянула.

— Хорошо, — она берет немного и кладет на стол, прежде чем вернуть остальное, — Этого хватит на неделю.

Я соглашаюсь:

— Хорошо. Неделя.

— Наши комнаты на самом деле недостаточно велики для детей, — говорит мне Рути, — к нам приезжают в основном пары и подростки, но кровати большие, если вы не против разделить её.

— О нет, это прекрасно, — уверяю я, — Это прекрасно.

— Что ж, тогда я провожу вас наверх.

Я иду за женщиной, рука Харпер в моей, коридоры длинные и тихие, но я слушаю, как она рассказывает нам, когда подают завтрак, что у них есть свои куры на заднем дворе и, скорее всего, утром нас разбудит петух.

Это был огромный объем информации, которую нужно было усвоить, но я уловила несколько фрагментов, например, что залив находится всего в пяти минутах отсюда, если идти по посыпанной гравием дорожке из сада за домом, и что большинство предприятий скоро закроются на зимние месяцы.

Залив Рэйвенпик был оживленным весной и летом, заядлые туристы и любители природы приезжали на маленький остров, чтобы совершить восхождения на скалистые холмы, которые могли привести на вершину, откуда этот город получил свое название. (Прим. Название города «Ravenpeak Bay» дословно переводится как «Залив Вороньей Вершины»)

Я не видела залива, когда мы приплыли на лодке, но, по словам Рути, скала в устье залива имела форму головы Ворона, то есть клюва птицы, торчащего над водой примерно на высоте пятисот футов.

— Но зима здесь суровая, — сказала Рути и прищелкнула языком, осматривая наш багаж и одежду, которая была на нас. Я думаю, она правильно предположила, что мы не были готовы к грядущему резкому падению температуры.

Мы справимся. Я бы позаботилась об этом.

— Горничная приходит в одиннадцать, — Рути маячит в дверях. — Если вы не хотите, чтобы в вашей комнате убирали, просто дайте ей знать, когда она постучит.

Но затем, когда она поворачивается, чтобы уйти, я резко бросаюсь вперед, моя бесконечная благодарность, кажется, развязывает мне язык.

Тем не менее, столько доброты по отношению к незнакомому человеку.

Сначала Имоджен, теперь Рути...

Даже человек с лодки, каким бы неохотным и агрессивным он ни был, все равно помог незнакомцам.

— Майя, — говорю я, — меня зовут Майя, а это Харпер.

Она вздыхает.

— Пожалуйста, не вводите это в систему или что-то в этом роде, но я хотела, чтобы вы знали.

— Что ж, приятно познакомиться, Майя, и с тобой тоже, Харпер. Я искренне надеюсь, что вы обрете покой здесь, в Рэйвенпик.

Когда она закрывает за собой дверь, я ловлю себя на том, что шепчу:

— Я тоже.

Мне удалось поспать несколько часов. Не много, но достаточно, чтобы я больше не чувствовала себя зомби. Было самое раннее утро. Харпер проспала всю ночь, заснув вскоре после того, как Рути ушла от нас, а я заперла дверь. Я распаковала кое-что из нашей одежды, разбирая то, что мне удалось прихватить, когда я в спешке упаковывала вещи и убегала.

К счастью, у нас был ассортимент одежды, потому что в Чикаго тоже становилось холоднее, и большая часть одежды в верхней части обеих наших стопок была более теплой: брюки, леггинсы и свитера. Еще какие-то кроссовки и ботинки. Сегодня мне нужно было найти магазин, чтобы купить средства гигиены.

Как и было обещано, петух, о котором предупреждала нас Рути, начинает кукарекать еще до того, как солнце полностью показывается из-за горизонта. Однако Харпер не шевелится.

Любопытство заставляет меня отложить одежду, которую я складывала, и подойти к окнам. Прошлой ночью я выглянула из них, но была встречена такой темнотой, что никакое вглядывание или приспособление никогда не смогли бы проникнуть внутрь, но теперь, в пыльном свете рассвета, когда небо из полуночно-черного превратилось в бархатисто-фиолетовое, я смогла разглядеть лес, простиравшийся в конце двора.

Он выглядел неприступным, густым и темным, и я удивилась, как кому-то удавалось успешно ходить пешком по здешним окрестностям, если все леса выглядели именно так.

Мое внимание привлекает движение внизу, и я переключаю внимание, обнаруживая, что Рути уже встала и работает с ведром корма в руке, рассыпая его по двору для цыплят.

Удача.

Мне просто повезло, что я оказалась именно здесь. Что я решила спрятать нас с Харпер на той лодке. Я предположила, что она направляется обратно к одному из островов, но не знала, к какому именно. На самом деле, я даже не знала о существовании этого места.

Я жду еще час или около того, прежде чем решаю разбудить Харпер. Солнце уже полностью взошло, лучи света пробивались сквозь щель, которую я оставила в занавеске, и все больше и больше звуков доносилось до меня через закрытую дверь.

Я была голодна. И еще мне было любопытно.

Я не чувствовала себя в безопасности, но также не чувствовала, что мне здесь угрожает непосредственная опасность, и я хотела пойти перекусить, познакомиться с другими здешними жителями и, возможно, снова отправиться в город теперь, когда наступил новый день.

Харпер стонет и прячет лицо под одеяло:

— Просыпайся, малышка, я чувствую запах блинчиков.

— Блинчики? — она пищит, одним глазом выглядывая из-под одеяла. — У них есть сироп?

— Я не знаю, может быть, нам стоит пойти и выяснить, пока их всех не съели!

Она ахает от ужаса и вскакивает с кровати.

Я уже приняла душ и оделась, поэтому веду свою дочь в ванную, тоже мою её, а затем она надевает пару мягких леггинсов и вязаный свитер, которые я достала для нее. Я быстро заплетаю ее длинные каштановые волосы в косу и хватаю немного наличных, чтобы засунуть в карман своих джинсов.

Я не знала, покрывала ли сумма, которую я заплатила за номер, завтрак, и в любом случае я не возражала, но хотела быть готовой.

— О, пахнет вкусно! — Харпер выбегает, ускорив шаг.

Посмеиваясь, я иду за ее восторженным телом на запах и нахожу столовую, обставленную как небольшой ресторанчик, с окнами во всю стену, выходящими в сады и лес за ними.

Сотрудник проводит нас к столику и говорит, чтобы мы угощались по системе "шведский стол". Я совсем не вижу Рути, пока мы едим, Харпер съедает столько еды, сколько влезает, и я улыбаюсь, наблюдая за ней.

Это казалось чем-то нормальным, как будто последние три дня остались в далеком прошлом, и хотя я не сомневалась, что потребуется некоторое время, чтобы снова почувствовать себя в безопасности, я могла представить жизнь здесь.

Этот маленький городок на острове посреди океана.

Мирный.

Вот как я бы его описала.

Как только мы заканчиваем есть, мы убираем со стола и выходим из столовой, сталкиваясь с Рути у больших двойных дверей, ведущих в сад за домом, из-за открытых дверей доносится кудахтанье кур.

Она ласково улыбается:

— Вам хорошо спалось? — спрашивает она, прижимая поднос с посудой к бедру.

— Великолепно, — лгу я, и мудрая женщина замечает это, приподнимая бровь.

— Я вижу эти темные круги, — упрекает она. — Нелегко было, да?

Она не стала бы спрашивать прямо, но в этом был скрытый вопрос.

Что с тобой случилось?

Кто сделал это с твоим лицом?

— Я работаю над этим, — отвечаю я на ее вопрос. — Поднимаемся только наверх, верно?

— Конечно, милая, я уверена, что Рэйвенпик даст тебе все, что тебе нужно.

Я киваю:

— Мне нужно сегодня захватить кое-что в городе, так что мы лучше пойдем, — я поворачиваюсь, чтобы забрать Харпер, но место, где она была всего несколько мгновений назад, теперь пустует, и мое сердце уходит в пятки.

Мои широко раскрытые глаза устремляются к Рути, когда страх сковывает меня:

— Где Харпер?

Я вытаскиваю пень из кузова своего грузовика, поднимаю его так, чтобы можно было уравновесить вес на плече, когда несу большой кусок дерева на разделочную площадку к задней части домика.

Он издает громкий стук, когда я с ворчанием бросаю его на землю и располагаю получше, прежде чем наклониться, чтобы схватить топор, который оставил прислоненным к столбу. За моей спиной коттедж забит утренним транспортом, последние оставшиеся туристы цепляются за спадающую летнюю жару, но все они скоро уйдут.

Осень и зима были тихими. Почти безжизненными, и поэтому эти сезоны здесь, в Рэйвенпике, всегда были моими любимыми. Я опускаю топор серией хорошо рассчитанных и равномерных взмахов, прорубая линию поперек верхушки пня, древесина раскалывается с приятным треском по центру.

— Почему ты грустишь? — спрашивает тихий голос.

Я оборачиваюсь и вижу, что та же самая маленькая девочка с моей лодки смотрит на меня с нескрываемым любопытством и небольшим замешательством. Оглядевшись по сторонам, я нигде не нахожу ее матери.

— Тебе следовало быть внутри, — я ворчу, отбрасывая ногой половину обрубка, чтобы у меня было больше места для продолжения рубки.

Если бы я не сделал этого для Рути на зиму, она бы не стала этого делать и, скорее всего, замерзла.

— Почему?

Я сжимаю зубы:

— Отойди, — приказываю я.

Я слышу шарканье ее ног и незаметно проверяю, не находится ли она в пределах досягаемости моего удара, прежде чем опускаю лезвие, один, два, три раза, прежде чем дерево снова трескается пополам.

— Это выглядит непросто, мистер.

— Малышка, иди найди свою маму.

— Она внутри, я знаю, где она. — нахально отвечает она.

Господи, дай мне терпения.

Вместо ответа я притворяюсь, что девочки здесь нет, даже если чувствую, как ее взгляд прожигает мне затылок. Пять лет назад у меня определенно было больше терпения, чем сейчас. Я мог часами сидеть и отмечать цель, даже не дернувшись, мог допрашивать ее, покрытую кровью, под их крики, отражающиеся от стен, и все же ребенок заставляет меня волноваться.

— Ты мне не ответил. — говорит она, пока я складываю свежие поленья в хижину.

— Харпер!

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть девушку с каштановыми волосами, бегущую к нам с лодки, ее глаза расширились от страха. Синяки на ее лице были такими же сильными, как и вчера, сплошь синие, фиолетовые и черные, но отек прошел.

Она хватает маленькую девочку и прижимает ее к груди, как будто девочка отсутствовала несколько недель, а не самое большее несколько минут.

Резкий толчок в груди заставляет меня задержать дыхание, моя ладонь реактивно поднимается, чтобы похлопать по месту над органом, как будто это могло успокоить пятилетнюю боль, которая въелась в мои мышцы и поселилась там надолго.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты вот так не уходила? — девушка легонько ругается, поглаживая волосы девочки — Харпер.

— Я увидела лодочника, — отвечает девочка. — хотела поздороваться. Так поступают друзья.

— Э-э, — задыхается женщина, — я уверена, что у него есть имя, которое не «лодочник», Харпер.

— Ну, я не знала, как еще его назвать.

Женщина съеживается:

— Мне очень жаль.

Я отмахиваюсь, ничего не говоря. Если бы я так долго обходился без разговоров, то продержался бы еще дольше. Но что-то не давало мне покоя, за какую-то ниточку дергали, и вопросы вертелись у меня на кончике языка.

Поворачиваясь спиной к паре, я продолжаю сортировать поленья, когда слышу еще одни шаги. Рути и ее коварное колено я услышал бы за милю.

Она громко кричит:

— Торин!

Я игнорирую ее.

— Не прикидывайся глухим, — ругает она. — Сколько раз я тебе говорила, мальчик?

Мальчик? Мальчик?

Она говорила это каждый раз, и все же это по-прежнему действовало мне на нервы. Я уже очень давно не был мальчиком.

— Просто хочу убедиться, что ты не замерзнешь насмерть. — отвечаю я.

Я беру топор, чтобы распилить вторую половину пня, ловко размахиваюсь и слышу, как Рути утешает женщину позади меня.

— Не обращай на него внимания, Майя, — говорит она, — просто он немного замкнутый.

У меня в голове крутится ее имя… Майя...

Я подавляю усмешку и позволяю ее имени прокручиваться в голове. Майя. Думаю, подходит. Красивая, изящная и элегантная...

— Торин, — Рути привлекает мое внимание, и я со вздохом поворачиваюсь к женщине.

— Да?

— Ты не мог бы подвезти Майю в магазин? Я знаю, что после этого ты поедешь в ту сторону, ты всегда так делаешь.

— Все в порядке! Правда, я пройдусь, — выпаливает Майя.

— Скоро дождь, милая, — говорит Рути, не принимая отказа. — Торин может отвезти тебя, а когда он закончит то, что делает, он сможет забрать, не так ли, Торин?

Я ворчу:

— Будь готова к десяти. Если опоздаешь, я уеду без тебя.

Рути была и всегда будет вмешиваться во все чужие дела.

Даже когда Грейс была жива, она вмешивалась. Даже сейчас, когда она мертва, она вмешивается.

— Я... о, хорошо, — выдыхает Майя.

— Харпер останется со мной, — говорит Рути. — Покажу ей, как кормить цыплят и собирать яйца, тебе это понравится, не так ли?

— Да! — Харпер взвизгивает.

Со вздохом я слушаю, как они уходят.

Как, черт возьми, я умудрился вляпаться в это дерьмо, когда все, что хотел сделать сегодня, это наколоть дров, ухаживать за могилами на маленьком кладбище, а потом отправиться на своей лодке порыбачить. Теперь я был чертовым такси для женщины, которая спряталась на чужой лодке.

После того, как сложил бревна в хижине и убрал свое снаряжение, я возвращаюсь в домик. Я весь в грязи и пыльце, на моей коже выступает пот, и я оставляю отпечатки на начищенном деревянном полу Рути. Поделом ей было за то, что она вообще поставила меня в такое положение.

Но женщина не опаздывает. Она возвращается в фойе в отведенный десятиминутный промежуток времени, без своей дочери. Казалось, ей не хотелось оставлять ее, но в конце концов она это делает, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что девочка в безопасности.

Я мог двигаться.

Отойти в сторону, чтобы избежать столкновения. Но я этого не делаю.

Майя врезается прямо мне в грудь, ее крошечное тельце отскакивает от моего гораздо большего тела, за исключением того, что когда она спотыкается до такой степени, что почти падает, я протягиваю руку и хватаю ее, мои руки обвиваются вокруг ее рук, чтобы она не упала на задницу.

— Смотри, куда идешь, — рычу я.

— Извини, — бормочет она, краснея.

— Пойдем.

Она следует позади. Кроткая, вот как я бы назвал ее — кроткий маленький олененок, попавший в капкан. Я редко ошибался в людях; мои превосходные навыки чтения не допускали ошибок. Ошибки стоили жизней. В основном, моей жизни.

Она забирается через открытую дверь, которую я придерживаю для нее, и устраивается в кабине моего грузовика, ее маленькое тельце утонуло в большом автомобиле, а затем я закрываю ее дверь и направляюсь к водительскому сиденью, забираясь рядом с ней.

Почти мгновенно ее уникальный аромат ударил мне в нос, она пахла медом и весной, как дождь в жаркий день, и это чертовски бесит.

Между нами повисло тяжелое молчание, когда я вывожу нас из сторожки и направляюсь вверх по улице. Это было короткое путешествие, но, черт возьми, оно тянулось с ее маленьким, проворным телом рядом со мной.

— Откуда у тебя синяки? — спрашиваю я напрямую.

Она судорожно вздыхает:

— Это действительно не твое дело.

— Кто-то сделал это с тобой?

— Это не твоя забота, — огрызается она в ответ.

Я останавливаю грузовик перед магазином:

— Отлично. Вылезай.

— Ты такой гребаный мудак, — внезапно огрызается она, распахивая дверь, оставляя меня в шоке смотреть ей вслед.

Прошла неделя.

Целая неделя пребывания под крышей Рути, с завтраком по утрам и укладыванием спать Харпер, неделя исцеления и в то же время неудачи.

Я часто задавалась вопросом, сделала ли я правильный выбор. В глубине души я знаю, что это так. Ситуация была... неприятной. Это было сказано так чертовски легко, что меня затошнило, но я знала, что так оно и было, даже если я сидела там, рядом со спящей Харпер, в постели в незнакомом городе посреди ночи, думая обо всей своей жизни.

Я тихо плакала. Держала себя в руках, обхватив себя за туловище, как будто этого было достаточно, чтобы сохранять спокойствие, и я наблюдала, как синяки на моем лице менялись и трансформировались, меняя цвета, как какая-то садистская радуга. Они были менее болезненны. Немного болели, но терпимо, но все еще виднелись. Напоминание о том, от чего я убегала.

Но все было тихо.

Так чертовски тихо, что у меня в животе заныли нервы.

С тех пор, как я приехала, было два шторма. Один — на второй день пребывания здесь, другой — только прошлой ночью, и я слушала шум воды за окном, меня успокаивал проливной дождь, который барабанил по крыше домика и окнам, как будто это была мелодия, соответствующая бурным эмоциям внутри меня.

Меня воспитали быть тихой. Учения быть увиденной, а не услышанной, быть грациозной и бесшумной, делать то, что говорят, следовать приказам и отдавать их, когда от меня этого требуют, вбивали в меня так часто, что было трудно бороться с необходимостью кричать. Я хотела наброситься. Хотела взбунтоваться. Быть громкой.

Было ли это потому, что я наконец-то отошла от правил?

Но, конечно, были бы последствия, и именно угроза тех, кто держал меня в узде.

Но неделя была долгим сроком, не для многих, но для меня она казалась целой жизнью. Этого времени у меня никогда раньше не было.

С Харпер все было в порядке.

Она была счастлива. Она больше улыбалась, больше играла, была ребенком. Она помогает Рути по утрам, даже подружилась с курицей, которая поставила меня в тупик, заставив замолчать, когда она рассказала мне, она даже назвала ее Пиклз. По словам Харпер, курица Пиклз подошла прямо к ее ногам, как будто узнала ее, и Харпер посидела с ней, поглаживая ее перья, как собаку, и птице, казалось, это понравилось. Я не знала, нормально ли это, но я не собиралась отнимать это у своей дочери, даже если это было странно.

И Рути. Эта красивая женщина — настоящая находка.

Я больше не видела Торина с того первого шторма, Рути упоминала раз или два, что он был рядом, но я всегда скучала по нему, не то чтобы мне было что сказать этому человеку. Он был подобен водам, окружающим этот маленький остров в разгар шторма, бурным, неспокойным и непредсказуемым.

Я ему не нравилась, это было очевидно, но я предполагала, что сама напросилась на это. Рути говорит, что он такой со всеми, но я подумала, не говорила ли она это просто для того, чтобы пощадить мои чувства.

— Как к тебе относятся в Рэйвенпик-Бэй? — спрашивает Имоджен, когда я сажусь, Харпер проскальзывает на другую сторону кабинки, и Рути присоединяется к ней.

— Здесь чудесно, — улыбаюсь я, говоря правду. — Совсем не похоже на то, к чему мы привыкли, не так ли, Харпер?

— Да! — она усмехается: — Но я скучаю по школе.

Я вздрагиваю, опускаю голову и рассеянно смотрю в меню передо мной.

— Ну, вы задержитесь здесь ненадолго? — спрашивает Имоджен.

— Думаю, да, — киваю я, не в силах побороть чувство вины, которое, я знаю, они увидят на моем лице.

Какой вред я причинила своему ребенку, убегая?

— У нас есть школа. Она маленькая, так как здесь не так много детей, тебе следует записать ее туда.

— Здесь есть школа?! — удивленно выпаливаю я.

Я ни одной не видела.

— Конечно, есть, но она действительно маленькая, всего с двумя преподавателями, но зарегистрирована.

Харпер задыхается:

— Можно, мамочка?

— Я имею в виду, — я сглатываю, — эм, да?

Харпер взволнованно визжит, подпрыгивая на стуле, а Рути хихикает.

— Теперь определенно останетесь здесь, — комментирует Рути.

Я слегка улыбаюсь и наклоняю голову, соглашаясь.

После того, как мы поели и оплатили счет, Рути показывает мне школу, она была закрыта, так как сейчас было вечернее время, но она пообещала отвести меня утром, чтобы записаться. Вечер был ясный, холодный, но безветренный, поэтому мы решили прогуляться пешком от сторожки до закусочной, чтобы поужинать.

— Послушай, милая, — говорит Рути, — я не знаю, что привело тебя сюда, и это не мое дело, но я не думаю, что тебе стоит возвращаться.

Харпер скачет впереди нас, на виду, но достаточно далеко, чтобы тихие слова Рути не достигли ее маленьких ушей.

— Возвращаться — это не вариант, — честно признаюсь я, — я просто не могу.

Я бросаю взгляд на пожилую женщину, но она смотрит на исчезающие синяки на моей щеке.

— Нет, милая, ты не можешь.

Воцаряется уютная тишина, и мы почти возвращаемся в коттедж, когда Рути замедляет шаг. Харпер убегает через ворота сторожки впереди, направляясь вокруг здания, а не внутрь, вероятно, к цыплятам на заднем дворе.

— Раз уж ты остаешься здесь, нам, наверное, стоит подыскать тебе место для ночлега, а?

— Я не могу снять квартиру, Рути, — съеживаюсь я, — Только не со всей этой бумажной волокитой.

— Я понимаю, — кивает она, — На мое имя есть свободная хижина недалеко от пристани, она принадлежала кому-то очень особенному, кто оставил ее мне после того, как они скончались. Это был дом дочери моего лучшего друга.

— Я не могу, Рути!

— Он пустовал пять лет, Майя, — вздыхает Она. — Я знаю, она бы хотела, чтобы ею пользовались и жили.

— А что насчет дочери?

Рути быстро отводит взгляд, прежде чем снова поднять его на меня.

— У меня есть ключи, дом меблирован, но, вероятно, не помешала бы хорошая уборка.

— Рути...

— Тебе нужно где-то обосноваться, — говорит она, — Это место идеально.

Я прикусываю нижнюю губу:

— Сколько стоит аренда? — я спрашиваю, и когда Рути ахает, готовая драться со мной, я перебиваю: — Нет! Сколько стоит арендная плата? Я не буду жить бесплатно.

— Хорошо, как насчет того, чтобы пойти посмотреть ее завтра утром, и если тебе понравится, мы сможем обсудить аренду после?

Я прищуриваюсь, глядя на нее, пытаясь сообразить, как она будет спорить со мной по этому поводу завтра, но, думаю, сейчас я могла бы согласиться:

— Хорошо, да.

Она торжествующе улыбается, ее темные глаза сверкают:

— Ну, хорошо, давай зайдем внутрь, ладно? Мы можем обсудить это подробнее утром.

Сон преследовал меня.

Майя.

Я не мог убежать от этой женщины, она была в сторожке, в городе, появлялась везде, куда бы я ни повернулся, а теперь она здесь, в доках, прогуливается с Рути и своей дочерью, скачущей впереди. Они не смотрят на меня, когда я стою в лодке, готовый отправиться на утреннюю рыбалку, но я вижу их. Ее.

По прошествии недели синяки на ее лице стали намного светлее, ее кожа менее бледной и впалой, как будто просто пребывание здесь в течение недели было для нее лучшим лекарством. Она лучезарно улыбается всему, что говорит ей Рути, и, черт возьми, все ее лицо светится, когда она улыбается.

А потом я ругаю себя за то, что заметил такую гребаную глупость.

С усилием, немного превышающим необходимое, я бросаю свое снаряжение и бросаюсь к штурвалу, заводя двигатель, прежде чем отъехать от причала.

Я не знал, почему ее присутствие так сильно беспокоило меня или почему при виде нее по моему телу пробегала боль иного рода, но мне это не нравилось. Ни капельки.

Остаток утра я провожу на лодке, возвращаюсь сразу после обеда, обнаруживаю, что в доках снова тихо, и бросаю якорь, выгружаю дневной улов с лодки и направляюсь к хижинам, распродавая его городским предприятиям, прежде чем отправиться домой.

Я был потным, уставшим и чертовски хотел принять душ, но эта улыбка на лице Майи не давала мне покоя этим утром. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как она отдает все в своих улыбках. И я хотел, чтобы эта улыбка была адресована мне.

То, что она занимала мои мысли, и то, что мое любопытство начинало брать верх над моими импульсами, было как-то нехорошо. Что я хотел заставить ее улыбнуться так, как она улыбнулась Рути сегодня утром.

Дверь с глухим стуком открывается, когда я вхожу в дом, бросаю ключи в стеклянную тарелку на столе у входа и скидываю ботинки. Дом был изолирован, единственным соседним зданием была двухместная хижина, которая пустовала уже пять лет и, вероятно, еще долго будет оставаться пустой. С того дня я ни разу не заходил в старую хижину Грейс, даже отказался от нее, когда ее мать, да упокоится она с миром, пыталась передать ее мне после своей смерти, и теперь она стоит, как темный дом с привидениями, напротив моего.

Хотя этот дом преследует меня каждый день, я не мог уехать отсюда. Этот дом, в котором я нахожусь, был построен исключительно для нас, недалеко от воды, чтобы Грейс могла наблюдать за штормами на море, как она любила делать, из окна во всю стену на верхних этажах. Это было достаточно далеко от города, чтобы меня никто не беспокоил, и достаточно близко к воде, чтобы быстро выбраться к ней утром. Помогло и то, что я был недалеко от троп, которые вели меня через, казалось бы, бесконечные леса, доминирующие в этом маленьком городке, вплоть до Рэйвенпик, откуда на многие мили открывается чистый вид на океан.

У моего брата была хижина в лесу, хотя чаще всего она пуста.

Как будто он знал, что я думаю о нем, хотя бы на секунду, его имя всплывает в моем телефоне, устройство громко жужжит на дубовой стойке.

Эверетт был на три года моложе и женат на своей работе.

— Ретт, — отвечаю я за секунду до того, как линия обрывается.

Он просто продолжал бы звонить.

— Тор! — он шумно приветствует меня.

Мой младший брат так и не повзрослел, и я одновременно любил и ненавидел это в нем.

— Ты уже выходишь на пенсию?

— Отвали.

Он усмехается:

— Тебе нужно убираться с этого проклятого острова, брат, он сделал тебя мягче.

— Этот остров меня вполне устраивает, Ретт.

— Послушай, я дал тебе пространство, время, что еще тебе нужно? Киска? Я могу это устроить.

— Чего ты хочешь? — я нетерпеливо вздыхаю, падаю на диван и откидываю голову на подушки.

— Прошло пять лет.

— Сейчас Грейс не имеет никакого отношения к моему жизненному выбору.

— Чушь собачья. Она умерла. Это печально. Но не то чтобы мы раньше не сталкивались со смертью.

— Она была моей женой, — рычу я. — Мой сын умер!

Между нами повисает тишина.

— И прошло уже пять лет.

— Я не вернусь на работу, так что оставь это.

— Они спрашивают о тебе, — он говорит: — Наши старые контакты, черт возьми, даже новые, они хотят знать, что случилось с печально известным Торином Эйвери. Человеком безжалостным. С тем, кто никогда не промахивался. Предлагают двойную плату, чтобы заключить с тобой контракт.

Он пытался насытить давно умершее эго. Конечно, от этого дерьма тогда у меня бы закачалась кровь, забилось сердце.… Вселять страх в круг людей, которые знали, кто мы такие, нас разыскивали по громким делам, потому что они чертовски хорошо знали, что я выполню работу без лишних вопросов.

Это то, что привело меня на ту чертову яхту в день смерти Грейс и Лео.

— Черт возьми, у меня даже есть контракт прямо сейчас, предлагающий заплатить втрое большую цену, потому что хочет, чтобы ты это сделал.

Я невесело смеюсь, он хотел, чтобы я остался на работе, чтобы обналичить эту зарплату.

— Свяжись с Кольтеном, он такой же востребованный.

— Колт был арестован несколько месяцев назад, ублюдок встал и ушел, и с тех пор его никто не видел.

— Он мертв?

— Этот ублюдок, блядь, не умрет, Торин, это не в его натуре. — Кольтен, хотя и не Эйвери по фамилии, был воспитан как один из них. Мой отец нашел его, когда он был ребенком, и вырастил так же, как и нас.

— Ну, я не буду этого делать, Ретт, найди кого-нибудь другого.

— У тебя нет ни малейшего искушения? Почувствовать этот порыв.

— Нет.

Это были долгие пять лет. Когда тебя воспитывают убийцей, смерть становится зависимостью. Ты жаждешь ее. Мне это нужно.

Но, как наркоман на реабилитации, я был чист в течение некоторого времени, и я бы не вернулся без чертовой причины, а прямо сейчас таковой не было.

Никакое количество времени не очистит мои руки от запятнавшей их крови, я знал это. И если Ад существует, я не сомневаюсь, что там есть огненная камера с моим именем на ней, но кровь моей жены и моего сына была последней каплей, коснувшейся этих ладоней.

Я вешаю трубку через пять минут, пока Эверетт пытается убедить меня заключить контракт, в память о старых добрых временах, как будто мы играли в футбол, а не отнимали жизни, и устраиваюсь поудобнее на диване, задрав ноги.

Предполагалось, что я посплю всего несколько минут, но, когда я просыпаюсь, прошло уже несколько часов, день давно закончился, и луна находится высоко и выделяется на фоне черного бархатного неба.

Со стоном я потягиваюсь, глядя на воду и серебряное отражение волн, набегающих на берег, прежде чем отправиться на кухню за пивом. Но я останавливаюсь прямо перед холодильником, мое внимание привлекает свет за кухонным окном.

Здесь не должно быть света. Никакого гребаного света.

Мне требуется слишком много времени, чтобы понять, что свет исходил из хижины.

Хижина, которая должна быть пустой.

— О, черт возьми, нет, — рычу я, хватая Глок из-под прилавка и обуваюсь в ботинки, которые оставил у двери.

Сначала безбилетник на моей чертовой яхте, а теперь вор.

Что за дерьмовое шоу за неделю.

Темнота доков скрывает меня, когда я пробираюсь через них, низко пригнувшись, хотя знаю, что они не заметят меня, пока не станет слишком поздно. Я добираюсь до домика, заглядывая через окно внутрь. Дом был освещен, но небольшая гостиная и кухня пустовали. Все выглядело так же, за исключением того, что с мебели были сняты чехлы и смыта пыль.

Значит, скваттеры.

Не сегодня.

Дверь открывается легко, но со скрипом, который заставляет меня остановиться. Когда никто не появляется, чтобы выяснить причину шума, я делаю последний шаг внутрь и тихо закрываю за собой дверь. Не было найдено никаких вещей, ничего, что указывало бы на то, кто взял на себя смелость украсть этот дом, но я слышал, как льется вода и как она плещется о края ванны.

Все двери, кроме главной спальни, закрыты, а дверь в ванную была слегка приоткрыта, пропуская мягкий свет в затемненный коридор. Я знал этот дом. Я знал, что из коридора не смогу разглядеть ванну за дверью, поэтому собирался застать этого человека голым.

Не медля ни секунды, я распахиваю дверь и врываюсь внутрь.

После того, как я уложила Харпер в ее новую постель и поцеловала ее на ночь, я закрываю дверь и возвращаюсь на милую маленькую кухню, чтобы выпить бокал красного вина, пока течет вода в ванне, аромат меда от пара разносится по дому.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз принимала ванну. Мне никогда не разрешали их, и я не была уверена, что знаю, почему это правило действует.

Но теперь у меня не было правил. Итак, я пила вино и принимала ванну.

Хижина была красивой, причудливой и уютной, с оригинальными деревянными элементами декора, большим камином, мягкой мебелью и окнами, выходящими на залив. Я никогда не видела ничего подобного, но это был залив Рэйвенпик с его потрясающими лесами и сонным городком. Это было похоже на что-то из сборника сказок.

Ступая босыми ногами по твердому деревянному полу, я направляюсь в ванную, закрываю дверь пяткой и делаю глоток вина, которым угостила себя в магазине.

Ванна была почти полна, но я не хотела больше ждать, поэтому снимаю одежду, оставляя ее кучей на полу, и залезаю в горячую воду, вздыхая, когда погружаюсь в пену со стаканом в руке.

О, это так чертовски приятно. Я почти полностью погружаюсь под воду, заглушая любой возможный шум, пока балансирую вином на краю ванны и закрываю глаза.

Это было просто слишком хорошо, чтобы быть...

Внезапный громкий хлопок заставляет меня вынырнуть из воды, выплескивая ее через край на пол, в то время как стакан почти выскальзывает у меня из рук.

У меня вырывается визг, страх проникает в каждый атом моего существа.

Он нашел меня.

Он нашел меня!

— Какого хрена ты делаешь!?

Знакомый голос заставляет меня открыть глаза, и тогда я вижу его.

Торин стоит посреди ванной с пистолетом в руке и не сводит с меня глаз. С каждого обнаженного дюйма меня.

— Убирайся! — я кричу.

— Что ты здесь делаешь?! — он требует ответа.

Мои глаза расширяются, когда я пытаюсь прикрыться, прикрывая грудь руками и подтягивая колени к груди, но я была почти уверена, что он все равно все это уже видел:

— Прошу прощения! Что ты здесь делаешь!?

Его взгляд опускается туда, где я прикрываюсь свое тело, моя кожа раскраснелась от жары, а теперь и от абсолютного унижения:

— Господи Иисусе! — восклицает он, словно только сейчас осознав, что перед ним обнаженная женщина.

— Что происходит? — звучит сонный голос Харпер, когда она заходит в ванную.

Торин быстро отводит руку назад, пряча оружие за спину, чтобы Харпер его не увидела.

— Я... он...

— Вылезай из ванны, — тихо шипит Торин, — Нам нужно поговорить.

Как будто я осталась бы в ней теперь, когда у меня под крышей был сумасшедший.

— Тогда убирайся! — я выплевываю.

Он помогает увести Харпер из ванной и закрывает дверь, но они выходят в коридор. Я слышу, как они тихо разговаривают, Торин пытается уговорить мою дочь вернуться в постель. Какого черта он вообще здесь делал!?

Я быстро выхожу из ванны. Я не захватила с собой никакой одежды, но у меня был халат, поэтому после быстрого высыхания, которое все еще оставляло большую часть меня мокрой, я надеваю его, плотно затягивая, прежде чем вылететь в коридор, когда дверь спальни Харпер закрывается.

Голубые глаза Торина устремляются на меня, и накопленный за годы женский гнев на дерзость мужчин заставляет меня тихо шагнуть вперед, горло горит, а сердце бешено колотится.

— Я, блядь, не знаю, кем ты себя возомнил, — говорю я устрашающе тихим голосом, так сильно сжимая пальцы в ладонях, что чувствую, как ногти впиваются в кожу. — Или какое, по-твоему, у тебя есть право, как ты, черт возьми, смеешь! Как, блядь, ты посмел ворваться сюда, в ванную, пока я принимаю ванну, размахивая своим чертовым пистолетом, как будто ты играешь в Бога.

— Майя, — он поднимает одну руку, другая свободно свисает вдоль тела, словно пытаясь успокоить меня.

— Убирайся. Вон.

— Предполагается, что в этом доме никто не жил, — его ноздри раздуваются, а тело напрягается.

— Ну, угадай, придурок, что это уже не так.

Его глаза сужаются.

— Этот дом тебе не принадлежит.

— Он твой? — я кладу руку на бедро и приподнимаю бровь.

Он по-прежнему молчит.

— У меня было достаточно гребаных мужчин, думающих, что они могут помыкать мной. Думающих, что они могут угрожать мне. Я даю тебе еще одну чертову минуту, чтобы убраться из этого дома.

Он усмехается, приподнимая темную бровь:

— Или что, маленькая лань? — он бросает вызов: — Что ты будешь делать?

Я делаю шаг вперед, он отступает назад, его губы кривятся в подобии ухмылки. Мы добираемся до жилой площади, и в какой-то момент, должно быть, начался дождь, потому что я слышу, как он барабанит по стеклу на окнах, и откуда-то слева, где находилась гостиная, доносился звук капель. Привлеченная шумом, я отвожу взгляд от Торина, и это было ошибкой.

Мое равновесие внезапно нарушается, когда большие, сильные руки хватают меня за предплечья, разворачивая меня, прежде чем мое тело толкают вперед, грудь сталкивается со стеной, когда одна рука фиксирует оба запястья у меня за спиной, а другая поднимается, чтобы сжать мне челюсть. Это не было ни напряженно, ни болезненно, просто предупреждение и напоминание.

— Правило номер один, — дыхание Торина дразнит меня за ухом.

Мое сердце, кажется, готово выпрыгнуть прямо из горла, и старые инстинкты хотят включиться. Я прикусываю свой язык, чтобы остановить извинения, чтобы подавить потребность подчиниться.

— Если ты угрожаешь кому-то, а потом отводишь от него взгляд, ожидай, что тебя прикончат. Не притворяйся львом, когда на самом деле ты всего лишь мышь.

Его передняя часть прижимается к моей спине, каждый его твердый дюйм, и, черт возьми, он твердый. Мужчина ростом шесть футов пять дюймов, с мышцами больше, чем мои чертовы бедра, и руками, которые могли обхватить оба запястья без особых усилий.

— Пошел. Ты, — мне удается выдавить сквозь тошноту, от которой болит горло.

Мои глаза щипало от непролитых слез, но он все еще держит меня, не давая возможности пошевелиться.

— Защищайся получше, маленькая лань, иначе ты можешь оказаться загнанной в угол чудовищем, гораздо более страшным, чем то, от чего ты убегаешь.

У меня перехватывает дыхание, когда он, наконец, отпускает меня, но я не двигаюсь, прислоняюсь к стене, слушая, как его уверенные, размеренные шаги удаляются, и дверь открывается с паузой.

— Там течет, — последнее, что он говорит, прежде чем дверь со стуком закрывается и наступает тишина.

Я бросаюсь к двери на нетвердых ногах и поворачиваю замок, захлопывая засов поперек, и вот тогда я проигрываю битву с демонами. Мои колени ударяются об пол, и я сворачиваюсь калачиком, пытаясь набрать воздуха в легкие.

Быть загнанной в клетку кошмарами и искалеченной страхом было почти так же плохо, как пережить ужас собственными глазами.

Когда это закончится?

Когда же это прекратится!?

Я остаюсь там, на коленях, а за моей спиной протекает крыша, и мерное "кап, кап, кап" воды пропитывает старый ковер перед камином, помогая успокоить расшатанные нервы.

Только когда я чувствую, что снова могу дышать, я встаю, подавляя стон, когда мои ноющие мышцы сводит судорогой из-за положения, в котором я оставалась слишком долго. Я вытираю воду с пола и вешаю мокрый коврик у двери, чтобы он просох, если дождь когда-нибудь прекратится. Подставив ведро под течь, я устало плетусь в спальню. Я была измотана. Морально. Физически.

Забравшись под свежее постельное белье, все еще в халате, с влажными волосами, я легла посередине, глядя в окно, на котором сейчас не было занавесок, и увидела огни, освещающие темноту напротив.

Торин?

Этот человек внушал ужас.

Гребаный мудак.

Моя рука тянется к запястью, но он не оставил следов или какой-либо боли после того, как удерживал меня. Он держал меня, я не могла пошевелиться, там должно было что-то остаться, но ничего просто не было.

Я не думаю, что он хотел причинить мне боль, хотя я знала без малейших сомнений, что он мог бы и, вероятно, сделал бы это, если бы захотел.

Только когда гаснет свет, погружая весь мир вокруг меня в состояние такой темноты, что я не могу различить ни единой фигуры, я решаю закрыть глаза и позволить усталости тянуть меня вниз.

Меня будит стук в дверь. Над моей головой, или это так кажется — на самом деле нет, не прямо надо мной, а доносится откуда-то из глубины дома.

— Харпер? — окликаю я, голос срывается со сна. — Харпер?

Солнечный свет проникает в окно, окрашивая спальню в золотистый оттенок, который согревает пространство вокруг меня. Встав с кровати, я протираю глаза и выхожу в коридор. Дверь в спальню моей дочери была уже открыта, ее пижама валялась на полу, как будто она одевалась в спешке.

— Харпер! — я кричу снова, и именно тогда вижу, что дверь слегка приоткрыта.

Забыв обо всем, я бросаюсь к двери, распахивая ее шире, мои босые ноги приземляются в грязную жижу, оставшуюся после дождя прошлой ночью. На улице было прохладно, несмотря на солнце, и моя дочь была прямо там, сидя на чем-то, похожем на ящик с инструментами, скрестив ноги и наблюдая за чем-то на крыше дома.

— Харпер! Что ты делаешь?

— О, привет, мама, — она улыбается мне с порозовевшими щеками. — Я говорила ему не подниматься туда. Это небезопасно.

— Кому?!

— Лодочнику.

— Торину!?

Не обращая внимания на грязь, которая хлюпает у меня между пальцами ног, я пересекаю пространство между нами и вскидываю голову.

И действительно, Торин был на крыше, одетый в обтягивающие черные джинсы и белую футболку, бейсболка закрывала его лицо, когда он забрался на крышу.

У меня отвисает челюсть.

— Ты говорила мне, что я буду ловить мух, если буду вот так держать рот открытым, — услужливо подсказывает Харпер.

Я сжимаю зубы и перевожу взгляд с дочери на мужчину на крыше, который, похоже, меня здесь не заметил.

— Как долго он там находится?

Харпер пожимает плечами:

— Он был там, когда я проснулась. Не спустился вниз, даже когда я позвала его и сказала, что это опасно.

К карнизу дома была прислонена лестница, и он стоял ко мне спиной. Несмотря на холод, футболка промокла от пота.

— Торин? — я, наконец, окликаю его.

Остановившись, он смотрит на меня через плечо, его серые глаза прикрыты козырьком кепки, но я все равно чувствую их на себе.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Там протекало.

— Хорошо, но это не объясняет, что ты делаешь.

— Я устраняю эту чертову течь.

— О.

Клянусь, я слышу, как он раздраженно вздыхает, прежде чем вернуться к работе, которой занимался.

Я продолжаю стоять там, Харпер рядом со мной, и мы таращимся на него.

— Ты заболеешь, стоя на мокрой земле без обуви на таком холоде. Иди оденься, Майя, — приказывает Торин, даже не глядя на меня.

— Мама! — Харпер ахает: — У тебя такие красные ноги!

Черт.

— Либо заходи внутрь, либо оставайся здесь, Харпер. Я вернусь через минуту.

— Я составлю компанию своему новому другу, — гордо заявляет она.

— Я уверена, что так и есть, милая, — я улыбаюсь ей сверху вниз, прежде чем тащусь обратно по грязи, съеживаясь от ощущения песка и земли под ногами, и пытаюсь вытереть их как можно лучше, прежде чем войти в дом.

Когда я, наконец, одеваюсь и на самом деле надеваю туфли, то выхожу обратно и нахожу Харпер на том же месте, а Торина спускающимся с крыши.

Торин бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем отвернуться, направляясь к ящику с инструментами, который Харпер все еще использовала в качестве сиденья.

— Нужен ящик, ребенок, — фыркает он, молоток болтается в его грязной руке.

— Хочешь кофе? — выпаливаю я.

— Нет, — отвечает он, ожидая, пока Харпер отойдет подальше, прежде чем бросит свои инструменты обратно в ящик.

— Тебе не нужно было этого делать.

— У тебя есть дрова? — спрашивает он.

— Что?

— Быстро становится холодно, в ближайшие пару недель выпадет снег, а отоплению в этом домике больше лет, чем тому, что у Рути. Тебе понадобится огонь.

— О, ладно. Я с этим разберусь.

Он что-то бурчит в ответ, и я начинаю понимать, что он часто это делает. Он поднимает ящик и хватает лестницу, прежде чем направиться обратно в свой дом.

— Он не выглядит очень счастливым, мама, — комментирует Харпер, вкладывая свою холодную руку в мою.

— Нет, детка, это не так, но иногда люди не хотят быть счастливыми все время.

— Ты счастлива, мама?

— Я буду, — честно отвечаю я, не желая лгать, — Мы будем. Нам просто нужно подождать.

— Теперь я могу позавтракать?

Я улыбаюсь, сдерживая смех от того, как легко детям сбиться с пути и кивая:

— Иди в дом. Я буду через минуту.

Оставшись одна на улице, я смотрю, как уменьшающаяся фигура Торина исчезает за стеной его дома, прежде чем бросить взгляд на залив. Это действительно был сказочный остров с деревьями, окружающими город, и вершиной, которая подобно часовому стоит над входом в залив. Бурные воды громко разбиваются о прибрежные скалы, прежде чем пронестись по зернистому песку. Лодки лениво покачиваются на волнах, вдоль пирса тянутся пришвартованные лодки вдоль пути. Хижины на стороне Торина кажутся оживленными, там рыбаки и их жены сидят в шезлонгах, наблюдая за водой и наслаждаясь ранним утренним солнцем.

Я никогда и не мечтала, что такое место может существовать, тихий сонный городок, расположенный на острове посреди океана. Это было далеко от городской жизни, которую я знала, бетонные джунгли с постоянным шумом и загрязненным воздухом. Здесь было свежо. Это было ново.

И именно здесь я сделаю следующий шаг. Следующий скачок.

Пришло время забыть, кем я была раньше, и вырасти из этого.

Меня ничто не останавливало. Никто меня не останавливал.

И хотя я сбежала чуть больше недели назад, я почувствовала, что эти цепи начинают ослабевать, напряжение спадает, и я делаю свой первый настоящий глоток свободы.

Синяки сойдут. Порезы заживут.

И я, и моя дочь пережили бы это так же.

Все было бы хорошо; у нас все было бы хорошо.

Вдыхая соленый воздух, я позволяю себе расслабиться и поворачиваюсь обратно к хижине, где меня ждет Харпер, позволяя себе рискнуть бросить последний взгляд на большой дом напротив. Торин больше не появлялся, но я сомневалась, что смогу избежать встречи с ним, когда он был моим ближайшим соседом, а это был очень маленький городок.

Я бы поблагодарила его за крышу над головой, но это все, что я была должна этому стойкому мужчине, а после прошлой ночи ему повезло, что я дала бы ему даже это.

Я бы не стала осуждать его, даже если бы не была согласна и все еще злилась на него.

У всех нас есть свое прошлое, и, насколько я знала, его могло быть таким же сложным, как и мое.

Я мою руки в раковине, наблюдая, как грязная вода по кругу стекает в слив. Занимать себя было единственным известным мне способом жить.

Начиная с работы по дому, заканчивая рыбалкой и случайной работой по городу, я справлялся. Переход от жизни, которую я вел раньше, где все было в постоянном движении, постоянно менялось, к этой жизни был чем-то таким, к чему даже прошедшие годы не могли заставить меня приспособиться. Я бросил это. Ту жизнь. Но, по правде говоря, мне следовало сделать это раньше. Я должен был сдержать свое слово.

Я смотрю в окно, солнце уже садится, принося с собой пронизывающий холод. Зимы здесь были жестокими, и без дров для очага Майя и Харпер замерзли бы в этой чертовой хижине.

Хижина, в которой все равно не стоит жить.

Я хватаю полотенце с вешалки, грубо вытираю руки, пытаясь не представлять ее порозовевшую кожу от горячей воды в ванне, пытаюсь не вспоминать, как я наблюдал, как единственная капелька воды скатывается по женственному изгибу ее шеи. И уж точно я не позволял себе вспоминать, каково это — прижимать ее к стене, ее крошечное тельце, зажатое под моим.

Я поправляю свой член, раздраженный тем, что впервые за пять чертовых лет не могу себя контролировать. И то, что эта гребаная женщина была проблемой, не помогло.

Она может выглядеть как маленькая лань, но от этой женщины исходили неприятности.

Хватаю пиво из холодильника, заставляю свой член опуститься, думая о чем угодно, только не о ней, и падаю на диван, поднося холодный напиток к губам. Я успеваю сделать всего два глотка, когда раздается стук в дверь.

Люди в этом городе знали, что лучше не беспокоить меня. Единственной, у кого хватило смелости сделать это, была Рути, так что именно ее я жду, когда подхожу к двери.

Только это не Рути.

Майя немного неуверенно стоит на крыльце, ее темные волосы убраны с лица, но, как будто непослушные пряди не выдерживают укрощения, два густых завитых завитка обрамляют ее лицо, зеленые глаза неуверенно наблюдают за мной.

— Что? — я ворчу.

Ее ухоженные брови неодобрительно хмурятся.

— Неудивительно, что ты всегда один, — шипит она. — Ты такой грубый.

— Ты стоишь на моем крыльце, в моем доме, оскорбляешь меня, называя грубияном?

— Приветствие не повредило бы тебе, Торин.

— Чего ты хочешь, Майя?

— Я приготовила тебе это, — она сует мне в руки блюдо, не оставляя выбора, кроме как схватить его. — В благодарность за устранение протечки.

Запах запеканки просачивается сквозь ткань, которой она накрыла крышку, и у меня чуть слюнки не текут от этого запаха.

— Не подавись этим, — огрызается она, прежде чем развернуться, — Или подавись, мне на самом деле все равно.

Ее маленькое тельце стремительно вылетает из моего дома, оставляя меня смотреть ей вслед, пока от гнева напрягаются ее мышцы и приподнимаются плечи. И хотя между ее хижиной и моим домом приличное расстояние, я почти слышу, как громко она хлопает входной дверью, даже не обернувшись ко мне.

Я стою с тарелкой в руке, слегка озадаченный, и жду несколько минут, чтобы посмотреть, вернется ли она, но когда это кажется маловероятным, я возвращаюсь в дом, ставя тарелку на столик.

А потом я смотрю на блюдо так, словно это бомба, готовая взорваться.

Она приготовила мне еду.

Уже давно никто не готовил мне еду. Даже Рути, которая является постоянной наседкой в городе.

— Это просто жест доброй воли, — бормочу я себе под нос, срывая салфетку и обнаруживая самую аппетитную запеканку, которую я когда-либо видел.

Грейс была хороша во многих вещах, но кулинария не входила в их число.

— Черт, — рычу я, какого хрена я делаю?

Сравниваю их, как будто Майя находится в том же царстве, что и моя покойная жена. Отложив все это в сторону, я беру блюдо и засовываю его в духовку, включая огонь, чтобы оно снова прогрелось, но ловлю себя на том, что снова смотрю в окно. В сторону этого проклятого домика. С приходом и уходом вечера темнота окутывает этот маленький остров, и свет из этого маленького домика разливается по небольшому участку травы, который образует передний двор. Я мог видеть ее, просто ее очертания за окнами, и приказывать себе держаться от нее подальше.

Несмотря на здравый смысл, я обнаруживаю, что встаю ни свет ни заря, и топором раскалываю деревяшку, прежде чем добавить в кучу рядом со мной. В заливе было оживленно, несмотря на время, городские рыбаки вставали рано, так как небо было ясным, а воды, окружающие город, несколько спокойными. Рыбалка была основным источником дохода для города, и эти люди серьезно относились к своему улову.

Час спустя я вижу, как Майя выходит из дома с Харпер на буксире. Она бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем отвести его, и они начинают свою прогулку по направлению к городу и тому месту, куда они собираются пойти на день. Не было похоже, что они вдвоем уйдут в ближайшее время, и даже при том, что я делал это, мне не нужно было находиться рядом с ними.

Даже если любопытство терзало мой разум, умоляя узнать больше.

Как только девочки скрываются из виду, я загружаю бревна в кузов грузовика и проезжаю небольшое расстояние до хижины, прежде чем начать выгружать бревна в небольшое укрытие сбоку от дома, прежде чем нацарапать записку и просунуть ее под ручку входной двери.

К тому времени, как она возвращается, я уже ухожу, и на этот раз я вижу, как она достает записку из-за двери. Я знаю это только потому, что сижу в своей лодке у причала и наблюдаю.

Она откидывает голову назад, тяжело вздыхая, комкая записку, прежде чем заглянуть в укрытие и покачать головой. Однако моя концентрация на ней нарушается мгновением позже, когда у меня в кармане начинает жужжать мобильный.

— Ретт, — отвечаю я.

— Ты уже подумал о моем предложении, брат?

Я откидываюсь на спинку сидения на палубе, чувствуя, как вода мягко покачивает лодку. Это был редкий солнечный день, идеально подходящий для рыбалки, но я не выходил, слишком сосредоточенный на наблюдении и ожидании ее возвращения. Не спрашивайте меня почему, я понятия не имею.

— Нет, — честно отвечаю я.

— Да ладно тебе, Тор, — по-детски фыркает Ретт, — мне бы не помешала зарплата.

Я знал, что это полная чушь, у Ретта было больше денег, чем у меня, и я не был особо стеснен в средствах. Чтобы успокоить своего младшего брата, я спрашиваю:

— А в чем именно заключается эта работа?

— Цель не разглашается, однако она носит громкий характер. Они на виду у общественности.

— Мужчина или женщина?

— Я не знаю.

— И как я могу принять обоснованное решение о выходе с пенсии, если ты даже не можешь сказать мне, стоит ли это моего времени.

— Разве все это имеет значение?

— Пять лет, — ворчу я, — Вот как долго я был вне игры.

— Боишься, что потерял хватку, брат? — Ретт хихикает.

— Нет, Ретт, мой прицел все равно лучше твоего.

Именно Ретт уговорил меня сесть на эту яхту пять лет назад, когда я решил завершить карьеру, но он все равно убедил меня. Я не мог винить его за конечные последствия этого решения, но я не был бы убежден снова. Не тогда, когда мне удавалось держаться подальше и сопротивляться этому страстному желанию.

Потому что да, это была жажда, такая же сильная, как любой наркотик, жизнь, которую я вел раньше и оставил, все еще вызывала зуд у меня под кожей.

— А как ты можешь быть уверен, если не поработаешь со мной?

— Тебе нечего сказать, Ретт, я не берусь за эту работу.

— На этом маленьком острове есть все, что тебе нужно, а, старина?

— Пока, Ретт, — я закатываю глаза и вешаю трубку, прежде чем он успевает что-нибудь возразить, мой взгляд возвращается к домику.

Но Майи больше нет снаружи, и мне неприятно признавать, как сильно это меня разочаровывает.

Я забираю Харпер из школы сразу после трех и направляюсь в закусочную. Имоджен работает, так что в конце концов она присоединяется к нам за нашим маленьким столиком.

— Это через две недели, — продолжает Имоджен, протягивая мне листовку. — Тебе стоит приехать, это будет идеальный способ закрепиться в городе!

Харпер ахает:

— Там лабиринт!

В данный момент она говорила о ежегодном осеннем фестивале, который город проводит в октябре. Это был способ закрыть туристический сезон в преддверии наступающей зимы, и это был самый большой фестиваль в городе, по крайней мере, так сказала Имоджен.

— Там будут все, — взволнованно восклицает она.

Все.

— Торин? — его имя вырывается прежде, чем я успеваю сомкнуть губы.

Брови Имоджен хмурятся:

— Обычно нет. Он затворник.

Я киваю. Да, я заразилась от него этой атмосферой. Вот только со мной он не совсем был затворником. Не с крышей, а затем и с бревнами сегодня утром, хотя эта записка оставляла желать лучшего.

Она все еще была у меня в кармане, и она определенно прожигала материал моих штанов.

Уверен, мне не нужно объяснять тебе, как разжечь огонь. Не за что.

Как будто я была неспособна сделать это сама, конечно, я не смогла бы разрубить их, но я бы нашла способ.

— Все в порядке? — настаивает Имоджен.

— О да, — лгу я, — все прекрасно.

Решив не обсуждать тот факт, что мужчина вломился в хижину и нашел меня в ванне, или что затем он прижал меня к стене.

Торин причиняет мне боль, и с моим прошлым я должна держаться от него подальше.

— Он доставляет тебе неприятности?

— Нет! — я выпаливаю: — Зачем ему доставлять мне неприятности!?

Она поджимает губы:

— Хорошо, но ты бы сказала мне, верно?

Я нахмурилась. Я недостаточно хорошо знала Имоджен, чтобы решить, могу ли я с ней поговорить. Конечно, она была достаточно милой, очень помогла мне, но в конечном счете все равно оставалась незнакомкой.

Когда тишина затягивается, она вздыхает и улыбается:

— Все в порядке, Майя. Правда. Эй! Ты уже проверила маршруты?

— Маршуты?

— Да, пешеходные тропы. Здесь их так много! Я могу сводить тебя на один, если хочешь.

— Вообще-то, да, — соглашаюсь я, благодарная за смену темы, — Да, я бы с удовольствием.

И, может быть, я бы даже изучила бы один из них сама.

— Мы просто должны убедиться, что погода хорошая! Не хотелось бы застрять на вершине в шторм.

Мы доедаем и прощаемся с Имоджен, прежде чем вернуться в хижину. Сегодня мне удалось прихватить кое-что из магазина, всего пару маленьких безделушек, чтобы сделать это место более уютным, но здесь было не так уж много вещей: пара антикварных магазинов, в которых пахло пылью и возрастом, простой походный магазин, который мне нужно было посетить перед тем, как я отправлюсь в этот поход, а затем продуктовый магазин и закусочная.

Но одно я знала наверняка: все были дружелюбны. Детей было немного, но другие мамы приветствовали меня улыбками, а Харпер хорошо провела день в школе.

Это был правильный шаг к рутине. Правильное направление.

Харпер убегает делать уроки, когда мы возвращаемся, а я притаскиваю из сарая несколько поленьев, кладу их в очаг вместе с растопкой и беру зажигалку, чтобы разжечь огонь.

Мне требуется некоторое время, но в конце концов он загорается, и я вскакиваю, взволнованная тем, что мне удалось это сделать! Это не неспособность, но я была настолько ограничена, что подобные вещи были для меня в новинку.

И я испытываю гордость, глядя на пылающее пламя, которое потрескивает и потрескивает, согревая маленькое пространство вокруг меня.

Оставив огонь гореть, я направляюсь к окнам, выглядывая из-за штор. Его грузовик был припаркован перед домом, внутри горел свет. Я не знала, что именно заинтриговывало меня в Торине, но что-то было. Он чаще всего выводил меня из себя, был грубым, высокомерным и немного пугающим, но он был интересным. Его присутствие казалось слишком значительным для такого маленького городка, и я удивлялась, почему он был таким затворником. Почему он предпочел изоляцию, когда этот город кажется невероятно сплоченным?

У меня были вопросы, их было много, но мне нужно было держаться от него подальше.

От мужчин вообще на самом деле.

Я еще ни за что не была готова даже смотреть на представителей противоположного пола, тем более что на мне все еще были следы, оставленные последним, и мысленно эти шрамы никогда не заживут.

Со вздохом я опускаю занавеску на место, бросая взгляд в сторону огня. Зачем ему приносить мне дрова?

Он даже не хотел видеть меня в этом домике.

Прошло несколько часов после того, как Харпер легла спать, когда я услышала легкий стук в дверь. С бокалом вина в руке я прохожу через комнату, мягкие пушистые носки касаются моих ног, и открываю дверь. Торин стоит там, держа в руке блюдо для запеканки, которое я использовала, чтобы приготовить ему еду накануне.

— Торин, — приветствую я.

— Это твое, — он пододвигает блюдо ко мне, заставляя меня схватить его.

— Что ж, спасибо, — ворчу я, приспосабливаясь держать блюдо и свой бокал с вином.

— Это было вкусно.

Я моргаю, глядя на него. Был ли этот человек сломлен?

— Вкусно?

— Спасибо тебе.

Я подавляю свой шок от его благодарности и киваю головой:

— Не за что. Это было самое меньшее, что я могла сделать после крыши и всего остального.

Он кивает, поднимая руку, чтобы потереть шею сзади. Это движение привлекает мое внимание к его бицепсам, мускулам, напрягающимся и изгибающимся, растягивающим манжету его белой футболки, что создает разительный контраст между ее яркостью и темной замысловатой работой его татуировок. Я отвожу глаза, прежде чем он успевает заметить, что я пялюсь на него, но, черт возьми, у него красивые руки, с рельефными канатиками вен, выступающими на его коже.

Между нами была эта неловкость, это взаимное недоверие, так что я понятия не имею, почему я вдруг выпаливаю:

— Не хочешь зайти пропустить по бокальчику? — я верчу в руках полупустой бокал с вином.

— Я не пью вино, — ворчит он, но не собирается уходить.

— У меня есть пара бутылок пива, если хочешь.

Он прищуривается и смотрит через мое плечо, колеблясь.

— Это просто приглашение, тебе не обязательно соглашаться.

Его стальные глаза изучают мое лицо, прежде чем он опускает подбородок в знак согласия, и я отступаю в сторону, пропуская его, следуя за его массивной спиной, когда закрываю дверь ногой. Он останавливается в гостиной, не сводя глаз с огня, который все еще горит, и моя грудь наполняется гордостью за то, что я сделала это сама.

— Оказывается, — говорю я ему, доставая бутылку пива из холодильника и откупоривая ее, — я действительно знаю, как разжечь огонь.

Протягивая ему бутылку, я доливаю себе вина и прохожу мимо него, устраиваясь на диване.

— Где твоя дочь?

— Ее зовут Харпер, — говорю я ему. — Она в постели.

Он кивает и продолжает стоять.

— Ты заставляешь меня нервничать, Торин, ты не мог бы присесть?

Его взгляд устремляется на мое лицо, и темные брови подергиваются, когда он, кажется, борется с тем, о чем думает в данный момент, но в конце концов садится на край дивана, повернувшись лицом к огню.

— Эта хижина долгое время пустовала, — говорит он, по-видимому, самому себе. — странно видеть, что в ней живут.

— Кто жил здесь раньше?

Его плечи слегка опускаются.

— Ее звали Грейс.

Я смотрю, как он делает большой глоток из бутылки, его кадык подпрыгивает, пока он глотает холодное пиво.

— Где она?

Грейс. Я подумала, не была ли Грейс дочерью лучшего друга Рути. Она никогда не рассказывала мне, что с ней случилось. Или, может быть, она была его девушкой? Я не могла представить себе женщину рядом с Торином, только не со всем его сдержанным поведением, как можно вообще сблизиться?

— Она умерла.

Я проглатываю вздох и делаю глоток вина.

— Мне очень жаль.

— Почему?

— Что «почему»?

— О чем ты сожалеешь?

— Это то, что ты говоришь, когда кто-то умирает, Торин.

— Неужели?

Воцаряется неловкое молчание, и я перевожу взгляд на огонь. Пригласить его войти было не самым умным моим шагом. Мы не были друзьями. Мы никогда не сможем ими стать. Но я чувствую, что он смотрит на меня, чувствую, как его глаза наблюдают за мной, и от этого моя кожа горит, а желудок скручивается.

— От чего ты сбежала? — внезапно спрашивает он.

— Я пригласила тебя не для того, чтобы делиться историями, — говорю я ему, защищаясь.

Он встает позади меня, и я прислушиваюсь к его осторожным, легким шагам, когда он пересекает пространство между нами. Я сижу чертовски неподвижно, когда он останавливается рядом со мной, и у меня перехватывает дыхание, когда его огрубевшие от многочасового труда пальцы убирают прядь волос, прикрывавшую исчезающие отметины на моем лице.

— Кто это сделал?

Моя кожа покрывается мурашками, когда я чувствую, как кончик его пальца нежно касается синяков, так легко, что это больше похоже на дуновение воздуха. Его аромат, морской бриз и кожа наполняли воздух вокруг меня, это было почти опьяняюще. Или, может быть, дело было в вине.

— Я думаю, тебе следует уйти, — мой голос дрожит, и я сглатываю, открывая глаза, чтобы увидеть, что он пристально смотрит на меня.

Он медленно кивает:

— Тебе следует держаться от меня подальше, Майя.

— Ты пришел сюда, — я указываю.

— И ты пригласила меня войти, — он заправляет прядь волос мне за ухо. — Монстры, Майя. Мы повсюду.

Были дни, когда мне было труднее игнорировать притяжение моей прошлой жизни. Дни, когда у меня чесались пальцы от желания взяться за лезвие или пистолет. Дни, когда я хотел сменить рыбалку в этих водах на поиск цели.

И было почти заманчиво позвонить Ретту и нажиться на этой работе.

Но я этого не делаю, вместо этого перетаскиваю ящики с лодки на причал, сегодняшний улов готов к продаже в городе.

— Они тяжелые? — спрашивает внезапный тихий голос, и я оглядываюсь через плечо и вижу, что Харпер наблюдает за мной, ее волосы заплетены в косу, а голова с любопытством склонилась набок.

Маленькая девочка подходит ближе:

— Остановись, — я приказываю. — Они острые.

Я указываю на кучу крючков, ножей и прочего снаряжения, которое я стащил с лодки.

— Это еще за что?! — она задыхается.

— Потрошение рыбы.

Она морщит нос:

— Это не очень мило.

— Таков здешний образ жизни, малышка.

— Можно мне пойти с тобой?

— Что?

— На лодке. — уточняет она.

— Не думаю, что твоей маме это понравилось бы, — говорю я.

Я не видел Майю и ничего о ней не слышал с той ночи в ее хижине несколько дней назад. В ту ночь я позволил себе подойти слишком близко. Я никогда не должен был принимать приглашение зайти внутрь, даже не уверен, почему это сделал, но я увидел ее, стоящую там с глазами лани в огромном свитере и леггинсах, с растрепанными темными волосами, падающими на лицо, и был... соблазнен.

А потом мне пришлось подойти ближе, прикоснуться к шелковистым прядям ее волос, которые были такими чертовски мягкими под моими грубыми пальцами, и вдохнуть ее сладкий аромат, как наркотик.

Эти синяки на ее лице преследовали меня.

Мне это чертовски не нравилось.

— Ну, может быть, она тоже сможет с нами, — продолжает Харпер.

— Я не знаю, малышка.

— Ты собираешься на фестиваль на следующей неделе? — она меняет тему.

Я вздыхаю. Я просто хотел закончить свою работу и пойти нахуй домой, к ожидающей меня бутылке Macallan. Это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы снова постучать в эту чертову дверь.

— Нет, я не собираюсь.

— Почему? — она фыркает: — Мама будет там.

— И что?

— Тебе не нравится моя мама?

— Твоя мама просто замечательная, — возражаю я. — Мне не нравятся люди.

— Но я хочу быть твоим другом.

— У меня нет друзей, малышка.

— Даже ни одного?

— Нет.

— О, — Харпер шмыгает носом, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, видя ее удрученное лицо и водянистые глаза.

О, черт возьми.

— Харпер, — вздыхаю я, — почему бы тебе не пойти подружиться с другими детьми?

— Потому что ты выглядишь так, будто тебе нужен друг, — надувает она губы.

— Я в порядке, малышка. Не волнуйся за меня.

— Рути сказала то же самое.

— Конечно, она сказала, — бормочу я. — Твоя мама знает, что ты здесь?

— Нет, — от голоса Майи у меня по спине пробегают мурашки, — она этого не знает. Харпер, я же говорила тебе держаться подальше от доков. Это опасно.

Я бросаю взгляд в сторону женщины, замечая брюки и облегающий свитер, одно плечо обнажено там, где рукав соскользнул вниз. Она хорошо выглядит.

Чертовски хорошо.

Ее темные волосы убраны назад, отметины на лице едва заметны, но мой взгляд прикован к этому шраму, пересекающему ее бровь. Он начинается примерно на дюйм выше брови и заканчивается прямо под ней, и хотя шрамы — это нормально, для нее это казалось странным.

И снова от этого любопытства у меня начинается зуд под кожей.

— Майя, — приветствую я, поворачивая шею, чтобы снять внезапное напряжение, сковавшее мои мышцы.

— Привет, Торин.

— Эй, мама, а Торин может прийти на ужин?

Майя бормочет:

— Э-э, я уверена, что Торин очень занят.

— Правда? — Харпер спрашивает напрямик.

— Да, малышка, — соглашаюсь я, обматывая веревку вокруг кисти и предплечья, готовясь убрать ее, когда снова поворачиваюсь к ним.

Харпер выжидающе наблюдает, в то время как Майя смотрит на веревку.

— Но когда ты ешь? — малышка ахает.

— Харпер, — слегка пожурила ее Майя, — людям позволено быть слишком занятыми.

— Но ему нужно есть, мама.

— Я поем, — соглашаюсь я, завязывая свободный узел, прежде чем бросить веревку в коробку.

— Может быть, мама сможет приносить тебе еду, как раньше.

— Харпер, — начинает Майя.

— Как насчет этого? — я говорю: — Я приду на ужин, если ты будешь слушать свою маму, когда она говорит тебе, когда не стоит чего-то делать.

— Договорились! — Харпер визжит.

— Погодите, — вставляет Майя, — у меня есть право голоса?

Я приподнимаю бровь, пряча ухмылку при виде того, как порозовели ее щеки, когда встречаюсь с ней взглядом:

— Конечно, маленькая лань, могу я прийти на ужин?

Ее губы приоткрываются, и в голову врывается рой мыслей, о которых я не имею права думать. Что, черт возьми, со мной было не так?

— Ну… я… ты… я полагаю, да? — она заикается.

Посмеиваясь, я возвращаюсь к своим обязанностям и говорю:

— Я буду в шесть.

— Ну ладно, — выдыхает Майя, — Давай, Харпер, оставь Торина с его работой.

— Скоро увидимся! — Харпер визжит.

Я слышу их голоса, когда они уходят.

— Торин сказал, что возьмет меня на лодку! — говорит Харпер, и я смеюсь над фальсификацией правды.

— Он сейчас это сказал? — спрашивает Майя.

— Да, — отвечает Харпер, — Он сказал, что ты тоже можешь с нами!

О Господи...

Но на самом деле, что я делал? Почему я сказал "да"?

Я уже понял, что от этой женщины одни неприятности, и все же вот я переодеваюсь, меняю футболку и джинсы на рубашку и брюки. А потом я направляюсь к Рути, чтобы украсть из ее погреба одну из тех дорогих бутылок вина, которые привез для нее с материка.

— Куда ты идешь? — спрашивает Рути, присвистывая.

— Никуда, — ворчу я. — Я беру бутылку.

— Бутылку чего?!

— Красного вина, который я купил для тебя в прошлом году. Я заменю его, когда в следующий раз поеду на материк.

— Почему?

— Потому что.

— Мальчик, — ругается Рути.

— Я давно не мальчик, Рути, — я останавливаюсь в дверях. — Я иду ужинать.

— Какой бедной девочке ты угрожал? — спрашивает она.

Я вздыхаю:

— Майя.

Весь облик Рути меняется:

— Теперь ты послушаешь меня, Торин, не связывайся с этой девчонкой.

— Когда я здесь с кем-нибудь трахался?

— Ты думаешь, я слепа к тому, что вы, Эйвери, делаете? — она приподнимает бровь. — Ваши секреты опасны.

— Может, и так, Рути, но у меня такое чувство, что и у нее тоже.

— Возможно. И, возможно, она здесь, чтобы начать все сначала.

— А я нет?

— Есть разница, Торин.

— Это ужин, а не свадьба, — ворчу я. — И это не свидание. Это чтобы успокоить ребенка.

— Ту девчонку?

— Да.

— А не твое собственное любопытство?

— А что тут любопытного, Рути? — я спрашиваю: — Она мать-одиночка с багажом.

Рути хихикает, как будто знает что-то, чего не знаю я:

— Хорошо, Торин. Как скажешь.

Она не дожидается моего ответа, а я не преследую ее. Я беру вино и выхожу, ставя дорогую бутылку на пассажирское сиденье грузовика, прежде чем вернуться в домик Майи.

Да, от нее были одни неприятности, но, похоже, от старых привычек трудно избавиться. Раньше я гнался за неприятностями, и оказалось, что иду по тому же пути. Преследовать то, на что я не имел права. Я просто не знал, чем это закончится на этот раз.

Я вытаскиваю блюдо из духовки, пока Харпер моет посуду в ванной перед ужином, когда раздается стук в дверь, и в моем животе порхают бабочки.

Не было никаких причин нервничать. Нет. Я знала, на чем мы с Торином остановились, и это то, на чем мы должны были остановиться.

И я полностью переосмыслила это. Полностью увидела дерьмо, которого там не было.

Закатывая глаза, я пересекаю комнату, открываю дверь и... о.

Торин не в джинсах и футболке с кепкой задом наперед, а в костюмных брюках и белой рубашке с рукавами, закатанными чуть ниже локтей, так, что была видна вся замысловатая работа на его предплечьях. Он сногсшибателен.

— Закрой рот, маленькая лань, — шепчет он, переступая порог, — Ты вызываешь у меня непристойные мысли.

Мои зубы болезненно сжимаются, и я смотрю, как он прогуливается по хижине, выглядя слишком большим для этого места, прежде чем ставит на стол бутылку очень дорогого вина и поворачивается. Его взгляд останавливается на мне, и он быстро осматривает меня. Я не изменилась, как он. Просто сменила брюки на леггинсы, а свитер — на толстовку большого размера, которую купила в том походном магазине. Мои носки были задраны до колен, волосы в полном беспорядке растрепаны на макушке, но его глаза, кажется, теплеют, почти обжигают, когда он наконец встречается со мной взглядом.

— Ты принес вино, —

Вздох срывается с ее приоткрытых губ, темные ресницы трепещут, и я не могу не смотреть.

«Невыносимо ошеломляюще», — думаю я, когда поднимаю палец и убираю прядь волос с ее щеки, ее голова поворачивается навстречу прикосновению моей кожи к ее.

Я ошибался насчет «маленькой лани». Она не была кроткой, а просто прятала свои колючки. Они были там, и были острыми, и если бы это сделало меня абсолютным тупицей, я бы заставил ее показать эти шипы еще немного.

Ее нежная кожа ощущается как шелк на подушечке моего пальца, такая мягкая, что такому жесткому мужчине, как я, казалось почти преступлением прикасаться к чему-то столь совершенному. И когда ее голова во сне ложится мне на плечо, а тело прижимается к моему, как будто я мужчина, которому можно доверять, я с таким же успехом могу пойти вперед и встретиться лицом к лицу с самим дьяволом, потому что не остановлю это. Я не двигаюсь.

Я продолжаю наблюдать, восхищенный ею и всеми ее глубокими темными тайнами.

Там, где Грейс была спокойной и нежной, у меня возникло ощущение, что эта женщина была такой же бурной, как вода прямо за окном. Меня потянуло к Грейс, когда мы впервые встретились, из-за этой мягкости, из-за этого спокойствия, моя противоположность во всех отношениях, и я эгоистичный человек — взял то, что было не для меня, и это плохо закончилось.

Трагически.

Майя ничем не отличалась. Грейс — полная противоположность, но все равно слишком хороша.

Это любопытство по отношению к ней пройдет. Это было необходимо, ради нее, это было необходимо.

Осторожно снимая ее со своего плеча, я опускаю спящее тело на диван и накрываю покрывалом, которое было на спинке.

Лучше было позволить ей продолжать меня недолюбливать, так было проще, ну, почти во всем.

Я не направляюсь домой, вместо этого запрыгиваю в свой грузовик и еду через город, останавливаясь и глуша двигатель у кладбища. Небо было затянуто плотными тяжелыми облаками, ветер усиливался по мере приближения шторма, но, несмотря на это, мои ноги хрустят по гравию, пока я не добираюсь до травы и не иду по маршруту к этим двум знакомым надгробиям.

Моя спина опирается на надгробие Грейс, и я поднимаю лицо к небу, первая капля дождя падает мне на щеку.

Но мое молчание нарушается, когда первая капля дождя срывается с облаков. Раздается раскат грома, когда мой телефон жужжит в кармане, и я уже знаю, кто это, даже не глядя на экран.

— Ретт, — я отвечаю.

— Я еду на остров.

— Почему?

— Потому что, брат, прошло пять лет, а ты все такой же.

— Ничего не изменилось.

— Ты хоть трахался? — он усмехается.

— Господи Иисусе, Ретт, — ворчу я, — Какое это, черт возьми, имеет значение?

— Потому что ты не можешь гоняться за призраками, Тор.

— Я не гоняюсь за призраком. Грейс и Лео мертвы, этого ничто не изменит.

— Торин, — вздыхает Ретт.

— Это опять из-за гребаной работы?

— К черту эту работу! — он рычит: — Я не знаю, как тебе помочь! Я подумал, что работа может вернуть тебя, ну, знаешь, к тому, что было раньше.

— Я на пенсии.

— Ты ушел на пенсию из-за Грейс и Лео...

— И игнорирование этого привело к их гибели.

— Их убил шторм, Торин, а не ты.

— Во-первых, это из-за меня они оказались на этой чертовой лодке! — я рычу: — Я ушел на пенсию и взялся за работу, хотя сказал, что не буду. Сказал себе, что это не займет много времени, что чек в конце стоил того, поэтому я посадил их на эту чертову лодку. И они умерли!

И даже с этими свежими мыслями, с воспоминаниями, всплывающими на поверхность моих мыслей, я вижу гребаную Майю. Майя убегает на лодке с незнакомцем, Майя становится перед своим ребенком, чтобы защитить ее. Майя, Майя, Майя...

Женщина, которую я не знаю. Женщина, которой я никогда не смогу обладать. Женщина, которая НЕ была моей женой!

Ретт все еще разговаривает, когда я отключаю связь и запускаю устройство через кладбище, при этом телефон ударяется о дерево напротив меня. Я даже не заметил, что дождь стал проливным за то время, пока я разговаривал с Реттом, не заметил, что промок насквозь, пока сидел у надгробий Грейс и Лео.

Гребаная Майя. Сидела в хижине Грейс. Майя, так чертовски мирно спящая на диване, в то время как внутри меня бушует буря.

Я знал, что Ретт придет, ведь ублюдок не знал, когда сдаваться, а я хотел держаться подальше от Майи. Я чертовски нуждался в этом, но какая-то чертова ниточка тянула меня к ней.

Если бы она была умной, она бы прислушалась к тому, что я говорю. Она бы избегала меня, потому что я доказал свою слабость. Слишком чертовски слаб, чтобы игнорировать это любопытство, которое приводило меня к ней каждый чертов раз.

Несмотря на то, что шторм все еще бушует, на следующее утро я выхожу на лодку, чувствуя, как усталость сковывает мои конечности и сжимает грудь. Прошлой ночью я провел безбожно много времени с Грейс и Лео, уехав оттуда где-то около трех часов ночи, облака разошлись дождем, яростно завывал ветер, срывая листья с деревьев и обрушиваясь на маленький остров.

Сегодня небо было угрюмым, грозово-серым, облака клубились из-за продолжающегося ветра, волны в заливе были неспокойными, но это было ничто по сравнению с водой за утесами.

— Торин! — я слышу, как кто-то кричит, и, оглядываясь, вижу, как один из парней отчаянно машет мне рукой: — Это слишком глупо!

Не обращая внимания на старика, я заканчиваю спускать лодку, твердо держась на ногах, чтобы не упасть, когда море раскачивает судно. Он продолжает звать меня по имени, настойчивость, с которой он это делает, растет, пока громкий рев лодочного двигателя не прерывает его, заглушая шум. Я мог справиться с плохой погодой, штормом и бушующим морем, а если нет, то, думаю, было вполне уместно, чтобы море заявило на меня свои права, как и должно было пять лет назад.

Я вставил SIM-карту в старый телефон, когда вернулся домой этим утром, но оставил его, так как Ретт постоянно звонил, вероятно, беспокоясь, что я сделаю что-нибудь, подобное этой глупости.

У меня не было сил разбираться с ним.

Я не отрываю взгляда от горизонта, вздрагивая, когда лодка врезается в каждую большую волну, а дождь хлещет меня по лицу, обжигая там, где он касается.

Шторм той ночи был почти точно таким же, и даже с этим гребаным напоминанием, мои мысли по-прежнему поглощает девушка с каштановыми волосами и глазами лани в хижине.

Так вот где кроется одержимость? Так ли это начинается?

Моргая от дождя, заливающего глаза, я направляю лодку влево, готовясь пройти между большими утесами, стоящими на страже в устье залива. Маяк на краю пристани светит своим светом как раз в тот момент, когда особенно сильная волна встает на дыбы и ударяется о лодку. Меня отбрасывает в сторону, ноги скользят по палубе, я теряю равновесие, и плечом врезаюсь в столб. Сустав хрустит, и по руке разливается боль, которая подсказывает мне, что я только что вывихнул свое чертово плечо.

Я рычу и стискиваю зубы от боли, бросаясь обратно к штурвалу, чтобы попытаться восстановить контроль над лодкой, когда очередная волна пытается опрокинуть меня посреди залива. Вода заливает палубу, когда бьется о борта лодки, и я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль только одной действующей рукой.

— Черт, — ворчу я, мне нужно было вправить плечо, прежде чем я смогу сделать что-нибудь еще.

Я не был неопытен, когда дело доходило до вывихов или переломов, перенес их изрядную долю, но это не делает их менее болезненными.

Когда бурные воды изо всех сил пытаются утянуть меня на дно, я хватаюсь за руку, стиснув зубы так сильно, что кажется, будто могу их сломать, и устанавливаю руку. Мой рев боли заглушается бушующим штормом, когда я с усилием втягиваю плечо обратно в сустав. Пот стекает с моего лба, несмотря на мороз, а сердце бешено колотится о грудную клетку.

Какого черта я делаю?

Черт.

С трудом сдерживая боль, несмотря на смещение плеча, я борюсь с волнами и лодкой, чтобы развернуться, включив полную мощность, поскольку меня непрерывно бьют ветер и дождь. Лодка резко останавливается у причала, и я едва успеваю заглушить двигатель, как ко мне подбегают двое парней, промокших насквозь из-за шторма, чтобы помочь встать на якорь. Мы не обмениваемся ни словом, поскольку делаем это быстро, и, как только все закреплено, я пытаюсь сойти с лодки.

— Приготовиться! — кто-то кричит, но слишком поздно.

Волна ударяет в борт лодки с решимостью мстительного бога, как будто море разгневано, что сегодня оно не может забрать чью-либо жизнь, и лодку дико бросает в сторону. Схватившись рукой за поврежденную руку, я не готов к внезапному наклону лодки, и мое тело заваливается на борт.

У меня нет времени реагировать, нет времени пытаться ухватиться. Мое тело ударяется о борт лодки, выбивая воздух из легких, прежде чем инерция продолжается, и я падаю за борт. Мой висок ударяется о пирс, вспышка боли окутывает мой мозг волной тумана, прежде чем я смутно ощущаю холодный прилив воды, когда море обхватывает меня и увлекает на дно.

Это не Грейс я вижу в темных глубинах океана; и не Лео.

Это не моя жизнь. Или жизни, которые я украл.

Это Майя. И она тянется ко мне. Ее изящная ручка пробирается сквозь бурные воды, как будто она может дотянуться до меня.

И она умоляет. Умоляет.

Она стоит на коленях и просит спасти ее.

Я чувствую, как дрожь сотрясает мое тело, мышцы сводит судорогой от того, как сильно они трясутся. Харпер прячется в шкафу позади меня, я слышу ее рыдания, которые она пытается заглушить своей маленькой ручкой.

Стакан разбивается о стену рядом с моей головой, на меня сыплются осколки, крошечные, похожие на иглы, осколки запутываются в волосах и оставляют небольшие порезы на лице там, где они задевают кожу.

— Пожалуйста, — умоляю я, мой голос едва слышен, как хныканье, силы покидают меня.

Слезы не льются, мне больше нечего дать. Все, что я делала, — это плакала, все, что я делала, — умоляла, но это ничего не давало. Ему тоже не нравится, когда я плачу, и, я полагаю, это научило меня не показывать эти эмоции в его присутствии.

— Где ты была?! — требует он, его гнев повышает голос, он стискивает зубы, изо рта вылетает слюна, когда он приближается к моему лицу и прижимает меня спиной к стене, своей грудью к моей.

— Я же говорила тебе! — я кричу: — Мне нужно было лекарство! Харпер нездорова!

— Так где же это, Майя!? — он рычит, прижимаясь носом к моему: — Где оно?

— В моей сумке!

— Ты маленькая лживая сучка, — огрызается Он, его рука внезапно поднимается, чтобы схватить меня за волосы и откинуть голову назад, в то время как он поднимает другую руку, чтобы показать мне стакан, который держит. — Ты сама занималась проституцией, хм? — он выплевывает: — Ты, маленькая грязная сучка.

Его гнев не оставляет места для защиты, не оставляет места для объяснений, и в следующий момент он швыряет стакан в стену, разбивая его вдребезги, одновременно откидывая мою голову назад, чтобы принять удар падающего стекла в лицо.

Я чувствую, как острые кусочки еще глубже врезаются в мою кожу, но есть один, который застрял в моей плоти, на левой брови, и я чувствую, как он прорезает кожу, глубоко разрезая ее, когда кровь мгновенно начинает заливать мои глаза. Мне едва удалось закрыть их, чтобы уберечь глаза от стекла.

— Посмотри, что ты наделала!

Он с силой вырывается из моих рук, пригибая мою голову вниз так, что я чувствую, как она вздрагивает, и мгновенно начинает расцветать боль. Харпер замолчала.

Кровь капает из пореза, который он себе нанес, на ладонь, и я чувствую, как моя собственная постоянно стекает по лицу. Другие порезы поменьше жгут щеки, подбородок, лоб и даже кожу головы.

— Тревор, — мой голос срывается, — я ничего не делала.

Его уничтожающий взгляд пригвождает меня к месту:

— Нет, единственное, на что ты годишься — это лечь на спину и раздвинуть ноги.

Я сглатываю от намерения, которое обещают его слова:

— Тревор...

— Ну же, — рычит Он, — ложись на пол и задери юбку...

Я выныриваю из воспоминаний, когда слышу крики мужчин, доносящиеся снаружи. Они наполнены каким-то непреодолимым ужасом, который заставляет меня вскочить с дивана, где я погрузилась в сон наяву, или, скорее, в кошмар.

Здесь тихо. Спокойно. Я к этому не привыкла, и теперь, когда Харпер в школе, а маленькая хижина, которую я называю домом, пуста, если не считать меня, у моих мыслей есть время блуждать, возвращать меня назад.

Это конкретное воспоминание преследует меня чаще всего по ночам, и это было даже не самое худшее, что он со мной сделал, но оно запало сильнее всего. И я знала почему.

Стряхивая дрожь, которую это оставило после себя, я встаю с дивана и бросаюсь к двери, приоткрывая ее, чтобы посмотреть, что происходит.

Дождь не прекращался с тех пор, как прошлой ночью я проснулась одна на диване. Я не знаю, когда заснула и во сколько ушел Торин, но к тому времени, как я перебралась с дивана на свою кровать, от камина остались лишь тлеющие угольки. Дождь барабанил по крыше так, словно был готов прорваться сквозь нее, от скрипа и стонов дерева в здании у меня по спине пробегали мурашки.

Напротив меня море взметает в небо белые брызги, сердитое серое небо создает зловещий фон за маяком на другой стороне залива, когда волны разбиваются о зазубренные скалы, а ледяная вода поднимается высоко в воздух, прежде чем обрушиться обратно, и делает это снова, и снова.

Я могла видеть океан только рассерженным. Он был сердитым и бушевал, ветер и дождь были его жестокими друзьями.

Но я обращаю свой взгляд на группу мужчин, которые мечутся и кричат, их тела опасно далеко наклоняются над водой, когда они смотрят на что-то под собой.

Мои брови хмурятся, пока я пытаюсь понять, что они делают, но потом я слышу это.

— Торин! — один из них кричит: — Он ушел под воду, я иду!

Кто-то кричит мужчине, чтобы тот остановился, но он не останавливается и прыгает прежде, чем кто-либо успевает его остановить. Я ловлю себя на том, что двигаюсь, ноги несут меня сквозь дождь и лужи, я мгновенно промокаю насквозь, когда сокращаю расстояние между домом и причалами.

Лодка Торина сердито раскачивается на воде.

— Мэм! — кто-то кричит: — Отойдите!

— Торин!? — я ахаю, когда мельком вижу человека, который прыгнул в воду, борясь с бурными водами, держа в одной руке другого без сознания.

Он был таким большим по сравнению с пожилым джентльменом, его тело было слишком большим, чтобы нести таким образом, но мужчине это удается, он проплывает небольшое расстояние к веревочной лестнице, которая исчезает в темноте моря.

Я бросаюсь вперед раньше всех, с хрустом опускаясь на колени, чтобы помочь ухватиться за лежащего без сознания мужчину.

Из его головы текла кровь. Водянистая алая струйка заливала мой живот, когда я пальцами хваталась за влажный материал его белой рубашки, но не могла приподнять. Он слишком тяжелый.

— Тяни! — приказывает кто-то, когда другие руки опускаются, чтобы присоединиться к моим, хватая Торина везде, до чего они могут дотянуться, чтобы вытащить его из воды на сушу.

Он приземляется на спину гораздо сильнее, чем следовало бы, но это мгновенная реакция, и он резко переворачивается, выплескивая морскую воду на землю, когда его тело выбрасывает ее.

— Торин! — я опускаю руку между его сильных плеч, потирая, словно помогая ему опорожнить свое тело от воды, которую он проглотил.

— Штормы слишком сильны, чтобы добраться до материка, — слышу я чей-то голос. — Ему нужна больница, — утверждает другой.

— Никакой. Больницы, — Торин хрипит: — Никаких. Путешествий. Слишком опасно.

— Торин, — вздыхает кто-то.

— Я сказал «нет».

— Торин, — говорю я в надежде привлечь его внимание, пока не оказываюсь перед ним, одна рука все еще на его спине, так что я склоняюсь над ним. — Эй, посмотри на меня. — мягко приказываю я.

— Майя? — он хрипит.

— Да, это я.

Одна влажная рука обвивается вокруг меня, и он пытается притянуть меня ближе, но его силы на исходе, поэтому вместо этого он тащит себя, роняя голову мне на бедра, а его ладонь прижимается к моему позвоночнику, когда я опускаюсь на колени и опираюсь на пятки перед ним.

— Ты в безопасности. — бормочет он.

— Ты ранен, — шепчу я, не понимая, что он говорит о безопасности, но зная, что он не в том состоянии, чтобы задавать вопросы.

— Ты рядом со мной, — продолжает Он.

— Я в порядке, Торин, — уверяю я, даже если замешательство оставляет вопросы, вертящиеся на кончике моего языка, — Нам нужно отвести тебя в дом.

С помощью людей в доках и Рути мы возвращаем Торина домой. Затем все уходят, кроме меня и Рути.

— Глупый, глупый, мальчик, — ворчит Рути, разогревая воду на плите и готовя несколько кружек для чая, который она принесла из домика.

— Что он делал? — спрашиваю я, бросая взгляд в сторону дивана, на котором спит Торин.

Он был в сознании, когда мы вернули его обратно, настолько, что хрюкал и огрызался, исчезая в ванной, чтобы переодеться из мокрой одежды. Я стояла снаружи, готовая прийти на помощь, если услышу, что он в беде, но он в обязательном порядке успел переодеться в низко висящие спортивные штаны и белую футболку и вышел обратно, босой и более сердитый, чем был до того, как вошел. Но затем он плюхнулся на диван с еще большим ворчанием и закрыл глаза. С тех пор он их не открывал.

— Ведет себя как дурак, — отвечает Рути, разливая чай. — Он лучше, чем кто-либо другой, знает, что в такие грозы выходить нельзя. После всего, что случилось, — говорит она тихо, словно разговаривая сама с собой.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Рути смотрит на меня и вздыхает, качая головой, когда протягивает кружку с дымящимся чаем. Я осторожно делаю глоток, поглядывая на Торина на диване. Мы промыли порез у него на голове с помощью врача, который на пенсии, остановили кровотечение и наложили на него марлю, и рана не выглядела глубокой, но, по словам парней у воды, он довольно сильно ударился головой, когда упал за борт. Он также сжимал свою руку, хотя никому не сказал, что с ней случилось.

Даже я знала, что в такой шторм выходить на воду небезопасно, так почему же он это сделал?

Рути занята на кухне, пока я прохожу через комнату, склонив голову набок и глядя сверху вниз на сбивающего с толку мужчину.

Во сне он выглядел моложе, морщины, вызванные постоянным хмурым видом, разгладились, так что он выглядит почти умиротворенным. Но Торин — серьезный мужчина, жестокий, с соответствующей ему красотой. С его крепкими щеками и носом, низко посаженными бровями и густой бородой, обрамляющей незаслуженно пухлый рот, он был человеком, на которого обратил бы внимание любой.

Мокрые волосы по-мальчишески падают ему на лоб, и я ловлю себя на том, что тянусь вперед, гладя пальцем по его теплой коже, когда убираю их с его лица, позволяя тому же пальцу медленно провести обратно по его лбу. Он очарователен.

Внезапный писк срывается с моих губ, когда его рука поднимается и обхватывает мое запястье, дергая достаточно сильно, чтобы чай в моей кружке выплеснулся через край, но затем он морщится и с ворчанием отпускает мою руку.

— Где болит? —

Майя неловко сидит на диване, застыв, сложив руки на коленях, и смотрит на все, кроме меня.

Я не могу представить, как она тянулась ко мне, как умоляла о помощи, и хотя знаю, что это была иллюзия, вызванная ударом по голове, она казалась слишком реальной, чтобы ее игнорировать.

Одно было ясно: она сбежала, и еще предстояло определить, нуждается ли она в спасении.

Боль, благодаря лекарствам, которые Рути нашла в шкафу, ослабла, пульсация в плече и голове притупилась. Я приподнимаюсь на диване, откидываясь на подушки, в то время как мои глаза продолжают наблюдать за маленькой ланью в моей берлоге, а она продолжает избегать меня.

— Эм, — она прочищает горло, — Могу я предложить тебе что-нибудь? Воды?

— Думаю, я проглотил достаточно ее в заливе, — говорю я, пытаясь немного успокоить ее.

Как я перешел от попыток держать ее подальше к желанию принести ей хоть какое-то утешение, выше моего понимания. Я спишу это на удар по голове.

Она морщится, что было не той реакцией, на которую я рассчитывал:

— Почему ты был на лодке? — она спрашивает. — Ты знал, что это опасно.

Поднимаясь с дивана, я плетусь на кухню, включаю кофеварку, чтобы сварить свежий кофе. Чай мне не нравился, а у Майи почти ничего не было.

— Иногда наши демоны не остаются в наших кошмарах, маленькая лань. Иногда они преследуют нас и тогда, когда мы бодрствуем.

— Я могу это сделать, — она встает.

— Сядь, Майя, — мягко приказываю я.

Она плюхается обратно, прикусив губу. Воцаряется тишина, пока я завариваю кофе, рукой рассеянно потирая плечо, но слышу, как она ерзает у меня за спиной, ткань дивана колышется каждый раз, когда она перемещает свой вес.

— Ты вытащила меня, — говорю я.

— Эм, нет, я пыталась, но не смогла сделать это сама.

— Но ты была там.

— Да, я была там, — она делает паузу: — От чего ты убегал?

— От своего прошлого.

— У всех нас есть что-то подобное, — вздыхает она, когда я снова подхожу и протягиваю ей кофе, который она берет в руки и смотрит на него, как будто в нем содержатся ответы на все вопросы.

— Я совершал ошибки, — я честно признаю: — а ошибки имеют последствия.

Ее зеленые глаза поднимаются к моим, когда я стою над ней, позволяя своему взгляду скользнуть по прекрасным чертам ее лица. Каждый раз, когда я был с этой неуловимой женщиной, то ловил себя на том, что не могу контролировать желание прикоснуться к ней. Чувствовать шелковистые пряди ее волос, мягкость ее кожи под загрубевшими подушечками моих пальцев, вдыхать ее аромат и ощущать жар ее тела.

И в каждый момент ничто другое не имело значения. Никаких воспоминаний или кошмаров, никаких секретов или прошлого. Я просто хотел прикоснуться к ней. Чувствовать ее.

И во всем этом крылась опасность.

Потому что такая женщина, как Майя, не заслуживала такого монстра, как я.

И все же страстные желания были громкими и требовательными, и, несмотря на войну внутри меня, я был настолько чертовски слаб, что игнорировал их. Как наркоман, я просто хотел получить дозу.

Пять лет я был в оцепенении. И теперь я осознал это. Теперь, когда появилось это волнение, у меня есть эта зарождающаяся одержимость, и я понимаю, что внутри меня не было ничего, кроме пустоты.

И тьма внутри меня требовала, чтобы ее накормили.

— Торин, — выдыхает она, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться ее волос.

На первый взгляд они были темными, но при ближайшем рассмотрении я смог заметить рыжие, медные и даже светлые пряди, которые вплетались в ее густую гриву, блестящую и волнистую, так и просившуюся намотаться на мой кулак.

Мой член дергается, когда новые образы, новые иллюзии проносятся в моем сознании: она стоит на коленях, ее рот широко раскрыт, пока мой член принимают эти красивые розовые губки, ее зеленые глаза смотрят на меня, пока я трахаю ее лицо, а она опустилась на колени и взяла его, ее язык и зубы дразнят меня по всей длине. Ее распростертое, тугое маленькое тело было влажным, нуждающимся и манящим.

Я мог только представить, какой она была на вкус.

Она судорожно сглатывает, и только тогда я замечаю, насколько близко мы друг к другу. Из-за положения наших тел, когда я стою, а она сидит, ее лицо оказывается на уровне промежности. И эти штаны не справятся с задачей скрыть внезапное возбуждение, которое напрягло мои мышцы и пронеслось прямо к моему члену.

Это были пять долгих лет совместной работы, и мне вдруг стало очень интересно вложить это во что-нибудь гораздо более теплое.

Я отхожу от Майи, отворачиваясь, чтобы скрыть бушующий стояк, растущий в моих спортивных штанах, и сажусь, незаметно приспосабливаясь, чтобы облегчить дискомфорт.

Но это было недостаточно тонко, потому что ее глаза опускаются на мои колени, прежде чем расшириться, и все же она не отводит взгляд.

— Майя, — предупреждающе хриплю я, когда она ерзает на месте, ее обтянутые штанинами бедра прижаты друг к другу, что можно было бы принять за нервное ерзание, если бы не сияющий румянец, заливающий ее щеки, и тот факт, что ее глаза продолжают задерживаться на моих коленях.

— Маленькая лань, — говорю я громче, и она, наконец, переводит взгляд на мое лицо, приоткрыв губы.

— Вот, — она внезапно вскакивает, бросаясь ко мне, — Тебе следует отдохнуть, и, э-э... — она замолкает, перегибаясь через меня, чтобы взять подушки и прислонить их к руке.

Ее рука ложится на мое здоровое плечо, и она пытается уговорить меня лечь, но я не двигаюсь с места.

Она подалась вперед, и у нее вырвался быстрый вскрик, когда ее изящное тело приземлилось на мое. Я ворчу, когда она толкает меня за плечо, но умудряюсь обхватить руками ее узкую талию, крепко прижимая к себе.

— Мне очень жаль! — она выдыхает, оставаясь настолько неподвижной, насколько может, когда ее ноги оседлали одно из моих бедер, колено упирается мне между ног, но это горячее центральное место ее тела находится прямо над моей ногой, и ее тепло подобно клейму, даже сквозь пот.

— Не двигайся, — шепчу я.

— Я причинила тебе боль? — она слегка покачивается, подталкивая мой член ногой.

— Прекрати. Двигаться.

У нее вырывается вздох, когда моя ладонь ложится ей на спину, прижимая ближе, в то время как одна рука ложится на ее ногу, касаясь складки вверху бедра.

— Я просто хотела помочь, — выдыхает она.

— Майя.

Ее горячая киска прижимается к моему бедру, и я просто... Моя рука обвивается вокруг ее бедра, притягивая ее к себе. Ее глаза закрываются, когда вздох раздвигает ее губы, поэтому я делаю это снова, и от этого зрелища у меня вытекает преякулят за пределы моих боксеров.

Ее пальцы цепляются за мое плечо, ногти впиваются сквозь хлопок моей футболки, пока я двигаю ею взад-вперед по своему бедру, мой рот растягивается в довольной ухмылке, когда она двигается вместе со мной, прижимаясь к моей ноге.

Ее подбородок опускается на грудь, дыхание вырывается тихими стонами. Ее ногти продолжают впиваться в плечо, но я смотрю туда, где ее ноги перекидываются через мои, где ее горячий центр прижимается ко мне. Черт, я хотел увидеть, как она плачет, увидеть, как ее киска сжимается, когда она кончает. Она была сногсшибательна в таком виде, полностью одетая и получающая удовольствие от меня, и я мог только представить, насколько чертовски сногсшибательной она была бы полностью обнаженной и в моей власти.

— Ты так красиво выглядишь верхом на мне, — хриплю я, потерявшись в этом движении, потерявшись в кайфе. — Продолжай скакать, маленькая лань, вот и все.

— О боже, — шепчет она дрожащим голосом.

Я двигаю ею быстрее, мои собственные мышцы напрягаются, удовольствие от наблюдения за ней посылает предупреждающие мурашки по моему позвоночнику. Мой член дергается, истекая.

Меня не волновало, что это значило для меня, не волновало, что все происходило не так, как я себе представлял. Я просто хотел услышать, как она поет для меня.

— Возьми это, — рычу я, — Кончай мне на бедро, маленькая лань.

— Ч-черт, — заикается она, запрокидывая голову, когда я двигаю ею быстрее и жестче, — Торин.

Срань господня, когда я слышу, как она произносит мое имя, слышу удовольствие, которое душит ее, мои яйца сжимаются, когда мое собственное удовольствие вырывается на поверхность.

Она вскрикивает, ее тело дрожит, мышцы напрягаются, когда она прижимается к моему бедру, и я тоже не могу это остановить. Я со стоном натягиваю боксеры, пальцы сжимаются на ее бедре, когда мы оба теряем себя в этом внезапном удовольствии.

— О боже, — выдыхает Майя, — прости меня!

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что она отстраняется, какой-то ужас искажает ее лицо, когда она пытается слезть с меня. Неужели она не понимает, что в этом была моя вина? Что я держал ее там? Что я, блядь, кончил в штаны, как чертов подросток, впервые увидевший женщину.

— Майя, — пытаюсь я, но она тянет изо всех сил, поэтому я отпускаю ее и снова произношу ее имя.

— Мне нужно… Я просто обязана… Мне нужно в ванную! — она бормочет, заикаясь, и практически бежит в ванную.

Дверь захлопывается, и я падаю обратно на подушки, натягивая мокрую ткань брюк и чувствуя себя чертовым идиотом.

Какого хрена я только что натворил?

Я прижимаюсь спиной к двери, грудь вздымается с каждым вдохом, пока я стараюсь, чтобы румянец на моих щеках и груди спал. Срань господня. Что только что произошло? Что я только что сделала?

Я чувствовала давление его руки на моем бедре, на спине, когда он водил мной по своему бедру, слышала его слова, как запись, повторяющуюся снова и снова.

Ты так красиво выглядишь верхом на мне...

Из меня вырывается тихий всхлип, и я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить звук, все еще чувствуя пульсацию между ног, когда мои мышцы начинают расслабляться, ноги немного вялые.

У меня были оргазмы, никогда не от мужчины, а только от своей руки, но это было по-другому. Это было по-другому.

Что я наделала?

Зачем я это сделала?

Я бросаюсь к раковине и включаю холодную воду, брызгая на разгоряченное лицо, поскольку смущение переполняет меня, а слезы щиплют глаза.

О боже.

Я больше никогда не смогу на него смотреть.

И он был ранен! Мы буквально вытащили его из воды всего несколько часов назад, и вот я здесь — оседлала бедро мужчины, словно у меня течка.

Он не остановил тебя. Чей-то голос напоминает мне.

Я хватаюсь за стойку и считаю до десяти, пытаясь выровнять дыхание, прежде чем посмотреть в зеркало. Мои щеки все еще слегка раскрасневшиеся, но я приглаживаю несколько прядей волос и поворачиваюсь обратно к двери, пытаясь сохранять спокойствие.

Мы можем просто притвориться, что этого никогда не было. Мы можем полностью притвориться.

Я выхожу из ванной, крадучись возвращаюсь туда, где оставила Торина на диване, только для того, чтобы обнаружить, что сейчас его там нет. Я стараюсь не слишком много думать об этом, стараюсь не думать слишком много ни о чем на самом деле, потому что это, скорее всего, отправит меня обратно в себя. Я, конечно, не буду думать о том, как это было приятно, как я испачкала свои трусики, или об ощущении его больших рук на моем теле, или о том, как горели его глаза.

Этого не происходило. Ничего не происходило.

У меня было слишком много багажа, слишком много в моем прошлом для чего-либо подобного, особенно с ним, чтобы когда-либо даже допускать такую мысль.

— Ты закончила? — его голос пугает меня, когда я слышу его за спиной на кухне.

— Ммм, — подтверждаю я, пожимая плечами, не поворачиваясь, чтобы увидеть выражение его лица.

— Майя, — в его голосе слышатся строгие нотки, не громкие или сердитые, а мягкое требование, чтобы я обратилась к нему лицом.

Но я не могла. Я уже чувствовала, как мои щеки снова запылали, как напряглись мышцы и скрутило живот от свежих воспоминаний и смущения.

— Почему ты спряталась, Майя?

Он ближе, на самом деле так близко, что я спиной чувствую исходящий от него жар, вдыхаю свежий аромат мыла, чего-то мужского и аппетитного, но все равно не оборачиваюсь.

Я качаю головой:

— Мы не должны были.

— Почему? — его голос низкий и прямо у моего уха.

— Прости, — выдыхаю я, — мне не следовало этого делать.

— Повернись и скажи это мне, маленькая лань, а не прячься. Если это была ошибка, скажи это мне в лицо.

Пальцы сжимаются в моих ладонях так крепко, что ногти впиваются в плоть, и я медленно поворачиваюсь, замечая влажные пряди его волос, падающие ему на лоб. Мой взгляд опускается на его обнаженную грудь, волосы разметались по твердым равнинам его грудных мышц и по четко очерченным мышцам живота, которые напрягаются и перекатываются, когда он останавливается передо мной. Вода прилипает к его коже, капельки стекают по вершинам и впадинам мышц, и мои глаза следят за одной, которая лениво скатывается вниз, вплоть до V-образного выреза на бедрах и пряди волос, исчезающей под свежей парой спортивных штанов.

Сглотнув, я снова поднимаю взгляд:

— Ты принял душ, — я заявляю очевидное.

— Я заварил кашу, — говорит он хриплым тоном.

Я могу только представить, на что он намекает, и не могу удержаться, чтобы не опустить глаза на рассматриваемую область. Мы могли бы притвориться, что я не видела его эрекции, что я не почувствовала, как он толкнул меня в колено, и это был бы более безопасный вариант.

Я снова поднимаю на него глаза, находя в них искру, которой там раньше не было.

— Торин, — его имя срывается с моих губ на выдохе, когда он медленно сокращает очень короткий промежуток между нами, наклоняясь ко мне, когда я вжимаюсь спиной в столешницу. — Мы не можем.

— Почему? — шепчет он.

— Мы не должны, — говорю я, не сводя глаз с его губ, задаваясь вопросом, на что было бы похоже, если бы меня поцеловал такой мужчина, как он.

Поглотит ли он меня? Будет ли это мягко и удивит меня или жестко и властно, как сам мужчина?

У меня был только один мужчина, но Торин смотрит на меня так, словно хочет кого-то добавить к этому списку. Как будто он хочет быть следующим и последним.

Но я не могла этого сделать.

Не сейчас.

Скорее всего, никогда.

И все же я не отстранялась и не отталкивала его. Я тоже наклонилась, подойдя так близко, что мы дышали вместе, и капля воды с его волос упала мне на щеку. Он протягивает руку, скользя большим пальцем по капельке жидкости, чтобы поймать ее, прежде чем запустить пальцы в мои волосы, удерживая меня на месте.

— Я могу остановиться, — выдыхает он, губы так чертовски близко. — Скажи мне.

Остановись.

Но слово не покидает меня.

— Майя, скажи мне.

Остановись.

Но я не могу этого сказать, потому что та часть меня, которая хочет попробовать его на вкус, почувствовать это, узнать, каково это, когда тебя хотят, когда тебя обнимают так, чтобы не было никаких сложностей, боли или разбитого сердца, перевешивает необходимость держать Торина подальше.

Он заслуживал лучшего, чем все, что я могу предложить.

Но прямо сейчас я хотела быть эгоисткой, я хотела только этого единственного ощущения страстной близости.

Я хотела, чтобы Торин поцеловал меня прямо здесь, на его кухне, с обнаженной грудью, а мой живот все еще сжимался, тело было в странном состоянии шока, и я все еще чувствовала дрожь моего первого оргазма, вызванного чем-то другим, а не моей рукой.

Уголок его рта приподнимается, когда он понимает, что я не собираюсь его останавливать.

Тепло его губ касается моих, и я открываюсь, чтобы впустить его, закрыв глаза...

Входная дверь с грохотом распахивается.

— Мама! — от входной двери доносится взволнованный голос Харпер.

— Миледи, — фыркает Рути, — в вас не так много энергии, Харпер.

Мы с Торином отпрыгиваем друг от друга, как будто между нами только что разожгли костер.

— Торин! — Харпер ахает: — Рути сказала, что ты попал в беду!

Моя дочь с визгом останавливается на кухне, ее маленькие кроссовки скрипят по кафелю, а волосы промокли от дождя, который все еще не прекратился.

— Только в маленькую, — говорит он ей, выглядя таким собранным, в то время как я таяла и едва сохраняла самообладание.

Я изо всех сил пыталась отдышаться, изо всех сил пыталась продохнуть сквозь комок сожаления в моем горле. Я скажу себе, что сожалею, что подпустила его так близко, но, честно говоря, я сожалею, что не смогла попробовать его на вкус.

— Это потому, что ты был на лодке один! — она ругается. — И в шторм!

Рути хихикает, стоя в дверях:

— Она необузданная, — она комментирует: — Пусть так и остается.

Я улыбаюсь доброй женщине:

— Таков план.

Рути ухмыляется, переводя взгляд с обнаженного топлеса Торина на меня, от такой близости нас двоих, что, хотя мы отпрыгнули друг от друга прежде, чем они смогли уловить, насколько близки мы были всего минуту назад, мы все еще были слишком близки, чтобы быть невинными. Я прочищаю горло и отхожу подальше, изображая безразличие.

— Я должна вернуть сладость, — говорит она мне, — Она на вес золота.

— Спасибо тебе, — говорю я ей.

— Мммм, — она поджимает губы, — всем спокойной ночи.

Полчаса спустя Торин сажает Харпер перед телевизором, на экране крутится мультфильм, пока он ходит по кухне, готовя еду для нас троих.

Он не сказал мне ни слова с тех пор, как произошел инцидент на кухне. Вместо этого он получил нагоняй от восьмилетней девочки за какой-то безрассудный поступок, а затем научил ее завязывать веревкой разные узлы, прежде чем оставить ее перед телевизором и начать готовить ужин.

Я возражала, в конце концов, он все еще был ранен, и я должна была присматривать за ним, но он без единого слова выманил меня с кухни и начал.

И вот теперь я сижу здесь, уставившись в свой стакан с водой, не понимая, что, черт возьми, происходит.

— Я вернусь через минуту, мне нужно приготовить стейки на гриле.

— Снаружи!?

— На гриле они вкуснее, — ворчит он, забирая тарелку со стейками и исчезая за задней дверью, позволяя сетке захлопнуться за ним.

Я слышала шум дождя и то, какой он был сильный. Так как, черт возьми, он должен был жарить стейки!?

Он также был одет не по случаю холода, хотя и прикрыл голую грудь только футболкой.

— Оставайся здесь, малышка, я вернусь через минуту, — говорю я Харпер, хватаю свитер, который видела висящим на крючке у двери, и бегу за Торином.

Я нахожу его во внутреннем дворике, дождь ритмично барабанит по навесу, натянутому с задней стороны дома. Я открываю рот, чтобы заговорить, но слов у меня не хватает, когда я замечаю открывающийся передо мной вид.

— Прекрасно, — хрипло произносит Торин.

— Так и есть, — соглашаюсь я, провожая взглядом густой вечнозеленый лес, который простирается за домом Торина.

Я быстро понимаю, что то самое, что дало название этому маленькому острову, находится прямо передо мной, и хотя ракурс неправильный, поэтому я не могу разглядеть край утеса в форме Ворона, я знаю, что это такое. Даже несмотря на дождь и тяжелые тучи, здесь было безмятежно и красиво.

— И вид тоже, — говорит он, что снова привлекает мое внимание к нему.

— Холодно, — говорю я, игнорируя скручивание в животе.

— Гриль разогрет, — отвечает он, поворачиваясь обратно к грилю, и кладет мясо сверху.

— Торин, — я произношу его имя, зная, о чем он думает, представляя, что происходит в его голове.

Потому что это происходит в моей.

— Мы вернемся к этому, — он заявляет: — Скоро, крошка. Чертовски скоро.

Я не могу спать. Всю неделю она избегала меня, и мне это чертовски не нравилось. Ни капельки.

Эта новая одержимость маленькой ланью собиралась убить меня, я был уверен в этом, и все же не мог остановиться. Не мог удержаться от того, чтобы не колоть дрова как сумасшедший, чтобы у нее было их достаточно для маленькой хижины, не мог удержаться от того, чтобы не отремонтировать внешнюю часть ее хижины, в которой на самом деле не было необходимости. Но я находил любой предлог, чтобы пойти туда, просто чтобы мельком увидеть женщину, которая полностью сбила меня с толку.

Это было хуже, чем броситься за борт на той чертовой лодке, потому что, по крайней мере, тогда я знал, что темный океан лишит меня дыхания. Но с ней, женщиной, хранящей секреты, вероятно, достаточно темные, чтобы соперничать даже с моими, я не мог предсказать, чем это закончится.

Но мимолетные взгляды на нее, которые я крал в те моменты, когда навязывался ей, были подобны наркотику, впрыскиваемому прямо в мои вены. Она не сказала мне уходить, но и вообще со мной не разговаривала. Я подлавливал ее, когда она подглядывала в щелку между занавесками или наблюдала, когда она думала, что я не вижу.

И Харпер разговаривала со мной каждый день, ведя себя так, словно мы с ней были лучшими друзьями на протяжении многих лет. Позвольте мне сказать вам, что этот ребенок умел говорить, и часть меня чувствовала себя виноватым за то, что использовал ее хотя бы для того, чтобы получить информацию о ее матери.

Я все еще мог ясно представить, как она выглядела, когда оседлала мое бедро. Как ее кожа выглядела такой чертовски красивой, вся раскрасневшаяся, глаза закрыты, губы приоткрыты, когда она достигла такой высоты, не в силах удержаться от взлета и свободного падения в блаженстве кульминации. И я почти овладел ею, почти ощутил ее вкус на своем языке, так близко, что мог почувствовать призрачный шепот ее мягких губ на своих.

Я хотел этого.

— У нас теперь много дров, — говорит Харпер, болтая ногами с того места, где она сидит в кузове грузовика. На голове у нее маленькая вязаная шапочка, пальцы прикрывают перчатки, пока она жует шоколадный батончик, который я купил для нее в магазине.

Так что, возможно, этот ребенок также влиял на меня. Но потом курица, которую она каким-то образом приручила, кудахчет на меня и взъерошивает перья, и я понимаю, что, возможно, все еще есть какой-то другой исход, если мне придется продолжать убирать куриное дерьмо с кузова моего грузовика.

Я бросаю взгляд на склад дров и морщусь, видя бревна, сложенные так высоко, как только возможно, внутри. Плюс горы излишков сбоку, которые мне пришлось накрыть брезентом, чтобы не отсырели.

Но становилось холодно, шел снег, и она в два счета проберется через этот лес, чтобы сохранить тепло в этом месте. И это не было похоже на то, что я пренебрегал своим собственным домом или домом Рути.

— Тебе это нужно, малышка, — говорю я ей, отряхивая руки о свои джинсы Levi's и поправляя кепку на голове.

Это был редкий солнечный день, даже если было почти морозно, а холодный ветер, поднимавшийся с воды, придавал воздуху горьковатый привкус.

— В городе никогда не было так холодно, — говорит мне Харпер, делясь редкой информацией из их прошлой жизни.

Я старался не совать нос не в свое дело. Имею в виду, что у меня было мало моральных устоев, но даже я знал, что неправильно получать подобную информацию от ребенка.

— Да? — отвечаю я, ведя себя как ни в чем не бывало, чтобы посмотреть, что еще она может сказать.

— Шел снег, но я так и не смогла там поиграть! — она в ужасе ахает: — Здесь будет снег?

— Ага, — отвечаю я ей, — Всю зиму.

Она взволнованно спрашивает:

— Ты можешь научить меня лепить снеговика?

— Я не леплю снеговиков, малышка.

— Но мы друзья! Ты должен научить меня!

— Твоя мама может научить тебя.

— Я не думаю, что она знает, как это делается. Торин, может быть, ты тоже сможешь научить ее.

Я складываю последние кусочки в стопку и снова накрываю брезентом.

— Как насчет того, чтобы я подумал об этом? — лгу я.

Не было бы никаких игр на снегу.

Я играл в снежки всего один раз, с Лео, за год до его смерти, и независимо от того, насколько сильно меня поразила эта одержимость, я не мог забыть, как это было похоже на предательство по отношению как к моему сыну, так и к моей покойной жене.

И я думаю, что именно это удерживает меня от того, чтобы добиваться большего. Я не заслуживал Майю, так же как никогда не заслуживал Грейс или Лео.

— Ты научишь? — Харпер спрыгивает с кузова грузовика, слегка спотыкаясь, и лучезарно смотрит на меня: — Когда пойдет снег!? — спрашивает она, засовывая обертку от конфеты в карман брюк, прежде чем взять курицу Пиклз на руки и прижать её к груди.

— Харпер, — я слышу, как Майя зовет от двери, и резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, очень четко уставившись на женщину с растрепанным пучком волос и футболкой большого размера.

Она быстро отводит взгляд, не сводя глаз с дочери.

— Пора мыть посуду к ужину. Отнеси Пиклз Рути, пожалуйста.

— Ты передумал насчет фестиваля? — спрашивает Харпер, прежде чем последовать инструкциям матери.

Я снова смотрю на женщину, вижу, как она быстро поворачивает голову, чтобы я не заметил, как она пялится на меня, вижу, как на ее щеках появляется красивый розовый румянец.

— Знаешь что, малышка, я думаю, что да.

У Майи перехватывает дыхание, когда она сглатывает, и она всего на секунду встречается со мной взглядом, пока Харпер спешит положить курицу на место, но затем она с тихим щелчком закрывает дверцу, и я остаюсь, уставившись на нее, как будто вижу насквозь.

Я оказываюсь в закусочной, где все тепло, которое солнце дарило острову, давно ушло, и теперь на нас опустился вечер. Я видел, как за окнами на землю ложится иней, но это не мешает горожанам украшать улицы в преддверии завтрашнего ежегодного фестиваля. Мы все привыкли к раннему выпадению снега на этом маленьком острове, и я не был бы шокирован, если бы в этом году он выпал раньше.

Я потягиваю пиво, которое заказал, когда пришел сюда, и смотрю, как они все смеются, завернувшись в одежду, развешивая флаги на архаичных зданиях.

— Как дела, Торин? — спрашивает Шон, наливая пиво из-под крана одному из своих постоянных посетителей.

Пожатие моих плеч — это единственный ответ, который я ему даю. Сын Рути был там в тот день, именно он нашел нас выброшенными на берег, и мне пришлось наблюдать, как он беспомощно пытался спасти Лео и Грейс. Я был бесполезен, слишком слаб и ранен, чтобы сделать что-нибудь полезное, и мне пришлось наблюдать, как Шон пытался вернуть их к жизни. Я знаю, что этот день преследует его так же сильно, как и меня, по-разному. Видеть мертвыми женщину и ее ребенка — это одно, но и он, и его жена Имоджен выросли с Грейс. Имоджен была крестной матерью Лео.

И несколько недель спустя они пытались удержать меня в здравом уме, пытались составить мне компанию, но я отгораживался от них, и через некоторое время они перестали приходить.

Все перестали приходить.

— Мама сказала мне, что ты подружился с новой девушкой в городе, — продолжает Шон, как будто я не отмахнулся от него в первый раз.

— Конкретнее, — огрызаюсь я.

Шон ухмыляется, зная, что теперь я у него в руках:

— Ужин, вино, понимаешь?

— Я и забыл, как легко распространяются сплетни в этом городе.

— Наше население составляет менее пятисот человек, — смеется Шон. — Единственное развлечение, которое у них есть — это говорить обо всех остальных.

— У вас есть туристы, — напоминаю я ему, — Которые легко увеличивают численность населения.

— Это не одно и то же, Тор, ты же знаешь, как это бывает, а новички, которые остаются здесь, всегда привлекают несколько треплющих языков.

— Да, но я не думаю, что Майе понравилось бы быть предметом разговора.

Шон понимающе ухмыляется:

— Это правда?

Я беру свежее пиво, которое он передает, и делаю глоток, снова обращая свое внимание на витрины, где оформление к завтрашнему дню почти завершено.

— Она нравится Имоджен, — продолжает Шон, — Говорит, что ей пришлось нелегко.

— Понятия не имею, Шон, — ворчу я. — Я не из тех, кто сплетничает.

— Ты не из тех, кто много говорит, — говорит Шон, — Но, эй, должно быть, она делает что-то правильно. Ты здесь впервые с тех пор, как умерла Грейс.

— Ну да, — я залпом выпиваю половину напитка, пиво кислое на вкус. — Иногда изоляция — лучшее лекарство.

— Или наказание, — говорит Шон мне в спину, когда я резко встаю со стула и направляюсь к двери. Я почти выхожу из закусочной, когда до меня доносится его голос, легкий от веселья: — Думаю, мы увидимся с тобой завтра, эй, Торин, раз уж Майя помогает Имоджен на прилавке.

Мои зубы впиваются в язык. Я уже планировал появиться, попытаться поговорить с Майей наедине, но если она помогает Имоджен, я не уверен, как это будет возможно без того, чтобы это не увидела половина города.

Майя не нуждалась в том, чтобы быть в центре внимания.

Я, конечно, этого не хотел, учитывая то, что они шептались, и теперь все это казалось чертовски сложным, чем все, что я когда-либо делал раньше.

Черт возьми, убийство человека было менее напряженным занятием, чем это.

Улицы забиты людьми, жители залива Рэйвенпик наводняют город, чтобы поддержать многочисленные предприятия, которые удерживают этот город на плаву. Туристы задерживаются, тратя свои наличные деньги, которые помогут городу продержаться всю зиму, пока он вновь не откроется весной.

Я держусь в стороне, низко надвинув бейсболку на глаза и засунув руки в карманы. Несколько горожан, которым достаточно комфортно подходить ко мне, приветствуют меня, но я в основном игнорирую их, сосредоточившись на пункте назначения.

Я уже вижу ее, объект моей одержимости, стоящую рядом с тем местом, где Имоджен обслуживает клиентов, желающих перекусить фаст-фудом из своего киоска или запить это пивом. Там, где Имоджен вся улыбается, Майя более сдержанна, немного нервничает, если судить по ее суетливости. Ее руки слегка дрожат, зеленые глаза бегают по сторонам, изучая лица, читая язык тела, а рядом играет Харпер с другим ребенком, на тарелках лежат недоеденные и забытые кексы, в то время как они сосредоточены на настольной игре, разложенной перед ними.

Глаза Майи бросаются на дочь по крайней мере раз в минуту, пробегая по ребенку, словно проверяя и подтверждая, что девочка там, где должна быть, и невредима.

О, какие тайны она, должно быть, хранит в своей хорошенькой головке.

У меня были средства разузнать о ней все, были контакты и возможности вытащить на свет божий каждую крупицу грязи на девушку, но я обнаружил, что не хочу этого делать. Не тогда, когда было лучше заставить ее рассказать мне, не тогда, когда я хотел, чтобы она доверилась мне настолько, чтобы рассказать свою историю.

Я некоторое время стою у стены здания, наблюдая за ними, отмечая каждое едва уловимое изменение в языке ее тела, начиная с непринужденности, с которой она разговаривает с Имоджен, ее тело слегка расслабляется, когда она улыбается и смеется вместе с женщиной, и заканчивая тем, как она смотрит на свою дочь с нескрываемым обожанием.

Но всякий раз, когда незнакомец подходит к кабинке, она напрягается и улыбается, хотя выглядит так, будто ей больно. И примечательно, что я не единственный, кто это видит. Имоджен смягчается, когда касается руки Майи, сочувственно улыбается и что-то говорит ей, и Майя начинает отворачиваться, в последний раз проверяя Харпер, прежде чем направиться к пустой закусочной позади нее.

Я выбираю этот момент как возможность украсть ее время.

Я не буду навязываться ей в ее хижине, но здесь, на людях, я могу остаться с ней наедине, предоставив ей свободу, если она того пожелает.

— Торин! — я слышу, как Имоджен визжит: — Мы закрыты.

— Я только на минутку, — говорю я ей, исчезая через ту же боковую дверь, что и Майя несколько мгновений назад.

Я слышу, как Шон говорит ей, что все в порядке, прежде чем хаос фестиваля затихает из-за закрывающейся двери.

Мои шаги эхом отдаются в пустой закусочной, выдавая мое присутствие. Я бы предпочел не пугать девушку.

— Майя, — мой голос звучит хрипло, когда я останавливаюсь в дверях кухни, замирая на месте, когда моя маленькая лань смотрит на меня широко раскрытыми глазами и вытягивает губы в форме буквы «О».

— Торин, — наконец заикаясь, произносит она, — что ты здесь делаешь?

— Ты избегаешь меня. — говорю я.

Она опускает глаза и начинает возиться со своими руками:

— Нет, я просто была, эм, занята.

— Занята, да, — ухмыляюсь я, обходя стойку и направляясь к ней. — Значит, ты не наблюдала за мной снаружи дома?

— Нет, — выпаливает она, — просто проверяла, что происходит.

— И ты не пялилась, пока я рубил дрова за твоим окном? Или украдкой бросала взгляды, когда думала, что я тебя не вижу? — спрашиваю я.

Она сглатывает:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты пытаешься забыть то, что произошло? — спрашиваю я.

Она переводит взгляд на меня:

— Торин...

— Ты притворяешься, что не оседлала мое бедро, пока не кончила?

Ее щеки вспыхивают:

— Прекрати.

Мои ноги останавливаются:

— Скажи мне, что это была ошибка.

— Это была ошибка, — выдыхает она.

— Скажи мне, что ты бы не сделала этого снова.

Ее рот открывается, но она не произносит ни слова.

— Скажи мне, что с тех пор ты не думала об этом каждую чертову ночь.

Когда она не отвечает, я начинаю сокращать расстояние между нами.

— Я пытался игнорировать это, — честно признаюсь я. — Я говорил себе, что не хочу тебя. Но я думаю о тебе каждую чертову ночь, маленькая лань. Я думаю о твоих вздохах и хныканье, я мечтаю о твоих редких улыбках и задаюсь вопросом, как мог бы звучать твой смех, если бы он был адресован мне. И каждую минуту, каждый день я не могу не представлять, каково было бы ощущать твои губы на моих. Какой у тебя вкус, такой же ли он, как твой запах? Как дождь после жаркого дня или весенние цветы? Или слаще? Незнание гложит меня. Это, черт возьми, убивает меня.

— Почему? — выдыхает она.

— Я не знаю, маленькая лань. Но это оказывается слишком трудно игнорировать, и эта гребаная потребность попробовать тебя на вкус сводит меня с ума.

— Ты не хочешь меня, Торин, — говорит она, останавливаясь и позволяя мне подойти.

— Ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь. Ты хочешь чего-то нового.

— Ты принимаешь меня за кого-то из своего прошлого.

Ее голова откидывается назад, когда я останавливаюсь перед ней, чтобы она могла поддерживать зрительный контакт, и из ее горла вырывается вздох:

— Ты не знаешь, что я делаю. Ты понятия не имеешь.

Она пытается добавить язвительности в эти слова, но это не попадает в цель и выходит тихим шепотом.

— Тогда скажи мне. — бормочу я.

— Нет.

Я прикусываю зубами нижнюю губу, когда мой палец касается ее подбородка:

— Нет?

— Нет.

— Почему?

Она приподнимает бровь и открывает глаза, это все равно что наблюдать, как опускается ставень на окне.

— Потому что твой внезапный интерес ко мне не оправдывает того факта, что ты был мудаком. Ровно до тех пор, пока... пока не случилось то, что произошло. Я тебе не нравлюсь.

— Ты мне очень нравишься.

— Нет, не нравлюсь.

— Откуда ты знала, что я не просто пытаюсь предостеречь тебя, маленькая лань?

— Потому что такое поведение невозможно подделать, — заявляет она.

— Многое можно подделать, что ты сейчас и делаешь. Я знаю, ты думаешь об этом, обо мне. Тебя снедает любопытство. Ты хочешь узнать, какой я на вкус, так же сильно, как я умираю от желания ощутить тебя на своем языке.

Ее щеки вспыхивают, и мне чертовски нравится, насколько она отзывчива, как слова и прикосновения оставляют физический след.

— Ты не хочешь меня, — выдыхает она.

Мои пальцы вплетаются в мягкие пряди ее волос, удерживая ее на месте.

— Скажи еще одну ложь.

— Я не хочу тебя.

— Еще одну, маленькая лань, — прохрипел я, наклоняясь ближе.

— Не целуй меня.

Мой рот прижимается к ее губам, и в тот момент, когда мои губы встречают ее мягкость, я стону, ощущая ее вкус гораздо сильнее, чем я когда-либо думал, что это возможно. Поцелуй с ней ощущался как начало и конец, как тот первый глоток воздуха, когда ты слишком долго пробыл под водой. Это было единственно правильное решение, единственное, в чем я нуждался. Поцелуй Майи был разрушением, приведенным в движение. Это была молния в темном небе, море во время шторма. Требовательный. Опустошающий. Взрыв был настолько чертовски разрушительным, что казалось, будто каждый атом моего существа перестраивался и обретал форму, становясь по своей сути ее и только ее. Как будто она владела самой моей душой.

У нее вырывается тихий вздох, и я не могу удержаться, чтобы не проглотить его, мой язык скользит по ее губам, чтобы попробовать ее еще сильнее, наслаждаясь тем, как ее язык соприкасается с моим, умоляя тоже попробовать.

Ее пальцы впиваются во фланелевую рубашку, притягивая меня ближе, в то время как мои пальцы заплетаются в шелковистые пряди ее волос, чуть потянув, чтобы прижать ее ближе и откинуть ее голову назад, открывая ее для меня. Я прижимаю ее спиной к стойке, просовываю свое бедро между ее ног и приподнимаю, желая еще одну эйфорическую картинку, как она скачет на нем верхом.

— Торин, — выдыхает она, отрывая свой рот от моего, как будто пытаясь остановить это. Если бы не медленное, как бабочка, прикосновение ее губ к моим, я бы остановился.

— Не лги, маленькая лань, — я целую ее в подбородок, — не лги.

— Я не могу, — она хнычет, облизывая мою нижнюю губу, прежде чем прижаться ко мне ртом полностью.

— Да, ты можешь.

— Нет, — она наклоняет голову и целует меня глубже, притягивая ближе, вцепившись пальцами в мою рубашку. — Я не могу.

— Отпусти это, — мягко приказываю я, — Отпусти все это. Будь здесь, со мной.

— Все не так просто.

— Ты понятия не имеешь, — рычу я, обхватывая ладонями ее лицо, — Ты, черт возьми, понятия не имеешь, насколько все непросто. Но это. Это чертовски просто.

— Я тебе не нравлюсь, Торин.

Я усмехаюсь ее словам.

Она мне не нравится.

Это неправда. Мне не понравилось, как она появилась, вальсируя, и полностью перевернула весь мой мир, как она завладела моим вниманием и поглотила мой разум. Как она заставила меня забыть горе, и боль, и потерю, как будто это дерьмо было легким делом. Как она заставила меня забыть все, что я делал последние пять лет.

Как она возбудила мое любопытство настолько, что я не мог не расследовать, как не мог не увидеть этот чертов румянец на ее щеках или сойти с ума, гадая, как будут ощущаться ее губы.

Даже не имея ничего о ней, ни истории, ни прошлого, я хотел ее.

Я хотел знать, каково будет ощущаться ее тело, как ее плоть может податься под моими руками, как у нее звучит голос, когда она стонет мое имя. Я хотел узнать каждый дюйм ее тела, хотел, чтобы это отпечаталось в моем мозгу, как клеймо, и было похоронено в моей душе так глубоко, что оттуда уже ничего не выкопаешь.

Я хотел Майю. Каждый дюйм ее тела, секреты и все остальное.

Он смотрит на меня сверху вниз, огонь горит жарко и ярко, сжигая меня изнутри.

И я не могу с этим справиться.

— Прости, — я выпаливаю, прежде чем выскользнуть из его объятий, и бросаюсь к двери, слыша, как он зовет меня по имени, когда я выныриваю обратно в хаотичную гущу фестиваля, громкая музыка и радостные возгласы заглушают тяжелый стук моего сердца.

Я нахожу Имоджен оживленно беседующей с завсегдатаем закусочной и присоединяюсь к ней за прилавком. Я была так безмерно благодарна за ее приглашение помочь ей сегодня, просто чтобы выбросить все из головы, и это работало... пока не перестало работать.

Я не могла выбросить Торина из головы. Не могла перестать видеть его перед глазами, и это было так опасно. Я не могла сделать это снова.

И не то чтобы я думала, что Торин похож на человека, от которого я убегала, вовсе нет, но я доверяла ему с самого начала. Я тоже в него влюбилась.

Я была настолько ослеплена этим, что пропустила все красные флажки и каким-то образом застряла. Почти на девять чертовых лет.

И да, я была молода, когда встретила его, совершенно наивна, и с тех пор я выросла, но все равно потребовались годы, чтобы выбраться.

Я давным-давно знала, что ситуация, в которой я оказалась, однажды приведет к моей смерти, но меня избили так сильно, что мое сердце перестало биться, и это вынудило меня уйти. Так было всегда: "Я сделаю это завтра, но пока не могу этого сделать, потому что он найдет меня, причинит боль мне или Харпер, и мы снова окажемся в тупике". Я разлюбила своего бывшего так давно, что даже не помню, когда это случилось, но никто не сказал мне, как тяжело будет уйти.

— Ты в порядке? — Имоджен касается моего плеча, вырывая меня из моих мыслей.

Прочищая горло, я киваю:

— Да, извини, отключилась на минуту.

— О, все в порядке, — ее брови хмурятся, когда она смотрит на закусочную, а затем на другую сторону улицы.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу Торина, прислонившегося к стене, скрестив руки на могучей груди. Его бейсболка была низко надвинута на глаза, но я знала, что его взгляд на мне.

Я думаю, что узнала бы, даже если бы не могла его видеть.

— Что-нибудь случилось? — Имоджен указывает на закусочную. — Я видела, как Тор пошел за тобой.

— Нет! — я выпаливаю слишком быстро.

Ее глаза опускаются к губам, прежде чем сузиться, вероятно, распознав ложь по распухшим от моего поцелуя губам.

— Ты захватила салфетки? — спрашивает она.

— Черт! Нет, мне жаль!

— Вот, просто выпей кофе, скоро придет моя сестра.

Я киваю, меня гложет чувство вины из-за того, что я не могу даже просто быть полезной, и смотрю, как Имоджен исчезает, чтобы взять салфетки, за которыми я изначально заходила в дом.

Не в силах остановиться, я перевожу взгляд на Торина, позволяя себе пожирать каждый его твердый дюйм, начиная с толстых мышц рук, перевитых выступающими венами, широких плеч, сужающихся к подтянутым бедрам. Он был совсем не похож на того, кого я знала, и хотя его тело было грубым и твердым, руки мозолистыми и, вероятно, смертельно опасными, я чувствовала, что в нем была мягкость, которой никто не замечал.

Как будто он скрывал это, но в редких случаях вы улавливаете проблеск, маленькое приоткрытие человека, которого он скрывал.

Я вижу, как его губы растягиваются в кривой полуулыбке, и быстро отвожу взгляд, чувствуя, как горят мои щеки, как раз в тот момент, когда возвращается Имоджен.

— Вы двое ведете себя странно, — смеется она. — Выкладывай!

— Тут нечего выкладывать, — отрицательно качаю я головой, — Совсем ничего.

— Я распознаю ложь, — смеется она. — Этот мужчина до сих пор не был ни на одном городском мероприятии, и я никогда, я имею в виду, никогда не видела, чтобы он смотрел на кого-то так, как смотрит на тебя.

— Он ненавидит меня, Имоджен, — я усмехаюсь: — Наверное, это выражение отвращения.

Она хихикает:

— Я так не думаю, он нравится даже Харпер!

Я бросаю взгляд сквозь завесу своих волос и вижу, что моя дочь подпрыгивает на месте перед мужчиной, о котором идет речь. Он наклонил голову, наблюдая за ней с легкой улыбкой на лице. У меня щемит в груди от того, как он с ней обходится, каким терпеливым он был с ней, когда она практически навязала ему свое присутствие. Я наблюдала за ними из окна, как он достает шоколадку, чтобы она съела, пока он выполняет любую работу, которую считает необходимой, усаживая ее на сиденье своего грузовика. Он даже позволяет ее домашнему цыпленку посидеть с ней!

Он не был холодным, грозным человеком, которого я встретила в тот первый день на его яхте, но и теплым тоже нет.

Или, по крайней мере, он им не был до недавнего времени.

Я была сбита с толку.

— Имоджен! — женский голос визжит, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть белокурую шевелюру, пробивающуюся сквозь толпу туда, где стоим мы с Имоджен.

— Это моя сестра, — шепчет Имоджен, прежде чем выскочить из-за прилавка и распахнуть объятия. — Ванесса!

Две женщины обнимаются и прыгают, хихикая на ходу, и я улыбаюсь открывшемуся виду. Я снова перевожу взгляд на Торина и Харпер, только чтобы обнаружить, что они подходят.

Две девушки расходятся, Ванесса замечает Торина и прищуривает глаза:

— Ты все еще здесь, — она почти шипит на него.

— Привет, Ванесса, — приветствует ее Торин, но все равно что отмахивается.

Что-то скручивается у меня внутри, когда я задаюсь вопросом, откуда они знают друг друга, и я знаю, что не имею права на эту внезапную ревность, и я не могу не отвести взгляд, сжимая пальцы в своих ладонях.

— Его здесь нет, — слышу я голос Торина. — Можешь перестать его искать.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — огрызается она, прежде чем ее глаза цвета виски останавливаются на мне. — Привет, — она добродушно улыбается, ледяное обращение к Торину теперь сменилось теплотой. — Я Ванесса.

— Майя, — я заставляю себя улыбнуться и пожимаю ей руку, когда Торин останавливается рядом со мной, его рука на мгновение нежно касается моей спины.

Ванесса хмуро смотрит на него, когда вторая девушка останавливается рядом с ней с широкой улыбкой. Там, где у Ванессы были медово-светлые волосы и глаза цвета виски, у этой девушки темно-черные волосы, строго подстриженные в виде каре, которое обрамляло ее лицо и голубые глаза. Обе сногсшибательны.

— Это Ана, — представляет Ванесса свою подругу, которая смотрит на Торина со знойной усмешкой.

Я не могла вынести эту тошноту в животе и была готова сбежать, так как Харпер вернулась, пока Торин не наклонился и не прошептал мне на ухо:

— Мы собираемся поговорить, маленькая лань. Сегодня вечером.

Он ушел прежде, чем я успела ответить, его большое тело раздвинуло толпу вокруг него, и я знала, что он придет и оправдает эти слова.

— Подожди, вы что... — начинает Ванесса, но Имоджен быстро вмешивается, спасая меня: — Ванесса! Как закончилась поездка?

И пока Ванесса отвлекается от своих расспросов, Ана смотрит на меня так, словно я бросила ей какой-то вызов.

Я остаюсь за прилавком с ними и Харпер до конца дня, помогая, где могу, хотя бы для того, чтобы не идти домой, а когда наступает вечер, на городской площади зажигают костер, большинство ларьков сейчас закрыты на вечер, за исключением тех, где предлагают легкую еду и напитки. Шон занял место в закусочной, чтобы Имоджен могла проводить время со своей сестрой.

Мы сидим на бревнах, которые притащили из окружающего леса, и пьем пиво, предлагаемое с прилавков, пока все болтают. В основном я сижу молча, держа Харпер у себя между ног, пока она играет с другой маленькой девочкой, с которой познакомилась в школе.

— Ванесса изучает медицину, — сообщает мне Имоджен в перерыве разговора. — Ей потребовалось несколько лет, прежде чем она смогла поступить в колледж.

— Клянусь, я тебя откуда-то знаю, — вмешивается Ана, садясь рядом со мной.

Сглотнув, я смотрю на девушку:

— Я так не думаю.

— Нет, знаю, просто не знаю откуда, — фыркает она. — Ты знаешь, Ванесса?

Ванесса хмурится:

— Извини, нет.

— Нет, я определенно откуда-то тебя знаю!

— Возможно, просто совпадение, — пожимаю я плечами.

— Ты встречаешься с Торином? — резко спрашивает меня Ванесса.

Мои глаза расширяются, когда Имоджен ругает сестру за резкий вопрос, но я чувствую, как взгляд Аны прожигает мне щеку.

— Нет, — отвечаю я, — это не так.

— Ты уверена, что он это знает? — спрашивает Ванесса. — Потому что то, как он был весь в тебе, — она машет рукой в мою сторону, — создавало впечатление, что вы были вместе.

— Что ж, я, например, рада, что этот мужчина холост. Парень во фланели просто делает что-то с тобой, понимаешь? — щебечет Ана и потирает руки.

— Ты не понравишься Торину, — внезапно говорит Харпер. — Ему нравится мама.

— Ну, по словам твоей мамы, он свободен.

— Господи Иисусе, — шипит Ванесса, — Он человек, а не игрушка.

Ана закатывает глаза:

— Как бы то ни было, он холост, так что это не запрещено.

Я неловко ерзаю, накручивая волосы дочери на палец, пока они продолжают разговаривать между собой, имя Торина произносится не один раз. И хотя мы сидели у костра, я чувствовала, как нас пробирает озноб, и решила закончить этот вечер под мелодию Аны, поющей дифирамбы Торину — или, по крайней мере, его внешности. Она пытается еще раз сказать мне, что была уверена, что знает меня, и из-за этого и того, как она говорила о мужчине, на которого я не имела никаких прав, мне стало невероятно неловко. Харпер обнимает Имоджен перед уходом, и мы уже уходим, когда кто-то трогает меня за плечо.

— Ванесса? — спрашиваю я, глядя через ее плечо туда, где все по-прежнему сидят.

— Мне жаль за Ану, она даже не должна была приходить.

Я качаю головой:

— Нет, все в порядке. Правда.

— Но, Торин, — Ванесса качает головой, — я знаю, ты говорила, что вы не встречаетесь, но я знаю братьев Эйвери, они все одинаковые и все опасны.

Я улавливаю эту информацию о братьях и откладываю ее на потом:

— Опасны?

— Да, — она бросает взгляд на Харпер, смягчаясь при виде моей дочери, — Просто будь осторожна, хорошо?

— Да, хорошо, — соглашаюсь я.

С легкой улыбкой она уходит, оставляя нас идти пешком оставшуюся часть пути домой до коттеджа.

Я прокручиваю в голове каждое взаимодействие, которое у меня было с Торином, каждую крупицу информации, которую я узнала, а ее было немного. В том, что Торин был опасен, не было ничего удивительного, на самом деле, но что именно знала Ванесса?

Я хотела, чтобы ее предупреждения было достаточно. Достаточно, чтобы остановить эти роящиеся мысли и спутанные узлы в моем животе, и все же мой разум все еще возвращается к тому, что, если?

Что, если бы я могла оставить все как есть, как он просил?

— Ты не против? — спрашиваю я Рути, закусывая губу и слегка возбужденная от количества выпитого кофеина. Я почти не спала прошлой ночью, слишком взвинченная мыслями в своей голове, и сегодня мне нужно было побыть одной. Мне нужно было побыть одной.

Но я не могла находиться в хижине, когда он мог появиться в любой момент.

Он не пришел вчера вечером, как сказал, но было уже поздно, и я знала, что это единственная причина. Торин — человек слова, поэтому я не сомневалась, что он будет искать встречи со мной сегодня, а я просто еще не была готова к чему-либо.

— Конечно, нет, милая! — Рути провожает Харпер к двери: — Все в порядке?

— Да, просто мне нужно кое-что сделать.

— Ты уверена, потому что выглядишь как женщина на задании?

— Да, — киваю я и лгу. — Просто нужна передышка, понимаешь?

— Да, милая, я знаю, — она сочувственно улыбается: — Потерпи несколько часов. Увидимся позже.

Мое дыхание становится тяжелым, когда я взбираюсь по склону утеса, лавируя между вековыми соснами и избегая упавших веток и деревьев. Ветер резкий, гораздо сильнее, чем был, когда я отправлялась в путь почти два часа назад, но небо было ясным, а вода спокойной, когда я начинала поход, и хотя сейчас небо стало мутно-серым, я была почти — почти — уверена, что успею вернуться до того, как разразится шторм. Хотя, если бы я знала, что погода изменится так быстро, я, возможно, переосмыслила бы пеший туризм.

Но мне нужен был чистый воздух и безмятежная тишина. В голове у меня царила неразбериха из всего и вообще ничего, и мне нужно было выбраться. Подальше от города и от близости Торина. Я никому не говорила, что собираюсь в поход, и, насколько я поняла от горожан, это время года было не лучшим временем для восхождения на эти холмы, если только вы не были уверены, что погода будет хорошей, и чем выше я поднимаюсь, тем воздух становится ледяным, и я начинаю понимать почему. Я чувствовала, как ветер давит на меня, настолько сильным он был, хлопая и сгибая деревья вокруг меня, пока они не заскрипели и не застонали. Но дождя не было, так что я скоро вернусь, все будет хорошо.

Поплотнее запахнув термокостюм и согнув пальцы в перчатках, я иду дальше, используя низко свисающие ветки, чтобы подтягиваться на более крутые участки.

Я бы никогда не подумала взять с собой Харпер; полагаю, часть меня знала, что в это время года это опасно, но я должна была признать, что небольших проблесков великолепного залива и города, которые я видела сквозь деревья, было достаточно, чтобы отогнать тревожные звоночки прочь.

От этого захватывало дух. Крутые скалистые края утесов создают разительный контраст со спокойной синевой океана, а там, где суша соприкасается с морем, волны разбиваются о скалы, словно в состоянии войны.

Я всегда думала, что я городская девушка, но это, этот город и потрясающие пейзажи, заставляют меня понять, что я вообще никогда не любила город.

Чем выше я поднимаюсь, тем сильнее ветер треплет мои волосы, и я подхожу к развилке тропы. Я взяла карту в магазине, поэтому вытаскиваю ее, бросая взгляд на линии с цветовой маркировкой. Я пыталась добраться до вершины, и, если карта была точной, я была еще в двух часах пути от нее.

Я снова смотрю на небо, прикидывая вероятность того, что попаду в шторм. Оно не выглядит таким сердитым, как обычно, когда на этот город обрушивается непогода, но что-то заставляет меня повернуть назад.

С тех пор, как я здесь, я была такой сдержанной, осторожной, расчетливой, может быть, я хочу для разнообразия побыть немного безрассудной.

А почему я не должна? У меня никогда раньше не было такой возможности, у меня никогда не было свободы делать это раньше, поэтому я решаю идти дальше, осторожно ставя ноги в ботинках, чтобы не споткнуться об острые камни, выступающие из земли.

У меня болели щеки и губы от холодного ветра, а легкие горели от напряжения, которое потребовалось, чтобы взобраться на этот утес, но я чувствовала себя живой.

Я почувствовала себя свободной! И мне захотелось кричать об этом с вершины этого утеса, пока мое горло не пересохнет и звук не поглотит океан.

Я игнорирую ледяной воздух, обжигающий мою кожу, игнорирую бешеный стук своего сердца и желание повернуть назад.

Мне нужно было больше.

В моей голове крутилось все, начиная с Торина, заканчивая тем, откуда я родом, моим прошлым и тем, каким могло бы быть будущее.

Бегство было лучшим решением, которое я когда-либо принимала, и я сказала себе, что никого не подпущу близко, не буду привязываться к другому мужчине, и все же Торин каким-то образом заползал мне под кожу. Он был громким, когда я хотела тишины, как гроза в солнечный день, и я обращала на это внимание.

Почему я не должна исследовать, что бы, черт возьми, между нами ни было? Почему я не могла позволить этому мужчине обладать мной?

— Кто бы когда-нибудь захотел тебя, а? — голос из моего прошлого звенит в моей голове, как предупреждающая сирена, — испорченная, использованная маленькая шлюха. Я единственный, кто может любить тебя. Ты это знаешь. Если ты уйдешь, Майя, ты останешься одна. Навсегда.

Затем его рука схватила меня, пальцы впились в мягкую, чувствительную кожу на внутренней стороне моего предплечья, когда он дернул меня вперед и оттолкнулся, пока не оказался в дюйме от моего лица,

— Ты хочешь бросить меня, Майя, тогда ты должна знать, что я выслежу тебя, черт возьми, и убью, ты понимаешь?

Я сглатываю желчь, поднимающуюся при воспоминании. Я почти чувствовала, как крепко он обнимал меня в тот день, чувствовала синяки, которые он оставил на моей коже, и он не остановился на этом. Это случилось, когда я попыталась уйти в первый раз. Я терпела его так долго, что на тот момент с меня было достаточно, и я знала, что единственный способ покончить с ним — это если я сбегу или он убьет меня. Но после этого я была слишком напугана, чтобы пройти через это снова.

И я терпела побои, часами выслушивала его оскорбления и носила эти отметины на своем теле как напоминание о том, что я привязана к нему. Я всегда говорила себе, что будет еще одна возможность выбраться, что мне просто нужно правильно рассчитать время, но эти шансы так и не представились. До сих пор.

Я предположила, что на этот раз мне немного повезло. Он пришел домой пьяный за неделю до того, как я сбежала, злой и расстроенный из-за того, что сделал один из его людей, и единственным решением для него было выместить этот гнев на мне. Я так привыкла к этому, что ожидала этого, и, готовясь, спрятала Харпер в шкафу.

И он жестко набросился на меня. Каждый раз до этого было жестоко, но на этот раз я искренне верила, что в тот день он хотел остановить мое сердце, и он это сделал. Я знаю, что один из его людей остался со мной, был там, когда я закрыла глаза после нападения.

Мое сердце перестало биться, по крайней мере, так говорят парамедики.

Именно человек Тревора оказал мне необходимую помощь. И как только я смогла самостоятельно встать на ноги, я выписалась из больницы, никому ничего не сказав, пробралась обратно в дом, который мы с ним делили, и взяла все деньги, которые смогла найти, прежде чем сбежать, и я не останавливалась, пока не забралась на ту лодку с синяками на лице и отметинами на теле.

Я вздрагиваю при одном воспоминании о нападении, о том, каким безжалостным он был, в какой ярости. Я делаю следующий шаг, пытаясь оттолкнуть это.

Так почему же я не могла взять то, чего хотела?

Почему я не могла позволить мужчине, который явно хотел меня, обладать мной и позволить этому быть на моих условиях? Торин — это не он, не так ли? И это не обязательно должно было быть чем-то иным, кроме секса. Я бы не влюбилась снова; я бы берегла свое сердце, но нельзя было отрицать, как сильно меня привлекал этот сварливый рыбак.

Я делаю следующий шаг вверх, держась за ветку на этом особенно крутом склоне, когда вспоминаю прикосновение его рук, его рта, ощущаю тепло, разливающееся по моему телу, достаточное, чтобы соперничать с кусающим меня холодом. Я упираюсь ногой и подтягиваюсь, немного поскальзываясь на камне, но мне удается удержаться, и я уже собираюсь сделать следующий шаг, когда падают первые капли дождя.

— Черт, — шиплю я, глядя вверх по склону, а затем вниз, — может, будет мелкий дождь?

Я замираю, ощущая каждую падающую ледяную каплю дождя, но он не замедляется, нет, прежде чем я успеваю моргнуть, из облаков вырывается пелена дождя.

— Двойное дерьмо.

Прямо впереди была толстая сосна, я могла заползти под нее, чтобы не промокнуть. На мне были теплые брюки, и они были водонепроницаемыми, но я сомневалась, что они долго продержатся в таком состоянии в такую погоду, а последнее, чего мне хотелось, — это замерзнуть, пока я мокрая. При таких температурах это наверняка было бы смертным приговором.

Но земля теперь была скользкой, камни скользкими от воды, так что я не могла двигаться быстро. Дождь намочил мои волосы, капли воды стекают по затылку, пробираясь под ворот куртки, прежде чем скатиться на спину, вызывая мурашки на коже. Стиснув зубы, я двигаюсь так быстро, как только могу, постоянно говоря себе, что дождь пройдет, все будет хорошо. Но становится все тяжелее, ветер сильнее.

Я отодвигаю ветку в сторону, чтобы сделать следующий шаг, кряхтя от напряжения, которое мне приходится делать, чтобы сделать это, но я, должно быть, неправильно встаю на ноги. Мой ботинок соскальзывает, и мне приходится отпустить ветку, чтобы удержаться, но от этого становится только хуже. Ветка дерева резко рвется вперед, со злостью ударяя меня по щеке, но именно шок от этого заставляет меня полностью потерять равновесие.

Я падаю назад, не в силах даже вскрикнуть, и с тяжелым стуком приземляюсь на размокшую землю, ветер выбивает из моих легких. Мое лицо словно горело в том месте, где ветка хлестнула меня по лицу, и воздух застрял у меня в легких. Мне казалось, что я задыхаюсь, когда лежу там в грязи, промокая насквозь, пока дождь колотит по моему дрожащему телу.

Вода пропитывает мою верхнюю одежду, просачиваясь сквозь слои, которые были на мне под ней, и мои конечности начинают дрожать, когда холод проникает внутрь, замораживая кожу. Мне нужно найти укрытие. Мне нужно где-нибудь переждать. Я хватаю ртом воздух, пытаясь восстановить контроль, переворачиваюсь на живот и пытаюсь подняться на четвереньки. Мои зубы болезненно стучат, но я все равно говорю себе, что все будет хорошо, со мной все будет в порядке.

Мне с трудом удается встать, но я справляюсь с этим и отскакиваю в сторону, хватаясь за дерево, острые ветки и сосны впиваются мне в ладони, когда я снова опускаюсь на колени и заползаю под него, запах сосны и влажной земли забивается мне в нос.

Здесь не совсем сухо, но все же лучше, чем снаружи, и у меня не было другого выбора, кроме как свернуться калачиком на земле.

И я лежала там, и лежала там, и лежала там, дождь усиливался, свет становился все тусклее, температура ниже.

Это было так, словно холод проник в мои кости, сотрясая все мое тело, а пальцы рук и ног давно онемели.

Я слушаю, как воет ветер, сотрясая дерево надо мной, и, если внимательно прислушаться, слышу, как волны разбиваются о скалу.

Я думаю, что мне просто нужно переждать, но мысль приходит почти вяло. Просто небольшой дождь.

Закрывая глаза, я пытаюсь не думать о том, как мне холодно, как болят мои мышцы и кости.

Но это бесполезно, даже мысли о Харпер или Торине не могут остановить эти ледяные когти, впивающиеся в кожу, и все убежище, которое предлагало это дерево, теперь исчезло, оставив меня сонной, мокрой и замерзающей на лесной подстилке.

Шторм разразился быстро, гораздо быстрее любого, который мы видели в этом сезоне, и несколько лодок были застигнуты врасплох в заливе. Я помогаю последней команде закрепить их снаряжение, насквозь промокший, и поворачиваю обратно к дому Майи, надеясь увидеть свет, горящий изнутри, и все же нахожу его темным и пустым, как будто так было весь день.

Я намеренно предоставил ей пространство, которого она хотела прошлой ночью, поскольку она заставила себя остаться с Имоджен, Ванессой и другой цыпочкой, с которой я никогда не встречался, и знал, что она сделала это только для того, чтобы избежать разговора, который я хотел с ней завести.

Это первый раз за много лет, когда я что-то почувствовал, и я не собирался отпускать это ощущение, но не мог заставить себя, поэтому оставил как есть. Но теперь ее весь день не было дома, я знаю это только потому, что проверял… несколько раз.

В такую погоду я не могу представить, что она где-то еще, кроме как в закусочной, а если ее там нет, то, возможно, у Рути.

Убедившись, что ребята в доках в порядке, я бегу трусцой домой и переодеваюсь из мокрой одежды, прежде чем запрыгнуть в грузовик и первым делом направиться в закусочную, но обнаруживаю, что ее там нет. Следующим я останавливаюсь у дома Рути, паркуюсь перед входом и бегу трусцой под дождем внутрь.

Я слышу Харпер, как только переступаю порог, и что-то внутри меня успокаивается, зная, что они обе здесь. Часть меня боялась, что она сбежит.

Я нахожу маленькую девочку в столовой, она болтает ногами на барном стуле, смотрит что-то по телевизору и ест пасту с сыром. Рути стоит рядом, приводя в порядок территорию вокруг себя.

— Торин, — приветствует Рути, — что ты здесь делаешь?

— Где Майя?

— Майя?

— Мамы здесь нет, — щебечет Харпер.

— Где она?

— Ей нужно было проветрить голову, — Рути обвиняюще приподнимает бровь. — Ты имеешь к этому какое-то отношение, мальчик?

Я не огрызаюсь на «мальчика».

— Но куда она делась?

Меня начинает охватывать ужас, хотя для этого нет реальной причины. Она была бы в безопасности, конечно, была бы, почему нет?

Рути пожимает плечами:

— Я не знаю, она не говорила.

— Сегодня утром она распаковывала эту большую сумку, — невинно говорит Харпер, — И достала из коробки забавно выглядящие ботинки.

— Ботинки?

Девочка кивает:

— Они были не очень красивые.

— Харпер, — тихо говорю я. — Мне нужно, чтобы ты точно рассказала мне, что твоя мама делала этим утром.

— Почему?

— Потому что мне нужно знать, где она, сейчас очень холодно и сыро, я просто хочу убедиться, что она в безопасности.

Харпер хмурится:

— Мы ходили в тот магазин на днях, эм, тот, что на открытом воздухе, и купили кучу всего. Мама сказала, что они нам понадобятся, когда мы пойдем гулять.

— Гулять?

— Ну, она достала все это, и ботинки тоже, которые купила в магазине.

— Она отправилась на прогулку? — Рути ахает.

— Черт, — шиплю я.

Уже стемнело, и было очень холодно, никто не смог бы пережить ночь на склоне утеса в такую погоду.

— Торин, — паникует Рути.

— Оставь Харпер здесь, я иду.

— Но...

— Она одна в том лесу, Рути. И ей холодно.

— Как ты вообще собираешься ее найти? Она может быть на любой из троп!

— Я не знаю, — рычу я, — Но я собираюсь найти ее, черт возьми.

Я не жду больше ни минуты; запрыгиваю обратно в грузовик и направляю его к одной из небольших гравийных площадок, переходящих в тропу. Эта тропа была популярна летом, так как была одной из самых легких, ведущих к нависающей вершине в форме ворона в устье залива. Там же находилась хижина, принадлежавшая Ретту, так что мне оставалось надеяться, что она сделала это и нашла хижину. Хижина будет заперта, но сработает инстинкт самосохранения, и она найдет способ проникнуть внутрь. Я надеялся. Я должен был надеяться, что она не пошла по одной из других более сложных троп, ведущих к вершине, вроде той, что за моим домом.

Я никак не мог поднять грузовик на эту часть скалы, дальше была только одна грунтовая дорога, но она была заросшей и слишком неровной, чтобы ехать по ней в такую погоду, поэтому я достал из багажника водонепроницаемую и термозащитную одежду и натянул её. Я ни в коей мере не был готов к походу, и эта одежда не спасет от такой бури, но я собирался найти ее и вернуть обратно.

Я беру ключи с центральной консоли и запираю грузовик, включаю фонарик и начинаю подъем, ноги проваливаются в размокшую землю и поскальзываются на камнях. Черт, это плохо.

— Майя! — я начинаю кричать примерно через полчаса пути, темнота леса, который тянется вверх по склону утеса, почти поглощает тот скудный свет, который у меня был. — Майя! Давай, маленькая лань, где ты?

Возможно, у меня был бы шанс выследить ее, если бы этот дождь не был таким сильным, он бы уже смыл все ее следы, но я все равно смотрю, освещая землю фонариком в надежде увидеть следы или что-нибудь, что могло бы привести меня к ней. Но там ничего нет, так что я должен продолжать свои поиски вслепую, молясь тому, кто меня слышит, чтобы я нашел ее, пока не стало слишком поздно.

Если бы она была на улице, если бы она подверглась такому холоду и сырости, у нее бы моментально наступило переохлаждение. О чем, черт возьми, она думала!?

— Майя! — я реву в пустоту: — Майя!

Я перехожу на бег трусцой, мои поиски становятся неистовыми, я яростно свечу фонариком в каждый темный угол, под каждое дерево и продолжаю выкрикивать ее имя, пока мой голос не срывается.

— Давай, маленькая лань! ГДЕ ТЫ?

Я подхожу к развилке тропы, которая ведет либо к вершине, либо дальше в лес, и мое нутро тянет меня к вершине, к тому отвесному обрыву прямо на вершине. Я стискиваю зубы от паники, от воспоминаний о другой женщине и мальчике, которых я не смог спасти.

— Майя!

Мой фонарик падает на сломанную ветку, которая висит на одной ниточке, раскачиваемая ветром, и я опускаю глаза на четкую бороздку во влажной земле, которая выглядит так, словно нога здесь поскользнулась. Она достаточно глубока, чтобы дождь не смыл ее, вместо этого в ней образовались лужи с холодной водой, но это очевидный признак того, что здесь кто-то побывал.

Что было хорошо. Хижина находилась всего в десяти минутах ходьбы отсюда по лесу, но не упала ли она здесь? Не ушиблась ли?

— Майя? — я зову: — Майя, где ты?

Я разворачиваюсь и направляюсь на несколько ярдов назад вниз по склону утеса, высматривая еще какие-нибудь возможные следы.

«Ну же, милая, — я думаю, — где же ты, детка?»

И тут я вижу это, чистая случайность, что мой фонарик был направлен как раз под таким углом, чтобы поймать руку в перчатке, лежащую неподвижно, но высовывающуюся из-под дерева.

— Черт! — я падаю на землю, не обращая внимания на мокрую одежду, прилипающую к спине, на холод, от которого немеют руки и ноги.

Я позволяю инерции падения быстро увлечь меня вниз, скользя по грязи и камням, которые впиваются в мое тело по пути:

— Майя?

Посветив фонариком под низко нависающие ветви, я заглядываю под них и нахожу ее тело без сознания, лежащее под дождем. Она покрыта грязью, волосы в беспорядке, а на щеке свежий порез. Боясь пошевелить ее, но еще больше боясь, что не увижу, что она дышит, я протягиваю руку и вытаскиваю ее, притягивая к себе гораздо грубее, чем мне хотелось, но у меня не было выбора.

Ее голова лежала у меня на коленях, но она была вялой и такой чертовски холодной, ее губы посинели, дыхание было поверхностным, и она промокла насквозь. Я трясу ее:

— Маленькая лань, проснись, мне нужно, чтобы ты проснулась, детка.

Я подношу руку к ее рту; ее губы приоткрываются, и я чувствую неглубокое горячее дыхание на своей влажной и холодной ладони. Она дышала, но это было бы не так, если бы я немедленно не согрел ее. И я закончил бы точно так же, если бы также не снял одежду со спины.

Поднимаясь на ноги и чувствуя, что все мои кости начинают ныть от холода, я наклоняюсь и поднимаю ее. Усталость пробирается сквозь меня, голова кружится, что определенно не было хорошим знаком.

Я прижимаю маленькую женщину к груди. Обратного пути вниз по склону не было, тем более что на подъем сюда уйдет вдвое больше времени, так что хижина была единственным вариантом. Я возвращаюсь к развилке тропы и выбираю другой маршрут, стараясь ступать ровно и медленно, чтобы не рисковать, что мы оба свалимся со скалы. Она по-прежнему без сознания и в моих объятиях, но я чувствовал ее дыхание сбоку на своей шее.

Десять минут, которые потребовались бы, чтобы добраться туда, удваиваются из-за того, насколько я медлителен, но я продвигаюсь вперед, фонарик каким-то образом остается у меня в руке, и, наконец, вижу маленькую бревенчатую хижину, расположенную так далеко в лесу, что ее никто никогда не найдет.

Она была заброшена так долго, что я понятия не имел, каким будет интерьер, но все было лучше этого.

Несмотря на желание не делать этого, я сажаю Майю на старую скамейку возле хижины, под деревянным навесом, который явно знавал лучшие дни, и достаю ключи из кармана дрожащими пальцами, которые с трудом удерживаются.

Как только я открываю дверь и протягиваю руку, чтобы включить свет, я поворачиваюсь обратно к Майе, поднимаю ее на руки, чтобы вынести через дверь, и пинком захлопываю ее за собой.

В хижине ненамного теплее, но здесь сухо, хотя и пахло пылью и старостью.

Я нахожу все одеяла, какие могу, в шкафах и спальне с односпальной кроватью, перенося их туда, где оставил все еще лежащую без сознания Майю на диване, прежде чем начинаю осторожно снимать с нее мокрую одежду. Она не двигается и не просыпается, пока я работаю, снимая каждый слой, пока не обнажается ее кожа вместе с нижним бельем, которое тоже промокло насквозь. С глубоким вздохом я тоже снимаю их с нее, заставляя свои глаза оставаться на ее лице, пока поправляю ее тело, изо всех сил стараясь вытереть ее, не глядя и не прикасаясь. Уверенный, что она сухая, я начинаю натягивать одеяла, укутывая ими ее, ее шею и голову, прежде чем заняться маленьким порезом на ее щеке. Рана неглубокая, вероятно, из-за ветки, но я все равно ее очищаю.

Хотя хижина уже некоторое время пустовала, вода и электричество оставались включенными, а в другом конце комнаты были дрова, к которым я перехожу следующим.

Я разберусь с собой, как только смогу развести огонь, чтобы согреть это место, даже если бы я знал, что лучшим способом действий здесь, вероятно, было тепло тела, но огонь помог бы.

В коробке оставалось немного дров, которые я использую внутри горелки, подкладывая в нее растопку, чтобы она разгорелась, и каждые несколько секунд поглядываю на Майю на диване. Мне не понравилось, какой она была бледной, какой безвольной, и ужас, который я испытал раньше, прежде чем понял, что она пропала, усилился в десять раз.

У меня не было возможности даже связаться с Рути, чтобы сообщить ей, что я нашел ее, или что мы не вернемся, по крайней мере, до тех пор, пока не закончится эта буря, что, скорее всего, произойдет не раньше утра.

Проходит еще десять минут, прежде чем я могу даже подумать о том, чтобы раздеться, и, несмотря на то, что в комнате теперь жарко от огня, я продрог насквозь. Я вытащил матрас из спальни, взял еще несколько одеял и подушек и разложил их все на полу в гостиной, прямо перед камином.

К Майе начал понемногу возвращаться румянец, но она еще не открыла глаза.

Я наконец снимаю с себя всю одежду, оставаясь таким же голым, как и она, и откидываю покрывало на самодельной кровати, прежде чем вернуться туда, где она лежит, и перенести ее. Я кладу ее на край матраса, ближайший к огню, и медленно расправляю одеяла, отводя глаза от обнаженной кожи, и притягиваю ее ближе, накрывая своим телом, когда натягиваю одеяла обратно на нас обоих.

Она была чертовски холодна, но, с другой стороны, и я тоже, и я молился, чтобы это сработало. Я прижимаю ее к себе, ее лицо утыкается мне в подбородок, утыкается в мою шею, а мои руки обвиваются вокруг нее, наблюдая за огнем над ее головой, когда тепло медленно возвращается в мое тело, и я помогаю согреть и ее.

Через некоторое время ее кожа начинает гореть, дыхание выравнивается, хотя глаза остаются закрытыми, ресницы трепещут на порозовевших щеках. Небольшая ссадина перестала кровоточить, и ее губы снова стали такими красивыми, розовыми, какими и должны были быть.

— Маленькая лань, — уговариваю я, проводя рукой по ее затылку, ее волосы высыхают, но покрыты засохшей грязью.

Она всхлипывает и сильно дрожит, прижимаясь ближе и сильнее, и я поддерживаю ее, положив руку на основание позвоночника.

— Проснись, Майя, — шепчу я. — Я держу тебя, ты в безопасности.

— Торин, — она дрожит.

— Ты у меня, — обещаю я, — я буду оберегать тебя.

— Мне так холодно, — слабо шепчет она, пытаясь придвинуться ближе, но она была так близко, как только могла, не забираясь мне под кожу, и я боюсь, что она уже полностью там во всех отношениях, кроме физического.

— Расслабься, милая, — говорю я ей, — Дыши.

— Ты нашел меня, — ее дыхание щекочет основание моего горла, губы шепчут что-то на моей коже.

— Я бы обыскал весь этот утес, пока не нашел тебя, маленькая лань.

— Гроза, — говорит Она, — Она налетела так быстро, что я ничего не поняла.

— Тсс, — тихо приказываю я. — Мы можем поговорить об этом завтра. Нам просто нужно, чтобы ты согрелась и отдохнула.

Ее руки перемещаются вверх между нами, ладони прижаты к моей груди, ногти слегка впиваются в мою кожу, когда она напрягается и отпускает пальцы, как будто хочет прикоснуться и почувствовать. Это был совершенно неподходящий момент для того, чтобы реагировать на ее прикосновение. Но ощущение ее рук, ощущение ее обнаженного тела — все это приливало кровь к моему члену, и мне приходилось делать глубокие, ровные вдохи, чтобы заставить себя не реагировать.

— Спасибо тебе, — выдыхает она.

Я продолжаю приглаживать ее волосы на затылке, распутывая некоторые пряди, пока лежу и слушаю потрескивание и шипение огня, когда сильная дрожь начинает утихать, а ее тело расслабляется, когда она начинает полностью прогреваться.

Я расслабляюсь рядом с ней, переводя дыхание теперь, когда она в безопасности и в моих объятиях.

Но я не сплю с ней, вместо этого продолжаю наблюдать, обводя ее черты глазами и спину грубыми кончиками пальцев. Она была такой чертовски мягкой, маленькой и почти хрупкой, но это только с виду. В этой женщине не было ничего утонченного.

Чувствовать ее прямо здесь, в моих объятиях, независимо от того, как это произошло, было просто правильно. Как будто она была создана для меня.

Я не заслуживал такого. Те самые руки, которые держат ее и касаются ее кожи, — это те же руки, которые убивали. Которые были залиты кровью и делали это без сожаления и без угрызений совести.

И хотя я знаю, что не заслужил от нее ничего подобного, я, скорее всего, все равно возьму это.

Я был зависим от нее, еще до того, как попробовал ее на вкус, даже до того, как стал свидетелем ее удовольствия, одержимость была глубокой. Я не совсем уверен, когда это началось.

Со вздохом я сжимаю руки и, наконец, закрываю глаза, позволяя себе поддаться собственному изнеможению.

Я со стоном просыпаюсь, огонь в конфорке едва заметно мерцает, разливая мягкий свет по темной комнате. Дождь все еще лил сильно, порывы ветра били по хижине, заставляя дерево стонать. Но не это привлекает мое внимание, нет. Это задница, прижатая к моему члену, тихий всхлип, издаваемый шепотом Майей.

— Майя, — прохрипел я, моя рука все еще опускается к ее бедру, пальцы впиваются в мягкую, пухлую кожу.

— Мм, — отвечает она немного сонно.

Она снова двигает бедрами, смещаясь настолько, что мой член проскальзывает между ее бедер и трется о теплый, влажный жар ее влагалища. Святое дерьмо, с нее капала вода, пропитывая мой ствол, когда ее бедра снова задвигались, заставляя мой член двигаться напротив ее киски. Я стону, моя рука больше не сопротивляется, а направляет, мягко двигая ее вверх и вниз, в то время как мои собственные бедра помогают ритму.

Мы не могли сделать это сейчас, как бы сильно я этого ни хотел. Она была едва в сознании, вероятно, истощена, и я хотел, чтобы доктор осмотрел ее, но, черт возьми, это так чертовски приятно.

Прошло пять лет с тех пор, как я с кем-либо трахался, не говоря уже о такой женщине, как эта.

— Маленькая лань, — рычу я, впиваясь зубами в нижнюю губу, когда она снова прижимается ко мне своей задницей и издает низкий стон.

— Торин, — выдыхает она.

— Мой контроль заходит слишком далеко, маленькая лань, — предупреждаю я, — и ты, трущаяся своей сладкой киской о мой член, испытываешь все мои возможности.

Она резко втягивает воздух и поворачивает голову, мягкое оранжевое сияние камина частично освещает ее лицо, и ее зеленые глаза встречаются с моими, совершенно бодрые и настороженные.

— Поцелуй меня. — требует она.

— Не думаю, что ты хочешь этого прямо сейчас, — стону я, впиваясь пальцами в ее кожу.

— Я хочу.

— Ты была без сознания несколько часов назад, ты можешь быть ранена прямо сейчас.

Мои аргументы свинцом набились мне в рот, но это было правильно.

— Я хочу этого, — говорит она, — я хочу тебя.

— Милая, — предупреждаю я хриплым голосом.

— Пожалуйста, — тихо умоляет она, — я хочу чувствовать тебя. Ты меня больше не хочешь? — спрашивает она немного застенчиво и начинает отодвигаться, но я крепко поднимаю руку и удерживаю ее неподвижно, слегка покачивая бедрами, чтобы потереться об это милое, сладостное местечко у нее между ног.

— Проблема не в том, что я хочу тебя, маленькая лань. Черт возьми, я хочу тебя.

— Тогда в чем проблема, Торин? Потому что я хочу тебя, — выдыхает она.

— Что изменилось? — хрипло выдыхаю я, позволяя своей руке обвиться вокруг ее бедра, кладу ладонь на изгиб ее живота и наслаждаюсь тем, как она втягивает воздух.

— Почему я не должна позволять себе иметь то, что я хочу? — она шепчет, почти про себя: — Мне нужно было время подумать, Торин. Это... что бы это ни было, произошло быстро, я не была готова.

— Если бы я был лучшим мужчиной, — шепчу я в ее волосы, прежде чем нежно перевернуть ее на спину, одеяло спадает с ее груди, обнажая идеальные холмики грудей, ее розовые соски, выступающие пиками и целуемые отблесками огня. — Я бы остановился. Если бы я был лучшим мужчиной, я бы встал с этой кровати и дал тебе больше времени. Но я не хочу быть лучшим мужчиной сегодня, маленькая лань.

Ее глаза впиваются в мое лицо, губы приоткрываются, когда она воспринимает мои слова, и она делает выпад и захватывает мои губы своими, прежде чем прошептать:

— Не будь лучшим мужчиной, Торин.

Так что я этого не делаю. Я целую ее в ответ, как одержимый, просовывая свой язык между ее зубами, чтобы переплестись с ее собственным, прижимая ее к матрасу на полу, когда я владею ее ртом, как будто он всегда принадлежал мне. Как будто она всегда принадлежала мне.

И я не позволяю ноющему чувству в моей голове мешать, не позволяю себе думать, что она была слишком хороша для меня. Потому что это было правдой, я не заслуживал ни этого, ни ее, но я не был лучшим человеком, никогда. Я был эгоистом и собственником, и

Его большое тело раздвигает мои бедра, и его ледяные глаза впиваются в меня, горящие таким пылом, что это воспламеняет меня до глубины души. Я не ожидала, что все произойдет вот так.

Я была готова признать, что хочу его, что собираюсь взять то, что хочу, но не ожидала такой интенсивности, страсти или собственничества. И даже несмотря на все это, с таким сильным желанием, что я почти могу ощутить его вкус, он прикоснулся ко мне так, что я почувствовала себя драгоценной, как будто мне поклонялись.

Что-то в его лице смягчается, как будто он может прочесть мысли, крутящиеся в моей голове, и он ложится на меня всем телом, обхватывая мое лицо своими большими руками, прежде чем прижимается губами к моим губам, густые волоски его бороды восхитительно царапают мою кожу.

— Думаю, я захотел тебя в тот момент, когда увидел, что ты прячешься на моей яхте, — бормочет он мне в губы. — Но я понял, что хочу тебя, когда ты назвала меня мудаком и угрожала мне в своей хижине. Ты прекрасна, Майя, но именно твои шипы опустошают меня.

— Прекрати, — выдыхаю я. Я не могла слышать этого сейчас, не могла справиться с этим.

— Нет, маленькая лань, я хочу разгадать тебя, — он целует меня в подбородок, — Разобрать тебя на части, чтобы увидеть все твои глубокие темные секреты. Я пришел к пониманию, что хочу погрузиться в тебя так глубоко, что ты не поймешь, где начинаюсь я и заканчиваешься ты.

— Торин, — его имя звучит шепотом на моем языке, когда его рот покрывает поцелуями мое лицо, мою челюсть, его волосы царапают мою кожу с каждым движением его рта, и он продолжает двигаться вниз, к моей чувствительной груди.

Его зубы скользят, а язык гоняется за ним, слизывая жжение от укуса, но это было так хорошо, что я хотела, чтобы это никогда не прекращалось.

Всегда был только один мужчина, и он никогда не делал этого, никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Его слова и его действия, это были действия мужчины, преисполненного решимости получить от моего тела как можно больше удовольствия. Он знал, к чему прикоснуться, что сказать, как будто я была марионеткой, а он хозяином, дергающим за ниточки моего тела.

Его губы покрывают поцелуями мой живот, и мои мышцы вздрагивают от прикосновения к нему, прежде чем он двигается ниже, руки скользят к внутренней стороне моих бедер, чтобы раздвинуть меня еще больше и обнажить мой центр, а затем он останавливается на моей киске, глаза смотрят из-под густых темных ресниц, и его рот растягивается в полуулыбке. Это был взгляд человека, готового получить все, что он когда-либо хотел.

— Позволь мне услышать, что я заставляю тебя чувствовать, маленькая лань, — хрипло произносит он, обдувая воздухом мою чувствительную плоть, а затем опускает голову и проводит по мне языком, и мы стонем в унисон. — Черт возьми, у тебя райский вкус, Майя.

— О боже мой, — кричу я, когда он ласкает меня своим языком, разводя меня руками, чтобы я не могла свести ноги вместе, чтобы остановить натиск удовольствия, от которого все мои мышцы подергиваются и напрягаются.

— У тебя так хорошо получается, — хвалит он. — Тебе это нравится?

— Да, — хнычу я, когда он обращает свое внимание на мой клитор, кончиком языка дразня чувствительный бутончик, в то время как одна рука отпускает мою ногу, чтобы спуститься вниз, два пальца исследуют мой вход.

— Хочешь кончить снова, маленькая лань?

— Пожалуйста, — я опускаю бедра, как будто могу заставить его проникнуть в меня этими пальцами, соблазнить его утолить эту боль глубоко внутри меня.

Боже, это так приятно, я и не знала, что это может быть так хорошо.

— Это настоящее преступление, что никто другой не заставил тебя кончить, маленькая лань, тем более что твое наслаждение так прекрасно.

Он медленно вводит в меня эти пальцы, и я чувствую, что становлюсь все плотнее, его дыхание шепчет мне, пока он говорит. Он сжимает пальцы, и волна удовольствия пробегает по моей спине, и я вскрикиваю, от странного ощущения мой позвоночник выгибается дугой. Он усмехается напротив меня:

— Вот она, — он хрипло произносит: — Расслабься, милая, вот и все.

Он медленно двигается, касаясь того невероятно чувствительного места прямо внутри меня, до которого никогда раньше так не дотрагивались. Его рот возвращается к работе, и я чувствую приближение кульминации, но напрягаюсь, это ощущение почти невыносимо.

Торин снова отстраняется, двигая пальцами немного сильнее, немного быстрее, не сводя глаз с моего лица:

— Посмотри на меня, — мягко требует он.

Мои губы приоткрываются, и я смотрю ему в глаза:

— Давай, маленькая лань, кончай мне на руку. Ты такая хорошенькая, когда распадаешься на части.

— Торин, — хнычу я.

— Почувствуй меня, милая, почувствуй это. Отпусти.

Мое дыхание становится тяжелее и быстрее, пока он продолжает ласкать меня, его внимание сосредоточено на том, чтобы довести меня до этого пика, и когда он втягивает мой клитор в рот, я не могу остановиться. Я взрываюсь, оргазм захлестывает меня, когда я выкрикиваю его имя и сжимаюсь вокруг его пальцев.

Он замедляет свои движения, сбивая меня с высоты, прежде чем снова двинуться вверх по моему телу, его толстый, твердый член ударяется о мое бедро, когда он целует мои губы:

— Чертовски сногсшибательно, — он хрипит.

Я двигаю рукой, желая обнять его, подарить ему хотя бы унцию того, что он дал мне, но прежде чем я успеваю даже прикоснуться к нему, он хватает меня за запястье, поднимая мою руку, чтобы поцеловать ладонь.

— Пока нет.

— Я хочу прикоснуться к тебе, — шепчу я.

— Если ты прикоснешься ко мне, Майя, я сорвусь. Я хочу не торопиться с тобой.

— Я хочу почувствовать тебя внутри себя.

Он стонет:

— Мы не можем.

— Почему? — я задыхаюсь.

— У нас нет презервативов, Майя, — с сожалением говорит он, — И поверь мне, ничего так сильно я не хотел бы, как погрузиться так глубоко в тебя.

— У меня внутриматочная спираль. — говорю я ему.

Его глаза расширяются:

— Черт, — рычит он, прежде чем его рот прижимается к моему, и он прижимается ко мне всем телом, его твердые мышцы прижимаются к моим. — Майя.

Я хотела этого мужчину. Этого сильного, властного мужчину. Мне казалось, что я могу сойти с ума, если не почувствую, как он трахает меня. В тот момент я была не против попрошайничества. Я собиралась быть жадной, я хотела продолжать брать у него то, что он может мне дать. Я жаждала его грубых слов и прикосновения жестких рук.

Он заставлял меня чувствовать себя живой и свободной.

— Ты уверена?

— Боже, да, — говорю я, целуя его в губы, пробуя себя на вкус.

Он опускает взгляд между нашими телами, слегка приподнимаясь, чтобы увидеть, где головка его члена прижимается к моему влажному центру. Торин сдвигается, его голова опускается к моему входу, и низкий стон вырывается из его горла, когда он двигает бедрами, продвигаясь внутрь всего на дюйм.

Он большой, и я чувствовала, как растягиваюсь, чтобы вместить его, но я была мокрой, мое возбуждение охватывало меня, и он не встречал сопротивления, двигая бедрами, медленно заполняя меня.

— Черт возьми, — рычит он, — Ты такая чертовски совершенная, Майя.

Торин утыкается лицом мне в шею, тяжело дыша, когда входит в меня, сотрясая мое тело, и я вскрикиваю. Торин обнимает меня, замирая, когда полностью входит, но мне нужно было больше.

Я покачиваю бедрами, пытаясь побудить его трахнуть меня, двигаться, брать меня жестко, быстро и неумолимо.

— Дай мне минутку, маленькая лань, — его голос звучит напряженно, — Боже, ты чувствуешься так хорошо, но я хочу, чтобы это длилось дольше.

Его дыхание согревает мою шею, но я не хотела ждать. Я перемещаюсь, пока не могу обхватить его ногами, а руками — за шею.

— Трахни меня, Торин, пожалуйста, я не хочу ждать.

Он стонет и двигает бедрами, медленно, слишком медленно.

— Пожалуйста, — умоляю я.

— Майя, — рычит он, немного приподнимаясь и толкаясь сильнее. Я стону, трение его члена ощущается как рай.

— Еще.

— Черт, маленькая лань, — рычит он и приподнимается, отталкивая мои руки, и хватает за заднюю поверхность бедра, подталкивая мою ногу вверх, позволяя ему войти глубже. Он сильно толкается, раз, другой, с каждым разом становясь все быстрее и жестче. Я вскрикиваю, когда его член входит в меня и выходит обратно наружу.

Пот скользит по нашей коже, наши тела двигаются в унисон, но Торин не останавливается. Он продолжает трахать меня, наши тела соприкасаются, прежде чем разойтись, только для того, чтобы проделать это снова, и это чертовски восхитительно. Я никогда не хотела, чтобы это заканчивалось.

— Черт возьми, Майя, с тобой так хорошо, — хрипит Торин. — Я не могу. Я долго не протяну.

— Да, — шиплю я, желая его удовольствия так же сильно, как он хотел моего собственного. — Не останавливайся.

Он рычит, зажмурив глаза, когда его толчки становятся хаотичными, отрывистыми, его бедра врезаются в меня:

— Кончай со мной, маленькая лань, дай мне почувствовать, как эта идеальная киска сжимает мой член.

Он двигает бедрами как раз правильно, добавляя нужное количество трения к моему клитору, когда его зубы сжимаются, а мышцы шеи напрягаются, когда долгий, низкий стон срывается с его губ, и он изливается внутри меня, его кульминация затягивает мою, и я сжимаюсь вокруг его члена, подергивающегося внутри меня.

— Ты погубишь меня, — шепчет он, прижимаясь своим лбом к моему, когда моя грудь вздымается, а тело подергивается, — Ты погубишь меня, маленькая лань.

Майя лежит у меня на груди, ее дыхание мягкое и теплое, она мирно спит, обняв меня одной рукой. Я провожу ладонью по ее обнаженной спине. Я подбросил еще поленьев в камин и снова разжег огонь, и тлеющие отблески пламени целуют ее кожу, ее лицо.

Она так чертовски красива. Сногсшибательна.

Идеальная.

Моя рука замирает, когда мое прошлое всплывает на передний план в моем сознании, лица Грейс и Лео прямо там, чтобы насмехаться надо мной. Чтобы сказать мне, каким чертовски неправильным и эгоистичным я был, что отнял у Майи больше контроля.

Я заслужил побыть один.

Но я не хотел ее отпускать.

Не сейчас, когда я овладел ею, попробовал ее на вкус, окрасил ее внутренности своей спермой и наблюдал, как она так красиво рассыпается подо мной.

— О чем ты думаешь? — бормочет ее сонный голос.

— Тебе нужно поспать, — тихо говорю я, не желая посвящать ее в темноту в своей голове.

Что бы она подумала о моем прошлом? Что я стал причиной?

Что бы она подумала, если бы я сказал ей, что желание вернуться к прежней жизни было почти настолько сильным, что не потребовалось бы многого, чтобы вернуться обратно.

Она прижимается ко мне сильнее, перекидывая обнаженную ногу через мою, прежде чем внезапно сесть верхом на меня, ее руки ложатся мне на грудь. Темные волосы, растрепанные со сна, рассыпаются по ее плечам, а глаза светятся изнутри, в них есть свет, которого раньше не было. Ее пальцы сжимаются, ногти впиваются в мою кожу, ее киска прямо на моем члене, теплая и шелковистая поверх моей растущей твердости.

— Возможно, я достаточно выспалась, — она прижимается ко мне своей киской, и удовольствие пробегает по моему позвоночнику, мои руки поднимаются и ложатся на ее бедра.

— Тогда, может быть, мне стоит поспать, — говорю я, крепче сжимая ее, чтобы прижать к себе.

— Ты этого хочешь? — она мурлычет.

— Чего я хочу, крошка, — я двигаю ее еще немного, возбуждая, чувствуя, как ее влага начинает покрывать меня, когда ее глаза закатываются, а губы приоткрываются, наслаждение овладевает ею, — Так это чтобы ты оседлала мой член точно так же, как оседлала мое бедро.

Я поднимаю и располагаю ее как раз вовремя, прежде чем дернуть бедрами и глубоко погрузиться в ее тело. Она вскрикивает от этого вторжения, замирая на мне, но к черту это, я хочу, чтобы эта женщина, блядь, оседлала меня.

— Оседлай меня, детка, — рычу я. — Позволь мне увидеть, как твои идеальные сиськи подпрыгивают, а твоя киска принимает мой член, как будто он принадлежит ей.

Она стонет от моих слов, ее бедра двигаются, когда она вытаскивает меня из своего тела только для того, чтобы снова опуститься, наклоняясь так, что трется об меня своим клитором. Это все было для нее, и, черт возьми, я был так чертовски горд, что был тем, кто дарил ей это. Какой бы гребаный мужчина не уделял ей внимания, которого она не заслуживала, это чертовски безумно, потому что удовольствие этой женщины было эйфорическим. Это вызывало привыкание. Я хотел всего этого, и хотел быть единственным, кто владеет этим, давая ей это.

— О боже, — стонет она, — Это так чертовски приятно.

— Продолжай, маленькая лань.

Ее голова откидывается назад, когда она продолжает скакать на мне, ее влага растекается по всему моему телу, когда ее тело начинает содрогаться.

— Покажи мне, — требую я, — Позволь мне увидеть, как ты распадаешься на части. Посмотри, как ты берешь мой член, маленькая лань. Такая чертовски красивая.

— Тор, — выдыхает она мое имя.

— Кончай, мать твою, со мной, Майя!

Она замирает, когда ее захлестывает оргазм, ее идеальная киска сжимается вокруг моего члена, но я не даю ей передышки. Я внезапно переворачиваю нас, заставляя ее лечь спереди и приподнимая ее бедра так, что ее идеальная круглая попка оказывается в воздухе, и я снова вхожу в нее сзади, схватив руками ее бедра, чтобы прижать и притянуть ее к себе, пока она продолжает сжиматься на моем члене.

Я толкаюсь в нее, наша кожа соприкасается, когда я достигаю собственного кайфа, наблюдая за пространством между нами и за тем, как мой член исчезает в ее тугом влагалище. Она вскрикивает с каждым толчком, отталкиваясь от меня, пока я трахаю ее, владею ею, заявляю права на нее. Мои пальцы впиваются в ее плоть, ее стоны и хныканье похожи на чертову музыку. Удовольствие пробегает по моему позвоночнику, мои яйца напрягаются, и я сильно толкаюсь в последний раз, прежде чем излиться в нее.

Выходя из ее тела, я заставляю ее оставаться на коленях, прикасаясь пальцами к ее киске, пока моя сперма вытекает из нее, прежде чем заталкиваю ее обратно. Она стонет, когда мои пальцы скользят в нее, смесь моей спермы и ее влаги пропитывает мою руку и ее бедра, но она принимает это, со стоном произнося мое имя на выдохе, когда я проталкиваю все это обратно внутрь. Мне нравится, как она выглядит, когда я вытекаю из нее, как ее влагалище реагирует на мои пальцы и мой член.

— Я хочу истекать из тебя, маленькая лань, я хочу, чтобы ты ходила с моей спермой в своих трусиках каждую гребаную секунду дня.

— Черт, Торин, — стонет она, когда я убираю пальцы и опускаюсь на матрас, увлекая ее за собой и прижимая к себе.

— Это не прекратится, — говорю я ей, огонь потрескивает, — Мы не остановимся.

— Нет, — соглашается она. — Но мы можем пока сохранить это в секрете? Я не знаю, что сказать Харпер.

— Она расстроится? — спрашиваю я.

— Я так не думаю, — вздыхает Майя, — Но разбитые сердца неизбежны.

— Я не собираюсь ломать ни твою жизнь, Майя, ни ее. Со мной ты в безопасности, — честно говорю я ей.

Потому что да, может, я и не заслуживаю этого или их, но черт возьми, если я что-нибудь сделаю или позволю чему-нибудь случиться с ними. Я полагаю, все сводится к тем секретам, которые она хранит, к тому, что она скрывает и от кого убегает.

Но сегодня был не тот вечер, чтобы получить от нее это. Я получу. Она скажет мне, и я позабочусь о ее безопасности.

Когда она не отвечает, я прижимаю ее ближе, обнаруживая, что ее осколки слишком идеально сочетаются со всеми моими.

— Нам нужно вернуться, когда рассветет, поэтому немного отдохни.

Ее голова лежит у меня на плече, и ее вздох согревает мою кожу, когда она устраивается поудобнее, чтобы поспать последние несколько часов. Теперь я не слышал шума дождя, но это не означало, что снаружи по-прежнему не было проливных дождей и завтрашний спуск со скалы будет трудным.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к звуку огня и ее тихому дыханию, не зная, куда идти и как с этим справиться.

Страх сжимает орган в моей груди, который так долго был заморожен. Что, если я потеряю и это? Что, если я все испорчу?

Но затем рука Майи ложится поверх пульса на моей груди, и ее тело расслабляется еще больше, как будто простого ощущения биения моего сердца было достаточно, чтобы прогнать всех демонов, терзающих ее. Поэтому я решаю сосредоточиться на ощущении ее крошечного тела, прижатого к моему, зная, что завтра она все еще будет моей, и пока я буду у нее, я буду работать над тем, чтобы с ней ничего не случилось.

Я просыпаюсь от того, что кто-то пинает меня по ноге.

Майя все еще обнимает меня, ее обнаженная грудь прижата к моему боку, и мне требуется минута, чтобы осознать это, но потом это происходит, и я двигаюсь быстрее, чем успеваю подумать. Мне было плевать, что я голый. С нами в домике кто-то был.

Я вскакиваю с матраса, становясь между Майей и тем, кто, черт возьми, здесь находится.

Майя шевелится, а затем кричит:

— Кто ты!?

Я наконец поворачиваюсь, чтобы посмотреть на незваного гостя, испуская громкий стон, когда вижу, кто стоит в ногах матраса с самодовольной ухмылкой на лице. Одетый в походное снаряжение, с рюкзаком, перекинутым через плечо, и пистолетом в кобуре на бедре, мой младший брат, Эверетт Эйвери, наблюдает за мной так, словно только что застал меня за чем-то, чего я не должен был делать.

Его взгляд опускается на все еще очень обнаженную Майю у моих ног.

— Не смотри на нее, — рычу я на него.

Его бровь удивленно приподнимается:

— Привет, брат, — он говорит: — А я-то думал, что пришел тебя спасать, но, похоже, я все-таки не нужен.

— Брат? — Майя шипит.

— Да, — я смотрю вниз на ее бледное лицо, вижу, как побелели костяшки пальцев, которыми она сжимает простыню, которую прижимает к груди, — Майя, это Эверетт.

— Ретт, — поправляет мой брат, улыбаясь моей Майе, которая просто смотрит в ответ широко раскрытыми глазами и озабоченно хмурится.

— Как ты узнал, что я здесь? — спрашиваю я, хватая сброшенное одеяло, чтобы прикрыться.

— Рути была очень обеспокоена, — драматично надувает губы Ретт. — То же самое и с милой маленькой девочкой Харпер, не так ли?

Он разворачивается и направляется на кухню, открывая и закрывая шкафы.

— Кофе нет? — спрашивает он. — Черт возьми, брат, я знаю, что прошло много времени с тех пор, как ты был где-то рядом с женщиной, но если ты собираешься трахнуть цыпочку посреди леса, меньшее, что ты мог бы сделать, это предложить ей кофе на следующее утро.

— Ретт, — предупреждаю я, — какого хрена ты здесь делаешь?

— Эм, — Майя встает, прижимая одеяло к груди, ее щеки пунцово-красные, — Куда делась моя одежда?

Я вздыхаю, закрывая глаза:

— Прости, — говорю я ей.

Она качает головой:

— Мне нужно идти.

— Мы вернемся, — строго говорю я ей, — вместе.

— Я бы хотела одеться, Торин.

Она бросает взгляд через мое плечо, и я тоже оборачиваюсь, обнаруживая, что мой брат небрежно облокотился на стойку, скрестив руки на груди и все еще съедобно ухмыляясь.

Я указываю на ее одежду и провожу ее в ванную, советуя, что вода должна быть подходящей для душа, а затем она спешит прочь, хлопнув и заперев дверь.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — я пересекаю комнату, подхожу к брату, хватаю его за плечи свитера и толкаю.

Он просто смеется:

— Рад видеть, что твой член все еще работает, Тор, я боялся, что ты не сможешь поднять его после пяти долгих лет.

— Моя сексуальная жизнь не имеет к тебе никакого отношения.

— Ты прав, но приятно знать, что ты наконец-то забываешь о Грейс.

— Заткнись нахуй.

— Такой обидчивый, — дразнится Ретт, — И это будет весь тот гнев, который ты отказываешься выплескивать, делая то, для чего тебя воспитывали.

— Убирайся, Эверетт, я разберусь с тобой, когда вернусь.

Он закатывает глаза:

— Я обещал бедняжке Рути и малышке Харпер, что верну вас обоих в целости и сохранности. Я ведь не могу нарушить свое слово сейчас, не так ли?

— Держись от них подальше, Ретт. Я серьезно, — предупреждаю я.

Он смеется, небрежно прогуливаясь по хижине, прежде чем останавливается и наклоняется, поднимая что-то с пола. Моя кровь нагревается на тысячу градусов, когда он поднимает кружевные белые трусики, которые Майя, должно быть, уронила по дороге в ванную.

— Я должен признать, — говорит Он, обхватывая рукой нижнее белье, словно пытаясь удержать его, — она очень хорошенькая. Тело убийственное.

Я не думаю. Я просто реагирую, поэтому в следующую секунду хватаю брата за горло и прижимаю к ближайшей стене.

И все, что он делает в ответ, — это улыбается.

Эверетт наблюдает.

Это первое, что я заметила в нем. Он следит за всем, от каждого крошечного движения Торина или меня, до шороха в деревьях.

Мы идем уже час, земля у нас под ногами мокрая и скользкая, так что Торин держится поближе ко мне, но сейчас мы остановились, чтобы ненадолго передохнуть. Эверетт стоит в стороне, скрестив руки на груди, с бесстрастным лицом, давно исчезла мальчишеская ухмылка, которой он хвастался там, в хижине.

Он был очень похож на Торина, за исключением того, что моложе и у него было меньше растительности на лице. Я предположила, что он был скорее плейбоем, чем грубым, как Торин. Но за этой маской озорства скрывалось что-то такое, что вызывало тревогу. И когда я наблюдаю за ним сейчас, когда он все оценивает и анализирует, это говорит мне, что он был не просто каким-то парнем из города, но почему, я не могу сказать.

У Торина была та же атмосфера, но он был более тихим, менее очевидным.

Его глаза встречаются с моими там, где я наблюдала за ним со скалы, на которой сидела. Он невероятно привлекательный, с высокими скулами и острым подбородком, его темные волосы идеально уложены там, где они были коротко подстрижены по бокам и оставлены длиннее на макушке, а его глаза соответствовали глазам Торина. Ледяной серо-голубой цвет, такой яркий, что они казались почти потусторонними на фоне его темных черт лица.

— Итак, Майя, — говорит он, и Торин застывает рядом со мной, — Что привело тебя в Рэйвенпик? Кроме секса с моим братом, конечно.

Мои щеки вспыхнули, вспоминая, как он застукал нас этим утром, не то чтобы мне было стыдно за то, что я была с Торином, но я точно не хотела, чтобы весь мир знал, чем мы занимались.

— Этого достаточно, — ворчит Торин.

— Я просто поддерживаю разговор, брат, — беспечно говорит Ретт. — Разве ты не хочешь, чтобы я поближе познакомился с твоей маленькой подружкой?

Я протискиваюсь между ними, где слева от меня стоит Ретт с дерьмовой ухмылкой, приклеенной к его лицу, как маска, Торин стоит у меня за спиной, потягивая воду из бутылки.

— Я сказал, этого достаточно, — предупреждает Торин тоном, не допускающим возражений, но вызывающим смешок у его брата.

Я не могу сказать, какие у них отношения, я могла предположить, что они были холодными, но я не уловила от них той атмосферы. Они были напряженными, конечно, но не враждебными.

Необычно. Вся эта ситуация была необычной.

Дождь прекратился, хотя небо все еще было серым, а температура не намного выше нуля.

— Нам пора идти, — говорю я, вставая с камня, на котором сидела.

Харпер ждала меня с Рути. Я знала, что она в безопасности и о ней хорошо заботятся, но меня грызло чувство вины за то, какой безрассудной я была накануне. Зачем я это сделала? Что с ней случилось бы, если бы я не вернулась?

Теперь, когда наступил новый день, я понимаю, какой глупой я была. Мне просто нужно было немного времени и свежего воздуха, чтобы прочистить голову, я не хотела подвергать себя опасности, но я должна была знать, что что-то подобное неизбежно произойдет. Я не знала бухту Рэйвенпик, не умела предсказывать погоду так, как это умеют местные жители, и мне следовало рассказать кому-нибудь, что я делаю. Они бы сказали мне не ходить, что было бы разумным шагом.

Пять минут проходят в тишине, пока мы спускаемся обратно, укрываясь от пронизывающего холода, когда я касаюсь руки Торина и спрашиваю:

— Как ты узнал?

Он смотрит на меня сверху вниз и мягко улыбается:

— Ты не пришла домой.

Мои брови опускаются, и он быстро отводит взгляд, сглатывая, как будто нервничает:

— Я ждал тебя. Наблюдал, чтобы увидеть, когда ты вернешься домой, но ты так и не появилась.

— Ты наблюдал?

Ретт посмеивается над Торином, но ничего не комментирует.

— Нам нужно было поговорить, — Торин нервно ерзает, и это было потрясающее зрелище — видеть такого встревоженного мужчину, как он. — Но ты не вернулась домой, поэтому я пошел искать тебя. Это Харпер сказала мне, где ты.

— Но я не говорила Харпер.

— Нет, но она видела, как ты доставала походное снаряжение, а я сложил детали вместе, — он говорит: — Я не был до конца уверен, что ты отправилась в поход, но не хотел рисковать, поэтому пошел искать.

— Спасибо тебе, — выдыхаю я.

Последнее, что я помню из прошлой ночи, — это как я ползала под деревом, замерзая и испытывая боль, а затем проснулась с обнаженным Торином за спиной. Я думала, что у меня галлюцинации. Последней мыслью, которая пришла мне в голову перед тем, как я решила, что сон — лучшая идея, было то, что он согревал меня, а когда я проснулась, он был рядом.

— Я найду тебя, — бормочет он, — Когда я тебе понадоблюсь, я найду.

— Прелестно, — вставляет Ретт, — Становишься мягче, Тор.

— Заткнись, Ретт, — Торин рычит.

— Что? — Эверетт идет впереди, прежде чем развернуться и начать пятиться, переводя взгляд с меня на него. — От печально известного Торина Эйвери до нынешнего. Я видел, что происходило пять лет назад, но это, — он присвистывает, — Это что-то другое. Какая потеря.

— Что случилось пять лет назад? — я спрашиваю.

— О, точно! — Ретт щелкает пальцами: — Ты все еще в этой сладкой фазе медового месяца, держа все свои карты при себе.

— О чем он говорит?

— Ни о чем, — огрызается Торин, — этого достаточно.

Примерно через час мы возвращаемся в город и подходим к грузовику Торина, который он оставил практически брошенным на небольшой гравийной стоянке в начале тропы. Ретт забрасывает свой рюкзак в кузов грузовика и запрыгивает внутрь, Торин открывает для меня пассажирскую дверь, так что я забираюсь внутрь, устраиваюсь на сиденье и вздыхаю с облегчением.

Обратная дорога в коттедж была тихой, немного неловкой, но я устала, у меня все болело, и я хотела побыть со своей дочерью.

Торин паркует грузовик перед домиком, и я выскакиваю, не дожидаясь никого из них, бросаюсь вперед, открывая входную дверь с большей силой, чем намеревалась, и замечаю Харпер, сидящую на стуле с курицей Пиклз на коленях.

— Харпер, — выдыхаю я, облегчение захлестывает меня.

— Мама! — она сияет, вскакивает, все еще держа курицу, и подходит ко мне, обнимая меня одной рукой, в то время как другой укачивает курицу. — С тобой все в порядке?

— Я в порядке, детка, — я целую ее в волосы. — Это Пиклз?

— Да! — Харпер подталкивает птицу вперед: — Хочешь потискать?

— Э-э, — я съеживаюсь, глядя на пернатое существо с глазами-бусинками, — думаю, мне и так хорошо.

Харпер пожимает плечами и возвращает курицу обратно к себе, поглаживая ее:

— Ты гуляла пешком?

— Да, — нерешительно отвечаю я.

— Было весело?

— Я попала в беду.

Моя дочь надувает губы:

— Но Торин помог! И его брат Эверетт! — Харпер переводит взгляд с меня на мужчин, которые, вероятно, только что вошли следом за мной, и сияет: — Торин! Ретт!

— Ну, привет, дорогая, — слышу я голос Ретта, а затем Торина: — Привет, малышка.

— О чем ты только думала? — Рути набрасывается на меня: — Ты с ума сошла!?

Я съеживаюсь:

— Мне очень жаль.

Женщина хватает меня за подбородок, наклоняя мое лицо то в одну, то в другую сторону:

— Тебе больно.

— Это всего лишь царапина.

Она цокает языком:

— Почему ты никому не сказала?

— Я не ожидала такой бури, — признаюсь я, — Я не была готова.

Она фыркает, но смягчается:

— Ты замерзла, скорее всего, голодна и грязная! Пойдем, сладкая, приведем тебя в порядок.

— Мне жаль, Рути, — говорю я ей, — Правда, жаль. И спасибо тебе за заботу о Харпер.

Рути вздыхает, прежде чем повернуться и заняться руками, стараясь не смотреть в сторону:

— Ты приезжаешь в Рэйвенпик-Бэй и обретаешь семью, — она говорит: — Нам не все равно. Мне не все равно. Я не знаю, откуда ты пришла и от чего тебе удалось убежать, могу только догадываться. Но сейчас ты здесь, и если ты останешься, тебе нужна семья.

— Рути...

— Нет, милая, — говорит Она, — я забочусь о тебе и Харпер, мне страшно думать о том, что ты там была одна.

— Я была дурой.

— Да, — быстро соглашается она, — А теперь пойдем, давай примем горячий душ, ты в полном беспорядке.

В домике я приняла душ, просто быстро ополоснулась, поскольку не было средств, которыми можно было бы по-настоящему вымыть волосы или тело, поэтому горячий душ был только приветствован. Я оставляю Харпер внизу с Торином и следую за Рути в комнату для гостей, где она оставляет несколько полотенец и свежий халат с логотипом lodges.

Душ обжигает мою кожу и доставляет восхитительные ощущения, поскольку воздействует на напряженные мышцы, о которых я и не подозревала, что они настолько напряжены. Но больше всего я обращаю внимание на промежность, у меня восхитительно болело, я была полностью использована и полностью удовлетворена. Я хотела большего, чувствовать себя так хорошо, чувствовать, что мне поклоняются.

Я смываю грязь и пот с кожи, ополаскиваю волосы и наношу им хороший шампунь, так как раньше мне не удавалось удалить грязь, въевшуюся в пряди, а затем вылезаю. После того, как вытираюсь, я надеваю халат и выхожу из ванной, только чтобы обнаружить, что Торин ждет меня в спальне.

Вода стекает с ее мокрых волос, одна капелька скатывается по щеке и задерживается в уголке пухлых губ.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, подходя ближе, и ее взгляд опускается вниз по моему телу. Я еще не ушел, чтобы принять душ, хотя мне это было необходимо.

— Хорошо, — выдыхает она.

— Кажется, у нас проблема, — говорю я ей, протягивая руку вперед, чтобы мои пальцы зацепились за узел, который она завязала у себя на талии.

— Правда? — она не двигается, но ее грудь вздымается от дыхания, на щеках расцветает красивый румянец.

— Да, — соглашаюсь я.

— В чем дело?

— Ты ушла в душ, маленькая лань, а я понял, что не могу насытиться тобой. Я обладал тобой, пробовал тебя на вкус, слушал, как ты распадаешься на части, снова и снова, — я стягиваю узел, наблюдая, как он распускается и распахивает халат, обнажая под ним ее обнаженную кожу, все еще влажную после душа и блестящую.

— И мне нужно больше.

— Торин, — шепчет она, отступая назад, когда я подхожу, прижимая ее спиной к стене, — Они ждут нас внизу.

— Рути повела Харпер покормить цыплят.

— А как насчет Ретта?

— К черту Ретта, — рычу я, целуя ссадину на ее щеке, а затем шрам, пересекающий бровь.

Ее рука опускается мне на затылок, когда мой рот находит ее нежную шею, губы опускаются на трепещущую точку пульса.

— Скажи мне, что останешься со мной сегодня вечером, — шепчу я ей в шею, моя рука скользит вниз по изгибу ее тела, прежде чем скользнуть по ее бедру, позволяя моим пальцам погрузиться в пухлую плоть ее задницы.

— Мы не можем, — заикается она, наклоняя голову набок, чтобы я мог приблизиться к ней.

— Почему нет, маленькая лань?

— Харпер, — хнычет она, когда я обхватываю ее другой рукой и поднимаю, заставляя ее обхватить ногами мою талию.

— Тогда я останусь с тобой, — говорю я ей. — Харпер меня не увидит.

— Тор, — хнычет она, когда я позволяю ей почувствовать, какой я чертовски твердый под джинсами.

— Скажи «да».

Я прижимаюсь бедрами к ее обнаженной киске, ее мягкость ко всем моим твердым краям успокаивает этот глубокий жар внутри меня.

— Это принуждение, — стонет она, когда я снова двигаюсь.

— Это так, — соглашаюсь я, — Но если мне придется использовать твою очень нуждающуюся киску против тебя, чтобы получить то, что я хочу, я это сделаю. Нет ничего, на что я не пошел бы, чтобы иметь возможность погрузиться так глубоко в это тугое влагалище, что ты будешь чувствовать меня там несколько дней; ничего такого, чего я не готов сделать, чтобы иметь возможность обнимать тебя после и просыпаться с тобой рядом.

Мой член пульсировал за молнией моих джинсов, отчаянно желая ощутить вкус ее горячей киски и потрахаться, моя сдержанность в этом почти отсутствовала.

Она стонет, когда я изгибаюсь и терзаюсь о нее, мои зубы касаются ее пульса, пока я жду ответа.

— Скажи «да», — повторяю я и толкаюсь, как надо, с таким нажимом, что она вскрикивает.

— Да, хорошо! Пожалуйста, — стонет она.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я с торжествующей улыбкой.

— Сделай так, чтобы перестало болеть, — умоляет она.

Я мягко опускаю ее на пол, и ее разочарование заметно по складке, которая образуется между ее бровями. Эта женщина собиралась усвоить одну вещь: не будет ни единого раза, когда я позволю ей уйти неудовлетворенной. Я буду есть ее киску, как изголодавшийся мужчина, трахаться в это тугое тело, пока она не кончит всем телом на мой член, и доставлять ей удовольствие на блюдечке с голубой каемочкой, снова, и снова, и снова.

Я буду владеть этим телом.

Я опускаюсь на колени у ее ног, хватаю ее за одно колено и перекидываю ее ногу через свое плечо, чего достаточно, чтобы она потеряла равновесие и ударилась спиной о стену немного сильнее, чем я ожидал. Но она не жалуется, особенно когда я наклоняюсь вперед и прижимаюсь ртом к ее влажной киске, наслаждаясь ее возбуждением и потребностью во мне.

Я облизываю, сосу и пробую на вкус все, что у нее есть, проникая в нее языком, прежде чем позволяю ему скользнуть вверх по ней полностью и коснуться набухшего розового клитора. Она двигает бедрами напротив моего рта, постанывая, когда ее ногти впиваются в мою кожу головы там, где она держит мои волосы, словно удерживая на месте.

Она и не подозревала, что нет другого места, где я предпочел бы быть прямо сейчас.

Я дразню ее вход пальцем, улыбаясь напротив ее киски, когда она издает долгий, глубокий стон и пытается надавить на него, нуждаясь в проникновении.

— Вот так, детка, — я облизываю ее, — Оседлай мое лицо, ты такая чертовски красивая, когда делаешь это.

— Торин, — выдыхает она, когда я проникаю в нее пальцем и возвращаюсь к боготворению ее прелестной киски, возбуждая ее и чувствуя, как она начинает сокращаться у меня во рту и вокруг пальца.

Я добавляю второй палец, вводя его в нее, когда она полностью отдается мне.

— О боже, — стонет она, покачивая бедрами, когда входит в меня, выпивая все до последней капли удовольствия, и только когда я чувствую, что она начинает успокаиваться, я позволяю ей прислониться к стене, осторожно опуская ногу и удерживая ее вес, когда она раскачивается.

Ее кожа красиво порозовела.

— Одевайся, — говорю я ей, устраиваясь на кровати и наблюдая, как она берет себя в руки и делает глубокий вдох.

— Ты убьешь меня, — шепчет она. — Но у меня нет одежды.

Она морщится, когда смотрит на свою испачканную одежду двухдневной давности, поэтому я указываю на сумку, которую бросил у двери перед тем, как войти.

— Имоджен внизу, — говорю я ей. — Она принесла тебе леггинсы и свитер.

— Она здесь?

— Оказывается, весь город беспокоился о тебе.

Она краснеет:

— Я была такой идиоткой.

— Теперь все закончилось, — я напоминаю ей.

— Я все еще не знаю, как тебя благодарить.

Она берет одежду и направляется в ванную.

— Это благодарность за спасение или оргазмы?

Она делает паузу, оглядываясь через плечо, когда в выражении ее лица появляется немного страстного озорства.

— И то, и другое?

Я хихикаю:

— Давай, маленькая лань, вернемся вниз.

Она исчезает за дверью ванной, чтобы одеться, а я ложусь обратно на матрас, думая о последних двадцати четырех часах и о том, как я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Я никогда не думал, что я одинок, по крайней мере до сих пор, до нее, потому что Майя — это тот тип женщин, которые входят в твою жизнь, и ты переосмысливаешь каждое решение, каждое мгновение, пока не встретил их. Она была солнечным лучом в бурю, спасительной благодатью. Искуплением.

Когда она одета и ее мокрые волосы собраны в высокий неряшливый пучок, я провожу ее обратно вниз, в фойе, где оставил Ретта с Имоджен. Рути и Харпер вернулись с кормления животных, так что все они были там, когда мы вошли, Майя теперь была чистой.

Майя замолкает, когда видит Имоджен, но я сомневаюсь, что это имеет какое-то отношение к ней и к двум другим женщинам, ожидающим вместе с ней. Ванесса, сестра Имоджен, не была плохим человеком, она имела полное право злиться на меня и моих братьев, особенно на Кольтена, и она, конечно, не была враждебна к Майе, но именно черноволосая женщина продолжала смотреть на Майю как на врага. Они не знали друг друга, в этом я был уверен, но это не остановило пристальный взгляд, брошенный в сторону моих девочек.

— Майя, — Имоджен вздыхает с облегчением, — Боже, мы так волновались. Рути звонила прошлой ночью!

Майя неловко ерзает:

— Я знаю, мне очень жаль, я облажалась.

— Прости!? — Имоджен ахает: — Не извиняйся, я просто так рада, что с тобой все в порядке, эти тропы такие опасные в плохуюпогоду. Я рада, что Торин нашел тебя.

Майя улыбается, еще один нежный румянец заливает ее щеки, когда она вспоминает предыдущую ночь так, как я не смог забыть:

— Ну, мне все равно жаль, что я заставила вас всех так волноваться.

— Мы все очень рады, что с тобой все в порядке, Майя, — вмешивается черноволосая девушка. — И, Торин, ты такой храбрый, что пошел за ней в такую погоду! Хотя я должна сказать, Майя, с твоей стороны было довольно эгоистично отправиться в путь в разгар шторма, оставив свою бедную дочь здесь.

Мой позвоночник напрягается.

— Ана! — упрекает Ванесса, свирепо глядя на подругу.

— Что? — Ана невинно надувает губы: — Я не вру.

— Несса, — обращается Рути к сестре Имоджен, — тебе лучше отвезти свою подругу домой. Завтра тебе рано уезжать обратно на материк.

— Какая отличная идея, — огрызается Имоджен. — Увести ее отсюда к чертовой матери.

— Все в порядке, — тихо говорит Майя. — Я знаю, что облажалась.

Ана ухмыляется, прежде чем ее глаза встречаются с моими, и ее улыбка становится жаркой:

— Ты знаешь, где меня найти, Торин. Я была бы более чем счастлива поблагодарить тебя за помощь бедной маленькой Майе.

Ретт хихикает, внешне спокойный на протяжении всего этого, но я просто смотрю на нее и говорю:

— Я в порядке.

— Если передумаешь, — подмигивает Ана, выходя вслед за Ванессой из домика и оставляя подразумеваемое предложение позади.

— Мне не нравится эта женщина, — ворчит Имоджен себе под нос, заключая Майю в объятия, — Но я рада, что ты в безопасности.

Глаза Имоджен встречаются с моими через плечо Майи, мягкие и понимающие, и хотя мне не нужно было одобрение, чтобы быть с Майей, взгляд, которым Имоджен одарила меня, сказал мне, что она одобряет, даже если она не знала, что, черт возьми, происходит между нами двумя.

Целый день прошел с тех пор, как Торин, Ретт и я вернулись в хижину этим утром. Приготовив Харпер поесть и отправив ее после ужина

Тело обмякло в моих объятиях, ее дыхание теперь ровное, когда она спит.

Что бы ни нашло на нее, это высосало из ее тела каждую унцию энергии, но я ни за что не забуду, как ее кожа побледнела до смертельного оттенка, как ее грудь поднималась и опускалась, как будто она боролась за каждый вдох, который попадал в ее легкие. В нее вцепились демоны, и будь я проклят, если не выясню точно, что это такое, чтобы уничтожить их.

Я осторожно поднимаю нас обоих с пола, регулируя хватку, чтобы прижать ее к своей груди. Она тихо стонет во сне, утыкаясь лицом мне в грудь, прежде чем снова успокоиться, и я несу ее в спальню. Я выключил духовку после того, как почувствовал запах гари, но кухню нужно было привести в порядок, так что я сделаю это за нее, пока она спит.

За исключением того, что, как только я укладываю ее в постель и собираюсь уходить, ее пальцы цепляются за мою рубашку:

— Нет, останься, — бормочет она, увлекая меня на кровать.

Ее глаза все еще были закрыты, как будто она не могла заставить себя открыть их, но она подвинулась на кровати, давая мне место, чтобы лечь рядом с ней.

Скидывая туфли, я даю ей то, что она хочет, ложусь всем телом на матрас и сдерживаю улыбку, когда она сворачивается калачиком рядом со мной, ее голова кладется мне на плечо, одна нога перекинута через обе мои, как плющ, цепляющийся за шест.

У меня было твердое намерение полежать здесь всего час или около того, пока она не уляжется, но в итоге я засыпаю рядом с ней, крепко прижимая ее к себе и вдыхая сладкий аромат ее волос. К тому времени, как я просыпаюсь, солнце уже поднимается, заливая комнату мягким светом сквозь раздвинутые шторы.

Моргая, прогоняя сон с глаз, я смотрю вниз, где Майя все еще прикована ко мне, лицо у нее умиротворенное во сне, и отстраняюсь от нее. Я все еще был одет, и у меня все болело от того, что я слишком долго лежал в одной позе, но мне удалось выбраться из-под нее, не разбудив. Было еще достаточно рано, и в доме было тихо, Харпер еще спала.

Я крадусь по коридору туда, где прошлой ночью был беспорядок на кухне, еще раз представляя ее потрясенное лицо, как вздрагивало ее тело, когда я прикасался к ней. Я скриплю зубами при мысли о том, что с ней случилось, о том, кто причинил ей боль и какой вред они могли причинить моей маленькой лани.

Я принимаюсь за уборку, стараясь не думать обо всех тех способах, которыми я мог бы искалечить кого-нибудь за то, что причинили ей боль. Убирая стаканы, я слышу, как со щелчком открывается дверь.

Черт.

Я оставил дверь Майи приоткрытой, когда уходил совсем недавно, что означало, что это была дверь Харпер, и хотя мне было все равно, знает ли девочка, что я здесь, я уважал желания Майи. Я ныряю за стойку, слыша, как ее маленькие ножки шлепают по полу в сторону кухни, и крадусь с другой стороны, стараясь не попадаться ей на глаза. Она открывает дверцы шкафа и минуту роется в нем, а затем раздается вторая пара шагов, и я поднимаю взгляд, видя, как Майя останавливается в коридоре, ее глаза из сонных и прищуренных становятся широко раскрытыми, когда она замечает меня, а затем Харпер на кухне.

— Харпер, — выдыхает она, прежде чем прочистить горло, — Ты рано встала, детка.

Она подходит ко мне, останавливается в нескольких футах от меня, и, черт возьми, она притягивала меня как магнит. Моя рука обхватывает ее лодыжку, и она вздрагивает от внезапного прикосновения, незаметно поглядывая вниз, пока ее дочь продолжает искать еду на кухне.

— Я слышала шум, — говорит Харпер сквозь зевоту.

— Вот как?

Внезапно меня сильно пинают в голень, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы подавить стон, но я воспринимаю это как знак, что мне нужно двигаться. Я шаркаю обратно вокруг стойки как раз в тот момент, когда Харпер подходит, чтобы занять место, и я вздыхаю, зная, что меня еще не поймали.

Она выдвигает стул и устраивается поудобнее, ложка звякает о тарелку, а затем с набитым ртом ее сонный голос произносит:

— Привет, Торин.

Черт.

Майя пораженно вздыхает, когда я встаю:

— Привет, малышка.

— Ты что-нибудь потерял? — спрашивает она, продолжая жевать хлопья из миски.

— Что?

— Ты лежал на полу.

— О, э-э, скрипучая половица, я проверял, нельзя ли ее починить, — вру я, бросая взгляд на Майю, которая яростно кусает губу.

— Спасибо, что остаешься с мамой, — продолжает малыш. — Иногда ей снятся кошмары.

— Ладно, — внезапно выпаливает Майя, — я иду в душ!

Она выбегает из комнаты так быстро, что можно подумать, будто там пожар, оставляя меня наедине с Харпер.

— Хочешь моих хлопьев? — она спрашивает: — Мама разрешает мне шоколадные!

— Конечно, малышка, — я беру миску и наполняю ее, садясь напротив нее, когда наступает тишина, и единственный звук, сопровождающий нас, — это звяканье ложек о миски и льющаяся вода. — Твоей маме всегда снятся кошмары?

— Только с тех пор, как я здесь, я думаю, хотя и не уверена, потому что ее спальня в нашем старом доме была действительно далеко от моей.

— Ты знаешь, что это за кошмары?

Я не должен был требовать от ребенка ответов на эти вопросы, но я отчаянно хотел узнать больше, мне просто нужно было что-то:

— Монстры причиняют ей боль, — Харпер шепчет: — Они причиняли ей боль, когда она бодрствовала, но не здесь. Но они все еще пугают ее.

У меня кровь стынет в жилах.

— Кто были эти монстры, Харпер?

Харпер поднимает взгляд от своей миски, на ее лице печаль, в глазах стоят слезы, но она качает головой:

— Мама не хочет, чтобы мы говорили об этом.

Мои пальцы сжимают ложку сильнее:

— О'кей, малышка.

Наши пути расходятся, когда Майя уводит Харпер в школу, и я провожаю их взглядом. Майя в обтягивающих джинсах, которые так восхитительно облегают ее задницу и бедра, что мне хочется вонзить в нее зубы.

Ретт все еще у меня дома, пьет мой чертов кофе и носит мои гребаные спортивные штаны, когда просто болтается на кухне.

Он театрально проверяет часы Rolex на запястье и отхлебывает кофе.

— Надеюсь, ты предохраняешься, — насмешливо выговаривает он.

— Отвали.

— Серьезно, Тор, наконец-то ты кого-то трахнул после пяти лет одиночества, но продолжаешь вести себя как капризный ублюдок. Что нужно сделать, чтобы вызвать улыбку на этом хорошеньком личике, а?

— Как насчет того, чтобы ты ушел, и я буду в хорошем настроении.

— Я пришел проведать своего брата, и вот какой прием меня встречают? — он дуется: — Вот тебе и братская любовь.

— Единственное, что ты получишь от меня по-братски, Эверетт, это подзатыльник. Какого хрена ты здесь делаешь?

— Разве мне нельзя время от времени брать отпуск? Я хотел повидаться со своим старшим братом.

Я вздыхаю:

— Если это из-за той чертовой работы...

— Это не так! — он подтверждает: — Я действительно пришел проведать тебя, и теперь вижу, что в этом нет необходимости, поскольку тебе так уютно с этой хорошенькой маленькой брюнеткой.

— Ретт, — рычу я. — Оставь Майю в покое.

— Эй, можешь убрать свой член, тебе не нужно мочиться на бедную девочку. Несмотря на то, что ты можешь во что-то не верить, у меня есть границы.

Я поворачиваюсь к своему младшему брату и смотрю на него. По-настоящему смотрю на него. Сколько времени прошло с тех пор, как я его видел в последний раз? Он выглядит старше, утонченнее, но в его глазах была эта вечная тьма. Темнота, которой научил нас в детстве наш отец, темнота, которую я могу подавить, в то время как Эверетт держит ее при себе и использует для определения всего своего существа. Кольтен, наш, по сути, приемный брат, был полностью поглощен этой тьмой.

Но Ретт хорошо скрывает это в своем характере, он был шумным, мальчишеским и часто игривым, но это была уловка, чтобы скрыть те темные элементы, которые составляли большую часть того, кем он был.

И, глядя на него сейчас, понимая, насколько сильно он позволил себе скатиться к такому образу жизни, я боюсь, что потеряю его из-за этого. Навсегда.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы бросить? — я подставляю чашку под носик кофеварки, наблюдая за выражением его лица.

— Ни в коем случае, — усмехается он. — Я слишком молод для пенсии, старина.

— Ты на три года моложе, Эверетт. Меня вряд ли можно назвать древним.

— Ты выглядишь так же. Может быть, тебе стоит привести в порядок растительность на лице, ты копируешь человека с горы.

Я закатываю глаза.

— Но у тебя все хорошо? — спрашиваю я, облокачиваясь на стойку, чтобы сделать глоток кофе.

— Великолепно, — Ретт драматично расширяет глаза, — Просто чертовски круто, старший брат. Не беспокойся обо мне.

— А эта работа?

— Отказался от неё, — вздыхает он. — После этой поездки у меня будет еще одна.

— Ретт…

— Не волнуйся, Тор, приглашение не будет продлено.

Он проводил со мной каждую ночь, начиная с той ночи в хижине. С тех пор прошло пять дней, пять дней с тех пор, как я уложила Харпер спать и обнаружила Торина в своей гостиной. Мы провели время на диване, заключенные в долгие объятия, как будто ни один из нас не мог вынести мысли о том, чтобы отпустить друг друга, использовать друг друга как якорь, чтобы не выдавать секретов и тревожного прошлого.

Эверетт все еще был здесь, и я пришла к пониманию, что он здесь не для того, чтобы терроризировать своего брата, хотя, конечно, так кажется, а чтобы проверить его, и мне пришлось задаться вопросом, что же именно произошло, чтобы заслужить такую реакцию со стороны его брата.

Я предположила, что это могло быть просто необходимостью, поскольку, судя по тому, что сказал мне Торин, они уже довольно давно не были вместе, но за то короткое время, что я провела с ними двумя, когда Харпер в школе и никто за нами не наблюдает, я вижу, как Ретт наблюдает за своим братом. Торин был старше, но это не означало, что Ретт был молод умом — нет, Эверетт Эйвери был невероятно умен, расчетлив и представлял собой загадку, скрывающуюся за его маской плейбоя.

Сегодня был первый день, когда Торин был наедине со мной в светлое время суток, Ретт был занят Бог знает чем в городе, Харпер была в школе, и по какой-то причине Торин решил провести день здесь.

— О чем ты думаешь? — бормочет он, вытирая руки о джинсы Levi's после того, как разжег огонь в камине.

Я смотрю, как его большое тело движется ко мне, ткань джинсов натягивается на его толстые, мускулистые бедра.

О, я забыла упомянуть, это были пять дней сводящего с ума секса. Господи Иисусе, Торин был ненасытен, и, похоже, это было заразно. Я не могла насытиться этим мужчиной.

— Продолжай так смотреть на меня, маленькая лань, — хрипло говорит Тор, останавливаясь передо мной, — и ты не сможешь ходить до конца дня.

Я перевожу взгляд на него, видя, что он уже смотрит на меня сверху вниз, глаза потемнели, веки прикрыты, как будто сама мысль о том, чтобы трахнуть меня так сильно, что я не смогу ходить, была для него такой же притягательной, как и для меня. Я сглатываю, ерзая на диване, чтобы свести бедра вместе, и это движение он улавливает мгновенно.

Я не уверена, кто двигается первым, я или он, но в следующий момент его рот оказывается на моем, а мои руки дергают за черный кожаный ремень на его бедрах, торопливо снимая его, чтобы расстегнуть, чтобы я могла добраться до его твердого члена, напрягающегося под молнией джинсов. Он стонет мне в рот, когда я открываю его, отталкиваясь от ног, чтобы обхватить рукой член.

Я хотела попробовать его на вкус, как он пробовал меня, обхватить губами пульсирующий ствол в моей руке и слизать его предэякулят. Я никогда не думала, что секс будет приятен для меня, никогда не думала, что он доставит мне удовольствие, но с Торином я хотела его любым способом. Я хотела зубов, языка и губ, его тела, врезающегося в мое так сильно, что у меня задрожали кости.

— Майя, — стонет он, когда я отстраняюсь от его рта, приподнимаясь так, что мой рот оказывается на одном уровне с его членом и пробую его кончиком языка.

— Черт, — шипит он.

— Нехорошо? — я хмурюсь. Я была немного неопытна в этой области, поскольку раньше все шло по-другому, но я была уверена, что смогу сделать это правильно. Возможно, я ошибалась.

— Нет, все хорошо, — хрипло ворчит Тор. — Я мечтал о твоих губах вокруг моего члена, маленькая лань, о том, как красиво ты смотрелась бы на коленях.

Я смотрю на пол, одна рука все еще обхватывает его член, и опускаюсь на колени у его ног:

— Вот так?

Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него из-под ресниц:

— Да, — хрипло произносит он, — вот так. Черт возьми, ты прекрасна.

Смелость вытесняет затаенную неуверенность в том, что я не могла этого сделать, и я наклоняюсь вперед, кончик его члена касается моих губ, так что я раскрываюсь и беру его головку в рот. Солоноватый вкус его спермы попадает мне на язык, и я проглатываю его, закрыв глаза от того, как приятно было доставлять ему удовольствие.

— Расслабь челюсть, — мягко приказывает Тор, одной рукой скользнув мне на затылок и нежно сжимая волосы. — Позволь мне трахнуть твой прелестный ротик.

Я делаю, как он говорит, расслабляясь и обхватывая губами его твердый член, позволяя ему направлять мою голову вверх и вниз по его стволу, пока он двигает бедрами. Все это время мои глаза не отрываются от него, наблюдая, как он откидывает голову назад, мышцы шеи напрягаются, пока он трахает меня в рот.

— Господи Иисусе, Майя, — стонет Он, — Твой гребаный рот идеален.

Я улыбаюсь, глядя на его член, глаза вспыхивают, когда он наклоняет голову, чтобы посмотреть, как я отсасываю ему.

Когда он толкает мою голову обратно вниз, я сопротивляюсь его руке, пытающейся оттащить меня назад, позволяя ему двигаться дальше, пока он не упирается мне в горло, а слюна не скапливается у меня во рту. Я делаю это снова, наблюдая, как учащается его дыхание, чувствуя, как напрягается мой рот, а рука в моих волосах напрягается. Ему это нравилось, и все же он сдерживался.

— Я не хочу причинять тебе боль, — стонет Тор.

Я принимаю его снова, полностью, на этот раз не в состоянии сдержать рвотный позыв, но делаю это снова, показывая ему, что хотела этого, не в состоянии использовать свои слова, чтобы сказать ему.

— Фууххх, — стонет он, его бедра становятся немного тверже, когда он толкается между моими губами.

Я обвожу языком вокруг его члена, мои руки скользят по его бедрам, и мои ногти впиваются в их тыльную сторону, пока он продолжает, потерявшись в удовольствии от того, что делал с ним мой рот.

Я никогда не думала, что это может быть так, что я стану такой чертовски мокрой, что мои трусики намокнут насквозь, и так возбудилась, что у меня заболело от этого.

— Черт, Майя, прекрати, если не хочешь, чтобы я пролился в это прелестное горлышко.

Я стону вокруг его члена, подстегивая его, желая ощутить его вкус на своем языке. Я оттаскиваю его назад, используя свои руки, чтобы притянуть его вперед, когда мои глаза поднимаются на него, и его реакция почти мгновенна. Он громко ругается, мышцы дрожат, когда его бедра дергаются, и он изливается мне в рот. Я жадно проглатываю это, наслаждаясь выражением экстаза, которое появляется на лице Торина. Я осторожно вытаскиваю его изо рта, облизывая нижнюю сторону его члена, что вызывает у него дрожь, и ухмыляюсь ему.

— Маленькая лань, — хрипло произносит он, беря меня за подбородок и проводя большим пальцем по уголку моего рта, прежде чем наклониться, резко поднимает меня и несет через комнату, укладывая на кухонный стол, пока не оказывается зажатым между моих ног и не склоняется надо мной. Его рот обрушивается на мой, улавливая мой стон, когда он трется у меня между ног.

— Я говорил тебе, что я зависим, — он улыбается мне в губы. — У меня недостаточно секунд, минут или дней, чтобы поклоняться этому телу. Недостаточно времени, чтобы исследовать каждый гребаный дюйм твоего тела, заставить тебя выкрикивать мое имя и кончать на мой член.

Моя голова откидывается назад, когда он двигается вперед, уже становясь тверже.

— И я боюсь, маленькая лань, — он целует меня в подбородок, — что я так глубоко увяз в этой зависимости, что для меня нет выхода. Я не могу и никогда не смогу насытиться тобой.

Его руки хватаются за леггинсы, стягивая их вниз, когда он снимает их с меня, наклоняя подбородок, чтобы посмотреть, как он обнажает меня, и срывает брюки, бросая их на пол. Его пальцы скользят вверх по внутренней стороне моих ног, прежде чем он останавливается на внутренней стороне бедер, расправляет ладони и разводит меня в стороны.

У меня не было слов, я с трудом могла даже дышать, пока его слова, действия и преданность согревали меня насквозь, от кончиков пальцев ног до самого черепа.

Но где-то в глубине души меня грызло, что этого слишком много, а меня — меня недостаточно. Было слишком много секретов и невысказанных истин. Как я вообще могу смотреть на возможность снова впустить мужчину в свое сердце, когда даже не могла сказать ему, кто я на самом деле.

Он снова целует меня, на этот раз мягче, пока его член медленно входит в меня, заполняя меня дюйм за дюймом, в то время как его рот требует моего. Он замирает, когда полностью входит в меня, голова опускается на мое плечо, прежде чем он выходит и толкается обратно, терзаясь о мою киску, когда входит. Я хнычу, зажимая губу между зубами, как будто пытаясь остановить шквал эмоций и крики удовольствия, которые не могут вырваться наружу.

Он толкается сильно, но медленно, удерживая наши тела соединенными в каждой точке, он глубоко внутри меня, грудь к груди, руки сжимают и касаются, ища большего и впадая в отчаяние.

— Дай мне послушать тебя, Майя, — рычит Он мне в шею. — Мне нравится, когда ты поешь для меня.

Черт возьми, откуда вообще взялся этот человек!?

Мои ноги сжимаются вокруг его бедер, его член входит и выходит из меня в темпе, который одновременно сводил меня с ума, потому что это было слишком медленно, и заставлял меня почти плакать, это было так приятно.

— Я кое-что понял, — говорит Тор, входя в меня еще раз, а затем снова, и снова, мои зубы, наконец, разжимают губу, чтобы издать крик удовольствия, — Что перед тобой...

— Не надо, — умоляю я.

Затем он приподнимается, покачивая бедрами, и смотрит на меня сверху вниз, читая выражение моего лица. На его лице — смесь понимания и сожаления, поэтому он ничего не говорит, он хватает мою руку и прижимается ртом к моей ладони, толкаясь в меня, прежде чем опустить мою ладонь к своей груди, прямо над бешено бьющимся сердцем, и на его лице написано все, что я не дала ему сказать.

И это меня разрывает.

Мой оргазм с силой обрушивается на меня, и я цепляюсь за него, держась изо всех сил, когда волна за волной мои мышцы сводит судорогой, а мой крик заглушает его рубашка. Он держит меня, растягивая мое удовольствие каждым движением своих бедер, пока не замирает и не стонет, снова изливаясь в меня.

— Я знаю, — шепчет он дрожащим голосом, мои руки все еще цепляются за него, чтобы приблизиться, быть ближе, — я знаю, маленькая лань.

И это самое худшее во всем этом, думаю я, когда он выходит из меня, но не отпускает, что он действительно знал.

Он знал, насколько я изранена, но не убегал.

И, пожалуй, это напугало меня больше всего.

Я бы не пережила еще одного разбитого сердца.

Я оставил Майю с приглашением зайти ко мне позже. Она попыталась отказаться, сославшись на то, что Харпер узнает о нас, если она согласится, но я быстро пресек это. Харпер видела нас вместе, и мы вели себя наилучшим образом, и, кроме того, я был уверен, что девочка знала, что что-то происходит.

После некоторых уговоров ртом и пальцами она согласилась, и я посмеялся над ее надутыми губами, когда она поняла, что я вынудил ее к этому, используя против нее ее собственное тело. Это была бы единственная манипуляция, которую я бы использовал, кроме того, девочке нужно было есть, и я собирался ее покормить.

Возможно, не так, как я кормил ее своим членом, пока она стояла на коленях, давясь от моей длины, пока я трахал ее прелестный ротик. Черт, это было воспоминание, которое я не скоро забуду. Видеть ее на коленях у моих ног, пухлые губы обхватывают мой член, глаза лани смотрят на меня, когда она улыбается, ее зубы царапают чувствительную кожу. А потом она проглотила каждую каплю, которую я пролил в нее.

Но нет, как бы сильно я ни хотел накормить ее членом снова, просто чтобы увидеть ее такой, я действительно собирался ее накормить.

Одна вещь, которую я заметил с тех пор, как проводил с ней время каждую ночь в течение последних нескольких дней, это то, что она чувствует потребность присматривать за мной, кормить меня, обеспечивать меня выпивкой и едой, следить за тем, чтобы мне было комфортно, даже если для этого приходится жертвовать ее собственным временем.

Это должно было работать не так.

Не поймите меня неправильно, всем нравилось, когда о них заботились, я ничем не отличался, несмотря на последние пять лет изоляции, но была разница между тем, чтобы делать это потому, что ты этого хочешь, и потому, что тебя этому научили.

В ее обязанности не входит присматривать за мной.

Но я считал своей работой присматривать за ней.

Я думаю о словах, которые хотел сказать ей раньше, когда был похоронен в ее крепком теле, а ее руки цеплялись за меня, как будто она боялась, что если отпустит, я уйду. Она была напугана этим.

Я тоже, но с той ночи в хижине я понял, насколько я просто выживал. Как я позволил своему сердцу заледенеть.

Может, я и был страшным убийцей, поднявшим свою работу на новые высоты в расцвете сил, но я был одержим проклятым органом, который бьется у меня в груди. Вот как я сильно и быстро влюбился в Грейс.

И с тех пор, как потерял ее, последние пять лет я прятался от этих эмоций.

Я не заслуживал Майи, но черт возьми, если я все равно не собирался забрать ее.

— Этот город все такой же унылый, как и в прошлый раз, — жалуется Ретт, потягивая виски, которое он достал с верхней полки.

— Эй, лодка отчаливает в скором времени, запрыгивай на нее, — говорю я, но не имею в виду слова.

— Значит, ты сможешь заполучить свою прелестную Майю в полном одиночестве?

Я закатываю глаза:

— Кстати, ты можешь удалиться, она и Харпер придут на ужин.

Он усмехается:

— Ни в коем случае.

— Ретт, я серьезно.

— Что? Этот ребенок любит меня! Может быть, даже больше, чем она любит тебя. Я очень скоро заменю тебя в качестве ее лучшего друга.

— Тебе нужен восьмилетний ребенок в качестве друга, Ретт?

— Восьмилетние дети — лучшая компания, чем большинство людей в этом мире, старший брат.

С этим не поспоришь.

— Если ты останешься, то держи рот на замке.

— О чем именно? — он настаивает: — О том факте, что она что-то скрывает от тебя? Или, может быть, это твое прошлое будет больным местом в разговоре? Знает ли она, что ты зарабатывал на жизнь убийством людей? Или что ты был женат?

— Ты живешь только для того, чтобы позлить меня?

— Да, — немедленно отвечает Ретт, — Да, живу. Но, пожалуйста, просвети меня, как, по-твоему, будут развиваться эти отношения, если ни один из вас не честен?

— Ну, поскольку последние отношения у тебя были, когда тебе было двенадцать, и это даже не было отношениями, я вряд ли последую твоему совету.

Ретт надувает губы, а затем допивает содержимое своего бокала:

— Сегодня должно быть весело.

Она не приходит.

Мы договорились на шесть вечера, но время пришло и прошло, и взгляд на часы показывает, что уже четверть одиннадцатого.

У меня не было надежды, что она придет, и я воздержался от похода за ней, но теперь меня снедало беспокойство.

— Встань, старина, — смеется Ретт. — каково это?

— Заткнись, Ретт, — рычу я, глядя через дорогу туда, где стоит ее домик, тихий и темный. — Я иду туда.

— Это будет выглядеть немного навязчиво, тебе не кажется? Ты трахаешься, а не женат.

— Клянусь Богом, Эверетт, я утоплю тебя в заливе, если ты не заткнешься.

Он усмехается:

— Кольтен отомстил бы за меня.

— Кольтену было бы наплевать.

Ретт надувает губы, наблюдая, как я сую ноги в ботинки, хватаю пальто с крючка, прежде чем он присоединяется ко мне, и надевает свой.

— Что ты делаешь?

— Очевидно, шпионю за своей маленькой подружкой, — усмехается он. — Эй, она спит голой? Я бы не прочь взглянуть на нее.

Я бью его. Прямо в рот. Хруст доставляет удовольствие, а его вопль боли — еще больше.

— Следи за своим языком.

— Ты, блядь, порвал мне губу, придурок, — он вытирает кровь со своей нижней губы.

— Может быть, теперь ты научишься закрывать рот.

— Вряд ли, — слышу я его ворчание, когда открываю входную дверь и начинаю короткий путь к ее хижине.

Было темно, вода лениво накатывала на берег сбоку от меня, звук был почти безмятежным, звезды над головой ярко горели, а жирная, распухшая луна отражала свои серебряные лучи от поверхности воды.

Мне это не понравилось. Моя интуиция редко подводила, и дело было не столько в том, что с Майей что-то было не так, было ясно, что она меня предала, и я справлюсь с этим и уважу все, что она скажет, но это был факт, что что-то было не так.

Я не знал, откуда я это узнал или почему, но я просто знал.

Ретт громко шагает позади меня, иней на траве хрустит от его шагов:

— Потише нахуй, Ретт.

— Мы не на работе, — шипит Он.

— Заткнись.

Я практически слышу, как он закатывает глаза, но он замолкает, используя свои многолетние тренировки, чтобы стать невидимым, ни звука, даже шума своего дыхания, и если бы я не знал, что он стоит у меня за спиной, я бы поверил, что здесь один.

Что-то в углу хижины привлекает мое внимание, что-то движется в тенях, вызванных яркостью луны. А затем движется еще одна фигура, низкая и крадущаяся, я вижу, что всего их трое, и все они передвигаются по комнате Майи.

Мое сердце уходит в пятки.

— Торин, — шипит Ретт.

— Я вижу их.

— Кто же она такая? — спрашивает он.

— Мне сейчас похуй, — рычу я. — Никто ее не тронет.

Несмотря на последние пять лет выхода на пенсию, я ничего забыл, и эти ублюдки собирались выяснить, почему я был одним из самых страшных наемных убийц на свете.

Я не промахиваюсь мимо своих целей и никогда не проваливаю работу.

И эти трое, они просто стали моей следующей целью.

Ретт и я работали вместе на нескольких работах, но даже если бы и не работали, мы росли и обучались вместе. И мне не нужно было указывать ему, что делать и почему. Это была угроза для Майи, следовательно, это была угроза и для меня.

Я уничтожу любого, кто поставит под угрозу ее безопасность, и хотя мы с моим братом не всегда сходились во взглядах, он прикрывал мою спину, а я — его. Они не замечают нашего приближения, мы вдвоем расходимся, чтобы разобраться с ними по отдельности.

Я видел, как один из них проверял окна, открыты ли они, пока другой выглядывал наружу. Не особо наблюдательно, поскольку он даже не заметил моего приближения.

Я хватаю его, зажимаю рукой рот, чтобы заглушить крик, и тащу прочь, с глаз долой. Он царапает мои руки, которые я сжимаю, быстро и сильно, сворачивая ему шею. Его тело падает на пол, и жажда убийства накачивает меня адреналином, возвращая в то время.

Я оттаскиваю тело с глаз долой, прежде чем отползти туда, где стоит другой. Он отошел от окна и теперь стоял ко мне спиной. Сердце колотится, кровь приливает к горлу, я ползу к нему, пригибаясь бесшумно, но моя нога запинается о ветку, и она громко хрустит под моим весом.

Парень разворачивается, находит меня и выхватывает пистолет, делая несколько бесцельных выстрелов. На пистолете не было глушителя, и выстрелы были достаточно громкими, чтобы разбудить половину города, но, что более важно, женщину, находившуюся в хижине.

У меня не было с собой оружия, поэтому я не мог выстрелить. Я уклоняюсь слева направо, хватая бревно из кучи в укрытии. Я понятия не имел, где был Ретт, без сомнения, забавляясь собственной целью. Там, где я был быстр, он любил действовать медленно, и независимо от цели, во время попадания каждый был сам за себя. Он бы не пришел мне на помощь.

Рядом с моей головой загорается лампочка.

Нет.

Отвлекшись на внезапный свет, парень прекращает стрелять и обращает свое внимание на окно, которое я использую в своих интересах, бросаясь на него, когда поднимаю руку и бью поленом сбоку по его голове. Он со стоном падает на землю, и я делаю выпад, чтобы закончить, но он быстро уворачивается, нанося удар, который проходит через край моего бедра.

Боль подобна удару раскаленной кочергой по моей коже, но я не могу остановиться. Я приземляюсь на него, нависая над ним, пока он пытается прицелиться из пистолета, но я разворачиваю руку и бью бревном сбоку по его голове, раз, два, три, слыша, как хрустит его кость при каждом жестоком ударе.

Его тело обмякает, пистолет выпадает из его руки, но грудь все еще двигается, поэтому я обхватываю руками его горло, сильно сдавливая дыхательные пути, душа его. Я чувствую горячую кровь на своих руках, смесь его и моей, и она ровным ручейком стекает по моему бедру. Тело подо мной замирает, мои руки забирают его жизнь, и, наконец, Ретт спотыкается, ухмыляясь как маньяк, с одной стороны его лица стекает кровь.

— Прежний Торин никогда бы не принял пулю. Он дразнится.

— Майя проснулась.

Его голова поворачивается в сторону дома, когда я поднимаюсь на ноги, прихрамывая из-за боли, пронзающей рану на бедре.

Я уже заворачиваю за угол коттеджа, когда открывается входная дверь и появляется она с кочергой в руке, одетая только в маленькие шорты и футболку большого размера. Ее глаза расширяются, когда она видит меня.

— Т-Торин, — заикаясь, произносит она.

— Вернись в дом, — рычу я. — Не выходи, пока я не вернусь сюда, ты поняла?

— Я слышала...

— Внутрь, Майя, — я останавливаюсь перед ней, глядя в ее бледное и испуганное лицо. — Не выходи наружу, пока я не вернусь, хорошо?

Она кивает.

Я поднимаю руку, провожу большим пальцем по ее щеке, прежде чем мое тело заметно вздрагивает от алого следа, который я оставляю на ее коже.

— Запри двери. Задерни шторы и выключи свет, — требую я, опуская руку, — Отведи Харпер к себе в спальню и закрой дверь, забаррикадируй ее, если сможешь.

— Ч-что случилось?

— Пожалуйста, Майя, просто сделай это.

— Хорошо, — шепчет она с дрожью в голосе.

Она была бледна, ее нижняя губа дрожала.

— Ты поймешь, что это я, когда вернусь.

— У тебя идет кровь? — шепчет она, глядя на мои окровавленные руки и ногу.

— Я в порядке.

Она судорожно сглатывает:

— Торин...

— Сделай это сейчас, Майя, — говорю я ей, и после нескольких долгих секунд, пока ее широко раскрытые глаза лани смотрят на меня и кровь, запачкающую мою кожу и одежду, она кивает и закрывает дверь, запирая ее за собой.

Я жду несколько минут, наблюдая, как гаснет свет, и слышу характерный стук открывающихся и закрывающихся дверей. Когда в доме становится совершенно тихо и темно, я возвращаюсь туда, где ждет Ретт, уже оттащивший три тела, пока они не сваливаются в кучу у его ног, и он вытирает руки о куртку одного из парней.

— Ненавижу, когда у меня под ногтями остается кровь, — ворчит он. — Такая боль выходить наружу.

— Нам нужно отвести их на вершину и сбросить с тропы.

— Ни хрена себе, — говорит он, — ты знаешь, кто они?

— Нет, — я бросаю ему ключи от своего грузовика, — иди и подгони его, так будет быстрее перевезти.

Ретт делает, как я прошу, и я откидываюсь на хижину. Уборка была сложной, всегда, но я чувствую себя здесь слишком беззащитным, и я знаю, что стена, на которую я сейчас опираюсь, — это спальня Майи. Тела не видны из окна, и из-за темноты она не должна была их видеть, но меня встревожило, что она была так близко. Что они были так близко к ней.

Что, если бы я не вышел тогда? Что, если бы они проникли внутрь?

Нашел бы я Майю и Харпер мертвыми утром? Или пропавшими без вести.

Это был маленький городок, буквально посреди океана, и эти парни специально приехали сюда за ней. Как они ее нашли, но, что более важно, чего они хотели?

Теперь в этом не было никаких сомнений, я должен был разговорить ее, заставить рассказать мне, от чего именно она убегает. Я не смогу защитить ее, если у меня не будет ее истории.

Грузовик медленно подкатывает к краю хижины, Ретт не зажигает фар и подъезжает как можно ближе к тому месту, где я жду, выпрыгивая, чтобы открыть багажник.

Я наклоняюсь и перекидываю первое тело через плечо, несу его к грузовику, прежде чем закинуть в кузов, вероятно, сильнее, чем было необходимо.

— Прямо как в старые добрые времена, брат, — ворчит Ретт, бросая второе тело рядом с тем, которое я только что положил туда. — Разве тебе не весело?

Я просто качаю головой на своего брата и его ебанутое отношение:

— С тобой что-то не так, — я ворчу, хватая за ноги последнего парня, в то время как Ретт берет его за плечи, и мы поднимаемся в унисон.

— Не злись на меня за то, что теперь ты понял, чего тебе не хватает.

— Ты получаешь слишком много удовольствия от убийства, Эверетт.

— Правда? — он фыркает: — Думаю, я получаю как раз нужное количество.

— Залезай в чертов грузовик, — приказываю я.

Он просто смеется и вытирает руки, прежде чем войти внутрь, и я бросаю последний взгляд на хижину, замечая, как подергивается занавеска, как будто там только что кто-то был.

“Откуда ты взялась?” — думаю я, забираясь в грузовик рядом с Реттом и заводя двигатель, отъезжая от кабины. “И что именно ты только что привела сюда, в Рэйвенпик-Бэй?”

Я нахожу старую тропу, ведущую вверх по утесу, грузовик неуверенно трясется, переваливаясь через валуны и крутые склоны. Эта грунтовая дорога никогда не ремонтировалась, и это заметно, и была причина, по которой ею не пользовались.

— Клянусь гребаным Богом, Торин, — ворчит Ретт, цепляясь за ручку над головой и зажмуривая глаза, отказываясь смотреть в пропасть рядом с собой.

Мы оба знали, что это крутой обрыв, и один неверный поворот шины — и мы оба свалимся в него.

— Почему мы не могли просто сбросить их в море!?

— Лодка привлекла бы слишком много внимания в это время ночи, — говорю я ему.

— Мне похуй, — рычит он, — Как будто ослепительные белые огни, пробивающиеся сквозь деревья, не привлекут внимания.

— Ты бы предпочел, чтобы я их выключил? — спрашиваю я, готовясь выключить свет.

— Нет! — он выпаливает и скрипит зубами: — Просто поторопись, черт возьми.

— Печально Известный Эверетт Эйвери, боящийся высоты, — набрасываюсь я на него.

Я всегда знал, что он боится высоты, но это все равно заставляло меня смеяться, поскольку больше его ничто не пугало, а его отношение к жизни наводило на мысль, что этот человек ничего не боялся.

— Заткнись нахуй.

Я смеюсь, делая резкий поворот на трассе и останавливая грузовик, не выключая фары, чтобы осветить пространство перед нами. Мы были глубоко в лесах, которые сейчас окружали Рэйвенпик, далеко от какой-либо цивилизации, где эти тела никогда не будут найдены, и никто никогда не придет их искать.

Мы вдвоем приступаем к работе, выгружая мертвых с багажника, сбрасывая их во влажную грязь и избавляя от телефонов и любых других личных вещей, включая удостоверения личности и кошельки. Я даже не утруждаю себя руганью Ретта за то, что он лишил их троих всех наличных, которые у них были.

Я бы избавился от улик позже, но сейчас мы вдвоем начинаем копать яму, которая станет новым домом для этих троих.

К тому времени, как мы закончили и тела были похоронены на глубине шести футов, солнце начало подниматься над горизонтом. Я останавливаю грузовик на полпути вниз по тропе и вылезаю, оставляя брата в машине, а сам беру все вещи, которые забрал у тел, и иду сквозь густые деревья, утренний свет едва пробивается сквозь густые сосны. Ветер обрушивается на меня в тот момент, когда я выхожу из безопасного леса и обхватываю себя руками от пронизывающего холода.

Море сердито катится вниз на сотню футов, разбиваясь об острые скалистые утесы на склоне утеса, и напротив меня я вижу часть маленького городка, который с такой высоты больше похож на конструктор Lego town. Маяк вспыхивает над разгневанным морем, прорезая туман, который стелется над водой.

Ничто и никогда не может быть простым.

Ни моя жизнь, ни Майя, ни какая-либо другая история, которую мы рассказывали сами себе.

Я бросаю содержимое, которое держу в руках, в воду, наблюдая, как оно по спирали опускается, опускается, опускается, пока волны не поглотят их, и не могу отделаться от ощущения, что эта история закончится подобным образом.

Никто не может долго топтаться на месте, прежде чем сдаться, а в таких бурных водах для нас двоих был только один способ покончить с этим.

Только после того, как я уложила перепуганную Харпер в свою постель и помогла ей снова уснуть, я, спотыкаясь, бреду в ванную, чувствуя, что кожа холодная, а все тело все еще дрожит несколько часов спустя, после того, как Торин сказал нам забаррикадироваться в спальне.

Солнце только взошло, и я знала, что должно быть измотана, но заснуть было невозможно, когда я чувствовала себя такой взвинченной.

Мне страшно смотреть в зеркало, когда я наполняю раковину горячей водой, аромат лаванды от мыла, которое я добавляю в нее, поднимается вместе с паром. На Торине, на его руках и ноге была кровь, и я почувствовала это, когда он коснулся моей щеки. Она впиталась в мою кожу и с тех пор засохла и покрылась коркой.

Он был ранен? Он получил травму?

А если нет, то чья это была кровь?

Всю ночь я боролась с воспоминаниями, боролась с кошмарами, которые затягивали меня глубоко в черные ямы моего прошлого, и я не была уверена, как быстро я выберусь из них. И я не хотела, чтобы Харпер видела меня такой.

Я прокручиваю в голове ночь, звуки ударов всхлипываний, крики боли, за которыми следуют звуки выстрелов. Я хорошо знала этот звук. Я так часто слышала его в своей прошлой жизни, что он больше не заставлял меня вздрагивать. Он был таким же обычным, как гудки в утренний час пик.

Я хватаюсь за края раковины и поднимаю взгляд к зеркалу, замечая свою пепельную кожу и запавшие глаза, под которыми залегли темно-фиолетовые тени. И кровь, она стекает под мою скулу, исчезая в тонких волосах по краям головы. Теперь она приобрела глубокий ржавый цвет и выглядела как пятно на моей бледной коже.

Даже мои губы не в цвете, даже глаза казались более тусклыми.

И я знала, что это из-за усталости, но это был и страх. Страх, что сегодня ночью произошло что-то ужасное, и это из-за меня.

Не напрямую, конечно, я знала это и понимала, что если это как-то связано со мной, то только потому, что мое прошлое настигло меня.

Я думала, у меня было больше времени. Если мой бывший и нашел меня, я не знала как. Я никому не называла своей фамилии, не пользовалась своими банковскими картами и не входила ни в один из своих старых аккаунтов, которые можно было отследить. Я была невидимкой, даже этот домик не арендован легально.

Зачислить Харпер в школу было легко, в таком маленьком городке с такой маленькой школой они были невероятно снисходительны, хотя я думаю, что это как-то связано с Имоджен и Рути.

Здесь мы были совершенно вне поля зрения.

Так что, возможно, это был не мой бывший. Возможно, прошлой ночью произошло что-то еще.

Спекуляции только повели бы меня по дороге разрушения. Я бы подождала Торина, послушала, что он скажет, а потом решила бы, сколько власти я верну своему бывшему.

Мне казалось, что я боялась всю свою чертову жизнь, и, наконец, я счастлива.

Счастлива и свободна.

Выдыхая воздух через губы, которые выглядели так, будто из них высосали всю кровь, я брызгаю слишком горячей водой на лицо, прежде чем беру мыло и оттираю кровь с кожи, окрашивая воду в тазу в грязно-розовый цвет. Я вытираю лицо и пользуюсь туалетом, прежде чем вернуться в спальню, бесшумно ступая по деревянному полу, дом едва освещен разгорающимся дневным светом, когда солнце встает над городком Рэйвенпик-Бэй.

Я просто выглядываю из-за двери, проверяя, как там Харпер, когда раздается стук костяшек пальцев во входную дверь. Моя спина напрягается, когда я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть сквозь неё, как будто тот, кто находится с другой стороны, обнаружит меня, если я буду двигаться слишком быстро.

Я украла пистолет, когда убегала, и достала его только прошлой ночью. В данный момент он был засунут сзади в мои брюки так аккуратно, что я вынимаю его, держа острием к полу, когда направляюсь к двери.

Раздается еще один стук, но я не смею даже дышать, не зная, кто это. Торин сказал, что даст о себе знать, но прямо сейчас он этого не делал.

Два быстрых удара, и я вижу, как ручка начинает дрожать, когда человек пробует ее и обнаруживает, что она заперта.

Когда наступает тишина, моя кожа покрывается мурашками, осознание прогоняет усталость, которая отягощала мои мышцы, а адреналин заставляет меня перейти в режим борьбы и защиты. Моя дочь спала позади меня, она была беззащитным ребенком, который не заслуживал страха, боли или угроз.

Я даю себе клятву прямо здесь, крадучись по своей затемненной хижине, что если мой бывший или кто-нибудь из его людей найдет меня и мою дочь, я убью их.

Мне надоело быть жертвой. Надоело быть беззащитной маленькой девочкой, слишком напуганной, чтобы сопротивляться. Я не вернусь. Я скорее умру, чем вернусь. Я также делаю пометку зайти и поговорить с Рути, она бы поняла, я знаю, что поняла бы, и я бы попросила ее дать мне обещание.

Она мне ничего не была должна, но если и был кто-то, кому я могла бы довериться в этом, то это была добрая, мудрая пожилая женщина, живущая в хижине.

Раздается скрежет, такой же звук издает замок, когда вставляют ключ, и мое сердце подскакивает к горлу, дверь поддается и открывается, когда тот, кто это был, входит внутрь. Я делаю выпад, одновременно целясь.

— Черт! — Торин рычит, внезапно оказавшись рядом, хватая пистолет и вырывая его у меня из рук, прежде чем я успеваю выстрелить.

Он прижимает меня к стене, прижимая спиной к своей груди.

— Ты должна была быть в спальне. — рычит он.

— Мне нужно было в туалет, — с трудом выдавливаю я, сердце колотится у меня в груди.

— Черт возьми, маленькая лань, ты собиралась в меня выстрелить?

— Да, — признаюсь я дрожащим голосом. — Как ты сюда попал?

— Запасной ключ от этого домика много лет был спрятан под крыльцом.

— О.

Он мягко отпускает меня, придерживая одной рукой, словно для того, чтобы я стояла прямо, и когда я поворачиваюсь к нему лицом, он смотрит на пистолет в своей руке.

— Никаких серийных номеров, — тихо размышляет он, держа черный пистолет на ладони и поднимая на меня горящие глаза.

— Я не знаю, что это значит, — говорю я.

Он приподнимает густую бровь:

— Вот тебе еще один урок, милая: если собираешься в кого-то стрелять, убедись, что предохранитель снят.

Мои плечи опускаются:

— Предохранитель?

— Ты никогда раньше не брала в руки оружие?

— Я видела, как ими пользовались, мне никогда не разрешали стрелять из них.

— На другом конце города есть тир, — он кладет пистолет на стол. — Я отведу тебя туда и научу стрелять.

— Правда? — я задыхаюсь: — Даже несмотря на то, что я собиралась застрелить тебя?

Он ухмыляется:

— Маленькая лань, если бы ты собиралась застрелить меня, я бы никогда не прошел через дверь.

На этом мы замолкаем, и я чувствую, как взгляд Торина касается меня, и пока он смотрит, я смотрю на него. Он переоделся, принял душ, если судить по влажным прядям его волос, но выглядит таким же измученным, как и я.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Я думаю, нам нужно поговорить, Майя, — вздыхает он.

— Насчет прошлой ночи?

— Что касается всего этого, — Тор делает шаг вперед, касаясь пальцем моего подбородка, — мне нужны твои секреты, маленькая лань.

— Я... я не...

— Милая, что бы это ни было, ты можешь мне доверять.

— Все не так просто.

Его большой палец водит кругами по моей челюсти:

— Со мной так и есть.

— Что произошло прошлой ночью? — я повторяю.

Его глаза осматривают мое лицо, ища что-то, но что именно, я не знала:

— Сюда пытались проникнуть какие-то люди. Их было трое.

Ужас скатывается у меня под ложечкой:

— Кто?

— Я не знаю, маленькая лань, почему бы тебе мне не рассказать?

— Я не знаю, кто это был, — вру я. — Могло ли это быть ошибкой?

— Это очень маленький городок, Майя, такого не бывает, и все они были с материка. Скорее всего, приплыли на лодке раньше днем и дождались наступления темноты, чтобы попытаться проникнуть внутрь.

Я качаю головой, отстраняя его палец, и отступаю:

— Я не могу сделать это снова.

Шепотом вырываются слова, которые я даже не собиралась произносить.

— Что, Майя? Чего ты не можешь сделать?

— Торин, — я смотрю на него широко раскрытыми глазами, — я должна уйти.

— Нет! — он рычит. — Нет. Я защищу тебя, но не смогу этого сделать, пока ты мне не скажешь!

— Я не могу ожидать, что ты сделаешь это.

Я отхожу от него, воздвигая эту стену, чтобы защитить свое сердце и его тоже. В любом случае, все произошло слишком быстро, этих чувств в моей груди было слишком много, слишком рано, и я должна была знать, что у меня никогда не будет "Долго и счастливо".

— Майя, — говорит Тор низким, опасным тоном, — я сожгу любого, кто придет за тобой, я уничтожу весь этот гребаный город, и следующий, и еще следующий, чтобы обезопасить тебя.

Слезы щиплют мне глаза:

— Нет...

— Да, — яростно заявляет Тор, сокращая пропасть между нами, разрушая все, что я пытаюсь построить.

Он хватает мою руку и хлопает ею себя по груди, над сердцем:

— Эта штука прямо здесь, блядь, перестала чувствовать пять лет назад. Я не жил, а просто выживал. Смотрел на тиканье часов, ждал, когда придет мое время, когда я встречу свою судьбу и отвечу за все свои грехи, но тут появилась ты, блядь. Ты появилась, и это стало шоком для моего организма. Эта красивая загадочная девушка, которую я считал кроткой, считалась маленькой ланью, ожидающей, когда ее растерзает волк, но потом волк укусил, и у лани обнажились шипы, и он понял, что предпочел бы следовать за этой маленькой ланью повсюду, изо дня в день, присматривать за ней, защищать ее.

Я стою, загипнотизированная им, эмоциями, наполняющими его голос и глаза. Страсть и напряженность исходят от него.

— Я не жил, я просто притворялся. Действовал по правилам, пока ты не оказалась на моей лодке и не вернула меня к жизни. Так что не смей, блядь, говорить мне, что я не могу защитить тебя или что ты уйдешь, потому что мне все равно, что ты говоришь, чтобы заставить себя поверить в это, ты чувствуешь то же самое, что и я. Ты так же загипнотизирована мной, как и я тобой, и... — он поднимает руку и прижимает ее к моему сердцу, чувствуя, как неровно бьется орган в моей груди, — Оно бьется для меня. Это печально для твоей дочери, но до того, как ты пришла сюда, ты была всего лишь оболочкой.

— Торин.

— То, как ты произносишь мое имя, маленькая лань, с благоговением, — его глаза закатываются, — и то, как ты смотришь на меня, все это возвращает нас к истине.

— К какой истине?

— Что ты моя!

Ее губы приоткрываются, стеклянные зеленые глаза расширяются, сердце под моей ладонью бьется так сильно, что я вижу, как пульсирует кровь у нее на шее. Она была моей.

Моей!

Я поднимаю обе руки и обхватываю ее лицо, прежде чем прижимаюсь губами к ее губам, чувствуя, как она тает рядом со мной, ее собственная рука все еще зажата между нашими телами. Я хотел, чтобы она почувствовала, что сделала со мной, как сильно эта гребаная штука в моей груди бьется из-за нее.

Черт.

Она не могла уйти. Она была нужна мне.

Она хнычет мне в рот и приоткрывается шире, чтобы впустить меня дальше, поэтому я провожу языком внутрь, пробуя ее на вкус, когда отступаю назад и следую за ее телом к дивану, когда она спотыкается об него. Я накрываю ее тело своим, мое бедро сводит от боли, которую я игнорирую, предпочитая чувствовать Майю под собой.

Мы были этим вместе, и если бы мне пришлось напоминать ей каждый день, каждый час, каждую секунду о том, что это значит, я бы это сделал.

Моя одержимость этой женщиной не знала границ.

— Торин, — шепчет она, прижимаясь ко мне, раздвигая ноги, чтобы впустить меня ближе.

Я прижимаюсь к ней через маленькие пижамные шорты, которые она все еще носит, чувствуя, как она прижимается ко мне в ответ.

— Скажи мне, насколько ты не моя, Майя, — рычу я ей в губы, — скажи мне, что я не твой. Соври мне, маленькая лань, ложь всегда звучит так мило.

Она задыхается, когда я прижимаюсь к ней.

— Черт, — хнычет она.

— Я говорил тебе, что отныне здесь буду только я? Я серьезно.

Я поднимаюсь на колени, рана на моем бедре тянет и горит, посылая волны боли вниз по бедру, но даже это не остановит меня сейчас. Я отодвигаю край ее шорт и трусиков в сторону, мой палец проводит по ее мокрой киске.

— Ну же, милая, скажи мне, насколько сильно эта гребаная киска меня не хочет.

Ее глаза расширяются, а затем закатываются, когда я начинаю дразнить ее вход одним пальцем.

— Это верно, — говорю я. — Ты не можешь, потому что прямо сейчас с тебя капает на всю мою руку. Такая чертовски влажная и нуждающаяся. Ты не можешь дождаться, когда я наполню тебя и доведу до оргазма. Скажи это.

— Пожалуйста, — умоляет она.

— Ты хочешь, чтобы я растянул тебя, маленькая лань? Трахнул грубо и заставил кричать?

— Да!

Я проникаю в нее одним пальцем, затем двумя, жестко вводя их в нее, и ее спина выгибается дугой, когда я сжимаю их и дразню это маленькое местечко прямо внутри. Ее киска трепещет вокруг моих пальцев, еще больше смачивая мою руку, пока я приподнимаю ее, готовую принять мой член, который сильно упирается в молнию моих штанов. Вонзаясь в нее двумя пальцами, я прижимаю большой палец к ее набухшему клитору, наслаждаясь глубоким, гортанным стоном, который вырывается у нее.

Черт, она идеальна.

Мне нужно быть внутри нее.

Я расстегиваю пуговицу на брюках, затем молнию, и мои брюки еще не полностью расстегнуты, когда она притягивает меня ближе, вынуждая убрать руку, и целует.

— Трахни меня, — шепчет она мне в рот, — пожалуйста. Сейчас.

Я стону от ее потребности, опускаю подбородок, чтобы заглянуть между нашими телами, отодвигаю ее шорты и трусики дальше в сторону и выравниваю свой член с ней, медленно толкаясь, наблюдая, как я растворяюсь в ее теле.

Мы оба стонем, когда я погружаюсь глубоко, наполняя ее, растягивая так, чтобы она подходила мне, пока я вращаю бедрами, толкаясь в нее, пока она не примет меня целиком. Я делаю свои толчки медленными, но глубокими, сильно ударяя и наблюдая, как ее тело содрогается, когда она принимает это. Я мог бы провести всю жизнь, погруженный в нее, и все равно не насытиться.

— Подними рубашку, — требую я, — Поиграй с этими идеальными сиськами для меня.

Ее губы приоткрываются, а зрачки расширяются, когда она зажимает нижнюю губу зубами и приподнимает подол рубашки, натягивая ее вверх, пока она не оказывается над холмиками ее грудей, открывая мне ее идеальные острые розовые соски. Она поднимает руки и обхватывает их обеими, сжимая, прежде чем ее пальцы перемещаются к соскам, и она зажимает их между пальцами, ее рот приоткрывается, пока я вращаю бедрами и медленно вхожу в нее.

Мне, блядь, нравилось, как мы выглядели вместе, нравилось видеть, как ее идеальная киска поглощает меня, нравилось наблюдать за выражением удовольствия на ее лице. Удовольствие, которое доставлял ей только я.

Это просто сделало ее еще более моей.

— Ты так хорошо берешь меня, маленькая лань, — хвалю я, — Так чертовски хорошо.

— Да, — выдыхает она, постанывая, когда дразнит себя.

— Ты хочешь кончить прямо на мой член, детка?

— Да, пожалуйста, — умоляет она, — Черт возьми, да.

— Мне нравится, что ты нуждаешься, милая, — признаюсь я, — Просишь и умоляешь, в то время как эта тугая гребаная киска сжимает мой член так, словно ей просто недостаточно.

Она стонет, запрокидывая голову назад, когда я толкаюсь немного быстрее, вонзаясь глубоко в нее, но прежде всего нуждаясь в ее оргазме. Мне нравилось смотреть, как она разваливается на части.

— Раздвинь ноги пошире, детка, откройся для меня.

Она закидывает одну ногу на спинку дивана, раскрываясь, в то время как другая опускается на пол. Широко раскрываясь. Промежность ее шорт промокла, складки и клитор блестели от того, как с нее капало. Такая хорошенькая.

Я приспосабливаюсь, пока не могу просунуть руки под ее задницу, поднимая ее с дивана, пока не останутся только ее плечи, и говорю:

— Поиграй со своим клитором, Майя. Поиграй с собой, пока я тебя трахаю. Заставь себя полностью кончить на меня. Я хочу быть пропитанным тобой.

Она была такой чертовски хорошей девочкой, слушала все, что я ей говорил. Я наблюдаю, как ее изящная рука скользит вниз по телу, проскальзывает между ног, кончики пальцев обводят набухший бутон ее клитора. Она резко выдыхает, и одного вида того, как она играет сама с собой, было достаточно, чтобы я почти кончил прямо там.

Я чувствовал, как напрягается ее влагалище, как дрожат ее стенки, когда она получает удовольствие от своих пальцев, а я доставляю ей удовольствие своим членом. Толкаясь и наклоняясь, чтобы я мог потереться об это сладкое местечко, я вижу, когда ее охватывает оргазм.

Ее губы приоткрываются, глаза закатываются, поток бессвязных слов срывается с ее идеальных губ, когда ее влагалище сжимается вокруг моего члена, всасывая меня, нуждаясь в большем.

— Да, Боже, да, — молится она, — Торин, черт возьми.

— Произнеси мое имя еще раз, — приказываю я.

— Торин, — она задыхается.

Я трахаю ее сильнее, быстрее, заставляя ее оргазм растянуться на секунду, и она вопит, полностью пропитывая меня.

— Черт возьми, — стону я, откидывая голову назад, когда мой собственный оргазм берет верх.

Удовольствие проносится по моему позвоночнику, и мои яйца напрягаются, а затем я изливаюсь в нее с глубоким, удовлетворенным стоном, чувствуя, как она продолжает сжиматься вокруг меня, пока я наполняю ее собой.

Я падаю на нее, удерживая свой вес так, чтобы не раздавить ее. Мы оба были потными, тяжело дышали и немного вялыми, так как этот оргазм просто высосал из меня всю оставшуюся энергию.

Ее ногти царапают мой затылок, удерживая мою голову на изгибе ее шеи.

— Я хочу сказать тебе, — шепчет она, — но я боюсь.

Я не смею сдвинуться с места, боясь спугнуть ее от той правды, которую она хочет рассказать.

— Чего ты боишься?

— Потерять тебя.

— Зачем тебе терять меня, маленькая лань?

— Потому что, может быть, ты поймешь, что я не такая сильная женщина, какой ты меня считаешь.

— Не всегда физические способности делают человека сильным, маленькая лань, но его поступки, большие или маленькие. Ты показала больше силы, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо встречал, независимо от того, как это произошло. За это я всегда буду благоговеть перед тобой.

Осторожно я выхожу из нее, приподнимаясь, пока не вижу ее лицо и все эмоции, плавающие в ее зеленых глазах. Она искренне верит, что я бы стал думать о ней по-другому, какой бы секрет она ни хранила.

Эта женщина не смогла бы сделать ничего такого, что заставило бы меня передумать. Но я не был уверен, что верил в то, что это было что-то, что она сделала, а не что-то, что было сделано с ней.

— Ты такая чертовски совершенная, Майя. Слишком хороша для меня.

Ее глаза осматривают моё лицо в поисках лжи, которую она не найдет.

После того, как я привела себя в порядок, приняла душ и отвезла Харпер в школу, я собираю сумку для нас двоих, слыша, как Торин и Ретт тихо разговаривают в гостиной. Брат Торина зашел после того, как я высадила Харпер, якобы ему срочно нужно было поговорить с Торином. Я оставила их наедине.

Я не могла решить, должна ли я бояться их двоих или благодарить за то, что они были здесь прошлой ночью.

Я была уверена, что знаю, кто организовал попытку взлома, но отказывалась позволить страху перед тем, что это означало, поглотить меня.

Для меня было бы лучше снова сбежать. Найти что-нибудь новое, но после сегодняшнего утра с Торином и всего, что он сказал, я знала, что уехать будет невозможно.

Потому что он был прав.

Я была потеряна для него, полностью и бесповоротно потеряна для него. Я принадлежала ему.

Так что его темные секреты и брат в маске не напугали меня так, как должны были бы. Это заинтересовало меня, я хотел знать, кто они такие и чем именно занимаются.

— Ты готова? — Торин поворачивается ко мне, прерывая все, что только что говорил ему его брат, когда я возвращаюсь в комнату с сумкой на плече.

Он нежно забирает ее у меня, кладет на себя и убирает прядь влажных волос с моего лица.

— Да, но я бы хотела поскорее заскочить к Рути, мне нужно с ней поговорить.

— Хорошо, — кивает Тор, — пошли.

Мы запираем хижину и направляемся к сторожке. Между нами троими было тихо, Ретт с одной стороны, Торин с другой, и пока мы не разговаривали, я наблюдала за ними обоими. Они вели себя как охранники, их глаза бегали по сторонам, наблюдая за нашим окружением, плечи были расправлены, а мышцы напряжены, как будто они были свернуты кольцом и готовы нанести удар в любой момент.

Я знала, что нам будет что обсудить, знала, что больше не смогу скрывать это от него, и хотя я доверила ему свой секрет, я не хотела, чтобы Торин смотрел на меня как на жертву. Как на испуганную или потерявшуюся девочку. Я сбежала и сделала это сама. Я не была слабой. То, что я сделала для себя, и моя дочь были сильными. Я знала это.

Но все же я была в ужасе от того, что он мог думать обо мне по-другому.

— Ты хочешь, чтобы мы вошли? — Торин останавливается у входа в домик, наклоняет голову и смотрит на меня сверху вниз, в его глазах появляется мягкость.

— Нет, — говорю я, — я всего на несколько минут.

Я чувствую, что они оба наблюдают за мной, когда я оставляю их снаружи и направляюсь внутрь, тепло домика окутывает меня, а запах свежего хлеба и кофе вызывает урчание в животе, напоминая, что мне нужно поскорее поесть.

— Ну, доброе утро, милая, — приветствует добрая пожилая женщина с ослепительной улыбкой и огоньком в темных глазах.

Я вглядываюсь в ее милое лицо, в годы, проложившие на ее коже морщинки от смеха вокруг рта и складки у глаз, там, где ее лицо приподнимается от улыбки. Рути была воплощением хорошего человека, человека, у которого было море сострадания и достаточно ярости, чтобы уберечь тех, кого она любит.

Что-то в моем лице, должно быть, подсказало ей, что я пришла сюда не для того, чтобы выпить утренний кофе и поболтать, как делала это много раз раньше.

— Майя, детка, что случилось?

— Если со мной что-нибудь случится, — я прислоняюсь к свободному столу, скрещивая руки на груди, словно пытаясь унять нарастающую боль, зарождающуюся в моей груди.

Мысль о том, что меня не будет рядом с Харпер, пугала меня до чертиков, но я скорее спасу ее, чем себя.

— Ты позаботишься о Харпер?

— Что случилось? — ее глаза расширяются, и она бросает полотенце, которое держала в руках, чтобы подбежать ко мне, успокаивающим движением кладя ладони мне на плечи.

— Ничего, — вру я, — Но я уверена, ты догадалась, что я сбежала от опасного прошлого.

Она вздыхает:

— Я так и думала, милая, что синяки и отказ назвать мне свое имя или позволить мне внести твое имя в нашу систему были достаточным знаком.

Я киваю.

— Ну, я просто хочу убедиться, что, если что-то случится, о Харпер позаботятся. Я бы предпочла, чтобы это была я, а не она, и я не позволю ей вернуться туда.

— Майя, ты меня пугаешь, что-то случилось? Тебя нашли?

— Я не знаю, — я подавляю всхлип, который хочет вырваться наружу, мои глаза щиплет, — я не знаю, и это пугает меня. Я не знаю, как бы он нашел меня, но если бы нашел, я не могу позволить ему забрать мою дочь.

— А как насчет тебя? Ты бы просто поехала с ним?

— Да, если это означает обеспечить ее безопасность.

— И ты думаешь, ее отец просто уедет без нее?

Я смотрю вниз, на свои ноги:

— С ним всегда был важен контроль, когда я забеременела Харпер, он увидел в этом еще один способ держать меня на поводке. Пока у него есть я, он не будет заботиться о ней. Она никогда не была его целью.

— Ох, сладкая, — шепчет Рути, одинокая слеза скатывается по ее щеке. — А Торин?

Мои глаза поднимаются к ее глазам.

— Не прикидывайся дурочкой, Майя, я не слепая.

— В каком смысле?

— Я вижу, как этот человек смотрит на тебя, когда мы все в одной комнате. Каждый представляет угрозу, и он никогда не теряет из виду тебя или твою дочь. Я также видела, как он пробирался к хижине каждую ночь в течение бог знает какого времени.

— Он еще не знает.

— Но ты скажешь ему?

— Сегодня, — киваю я. — И Эверетту.

— Хотя я не буду комментировать этого его брата-хулигана, Торин хороший человек. У него есть свои демоны и прошлое. Пусть это тебя не пугает, Майя. Торин хороший.

— Я знаю, что это так, — вздыхаю я, — Но мне нужно, чтобы ты пообещала, Рути? Пожалуйста.

— С тобой ничего не случится, Майя, — яростно говорит Рути, — Ничего.

— Рути, — умоляю я.

— Я присмотрю за Харпер, позабочусь о ней, но, Майя, с тобой все будет в порядке. Теперь у тебя здесь семья. Мы — твоя семья.

Слезы свободно текут по моему лицу, глаза затуманиваются от них.

— Я так рада, что приехала сюда, — честно говорю я ей. — Из всего, что я могла выбрать, ничто не могло сравниться.

Она кивает:

— Больше никаких переездов, — рычит она, пытаясь улыбнуться сквозь собственные слезы.

— Больше никаких переездов без того, кто знает, что делает, — поправляю я.

Она надувает губы:

— Прекрасно.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь:

— Спасибо тебе, Рути, — говорю я, сглатывая эмоции, комом сдавливающие горло. — Я знаю, что с тобой Харпер была бы в безопасности.

— Майя, все будет хорошо.

Она говорит это с такой убежденностью, что мне хочется ей верить, но каждая стрелка указывает на другую правду. Все было не в порядке, и я сомневаюсь, что мое будущее будет в Рэйвенпик-Бэй, если оно вообще есть.

Я убью тебя. Я слышу его голос, его звук настолько врезался в мою голову, что даже воспоминание о нем звучит реально, как будто он прямо здесь, рядом со мной. Он обещал больше раз, чем я могу вспомнить, что, если я когда-нибудь брошу его, он покончит со мной. Мой бывший был не из тех мужчин, которые нарушают подобные обещания.

Я возвращаюсь к Торину, чьи брови озабоченно опускаются при виде прозрачных слез, все еще текущих по моим щекам.

— Я в порядке, — я отвечаю ему.

Даже Ретт смотрит на меня так, словно я только что вышла из зоны боевых действий.

— Ничего страшного, — говорю я им обоим. — Думаю, нам всем нужно поговорить сейчас, да?

Торин хватает меня за руку, притягивая ближе и крепко прижимая к себе, как будто верит, что я могу исчезнуть, если он этого не сделает.

— Да, маленькая лань, пришло время поговорить.

Обратный путь к дому Торина проходит тихо и быстро. Мы с Харпер останемся здесь ненадолго, поскольку ни один из братьев больше не уверен, что в хижине безопасно.

Я до сих пор не знаю, что случилось с людьми, которые пытались вломиться прошлой ночью, но у меня было ощущение, что никого из них не было в живых.

Опять же, мне следовало бы быть в ужасе.

Я — нет. Не из-за Торина. Ретт вызывал сомнения.

Я устраиваюсь на стуле за кухонным столом, слушая, как Торин ходит по кухне, готовя для нас кофе, в то время как Ретт шумно выдвигает стул напротив меня, его локоть ударяется о стол, а глаза сосредоточены на моей макушке. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять, что он пристально смотрит, я чувствовала, как эти ледяные глаза сверлят мой череп насквозь. Я уверена, что если бы у него была такая возможность, он бы вырвал из моей головы каждую мысль, каждый секрет, воспоминание и кошмар.

Торин садится рядом со мной, вкладывая мне в ладонь чашку горячего кофе.

— Я сбежала от отца Харпер, — начинаю я дрожащим голосом, пытаясь не вспоминать последние девять лет своей жизни.

Я никогда не рассказывала эту историю полностью и не была уверена, как все это будет происходить. Я хотела отстраниться от этого, как будто слова, слетающие с моих губ, ничего не значили, потому что если они ничего не значили, то они больше не могли причинить мне боль. И, конечно, это были всего лишь слова, но они рассказывают истории, а некоторые истории причиняют боль. Они бьют вас изнутри, в то время как все остальные просто слушают и слышат снаружи.

— Мне было восемнадцать, когда я встретила его, я выросла в тесном кругу людей, у нас были деньги, и их было много, но не так много друзей, и было много браков по расчету и связей, которые улучшали жизнь каждой семьи. Мой бывший, его зовут Тревор, он сын одного из старых деловых партнеров моего отца, — я объясняю, наклоняя голову из стороны в сторону, как будто хочу снять напряжение, которое, как я чувствую, нарастает в задней части шеи и плечах.

— Фамилия?

— Кармайкл, — я отвечаю. — Сначала наши родители договорились, что мы вдвоем сходим на несколько свиданий, и я знала, что с ним что-то не так, но хотела угодить своему отцу, поэтому выдержала. Со временем, я думаю, у меня начали расти чувства к нему, и я проигнорировала красные флажки. Он начал бить меня примерно через восемь месяцев после начала наших отношений.

Я чувствую, как все тело Торина напрягается рядом со мной, воздух вокруг нас становится таким густым от ярости, что я почувствовала ее на своей коже. Я перевожу взгляд на него, и если насилие и месть могут быть олицетворением, то я смотрела на это. Мускулы на его щеках напрягаются, когда он стискивает зубы, скрежеща ими во рту. В его серых глазах клубится ярость, напоминающая облака во время шторма.

— Я рассказала об этом своей маме, — говорю я им, отворачиваясь от Торина. — Она сказала мне, что это моя вина, что я недостаточно ему нравилась, а мальчики есть мальчики, что эти истерики прекратятся, если я доставлю ему достаточно удовольствия.

— Майя, — Торин рычит мое имя грубым и глубоким голосом, как будто ему одновременно больно и он в такой ярости, что не может себя контролировать.

— Это не важно, — отмахиваюсь я, зная, что мои родители подвели меня и деньги были для них важнее. — Я пыталась больше разговаривать с ними, но они не видели в этом проблемы, но Тревор продолжал делать это так часто, что я ожидала этого, даже несмотря на то, что пыталась заставить его остановиться, а когда попыталась уйти от него, он манипулировал всеми вокруг нас, так что мне некуда было идти. Он пообещал, что это прекратится, и на какое-то время это прекратилось.

Ретт сжимает и разжимает пальцы на столе передо мной, но остается спокойным, но Торин, каким бы молчаливым он ни был, я чувствую, как его переполняет напряжение. Я все равно продолжаю.

— Мои родители умерли, и я получила трастовый фонд, но после похорон узнала, что одним из условий наших отношений было то, что они будут переданы Тревору. Так что, когда они умерли, исчезли и все деньги, которые у меня были. Я не училась в колледже и у меня не было никаких умений, хотя Тревор и не позволил бы мне работать. Меня вырастили и обучили тому, чтобы я стала послушной женой.

Продолжая, я пощипываю кожу на кончиках ногтей, ненавидя необходимость рассказывать эту историю. Эта история пронизывает меня насквозь с каждым моим словом.

— Когда мне было девятнадцать, я забеременела Харпер. Последние восемь лет я просто пыталась выжить. Я боялась уходить, боялась того, что он сделает со мной и с ней, но потом он чуть не убил меня, и я поняла, что если бы он преуспел, Харпер была бы следующей. И если бы он не убил и ее тоже, она закончила бы так же, как я. Я не хотела, чтобы это произошло.

— Значит, теперь он ищет тебя? — вопрос задает Ретт, поскольку Торин смертельно спокоен, в глазах немного маниакальности.

— Тревор был опасен не только в одном смысле, я думаю, что его отец тоже, хотя у меня никогда не было никаких доказательств.

— Насколько опасный?

— Часть преступной организации, или общества, или что-то в этом роде, — говорю я. — Я не знаю, я так и не нашла доказательств, но и на Тревора, и на его отца работало много людей. Там были сотрудники корпорации, и были другие.

За столом воцаряется тишина, пока я внезапно не слышу хриплый тон Торина, в котором слышится резкая ярость, но при этом он произносится таким спокойным тоном, что напоминает мне шум моря прямо перед началом шторма. Когда оно выглядит неподвижным и спокойным, почти безмятежным, заставляя вас поверить, что оно безопасно, пока не набегают облака и не поднимается ветер, превращая эту спокойную воду во что-то смертоносное и жестокое.

И все, что он говорит, это:

— Я собираюсь убить его.

Ее рука дрожит на столе, отчего вибрирует охлаждающая жидкость в кружке, к которой она не прикасалась с тех пор, как начала рассказывать свою историю.

— Он всегда обещал, что найдет меня и убьет, если я когда-нибудь брошу его, — шепчет она. — Я знала, что это правда, но не ожидала, что они найдут меня так скоро. Я, эм... — она делает паузу, глядя на меня, но не со страхом после того, что я только что заявил.

Почти с сожалением, как будто она была в чем-то виновата.

— Ты что? — Ретт давит, и я свирепо смотрю на него. Он просто пожимает плечами.

— Я украла у него много денег. Он хранит наличные в доме, и я знала, что он отследит меня, если я воспользуюсь удостоверением личности или своим кредиткой.

— Вот почему ты воспользовалась моей лодкой, — понимаю я. Если бы она поехала на пароме, они бы запросили документы и у нее, и у Харпер.

Она кивает.

— У меня не было выбора. Я понятия не имела, на какой остров ты направляешься, мне просто оставалось надеяться, что это один из них.

— Черт, — мое терпение выходит из-под контроля.

Эта девушка проходила через это девять гребаных лет. ДЕВЯТЬ ЛЕТ! Каждый человек подвел ее. Я резко встаю, чувствуя себя слишком неустойчивым, чтобы оставаться в одном положении. Стул со стуком падает на мраморный пол, и я начинаю мерить шагами кухню.

— Я не знаю, как они нашли меня, — говорит она, уставившись в стол. — Я не использовала ни одну из своих старых учетных записей и убедилась, что меня нет ни в каких системах или онлайн. Может быть, мы ошибаемся, и нападение прошлой ночью был просто взломом. Они случаются постоянно.

— Только не в заливе Рэйвенпик, Майя, — говорит Ретт. — Мужчины были не с острова, и я не вижу, чтобы кто-то сходил с ума и приезжал на крошечный остров в надежде быстро подзаработать. В этом нет никакого смысла.

— Может быть, они искали женщину, которая жила там до меня?

Здесь она хватается за соломинку, отрицая то, что знала как факт, но это не мешает мне напрячься от ее намека:

— Они искали не ее, — отвечаю я, глядя на Ретта.

— Я знаю, что она умерла, — продолжает она, — Но, может быть, они этого не знают. Может быть, они думают, что она все еще там живет!

— Майя, они искали не ее, — повторяю я.

— Откуда ты можешь это знать?

— Несмотря на то, что она не знала никого с материка? — я вздыхаю, понимая, что пришло время, — я был женат на ней.

Теперь очередь Майи замереть.

— Ты женат?!

— Нет, я овдовел.

Она сглатывает, не сводя широко раскрытых глаз с моего лица.

— Грейс умерла пять лет назад вместе с нашим трехлетним сыном.

— Я живу в домике твоей жены! — Майя задыхается.

— Майя, — предупреждаю я, видя панику на ее лице.

— Мне так жаль, — она резко встает. — Я не знала. Я бы никогда… если бы знала! — она бормочет: — Я перееду. Я не знала!

— Майя, — успокаиваю я, подходя к ней.

Она встает, лихорадочно оглядываясь по сторонам, эта новость поражает ее сильнее, чем рассказ своей истории.

— Я останусь с Рути. И тогда я смогу уехать и вывезу все из коттеджа. Рути никогда не говорила, она просто сказала, что это дочь ее друга. Я не знала.

— Майя, — я нежно обхватываю ее запястье рукой, останавливая ее.

Это прикосновение, кажется, помогает справиться с тем бунтом, который творится у нее в голове, когда она замирает и опускает взгляд на мою руку, прежде чем ее остекленевшие глаза встречаются с моими.

— Ты и так через многое прошел, — шепчет она. — Я не могу так с тобой поступить.

Я невесело усмехаюсь:

— Ты ничего не делаешь, Майя, а я вполне способен сделать то, что необходимо для твоей безопасности.

— Майя, он прав, — вздыхает Ретт, нежно глядя на нее. — Ты сейчас в опасности, если твой бывший доберется до тебя, я не думаю, что он не вернется.

— Я знаю это! — она огрызается: — Но это мои проблемы.

— Нет, Майя, я сказал, что буду защищать тебя, я серьезно. Я могу и сделаю это. Есть еще кое-что, чего ты обо мне не знаешь. Вещи, которые могут изменить твое мнение обо мне, но защита остается в силе, хочешь ты иметь со мной что-нибудь общее или нет. Я не позволю тебе вернуться туда, Майя. Не к нему. Если после того, как угроза исчезнет и мы узнаем, что ты в безопасности, я отпущу тебя.

По ее щеке скатывается слеза.

— Ты меня отпустишь?

— Если это то, чего ты хочешь, — я сглатываю, вкус слов остается кислым на моем языке.

— Он лжет, — Эверетт говорит с ухмылкой: — Когда мой брат любит, он любит сильно.

Ретт закидывает ноги на стол, скрещивая руки:

— У тебя есть попкорн, Тор? Шоу вот-вот станет по-настоящему интересным.

Он такой гребаный засранец.

— Что там еще? — Майя сглатывает. — Я знаю, что вы убили тех людей прошлой ночью.

— Мы так и сделали.

— И где они сейчас? — спрашивает она, и по щекам скатывается еще одна слеза.

— Похоронены в лесу.

— Черт, — шипит она.

— Они не первые, — признаю я.

— Или не последние, — вступает Ретт.

— О боже мой, — Майя отдергивает руку. — Ты что, серийный убийца?

Страх теперь проступает на ее лице, прогоняя слезы, когда она медленно отступает.

Я показываю ей свои ладони, надеясь показать, насколько сильно я бы никогда не причинил ей боли и даже не мечтал об этом.

— В некотором смысле, да, но это не похоже на то, что ты знаешь.

— Срань господня, — выдыхает она.

— Я и мои братья, — я медленно следую за ней, когда она направляется к двери, пятясь, как будто я хищник, а она добыча.

Возможно, я и думал о ней так раньше, но теперь она была всем, чего я не знал, в чем нуждался.

— Нас вырастили и обучили быть частью организации, которая нанимает нас в качестве наемных убийц. До того, как я поселился здесь и вышел на пенсию, этим я зарабатывал на жизнь.

Ее пепельная кожа бледнеет еще больше:

— Ты убивал людей из-за денег!?

— Убивал, — вмешивается Ретт, — Деньги хорошие, к тому же я купил хорошую яхту.

— Заткнись, Ретт, — я рычу.

— Послушай, милая, — резко встает Ретт, заставляя мою девочку вздрогнуть, — Торин был лучшим в своем деле, люди заплатили бы втрое больше, только чтобы заполучить его на работу. Почему? Потому что этот человек никогда не промахивался.

К чему, черт возьми, он клонит? Майю, казалось, вот-вот вырвет.

— Что я хочу сказать, милая маленькая Майя, — Ретт почти сократил расстояние между ними, и я понимаю, что он встает между ней и дверью.

Я не остановлю ее от побега, но он остановит, и внутреннего конфликта внутри почти достаточно, чтобы сломить меня. Часть меня хочет помешать ей когда-либо покинуть меня, но заманивать ее в ловушку было просто неправильно.

— В том, что тебя защищает один из лучших наемных убийц страны. Бегство кажется контрпродуктивным, когда за тобой охотится сумасшедший бывший парень.

Она вздрагивает от его слов, но останавливается, пятясь назад, переводя взгляд с нас двоих:

— Что случилось с Грейс и твоим сыном? — внезапно она спрашивает.

— Я не убивал их, — говорю я, стиснув зубы, зная, что именно об этом она думает. — Но в их смерти была моя вина.

Ретт громко кричит:

— Они утонули, Майя.

— Мы были на воде, когда разразился шторм, — объясняю я. — Нам не следовало быть на воде в тот день, так как я знал, что надвигается шторм, и мы не успели вернуться вовремя. Лодка перевернулась, я выжил, а они — нет.

— Я не понимаю, в чем твоя вина, — тихо говорит она.

— Потому что я согласился на работу после того, как уже вышел на пенсию. Я был эгоистом, и из-за этого они погибли.

— Едва ли я могу сказать, что погода виновата, Торин, — Майя говорила, — как и… работа, ты сделал то, что было правильным в то время.

Я прищуриваюсь:

— Майя, они умерли, потому что я согласился на работу, чтобы убить кого-то, как ты это защищаешь?

Она усмехается:

— Вряд ли я защищаю все это целиком… часть убийства. Но их смерти, реально, ты мог бы это предотвратить?

— Да, во-первых, потому, что я не был бы на воде.

— Но ты был на воде, обвинение себя не меняет этого факта. Откуда ты знаешь, что тот же шторм не убил бы их на суше? Стал бы ты тогда винить себя?

— Это не по теме, — я сокращаю расстояние между нами, ожидая, что она вздрогнет или отодвинется от меня.

Это было наименьшее, чего я ожидал, когда она теперь знала, кто я и что сделал:

— Ты должна остаться здесь, Майя. Пока мы с этим не разберемся.

Ее глаза смотрят у мои, и страх все еще остается в них, ее кожа все еще бледна, но она медленно кивает:

— Хорошо, — она вздыхает.

— Я бы никогда не причинил тебе вреда, Майя.

— Я знаю.

— Не бойся меня, пожалуйста, — я практически умоляю, мой желудок скручивается в узел.

— Я просто... это так сложно осознать, Торин.

— Почему бы тебе не пойти прилечь? — с сожалением говорю я, надеясь, что не потерял свою маленькую лань, но чувствуя, что потерял.

Она делает, как я предлагаю, и начинает выбираться из комнаты, но прежде чем она успевает полностью убежать, Ретт окликает ее.

— Мне нужно твое полное имя, — говорит он.

Она запрокидывает голову:

— Почему?

— Я собираюсь выяснить, как твой бывший нашел тебя, раз уж ты непреклонна в том, что исчезла.

— Мы не знаем наверняка, что это мой бывший!

— Майя, — Ретт закатывает глаза, — Твое имя.

Ее зеленые глаза находят мои, как будто она просит моего подтверждения, что это безопасно, и это немного разжигает надежду. Я киваю, подтверждая. Мой брат был ослом, но он защищал бы ее так же сильно, как и я.

— Майя Харгроув. Ты мне расскажешь? — тихо спрашивает она.

— Что? — спрашивает Он.

— Если что-нибудь найдешь.

— Да, мы тебе расскажем, — говорю я.

— Спасибо, — вздыхает Она, опуская подбородок. — И, Тор, я не боюсь тебя, но в этой ситуации, учитывая все обстоятельства, мне не стыдно признаться, что я напугана.

Рэтт сидит за ноутбуком на том же месте, на котором был почти пять часов назад. Майя ушла за Харпер и уже вернулась, но Ретт все еще сидит на том же месте, сосредоточенный на своей задаче на ноутбуке.

Я знал, куда он смотрит, и сделал все возможное, чтобы держать Майю и Харпер подальше, некоторые изображения, которые, вероятно, были показаны на его компьютере прямо сейчас, девушкам видеть не нужно.

Майя сейчас боролась со мной из-за чего-то такого:

— Мне нужно приготовить еду.

— Я приготовлю ужин.

Ее голова откидывается назад:

— Что?

— Я могу приготовить Майя, я приготовлю ужин.

— Но я должна это сделать.

Мой позвоночник напрягается:

— Нет. Ты не должна.

Ее брови в замешательстве опускаются.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — я говорю: — Это не твоя работа присматривать за мной или Реттом. Только за Харпер. Это не твоя работа — готовить, убирать или делать что-либо для кого-то еще.

— Но я...

— Забудь все, — я беру ее за подбородок, — Забудь все, что тебе говорили, что ты должна делать. Это не так работает.

— Как что работает?

— Мы, маленькая лань.

Она быстро моргает.

— Мне нравится готовить для тебя. — шепчет она.

Я ухмыляюсь:

— Да, хорошо, сегодня я позабочусь о тебе. Иди присядь, Ретт работает над тем, чтобы узнать больше, и я знаю, что Харпер голодна. Я с этим разберусь.

— Ты уверен? Я справлюсь, — неуверенно спрашивает она.

Мой палец касается ее подбородка:

— Да, я уверен.

— Тогда ладно, — она прикусывает губу, — я просто...

Мои пальцы сжимают ее подбородок, удерживая на месте, и хотя у нее было достаточно свободы, чтобы вырваться, она этого не делает. Она смотрит на меня снизу вверх, в зеленых глазах плавают несколько эмоций, которые сливаются воедино. Я предупреждающе подхожу к ней на шаг ближе, ясно давая понять о своих намерениях. Мне нужно было попробовать мою девушку на вкус, ощутить вкус ее губ после всего, через что она прошла, дать ей что-то, на что можно опереться, чтобы она знала, что ничего не изменилось, когда изменилось и все остальное.

Она не двигается. Она позволяет мне подкрадываться ближе, дюйм за дюймом, пока наши груди не соприкасаются, и ей приходится запрокинуть голову, чтобы сохранить зрительный контакт. Я наклоняюсь, делая это медленно, ожидая ее отказа, которого так и не последовало.

А потом мои губы касаются ее губ, мягкие и теплые, и она вздыхает в ответ, растворяясь прямо во мне. Я усиливаю поцелуй, сильнее прижимаясь к ее мягкому, как подушка, рту, и это прикосновение ослабляет мое собственное напряжение, от которого напрягся каждый мускул в моем теле.

Ярость, которую я испытывал ранее, когда она рассказывала мне свою историю, не покинула меня, но я знал, что это будет только вопросом времени, когда этот маленький ублюдок окажется у меня на ладони.

Опасный, сказала Майя, но он еще ничего не видел.

Мне было все равно, кем он себя считал и какой властью, по его утверждению, обладал. Я был из тех, кто ест мужчин — и я использую термин "мужчин" очень небрежно, — таких, как он, на завтрак. Майя теперь была моей, и месть, которую я стремлюсь осуществить от ее имени, сделает то, что он сделал с ней, похожим на прогулку в парке за все то дерьмо, которым я собираюсь его одарить.

За каждый синяк, каждый шрам, порез и царапину, за каждый кошмар, который она пережила с тех пор, и за травму, с которой ей приходится жить, я отплачу десятикратно.

Мой язык скользит по ее рту, а моя рука запутывается в густых волосах у нее на затылке, шелковистые пряди запутываются в моих пальцах. Она хнычет мне в рот, кажется, забыв, что у нас здесь есть зрители. К сожалению, я тот, кто должен положить этому конец.

Ее щеки красиво порозовели, веки прикрыты, а губы приятно припухли. Ретт прочищает горло.

— Теперь, когда вы перестали сосать языки, — фыркает он. — Тор, пожалуйста, удели мне минутку своего времени.

Я еще раз целую ее в губы и смотрю, как она уходит от нас, направляясь обратно к Харпер, которая счастливо смотрела мультики в другой комнате.

— В чем дело?

— Похоже, я был прав, — вздыхает Ретт, потирая виски. — Наш новый друг Тревор назначил награду за голову Майи.

— Когда?

— Указано, что несколько месяцев назад, — Ретт показывает мне экран, и у меня кровь стынет в жилах.

Лицо Майи смотрит на меня, но это не та девушка, которую я знаю сегодня. Нет, девушка, которую я вижу здесь — это сломанная оболочка женщины, бледная, изможденная, болезненная, с синяками, старыми и новыми, покрывающими ее красивое лицо и недавно разбитую губу. Это ее фотография, сделанная как будто неожиданно, как будто они назвали ее имя и сделали снимок, когда она подняла голову. Ее зеленые глаза тусклые, даже волосы вялые и безжизненные. Женщина, на которую я смотрел, была живым трупом.

— Тор, — продолжает Ретт, — вознаграждение было назначено. Пять дней назад.

— Значит, кто-то сообщил о ней, — я встаю, вытягивая шею. — Ты можешь выяснить, кто?

— Я могу попробовать.

— А награда?

— Все еще активна. Думаю, парни со вчерашнего вечера тоже надеялись нажиться.

— Их будет еще больше, поскольку те ребята так и не вернулись.

— Или он объявится и сэкономит себе немного денег.

— О, я надеюсь, что он появится, Ретт, правда надеюсь.

— Я покопаюсь, посмотрим, смогу ли я найти подробности о том, кто выдал местонахождение Майи. По крайней мере, мы знаем, что девушка умна и держалась вне поля зрения.

— Но больше нет, — вздыхаю я. — Я хочу убрать этот пост. Кто знает, что за больной ублюдок пялится на мою девушку.

— Ты же знаешь, как работает темная паутина, Тор, я не могу это убрать.

— Майя была права насчет Тревора; он состоит в какой-то организации.

— Хочешь, я выясню?

— Нет, мне все равно. Это его не защитит.

— Мне почти жаль этого парня, — говорит Ретт, возвращаясь к работе, пока я достаю ингредиенты из холодильника. — Он понятия не имеет, что Торин Эйвери собирается разорвать его в клочья.

— Он узнает.

Я нарезаю овощи, представляя все способы, которыми я мог бы использовать этот нож, чтобы отправить ублюдка в небытие медленно, делая крошечные надрезы снова, и снова, и снова.

— Мое лицо будет последним, что он когда-либо увидит.

— Майя подходит тебе, Тор, — внезапно говорит он, сбивая меня с толку. — Хорошо, что ты вернулся.

— Я не собираюсь возвращаться к прежней жизни, Ретт.

— Я говорю не о жизни, Тор, я говорю о тебе. Ты не жил. Теперь ты живешь.

— Да, но иногда меня нужно немного подтолкнуть. Она дала это мне.

— И ты готов бороться за это.

— Со всем, что у меня есть.

Ретт работает весь ужин, решив взять еду и ноутбук в маленький домашний офис, чтобы сосредоточиться. Хотя мой брат был задницей, он был умным, ладно, скорее гением, даже если он никогда не раскрывает этого о себе.

Он получит то, что нам нужно, и как только с бывшим разберутся, тот, кто выдал ее местонахождение, будет следующим. Это мог быть только кто-то в этом городе, но я не мог придумать ни одного человека, который сделал бы это здесь, а я довольно хорошо разбирался в людях.

Еда, которую я приготовил, подается хорошо, немного отличается от стейков на гриле, которые я готовил раньше, и не идет ни в какое сравнение с тем, что умеет Майя, но Харпер практически дочиста вылизывает свою тарелку, прежде чем остановиться на несколько секунд.

Но потом, когда ужин готов и тарелки сложены в раковину, а в доме наступает довольно мирный вечер, как будто все шло не так уж и плохо, я замечаю, что Майя ускользает.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — она подпрыгивает на фут от пола, стоя ко мне спиной, пока наполняет раковину водой.

— Торин, ты меня напугал!

— Что ты делаешь, маленькая лань?

— Убираю.

— Почему?

— Потому что это нужно сделать, — Майя поворачивается и прижимается спиной к раковине, наблюдая, как я приближаюсь.

— Разве я недостаточно ясно выразился?

— По поводу чего?

Мои руки опускаются по обе стороны раковины, заключая ее в клетку своих объятий.

— Я забочусь о тебе.

— Торин, это всего лишь посуда.

— Позволь мне задать тебе вопрос, маленькая лань, — мой палец спускается по ее подбородку к шее, нежный столбик вытягивается вверх, когда она поднимает подбородок, ища большего моего прикосновения. — Ты хотела это сделать или чувствовала, что должна?

Меня встречает тишина.

— Ответь на вопрос, милая.

— И то, и другое?

— Теперь это имеет смысл, — говорю я печально, — Но то, что было у тебя, и то, что есть у нас — это не одно и то же. Ты не обязана этого делать. Это не твоя работа.

— Тогда что я могу сделать? — спрашивает она.

— Ты можешь поцеловать меня, маленькая лань, прямо сейчас, — мои губы касаются ее губ. — А позже, когда ты будешь только моя, ты можешь раздвинуться шире, чтобы я мог позаботиться о тебе, но давай не будем притворяться, что это бескорыстно.

Мои зубы задевают ее нижнюю губу.

— Мне нравится слышать, как ты выкрикиваешь мое имя. Я хочу поклоняться тебе так, как ты того заслуживаешь, заботиться о тебе так, как ты того заслуживаешь. Отдать тебе все, чтобы я мог заслужить это чертово место рядом с тобой.

— Торин...

— Позволь мне заботиться о тебе, милая, — я целую уголок ее рта, — я хочу заботиться о тебе.

Нахождение в спальне Торина было сюрреалистичным. Было странно, что я еще не переступала порог его огромной спальни, ведь, в конце концов, мы спим друг с другом, но вот я здесь, стою на пороге его огромной спальни. Три стены выкрашены в темно-серый цвет, соответствующий цвету грозовых облаков, но одна стена, обращенная к заливу, была просто стеклянной, из которой открывался вид на океан. Звезды ярко мерцали в чистом темном небе, толстая луна, не совсем полная, висела, как холст, на фоне темноты и отбрасывала серебристый отблеск на воду.

Я приняла душ и теперь была одета в шорты и футболку, глядя на стену с окнами и очень большую кровать в центре комнаты, застеленную черными простынями и одеялами.

— Ты боишься, что кровать может укусить? — от хриплого голоса Торина у меня по спине пробегают мурашки.

Сегодня многое произошло, мой разум не мог сосредоточиться ни на одной мысли. От новостей о жене Торина до моего бывшего и до того факта, что Торин и Ретт были наемными убийцами.… Как человеку переварить все это так, чтобы его мозг не превратился в кучу слизи?

Сначала я была в ужасе. А потом… это обрело смысл.

И я не знала точно почему, но я всегда знала, что Торин не был обычным. Он был не просто сварливым рыбаком из маленького городка, у него была большая, мощная аура, которая кричала о том, что в нем было нечто большее, чем та жизнь, которой он жил здесь.

Я всю свою жизнь общалась с ужасающими мужчинами, была среди тех, кто совершал сомнительные поступки и всегда пугал, и эта травма — то, что раньше сдерживало мою реакцию. Но Торин не был таким, как они.

Никогда им не был и я знала, что никогда им не будет.

— Я просто никогда здесь не была, — тихо говорю я.

— Чувствуй себя как дома, маленькая лань, — его ладонь пробегает по моему позвоночнику, а затем по моей заднице, к складке там, где она соприкасается с бедром. Он берет тебя за щеку, игриво сжимая. — Я давно хотел посмотреть, как ты будешь выглядеть, распластавшись на моей кровати.

Мои ноги ступают по мягкому ковру, и я опускаю колено на матрас, уже чувствуя, какой он мягкий.

— Как ты вообще мог спать в моей постели в коттедже, когда у тебя было это? — я стону, не колеблясь опускаюсь на кровать, позволяя ей поглотить меня вместе с одеялами и подушками.

— Я приходил не из-за кровати, маленькая лань. Если бы ты была там, я бы спал на полу.

Жар приливает к моим щекам:

— Ты очень хорошо говоришь все правильные вещи.

Он хихикает, и этот звук согревает меня насквозь. Я позволяю своим глазам найти его, когда он подходит к кровати, он переоделся в пару низко висящих флисовых штанов, его торс обнажен, показывая мне все свои твердые мышцы, впадинки и все великолепные чернила, которые он запечатлел на своей коже. Он улыбается мне сверху вниз, ямочки на щеках видны во всю, а глаза блестят.

Майя ичего не говорит в ответ.

Я не знаю, ожидал ли я этого от нее, и я не сказал ей, потому что хотел этого взамен. Я знал, что это за чувство в моей груди, знал его всем своим чертовым существованием. Такая женщина, как Майя, заслуживает того, чтобы ей показывали это каждый день до конца жизни, и я был бы единственным, кто подарил бы это ей.

Она была моей.

Она свернулась калачиком рядом со мной, ее дыхание мягкое и ровное, когда она спит, одна рука прижата к моему сердцу. Вот так она спала каждую ночь, эта рука всегда касалась одного и того же места.

Я смотрю в темный потолок, прислушиваясь к приглушенному шуму волн, разбивающихся о бухту за моим окном. В доме было тихо, все спали, кроме меня.

Я перебираю все, что знаю на данный момент, и есть две вещи, в которых я был уверен.

Во-первых, Тревор собирался прийти за Майей. Это было неизбежно, но как и когда, было неизвестно, и это меня нервировало.

Во-вторых, кто-то в этом городе сдал Майю. И этим следует заняться сейчас, а не позже. Ретту еще предстояло найти какую-либо информацию об информаторе, если он вообще сможет что-то найти. Но жизнь должна была продолжаться. Я не мог позволить Майе каждый день бояться того, что ее прошлое преследует ее. Тревор был угрозой, но я был большим монстром.

Ему пришлось бы пройти через меня, чтобы добраться до нее, и, честно говоря, я был готов к тому, что этот маленький засранец вломится в мою дверь. У меня была пуля с его именем и дыра в шесть футов, готовая стать его новым домом.

Я крепче обнимаю Майю. Для нее это была новая жизнь, и я собирался сделать все, что в моих чертовых силах, чтобы убедиться, что она ее сохранит.

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что один в постели, в пространстве, где была Майя место давно остыло, но я слышал Харпер и ее хихиканье внизу, глубокий раскатистый смех Ретта присоединился к ним мгновением позже.

Потягиваясь, я смотрю в окно, выходящее на залив. Был ясный, морозный день, к причалу уже причалила лодка, люди сновали вокруг, чтобы помочь пассажирам сойти, а над водой пронзительно кричали чайки.

Я поднимаюсь с кровати, быстро принимаю душ и переодеваюсь, прежде чем спуститься вниз и обнаружить их всех на кухне.

— Дядя Ретт сказал, что научит меня управлять его яхтой!

— Дядя? — я наливаю свежий кофе и облокачиваюсь на стойку, наблюдая за ними всеми.

Майя широко раскрывает глаза в поисках помощи.

— Он сказал, что я могу! — Харпер говорит как ни в чем не бывало: — Поскольку ты его брат и собираешься жениться на маме.

Майя давится кофе:

— Он тебе это сказал?

— Он это сказал! Скажи им, Ретт!

— Ну, — прочищает горло Ретт, — в свою защиту скажу, что было около пяти утра, и я наполовину спал.

— Харпер, тебе нужно собираться в школу, — Майя тяжело вздыхает, но ее губы растягиваются в улыбке. — Дядя Ретт сказал, что отвезет тебя.

— Ты это сделаешь!? — Харпер визжит от восторга, вскакивая со стула и отбрасывая пустую миску, прежде чем взбежать по лестнице в спальню для гостей.

— Когда это я такое говорил? — Ретт фыркает, допивая свой кофе.

Майя смеется:

— Ну, поскольку ты теперь ее дядя, у тебя есть обязанности, которые нужно выполнять.

Он закатывает глаза:

— Отлично, — говорит он и встает. — О, я подумал, вам, ребята, следует знать...

Брови Майи в замешательстве поднимаются:

— Что?

— Эти стены очень тонкие... Хотя Майя поет очень красиво, — его глаза понимающе вспыхивают, и щеки Майи тут же заливаются румянцем. — Не всем нужно слышать, как ты трахаешь свою девушку, брат.

Я хватаю яблоко из вазы с фруктами на столе и запускаю ему в голову, от чего он легко уворачивается и выбегает из комнаты, сопровождаемый его смешком.

— О боже мой, — Майя закрывает лицо руками, качая головой. — Как ты думаешь, Харпер слышала? О боже, это так плохо!

— Майя, — смеюсь я, — сомневаюсь, что она проснулась, Ретт просто ведет себя как осел.

— Это его функция по умолчанию? — она спрашивает серьезно.

— В значительной степени.

— Харпер он нравится.

— Несмотря на то, что у моего брата полный пиздец с головой, он хороший человек, — говорю я, — По большей части, — добавляю я, заметив недоверчивый взгляд Майи, который она бросает на меня.

Между нами повисает тишина, и я знаю, что она думает о том, что я сказал. Я открываю рот, чтобы сказать ей, что все в порядке, но она встает и с озабоченным выражением лица направляется к раковине.

— В чем дело?

— Как ты мог хотеть этого? — спрашивает она.

— Чего?

— Меня. После всего, что я рассказала тебе о своем бывшем, и о проблемах, которые это вызовет.

— Потому что твое прошлое — это не то, во что я влюбился, Майя, и никто не останавливается просто так, потому что все усложняется.

Она выдыхает:

— Ты второй человек в моей жизни, который когда-либо говорил мне, что любит меня.

— И это само по себе преступление, маленькая лань.

— Харпер говорит мне об этом каждый день, — она вздыхает.

— Я буду говорить тебе каждый час, если понадобится.

— Откуда ты знаешь, что это реально?

Я нежно беру ее за руку:

— Потому что до тебя я думал, что все это умерло, — она смотрит на свою руку, когда я кладу ее себе на грудь. — Но потом я понял, что оно просто ждало тебя, потому что я могу заверить тебя, Майя, это сердце бьется для тебя. Только для тебя.

Слезы блестят в ее глазах, и она открывает рот, чтобы заговорить, но тут в комнату заходит Харпер, бросая на пол свою школьную сумку:

— Я готова! — объявляет она.

— Позже, Майя, — уверяю я свою девочку, — у нас впереди все время мира.

Майя заканчивает помогать Харпер собираться в школу, в то время как Ретт задерживается, готовый забрать ее, и хотя я думаю, что потребуется некоторое убеждение, чтобы доказать Майе, что я имел в виду то, что сказал, я вижу, как по ее плечам пробегает волна комфорта, она не была такой напряженной, и когда она смотрит на меня сейчас, я вижу отражение того же чувства, даже если слова пугают ее.

— Хорошего дня, детка, — говорит Майя Харпер. — Убедись, что ты обогнала Ретта в этой гонке до школы!

— Конечно, я так и сделаю, — отвечает она немного самодовольно. — Ретт старый. Он медлительный.

— Эй! — Ретт ахает: — Я не знал, что ты такая злая!

— Я пошутила, — бросает Харпер в ответ.

Майя провожает их до двери, и она становится мягкой, когда прислоняется к косяку и смотрит им вслед, легкий ветерок треплет пряди ее волос. Она была завораживающей во всех отношениях.

Я касаюсь ее плеча, отводя от двери еще долго после того, как они исчезли из поля ее зрения.

Я не хотел говорить ей, что все будет хорошо, прямо сейчас ничего не было в порядке, но я мог бы стать тем костылем, на который ей нужно опереться.

Она прислоняется спиной к моей груди.

— Я должна доверять своему решению, — тихо говорит она. — Я должна верить, что у меня хватит сил сделать это и довести дело до конца, но это тяжело, Торин. Мне так страшно.

— Я видел много дерьма в своей жизни, крошка, — я целую ее в макушку, — но есть что-то особенное в том, как женщина осознает свою силу. Самым трудным было уехать и сесть на свою лодку, это следующая часть, — говорю я. — Это конец кошмара. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить вас обеих.

— Я знаю, что ты это сделаешь, — вздыхает она, — И я бы хотела, чтобы мне не приходилось просить о помощи, но я знаю, что она мне нужна.

— Это не рутинная работа, — уверяю я ее, — обеспечивать твою безопасность — честь, за которую я готов умереть.

— Не делай этого, — шепчет она.

— Что?

— Не умирай, — она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. — Потому что мое сердце тоже бьется для тебя, и я не уверена, что выживу, если потеряю тебя.

Затем я целую ее, глубоко, страстно, вкладывая в этот акт каждую каплю того, что я чувствую к ней.

В конце концов, мы сидим за столом со свежим кофе в руках, когда открывается дверь, и мы оборачиваемся, чтобы увидеть, как Ретт входит, оставив чертову дверь широко открытой, как будто родился в гребаном сарае.

Его брови низко сдвинуты, на лице написано беспокойство:

— Я слышал разговор рыбаков, — он говорит в качестве приветствия: — Странное время года для приема толп туристов, не так ли?

— Сезон закончился, — подтверждаю я. — В Рэйвенпик приезжают редко, но здесь никогда не бывает больших толп.

— Хм, — размышляет он, — Они говорили о большой группе, которая приедет рано утром, сказали, что они не похожи на тех, кого стоит принимать.

У меня встают дыбом волосы:

— Что еще?

— Я думаю о том же, брат, — говорит Ретт, как будто может прочесть мысли, роящиеся в моей голове. — Я собираюсь...

Его слова резко обрываются, и он внезапно падает вперед, сильно и грубо ударяясь об пол. Позади него стоит мужчина в костюме, несущий большой кусок дерева, украденный из моего запаса дров.

Мы с Майей двигаемся одновременно, поднимаясь на ноги, но когда Майя бросается на помощь Ретту, я тяну ее назад, обхватив рукой за талию, видя, что у входной двери толпится еще больше мужчин. Все в костюмах, но они явно вооружены.

Я чувствовал, как учащенно дышит Майя, какой паникой она охвачена, но затем кто-то делает шаг вперед.

И я не узнаю его, но могу догадаться, кто это.

Он перешагивает через бесчувственное тело Ретта, как будто он просто стоит у него на пути, и засовывает руки в карманы. Темные бездонные глаза останавливаются на моей девушке, и он наклоняет голову, собственнически оглядывая ее, прежде чем усмехнуться и заговорить.

— Привет, Майя.

—

Тревор крепко держит меня, его пальцы оставляют синяки на моем предплечье, там, где они впиваются.

Я вырываюсь из его хватки:

— Не прикасайся ко мне, черт возьми! — я шиплю на него.

— Я вижу, у тебя вырос хребет, —

Чем дальше мы удаляемся от залива Рэйвенпик, тем сильнее льются слезы, смешиваясь с солеными морскими брызгами и хлещущим дождем, который жалит, когда попадает на мою замерзшую кожу.

Ретт не просыпался.

Тревор даже не взглянул на меня.

Мужчина, который был с нами, управлял лодкой, в то время как Тревор стоял рядом с ним, глядя на воду впереди и держась за перекладины, идущие вдоль борта лодки, так, что побелели костяшки пальцев.

Торин пришел за мной, он не сдавался, но это не имело значения. Он никогда не найдет меня снова. Тревор убил бы меня после того, как закончил бы пытать, но я была благодарна Торину. За спасение Харпер. За то, что он добрался до нее. Рути забрала бы ее, с ней все было бы в порядке.

Я оглядываюсь на нож, лежащий поверх всего этого снаряжения, он оставил его там, чтобы помочь мне?

Неужели он ожидал, что я воспользуюсь им?

Словно почувствовав мои мысли, он оглядывается на меня через плечо, кивая головой так незаметно, что я легко могла ошибиться в этом движении. Он помогал мне раньше. Но если он хотел помочь мне, то почему работал на Тревора?

Ерзая, я подавляю дрожь от напряжения в ребрах и наклоняюсь, пытаясь взглянуть на Ретта. Он все еще лежал слишком неподвижно. Я даже не могла сказать, дышит ли он еще. Дождь барабанит по лодке, промокая всех насквозь, делая палубу скользкой. Смогу ли я вытащить Тревора и доставить нас на безопасную сушу? Поможет ли этот человек?

Я не знала, что делать.

Мы были одни здесь, на воде, погода и море находились в состоянии войны. Я не знала, как далеко мы были от суши, но я ничего не могла разглядеть впереди, а остров был так далеко, просто точка в безбрежном океане, его впечатляющие скалы и пики были едва различимы.

Внезапно в лодку врезается сильная волна, опасно креня нас в сторону. Я цепляюсь за нее, стиснув зубы. Может быть, мне повезет, и море убьет меня прежде, чем Тревор получит шанс. Это была бы более быстрая смерть. Море милосерднее, чем когда-либо Тревор.

Но мысли о моей смерти, о том, что я оставляла позади, причиняли такую сильную боль, что у меня перехватывало дыхание.

Как я могла позволить ему победить, когда я так упорно боролась, чтобы победить его? Как я могла просто сидеть и терпеть его оскорбления и его контроль, когда мне удалось сбежать от него? У меня были силы, у меня была воля… где они были, когда я в них нуждалась?

Этот страх контролировал меня. Эта травма, которую он оставил, пыталась завладеть тем, что я построила для себя, пыталась отнять у меня то, чему я научилась с тех пор, как ушла от него. Я была сильнее его, может быть, не физически, но морально я была сильнее, я не боялась его.

Я его не боялась.

Ретт стонет и перекатывается, и облегчение захлестывает меня. Он должен был выжить. Мне нужно было, чтобы он выжил.

Мне нужны были Харпер и Торин.

Мне нужна была бухта Рэйвенпик, и, черт возьми, я не собиралась позволять ему отнять это у меня. Он достаточно украл у меня за последние девять лет, он достаточно отнял у меня.

Больше нет.

Больше ему от меня ничего не нужно было.

И если я умру, сражаясь с ним, то так тому и быть, по крайней мере, я уйду, зная, что не позволила ему легко взять меня.

Я все равно собиралась умереть, мне просто нужно было решить, как быстро я хочу, чтобы это произошло.

Я могла бы пойти сражаться, показав чертову миру, что я не кроткая, испуганная девочка, за которую все меня принимали, я могла бы показать всем, что он больше не контролирует меня. Я могла бы послать сообщение своей дочери, что независимо от того, как кто-то к тебе относится, ты сама распоряжаешься своей судьбой.

Я могла бы показать Торину все, чему он научил меня на своем пути. Показать ему, что его любовь ко мне помогла мне обрести силу и волю бороться за себя.

Потому что ты мог быть окружен людьми, которые любили, защищали и заботились о тебе, но, в конце концов, ты был единственным человеком, на которого мог сам рассчитывать. Твоя сила, твое могущество, твой контроль и воля — вот все, что у тебя было, чтобы заставить тебя идти вперед.

В конце концов, ты был своей единственной надеждой.

И тебе просто нужно было поверить в себя. Что ты достаточно силен, чтобы принять бой, достаточно силен, чтобы выбрать себя.

И я выбирала себя.

Когда очередная волна сильно ударяет в лодку, я использую это в своих интересах, резко вскакивая с сидения, как будто меня сместили. Я врезаюсь в контейнеры, ударяясь сильнее, чем ожидалось, и выбивая воздух из легких, но мне удается схватить нож, пряча его сбоку, пока я пытаюсь восстановить равновесие и вернуться на свое место, чтобы засунуть его под ногу.

— Сядь, мать твою, обратно, Майя! — приказывает Тревор.

— Да! — я кричу ему в ответ: — Ты единственный, кто настолько глуп, чтобы выходить на воду в такую гребаную погоду.

Его лицо искажается от гнева, но затем на нас обрушивается еще одна волна, и он врезается в борт лодки, и ему приходится ухватиться, чтобы не упасть за борт.

Черт, было бы приятно посмотреть, как он тонет.

Я никогда не была жестокой и агрессивной, но как бы мне хотелось быть такой сейчас. Потому что смотреть, как этот человек истекает кровью, как он пустил кровь мне, было бы для меня чем-то сродни наркотику прямо сейчас.

— Нико, — грубо говорит Тревор, — давай, блядь, быстрее.

— Сэр… — кивает он, повинуясь, нажимая на рычаг, который заставляет лодку увеличить скорость.

Движение краем глаза заставляет меня повернуть голову и заметить, что Ретт ползет ко мне, оставляя за собой водянистый кровавый след.

— Прекрати, — шиплю я. — У меня есть план.

Он поднимает на меня умирающие глаза, лицо искажено болью. Мое сердце замирает. Он собирался умереть. Эверетт умирал.

— Тревор, — рявкаю я, — могу я осмотреть его? Он истечет кровью.

— Нет.

— Ты сказал мне, что они не пострадают, — говорю я. — Я пошла с тобой!

— Я ничего не говорил, Майя, дорогая.

— Тревор, пожалуйста. Он умрет.

— Я могу позаботиться о нем, сэр, — говорит Нико. — Просто держите прямой курс.

— Отлично, — рычит Тревор, садясь за руль, в то время как Нико направляется к бьющемуся телу Ретта.

Он едва смотрит на меня, хотя я уверена, что он пытается помочь всем, чем может.

— Майя, иди сюда, — приказывает Тревор.

— Что?

— Ты что, оглохла? — рычит он. — Иди сюда. Сейчас.

Я сглатываю, переводя взгляд с его спины на нож и Нико, который стоит на коленях рядом с Реттом, склонившись над его телом, но я не могла видеть, что он делает. Он поднимает на меня взгляд, его руки покрыты кровью Ретта, и он снова едва заметно кивает, что только подтверждает мою правоту.

Я стою на дрожащих ногах, пытаясь сохранить равновесие, в то время как мои пальцы сжимаются вокруг ножа. Я хватаюсь за перила, чтобы подойти к Тревору, который не оглядывается, настолько уверенный в том, что я не буду сопротивляться.

Я уже не была той девушкой, какой была тогда.

Моя рука сжимает нож так чертовски крепко, что я чувствую, как сводит мышцы, кости и суставы умоляют меня расслабиться, но я боюсь, что если сделаю это, то могу выронить его.

Вода стекает по моей коже, вкус соленой воды на губах, и под завывание ревущего ветра я поднимаю нож и вонзаю его вперед.

Я не ожидала, что это будет так приятно на ощупь. Не ожидала, что будет так чертовски легко разрезать одежду, кожу и мышцы.

Тревор вскрикивает, когда я вонзаю нож в цель.

— Достань его, Майя, — быстро приказывает Нико, — Поверни его и вытащи!

Крик вырывается из моего горла, когда я слушаю инструкции, изо всех сил пытаясь вывернуться, но из-за смеси крови и воды на моей руке я не могу как следует ухватиться, и теперь Тревор борется со мной. Я просто вытаскиваю его, вместо того чтобы выкручивать, отсоединяю рану и смотрю, как кровь хлещет из глубокой раны, капает на палубу и алыми змеями растекается по воде у меня под ногами.

— Что ты сделала!? — Тревор слабо выдыхает, хватаясь за перила, чтобы удержаться на ногах.

Несмотря на очевидную боль, он выглядит убийцей. Я отступаю, нож выскальзывает у меня из пальцев, когда он начинает лезть в карман, вероятно, за пистолетом, который, я знаю, он положил туда раньше.

— Майя, шевелись! — приказывает Нико. — Ложись!

Нико бросается вперед, оставляя Ретта на полу, снова без сознания, и хватает меня, когда Тревор стреляет из пистолета. Нико хмыкает и замирает, его голова опускается, чтобы посмотреть на свою грудь.

Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня в последний раз, но затем его колени ударяются о палубу, и жизнь покидает его, чертовски быстро. Был в одно мгновение, а в следующее исчез.

Тревор целится в меня из пистолета.

Я закрываю глаза. Ему повезло бы выжить после этой ножевой раны, и если бы мне пришлось умереть сейчас, то, по крайней мере, я сделала что-то, чтобы спасти себя.

Раздается выстрел, и я напрягаюсь, готовая почувствовать, как пуля пронзает мою кожу, но ничего не происходит.

— Черт! — Тревор рычит, и я, открыв глаза, обнаруживаю, что он разгоняет лодку на полную мощность.

И когда я оглядываюсь назад, я вижу это.

Одинокая лодка, борющаяся с волнами и штормом. Лодка, которую я узнаю и которая прямо сзади...

— Торин...

Я потеряла Торина из виду пять минут назад. Мы заходили на посадку, и в какой-то момент я потеряла из виду нож. Я не знала, что еще могла бы использовать для самозащиты; у меня ничего не было.

Я не понимала, как он все еще стоял. Я порезала недостаточно глубоко? Я сделала что-то не так?

Я лихорадочно осматриваюсь по сторонам, пока лодка замедляет ход, а несколько его людей ждут на причале.

Нет. Нет.

Я бросаюсь к противоположному борту лодки, ноги скользят по палубе, руки не могут полностью ухватиться, когда я пытаюсь взобраться на нее и прыгнуть.

Руки хватают меня, из моего горла вырывается крик. Я брыкаюсь и извиваюсь, вызывая стоны боли у Тревора, но он остается сильнее меня и умудряется стащить меня с лодки на причал, тяжело опуская на мокрые доски подо мной.

Дождь продолжает хлестать по нам, местность опустела с тех пор, как разразился сильный шторм, заливая землю, а ветер хлещет деревья, словно пытаясь вырвать их из земли. Я сопротивляюсь, пока он тащит меня, умоляя всех и каждого, кто готов выслушать, но никто не помогает.

Никто не приближался.

Я слышу звуковой сигнал открывающейся машины, а затем меня запихивают на пассажирское сиденье:

— Я собираюсь повеселиться с тобой, Майя, дорогая. Так чертовски повеселиться, — Тревор рычит мне в лицо, его рука сжимает мое горло, чтобы прижать меня к кожаному креслу. — Никто не будет скучать по тебе, Майя. Не ублюдок, которого ты впустила в свою киску, не дочь, которую ты бросила. Не я. Ты ничто, и я собираюсь оставить это, блядь, навсегда.

Я вцепляюсь в его руку, пытаясь заставить его отпустить меня, чтобы иметь возможность набрать воздуха в легкие, но он не отпускает, и мое зрение начинает расплываться и темнеть.

Он резко отпускает меня, мое сознание едва держится, но прежде чем он захлопывает мою дверь, я слышу голос.

— Майя! — Торин рычит: — МАЙЯ!

— Он опоздал, Майя, дорогая. Намного опоздал.

Я не могу бороться с туманом, не могу бороться с необходимостью закрыть глаза, но пытаюсь. Я цепляюсь за края собственного разума, пытаясь вернуться к свету. Я слышу шум двигателя, шорох шин по дороге и стук дождя по ветровому стеклу. Я чувствую, как машина быстро движется, поворачивая за углы, от которых мое тело бросает слева направо, но не могу открыть свои чертовы глаза.

Я слышу его голос в своей голове, я слышу его отчаяние, когда оно окутывает мое имя, срывающееся с его губ.

Ретт, я думаю. Ему нужно добраться до Ретта.

Я борюсь с туманом, цепляюсь за него. Я должна была что-то сделать. Я не могла позволить ему овладеть мной.

Он, черт возьми, не собирался меня трахать!

Когда я открываю глаза, кажется, что они налиты свинцом, но они открываются, даже если мое зрение затуманено, улицы вокруг меня — смесь серого, белого и черного.

Я поворачиваю голову в сторону и вижу Тревора Уайта, сжимающего руль костяшками пальцев, его лицо приобрело мертвенно-серый оттенок, и он слегка наклонился вперед. Бежевая кожа была в красных пятнах.

Я могла бы положить этому конец.

Я могла бы прикончить его.

Мое дыхание учащается, вырываясь из легких, и я примиряюсь с тем, что собираюсь сделать.

Это был не тот конец, на который я надеялась, не так я хотела, чтобы моя история развивалась, но все было в порядке.

Все было в порядке.

Я бросаюсь к рулю.

Машина резко сворачивает в сторону, шины буксуют на мокром асфальте, Тревор ревет, и машину несет к большому дереву.

Мои глаза закрылись прямо перед ударом. Я сожалела только о двух вещах.

Что я не успела попрощаться с Харпер.

И я не сказала Торину, что тоже люблю его.

Машина на полной скорости врезается в дерево.

Я не чувствую никакой боли. Света нет.

Есть только покой.

Я следую за затемненной Audi на головокружительной скорости, несколько раз чуть не теряя контроль над машиной, поскольку Тревор вел машину как абсолютный маньяк.

Я нажимаю рукой на клаксон, предупреждая других водителей и пешеходов, но затем "Ауди" внезапно заваливается на обочину, шины буксуют по воде на дороге.

— Нет! — я слышу свой крик, наблюдая, как она сталкивается с деревом, как металл обволакивает его, как будто она сделана из бумаги.

Из двигателя валит дым и шум.… черт возьми, шум. Хруст металла, шипение пара, звон разбитого стекла.… это эхом отдается в моей голове. И я не могу добраться туда достаточно быстро.

Копы прибывают раньше меня, поскольку их уже предупредили о неосторожном вождении, и я нажимаю на тормоза, выпрыгиваю и мчусь вперед, ее имя вырывается из моего горла.

Кто-то хватает меня, останавливая на полпути.

— Сэр! Вы должны отойти! — они приказывают.

— Майя!

— Сэр!

— Она моя! Она моя... моя, — я не мог выдавить ни слова из-за внезапных рыданий. Я потерял ее. Это случилось снова. — МАЙЯ!

— Сэр!

— Пожалуйста! — я умоляю, — Я нужен ей.

Где-то в городе воют сирены, близко и в то же время так далеко.

— Сэр! — орет полицейский, когда мне удается вырваться из его хватки и подбежать к моей девушке.

Я уворачиваюсь еще от нескольких полицейских, но потом оказываюсь прямо там и вижу ее волосы, свисающие с открытой дверцы машины, вижу кровь, забрызгавшую то, что осталось от лобового стекла. Ее рука безжизненно свисает из машины, с пальцев капает кровь.

И я ломаюсь.

Мои колени сильно ударились о землю:

— Нет, нет, нет, нет, — я повторяю снова и снова, как будто могу сказать достаточно и изменить этот результат. — Майя. Пожалуйста. Я не могу сделать это снова, я не могу потерять тебя. Пожалуйста.

Слова срываются с моих губ, не достигая ушей. Это было бесполезно. Она ушла. Забрали у меня.

— Водитель мертв, — слышу я крик парамедика.

Кто-то прикасается к Майе, но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме крови, которая капает с ее идеальных пальцев, не могу видеть ничего, кроме этих прядей волос, которые треплет ветер, раздувая их, пока она неподвижно лежит.

— Майя, — я произношу ее имя.

— У нас есть пульс! — кто-то кричит.

Моя голова поворачивается к парамедику, ухаживающему за моей девочкой, пока он командует своей командой.

— Она жива?! — я поднимаюсь на ноги.

— Кто вы?

— Ее жених, — я лгу: — Ее зовут Майя Харгроув.

— Сэр, отойдите, нам нужно работать. У нее есть пульс, но слабый.

— Спасите ее, — умоляю я. — Пожалуйста, спасите ее.

Его глаза сканируют мое лицо, видя каждую эмоцию, которую я выражаю. Я бы отдал все. Что угодно. Всю свою чертову жизнь.

— Пожалуйста.

Он кивает один раз.

Меня заставляют убираться с дороги, но я не ухожу далеко. Я смотрю, как они осторожно вытаскивают ее безжизненное тело из машины, надевают на нее С-образный ошейник и укладывают на заднее сиденье. Дождь хлещет по ее неподвижному телу, кожа бледная и вся в крови. Часть меня не верила, что она жива. Она же жива?

Они переносят ее на заднее сиденье машины скорой помощи, закрывают двери, и все, что я могу делать, это смотреть, как они забирают ее у меня.

С тех пор наступила ночь, и дождь прекратился. Больница вокруг меня была городом-призраком, если не считать медсестры, которая появлялась каждые несколько минут. В стерильном зале ожидания было так тихо, что я слышал, как за стенами гудит электричество, слышал тиканье часов в коридоре.

Тик. Тик. Тик. Тик.

Ни у кого нет для меня ответов, никто не может сказать мне, как она. Где она.

Копы задавали мне вопросы, но у меня ничего не было для них.

Волнуясь, я встаю на ноги и, кажется, в тысячный раз прохаживаюсь по комнате.

Эверетта прооперировали; я это точно знал, но они ввели его в кому, и, увидев моего младшего брата в таком состоянии, я запаниковал. Я не знаю, что произошло на той лодке, но, судя по тому, что смогли сказать мне врачи, его тело подверглось адским побоям вместе с пулей, которая осталась у него в плече. Из него выходили трубки и провода, пищащие аппараты и капельницы, которые были введены в его вены.

Но Майя. Мне не разрешили увидеться с Майей.

— Мистер Эйвери? — тихий женский голос доносится из коридора позади меня.

— Да? — я поворачиваюсь к молодой медсестре.

— Вы жених мисс Харгроув?

— Да, — я направляюсь к ней. — Где она?

Ее глаза бегают по сторонам, и она нервно кусает губу.

— Послушайте, часы посещений закончились некоторое время назад, и поскольку она находится в отделении интенсивной терапии, технически ей сейчас не разрешены посетители.

— И что?

— Вы были здесь с тех пор, как ее привезли, — она нервничает.

— Пожалуйста, — умоляю я, — пожалуйста, позвольте мне увидеть ее. Мне нужно ее увидеть.

Она кивает:

— Просто тихо, хорошо?

— Да!

Я иду за медсестрой по длинным белым коридорам и затаиваю дыхание, когда она открывает дверь в отдельную палату.

— Сейчас она спит; ей сделали операцию на сломанном запястье, чтобы вправить кость и наложить швы на голове. Похоже, у нее также была сломана пара ребер, но я буду честна, мистер Эйвери, ей очень повезло.

Удача.

Это была не удача.

Это была борьба моей девочки. Это было ее желание жить новой жизнью.

Это все была она.

Ни хрена себе удача.

Это была моя маленькая лань.

Я не отвечаю, когда вхожу в палату и вижу мою девочку, лежащую на больничной койке, с точно такими же проводами и трубками, как у моего брата, выходящими из нее и подключенными к аппаратам. Ее грудь мерно поднималась и опускалась, глаза были закрыты. На ее лице были пятна краски, синяки разных оттенков, царапины и порезы, на лбу белая марля, чтобы прикрыть швы, о которых рассказала мне медсестра.

Дверь с тихим щелчком закрывается за мной, и я долго стою у кровати, глядя на нее, на ее дыхание.

Она жива.

Я опускаюсь на стул сбоку от кровати, нежно беру ее руку в свою, тепло ее ладони ослабляет панику в моей груди.

Я смотрю на то место, где ее рука лежит в моей, представляя кровь, которая капает с ее пальцев, и чувствую укол слез.

Но затем ее рука дергается, и эти изящные пальчики обвиваются вокруг моих.

Я вскидываю голову.

— Ты пришел, — хрипит она.

— Я всегда буду приходить за тобой, — шепчу я. — Я последую за тобой куда угодно, Майя.

— Мама! — Харпер плачет, пролетая через комнату. Мне почти удается подхватить девочку за талию во время прыжка, не давая ей приземлиться на свою мать, которая все еще была очень сильно ранена и испытывала боль. Прошел день с тех пор, как ее вытащили с места крушения. День, когда я сидел в том бугристом синем больничном кресле и смотрел, как она спит. Я не мог перестать пялиться на ее грудь, наблюдая, как она поднимается и опускается при каждом вздохе, как будто это был фокус.

Она была жива. Я знал это. Слышал ровное биение монитора, чувствовал его под рукой и все же не мог в это поверить.

— Эй, малышка, — мягко говорю я, — Твоя мама немного болеет; мы должны быть спокойны.

Харпер икает в моих руках, и я крепче обхватываю ее ими, предлагая ей свою силу.

— Привет, малышка, — Майя улыбается дочери, в ее глазах блестят слезы. — Я в порядке.

— Мама, ты выглядишь больной, — шмыгает носом Харпер, — Как и раньше.

— Этого больше никогда не повторится, Харпер, — яростно клянется она, — Никогда больше.

— Но сейчас тебе больно, — говорит она. — Почему тебе больно, мама?

Я сажаю Харпер к себе на колени, замечаю вторую фигуру, стоящую в дверях, и бросаю взгляд на Рути, которая хватается за горло, словно пытаясь сдержать все свои эмоции.

— Это был просто небольшой несчастный случай, милая, — говорит ей Майя. — Когда ты станешь достаточно взрослой, я расскажу тебе эту историю, хорошо?

— Ты бросила меня, — причитает Харпер, и Рути больше не может сдерживаться, из ее горла вырывается душераздирающий всхлип.

Майя плачет вместе со своей дочерью, ее прошептанные извинения и обещания никогда больше этого не делать звучат между ними. Харпер наполовину заползла на кровать, я держал ее, чтобы она не давила на ребра и запястье Майи, но Майя цеплялась за девочку так же крепко, как и она сама.

— Осторожно, — говорю я, помогая Харпер устроиться так, чтобы она легла сбоку от своей матери, убедившись, что под ней нет застрявших проводов или трубок. Она прижимается к груди матери, искренне всхлипывая, в то время как Майя приглаживает рукой волосы девочки.

Она смотрит на Рути:

— Спасибо, — одними губами произносит она.

Рути только сильнее плачет.

— Вот, — говорю я женщине, — присаживайся, я собираюсь выпить кофе и проверить, как там Ретт.

— Я видела его по пути наверх, — шмыгает носом Рути, глядя на свои заламывающие руки. — С ним все будет в порядке? Когда я проверяла, он еще не проснулся.

— Мой брат так легко не сдается, — сглатываю я. — Я вернусь.

Я покидал больницу не более чем на полчаса. Этим утром я выбежал ни свет ни заря, чтобы найти свежую одежду, но сразу же вернулся и переоделся в отдельной ванной комнате в комнате Майи. Позже я приму душ в душевой, которую мне показала одна из медсестер.

Я связался с Рути, которая потребовала, чтобы один из рыбаков из города привез ее и Харпер сюда. Шторм прошел, сделав их путешествие достаточно легким, но я сказал Рути возвращаться до вечера, поскольку на нашем крошечном острове никогда ничего нельзя было предсказать.

В больнице было оживленно: врачи, медсестры и другой персонал слонялись по коридорам, пока я спускался в кафетерий и брал три чашки с кофе и горячее какао для Харпер. На обратном пути я захожу к брату, ставлю чашки с едой на стол, прежде чем сесть на стул рядом с его кроватью.

Он все еще был в коме, врачи сказали, что он, вероятно, пробудет в ней минимум неделю, но я где-то слышал, что даже в таком состоянии некоторые люди могут вас слышать.

Мне было легче разговаривать с Эвереттом в таком состоянии, без сознания, потому что, если бы я сказал ему что-нибудь из этого дерьма в бодрствующем состоянии, он разорвал бы меня на части, и я бы никогда этого не пережил.

Вероятность того, что он услышит и вспомнит, была довольно мала.

— Спасибо, — я упираюсь локтями в колени и смотрю на свои грязные ботинки. — Ты помог ей. Меня там не могло быть, но ты был.

Я не жалел о решении прислушаться к ее мольбам, не жалел о том, что пошел спасать Харпер, но чувство вины за то, что был недостаточно быстр, за то, что не добрался до нее вовремя, съедало меня изнутри.

— Ты был там, когда меня не было. И я знаю, что ты делал все возможное, чтобы спасти ее. Даже подстреленный и избитый, ты просто должен был помогать мне, не так ли? — я смеюсь. — Она нужна мне, Эверетт. Я влюблен в нее, и после Грейс и Лео я не думал, что это возможно. Она рассказала мне, что произошло, что ты пытался сделать, сумасшедший ублюдок, но я знаю, что ты сделал это ради меня. И ради Майи.

Я опускаю голову:

— Я бы умер вместе с ней, — признаю я. — Если бы она не выжила, я не думаю, что жил бы дальше. Но мне нужно, чтобы ты тоже сделал это, брат. Не смей, блядь, умирать у меня на глазах, слышишь меня? Кольтен, блядь, убьет меня, если ты умрешь у меня на глазах, но на самом деле, какой бы занозой в заднице ты ни был, я люблю тебя, брат. И мне нужно, чтобы ты задержался здесь еще на какое-то время.

Ближе к вечеру Рути забирает Харпер обратно на остров, и прощание между ними троими выглядит как кадр из фильма о войне. Были слезы, прощания и обещания, как будто мы не планировали возвращаться, как только Майе сообщили, что все хорошо.

Солнце садится над бетонными джунглями города, совсем не похожего на крошечный остров, который был нашим домом. И последние пять лет я не ценил этот маленький городок с его впечатляющими вершинами и бесконечной береговой линией, темпераментной погодой и бурными водами, но теперь я скучал по нему.

Я скучал по бурям с горящим кострам и Майей в своих руках. Я скучал по работе над хижиной, пока Харпер болтала ногами в кузове моего грузовика. Я скучал по покою этого острова, по спокойствию, которое я обрел со своей маленькой ланью.

Я беру руку Майи в свою, накрываю ее своей и провожу большим пальцем по костяшкам ее пальцев.

— Прости, — говорит она.

Я вскидываю голову:

— За что?

— За то, через что я заставила тебя пройти, — она ерзает и морщится, вызывая тошноту у меня в животе, — После того, что случилось с... — она делает паузу: — Грейс. Я не могу представить, как это было нелегко.

— Извиняться не за что, Майя, но мне нужно, чтобы ты кое-что поняла сейчас.

Она кивает.

— Я полностью твой, Майя, полностью, блядь, твой. Ты зовешь, я прихожу. Тебе больно, я выслеживаю источник твоей боли и уничтожаю его. Если ты моя, ты моя. Нет никаких "если" или "но". Я люблю тебя, маленькая лань. Это сердце принадлежит тебе, и я последую за тобой куда угодно.

— Раньше, — она сглатывает, глядя на наши соединенные руки, — Когда я думала, что у меня ничего не получится, я поняла, что сожалею только о двух вещах.

Я смотрю на ее лицо, на ее зеленые глаза и пухлые губы, такие выразительные и эмоциональные:

— Во-первых, мне не удалось попрощаться с Харпер. Я бросила ее и знаю, что это будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Она нуждалась во мне, но я должна была защитить ее.

— Она поймет, — подтверждаю я, — Когда-нибудь.

— Я знаю, — ее глаза встречаются с моими. — Второе сожаление...

Ее глаза вглядываются в мое лицо, впитывая каждый дюйм меня.

— За то, что я не сказала тебе, что тоже люблю тебя. Я бы умерла, и ты никогда бы не узнал, что спас меня.

Мои зубы сжимаются вместе.

— Я думала, что никогда не познаю настоящей любви. Или настоящей жизни. Или свободы. И ты показал мне все это, когда я даже не осознавала, что ищу это.

— Майя...

— Спасибо тебе, — шепчет она, — Что согласился с моим решением пойти с Тревором ради Харпер. Я должна была сделать этот выбор ради своей дочери.

Я киваю, понимая.

— Но я люблю тебя, Торин, — говорит Она, — Больше, чем когда-либо считала возможным.

Я не теряю ни минуты, быстро двигаюсь и беру ее лицо в ладони, прижимаясь губами к ее губам. Целую ее каждой частичкой своего существа и наполняю ее каждым словом, которое я не могу произнести.

— Свадьба с оружием, — насвистывает Ретт, одетый в смокинг и с ухмылкой, соперничающей со всеми ухмылками. — Ты что-то скрываешь, сладкая?

Я закатываю глаза, но пересекаю комнату и обнимаю его.

— Рада, что ты смог покинуть материк и приехать к нам.

— Ну, я не мог пропустить свадьбу, — говорит он, — Как будто это гребаная случайность. К тому же, для меня это прекрасная возможность еще немного подкрепить слова моих братьев.

Ретт делает шаг назад и смотрит на меня сверху вниз, на платье в богемном стиле, которое я выбрала для церемонии. Струящиеся рукава цвета слоновой кости ниспадают до моих рук, а верх платья был облегающим, прежде чем ниспадал на бедра и волочился за мной с тонким разрезом, который был скрыт складками кружева и шифона.

Я оставила волосы распущенными, но заколола их по бокам заколками, позаимствованными у Рути, и держу букет зимних цветов, увитый плющом.

— Ты выглядишь сногсшибательно, Майя, ты уверена, что хочешь выйти замуж за старика? У меня есть лодка; мы могли бы сбежать.

Я усмехаюсь и открываю рот, чтобы что-то возразить, но Харпер влетает в комнату, которую я одолжила, чтобы подготовиться в домике Рути.

— Дядя Ретт! — она сияет, обнимая его.

Брат, думаю я, поворачиваясь обратно к зеркалу, пока Харпер рассказывает Ретту обо всем, что произошло с тех пор, как он вернулся на материк две недели назад. Он остался с нами после того, как его выписали из больницы, через три недели после того, как мы оба были госпитализированы, и хотя прошло совсем немного времени, без него было тихо.

Торин утверждал, что испытал облегчение, избавившись от своего брата, но я видела правду с грустью, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о нем в разговоре.

Ретт не бросил бы эту жизнь.

И хотя я не могла этого понять, это не изменило моего мнения о младшем брате Торина.

Мне все еще предстояло встретиться с Кольтеном, хотя я много слышала о нем и не была уверена, хочу ли я этого. Его голос звучал устрашающе.

Жизнь была... нормальной.

Я выходила замуж!

Я вспоминаю все, что произошло, начиная с приезда Тревора и аварии машины, заканчивая пробуждением в больнице рядом с Торином, и моим все еще бьющимся сердцем.

Ретт выяснил, кто обналичил вознаграждение за мое местонахождение.

Ана.

У нее были сильные подозрения, когда она упомянула, что я ей знакома, но я бы никогда не догадалась.

Ретт сказал, что позаботится об этой проблеме, как он это назвал, и я не хотела задаваться вопросом, что это значило.

Это было прошлое. Я оставляла его там, где ему и место.

— Пора, милая, — говорит Рути с порога. — Ты готова?

Я бросаю последний взгляд в зеркало и киваю:

— Я готова.

Эверетт ведет меня по проходу к Торину, который стоит, сияя, в своем сером смокинге в конце. На церемонию пришел весь город, некоторые лица, которые я даже не узнала, сидели среди толпы, и спрашивали: «Что я делаю с этим человеком», но это было одной из величайших вещей, которые я когда-либо сделаю.

Он целует меня под одобрительные возгласы, обручальное кольцо на моем пальце скрепляет мое будущее.

Это были мы.

И не важно, насколько бурными станут эти воды, я знаю, они никогда не утопят нас, пока он рядом со мной.

В задней части ложи, почти скрытый в толпе ликующей толпы, я вижу темную фигуру. Одетый во все черное и окутанный тенями комнаты, он выскальзывает за дверь, не сказав ни слова, но мне не нужно было говорить с ним или видеть его лицо, чтобы понять, кто это был.

Кольтен стал свидетелем этого, но по-своему, молчаливо.

Я возвращаю свое внимание к своей жене, посылая безмолвную благодарность моему брату во всех отношениях, кроме крови, зная, что пройдет некоторое время, прежде чем я увижу его снова.

— Как вы себя чувствуете, миссис Эйвери? — я целую ее в губы. — Вы счастливы, жена?

Она улыбается мне:

— Поцелуй меня еще раз, а потом спроси, — говорит она.

Одобрительно зарычав, я прижимаюсь своим ртом к ее рту, просовывая язык между ее красиво накрашенных губ.

— Эй! — Ретт кричит: — Здесь дети!

Но я игнорирую его, целуя мою маленькую лань крепче, чувствуя, как она тает рядом со мной в этом красивом платье и с моим кольцом на пальце.

— А как насчет сейчас? — спрашиваю я.

— Да, — шепчет она, — я счастлива, муж.

Мы оказываемся в столовой домика, которая больше не напоминала тот, что был раньше. За ночь его полностью переделали, чтобы разместить большие круглые столы, которых хватило бы, чтобы вместить весь город, с длинным столом впереди, за которым сидели я и моя жена, Ретт, Харпер, Рути, Имоджен и Шон.

Весь ужин мы громко разговариваем, но моя рука не отрывается от бедра Майи. Я обнаружил, что мне нужен этот контакт, чтобы оставаться в здравом уме.

— Торин? — тихо говорит Харпер через несколько часов после начала вечера, когда еда готова и столы отодвинуты в сторону, чтобы освободить место для танцпола.

Свет был приглушен, и Майя оживленно болтала с Имоджен, стоявшей рядом с ней.

— Да, малышка?

— Я сделала это, — говорит она тихо, почти неуверенно, и я смотрю на ее маленькие руки и нахожу два браслета из бисера, один был достаточно большим, чтобы поместиться на запястье взрослого, другой, крошечный, из синих бусин с буквой "Л' посередине.

— Я знаю, что у тебя была семья.

— Малышка... — я задыхаюсь.

Она кладет браслеты мне на ладонь, и я замечаю, что у большего из двух браслетов внутри разноцветных бусин тоже есть буква "Г". Браслеты, которые она сделала для Грейс и Лео.

Эмоции застревают у меня в горле, когда я смотрю на них сверху вниз.

— Я знаю, что у тебя была семья, — повторяет она с мягкой хрипотцой, — Но я надеялась, что смогу быть твоей семьей тоже.

Я чувствую, как Майя резко разворачивается рядом со мной. Я сжимаю ее бедро рукой, все еще удерживающей ее ногу.

— Иди сюда, — говорю я Харпер.

Она подходит ближе, и я обнимаю ее, крепко прижимая к себе:

— Ты моя семья, малышка.

Ночь наступает быстро, и все же недостаточно быстро. Увидев Майю в ее платье, с моим кольцом на пальце и моим именем на ней, этого было достаточно, чтобы я слегка возбудился, когда танцевал с ней, прижимая ее к себе так близко, как только мог, прижимая ладонь к ее позвоночнику.

— Я хочу снять с тебя это платье, маленькая лань, — шепчу я ей на ухо, — И зарыться в твое тело так глубоко, что ты будешь умолять меня остановиться.

Она запинается.

— Тогда сделай это.

— Пошли.

Мы не прощаемся и быстро уходим, Харпер осталась у Рути на ночь, и они уже ушли, так как было поздно, поэтому я забираю Майю обратно к нам домой.

Теперь хижина всегда будет принадлежать Майе, но мы жили в моем доме у воды.

Когда мы входим, там темно, но это нас не останавливает, когда я нахожу изящные пуговицы сзади и расстегиваю каждую, осторожно, чтобы не повредить платье, хотя все, чего я хотел, это сорвать его с нее и сожрать ее целиком.

Наконец, два края материала расходятся, и я могу провести пальцами по ее обнаженной спине, пока не смогу просунуть пальцы под плечи и снять их, материал спадает одним быстрым взмахом кружева. Она стоит там в одних белых кружевных трусиках и туфлях на каблуках.

— Черт возьми, маленькая лань, — я отступаю назад, чтобы оценить ее вид. — Моя идеальная маленькая жена.

Даже при тусклом освещении я вижу, как она краснеет.

— Как ты этого хочешь, детка? — спрашиваю я. — Ты хочешь, чтобы я попробовал тебя на вкус и наклонил? Или позволить тебе оседлать меня?

— Все начинается с того, что ты пробуешь меня на вкус, да?

— Это единственный способ, которым это может начаться, — я подтверждаю: — Мне приходилось наблюдать за тобой в этом платье весь гребаный день, с моим кольцом на твоем пальце, это мое гребаное право ощущать вкус моей жены на своем языке, так как я знаю, какая ты сейчас чертовски мокрая. С тебя течет, не так ли, детка?

— Да, — шепчет она.

— Майя, сними трусики, оставь каблуки.

Она зацепляется пальцами за тонкие бретельки своих стрингов и стягивает их вниз по бедрам, пока они полностью не спадают и не скапливаются у ее ног.

Она стоит передо мной совершенно обнаженная, только на свадебных каблуках и в макияже, ее красивые розовые соски торчат, а груди вздымаются при каждом вдохе. От нее пахло так чертовски хорошо. Так съедобно.

— Подними ногу, — приказываю я, — Поставь ноги на край дивана и откройся для меня.

Она хватается за край и поднимает ногу, поворачивая её, чтобы показать мне свою прелестную киску, блестящую и сочащуюся для меня, и, как мужчина у алтаря поклонения, я опускаюсь на колени прямо перед ней.

— Торин! — она ахает, когда мой рот приникает к ее киске, и я проникаю в нее языком.

Я стону, когда ее вкус загорается на моем языке. Так чертовски вкусно. Так затягивает.

Она прижимается бедрами к моему лицу, оседлав меня верхом.

Мне больше всего нравилось смотреть и чувствовать, как она скачет на мне верхом. Она прижимается своим телом к моему рту, ища вершину, с которой можно спрыгнуть.

Я отрываю рот и заменяю язык пальцами, скользя ими в нее:

— Так красиво, когда ты скачешь на мне, жена. Я не могу решить, хочу ли я, чтобы ты оседлала меня, пока не кончишь, или нагнуть тебя, так что я собираюсь сделать и то, и другое. Но сначала, — я облизываю ее вход, дразня клитор, — Кончи мне на лицо, детка. Кончи на все мое гребаное лицо.

Я втягиваю ее клитор в рот, наслаждаясь криком, когда я погружаю в нее свою руку, ее ноги дрожат, когда я подталкиваю ее ближе к краю, а затем переворачиваю ее прямо через него.

Она выкрикивает мое имя, пока ее влагалище пульсирует вокруг моих пальцев, и прежде чем она заканчивает биться в конвульсиях, я разворачиваю ее и перегибаю через край дивана, ее идеальная круглая попка взлетает в воздух, когда я толкаюсь вперед и насаживаю ее на свой член.

Она кричит, ее влагалище пульсирует на моем члене с каждым движением моих бедер.

— Черт возьми, — стону я, впиваясь пальцами в ее бедра, — Моя идеальная маленькая женушка.

— Торин! — она кричит.

— Возьми все, детка, — требую я, — Посмотри на себя, твоя киска чертовски великолепна, маленькая лань.

— Да! — она хнычет: — Черт.

Я трахаю ее, пока она все еще дико пульсирует, превращая ее первый оргазм в другой, чувствуя, как она полностью пропитывает меня, когда мой член угрожающе дергается.

Я отстраняюсь от нее и опускаю на диван, заставляя оседлать меня.

— Оседлай меня, Майя, — умоляю я, — пожалуйста. Оседлай меня, черт возьми.

Ее ногти впиваются в мои плечи, когда она начинает прижиматься ко мне, отрывая меня от своего тела только для того, чтобы погрузить обратно внутрь, звуки нашего секса такие чертовски громкие и эротичные, что у меня сжимаются яйца, по спине пробегает покалывание.

— Майя, я собираюсь кончить, не останавливайся, черт возьми.

— Я хочу, чтобы ты заполнил меня, Торин, — стонет Она.

Я стону от ее слов.

— Черт! — я рычу, когда она насаживается на меня сильнее, заставляя мой собственный оргазм всплыть на поверхность. — Кончай со мной, детка.

— Я не могу, — она стонет.

— Да, ты можешь, тебе нужна моя помощь, маленькая лань?

Ее голова опускается на изгиб моей шеи, зубы задевают мою кожу.

— Почувствуй меня, детка. Расслабься.

Она хнычет, подергиваясь на моем члене.

— Вот и все. Возьми мой член, детка, — хвалю я. — Он твой. Он твой. Возьми его весь.

— Торин, — хнычет она.

— Жена. Жена! — рычу я.

Этого чувства достаточно, она громко вскрикивает, и ее сжатие вокруг моего члена вызывает мой собственный оргазм, и я изливаюсь в нее, заполняя ее, пока она скользит вокруг меня, и я чувствую, как истекаю из нее.

Мы долго остаемся в одной позе, кожа влажная от пота, мы соприкасаемся, ее ноги обхватывают мои.

— Я люблю тебя. — шепчет она.

Моя гладит ее по затылку, прижимая к себе:

— Моя жена, — я шепчу: — Я бы сразился с океаном ради тебя.